Александр Харников

Канцлер Мальтийского ордена: Вежливые люди императора. Северный Сфинкс. К морю марш вперед!

© Александр Харников, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Вежливые люди императора

Автор благодарит за помощь и поддержку Макса Д (он же Road Warrior) и Олега Васильевича Ильина.

Пролог

Давным-давно, на том месте, где через века появится Санкт-Петербург, простирались непролазные болота и рос вековой лес. Вдоль Невы в небольших деревушках жили коренные обитатели этих мест – ижоры. Они были язычниками и поклонялись своим богам, обитавшим в деревьях и камнях. Жрецы-арбуи с помощью волшебных заклинаний беседовали с богами и духами – добрыми и злыми, получали от них мудрые советы и предсказания. Богам и духам ижоры по праздникам приносили жертвы – добытую в лесах дичь, пойманную в Неве и в Ладоге рыбу, и другие дары здешней скудной северной земли.

Но среди множества языческих богов был камень-чародей, чей дух требовал совсем другие жертвы. Звался этот камень Атаканом. Ему не нужны были зайцы, утки и щуки. Ему нужна была теплая человеческая кровь. А если камень этот вовремя не окропляли кровью, то на ижорские деревеньки обрушивались страшные напасти – болезни, голод, нашествия безжалостных врагов. И ижоры вынуждены были убивать на этом камне людей – захваченных во время войн и набегов пленных, окропляя горячей кровью его заросшие ржавым мхом бока.

Шло время, и Атакан становился все более и более ненасытен. Он требовал все новые и новые жертвы. Пленных уже не хватало, поэтому ижоры начали приносить в жертвы кровавому камню своих сородичей. И ничего с этим поделать было невозможно.

Ижоры плакали, горевали, а потом взмолились перед духом Невы-кормилицы и попросили ее спасти их бедных от гнева ненасытного Атакана. Сжалилась над ними река, изменила свое русло и погребла в пучине глубоких вод своих страшный камень.

Обрадовались ижоры, горячо поблагодарили матушку-Неву, только радость их оказалась преждевременной. Атакан начал мстить людям за то, что они перестали приносить ему жертвы. В том месте на Неве, где на дне реки навек упокоился кровавый камень, стали происходить страшные вещи. То лодка с рыбаками опрокинется, и люди, запутавшиеся в сетях, пойдут ко дну. То моряк с проходящего по Неве купеческого судна свалится за борт и утонет. То стирающая на реке белье женщина ни с того ни с сего упадет с мостков в воду и захлебнется.

Шли века, менялась жизнь на землях племени ижор. Отшумели-отгремели жестокие сражения Северной войны, и на берегах Невы волею русского царя Петра Алексеевича «из тьмы лесов и топи блат вознесся пышно, горделиво» огромный город, ставший новой столицей Российской империи. А в том месте, где на дне Невы лежал кровожадный камень Атакан, проложили переправу, соединявшую Новгородский тракт с дорогой на Выборг. В 1786 году, в царствование императрицы Екатерины Великой, здесь навели Воскресенский плашкоутный мост.

Страшный же камень продолжал собирать свои жертвы. Шепотом местный люд рассказывал, что в полнолуние на Неве, в том месте, где на дне реки лежал Атакан, вдруг появлялся черный водоворот, который втягивал в себя не только людей и животных, но и свет ночных звезд и луны. А из водоворота «вылазила всяка нечисть», измывавшаяся над православным людом – «поганые рожи корчила да срамные слова кричала». Привлекал таинственный черный водоворот и самоубийц, которых словно магнитом тянуло в эти гиблые места.

Во времена императора Александра II Освободителя на этом месте начали строить постоянный каменный мост. И вот, в сентябре 1876 года, полужидкий грунт прорвался в кессон, где работали двадцать восемь человек – строителей моста. Пятеро из них погибли. Через год на том же самом месте произошел взрыв. Массивный потолок кессона отбросило далеко в сторону. Девять рабочих, находившихся наверху, этим взрывом убило на месте. Илистый грунт хлынул в кессон и затопил работавших в нем людей. Ликвидация последствий этой катастрофы длилась около года. Летом 1878 года с того гиблого места извлекли двадцать мертвых тел. Причину взрыва так и не удалось выяснить.

В 1879 году мост наконец торжественно открыли. Он был назван в честь императора Александра II и получил имя Александровского. А через некоторое время на нем стали пропадать люди. Не гибнуть, а просто бесследно исчезать, словно их никогда и не было.

Знатоки петербургских тайн рассказывали, что мост, который после революции переименовали в Литейный, в полнолуние окутывает таинственный желтый туман, и вошедшие в него люди пропадают «неведомо куда» – какая-то колдовская сила забрасывает их в иные времена, в иные земли, откуда никому назад ходу не было. Правда это или нет, никто точно сказать не мог…

Глава 1

Они спасут тебя

13 сентября 2018 года. Санкт-Петербург. Набережная Робеспьера

Василий Васильевич Патрикеев – журналист и историк

Интересно, почему так темно на улице? Если верить календарю, то на дворе должно быть полнолуние. Но на небе не видно ни звезд, ни луны. Да и свет от фонарей на набережной Робеспьера какой-то странный, словно неземной. Чудеса, да и только!

Из дома я вышел загодя, и на вокзал, по всем моим расчетам, должен был успеть. Там я не спеша куплю билет на последнюю электричку и отправлюсь в свое любимое Орехово. Доберусь я до него за полночь, но от станции до дома идти всего ничего. Середина сентября считается в Ленинградской области бабьим летом, но по ночам уже случаются заморозки. Потому-то, выходя из дома, я оделся потеплее, поддев под куртку-ветровку вязаный шерстяной свитер.

А завтра с утра я снова засяду за свою книгу. Хорошо работается за городом – тишина, свежий воздух, птички чирикают, словом, именно то, что нужно для творческого процесса. Сейчас я пишу об одном изрядно подзабытом эпизоде отечественной истории. А именно – о визите в начале XIX века незваных аглицких гостей в тогдашний Ревель.

Вскоре после убийства заговорщиками императора Павла I на Балтику вломился со своей эскадрой знаменитый британский адмирал Горацио Нельсон. 2 апреля 1801 года он без объявления войны напал на Копенгаген, разгромил датский флот и обстрелял городские кварталы столицы королевства. Следующей его целью должен был стать Ревель. Но там Нельсону не удалось повторить то, что он сотворил в Копенгагене. И пришлось однорукому британскому флотоводцу неуклюже попытаться выдать вторжение в российский порт за визит вежливости. Хороша вежливость – наведенные на город и порт пушки, и морские пехотинцы на борту английских линейных кораблей и фрегатов.

Какое интересное было тогда время! Если бы заговор графа Палена и братьев Зубовых провалился и император Павел I остался бы жив, то история России могла пойти по совсем другому пути. Не было бы войн с Наполеоном, Аустерлица, Прейсиш-Эйлау, Фридланда, Тильзитского мира, битвы на Бородинском поле, сожженной Москвы, гибели сотен тысяч людей, кровопролитных сражений за пределами России, «Битвы народов» под Лейпцигом и взятия Парижа.

А ведь император Павел Петрович сделал тогда правильный вывод из ошибок, допущенных им во время войны с французской Директорией. Он убедился, что так называемые союзники России используют русские войска только как пушечное мясо, а в случае, когда им это выгодно, преспокойно предают «варваров-московитов».

Все необходимое для моей работы заранее скачано на флэшку, а несколько книг – справочников лежат в дипломате. Там же находится и мой ноутбук. Что мне еще надо? Да в общем-то ничего. Кое-что из еды есть в холодильнике на даче. Ну, а если и захочется чего-нибудь вкусненького, то все необходимое можно без особых проблем купить в местном «сельпо».

Однако хорошо быть пенсионером! Вот уже третий год подряд я не спешу по утрам в редакцию и полностью волен в своих поступках. Хотя если честно, то порой я сильно скучаю по работе. Журналист – профессия мобильная. Мне пришлось поездить по стране, побывать во многих «горячих точках». В «лихие 90-е» довелось поработать в СМИ в качестве репортера, освещавшего работу правоохранительных органов. С той поры у меня появилось немало хороших знакомых в этих самых органах. Правда, некоторые из них, как и я, уже на заслуженном отдыхе. Других нет в живых. А некоторые до сих пор продолжают трудиться на своих постах. Но журналистикой я теперь занимаюсь, что называется, не выходя из дома. Работаю с материалами по истории России и мечтаю написать книгу, в которой попытаюсь разрушить некоторые устоявшиеся мифы и стереотипы о славном прошлом нашей Родины.

…Вот впереди уже показались изящные пролеты Литейного моста с его узорчатыми чугунными перилами. Осталось лишь пересечь Неву, свернуть на Арсенальную набережную и, продефилировав мимо Ильича, стоящего на броневике с протянутой рукой, войти в кассовый зал Финляндского вокзала.

Неожиданно в глазах у меня потемнело. Со мной такое порой случается – гипертония дает о себе знать. Но то, что происходило сейчас, меньше всего было похоже на обычный гипертонический криз. Вокруг меня вдруг все завертелось и закрутилось с бешеной скоростью. Я почувствовал, что проваливаюсь в огромную черную воронку. Неведомая сила подхватила меня как пушинку и потащила в бездонную дыру, разинувшую страшную пасть рядом с опорами Литейного моста. В ушах раздался адский хохот. На какое-то время я потерял сознание…

Очнулся я от холода. Я сидел на снегу, хотя всего несколько минут назад снега и в помине не было, а на газонах зеленела слегка пожухлая от ночных заморозков трава. Все вокруг выглядело так, словно из сентября я перенесся в январь или февраль. В окружающем меня мире все неожиданно изменилось. Куда-то пропал Литейный мост, не видно было силуэта Финляндского вокзала, гостиницы «Санкт-Петербург» и корпусов Военно-медицинской академии. Местность показалась странно знакомой, но где я ее раньше видел, мне так и не удалось вспомнить.

Шагах в ста от меня стояли какие-то машины, три из них были «Тиграми» – бронированными машинами силовиков. Рядом с закамуфлированными «Тиграми» стоял тентованный грузовичок, а еще одна машина, судя по синей мигалке и канареечному цвету кузова, была «скорой». Вокруг них мелькали силуэты людей.

Кряхтя и охая, я поднялся с земли, отряхнул снег с одежды и, слегка прихрамывая, направился к машинам. Люди вокруг них, что-то горячо и эмоционально обсуждавшие, заметив меня, словно по команде замолкли.

Оба-на! А тут, похоже, находятся ребята из «системы» – на плечах двух из них я заметил звездочки, причем крупные. Один из офицеров – к сожалению, лицо я его не мог разглядеть в темноте – вдруг изумленно воскликнул:

– Васильич, а ты что тут делаешь?! Что, и тебя угораздило попасть под этот замес? Может быть, ты подскажешь нам, что это было и куда мы попали?

Я узнал по голосу своего старого знакомого – подполковника Михайлова из питерского «Града». Мы познакомились с ним много лет назад, во Вторую Чечню под Аргуном. Тогда он был еще старшим лейтенантом. Позднее мы не раз с ним встречались, как во время официальных мероприятий, так и в частном порядке.

– Ничего не могу понять, Игорек, – ответил я. – Кстати, приветствую тебя! Сколько мы уже с тобой не виделись? А кажется мне вот что – нас с тобой куда-то зафутболило. Ты, кстати, любишь романы о попаданцах, то бишь о путешественниках во времени?

– Люблю… – растерянно пробормотал он. – А что, Васильич, и ты считаешь, что нас занесло в прошлое или будущее? Во дела! А где мы сейчас, по-твоему, находимся?

– Эх, если бы я знал… Будем смотреть и размышлять. Ясно только, что на дворе зима, и что мы в прошлом. Большего я тебе ничего точно сказать не могу. Хотя, – я внимательно огляделся вокруг, – кажется, начинаю догадываться…

* * *

13 сентября 2018 года. Санкт-Петербург. Литейный проспект.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Вот и не верь после всего случившегося в плохие предчувствия. Редко когда моя «чуйка» меня подводила – в этом я убеждался не один раз. Она спасала мою задницу в самых невероятных ситуациях, и потому, наученный горьким опытом, я со всем вниманием относился к ней.

Это я все к тому, что мне почему-то сразу не понравилась «гениальная» идея вышестоящего столичного начальства провести совместные учения наших орлов с «Гранитом» – СОБРом Управления питерской Росгвардии. Нет, против самих «гранитчиков» я ничего не имею – ребята там служат неплохие, со многими из них мне приходилось иметь дело по службе. Но что-то в грядущих экзерцициях меня сразу же насторожило. Впрочем, как потом выяснилось, на росгвардейцев я грешил зря. В том, что с нами сегодня стряслось, они не виноваты. А вот что это было, я до сих пор понять не могу.

Согласно бумаге, пришедшей из Москвы, нам надлежало следовать «конно и оружно» в Лемболово, в Учебный центр Росгвардии, где наши бойцы должны были взаимодействовать с СОБРом, проявляя мужество и массовый героизм – «освобождать заложников» и «задерживать террористов». Наверняка туда уже привезли пару списанных автобусов и легковушек, которые мы в ходе учений превратим в металлолом.

Отправиться к месту проведения игрищ для столичных гостей должно было отделение, плюс снайперская пара. Ну, и я, от руководства «Града». Итого – четырнадцать человек. Хорошо, что не чертова дюжина. Человек я не суеверный, но ехать, хоть бы и на учения, тринадцатого числа в количестве тринадцати человек – это как-то уж совсем стремно…

В Лемболово мы отправились на трех «Тиграх», прихватив с собой всю штатную экипировку отделения: щиты, броники, штурмовые костюмы, шлемы. Ну, и, конечно, оружие: начиная от короткостволов и заканчивая «калашами» и ГМ-94[1]. Боеприпасов и спецснаряжения мы прихватили с большим запасом – кто знает, сколько нам придется палить, ломать и безобразничать вместе с коллегами из «Гранита», дабы ублажить начальство, которое будет наблюдать за нашей «войнушкой». В общем, как говорил кто-то из царских сатрапов: «Патронов не жалеть!»

Начальство попросило меня подхватить на Литейном 4, у Большого дома[2], одного из столичных кураторов совместных учений, майора Коновалова, с которым я был немного знаком. Мужик неплохой, с боевым опытом. Пальцы никогда не гнул, права не качал, и с ним можно всегда найти общий язык.

Но майора у Большого дома не оказалось. Я связался с ним по мобильнику, и он попросил меня подождать минут десять. Дескать, сейчас ему должно позвонить начальство из Москвы и дать очередные ЦУ. Эх, если б не та задержка, то, вполне возможно, все было бы по-другому…

Что произошло – я так и не понял. Все случилось неожиданно. В глазах у меня потемнело, словно я оказался на центрифуге – было такое в моей биографии. Руки и ноги вдруг налились тяжестью, желудок подпрыгнул до самой глотки, а рот заполнила тягучая слюна. Чудовищная сила вжала меня в сиденье. Сзади, в пассажирском отсеке что-то загремело. «Тигр» подпрыгнул, будто норовистый конь. Я посмотрел в окно, но там было темно, как у негра в… ухе.

«Тигр» наклонился вниз и задним ходом съехал в огромную воронку. Потихоньку вращение стало замедляться. Наступила ватная тишина. В пассажирском отсеке кто-то надрывно закашлялся и хрипло выругался. За окном снова стали видны звезды и полная луна. Но я почувствовал, что мы находимся не у въезда на Литейный мост, а в каком-то совершенно ином месте, хотя оно и показалось мне смутно знакомым.

Я открыл дверь машины и осторожно высунул голову из салона. В лицо пахнуло морозцем. Рядом с нами стояли два других наших «Тигра», какой-то тентованный грузовичок и канареечного цвета «скорая» с надписью «реанимация». Мигалки ее работали, отбрасывая во все стороны лучи синего света. До меня донеслись приглушенные голоса. Странно, но на улице не было видно ни фонарей, ни рекламных щитов. Впереди я заметил покрытую льдом и заметенную снегом реку, весьма похожую на Неву. Но если это была Нева, то куда подевались Литейный мост, Финляндский вокзал, Большой дом? И вообще, куда мы попали?!

Все неясное – опасно. Это золотое правило не раз выручало меня в разных передрягах. Поэтому я передал по рации своим ребятам команду «Занять круговую оборону!» и попытался связаться по рации с базой. Но эфир был пуст – девственно пуст. Все в нем словно вымерло. Лишь изредка в динамике потрескивали какие-то атмосферные помехи. Я попробовал перейти на другие частоты, но результат был таким же. Странно все это, очень странно…

– Викторыч, что происходит? – спросил у меня подполковник Баринов, командир отделения и мой старый приятель. – Если ты что-то понимаешь, то я ни бум-бум. Ясно только одно – мы угодили в какой-то катаклизм. А вот в какой именно?

– Мне и самому, Коля, ни черта не понятно. Такое впечатление, что мы в Питере, но что-то тут не так. Все выглядит, словно мы перенеслись в прошлое. Вроде мы остались на том же самом месте, но многие приметные вещи куда-то подевались…

– Товарищ подполковник, – неожиданно вмешался в наш разговор «Сыч», в миру старший лейтенант Герман Совиных. – Очень все это похоже на то, как будто бы мы перенеслись в другое время. Знаете, как это бывает в романах о путешествии из одного века в другой. Где-то что-то там переклинило, и мы провалились в прошлое. Я люблю читать книги о попаданцах. Сейчас их много выходит…

– Гм, говоришь, в прошлое? – мне почему-то не понравилось предположение Сыча, однако оно объясняло многое из происходящего вокруг нас. На всякий случай я посоветовал Баринову поставить задачу его бойцам: вести наблюдение, о всех, кто появится поблизости от нас, немедленно докладывать, а в случае прямого контакта не проявлять явной агрессии. Словом, как в детской игре: «Да и нет не говорить, черное и белое не называть». Ведь еще не известно, как местное население отнесется к нашему появлению. Может, примет нас за выходцев из ада, которые вдруг свалились на их бедные головы.

Сам же я вместе с Сычом вылез из «Тигра» и решил поближе познакомиться с теми, кто сидел в «скорой» и в грузовичке. Эти-то уж точно были не из прошлого. Похоже, что они, как и мы, угодили в ту же воронку, и вместе с нами их закинуло невесть куда.

– Пан (это был позывной Баринова), тут какой-то человек идет в нашу сторону, – передал по рации один из бойцов. – Одет вроде по-нашему, а в руках у него дипломат.

– Пусть идет, – ответил Пан, – а ты продолжай наблюдение, не теряй бдительность.

Вскоре я увидел мужчину, который, прихрамывая, брел по снегу. У меня хорошая зрительная память, и внешность этого человека показалась мне знакомой.

Ха! Да это же Вася Патрикеев! В свое время мне приходилось с ним встречаться в Чечне и в других «горячих точках». Он был нормальным журналистом, писал честно (иногда даже излишне честно), нос кверху не задирал, из себя супер-пупер «акулу пера» не изображал. Правда, в последнее время он, по слухам, вроде отошел от журналистики и занялся историей. Во всяком случае, так мне об этом рассказал он сам при нашей с ним последней встрече. Я решил его окликнуть.

Патрикеев тоже обрадовался встрече со мной. Похоже, он был сильно озадачен происходящим и пытался понять, что же такое случилось. По всему выходило, что Сыч оказался прав и нас каким-то образом забросило в прошлое. Патрикеев, как человек, хорошо знающий отечественную историю, даже примерно определил, в какое именно время.

– Игорь, – сказал он, – мы, скорее всего, попали в царствование Екатерины Великой или Павла Петровича… Последний вариант, как мне кажется, более правдоподобен. Эх, было бы чуток светлее, я бы с точностью до года определил, где мы сейчас находимся.

А насчет места – это Литейная часть. Тут рядом должны находиться здания Арсенала, Литейного двора и недавно перестроенной церкви Сергия Радонежского. Слушай, Игорь, а ведь это просто здорово! Я сейчас как раз пишу книгу о событиях, предшествовавших заговору против императора Павла I. Точнее, писал… А теперь, может быть, я увижу все своими глазами…

– Угу, увидишь, – я попытался вернуть Васильича к суровой действительности. – Возьмут здешние держиморды и законопатят нас всех по приказу царя в Петропавловку или в Шлиссельбург. Много ты увидишь из одиночной камеры.

– Надо сделать так, чтобы этого не произошло, – наставительно произнес Патрикеев. – А потому следует каким-то образом выйти на самого императора. И мне, и вам. Твои головорезы в два счета ухайдокают всю эту зубовско-паленовскую банду.

– А как нам выйти на императора? Взять, да всей толпой, словно ходоки к Ленину, завалиться к нему в Михайловский замок и сказать: встречайте, ваше императорское величество, своих спасителей. Ага, тебя там встретят и проводят – туда, куда Макар телят не гонял…

Неожиданно заработала рация, и один из наблюдателей сообщил, что в нашу сторону движется открытый конный возок, сопровождаемый двумя всадниками. Интересно, кто это может быть?

* * *

13 сентября 2018 года. Санкт-Петербург. Литейный проспект.

Иванов Алексей Алексеевич, частный предприниматель и любитель военной истории

– Слышь, Леха, а ты точно уверен, что наша уважаемая Татьяна Ивановна ничего не напутала и самолет упал именно там? – спросил меня Димон. – А то ерунда получится – приедем, поныряем, водку для сугрева вылакаем, консервы слопаем и назад порожняком покатим.

– Уверен на все сто процентов, – ответил я, притормозив на светофоре. – Так же, как и в том, что ты редкостный зануда. Который уже раз ты задаешь мне один и тот же вопрос? Тебе что, расписка от меня нужна?

Сидевшая рядом со мной Дашка захихикала. Она с детства знала Димку, и сколько себя помнила, именно так мы с ним все время и общались. Дмитрий Викторович Сапожников – для нее просто дядя Дима – был моим лучшим другом и ее наставником. И учил он ее не светским манерам, а умению обращаться с аквалангом, заряжать баллоны и прочим хитростям водолазного ремесла. Ну и еще кое-чему, чего представительницам прекрасной половины рода человеческого знать не положено.

Срочную Димон служил на флоте. До этого он еще пацаном посещал клуб ДОСААФ, где в наше время можно было абсолютно бесплатно научиться стрелять, прыгать с парашютом и водить машину. Димка же, начитавшись Жюля Верна, решил стать кем-то вроде капитана Немо. Он учился всем хитростям подводного плаванья, причем делал это старательно, что было отмечено и в военкомате. Потому, когда подошло время призыва, его и отправили на Черноморский флот, где все три года службы он занимался привычным для себя делом – «нырни-вынырни».

Потом Димка остался на сверхсрочную – слова «контракт» тогда и в помине не было. Он продолжил службу в 102-м отдельном отряде борьбы с подводными диверсионными силами в Севастополе и дослужился до старшего мичмана.

А потом начался перестроечный бардак, и ему пришлось сделать выбор, под какими знаменами служить дальше – под славным Андреевским флагом или жовто-блакитным прапором. Флаг и гражданство Димон менять не захотел, а в усеченном и реорганизованном постперестроечными «мудрецами» Черноморском флоте ему места не нашлось. Плюнув на все, он подал рапорт на увольнение и, выйдя на гражданку, укатил в родной Питер, где устроился в частную контору, обучавшую премудростям подводного плаванья собиравшихся провести отпуск на пляжах Турции и Египта. Точнее, тех из них, кто имел гроши для того, чтобы оплатить это обучение.

Среди «богатеньких Буратин» оказалось немало любителей экстрима, которые не желали, лежа кверху пузом, загорать на золотистом песочке где-нибудь в Анталье. Нашлось немало и таких, кто предпочитал с аквалангом любоваться красотами Средиземного или Красного моря, а потом демонстрировать своим приятелям удивительные по красоте фотографии экзотических рыб и морского дна.

Я знал Димку еще с детства – мы учились в одной школе, только в параллельных классах. Жил он в соседнем дворе. Более близко мы с ним познакомились уже в зрелом возрасте – я к тому времени уже всерьез занялся бизнесом, а он, после ухода на «гражданку», вернулся из Крыма и подыскивал работу. Мать его к тому времени уже умерла, отец же бросил их сразу после Димкиного рождения. Сам же он семьей так и не обзавелся.

Встретились мы с ним на улице, поговорили о том о сем, вспомнили молодость, школу… Именно я и свел его со знакомым коммерсантом, которому позарез был нужен профессиональный дайвер. Димка оказался для него именно тем, кого он искал.

Мы стали с ним встречаться, дружить домами. Как я уже говорил, Димка был один-одинешенек. Поэтому он чаще бывал у меня дома, чем я у него. Моя Дашка – тогда она только-только пошла в первый класс, – развесив уши, слушала рассказы дяди Димы об экзотических обитателях морских глубин (а рассказчиком он был, как и все моряки, первоклассным), о затонувших кораблях и пиратских сокровищах. А когда ей стукнуло четырнадцать, она упросила Димона научить ее плавать под водой с аквалангом. И тот ее обучил – на мою седую голову…

Вообще Дашка моя по жизни оказалась какой-то экстремалкой. Не знаю, в кого она такая – я рос вполне нормальным ребенком, жена, если верить теще, тоже в детстве не выделялась из общей массы своих сверстниц. А вот Дашку почему-то все время тянуло на подвиги, связанные с усиленным выделением адреналина, причем у нас с супругой от ее поступков этот самый адреналин выделялся в том же количестве (если не в большем).

Она не бегала на танцы в дискотеки, не обсуждала вместе со своими подругами новости молодежной моды и мальчиков-одноклассников. Удивительно, но Дашку интересовали совсем другие вещи. Достигнув немалых успехов в дайвинге (спасибо тебе, дядя Дима!), она устремилась в небо. Вскоре моя дочь освоила параплан и дельтаплан. Потом ее потянуло на татами, где она заработала какие-то там пояса в айкидо и карате. Какое новое экстремальное увлечение теперь у нее на очереди, мы могли только догадываться. Но явно это было не коллекционирование марок, макраме или вышивка бисером.

Хотя те, кто не знал о Дашкиных увлечениях – а она их особо и не афишировала, – даже не подозревал, что в этой красивой синеглазой и рыжеволосой девице сидит настоящий сорвиголова. Как ни странно, Дашка, в отличие от своих сверстниц, не злоупотребляла косметикой, отрицательно относилась она и к новомодным пирсингам и тату.

«Знаешь, папа, – говорила Дашка, – что мое, то мое. А все эти разноцветные татуировки с русалками на животах, попках и лопатках, кольца в ноздрях и бровях пусть носят те, кто хочет быть похожими на папуаску из племени ням-ням. А я не хочу, чтобы меня принимали за дикарку или засиженную арестантку».

Сегодняшняя же поездка стала настоящим праздником для Дашки. Дело в том, что мы с Димкой узнали от одной старушки, жившей в районе Лемболово, о том, что во время войны наш пикирующий бомбардировщик, подбитый финским истребителем, упал в Лемболовское озеро. Чтобы стало понятно, я поясню – есть у нас с Димоном одно общее увлечение – военная история, а точнее, история Великой Отечественной войны. Ну и, естественно, история боевой техники, на которой били фрицев наши предки.

Была у нас и заветная мечта – найти более-менее сохранившийся образец этой самой техники. Мы с уважением относились к поисковикам, которые каждый сезон поднимали из земли останки воинов Красной Армии, сложивших головы за нашу Родину. Но нам хотелось самим найти что-нибудь связанное с памятью о той войне, причем находка должна была быть такой, чтобы о ней заговорили. Если вы считаете меня и Димку тщеславными эгоистами, Бог вам судья. Но ведь мечта должна быть у каждого человека, не так ли?

Поэтому вполне понятно, что рассказ старушки, которая своими глазами видела падение нашей «пешки» в озеро, нас заинтересовал. В 1943 году Татьяна Ивановна была молоденькой санитаркой в медсанбате, и ей на всю жизнь запомнилось, как финский самолет с голубыми свастиками на крыльях подбил наш двухмоторный бомбардировщик, а выбросившийся с парашютом экипаж расстрелял в воздухе из пулеметов.

– Потом наши на лодке подплыли туда, где он упал, и нашли всех троих, – рассказывала Татьяна Ивановна, – только они уже были мертвые. А место, где все случилось, я хоть сейчас могу показать.

На своей машине я отвез ее на берег озера. Татьяна Ивановна почти сразу нашла место, где находился медсанбат, в котором она служила – теперь там высились трехэтажные дачные коттеджи, – а потом уверенно указала, куда именно упал самолет. Я обвел на карте район будущих поисков и прикинул, что это не так уж далеко от берега. Участок, где могла находиться «пешка», оказался сравнительно небольшим.

Сборы наши были недолги. Мы приготовили все нужное для погружения имущество: компрессор, акваланг, гидрокостюм, металлоискатели, надувную лодку, подвесной мотор к ней, палатку, спальные мешки, запас еды на неделю. Все это мы погрузили в мой четырехдверный грузовичок ЗИЛ «бычок» и уже собирались тронуться в путь, как вдруг Дашка, пронюхавшая о нашей поисковой экспедиции, прицепилась к нам как репей – возьмите и ее тоже!

Зная, что спорить с ней бесполезно, мы с Димкой, после недолгого совещания, решили, что она нам не помешает, скорее наоборот. Ведь с двумя водолазами шансы найти самолет возрастают вдвое. Так что в нашем багаже появились еще один акваланг и гидрокостюм.

Ну и до кучи пришлось взять с собой моего черного терьера по кличке Джексон. Если мы с Дашкой уедем вместе, то жена, у которой уже побаливали ноги и поясница, просто не справится со здоровенным псом, когда выведет его на прогулку. Собакевич был силы неимоверной и тянул поводок так, что даже я, крепкий мужик, едва его удерживал. Впрочем, Джексон мог нам пригодиться – ведь пока мы будем заниматься погружениями, он станет нашим сторожем. Зная его суровый нрав, можно было гарантировать, что ни один мазурик не сможет незаметно подобраться к нашему лагерю.

Мы решили выехать поутру, чтобы к обеду уже быть на месте. Но у Дашки вдруг неожиданно возникли какие-то проблемы с учебой – она была студенткой 5-го курса Финансово-экономического университета, – и мы смогли отправиться в путь только поздним вечером.

– Ничего страшного, папа, – жизнерадостно заявила Дашка, – приедем на место ночью, поставим палатки, разведем костер, я вам пожарю сосиски на вертеле, перекусим, а потом ляжем спать. Джексон будет охранять нас от диких зверей и диких людей. А поутру займемся делом…

Димка лишь вздохнул, но в спор со своей бывшей подопечной и любимицей вступать не стал. Он вообще не любил спорить с женщинами. Возможно, именно поэтому Димон и остался холостяком. Джексон же, поняв, что ему можно будет вдоволь поноситься на воле, завилял обрубком хвоста и от полноты чувств тявкнул…

Мы ехали по Литейному в сторону Финляндского. Там, у вокзала, нас должен был встретить один мой хороший знакомый, который пообещал передать мне хорошую карту с промерами глубин озера, на дне которого лежал наш бомбардировщик. Но до Финляндского вокзала мы так и не доехали…

Все произошло неожиданно. В глазах у меня потемнело, руль, словно живой, вывернулся из рук, и какая-то неведомая чудовищная сила швырнула мой грузовик в сторону. Он встал на дыбы, будто бык в техасском родео, а потом скатился в огромную черную воронку. Рядом со мной взвизгнула от неожиданности и испуга Дашка, жалобно заскулил Джексон, а сзади витиевато, как умеют только моряки, выругался Димон. Мотор моего «пепелаца» заглох, и на какое-то время я потерял сознание…

Когда я очнулся, то с удивлением обнаружил, что окружающий мир чудесным образом изменился. Во-первых, вместо ранней осени за окном грузовика стояла настоящая зима. Темень была полнейшая, словно в районе отключили электричество и все фонари и рекламные щиты разом потухли. Я не видел ни Литейного моста, ни набережной с гранитными парапетами и спусками, ни Финляндского вокзала. Но меня немного успокоило то, что рядом с нами стояло несколько машин, и одна из них, желтого цвета с надписью «реанимация», отсвечивала мигалкой. «Значит, – подумал я, – случись чего, есть кому оказать нам первую помощь. Но это если она потребуется».

Впрочем, ни мне, ни Дашке помощь не была нужна. Лишь Димон стукнулся лицом обо что-то в кабине, и у него из носа текла кровь. Но с такой травмой обращаться к врачу настоящему мужчине просто стыдно.

Я осторожно приоткрыл дверь. В лицо пахнуло морозным ветром.

– Эй, мужики! – крикнул я в темноту. – Есть кто-нибудь, кто объяснит, что здесь такое происходит?

– Сами ломаем голову, – отозвался кто-то. – Чертовщина какая-то…

Я захлопнул дверь кабины.

– В общем, так – сидим и ждем. Похоже, что произошло нечто странное, чему пока еще не нашли объяснение. Как только обстановка прояснится, будем решать, как нам выбираться из этой катавасии…

– Ой, папа, до чего же все это интересно! – радостно воскликнула Дашка, испуг которой уже прошел, и она снова стала похожей на себя. – Я так люблю приключения! Может, мы попали в Тридевятое царство?! Или нас похитили инопланетяне?

– Этого нам только не хватало, – проворчал Димка. – Попасть-то мы попали, а как из всего этого теперь выбираться-то будем?

– Папа, а может, мы провалились в прошлое? – спросила Дашка. – Сейчас об этом столько книг написано! Представляешь – мы в Средневековье! Сейчас такое начнется… – и она мечтательно закатила глаза. – Перед нами появится сам князь Александр Невский. Или выскочат викинги в рогатых шлемах.

– Этого не может быть, потому что не может быть никогда, – нравоучительно произнес Димон, держа на переносице испачканный кровью мокрый носовой платок. – Фантастика на втором этаже. К тому же викинги в рогатых шлемах – это бред сивой кобылы. Не было у этих средневековых бандитов с большой дороги рогов – если только их жены не награждали ими непутевых мужей, ушедших со своими конунгами за богатой добычей.

Но, как оказалось, это может быть. И вскоре мы убедились в этом…

* * *

13 сентября 2018 года. Санкт-Петербург. Литейный мост.

Антонов Геннадий Михайлович, врач-реаниматолог

Началось в деревне утро, заорали петухи… Только что мы отвезли в ВМА[3] пациента с проникающим ножевым ранением. История простая, как коровье мычание – два лихих молодца вдрызг разругались в занюханной питерской забегаловке. Одному показалось, что его собутыльник налил себе в стакан на полпальца больше шнапса, чем ему. И, вместо простонародного битья в морду, обделенный схватился за нож. Ну, а дальше, как в песне: «Вжик-вжик-вжик – уноси готовенького…» В общем, в животе у его оппонента откуда-то появилась дырка.

Похоже, у раненого была повреждена печень. Налицо все характерные симптомы: обильное кровотечение из раны, бледность кожных покровов, потливость, учащенный пульс. Хорошо, что мы вовремя получили заявку.

Подъехали быстро – почти сразу же после ментов. Те уже успели повязать злодея, забить его в наручники и сунуть в «обезьянник». Похоже, что тот испугался не меньше, чем его жертва, и лил слезы по своей свободе, на которую он выйдет, скорее всего, нескоро. Ну, а мы, оказав пациенту на месте первую помощь, повезли его в Военно-медицинскую академию. Там ребята опытные, для них пулевые и колото-резаные ранения – вещь такая же привычная, как аппендицит для гражданских медиков.

Довезли мы мужичка живого, не дали ему по дороге загнуться. Ольга – наш фельдшер – вколола ему антишоковое и поставила капельницу. В ВМА порезанного сразу перекинули на носилках и повезли в хирургию – резать дальше. Если повезет, то выкарабкается. Лишь бы все обошлось без перитонита.

Пока я заполнял документы, Ольга и наш водила Валерий Петрович кое-как привели в порядок салон реанимобиля. С пациента кровушки натекло немало, и внешне салон выглядел так, словно в нем только что зарезали парочку хрюшек. Мы, медики, народ ко всему привычный, но кровушку все же надо затереть. Не ровен час, поскользнешься на луже крови, и тогда тебя самого с переломом или вывихом повезут в травматологию.

В общем, когда мы вывернули с набережной на Литейный мост, настроение у всех нас было изрядно подпорчено. Особенно у Ольги – она печально смотрела на запачканную кровью куртку и тихо бормотала под нос, всуе поминая некие человеческие органы, отличавшие мужчину от лица противоположного пола.

Валерий Петрович, который за свою многолетнюю работу на «скорой» видел много всякого, был спокоен, как море в штиль. Я слыхал, что ему довелось послужить в Чечне санинструктором, где он нагляделся на такое, что людям со слабыми нервами лучше не видеть вообще. Зато с таким водителем я был как за каменной стеной. Он умел не только таскать носилки и крутить баранку. В случае необходимости Петрович мог сделать искусственное дыхание и закрытый массаж сердца. А если попадался буйный пациент (были и такие), он мог значительно «расширить диагноз» драчуну.

– Гена, – сказал он, – давай сгоняем на базу. Ольге надо чистую куртку взять, а я в машине хоть немного приберу. В таком виде нам нельзя на заявки выезжать – народ перепугаем. Увидев такой натюрморт, к нам никто в салон не сядет. А у роженицы тут же начнутся схватки…

Я кивнул. Пожалуй, так и следует поступить. Сейчас переедем Неву, я доложу по рации диспетчеру и попрошу, чтобы нам пока не давали заявок.

– Гена, – Петрович, похоже, заметил что-то впереди на мосту, нечто такое, что его заинтересовало, – глянь, что там впереди творится…

Я глянул и вздрогнул…

Окружающая нас тьма сгущалась, а наша машина словно погружалась в чернила. Потом у меня неожиданно потемнело в глазах. Я услышал испуганный крик Ольги и чертыхание Петровича. Какая-то неведомая сила приподняла наш реанимобиль, и он стал вращаться вокруг своей оси. На несколько минут я выпал из реальности…

Потом вращение остановилось, и стало немного светлее. Окружающий нас мир изменился. За окном стояла зима, хотя сегодня, когда мы выезжали на линию, на дворе был всего лишь сентябрь. Кроме того, куда-то делись уличные фонари и светящиеся рекламные щиты. Лишь где-то вдали горели факелы, словно во времена Средневековья. Не хватало лишь рыцарей в латах и колымаг угнетенных вилланов.

– Петрович, где мы? – спросил я. – Что случилось?

– А хрен его знает, Гена, – ответил Петрович. – Я не вижу ни моста, ни Финляндского вокзала, ни Большого дома. Правда, впереди стоят какие-то армейские машины. Кажется, «Тигры» – на них спецназовцы обычно рассекают. Кстати, Ольга, как ты там – цела?

– Вроде цела, – дрожащим голосом ответила Ольга. – Руки-ноги на месте. Геннадий Михайлович, что это было? Мы словно провалились в тартарары.

Я задумался. Ситуация мне не нравилась все больше и больше. Интуиция (а она меня редко подводит) подсказывала мне, что мы влипли в какую-то историю. Вот только в какую?

– Надо сходить на разведку, – наконец решил я. – А вы, ребята, накиньте куртки. Да и я утеплюсь. Похоже, что за бортом прохладно. Температура точно минусовая.

– Ты, Гена, там особо не геройствуй, – Петрович пошарил в бардачке и достал оттуда баллончик со слезоточивым газом. – На вот тебе на всякий пожарный. Ну, а ежели увидишь что – беги назад со всех ног. Давай, дружище, с Богом!

Вздохнув, словно перед прыжком в воду, я открыл дверь. В лицо мне пахнуло холодом. Еще раз вздохнув, я вылез из машины и сделал несколько шагов в сторону «Тигров»…

* * *

1 (13) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Император Павел I

Царь и самодержец Российский с самого утра был в плохом настроении. Его раздражало всё – и отвратительная погода, больше похожая на апрельскую, с частыми оттепелями и противными лужами, и застарелая головная боль, и слухи о готовящемся заговоре.

Император решил немного развеяться, и после утреннего вахтпарада он отправился на Охтинский пороховой завод, чтобы посмотреть на строительство новой каменной плотины. Порох был нужен армии и флоту – вполне вероятно, что России в скором времени предстоит воевать с мерзкой и торгашеской Англией, которая нагло забрала Мальту и не желала возвращать ее законному владельцу – ему, императору Павлу I. Да и с Австрией отношения, после их недавнего откровенного предательства в Италии и Швейцарии, были хуже некуда.

Очень жаль, что сейчас рядом с ним нет графа Алексея Андреевича Аракчеева, «преданного без лести» товарища и советчика. Павел вспомнил, как в октябре прошлого года он по пустяковой причине отстранил Аракчеева от должности инспектора артиллерии русской армии и повелел ему покинуть Петербург. Сейчас его старый сослуживец по Гатчине безвылазно сидит в своем имении Грузино и шлет императору письма, в которых уверяет в верности и преданности лично ему, Павлу Петровичу, и всей царственной фамилии.

«Надобно вернуть графа в Петербург, – подумал царь, – не такие уж большие грехи были на нем, чтобы так строго наказывать верного слугу престола. Сегодня же надо послать милостивое письмо Алексею Андреевичу, в котором предложу ему прибыть в столицу».

Павел покосился на сидящего рядом с ним племянника императрицы герцога Евгения Вюртембергского. Этот юноша, которому исполнилось всего тринадцать лет, был уже генерал-майором русской армии. Все эти чины он получил, находясь в своих силезских владениях. Прибыв в январе этого года в Санкт-Петербург, герцог произвел хорошее впечатление на русского монарха, который для начала наградил Евгения крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

Император взял герцога с собой в поездку на пороховой завод, чтобы молодой человек побольше узнал о русской столице и о военном деле. Павлу все больше и больше нравился этот скромный и умный юноша, совсем не похожий на цесаревича Александра и его младшего брата великого князя Константина Павловича.

Император считал своих старших сыновей безнадежно испорченными воспитанием в будуарах их бабки, императрицы Екатерины II. Там молодых людей научили лгать, паясничать и волочиться за придворными дамами. Правда, в отличие от Александра, Константин все же успел понюхать пороха, поучаствовав в Итальянском и Швейцарском походах великого Суворова. А Александр так и остался донжуаном и сибаритом, для которого придворная изнеженная жизнь была дороже интересов государства. Нет, из цесаревича толку не будет, как, впрочем, и из Константина.

Надо будет заняться воспитанием третьего сына – великого князя Николая Павловича. Правда, под воздействием слухов, которые распускали интриганы, в изобилии окружавшие императора, Павел Петрович чуть было не совершил роковую ошибку – он захотел обвинить свою супругу Марию Федоровну в неверности, а сына Николая – признать неродным. Однако нашлись честные и умные слуги престола, которые отговорили императора от столь опрометчивого поступка.

Задумавшись, Павел стал рассеянно смотреть в окно крытого возка. Кортеж императора следовал через Охтинскую слободу – район Санкт-Петербурга, где издавна селился мастеровой народ, работавший на местной судоверфи. Здесь же стояли дома русских и чухонцев, обывателей, занимавшихся сельским хозяйством. Они поставляли жителям столицы овощи и молочные продукты. Больших зданий здесь не было, и Охтинская слобода меньше всего была похожа на городской район.

Возок и двое сопровождавших императора конногвардейцев не спеша двигались по заснеженным улицам слободы, мимо скромных одноэтажных домиков с невысокими заборами. За ними виднелись деревья и сараи, в которых местные жители держали свою скотину.

Павел вдруг заметил пожилую чухонку, медленно бредущую по улице. Она тянула за собой большие санки. Видимо, старушка отправилась за водой к ближайшему колодцу – на санках стояли два пустых деревянных ведра.

«Пустые ведра – это плохая примета, – подумал император. – Только бы она не перешла нам дорогу». Павел был суеверен. Черная кошка, перебежавшая дорогу, или женщина с пустыми ведрами, попавшаяся на пути, могли надолго испортить ему настроение.

Засмотревшись на скачущий по улице возок и нарядных всадников, чухонка поскользнулась и со всего размаха грохнулась на накатанную дорожку. Видимо, она сильно при этом ударилась, потому что не смогла сразу встать и, лежа на спине, беспомощно размахивала руками.

– Ваше императорское величество, – подал голос герцог Вюртембергский, – давайте поможем этой несчастной.

Павел, считавший себя человеком добрым и чувствительным, кивнул и толкнул в спину царского кучера, велев ему остановиться. Император и герцог выбрались из возка и подбежали к старушке. Они помогли ей встать на ноги.

– Спасибо вам, люди добрые, – чухонка заговорила по-русски неожиданно молодым и звонким голосом. – Пусть Господь за вашу доброту спасет вас от всех бед и невзгод.

– Я вижу, что тебя, – тут старушка пристально посмотрела на императора своими голубыми, как небо, глазами, – ждет смертельная опасность. Люди, которых ты считаешь друзьями, собираются тебя убить. А ведь тебя предупреждали, что проживешь ты на белом свете сорок шесть лет, а на сорок седьмом будешь убит…

Павел вздрогнул. Странная старуха говорила то, о чем знали немногие. Именно это – слово в слово – напророчила ему известная петербургская юродивая по имени Ксения, а также странная горбатая нищенка в Москве во время коронации. А монах Авель, предсказавший с точностью до дня смерть его матушки, императрицы Екатерины II, при встрече с ним заявил: «Коротко будет царствие твое. На Софрония Иерусалимского[4] в опочивальне своей будешь задушен злодеями, коих греешь ты на груди своей. Написано бо в Евангелии: „Враги человеку домашние его“… В Страстную субботу погребут тебя… Они же, злодеи сии, стремясь оправдать свой великий грех цареубийства, возгласят тебя безумным, будут поносить добрую память твою…»

– Ради всего святого, скажи, можно ли спастись от того, что мне предначертано судьбой? – с мольбой в голосе спросил император. – Я вижу, что тебе открыто будущее…

– Тебе помогут спастись люди не из этого мира, – немного помолчав, произнесла старая чухонка, глядя прямо в глаза Павлу. – Лишь они в силах избавить тебя от смерти. И не только тебя, но и всю Россию, ибо события, которые начнутся вскоре после твоей смерти, будут страшные и кровавые. Прольется море крови, погибнут сотни тысяч людей. На Россию войной пойдет вся Европа, сгорит Москва, осквернены будут народные святыни, поруганию подвергнутся Божьи храмы.

– Скажи мне, ради Христа, скажи – кто они? Что это за люди? – Павел судорожно вцепился в руку старухи. – А самое главное, кто их мне пришлет, Бог или дьявол?

– Люди, которые тебя спасут, – ровным спокойным голосом произнесла чухонка, – посланы будут в наш мир добрыми силами. Но знай – они не святые. Они просто люди, воины, которые видели смерть и лили свою и чужую кровь. Но ведь еще Господь говорил: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч».

– Аминь, – сказал император, снял с головы треуголку и перекрестился. – Может быть, ты назовешь день, когда я увижу этих людей? И как я отличу их от прочих?

– Ты их увидишь скоро, очень скоро, – ответила старуха, задумчиво пожевав губами, – и узнаешь ты их сразу, потому что они не похожи на тех, кто живет в нашем мире. И хотя они внешне будут как все люди, придут они из другого мира, где давно уже живут по-иному. Ты должен поверить им, как бы странно они ни говорили и ни поступали. Повторяю – им надо поверить, потому что иначе произойдет все то, о чем я тебе рассказала! А теперь, ступай с Богом и не упусти свой шанс. Другого у тебя не будет…

Старуха, кряхтя, поклонилась Павлу, взяла в руки веревку и, шаркая ногами, потащила свои санки по улице.

– Ваше величество, – юный герцог испуганно посмотрел на застывшее, похожее на белую гипсовую маску лицо императора, – что это была за старуха? Что она вам такого сказала, отчего вы едва стоите на ногах?

– Мой мальчик, – ответил Павел, – ты веришь в то, что есть на свете люди, которым открыто будущее?

– Да, ваше величество, я слышал об этом. У нас в Европе часто рассказывают про тех, кто может заглядывать в грядущее. Кстати, моя тетушка – ваша супруга – рассказала мне, что много лет назад садовник Ламберти в Ораниенбауме предсказал вашей матушке – тогда еще просто великой княгине, – что она станет императрицей, увидит своих детей и внуков и умрет в старости. Это было за шесть лет до происшествия, случившегося 28 июня 1762 года[5]. Вы хотите сказать, что и эта старуха из их числа?

– Она предсказала мне, что я… – тут император спохватился и остановился на полуслове. – Давай сядем в возок, что-то мне вдруг стало холодно, просто зуб на зуб не попадает. Похоже, что подул холодный ветер с Невы. Нам надо побыстрее добраться до порохового завода, чтобы успеть засветло вернуться домой…

Но засветло они вернуться не успели. Император и юный герцог тщательно осмотрели все на Пороховых. Генерал-майор Николай Гебенер, заведовавший заводом, показал им места, где перечищали селитру, которая нужна была для изготовления пороха; мельницы водяные и приводимые в движение лошадьми, на которых огромные каменные и бронзовые жернова перетирали компоненты пороха. Они понаблюдали за тем, как идет строительство каменной плотины – тут император еще раз пожалел, что с ними нет графа Аракчеева – с ним бы все работы шли быстрее. Осмотрели они и готовый порох двух сортов, а также механизмы, приводимые в движение водой, с помощью которых рассверливают стволы чугунных пушек.

Потом император зашел в храм Святого пророка Ильи на Пороховых и долго молился у икон Спаса Нерукотворного и Богородицы. В полной задумчивости император и герцог Вюртембергский уселись в возок и отправились в обратный путь. Чтобы поскорее добраться до Михайловского замка, Павел приказал сократить путь и, перебравшись по льду Невы у Смольного собора, выехать на Шпалерную улицу, по которой они прямиком доедут до Летнего сада. Оттуда же и до новой императорской резиденции рукой подать…

С Охты они выехали, когда уже смеркалось. Вскоре на град Петров опустилась чернильная тьма. Полную луну закрыли облака. На безлюдных улицах было тихо, лишь под полозьями возка поскрипывал снег, позвякивала упряжь, да всхрапывали кони. Неожиданно где-то заунывно, словно по покойнику, завыла собака. Ей ответила другая, потом к ним присоединилась еще одна, и еще…

Павел вздрогнул и перекрестился. Он забормотал молитву. Ему снова и снова вспоминался сегодняшний разговор со странной старухой. Император слышал, что чухонцы – коренные обитатели здешних мест – с давних пор славились своим умением колдовать и ворожить. Не из их ли числа была та старая женщина, которая так смело себя вела с ним и напророчила скорую встречу с его спасителями?

Так, за размышлениями о своей грядущей судьбе, император незаметно доехал до Невы. Возок пересек реку по накатанному санями льду. Подъезжая к Литейному двору и Арсеналу, в свете горящих факелов Павел вдруг заметил странные повозки, перегородившие улицу. У одной из них на крыше вращалось что-то вроде праздничной шутихи. Повозки были похожи на те, в которых путешествуют по белу свету бродячие артисты и музыканты.

«Странно, – удивился император, – ни вчера, ни сегодня мне никто не докладывал о том, что в Петербург прибыла новая театральная труппа. Надо будет завтра утром порасспросить об этом петербургского генерал-губернатора графа Палена. Только почему эти повозки стоят поперек дороги, и где лошади, которые их привезли?»

Неожиданно одна из повозок взревела, словно разъяренный дикий бык, и окуталась дымом. Потом она сама собой, без чьей-либо помощи, сдвинулась с места и направилась прямиком к царскому возку.

Испуганно заржав, встали на дыбы лошади конвоя. Конногвардейцы не смогли их удержать, и не слушающие узды и шпор кони галопом помчались по улице в сторону Таврического дворца – там с недавних пор размещался эскадрон лейб-гвардии Конного полка.

Яркий свет, похожий на солнечный, неожиданно рассек ночную тьму. Он был такой сильный, что император даже зажмурился. Потом чей-то зычный, словно иерихонская труба, голос произнес странные и непонятные слова:

– Никому не двигаться, работает спецназ ФСБ!

«Какой еще спецназ?! И что такое ФСБ?! – подумал Павел. – И вообще, что происходит здесь, на улице столицы Российской империи? Неужели это и есть они – те самые спасители, о которых говорила мне сегодня старая чухонка?»

В лучах яркого света появились фигуры людей, одетых в чудную пятнистую форму и вооруженных странным оружием. Увидев их, юный герцог побледнел и торопливо начал креститься.

«Да, это точно они, – понял император. – Значит, я спасен, я не умру, и на Россию не обрушатся страшные беды и несчастья! Слава Тебе, Господи! Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя»…

Историческая справка

Коронованный мистик

Современники и потомки единодушно отмечали мистицизм императора Павла I. Действительно, в его жизни от самого рождения до смерти присутствовало нечто роковое, необъяснимое, невольно наводившее на мысли о вмешательстве в судьбу этого российского императора неких потусторонних сил.

XVIII век был в Европе столетием мистиков. Люди того времени искренне верили в привидения, гадалок и разного рода предсказателей. Шарлатанов, таких, как граф Калиостро, с почетом принимали в великосветских салонах. Ну а готические романы, в большом количестве издававшиеся во второй половине XVIII века, стали любимым чтивом европейцев.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что, еще будучи цесаревичем, Павел Петрович верил в рассказы о сверхъестественных силах, о таинственных приключениях, о семейных проклятиях и о призраках и привидениях. На внутренний мир цесаревича во многом повлияла и трагическая судьба отца – императора Петра III, свергнутого с престола его матерью и убитого пьяными гвардейцами в Ропше. Страсти в семействе Павла были поистине шекспировские, поэтому неудивительно, что современники называли его русским Гамлетом, а в царствование Павла I постановка этой драмы Шекспира в России была запрещена.

Одним из самых известных мистических эпизодов, связанных с Павлом Петровичем, был рассказ о его встрече с призраком императора Петра Великого. Наиболее распространенной является версия, которую зафиксировал в своих записках великий русский полководец Михаил Илларионович Кутузов. Вот рассказ об этой встрече, напечатанный в журнале «Русская старина».

«Однажды вечером или, пожалуй, уже ночью я, в сопровождении Куракина и двух слуг, шел по петербургским улицам. При повороте в одну из улиц, я вдруг увидел в глубине подъезда высокую худую фигуру, завернутую в плащ вроде испанского, и в военной, надвинутой на глаза шляпе.

Только что я миновал ее, она вышла и пошла около меня с левой стороны, не говоря ни слова. Мне казалось, что ноги ее, ступая по плитам тротуара, производили странный звук, как будто камень ударяется о камень. Я был изумлен, и охватившее меня чувство стало еще сильнее, когда я ощутил ледяной холод в моем левом боку, со стороны незнакомца. Я вздрогнул.

Вдруг из-под плаща, закрывавшего рот таинственного незнакомца, раздался глухой и грустный голос:

– Павел! Бедный Павел! Бедный Павел!

Я обратился к Куракину, который тоже остановился.

– Слышите? – спросил я его.

– Ничего не слышу, – отвечал тот, – решительно ничего.

Я сделал отчаянное усилие над собой и спросил незнакомца: кто он и что ему нужно?

– Кто я? Бедный Павел! Я тот, кто принимает участие в твоей судьбе и кто хочет, чтобы ты не особенно привязывался к этому миру, потому что ты недолго останешься в нем. Живи по законам справедливости, и конец твой будет спокоен. Бойся укора совести: для благородной души нет более чувствительного наказания.

Наконец мы пришли к большой площади… Фигура пошла прямо к одному, как бы заранее отмеченному месту, где в то время возвышался монумент Петру Великому. Я, конечно, следовал за ней и затем остановился.

– Прощай, Павел! – сказала она. – Ты еще увидишь меня опять здесь и еще кое-где.

При этом шляпа фигуры поднялась как бы сама собой, и глазам моим представился орлиный взор, смуглый лоб и строгая улыбка моего прадеда Петра Великого. Когда я пришел в себя от страха и удивления, его уже не было».

Накануне смерти императрицы Екатерины II цесаревичу Павлу Петровичу приснился странный сон – какая-то неведомая сила подхватила его и потащила наверх. Проснувшись утром, он рассказал об этом сне супруге – великой княгине Марии Федоровне. А вскоре курьер, примчавшийся на взмыленном коне из Петербурга, принес Павлу страшную весть – мать его при смерти, а цесаревич вот-вот станет императором.

Взойдя на престол, Павел решил сменить место жительства. Зимний дворец – резиденция российских самодержцев – ему не нравился. Здесь все напоминало ему о матери и о ее наглых фаворитах, которые не считались с цесаревичем и всячески его третировали. Он решил построить замок-дворец, неприступный для врагов. Место для строительства император выбрал на берегу Фонтанки, там, где когда-то стоял деревянный Зимний дворец императрицы Елизаветы Петровны. В этом дворце тогда еще великая княгиня Екатерина Алексеевна и родила Павла. «Я хочу умереть там, где родился», – сказал император. Именно так оно и случилось.

Замок-дворец назвали Михайловским, в честь архангела Михаила, предводителя небесного воинства. Строительство его тоже было связано с различными таинственными происшествиями.

Рассказывали, что, когда работы над фундаментом новой царской резиденции было в полном разгаре, с Павлом встретился старый монах, заявивший, что супруга императора вскоре родит сына, которого следует назвать Михаилом. «И запомни слова мои – произнес монах, – дому твоему подобает святыня Господня в долготу дней».

Павел, пораженный предсказанием странного инока, велел архитектору Винченцо Бренна укрепить на фронтоне главного фасада замка-дворца слова, продиктованные ему монахом.

Кстати, с этим текстом связано еще одно предсказание. Накануне Рождества 1800 года знаменитая юродивая со Смоленского кладбища Ксения Петербургская предсказала, что император Павел I проживет столько лет, сколько букв в изречении на главном фасаде новой царской резиденции. Букв, по тогдашней орфографии, было 47. Павел родился в 1754 году. Сорок семь ему должно было исполниться в 1801 году.

Впрочем, сам Павел и так уже знал о времени и месте своей смерти. Он имел беседу с неким монахом Авелем, который предсказал дату смерти императрицы Екатерины II. За это его посадили в тюрьму. Но после смерти императрицы, случившейся в предсказанный Авелем день, его выпустили. Император долго беседовал с предсказателем. Тот сообщил Павлу дату его насильственной смерти и место – царская спальня. Авелю даже было известно, что в заговоре против российского самодержца примут участие его близкие. Ко всему прочему, Авель напророчествовал императору и про его сына, императора Александра I. «Француз Москву при нем спалит, а он Париж у него заберет и Благословенным наречется. Но невмоготу станет ему скорбь тайная, и тяжек покажется ему венец царский, и подвиг царского служения заменит он подвигом поста и молитвы, и праведным будет на очах Божиих…»

«А кто наследует императору Александру?» – спросил у монаха Павел. «Сын твой Николай», – ответствовал Авель. «Как? У Александра не будет сына? Но ведь тогда трон должен перейти к цесаревичу Константину, младшему брату Александра». – «Константин царствовать не восхощет, памятуя судьбу твою, и от мора кончину примет. Начало же правления сына твоего Николая дракою, бунтом вольтерьянским зачнется…»

Примерно то же самое предсказала Павлу и так называемая останкинская старуха. В подмосковном селе Останкино, там, где находилась усадьба графов Шереметевых, по преданию жила мрачная старуха-нищенка. Она появлялась неизвестно откуда и пророчила встреченным ею людям разные несчастья. В 1797 году Павел прибыл в Москву на коронацию. Он посетил усадьбу Шереметевых и неожиданно столкнулся с той старухой. Слуги графа хотели было удалить нищенку, но император воспротивился этому и долго беседовал с ней. После чего тихо произнес: «Теперь я знаю, когда буду убит…»

Новый царский дворец строился в страшной спешке. Семья императора и дворцовая прислуга переехали в него 1 февраля, в день Святого архангела Михаила. В 9 часов 45 минут утра Павел I, вместе с членами своей семьи и свитой, начал церемониальное шествие от Зимнего дворца по направлению к замку. На всем пути его следования были расставлены гвардейские полки. Внутри еще царила сырость, а по окрашенным красной краской стенам стекали потоки воды. «Словно кровь течет», – сказал Павел, наблюдая за замысловатыми разводами на стенах замка.

Зеркала в залах стояли запотевшие, и изображения в них были искаженными. «Посмотрите, – произнес Павел, указав на одно из них, – какое странное зеркало. В нем я вижу себя словно со свернутой набок шеей». А накануне убийства Павлу приснился сон, будто на него надевают тесную рубаху, которая мешает ему дышать.

Как известно, Павел I был задушен заговорщиками в ночь с 11 на 12 марта 1801 года. В своей новой резиденции он прожил всего сорок дней…

* * *

1 (13) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Встреча с нашими предками из XIX века прошла, можно сказать, на высшем уровне, хотя и не без некоторого экстрима. Дело в том, что я решил подъехать на «Тигре» немного поближе к приближающейся к нам кавалькаде. Лошади двух всадников, скакавших впереди крытого возка, испугались рева двигателя и от неожиданности встали на дыбы. Кавалеристы сумели удержаться в седлах, но обезумевшие от страха кони пустились наутек.

– Если мы попали во времена царствования императора Павла I, – задумчиво сказал Патрикеев, – то эти орлы, наверное, поскакали в Таврический дворец. Судя по форме, они из лейб-гвардии Конного полка. Именно его Павел I, придя к власти, разместил во дворце, принадлежавшем когда-то светлейшему князю Григорию Потемкину. Император, не переносивший на дух покорителя Тавриды, приказал называть дворец просто Замком. Ценности, причем немалые – в их числе были и знаменитые часы «Павлин» – из дворца были вывезены. Наборные паркеты выломали и использовали при строительстве Михайловского замка. В Зимнем саду устроили конюшню, в Екатерининском и Купольном залах – Манеж, в других помещениях – казармы. За четыре года бравые конногвардейцы изрядно загадили дворец. Полы прогнили, по стенам пошла плесень, а залы провоняли конской мочой и навозом.

– А кто командовал конногвардейцами при императоре Павле I? – спросил я.

– Командовал Конным лейб-гвардии полком в 1797 году барон фон дер Пален – тот самый, который фактически возглавил заговор против императора. Перед убийством же Павла I командиром конногвардейцев стал генерал Александр Петрович Тормасов. Во время войны 1812 года он командовал 3-й русской армией. Император Павел I весьма ценил его за личную преданность.

– Кстати, – воскликнул Патрикеев, – кто-то выбрался из возка! Давайте подойдем поближе и попытаемся установить первый контакт с хроноаборигенами…

Сыч, ничего лучше не придумав, взял микрофон и через ГУ грозным голосом предупредил тех, кто вылез из возка, что «работает спецназ ФСБ», и что все должны вести себя соответственно. Интересно, кто-нибудь из здешних обитателей понял, что такое «спецназ» и с чем его едят? Про ФСБ я уже молчу. Уместней, наверное, было бы крикнуть что-то вроде: «Слово и дело!»

– Контакт контактом, – проворчал я, – но как бы наши предки сдуру не пальнули по нам.

Мне совсем не хотелось получить увесистую свинцовую пулю в грудь, пусть и из кремневого пистолета. А я ведь даже не успел надеть СИБЗ[6] – проще говоря, броник.

– Пан, прикажи своим орлам, чтобы они нас подстраховали, – сказал я подполковнику Баринову. – Мы с Васильичем пойдем навстречу здешнему начальству. Ведь с конвоем и на позолоченном возке не разъезжают простые смертные. Глядишь, нам повезет, и мы познакомимся с теми, кто сможет помочь нам установить контакт с самим Павлом Петровичем.

Стараясь держаться уверенно, мы с Патрикеевым не спеша двинулись к людям, стоявшим у открытого возка и таращившим на нас глаза. Их, похоже, ослепили яркие фары нашего «Тигра». Один из них был пацаном в военной форме, на вид лет четырнадцать-пятнадцать, откровенно напуганным и непроизвольно прижимавшимся ко второму человеку, который выглядел несколько поувереннее. Он с изумлением смотрел на нас и что-то бормотал под нос – похоже, читал какую-то молитву.

Вася Патрикеев неожиданно споткнулся, охнул и схватил меня за рукав камуфляжки.

– Викторыч, а ведь этот сам государь-император Павел Петрович. Ну, точно он! Вот уж нам повезло так повезло!

Я изумленно уставился на императора. Портреты его я не раз видел в книгах и учебниках по российской истории. Но большинство из них были скорее не портретами, а карикатурами, изображавшими царя полоумным дебилом, который не мог спать спокойно, не сослав кого-нибудь в Сибирь или куда подальше.

Передо мной же стоял мужчина лет сорока-пятидесяти, среднего роста, с бледным курносым лицом. Он был одет в поношенный зеленый суконный мундир с красным воротником и с двумя большими орденами на груди, белые суконные штаны, которые я бы назвал бриджами (здесь же их именовали панталонами). На плечи царя был наброшен длинный шерстяной плащ. Обут император был в высокие сапоги-ботфорты. На голове с напудренными волосами и небольшой косицей сзади, немного набекрень, была надета треуголка.

– Господа, – немного хриплым голосом произнес император, – если я не ошибаюсь, вы прибыли в наш мир издалека? Меня сегодня предупредили о том, что вы придете и спасете меня и Россию от страшных бед… Не так ли, господа?

Мы с Патрикеевым изумленно переглянулись. Вот так-так! Оказывается, кто-то уже успел подсуетиться и перебросил нас в Петербург начала XIX века, чтобы выручать царя и империю! Знать бы, кто так гнусно над нами пошутил – быть его роже битой! С другой стороны, это даже хорошо, что Павел предупрежден о нашем прибытии. Теперь с ним легче будет вести серьезный разговор…

– Ваше императорское величество, – вступил в разговор Патрикеев, – а какой сейчас год и месяц?

– Сегодня первое марта 1801 года, – удивленно произнес император. – А что, господа, это так важно?

– Слава богу! – обрадованно воскликнул Васильич. – Мы не опоздали! Думаю, что теперь уже не случится то страшное, что ожидало, государь, вас лично и всю Россию!

* * *

1 (13) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Император Павел I

«А лица у них такие же, как и у нас, – подумал про себя император, – обычные, человеческие. Один пожилой, с короткой седой бородкой, он, пожалуй, будет постарше меня. А второй – лицо его чисто выбрито, – тот чуть меня помоложе. Одежда у них, конечно, не похожа на ту, которую носят у нас. Военный мундир у того, который помоложе, безобразен до неприличия. Он больше похож на одежду простых мужиков или мастеровых – в нем нет положенного военному мундиру изящества и красоты. В то же время чувствуется, что он – старый солдат, успевший повоевать и понюхать пороху. Он держится безо всякого подобострастия – видимо, этот вояка умеет отдавать приказы и требовать их выполнения. Оружие у него тоже странное, не схожее ни с пистолетом, ни с мушкетом. Интересно – что это за люди, и откуда они пришли в наш мир?»

– Господа, теперь вы знаете, какое сегодня число и год, – произнес Павел. – К тому же вы знаете, кто я. Теперь же и я имею право спросить вас, кто вы и как вас зовут?

– Ваше императорское величество, – ответил тот, который постарше, с седой бородкой, – мы ваши потомки. И попали в ваш мир прямиком из 2018 года. Как и почему это произошло, мы и сами не знаем. Можно лишь догадаться, что сделала все это некая высшая сила, – при этих словах император побледнел, снял шляпу и перекрестился, – которая и забросила нас в 1801 год. Мы видим в этом божественное провидение – против вас, государь, организован заговор, в нашем времени закончившийся вашим убийством. Похоже, что ваш ангел-хранитель решил вас спасти…

– Значит, граф Пален говорил мне чистую правду! – воскликнул император. – Я догадываюсь, что многие мои подданные недовольны моим правлением. Но заговор и цареубийство! Как это все ужасно! Скажите, вы знаете, как все произойдет?

– Простите, государь, но, к большому сожалению, это не первый заговор в вашем семействе за последнюю сотню лет. Разве ваш отец, император Петр Федорович, не пал жертвой заговора, который организовала против него ваша матушка, императрица Екатерина Алексеевна? Она свергла его, а потом верные ей гвардейцы злодейски убили императора в Ропше.

К сожалению, государь, против вас плетут козни не только ваши враги, но и близкие вам люди – в заговоре участвует и ваш сын, цесаревич Александр Павлович.

– Боже мой! – воскликнул император. – Мне докладывали об этом, но я не поверил, что мой сын поднимет на меня руку! Господа, а вы не ошибаетесь? Может быть, мой наследник не причастен к заговору?

– Нет, ваше императорское величество, – с печалью в голосе ответил седобородый. – Все произошло именно так, как мы вам только что рассказали. Самым же главным злодеем во всей этой гнусной истории окажется граф Пален. Именно он, сумев втереться к вам в доверие, сделает так, что в самый решительный момент никто из тех, кто в ту роковую ночь будет находиться в Михайловском замке, не сможет прийти к вам на помощь.

– Извините, ваше императорское величество, – неожиданно произнес военный, – мне только что сообщили, что по Шпалерной в нашу сторону движется десятка два всадников в полном вооружении. Настроены они весьма решительно – даже кирасы надели, – тут военный почему-то улыбнулся.

Я немного удивился – незаметно было, чтобы кто-либо подходил к моему собеседнику и что-либо ему сообщал. Но я решил спросить его об этом позднее.

– Государь, – произнес седобородый, – мы так вам и не представились. Меня зовут Василием Патрикеевым, я пенсионер и историк-любитель. Наверное, высшая сила, забросившая нас сюда, не случайно остановилась на моей кандидатуре. Дело в том, что в последнее время я работал над историей вашего правления. И потому я знаю то, что должно произойти с вами в самом ближайшем времени.

А мой спутник – Игорь Михайлов – подполковник из спецотряда «Град». Сейчас у нас просто нет времени рассказать вам о том, что это за подразделение, но я прошу поверить мне на слово, что находящиеся в его подчинении воины входят в число лучших в нашей армии. Да и в вашей, пожалуй, тоже.

Что же касается скачущих к нам конногвардейцев, то их надо остановить, пока дело не дошло до стрельбы. Ведь тогда бойцам господина подполковника придется открыть ответный огонь. Кстати, государь, хочу заметить, что хотя в заговоре против вас приняли участие офицеры многих гвардейских полков, ни одного конногвардейца среди них не оказалось. Они остались верны вашему величеству.

– Вот, значит, как? – император кивнул и повернулся в сторону уже отчетливо слышимого конского топота. – Думаю, что сюда скачет полковник Саблуков. Этот молодой человек всем обязан мне – еще пять лет назад он был поручиком. Полковник исполнителен и точен. Именно такой офицер мне и нужен сейчас. Ведь необходимо сохранить тайну вашего появления в нашем мире и спрятать вас на время от любопытных глаз. Я могу поручиться за Саблукова – он без рассуждения выполнит все, что я ему прикажу.

Ага, я вижу, что это действительно он – вон, скачет впереди всех, размахивая палашом! Видимо, ему не терпится повоевать. Что ж, надо его остановить, пока не случилось беды.

Император шагнул вперед, навстречу всадникам на огромных конях, мчавшимся в отчаянную атаку на странные самодвижущиеся фургоны и солдат в невиданных ранее пятнистых мундирах.

* * *

1 (13) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Иванов Алексей Алексеевич, частный предприниматель и любитель военной истории

Смех смехом, но, похоже, Дашка оказалась права. Наш «бычок» какая-то неведомая сила закинула в места, на Питер XXI века совсем не похожие. Вряд ли это было будущее – по моему скромному разумению, улицы большого города не должны выглядеть такими пустынными. Это, конечно, если в будущем не разразилась Третья мировая война с применением оружия массового поражения. Как в фильме «Кин-дза-дза», когда дядя Вова и Скрипач очутились на планете Плюк. Я машинально пошарил по карманам, ища коробок со спичками.

Правда, не все оказалось так плохо. Мы оказались в прошлом – а я согласился с Дашкой, что это именно прошлое, а не будущее – не одни. С нами были три машины с вояками и «скорая». То есть в случае чего нас есть кому защитить и оказать первую медицинскую помощь. Да мы и сами с усами, а Джексон и я – с бородами в придачу. Только у меня она седая, а у Джексона – черная.

Кстати, а не сходить ли мне на разведку? Я прикинул, кого взять с собой. У Димона пока еще не унялось кровотечение из носа, и его, пожалуй, надо на какое-то время оставить в покое. Дашку мне брать не хотелось – хорошо зная ее неугомонный характер, за ней нужен глаз да глаз. Эта егоза обязательно найдет на свою задницу какое-нибудь приключение. Остается только Джексон. Черный терьер – порода серьезная. А если пес прошел не только ОКД, но и курс ЗКС[7], то с таким зверем я бы никому не советовал связываться. Чревато, знаете ли… А наш Джексон соответствующее обучение прошел, и кусался он сильно и больно.

– Так, голуби мои ясные, – сказал я Димону и Дашке. – Слушайте меня внимательно. Будете сидеть тихо в машине, всех впускать, никого не выпускать. В случае сопротивления открывать огонь на поражение. В общем, я сбегаю на разведку. Со мной идет Джексон. Дашка, дай мне поводок и намордник.

Не обращая внимания на возмущенный галдеж Димона и Дашки, я надел намордник на пса, пристегнул поводок к его ошейнику и снова открыл дверь. Джексон выскользнул из кабины, и я шагнул вслед за ним.

Было прохладно, мел ветер, где-то неподалеку лаяли собаки. Джексон рванул поводок, да так сильно, что я едва устоял на ногах.

– А это еще что за собака Баскервилей? – раздался рядом со мной мужской голос.

Я обернулся. Рядом со «скорой» стоял высокий парень лет тридцати, в теплой куртке, наброшенной на светло-зеленый костюм медика. Похоже, что он вылез из «скорой» и так же, как и я, безуспешно пытался разобраться во всем происходящем.

– Это Джексон, – ответил я, – животное воспитанное и вежливое. Зазря не кусается. Джексон, смотри – перед тобой человек самой гуманной профессии, а потому не вздумай попробовать его на вкус.

Джексон удивленно посмотрел на меня, дескать, хозяин, неужели ты так плохо обо мне думаешь? Да где ж это видано, чтобы я кого-нибудь кусал просто так, без надобности?

– Меня Геннадием зовут, если что, – представился медик и протянул мне руку. – Ехали мы по Литейному мосту, а тут вдруг такое началось…

– А меня зовут Алексеем, – ответил я, пожимая его ладонь. – Мы вот тоже голову ломаем и все никак не можем понять, что, собственно, произошло. Дочка, та вообще заявляет, что мы в прошлое перенеслись. Она у меня любительница книг про попаданцев. Все время мечтала попасть во времена Петра I или Екатерины II. Похоже, что домечталась… А что ты, Геннадий, думаешь обо всем этом?

– Хрен его знает, – парень пожал плечами. – Надо будет у вояк спросить, похоже, что у них информации побольше, чем у нас. Одно скажу – мне все эти путешествия во времени и даром не нужны. У меня и своих приключений больше чем достаточно.

– Да все понятно, только тот, кто нас в ту воронку чертову затащил, считает по-другому. Если окажется, что мы в прошлое попали… Слушай, Гена, наверное, нам надо вместе держаться? И с военными, как ты правильно считаешь, надо переговорить. Может быть, они лучше разбираются в обстановке?

Первый же встретившийся нам вояка – судя по звездочкам на погонах, старший лейтенант – лишь пожал плечами и посоветовал обратиться к начальству.

– Вон, видите, – махнул он рукой в сторону одного из «Тигров», – там два подполковника стоят и один мужик в штатском. Кто этот штатский, я не знаю, а вот тот подполковник, что чуть пониже – старший у нас, подполковник Михайлов. А рядом с ним – наш непосредственный начальник, подполковник Баринов. Может быть, они вам чего скажут…

Тут старлей, услышав, что ему передали по рации, насторожился.

– Сюда возок едет, – сказал он, – а с ним какие-то всадники. Вы бы, ребята, свалили бы куда-нибудь от греха подальше. Может стрельба начаться, и тогда вам мало не покажется. Мы все же с оружием, и броники с касками у нас есть. А у вас что – курточки на рыбьем меху, а из оружия – хорошо, если газовик или баллончик.

Мы с Геннадием переглянулись. Старлей, похоже, был прав. Надо срочно предупредить Дашку с Димоном, чтобы они сидели тихо, как мышки под веником. Особенно Дашка, ее хлебом не корми – дай погеройствовать.

Кивнув старлею и переглянувшись с медиком, я быстрыми шагами направился в сторону моего грузовичка. Вдруг где-то неподалеку вспыхнул яркий свет, раздались храп и ржание коней, а в ГУ кто-то громко рявкнул: «Никому не двигаться, работает спецназ ФСБ!»

«Ого, – подумал я, – значит, это градусники[8]. Ребята серьезные, в случае чего они могут кому угодно надрать задницу. Интересно, с кем они сцепились?»

Я чуть замешкался, а затем осторожно направился к «Тигру», рядом с которым, как мне сообщил старлей, находилось фээсбэшное начальство. Там происходила какая-то непонятная движуха. В свете яркой фары-искателя я увидел, как подполковник и человек в штатском подошли к нарядному открытому возку, запряженному четверкой лошадей. Из возка выбрались двое, одетых в старинную одежду – такую я видел на актерах, которые снимались в фильме про гардемаринов.

«Приехали, – обреченно подумал я. – Значит, Дашка права, и мы в самом деле оказались в прошлом. Интересно, кто сейчас тут у них самый главный – Елизавета, Екатерина или Павел? Пойду, порадую Димона и Дашку. То-то им будет весело…»

Я вопросительно посмотрел на Джексона, а он на меня.

– Ну, что ж, дружище, – сказал я псу, – придется нам с тобой привыкать к новой жизни. Тебе-то хорошо – все будут считать тебя иностранцем, ведь такой породы, как черный терьер, еще и на свете-то нет. А мне-то как быть? Впрочем, где наша не пропадала! Думаю, что и при царях мы на что-нибудь да сгодимся…

* * *

1 (13) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Сражения моих ребят с конногвардейцами в стиле Аустерлица или Ватерлоо так и не произошло. Павел на раз-два остановил лихую атаку своих гвардейцев. Для этого ему было достаточно повелительно махнуть рукой, и всадники подняли своих коней на дыбы. А скакавший впереди всех полковник Саблуков, спешившись, подбежал к царю и пал перед ним на колени.

– Ваше императорское величество! – воскликнул он. – Какое счастье, что вы целы и невредимы! Мне тут такое порассказали! Бездельники с перепугу бросили вас одного на дороге и, словно зайцы, помчались за подмогой! Я прикажу примерно наказать этих трусов!

– Успокойтесь, полковник, – император подошел к Саблукову и положил ему руку на плечо. – Ничего страшного не случилось. Просто их кони перепугались рева механизмов, установленных в повозках моих друзей, приехавших в Петербург издалека.

Саблуков встал с колен и подозрительно покосился на нас и на наши машины.

– Ваше императорское величество, – сказал он, – сказать по правде, то для меня тоже несколько странно все это. Но ежели вы, государь, считаете, что вашей жизни ничего не угрожает, то так тому и быть. Приказывайте, как нам поступить – вернуться назад или сопровождать вас вместе с вашими друзьями до Михайловского замка?

Павел обернулся и вопросительно посмотрел на нас.

– Ваше императорское величество, – вступил в разговор Васильич, – было бы неплохо, чтобы господин полковник со своими конногвардейцами проводил бы вас до замка. Кстати, Николай Александрович, – тут Патрикеев внимательно посмотрел на Саблукова, – если мне не изменяет память, назначен со своим эскадроном на 11 марта в караул в Михайловский замок. Может быть, есть резон оставить конногвардейцев нести в вашей резиденции постоянную караульную службу?

Павел задумался. С одной стороны, для царя было весьма неприятно, что некто, чей чин и титул настолько незначителен, что в обычное время его бы просто не подпустили к императору, дает советы ему – самодержцу и правителю огромной империи. С другой стороны, Павлу вспомнился сегодняшний разговор со старой чухонкой, ее предупреждения о готовящемся заговоре и только что услышанное от этих, невесть как явившихся из далекого будущего, людей о случившемся в их истории цареубийстве.

Нет, смерти Павел не боялся – он, как и все христиане, помнил, что с той поры, как Ева с Адамом в райских садах вкусили запретный плод, люди стали смертными. Рано или поздно они предстанут перед Господом и отчитаются обо всех своих делах земных и о грехах, совершенных по злому умыслу или неведению. Император больше беспокоился о стране, полученной им по воле Божьей, и обо всем, что может произойти в ней из-за его упрямства и самонадеянности.

– Хорошо, – решил наконец император. – Пусть полковник со своими людьми сопровождает нас. Только где мне разместить, господа, вас и ваши чудесные повозки? В сам Михайловский замок вас вести не стоит. Туда ежедневно приходит множество людей: министров, чиновников, среди которых многим бы вообще не стоило знать о вашем появлении в Санкт-Петербурге.

О, я, кажется, придумал! Скажите, господин подполковник, – Павел повернулся ко мне, – ваши люди не очень изнежены, и могут ли они какое-то время расположиться биваком, по-солдатски?

Мне вдруг стало смешно. Эх, знал бы царь-батюшка – как моим орлам порой приходилось ночевать под открытым небом, сутками питаться сухпаем и обходиться минимумом удобств.

– Ваше императорское величество, – произнес я, стараясь выглядеть лихо и браво, как и положено старому солдату, которому сам черт не брат. – Мои люди будут нести службу, невзирая на любые тяготы и лишения. А где вы хотите нас разместить?

– Вы знаете, где находится Экзерциргауз? – спросил у меня Павел. Заметив на моем лице недоумение, он повернулся к Патрикееву, который, видимо поняв, о чем идет речь, встрепенулся и кивнул, словно соглашаясь с императором.

– Ваше императорское величество, – ответил Васильич, – если я вас правильно понял, то речь идет о Манеже и конюшнях, которые в прошлом году построил архитектор Винченцо Бренна? Это те, что в двух шагах от Михайловского замка? Рядом с ними еще две кордегардии.

Я вспомнил – Павел трудновыговариваемым словом «Экзерциргауз» назвал то, что у нас носит название Зимний стадион. Действительно, место для нашего размещения весьма удачное. Помещения там большие, вся наша техника поместится в огромных залах Манежа без особого труда. А если у входа выставить крепкие караулы, то никто посторонний в стадион, пардон, Манеж и конюшни пробраться не сможет.

Павел, кивнув Патрикееву, продолжал вопросительно смотреть на меня. На лице его появилась усмешка. Похоже, что его позабавило мое невежество и незнание города, в котором я жил и нес службу.

– Да, государь, я вспомнил – и в самом деле лучшего места для нас и нашей техники трудно найти. Только надо как можно быстрее перебросить ее туда – я уверен, что обо всем, что произошло здесь, уже утром будет знать весь Петербург. В том числе и те, кому об этом знать не следовало бы.

– Господа, думаю, что вы правы, – кивнул император. – Давайте решим – как нам лучше добраться до Михайловского замка, и тронемся в путь.

– Ваше императорское величество, – Васильич подошел к царю и наклонился к его уху, – было бы неплохо, если бы вы прошли вместе со мной к нашим машинам и осмотрели их. К тому же не все те, кто попал в ваше время из будущего, военные. Надо бы узнать, что они за люди, и согласны ли они выполнять приказы Игоря Викторовича. Ну и ваши приказы, соответственно…

* * *

1 (13) марта 1801 года. Санкт-Петербург

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

С ума можно сойти! Расскажи мне кто-нибудь о том, что со мной случилось полчаса назад – ни в жизнь не поверил бы! Но факт остается фактом – я нахожусь в XIX веке, и рядом со мной по скрипящему под ногами свежевыпавшему снегу шагает император Павел I – собственной персоной.

Я не удержался и тихонько ущипнул себя за руку – может быть, я сплю, и все это мне снится? Ой, больно! Наверное, и синяк будет… Значит, это не сон, а реальность. Я и в самом деле угодил в прошлое.

Доводилось мне слышать разные страшилки про кровавый камень, лежащий на дне Невы у опор Литейного моста. Дескать, нечисть, прячущаяся в этом месте, время от времени чудит, закидывая прохожих неизвестно куда. Похоже, что я и Игорь Михайлов со товарищи оказались в 1801 году из-за происков этой самой нечисти.

– Государь, – спросил я у императора, – вы говорили, что вас предупредили о нашем появлении. А кто именно предупредил?

Павел покосился на меня, словно раздумывая, ответить ли мне на мой вопрос. Подумав немного, он произнес:

– Господин Патрикеев, сегодня на Охте мне встретилась странная старуха-чухонка. Видимо, она из тех, кто, подобно многим своим соплеменницам, сохранил способность заглядывать в будущее. Именно она и рассказала, что мне предстоит встреча с удивительными людьми, которым суждено спасти меня от смерти, а нашу страну – от страшных бед, которые обрушатся на бедную Россию после моей кончины. А вам не приходилось встречать таких предсказательниц?

Я задумался. Честно говоря, будучи человеком здравомыслящим, я не верил в разного рода столоверчение, снятие порчи и правку кармы. Хотя были в моей жизни случаи, которые с материалистической точки зрения трудно объяснить.

– Видите ли, государь, – ответил я, – ничего подобного со мной ранее не случалось, хотя за свою жизнь мне довелось многое повидать. Но, как говорится в послании апостола Павла римлянам: «О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!» – При этих словах император снял треуголку и перекрестился, и я тоже последовал его примеру.

– Я вижу, господин Патрикеев, что вы человек православный, – кивнул Павел. – Это похвально. Значит, вы посланы в наш мир Господом нашим, подобно архангелу Гавриилу, сообщившему праведному старцу Захарии о рождении долгожданного сына, Иоанна Крестителя. Как я понял, вы далеко не архангелы, а воины. Хотя… – тут император резко остановился, – я вижу среди вас истинно ангельское лицо.

Павел указал взглядом на женскую фигуру, стоявшую рядом с «Тигром». Симпатичная голубоглазая девушка лет двадцати о чем-то разговаривала с мужчиной в штатском, причем беседа их была далеко не мирной. Рядом с ними сидела, высунув язык, большая черная собака.

– Дашка, – возмущался мужчина, – я же велел тебе сидеть в кабине и не вылезать оттуда. У тебя что, шило в заднице? Какого рожна ты вылезла из машины и шляешься тут?

– Ну, папа, – девица обиженно надула губки, – почему я должна сидеть, словно арестованная? Мне тоже хочется увидеть все, что тут происходит… Говорят, что где-то здесь должен быть царь. Представляешь, папа, живой царь! Интересно, какой он? Вот бы на него взглянуть хотя бы одним глазком…

– Можете взглянуть на меня двумя глазами, мадемуазель, – Павел галантно поклонился девице. – Желание такого прекрасного создания, как вы, для меня закон.

Девица ойкнула от неожиданности и спряталась за спину отца. Мужчина же почтительно склонил голову и представился:

– Иванов Алексей Алексеевич, предприниматель. – Потом, немного подумав, добавил: – Капитан запаса. А это, – он вытолкнул из-за спины смущенную девицу, – моя непутевая дочь, Дарья.

Сидевший у ног мужчины пес громко гавкнул, напомнив о своем существовании.

– А это Джексон, – Иванов потрепал по холке собаку, – черный терьер, чемпион и просто наш лучший друг.

– Господин Иванов, – Павел подошел к предпринимателю, – я был бы очень рад познакомиться с вами поближе. И с вашей очаровательной дочерью тоже. Желаю видеть вас у себя во дворце. Считайте это моим приглашением. А пока…

Император взглянул на меня и поправил треуголку.

– Господин Патрикеев, нельзя ли взглянуть вон на ту желтую карету, у которой на крыше светятся голубые огоньки? У нее еще на боку нарисован крест красного цвета. Не следует ли это, что люди, в ней сидящие, имеют отношение к ордену тамплиеров?

Мне стало вдруг смешно.

– Нет, ваше императорское величество, – ответил я, – по роду своей деятельности люди в той карете скорее принадлежат к ордену, великим магистром которого вы, государь, имеете честь быть. То есть к ордену госпитальеров. У нас такие машины выезжают к больным и раненым, дабы оказать им первую помощь.

– Вот как? – сказал Павел. – Тогда я должен обязательно побеседовать с этими людьми. Проводите меня к ним…

* * *

1 (13) марта 1801 года. Санкт-Петербург

Иванов Алексей Алексеевич, частный предприниматель и любитель военной истории

Вот уж эта Дашка! Язва, а не девка! Лезет туда, куда ее не просят! Самого царя языком зацепила. Однако в конечном итоге она оказалась права – мы действительно оказались в прошлом.

Я стал лихорадочно вспоминать все, что знаю о правлении императора Павла Петровича. Не хочу сказать, что я силен в истории, но кое-что о том времени в моих извилинах хранилось.

Вспомнился Средиземноморский поход адмирала Ушакова, взятие крепости на острове Корфу и его встреча с адмиралом Нельсоном. Ну и, конечно, Итальянский и Швейцарский походы Суворова, где он нагнул всех своих противников и получил высшее звание, которое только может быть у полководца – генералиссимус. Это звание присвоил Александру Васильевичу человек, который сейчас стоит в пяти шагах от меня и мирно беседует с нашими медиками. А-бал-деть!!!

Кстати, мне вдруг вспомнилось о том, что в канун убийства Павла I на Балтику влетел неугомонный однорукий британский адмирал Нельсон, обстрелял Копенгаген и датские береговые батареи, после чего приготовился к нападению на Ревель и Кронштадт. Именно так…

Помнится, год назад я ездил по своим коммерческим делам в Таллин, и там, во время экскурсии, местный гид довольно бойко рассказывал мне на «языке оккупантов» о том, как в 1801 году с «визитом вежливости» в здешние воды пришла британская эскадра, а «оккупанты-варвары» – тут экскурсовод покосился на меня – отказали прославленному флотоводцу в гостеприимстве. А ведь история Эстонии могла бы пойти по-иному, если бы европейские войска высадились бы на ее берега и, прогнав русских, «научили культуре и европейским ценностям» эстонцев.

Тут я не выдержал и заржал. Какая такая Эстония?! Не было ее тогда, да и быть не могло. Вся власть в Ревеле находилась в руках здешних немцев, а эстонцев бароны и за людей не считали. Да и британцы от немцев недалеко ушли – они ирландцев своих чморили почем зря.

Все это я высказал экскурсоводу, который обиделся, моментально перестал понимать по-русски и слинял в неизвестном направлении. А я побродил по Старому городу, полюбовался на замок Тоомпеа, на памятник Русалке и на развалины монастыря Святой Бригитты. Вспомнил рассказы отца, служившего здесь сразу после войны на тральцах. Их отряд базировался в Таллине. Он много чего порассказывал об эстонцах и об их помощи Третьему рейху.

Тем временем император закончил беседу с медиками со «скорой», о чем-то переговорил с подполковником, а потом обернулся ко мне.

– Господин Иванов, – сказал царь, – я хочу предложить вам проследовать вместе со всеми вашими… – тут Павел немного замялся, подбирая подходящее выражение. – Одним словом, самодвижущимися повозками – туда, где их можно будет хранить. Это недалеко отсюда, рядом с моим новым дворцом. Вы можете там расположиться под охраной ваших людей и моих верных конногвардейцев. Я прикажу устроить вам там спальную, а мадемуазель Дарью можно будет пригласить пожить в моем дворце. Великие княжны и императрица с удовольствием примут ее там, как почетную гостью.

Я посмотрел на Дашку. Та закивала, дескать, соглашайся, папа, пока царь не передумал. Честно говоря, мне очень не хотелось расставаться с дочерью. Все-таки лучше нам, людям из XXI века, держаться вместе.

– Прошу меня извинить, ваше императорское величество, – наконец произнес я, – но дочь моя пусть лучше останется вместе со мной. Мы приняли ваше приглашение, и в любое удобное для вас время посетим ваш дворец. Но сейчас, когда смертельная опасность все еще угрожает вашей жизни, женщинам лучше находиться под надежной охраной.

Павел нахмурился. Видимо, мой отказ и напоминание о заговоре вернули его к суровым реалиям XIX века.

– Пусть будет так, господин Иванов, – кивнул император.

И он снова повернулся к подполковнику и к сопровождавшему его штатскому. Подполковник распахнул дверь «Тигра» и предложил Павлу войти в салон бронированного вездехода. Тот, немного поколебавшись, забрался внутрь с третьей попытки. При этом с его головы слетела треуголка, а шпага, нелепо болтавшаяся сзади, зацепилась за порожек машины.

Следовавший за Павлом, словно хвостик, парень лет четырнадцати-пятнадцати растерянно заметался, бормоча под нос что-то по-немецки. Все это время он стоял рядом с императором и, раскрыв от удивления рот, пытался понять, о чем тот говорит с удивительными людьми, которые появились в Петербурге на не менее удивительных повозках. Похоже, что этот юноша все же понимал немного по-русски, потому что время от времени он вздрагивал и с удивлением смотрел то на императора, то на тех, кто с ним беседовал.

Штатский, внимательно наблюдавший за юным спутником Павла, что-то сказал тому по-немецки. Парень в военном мундире кивнул и вслед за императором полез в салон «Тигра».

– Ну что, Алексей Алексеевич, – кивнул он мне, – по коням? Следуем на Манежную площадь. Одним словом, к Зимнему стадиону. Дорогу знаете?

Я кивнул.

– Тогда пойдете замыкающим. Может быть, вам подсадить сопровождающего с оружием? Хотя…

Штатский взглянул на Джексона, который настороженно смотрел на незнакомого ему человека.

– Ладно, с такой сурьезной собачкой вам и в самом деле вряд ли что-нибудь угрожает. Ну, а если что, будем держать связь. Сейчас я принесу вам рацию. И еще – меня зовут Василий Васильевич Патрикеев. Можете звать по имени.

– Хорошо, Василий, – ответил я. – Жду рацию. Эх, угораздило нас попасть хрен знает куда. Одно скажу – если нужна будет наша помощь, можете рассчитывать на меня, мою дочь и моего друга. Но об этом мы поговорим в Манеже…

* * *

1 (13) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Герцог Ойген Фридрих Карл Пауль Людвиг фон Вюртемберг, известный в России как Евгений Вюртембергский

Два месяца назад я прибыл в этот холодный, мрачный, но необыкновенно красивый город. До того вся моя жизнь ограничивалась крохотным Эльсским княжеством в Силезии. Я родился в Эльсе, но почти все время жил в небольшом родительском замке Карлсруэ. Слышал я, что и в далеком герцогстве Баден-Дурлах есть город Карлсруэ, но он не имеет к нам никакого отношения, к тому же находится он от нас далеко, в ста двадцати вюртембергских милях[9]. Впрочем, расстояние до моей родни в Штутгарте всего на десять миль меньше, и мы очень редко видим родственников в нашем родовом гнезде.

Тем не менее моя тетушка, младшая сестра отца, София Доротея фон Мёмпельгард, ставшая императрицей Марией Федоровной, приняла живейшее участие в моей судьбе и убедила августейшего супруга своего, императора российского Павла, принять меня на русскую службу, когда я был еще ребенком. Все эти годы я числился в отпуске ради получения образования, но продолжал двигаться по службе. Недавно меня поздравили генерал-майором, хотя я ни дня не служил в русской армии. В конце прошлого года его императорскому величеству было угодно пригласить меня в свою столицу.

Мне посчастливилось понравиться тетушке и ее царственному мужу, и меня поместили в кадетский корпус, где я начал постигать военную науку и другие дисциплины. Впрочем, родители мои дали мне весьма неплохое образование, и проблемы у меня были только с русским языком. Конечно, у нас в Силезии сельские наши подданные говорят на родственном русскому силезском языке, с которым я немного знаком. Но он все же достаточно сильно отличается от русского и не позволяет ни говорить, ни писать, ни читать на русском языке, хотя отдельные слова разобрать я могу.

А мне необходимо знать язык моей новой родины в совершенстве. Поэтому я весьма усердно пытаюсь его учить, и уже смог добиться некоторых, пусть и весьма скромных, успехов на этом нелегком поприще.

В этот день императору было угодно взять меня с собой на пороховой завод, дабы я мог ознакомиться с его работой и увидеть своими глазами процесс изготовления того, без чего ни одна европейская армия обойтись не может. Но по дороге на завод с нами приключилась одна странная история. Пожилая простолюдинка, засмотревшись на нас, неожиданно поскользнулась и упала. Мы с императором выбежали из открытой повозки, двигавшейся по улицам на полозьях, и помогли встать бедной старушке. Я еще раз убедился, какое доброе сердце у человека, столь щедро осыпавшего меня почестями. Силезские вельможи, скорее всего, не обратили бы внимания на какую-то там бабку, а то и велели бы кучеру огреть ее плеткой, чтобы впредь не зевала и смотрела под ноги.

После того как мы помогли доброй женщине встать, я вернулся в возок, а император еще долго с ней о чем-то разговаривал. Вернувшись и усевшись рядом со мной, он был сильно встревожен и расстроен. Я знал, что император Павел страдает сильными головными болями, и даже как-то раз со смехом объяснил мне, что делит свои мигрени на четыре категории. Первая – «круговая» – это когда болит затылок; вторая – «плоская» – вызывающая боль во лбу; третья – «обычная» – легкая боль; четвертая – «сокрушительная» – когда от боли взрывается вся голова. Но на этот раз не головная боль мучила императора.

На мой вопрос о причинах его задумчивости и печали он ответил вопросом, верю ли я в предсказания и людей, которые могут видеть будущее других.

Конечно, мы, германская нация, мыслим рационально – наши философы, с чьими учениями я немного знаком, как правило, отрицают все потустороннее и превозносят человеческий разум. И даже вера евангелическая[10], в коей я крещен и воспитан, начисто лишена мистики, кроме личности Спасителя.

Но челядь наша в Силезии верит в духов, привидения и дар пророчества. Те, кто заботился обо мне в раннем детстве, передали и мне, грешному, эту веру. А то, что я слышал здесь, в России, лишь укрепило мою уверенность в том, что не все можно объяснить рационально, и что есть люди, которые видят будущее, хотя бы в некоторых его аспектах.

На мой вопрос, что именно старушка рассказала императору, тот ничего не ответил, но всю дорогу до порохового завода был задумчив и отвечал невпопад на мои вопросы. А после того, как мы закончили все наши дела на заводе, он зашел в местную церковь, где провел много времени, молясь у картин с изображениями Господа нашего Иисуса Христа и матери Его Марии.

Я уже знал, что такие картины здесь именуются иконами. Евангелическая церковь считает поклонение им идолопоклонством, но мне успели объяснить, что для русских это молитва не изображению святого, а ему самому. И Дева Мария для них не просто мать Христова, а величайшая из всех святых.

Уехали мы из Пороховой слободы уже затемно. А на обратном пути, уже не так далеко от Михайловского замка, мы увидели непонятные железные коробки на колесах и странно одетых людей.

Яркий луч света ударил нам в глаза, и мы услышали громкий голос. Из сказанных слов я понял лишь то, что нам велели прекратить движение.

Его величество приказал кучеру остановиться. Губы его шептали какую-то молитву, но он не сдвинулся с места. И хотя мне, вынужден признать, захотелось убежать как можно дальше, я вспомнил, что мне говорил отец: не тот храбр, кто страха не знает, а тот, кто боится, но все равно делает то, что должен. И я остался рядом с императором.

Вскоре к нам приблизились двое – пожилой человек с седой бородкой и высокий, широкоплечий военный в странном мундире безо всяких украшений, кроме нашивки со странной комбинацией букв и цифр.

Говорили они с императором по-русски, так что я мало чего понял из их разговора, кроме того, что человек в униформе оказался не простым солдатом, а подполковником. Мне сразу понравились их манера держать себя и их тон – почтительный, но без тени подобострастия. Меня удивило, что император, любящий субординацию, дисциплину и чинопочитание, разговаривал с ними почти как с равными.

Ладно, подумал я, его величество, наверное, мне все потом расскажет сам. Но тут со стороны дворца, когда-то принадлежавшего князю Потемкину, послышался топот копыт. По Шпалерной улице к нам скакали конногвардейцы во главе с полковником Саблуковым. Видимо, они подумали, что неизвестные напали на возок, в котором ехал император, и захватили государя в плен. А теперь они с подкреплением вернулись, чтобы спасти своего монарха. Император решительно шагнул им наперерез.

Недоразумение закончилось вполне благополучно. Конногвардейцы выслушали объяснение государя, недоверчиво посмотрели на его странных собеседников и спешились.

Император пошел к удивительным железным фургонам незнакомцев. Там он потолковал о чем-то с красивой фройляйн, гулявшей с большой черной собакой, а потом с пожилым мужчиной, который, как я понял, был ее отцом, а также с людьми в синих просторных одеждах, сидевших в желтой повозке с красными крестами на боку.

Потом я услышал слово «Экзерциргауз». Мне было хорошо известно это красивое здание недалеко от нового дворца русского императора. Там содержали лошадей и обучали солдат и офицеров конной выездке. Наверное, подумал я, государь решил убрать туда необычные повозки этих странных людей.

Так оно, по всей видимости, и было. Коротко переговорив с военным, назвавшимся подполковником (как я ругал себя за то, что плохо знаю русский язык!), император кивнул ему и стал неловко забираться в большую повозку, которая почему-то все еще не была запряжена лошадьми. Я понял только, что эти люди сказали императору что-то очень важное, и он был очень взволнован. Я услышал некоторые фразы, из которых мне стало ясно, что незнакомцы собираются спасти государя от смерти.

Я забеспокоился. Хотя государь и дал мне чин русского генерала, но я был всего-навсего ребенком, который едва вышел из-под родительского крова и вступил во взрослую жизнь. И вторыми родителями для меня стали моя тетушка и ее русский муж – повелитель огромной страны. Поэтому я, несмотря свою молодость, готов был отдать жизнь, защищая тех, кто стал мне родными и близкими.

Решившись, я приблизился к повозке, в которую сел император. Меня остановил пожилой мужчина с седой бородкой.

– Извините, молодой человек, вас зовут Ойген Фридрих фон Вюртемберг? – обратился он ко мне по-немецки со странным акцентом.

Я удивился, немного замялся, а господин ласково погладил меня по плечу и сказал:

– Не бойтесь, мы друзья императора Павла, и хотим спасти его от грозящей ему опасности. Мы знаем, что вы любите государя и готовы отдать за него жизнь. Я попрошу вас сесть в автомобиль – так называется самодвижущаяся повозка, на которой мы сейчас отправимся в Экзерциргауз. Меня зовут Василием Васильевичем Патрикеевым, но вы можете называть меня Базилиус. Доверьтесь мне, и я обещаю, что общими усилиями мы сохраним жизнь императора и его семьи.

Кивнув герру Базилиусу, я собрался с духом и, зажмурив глаза, шагнул в освещенное странными светильниками нутро удивительного автомобиля.

Историческая справка

Русский немец

Фридрих Ойген Карл Пауль Людвиг фон Вюртемберг родился в 1788 году в Эльсе (Силезия). Он был сыном герцога Ойгена Фридриха Генриха Вюртембергского – генерала на службе короля Пруссии Фридриха II. Казалось бы, сыну прусского генерала сам бог велел тоже стать военным и верно служить Гогенцоллернам. Но такому развитию событий помешало родство юного Фридриха Ойгена с императрицей российской Марией Федоровной, в девичестве Софией Марией Доротеей Августой Луизой Вюртембергской и младшей сестрой его отца.

Именно она и походатайствовала перед своим августейшим супругом о зачислении племянника на русскую службу. Император Павел I не поскупился: восьмилетний Евгений – так Фридриха Ойгена стали называть в России – стал сразу полковником. В начале 1797 года Евгений был зачислен в лейб-гвардии Конный полк. А 4 февраля 1799 года он был произведен в генерал-майоры и назначен шефом драгунского генерал-майора Сакена 3-го (Псковского драгунского) полка. Все эти чины он получил заочно, числясь «в отпуску для прохождения наук» и проживая с родителями в Эльсе.

В Россию 13-летний Евгений приехал в январе 1801 года. Молодой, но не по годам смышленый и рассудительный юноша сумел понравиться императору Павлу Петровичу. Вскоре он был награжден новым российским орденом Святого Иоанна Иерусалимского. Поговаривали, что император Павел I даже подумывал о том, чтобы назначить Евгения наследником престола, лишив великого князя Александра Павловича прав на российскую корону.

Но все резко изменилось после 11 марта 1801 года, когда заговорщики в Михайловском замке убили императора Павла I. Его кузен, новый император Александр I, перевел Евгения из гвардии в армию и назначил его шефом Таврического гренадерского полка. Евгений, понимая, что его присутствие в России не всем нравится, уехал к родителям в Силезию, продолжая, впрочем, числиться на службе, находясь в отпуске «для завершения наук».

С началом войны между Россией и наполеоновской Францией, Евгений в начале 1806 года прибыл в штаб действующей русской армии в Пруссии и поступил на службу. Он участвовал в кампании 1806–1807 года, приняв участие в кровопролитном сражении при Пултуске 14 (26) декабря 1806 года. Тогда русские войска нанесли большие потери французским войскам, возглавляемым одним из лучших маршалов Наполеона Жаном Ланном. За это сражение, в котором восемнадцатилетний Евгений впервые услышал рев пушек и свист пуль у себя над головой, он был награжден орденом Святого Георгия IV степени.

Далее было участие в упорном и жестоком сражении при Прейсиш-Эйлау (7–8 февраля 1807 года) между русскими войсками, возглавляемыми генералом Беннигсеном, и французскими, которыми командовал сам Наполеон Бонапарт. Это была настоящая мясорубка – общее количество убитых и раненых превысило 50 тысяч человек, причем потери с обеих сторон были примерно равными. За это Евгений был награжден орденом Святой Анны I степени. Во время сражения при Фридланде, неудачном для русской армии, 14 июня 1807 года Евгений получил контузию. Вскоре в Тильзите был подписан мир между Россией и Францией.

В 1809 году молодой генерал Евгений Вюртембергский, исходя из своего опыта войны с французами, составил записку «О Наполеоне и образе ведения войны против него». Его труд был высоко оценен – Евгения наградили орденом Александра Невского, третьим по старшинству орденом Российской империи.

Отечественную войну 1812 года Евгений встретил командиром 4-й пехотной дивизии. Он храбро сражался с врагом – под Смоленском 5 августа 1812 года лично повел в атаку 4-й егерский полк, за что был награжден орденом Святого Владимира II степени. Евгений Вюртембергский отличился в битве при Бородино, в сражениях при Малоярославце, Вязьме и Красном. Он получил чин генерал-поручика и несколько боевых орденов.

Евгений принял участие в Заграничном походе русской армии 1813–1814 годов. В сражении при Лютцене он, после ранения генерала Блюхера и генерала Шарнхорста, принял под свое командование прусские войска. Евгений храбро сражался при Бауцене, Рейхенбахе и Дрездене. При отступлении объединенной русско-прусской армии в Богемию, он, командуя 10-тысячным отрядом, выдержал натиск втрое превосходящих его французских войск генерала Вандама. Во время кровопролитного сражения при Кульме, Евгений Вюртембергский командовал первой линией центра русской позиции.

Отличился он и во время знаменитой «Битвы народов» при Лейпциге (16–19 октября 1813 года), когда корпус, которым командовал Евгений, взял деревню Вахау и стойко оборонял ее, понеся при этом большие потери.

В кампанию 1814 года Евгений участвовал в сражениях: при Ножане, Бар-сюр-Об, Фер-Шампенуазе. При взятии Парижа в марте 1814 года Евгений Вюртембергский командовал левой колонной союзных войск, двигавшихся на французскую столицу по правому берегу Сены. Его войска первыми вступили в Париж.

После окончания боевых действий Евгений был назначен командиром 1-го пехотного корпуса. 14 октября 1821 году его освободили от командования корпусом. Причиной этому стали старые нелады между кузенами – Евгением Вюртембергским и императором Александром I. В конце концов заслуженный генерал взял бессрочный отпуск и уехал в Силезию, где жил в своих имениях.

После смерти императора Александра I Евгений вернулся в Россию. Во время восстания декабристов 14 декабря 1825 года он находился при другом своем кузене – императоре Николае I, который поручил Евгению организовать охрану Зимнего дворца. Новый русский монарх не сомневался, что боевой генерал не позволит мятежным гвардейцам уничтожить августейшую семью (а такие планы у них были).

22 августа 1826 года Евгений Вюртембергский получил высшую награду Российской империи – орден Святого апостола Андрея Первозванного.

Опытный военачальник занялся штабной работой. В 1826 году он участвовал в составлении плана войны против Турции. С ее началом Евгений выехал на театр военных действий, где состоял при императоре Николае I. В июле 1828 года он был назначен командиром 7-го пехотного корпуса. При нападении на турецкий укрепленный лагерь на высоте Куртепе 18 (30) сентября 1828 года Евгений был ранен. 3 октября его корпус нанес поражение крупному турецкому отряду на реке Камчик.

14 октября 1828 года Евгений Вюртембергский из-за конфликта с главнокомандующим генерал-фельдмаршалом Дибичем был вынужден сдать корпус и уехать в Санкт-Петербург. За участие в войне с Турцией 1828–1829 годов ему были пожалованы бриллиантовые знаки к ордену Андрея Первозванного.

С 1829 года Евгений активного участия в военной службе и придворной жизни не принимал. Проживал он в основном в своих имениях в Силезии, часто посещая Россию. В 1839 году Евгений Вюртембергский приехал на Бородинское поле, чтобы принять участие в юбилейных торжествах в честь 25-летия окончания войны с Наполеоном. После 1840 года он посещал Россию редко, проживал в Силезии, занимался музыкой (Евгений был автором ряда симфонических и камерных произведений) и литературой (написал обстоятельные мемуары). Скончался он в любимом имении Карлсруэ, в Верхней Силезии, в кругу семьи.

Современники считали Евгения Вюртембергского одним из лучших русских пехотных командиров времен наполеоновских войн. Его портрет по праву находится среди портретов героев Отечественной войны 1812 года в галерее Зимнего дворца.

Глава 2

Необычные гости царя

1 (13) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Павел с трудом уселся на сиденье в салоне «Тигра». Шпагу, которая ему явно мешала и путалась в ногах, и треуголку, цеплявшуюся за внутреннее оборудование машины, ему пришлось снять. Их принял подросток в военной форме, который забрался в «Тигр» следом за императором. Я хотел было его шугануть, но Васильич за спиной пацана подмигнул мне. Понятно – значит, этот паренек для чего-то нужен Патрикееву. «Тонкое дело – европейский политик», – вспомнилась мне вдруг фраза из кинофильма про царя Петра Великого – прадедушки императора Павла Петровича.

Дверь захлопнулась, и я по рации отдал команду начать движение. «Тигр» в сопровождении конногвардейцев должен был следовать первым.

Зарычал двигатель, и автомобиль тронулся с места. Император и парень в военном мундире вздрогнули. Павел непроизвольно перекрестился и испуганно стал озираться по сторонам. Но вскоре он успокоился и начал с интересом осматривать салон нашего «пепелаца». Похоже, что у него появилось немало вопросов к нам, но император сумел справиться со своим любопытством, и заговорил он о делах насущных.

– Господин Патрикеев, когда мы доберемся до Экзерциргауза, я пришлю к вам десятка два моих верных преображенцев. Их командира, поручика Марина, я предупрежу, чтобы он выполнял все ваши приказания так же неукоснительно, как и мои. Думаю, для начала этого будет вполне достаточно…

– Эх, ваше императорское величество, – вздохнул Васильич, – а вы ведь и не знаете, что Сергей Марин в нашей истории, в ту роковую ночь командовавший внутренним караулом в Михайловском замке, приказал ничего не подозревавшим солдатам этого славного полка беспрепятственно пропустить заговорщиков к вашим покоям.

– Боже мой! – воскликнул Павел. – Неужели мне теперь нельзя никому верить? Кругом предательство, трусость и измена!

Услышав эту знаменитую фразу, в марте 1917 года произнесенную потомком Павла Петровича императором Николаем II, мы с Патрикеевым, не сговариваясь, переглянулись. История повторилась, правда, жертвами заговора тогда стал не только русский царь, но и вся его семья.

– Государь, – снова вздохнул Васильич, – в числе заговорщиков оказались все, кому вы полностью доверяли: граф Пален, комендант Михайловского замка генерал Котлубицкий, ваш адъютант Аргамаков и, самое главное, ваш наследник Александр Павлович.

– Это ужасно, – прошептал император. – Выходит, если бы не вы, то меня непременно бы убили?

– Скорее всего, – безжалостно произнес Патрикеев, – так бы оно и было. Но, государь, мы на сей раз не позволим это сделать. Не следует забывать, что нам известны все участники заговора, и потому мы должны первыми нанести удар. Люди подполковника Михайлова возьмут вас под свою защиту. Поверьте, оружия, которым они обладают, в этом мире нет ни у кого.

Кроме того, за вами, государь, армия. Солдаты вас любят, они помнят, что вы улучшили их денежное содержание, строго наказывали командиров, бессовестно запускавших руку в полковую казну. Заговорщики – это кучка гвардейских офицеров, которые привыкли получать чины и награды не на поле боя, а на дворцовых паркетах.

– Ваше императорское величество, – вступил в разговор я, – заговорщики отрабатывают британские деньги, которыми их щедро снабжал английский посол в Санкт-Петербурге Чарльз Уитворт.

– Так я же выслал этого мерзавца из России! – воскликнул Павел. – Правда, до Лондона он так и не добрался и сейчас находится в Дании, откуда интригует против меня.

– Кстати, – покачал головой Патрикеев, – со дня на день к Копенгагену подойдет британская эскадра. Без объявления войны она нападет на столицу Дании, уничтожит береговые батареи и захватит корабли датского флота.

– Неужели британцы могут так подло поступить?! – возмутился Павел. – Впрочем, от этой нации торгашей можно ожидать чего угодно.

– Эти бесчестные лорды нашли русских единомышленников, которые приняли участие в вашем убийстве, – сказал Васильич. – В их числе и Никита Панин, человек, которого вы считаете своим лучшим другом. Именно он и склонил наследника престола Александра Павловича к участию в заговоре.

– Как, Никита Петрович тоже участник заговора?! – На императора было жалко смотреть. По щекам его покатились слезы, а лицо стало бледным, как бумага.

– Эх, государь, – вздохнул Патрикеев. – Поверьте мне, очень многие из вашего окружения предали вас, как Иуда предал Спасителя. Могу лишь сказать, что один из немногих, кто останется вам верен, – это генерал Аракчеев. Жаль только, что вы из-за интриг графа Палена повелели ему отправиться в свое имение в Новгородскую губернию. За несколько дней до вашего убийства вы все же решите простить «преданного без лести»[11] и прикажете ему срочно прибыть в Петербург. Он немедленно отправится в путь и прибудет в столицу вечером, за несколько часов до того, как заговорщики ворвутся в Михайловский замок. Но по приказу Палена Аракчеев будет задержан до утра 12 марта на заставе у въезда в Петербург. И он не успеет ничем вам помочь.

Павел задумался. «Тигр» тем временем осторожно двигался по пустынным улицам столицы Российской империи. Мне сперва показалось подозрительным, что на улицах не было ни души, а в окнах домов я не заметил ни одного огонька. Но потом я вспомнил, что по указу императора уже в десять часов вечера все жители столицы обязаны были гасить свечи и ложиться спать.

Правда, обитатели дворянских особняков нашли выход – они просто велели слугам задергивать окна плотными шторами на двойной подкладке, словно светомаскировку во время Великой Отечественной войны. Потом зажигались свечи, и начиналось веселье, часто продолжавшееся до утра.

Вскоре мы свернули с Литейного проспекта и подъехали к каменному трехпролетному мосту с башенками, чем-то похожему на мост Ломоносова.

– Вот мы и приехали, – сказал Васильич, взглянув в окно автомашины. – Государь, прикажите полковнику Саблукову распорядиться, чтобы открыли ворота, дабы наши машины могли въехать в Манеж.

– Господа, наверное, будет лучше, если я лично отдам все необходимые распоряжения, – Павел пристально посмотрел мне в глаза. – После того, как я услышал от вас всю правду о заговоре, безопасней будет, если приказания, касаемые вас, будут исходить непосредственно от меня. Так будет лучше для вас, да и для меня тоже…

* * *

1 (13) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Василий Васильевич Патрикеев – журналист

Во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь[12], вспомнились мне строки из одной умной книги. Наши знания, обрушившиеся на голову бедного Павла Петровича, похоже, вызвали у него когнитивный диссонанс. Император словно постарел на несколько лет. Его можно было понять – выяснилось, что большинство тех, кого он считал своими верными соратниками и друзьями, оказались предателями и интриганами, замешанными в заговоре и ставшими соучастниками цареубийства.

«Тигры», грузовичок и «скорая», рыча моторами, осторожно въехали в помещения Манежа. Павел, до этого задумчиво наблюдавший за действиями водителя нашего «пепелаца», очнулся от своих тяжких раздумий и внимательно посмотрел на нас.

– Господа, – со вздохом произнес он, – все, что вы мне сейчас рассказали, весьма меня огорчило. Теперь я даже и не знаю, кому из моих приближенных можно доверять, а кому – нет. Даже если мой родной сын и наследник злоумышляет против меня…

Император замолчал и с досадой махнул рукой.

– Государь, – ответил я, – вы потеряли тех, кто оказался недостоин вашего доверия, но вы нашли людей, которые готовы оказать вам помощь и спасти вас. Не забывайте, что нам известно то, что произошло в нашем прошлом, то есть в вашем будущем.

– Я знаю, господа, что ваше появление в нашем времени накануне готовящегося на меня покушения – не случайность. Это промысел Божий, – тут Павел перекрестился, – и, видимо, высшие силы решили, что однажды совершенное ужасное преступление не должно снова повториться.

Скажите, как мне лучше поступить? Что вы посоветуете мне сделать? Решать, конечно, придется мне, как самодержцу, коего Господь по своему промыслу поставил во главе нашей державы. Но я все же человек и потому с благодарностью приму умный и добрый совет, который поможет спасти жизни сотен тысяч моих подданных.

– Ваше императорское величество, – вступил в разговор подполковник Михайлов, – мне кажется, что вам не стоит медлить. Я уверен, что шпионы графа Палена уже сегодня доложат ему о вашей встрече с людьми, появившимися неизвестно откуда на странных самодвижущихся повозках.

Пален, как человек умный, коварный и решительный, поймет, что судьба заговора висит на волоске. И он может выступить раньше 11 марта… Поэтому, государь, я предлагаю вам немедленно арестовать главарей заговора. Вам же в эту ночь и, возможно, в следующую следует находиться под охраной моих бойцов.

– А если заговорщики испугаются и отложат на время свои гнусные намерения? – спросил император. – Что же, мне, господин подполковник, все время находиться под охраной ваших людей?

Павел начал пыхтеть, словно самовар, что было признаком того, что он волнуется или сердится. Нам сие ни к чему – в подобных ситуациях император часто принимал скоропалительные решения, о которых он потом не раз жалел.

– Ваше императорское величество, – сказал я, – прошу вас не сердиться. Подполковник Михайлов прав – противника нельзя недооценивать. Граф Пален может сообщить солдатам гвардейских полков ложное известие о том, что некие бандиты захватили императора в плен, и повести их на штурм Михайловского замка. Солдаты любят вас, государь, и не задумываясь бросятся вас спасать. А заговорщики под шумок убьют вас. Во время штурма могут погибнуть и члены вашей семьи – вы же знаете, что потом все свалят на нас, и те из нас, кто останется в живых, будут подвергнуты мучительным пыткам и казни. Государь, вы ведь не желаете, чтобы так произошло?

Павел вздрогнул. Похоже, что только сейчас до него дошло, что мятежники – люди без чести и совести, и они не остановятся перед убийством не только его, которого ненавидят все те, кто при его матери, императрице Екатерине Великой, разворовывал казну, пировал и развратничал. Жертвой вооруженного мятежа может стать его супруга, и даже дети.

Разве не случилось нечто подобное совсем недавно во Франции? Где король Людовик XVI и королева Мария Антуанетта? Они мертвы – взбунтовавшаяся чернь бросила их в Тампль, а потом отрубила головы на изобретенном якобинцами чудовищном устройстве для казни, именуемом гильотиной. А кто подстрекал чернь? Среди тех, кто ликовал, наблюдая за унижениями несчастной королевской семьи, были и нацепившие трехцветную кокарду титулованные особы. Даже сопляк граф Строганов бегал по Парижу во фригийском колпаке и, надрывая глотку, орал: «Liberté, Égalité, Fraternité!»[13]

Правда, потом этим самым аристократам якобинцы самим отрубили головы, после чего Франция провалилась в пучину анархии и войны всех против всех. И лишь Наполеон, которого Павел совсем недавно оценил по достоинству, пришел к власти и железной рукой навел в стране порядок.

Во время своего путешествия по странам Европы, еще будучи наследником российского престола, Павел со своей супругой гостил в Париже у королевской четы. Людовик и Мария Антуанетта тогда были еще молоды и беззаботны. Павел и Мария Федоровна подружились с королем и королевой. Они вместе танцевали на балах, музицировали, бродили по аллеям Версаля, беседуя о новых театральных постановках и о последних новинках моды. Злодейская расправа парижан над Людовиком XVI вызвала ярость у Павла. Во многом это подвигло его, когда он стал императором, заключить союз с Австрией и Британией против кровожадных санкюлотов, осмелившихся поднять руку на священную особу короля.

– Господа, вы правы, – произнес наконец Павел. – Злодеи должны понести заслуженное наказание. Прошу вас, – он посмотрел на меня, – составить списки тех, кого следует немедленно взять под стражу. Особо укажите заводчиков мятежа. Тех, кто участвовал в нем, но не злоумышлял против меня, внесите в отдельный список. Пишите всех, невзирая на титулы и чины. А потом мы с вами решим, что делать дальше…

* * *

1 (13) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Император Павел I

У меня голова шла кругом. Даже мучившая меня с утра мигрень куда-то делась. То, что мне удалось сегодня узнать и пережить, потрясло меня.

Предательство, кругом предательство! Самые мне близкие люди предали меня – а ради чего?! Из-за того, что я не позволяю им, как это было при моей покойной матери, продолжать разворовывать деньги из казны?! Или за то, что я заступился за крестьян, не разрешив помещикам выжимать из них последние соки?! За то, что я простил таких отъявленных мерзавцев, как братья Зубовы, а они отплатили мне за все это участием в цареубийстве?!

Господин Патрикеев рассказал о том, что произошло в моей опочивальне в ночь с 11 на 12 марта. Это было ужасно! Николай Зубов первым ударил меня тяжелой золотой табакеркой в висок, тем самым совершив страшное преступление – он поднял руку на священную особу Помазанника Божьего! А остальные… Пьяные от вина и чувства безнаказанности заговорщики пинали ногами поверженного самодержца, да так, что врачи, которые потом пытались привести в порядок труп убиенного императора (мой труп!), смогли это сделать лишь с большим трудом. У него (у меня!) был выбит глаз, изуродовано лицо, свернута шея…

Боже мой, прости и помилуй того несчастного, который в прошлом моих спасителей был зверски убит заговорщиками! Нет, я не позволю мерзавцу Палену и его шайке прикончить себя… Подполковник Михайлов прав – нельзя медлить, надо немедленно начать сыск по этому делу и арестовать всех, кто причастен к заговору. Вот только не следует наказывать строго солдат и тех из офицеров, кого их начальники использовали в качестве слепых орудий преступления. Ведь нож не виноват в том, что он пронзил сердце своей жертвы. Виновата рука злодея, направившего этот нож в грудь человека.

Я посмотрел на сидевших в самобеглой карете, именуемой автомобилем, пришельцев из будущего. О, как мне хотелось задать им вопросы, много вопросов! Но все это потом, когда заговорщики будут арестованы и жизнь членов моей семьи окажется вне опасности.

– Господа, я понимаю, что вы знаете о том, что случилось в Михайловском замке в ту роковую ночь, лучше меня. Поэтому я готов сделать все, что вы скажете. Сейчас я направляюсь в свою новую резиденцию, где, как я считал, я должен был находиться в полной безопасности. Кто из вас будет меня сопровождать?

Подполковник Михайлов и господин Патрикеев переглянулись. Я понял, что они желали бы переговорить между собой тет-а-тет, и потому, чтобы предоставить им эту возможность, решил выйти из их самобеглой кареты.

Вместе с юным герцогом Вюртембергским я выбрался в темноту Манежа, пропахшего конским навозом и сыростью. Ойген был испуган и взволнован – я заметил, как у него дрожат руки. Но все же молодой человек вел себя вполне достойно, и мне это понравилось.

– Ваше императорское величество, – сказал он, – я плохо знаю русский язык, но то, что мне удалось понять из вашего разговора с этими незнакомцами, ужаснуло меня. Вы в опасности, государь? Злодеи из числа ваших придворных собираются вас убить?

– Да, мой мальчик, все именно так, – я тяжело вздохнул и погладил по голове племянника моей супруги. – Меня должны убить, но люди, неведомо каким путем пришедшие к нам из будущего, решили спасти меня и мою державу, которой после моей смерти тоже грозят великие потрясения и бедствия.

– Это невозможно, государь! – воскликнул изумленный герцог. – Я допускаю, что Господь по Своему промыслу и желанию может дать простому смертному способность предсказывать будущее. Но чтобы Он перенес из этого будущего в прошлое живых людей вместе с их удивительными механизмами!..

– Как это ни удивительно, Ойген, но люди, с которыми я только что беседовал, пришли именно из будущего. Они знают о нас все, потому что их прошлое – это наше настоящее и будущее. Именно о них сказала мне сегодня старая чухонка, с которой мы встретились днем. Помнишь ту несчастную женщину, которой мы помогли встать на ноги, следуя на Пороховой завод?

– Боже мой! – юный герцог Вюртембергский схватился за голову. – Это значит, что этим людям известна и наша судьба – они знают, что мы будем делать, как мы проживем свою жизнь и когда умрем!

– Ойген, ты прав, конечно, но узнав о том, что должно произойти, мы можем не совершать тот или иной поступок, и тем самым наше будущее изменится и перестанет быть похожим на их прошлое. Ты понимаешь – наше будущее мы сможем творить сами…

Дверь самобеглой кареты открылась. Подполковник Михайлов и господин Патрикеев вышли из нее и направились в нашу сторону. Видимо, они решили, что именно следует сделать, чтобы заговор не осуществился и все причастные к нему понесли заслуженное наказание.

– Ваше императорское величество, – сказал Патрикеев, – мы решили, что с вами в Михайловский замок следует отправиться нескольким из нас. Вы найдете там место для пяти человек?

– Полноте, – ответил я, – в вашем распоряжении весь мой замок. Скажите только, и я прикажу предоставить вам любой зал или кабинет.

Господин Патрикеев и полковник Михайлов переглянулись. У меня сложилось впечатление, что у них уже был готов некий план действий, с которым они решили познакомить меня.

– Государь, нам необходимо выставить пост охраны в помещении библиотеки, смежной с вашей спальней. Скажите, многим из ваших придворных известно о существовании потайной лестницы, расположенной за фальшивой печью в библиотеке и ведущей в нижние комнаты?

Я вздрогнул. Эти люди знали даже это! Но, как оказалось, они знали не только расположение тайных помещений и лестниц в моем новом дворце, но и еще кое-что…

– Государь, – господин Патрикеев, немного помялся, словно собираясь сказать нечто, не совсем для меня приятное. – Мы бы очень хотели, чтобы вы попросили мадам Гагарину на время покинуть свое помещение в замке и перебраться в другое помещение, или вообще пожить некоторое время у себя дома…

Я почувствовал, что в лицо мне ударила кровь. Этим людям известно даже о том, что я иногда тайком по вечерам посещаю Аннушку… Да, воистину, нет ничего тайного, что не стало бы явным.

– Ваше императорское величество, – сказал подполковник Михайлов, – поймите нас правильно – мы должны гарантировать вам полную безопасность. Поверьте, мы не желаем вас оскорбить или вторгаться в вашу частную жизнь. Но злодеи могут ворваться в комнату вашей фаворитки и по тайной лестнице подняться вверх, после чего они попадут в вашу комнату… Или, в случае неудачи своего предприятия, они прикроются княгиней Гагариной как живым щитом и могут попытаться скрыться от возмездия.

– Господа! – воскликнул я. – Да разве такое возможно?! Превратить женщину в живой щит?!

– Эх, государь, – вздохнул господин Патрикеев, – мы столкнемся с людьми без совести и чести, готовыми пойти на любую подлость, чтобы спасти свою шкуру. А что касается женщин… К сожалению, в нашем времени бандиты прикрывались от пуль не только женщинами, но и маленькими детьми…

Я едва не задохнулся от возмущения. Мне и в голову не могло прийти, что мои новые друзья прибыли из мира, в котором происходят такие ужасные преступления, и где понятия о рыцарстве и дворянской чести полностью отсутствуют.

– Государь, – продолжил подполковник Михайлов, – как вы считаете, может, было бы неплохо завтра же отправить вашу супругу и ваших детей в Павловск или в Гатчину? Думаю, что вы сможете ее уговорить это сделать. А в ее спальне, смежной с вашей, будут дежурить наши люди. В случае необходимости они придут к вам на помощь.

– И как долго все это будет продолжаться? – спросил я. Мне не сильно нравилось все то, что предложили мне эти господа, но вспомнились ужасные подробности убийства меня (или не меня?) в их прошлом. И про себя я решил принять их план и потерпеть пару дней, пока заговор будет ликвидирован, а все заговорщики пойманы. Вот только удалить из дворца супругу и детей? И как долго мне придется оставаться одному?

– Думаю, что все займет несколько дней, – ответил мне господин Патрикеев. – А завтра желательно было бы пригласить в замок главу Тайной экспедиции Алексея Семеновича Макарова, чтобы с его помощью начать арестовывать злоумышленников.

– Надеюсь, что вы, Василий Васильевич, – я обратился к своему собеседнику по имени и отчеству, показывая тем самым, что наши отношения становятся менее официальными, – тоже будете в числе тех, кто отправится вместе со мной в мой дворец?

– Да, государь, было бы неплохо поговорить с вами о том, что произошло в нашей истории после вашей трагической смерти в марте 1801 года. Я захвачу с собой документы, и вы сможете с ними ознакомиться…

* * *

Санкт-Петербург, 1 (13) марта 1801 года. Летний сад

Джулиан Керриган, беглый моряк

Я возвращался с работы в свое жилище, снимаемое мною в частном доме у большой церкви, которую русские называют храмом целителя Пантелеймона. Мне осталось лишь пересечь Летний сад, пустынный в это время года, спуститься по гранитным ступенькам к причалу и по льду Фонтанки пересечь эту небольшую речку. Поднявшись на набережную на другой стороне, я окажусь в сотне ярдов от своего дома.

Я любил гулять по Летнему саду. Пусть здесь вечером было и темно, но после всего, что мне довелось пережить, я уже ничего на свете не боялся. К тому же у меня в кармане лежал большой матросский нож, которым я неплохо владел. Идя по тропинке пустынного в это время сада, я задумался, и чуть было не споткнулся, услышав совсем рядом слова, произнесенные на моем родном языке, пусть и с сильным германским акцентом:

– Все уже готово, виконт. Осталось лишь выбрать подходящий момент, когда можно будет нанести решительный удар…

– Я же вас просил, генерал, не надо называть никаких имен и титулов, – второй человек говорил с выраженным акцентом английской элиты, примерно таким, какому пытаются подражать те, кто считает себя у нас в Чарльстоне местной аристократией. Только, как мне показалось, для того, кого назвали виконтом, это произношение было вполне естественным. Конечно, забавно то, что и он обратился к немцу по званию, хотя сам требовал от своего собеседника не называть его.

– Кто может находиться здесь в такой поздний час? – с усмешкой в голосе произнес «генерал». – В парке нет никого, кроме ворон и сторожей, которые давно уже напились водки и спят беспробудным сном. Этих русских невозможно приучить к дисциплине и порядку.

– Здесь даже у стен могут быть уши, равно как и у деревьев, – нравоучительным тоном произнес «виконт». – Впрочем, давайте перейдем к делу. И когда свобода с вашей помощью наконец восторжествует в России?

– Я думаю, что в течение двух недель, возможно и раньше.

Было слишком темно, чтобы я мог рассмотреть тех, кто беседовал в парке. Затаив дыхание, я замер и стал слушать дальше их разговор. Неожиданно второй голос произнес фразу из трагедии Шекспира:

– Et tu, Brute? Then fall, Caesar![14]

Неожиданно лунный свет на мгновение пробился сквозь облака и ветви деревьев, и я увидел на одной из дорожек сада футах в ста от меня двух человек. Лиц их рассмотреть я не смог – луна снова нырнула за тучи, но мне все же удалось заметить, что один из говорящих был в военном мундире, а второй – в партикулярном платье.

Первый собеседник, «генерал», с недоумением спросил:

– А при чем тут Цезарь?

– Это фраза из произведения господина Шекспира. Цезарь, знаете ли, тоже слишком доверял своим приближенным. Да и убили его на мартовские иды, которые, как известно, вот-вот должны наступить.

– А-а, теперь понятно… – сказал немец тоном, по которому можно было понять, что он так ничего и не понял.

– Да, и еще. Как только тиран будет мертв, соблаговолите немедленно послать весточку в контору торгового дома де Конинк и попросите передать минхеру Корстаанье сообщение о том, что условия сделки остаются прежними.

– Хорошо, я сделаю все, что вы сказали.

– Тогда до свидания. И да поможет вам святой Георгий.

Я старался дышать как можно тише, чтобы не выдать своего присутствия. Вскоре я услышал, как удаляются шаги одного из собеседников. Другой же направился в мою сторону, но, к счастью, не заметил меня, хотя и прошел мимо на расстоянии вытянутой руки. Практически в тот же самый момент луна опять выглянула из-за облаков, и я успел разглядеть орлиный нос и острый подбородок.

Несмотря на легкий мороз, я постоял неподвижно на одном месте еще минут десять, лихорадочно обдумывая, что мне делать дальше. То, что замышляется убийство российского императора, мне стало ясно сразу. Следовательно, нужно было как можно быстрее сообщить об этом кому-нибудь. Но только вот кому?..

Родился я в Чарльстоне – это в Южной Каролине. Отец мой прибыл в Новый Свет из ирландского графства Голуэй за два года до моего рождения, а мама – из немецкого Данцига. Сам же я был ровесником Американской революции. Жили мы не так уж плохо – папа был боцманом на «Сэлли» и зарабатывал достаточно, чтобы мы не знали нужды. Но когда мне было восемь лет, его корабль не вернулся из очередного плавания. Через год мама снова вышла замуж, но отчим нас, детей от первого брака, недолюбливал, и почему-то особенно меня.

Как только мне исполнилось десять, я ушел юнгой на «Прекрасную Американку» и никогда потом не жалел об этом. Жизнь моряка тяжела, но я успел побывать во Франции, в Голландии, на островах Карибского моря, в Индии и в Кейптауне. А два года назад наш корабль впервые прибыл в столь ненавидимую моими родителями Англию, в порт Плимут.

В первый же вечер мы с моим приятелем Билли Баддом оказались в пабе недалеко от порта. Билли был моим лучшим другом – можно сказать, даже братом. Ведь он спас меня во время шторма, когда волна сбила меня с ног на палубе и потащила за борт. Билли в последний момент каким-то чудом сумел схватить меня за руку и удержать от падения в морскую пучину. А ведь он сильно рисковал – его вместе со мной могло унести в бушующее море. Отдышавшись и выплюнув соленую морскую воду, набившуюся мне в рот, я сказал тогда:

– Билли, я никогда не забуду то, что ты сделал сейчас для меня. Ведь если бы не ты, я уже был бы в рундуке Дэви Джонса[15].

А он рассмеялся в ответ и сказал, что в первом же порту, в который зайдет наш корабль, мы просто хорошенько обмоем мое чудесное спасение. Первым же портом оказался этот проклятый Плимут…

Поначалу все шло хорошо. Мы заказали пива, бутылку рома и яичницу. Я хорошо помню, как за наш стол подсели двое англичан. Узнав, по какому поводу мы решили выпить, они заказали нам еще бутылку рома. Потом еще, потом еще и еще…

Проснулись мы на английском военном корабле, фрегате «Бланш», где нам было заявлено, что мы с сего дня находимся на службе Его Величества короля Георга III. Я попытался возразить, что я не подданный Его Величества, а гражданин Североамериканских Соединенных Штатов, за что тут же получил удар по лицу. Потом мне разъяснили, что такой страны, как САСШ, нет, а есть лишь мятежные английские колонии. И я должен гордиться тем, что служу под славными знаменами лучшего в мире флота. Когда же Билли начал спорить, то его «наклонили» – привязали за ноги и за руки к наклонной палубной решетке и всыпали полдюжины ударов кошкой-девятихвосткой, причем меня заставили, как сказал капитан, «в воспитательных целях», наблюдать за избиением.

Матросская жизнь всегда тяжела, даже на торговом судне. Но то, что творилось на кораблях британского королевского флота, можно смело назвать адом на земле, точнее на воде. Корабельные палубы были похожи на бочку с селедками. Моряки спали в «помещении» – отгороженном матерчатыми занавесками пространстве между двумя пушками. В таком «помещении» на подвесных гамаках могло располагаться до десяти человек.

Утром, на рассвете, нас будил пронзительный сигнал боцманской дудки. Раздавалась команда: «Все руки на палубу!», или, как говорят в таких случаях русские моряки, «Свистать всех наверх!».

С утра пораньше мы начинали наводить на корабле порядок – мыть и скрести палубу увесистым пористым камнем, называемом за свою форму «Библией». После – завтрак, чаще всего это была жидкая и склизкая овсянка, или «шотландский кофе» – так мы называли высушенный и обожженный кусок хлеба, разваренный в кипятке, в который иногда добавляли немного сахара.

Потом начинались корабельные работы. Мы начищали пушки, драили медяшки, тренировали ставить и спускать паруса, обтягивали снасти. По воскресеньям корабельный священник служил на палубе обедню, на которую боцманы с ужасными проклятиями и богохульствами сгоняли команду.

Матросов держали в строгости, за малейшую провинность нас пороли плеткой. Офицеры не только наказывали, но и всячески унижали матросов, обзывая их скотами, ублюдками и другими мерзкими словами. Особенно свирепствовали юные мичманы, которым порой было всего-то двенадцать-тринадцать лет от роду. Этим молокососам доставляло удовольствие издеваться над взрослыми матросами, например, ни с того ни с сего дать пинка насквозь просоленному матросу первого класса, зная, что тот не может достойно ответить на побои и оскорбления.

Один из таких мичманов, тринадцатилетний Гарри Смит, за что-то невзлюбил Билли. Он всячески унижал и оскорблял моего друга. И вот однажды Билли не выдержал и ответил сопляку, назвав его женой старшего офицера. Вся команда знала, что старший офицер Джереми Гопкинс и Гарри Смит состоят в содомской связи. Но говорить об этом вслух никто не рисковал. А Билли посмел. Мичман тут же нажаловался своему покровителю, и моего друга выдрали плетьми так, что он чуть было не помер. Две недели он спал только на животе – вся его спина превратилась в одну кровоточащую рану.

И тогда Билли решился на побег. Он ничего не сказал мне об этом, боясь, что я убегу вместе с ним. И тем самым он во второй раз спас меня от смерти…

Через три месяца мы зашли в голландский Хаарлем, и Билли сбежал с фрегата. Но голландцы поймали его и выдали командиру нашего корабля, после чего, в назидание другим, Билли повесили на рее. Труп бедняги провисел несколько дней, а потом его выбросили в море, привязав к ногам пушечное ядро. Я молча смотрел на казнь своего друга, по щекам моим текли слезы, но я ничего не мог поделать. Одно я знаю точно – если мне удастся выбраться живым из ада, именуемого королевским флотом, то я отомщу этому молокососу и содомиту Гарри Смиту и всем прочим мучителям Билли за его смерть.

А сам я решил тоже бежать с корабля, причем как можно быстрее. Но сделать это следовало с умом. Более того, нужно вести себя так, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Тем не менее и меня пороли раз семь, в большинстве случаев, по моему мнению, безвинно. Только кого интересовало мое мнение… Впрочем, и остальным матросам регулярно доставалось от боцмана и офицеров.

Год назад мы зашли в прусский Мемель. Как я слышал, пруссаки ведут себя по отношению к англичанам далеко не столь услужливо, как голландцы, и редко выдают беглецов. Но тем не менее исключить этого было нельзя, тем более что в таких случаях британцы за поимку беглеца обещают немалую награду. Так что если и бежать, то надо сделать все, чтобы не попасться в руки этим душегубам-англичанам.

Я был на хорошем счету у командования нашего фрегата, и потому мне в Мемеле было дозволено сойти на берег. Никто не знал, что я неплохо говорю на данцигском диалекте немецкого, который не так уж сильно отличается от мемельского. В портовом кабачке я услышал, как какой-то матрос рассказывал другому, что его корабль на следующее утро уходит в русский Санкт-Петербург, и что у них на борту не хватает матросов. Обычно моряки, отпущенные на берег погулять, возвращаются на корабль лишь на следующий день, так что, подумал я, когда меня хватятся, то я уже буду в море.

Узнав про мой немалый опыт, меня без особых разговоров взяли на прусский торговый корабль, предупредив, однако, что если нас остановят англичане, то им меня выдадут. Но нам повезло – мы дошли до Петербурга без каких-либо проблем.

Город мне очень понравился – он был даже красивее, чем Чарльстон, и я решил попробовать в нем остаться. Ведь в море я рисковал попасть в лапы проклятых англичан. Меня практически сразу же взяли на работу на верфи. Что-что, а чинить корабли я умел, а науку их строить постиг очень быстро – и я начал уже готовиться к экзамену на тиммермана – старшего плотника.

Трудился я на строительстве 74-пушечного корабля «Селафаил» под руководством корабельного мастера Ивана Амосова. Все бы хорошо, разве что зима в России оказалась очень суровой.

И теперь я решил сделать все, чтобы не допустить убийство императора моей новой родины, тем более людьми, связанными с англичанами. Но к кому обратиться? К мастеру на верфи? Так он меня попросту засмеет. К стражникам, которые охраняли Михайловский дворец? В лучшем случае они меня тоже засмеют, в худшем – те, к кому я обращусь, сами окажутся замешанными в заговор. В Тайную экспедицию? Боюсь, меня могут заподозрить в чем-нибудь преступном, как иностранца. К кому же мне обратиться?

Я остановился перед подъемным мостом через небольшую речку, которую русские называли Мойкой. Неожиданно путь мне преградили двое людей в странной пятнистой одежде, которая вряд ли была военной формой. Но в руках у них было оружие, причем мне абсолютно незнакомое, совсем не похожее на обычные мушкеты. И я услышал слова, сказанные по-русски:

– Стой, ты кто такой?!

* * *

Ночь с 1 на 2 (13 на 14) марта 1801 года. Санкт-Петербург. Дом у Полицейского моста.

Граф Петр Алексеевич Пален, военный губернатор Санкт-Петербурга

Петер Людвиг фон дер Пален – такое имя он получил при рождении – не спал, хотя было уже далеко за полночь. Он вообще в последнее время мало спал – заговор уже вызрел, и сил в распоряжении Палена было вполне достаточно для того, чтобы свергнуть с престола и прикончить этого курносого шута, который возомнил, что он и в самом деле настоящий правитель огромной и дикой Московии.

Потомок рыцарей Тевтонского ордена, огнем и мечом завоевавших Курляндию, фон Пален никому не прощал нанесенных ему оскорблений. Именно такой обидой он посчитал свое увольнение со службы в декабре 1796 года.

А все началось с обычного недоразумения. В то время Пален исполнял обязанности генерал-губернатора Курляндии. И надо же было такому случиться – в Риге по приказанию императора Павла I была подготовлена торжественная встреча бывшего польского короля Станислава-Августа Понятовского, направлявшегося в Петербург.

С немецкой педантичностью и аккуратностью на улицах Риги выставили почетный караул, а в ратуше приготовили пышный обед, на котором лучшие люди города должны были чествовать бывшего короля Польши, когда-то имевшего честь разделить ложе с будущей российской императрицей Екатериной Великой.

Но тут произошло непредвиденное – Станислав-Август со своей свитой проехал мимо Риги, а в тот же самый день в городе оказался высланный царем из Петербурга другой, последний по счету фаворит любвеобильной императрицы, князь Платон Зубов. Вот тут-то Пален и совершил роковую ошибку. Видимо, решив, что не стоит пропадать добру, он приказал отдать опальному вельможе почести, положенные ему, как российскому генералу, и пригласил его на обед в ратушу. Все были довольны, но о сем курьезном (с точки зрения Палена) происшествии «доброжелатели» тут же поспешили доложить императору. Тот вспылил и прислал гневный рескрипт, в котором было написано следующее: «С удивлением уведомился я обо всех подлостях, вами оказанных в проезд князя Зубова через Ригу; из сего я и делаю сродное о свинстве вашем заключение, по коему и поведение Мое против вас соразмерено будет».

Это была больше, чем пощечина. Это был плевок в лицо. И кем было нанесено это оскорбление потомку крестоносцев?! Шутом и фигляром, которого царственная мать, как слабоумного, столько лет не допускала к управлению государством! Такой обиды Петер Людвиг фон дер Пален не мог простить. И пусть потом, через полгода, император сменил гнев на милость и снова вернул генерала на службу, осыпав его наградами и чинами – дал титул графа, сделал начальником всех остзейских губерний и канцлером Мальтийского ордена, – но обида осталась, и смыть ее можно было только кровью. Царской кровью…

Пален начал исподволь готовить месть. Он подыскивал единомышленников, проверял их и осторожно подводил к мысли о необходимости свержения императора Павла. Конфидентов оказалось немало – своими экстравагантными поступками император нажил себе немало врагов.

И вот заговор наконец созрел. На днях была поставлена последняя точка – свое согласие на участие в нем дал сам цесаревич Александр Павлович. Осталось лишь назначить день, когда Павел будет захвачен врасплох в своей новой резиденции…

А сегодня поздно вечером к Палену примчался человек, приставленный к императору, чтобы следить за каждым его шагом, и сообщил о встрече царя неподалеку от Арсенала со странными людьми, которые передвигались на не менее странных самобеглых каретах. Откуда они появились и кто они такие, не знал никто. У графа была хорошая память – ему было известно, что в течение суток в Петербург не въехал через заставы ни один вызывающий подозрения человек. Ни иностранец, ни подданный Российской империи.

Пален был храбрым человеком и доказал это в сражениях с турками и мятежными поляками. Но в то же время он был осторожен, можно даже сказать, подозрителен. Все непонятное настораживало его. Граф несколько раз переспросил своего соглядатая, выпытывая у него подробности о внезапно появившихся ниоткуда людях.

Их было немного – примерно два десятка, среди них – две женщины и лохматая черная собака неизвестной породы. Часть незнакомцев была вооружена странным оружием, это особо отметил видевший прибытие этих людей в Экзерциргауз. И приехали они на каретах, двигавшихся без помощи лошадей. С императором Павлом эти люди разговаривали по-русски, причем как равные с равным, безо всякого подобострастия и политеса. Это было очень удивительно – Пален прекрасно знал, что царь весьма щепетильно относился к придворному этикету, хорошо помня те унижения, которым он подвергался со стороны придворных императрицы Екатерины в бытность его цесаревичем.

«Что же это за люди? – ломал голову Пален. – И чем они могут помешать готовящемуся заговору? Самое же главное – насколько они опасны? Может быть, стоит переговорить с ними и перетянуть на свою сторону?»

Граф задумчиво почесал кончик носа. Если заговор провалится, то ему трудно будет сохранить свое положение при дворе и доверие императора. Впрочем, Пален всегда верил в удачу. Как-то раз он увидел на одной ярмарке русскую игрушку – «кувыркан»[16] – фигурку человечка, похожую на грушу. Даже положенная на бок, она рано или поздно снова выпрямлялась. Игрушка так понравилась ему, что с той поры граф стал сравнивать себя с ней. «Я, – порой откровенничал Пален, – похож на те маленькие куколки, которых хотели бы опрокинуть и поставить вверх ногами, но кои всегда опять становятся на ноги».

Человек умный, храбрый и расчетливый, Пален действительно всегда ухитрялся выходить сухим из воды в самых неблагоприятных ситуациях. Так было, например, во время штурма Очакова в 1788 году. Тогда он, будучи уже генерал-майором, командовал колонной, которая должна была первой начать атаку на турецкую крепость и захватить земляные укрепления с сильной артиллерией, расположенные между Очаковым и замком Гассан-паши. В случае успеха он обязан был дать сигнал ракетами о выполнении задачи. И лишь только после этого должен был начаться общий штурм турецкой крепости.

Однако Пален приказал выпустить все три ракеты сразу же, едва сблизившись с неприятелем. Поэтому штурм Очакова начался одновременно всеми колоннами, что и принесло в конечном итоге полный успех русской армии, которой командовал тогда светлейший князь Григорий Потемкин. Как известно, победителей не судят – и вместо отдания Палена под суд за нарушение приказа командующего, он был повышен в чине и награжден орденами Святого Георгия III степени и Святой Анны I степени. Императрица же Екатерина II пожаловала ему земли в Белоруссии и 500 душ крестьян.

Вот и в этом случае граф успел подстраховаться и сообщил императору о том, что является участником заговора. Но он стал им якобы лишь затем, чтобы проникнуть в ряды заговорщиков и в нужный момент арестовать всех, кто злоумышляет против царя. Простодушный Павел пришел в восторг от слов Палена, и доверие его к графу стало еще сильнее.

«Надо с утра ехать в Михайловский замок и там встретиться с императором, – решил Пален. – Пусть он сам познакомит меня со своими новыми друзьями. Это будет не так подозрительно. Ну, а как понравиться людям – сие мне хорошо известно. Если удастся сделать их своими сторонниками – это будет просто замечательно. В случае удачи заговора их можно сделать козлами опущения. Надо только потом обвинить чужаков в цареубийстве и после суда торжественно их казнить.

Неплохо было бы, чтобы они оказались как-то связанными с проклятыми французами. Тогда можно будет начать подготовку к войне с Наполеоном Бонапартом, чем мы порадуем британцев, перепуганных до смерти союзом между нашим дурачком-царем и французским первым консулом. Можно тогда получить из Лондона новые субсидии – это не считая тех, которые обещаны были за устранение императора Павла. Власть властью, но и деньги тоже никогда не бывают лишними».

Граф Пален зевнул. Его клонило ко сну. Действительно, пора ложиться спать, ведь надо завтра встать пораньше, чтобы успеть подготовиться к встрече с императором и еще раз продумать все возможные варианты беседы с ним.

Он подошел к письменному столу и наклонил стоявший на нем кувыркан. Игрушка закачалась из стороны в сторону, но потом снова приняла вертикальное положение. Граф улыбнулся, взял в руки подсвечник и направился в спальню…

* * *

Ночь с 1 на 2 (13 на 14) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Как мы и договорились с Викторычем, в Михайловский замок я отправился в сопровождении пяти бойцов «Града». С нами был и наш новый знакомый, коммерсант Алексей Иванов. Как я понял из короткого разговора с ним, он оказался человеком бывалым. Несколько лет он провел в заграничных командировках, повидал мир и неплохо знал испанский, английский и немецкий языки. Учитывая его немалый житейский опыт и знание отечественной военной истории, Алексей мог оказаться неплохим советчиком и консультантом.

Кроме того, он взял с собой здоровенного черного терьера, который почему-то имел кличку Джексон. Я поначалу подумал, что пса так назвали в честь американского конгрессмена, который вместе со своим коллегой Веником стал автором поправки, запрещавшей продавать в СССР технологии, имеющие двойное назначение. Но все оказалось гораздо проще – папашу этой симпатичной зверюги звали Джеком, так что Джексон означало всего лишь, что он сын четвероногого Джека. А к американскому Конгрессу пес Ивановых не имел никакого отношения. Если что, собака может стать хорошим сторожем, а в случае необходимости – и грозным бойцом.

С Игорем Михайловым мы договорились держать связь по рации. Алексей Иванов прихватил с собой портативную радиостанцию типа «уоки-токи», с помощью которой он мог переговариваться с дочерью, оставшейся в Манеже. Девица сия просто рвала и метала, умоляя взять и ее с собой в Михайловский замок. Но Игорь решил не брать грех на душу и строго-настрого запретил Дарье покидать наше временное расположение.

Император приказал полковнику Саблукову находиться с нашими ребятами. Вместе с ним осталось десятка полтора конногвардейцев. Они должны были беспрекословно слушаться подполковника Михайлова, и никого более.

– Все, что он скажет, можешь считать сказанным мною лично! – строго произнес Павел. Саблуков вытянулся во фрунт перед императором, и с той поры начал уважительно поглядывать не только на подполковника, но и на всех его ребят из «Града».

На улице было довольно темно. Один из часовых, охранявших вход в Манеж, подсвечивая нам дорогу фонарем, подошел к двум зданиям Кордегардий. Дверь в одной из них распахнулась, и оттуда выскочил в сопровождении караульного высокий и стройный поручик в форме офицера Семеновского полка с флигель-адъютантскими аксельбантами. Ему было лет двадцать, не больше. Этот поручик сразу же показался мне смутно знакомым, вот только я никак не мог вспомнить – где именно я видел его портрет.

И когда Павел представил его нам: «Поручик и флигель-адъютант барон Бенкендорф», – я сразу узнал в этом бравом семеновце будущего главу Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, считавшегося главным душителем свободы во времена царствования императора Николая I.

– Эти люди, – Павел указал на нашу компанию, – мои друзья и гости. Прошу к ним относиться со всем почтением и уважением. Вы будете сопровождать их и покажете им в моем дворце все, что они пожелают увидеть. Повторяю – все, без какого-либо изъятия.

Бенкендорф вытянулся перед императором и заверил самодержца, что он в точности исполнит его повеление. Я же с любопытством разглядывал будущего графа и шефа жандармов. Он был сыном генерала Христофора Бенкендорфа, который считался другом цесаревича Павла Петровича, за что заслужил нелюбовь императрицы Екатерины II. Еще больше царица невзлюбила мать юного поручика – Анну Юлиану, урожденную баронессу Шиллинг фон Канштадт. Баронесса была подругой супруги Павла – Марии Федоровны. Обе они родились в Вюртемберге и дружили еще с детства.

Матушка-царица Екатерина Алексеевна – личность весьма злопамятная и по-женски вредная – настроила цесаревича против Анны Юлианы, которая, защищая подругу, резко отзывалась о фаворитке Павла Екатерине Нелидовой. Императрица добилась, чтобы Анна Юлиана покинула столицу и уехала вместе с семьей в Дерпт. А генерал Христофор Бенкендорф отправился в действующую армию, которая под командованием князя Потемкина воевала в Молдавии с турками.

В 1796 году, после смерти императрицы Екатерины и восшествия на престол Павла Петровича, Бенкендорфу с семейством было разрешено вернуться в Санкт-Петербург. Они присутствовали во время проведения, мягко говоря, странной процедуры похорон покойной императрицы Екатерины II. Павел приказал, чтобы вместе с матерью перезахоронили и останки отца – императора Петра III, свергнутого с престола супругой и убитого гвардейскими офицерами в Ропше. В лютый мороз похоронная процессия на катафалке перевезла гроб со скелетом убиенного императора из Александро-Невской лавры в собор Петропавловской крепости, где Павел лично короновал труп своего отца императорской короной. Потом Екатерину и ее мужа похоронили вместе, рядом с другими российскими самодержцами.

Во время это траурного действа Анна Юлиана простудилась и вскоре умерла. Заботу об осиротевших детях подруги взяла на себя императрица Мария Федоровна. Все они – а у Анны Юлианы было два сына и две дочери – получили хорошее образование и в дальнейшем верно служили России. Поэтому, когда Павел заявил мне, что мы можем полностью доверять поручику Бенкендорфу, я кивнул в знак согласия.

Потом мы перешли облицованный гранитом ров по полосатому подъемному мостику и, миновав конный памятник императору Петру Великому, подошли к парадным воротам Михайловского замка, освещенные горящими факелами. Раздалась команда начальника караула, и тяжелые створки ворот распахнулись перед нами…

* * *

Ночь с 1 на 2 (13 на 14) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Те, кому следовало, отправились в Михайловский замок, и я мог теперь без особых помех обсудить все, что произошло с нами за последние несколько часов, с подполковником Бариновым. Коля был моим старым другом, и пока я вместе с Васильичем улаживал текущие дела с императором Павлом, он скромно помалкивал и не лез в разговор. Хотя по большому счету именно он и должен был отдавать приказания своим бойцам. Ведь я был назначен старшим над ним лишь на период проведения учений. В связи с нашим переносом в прошлое учения, естественно, накрылись медным тазом. Так что формально я для него теперь уже никакой не начальник.

Возможно, что подобные рассуждения для людей штатских покажутся смешными, но для тех, кто носит погоны, важно знать субординацию. Знать, кому он подчинен, и кто у него в подчинении. Иначе любая воинская часть превратится в некое подобие басни Крылова «Лебедь, рак и щука». А это не есть хорошо.

– Слушай, Микола, – спросил я у Баринова, – какие у тебя мысли по поводу ситуации, в которую мы влипли? Что делать-то будем?

– Не знаю, Игорек, – ответил Баринов. – У меня от всего случившегося голова идет кругом. Можно лишь констатировать – налицо провал во времени. Угодили мы в 1801 год, в Санкт-Петербург, где со дня на день должно произойти убийство императора Павла I. Кстати, как я помню, не самого худшего из русских царей.

– Все именно так, и потому нам надо с тобой определиться – будем ли мы спасать императора, или пусть все будет, как должно быть?

– Да ты же, Игорек, уже все решил, не так ли? – Николай с хитрой улыбкой посмотрел на меня. – Скажу прямо, я тоже хочу спасти «русского Гамлета» – так, кажется, называли Павла Петровича? Негоже, когда за британские гинеи убивают русского царя. Да и от его наследника я не в восторге. Как там про его старшенького, Александра Павловича, писал «наше всё»? «Всю жизнь свою провел в дороге, простыл и умер в Таганроге».

– Хорошо, главный вопрос мы вроде с тобой решили, – ответил я. – Теперь давай прикинем – как к этому решению отнесутся твои подчиненные? Я понимаю, что люди они военные, но ситуация, в которую они попали, не предусмотрена ни одним из армейских уставов.

– А какие у них есть варианты? – пожал плечами Николай. – Если не служить России, то тогда кому? Ее врагам? Нет, это отпадает. Конечно, мои орлы далеко не ангелы, но предателей среди них нет – в этом я ручаюсь.

– Ну, можно спасти императора, получить за это ордена и две-три сотни крестьянских душ, после чего, согласно Указу о вольности дворянства, удалиться на покой в свое имение и портить там крепостных девок. Чем не вариант?

– Эх, Игорек, – вздохнул Баринов. – Скажи, а что, мои парни в наше время не могли уйти на гражданку, открыть какую-нибудь охранную фирму – связи и навыки у них остались, их не забирают вместе с удостоверением, – неплохо зарабатывать и жить – кум королю, сват министру? Да и что тебе об этом говорить – сам же все знаешь не хуже меня. Только бойцы моего отделения на гражданку почему-то не рвутся. Может быть, они уже стали адреналиновыми наркоманами, а может, есть что-то иное… Как ты думаешь?

– Так же, как и ты, Микола. Только ты тогда проведи с ними соответствующую беседу. Ведь ты их командир. А кто лучше тебя знает каждого из них? Если они решат служить императору Павлу, то так тому и быть. А я постараюсь, чтобы царь дал слово не ставить вас под начало какого-нибудь здешнего любителя фрунта и маршировки. Пусть все твои люди подчиняются лично царю. Я же с Васильичем буду кем-то вроде «особы, приближенной к императору», ну, скажем, что-то вроде советника по военным и общим вопросам.

– А что, если тебе и Васильичу попросить у Павла какие-нибудь звания или титулы Мальтийского ордена? Он как великий гроссмейстер вправе их давать по своему усмотрению. Как тебе такая мысль?

– Интересная мысль. Надо будут обговорить все это с Васильичем. Может, и он свои двадцать копеек добавит. И еще, Игорек, вот какое дело. Надо провести тотальную ревизию всего, что у нас есть. Ну, БК, горючку, оружие – это само собой. Не забывай, что в здешнем мире нет электрических розеток и бензоколонок. Придется исходить из того, что есть. Пока же следует объявить режим жесткой экономии.

Далее… Пусть все – и мы с тобой тоже – вывернут свои карманы и загашники. Книги, флэшки, диски – словом, все, несущее какую-либо информацию, надо собрать в одном месте. Информация – вещь не менее ценная, чем оружие. Кстати, надо поговорить с нашим коммерсантом, когда он вернется из замка, и узнать, что у него есть полезного. Думаю, что грузовичок у него далеко не порожний. И у медиков тоже много чего имеется.

– Слушай, а не лучше ли будет нам с гражданскими тоже провести отдельную беседу? Ведь всем нам, попавшим из будущего в прошлое, надо держаться вместе. Так оно будет лучше и безопасней.

– Правильно. С медиками я обговорю этот вопрос прямо сейчас, а с коммерсантом, его дочкой и приятелем побеседую чуть позже. Я возьму это, Игорек, на себя.

Пока же наша основная задача – повязать всех заговорщиков. И в первую очередь – Палена, который еще та сволочь. Впрочем, и остальные тоже далеко не подарки. Наши ребята при этом будут заниматься своим делом – силовым задержанием. Даст бог, все обойдется без пальбы.

– А потом, Микола, что у нас на очереди?

– А потом – визит однорукой британской сволочи, именуемой адмиралом Нельсоном, в славный град Ревель. Думаю, что в этот раз все будет по-серьезному. Но об этом говорить еще рано…

– Товарищ подполковник, – в салон «Тигра» заглянул заместитель Баринова майор Никитин. – Тут на связи Скат. Он и Алан прихватили на Мойке подозрительного субъекта, который отирался у замка. С ним покалякали и выяснили, что сей тип иностранец. И вроде даже не британец, а чистокровный пендос…

– Ого, – воскликнул я, – вездесущая рука ЦРУ пробралась и в прошлое! Передайте Скату, чтобы он пойманного янки вел прямо сюда. Надо поспрошать его, какого хрена ему понадобилось в столь позднее время болтаться вокруг императорского замка. И главное, на кого он работает – на британцев или на президента САСШ – не помню, кто у них там сейчас, Джон Адамс или Томас Джефферсон[17]…

* * *

Ночь с 1 на 2 (13 на 14) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Мы прошли под сводами могучих ворот и вошли во двор замка. Он был совсем не похож на тот двор, который я видел совсем недавно – недели две назад, в начале сентября 2018-го. Я тогда решил заглянуть в Михайловский замок, дабы освежить свою память и вспомнить, как выглядит место, где разыгралась одна из трагедий русской истории.

Тогда вовсю светило солнце, а в глубине двора на бронзовом троне, украшенном мальтийским крестом, восседал бронзовый же император Павел в мантии и короне. А вокруг, выкрикивая что-то на своем языке, крутились многочисленные китайцы с «кочергами» в руках и делали бесконечные селфи.

Сейчас же Павел, живой во плоти, а не бронзовый, шагал рядом со мной и о чем-то сосредоточенно размышлял. А Алексей, человек, о существовании которого я узнал всего пару часов назад, как ни в чем не бывало беседовал с поручиком Бенкендорфом, держа в руках поводок. Молодчага Джексон бодро шагал рядом с хозяином. Вот кого прошлое и будущее мало волновало. Был бы хозяин рядом…

Во дворе к императору с рапортом подскочил комендант Михайловского замка генерал-лейтенант Николай Котлубинский. Он был из «гатчинцев» – служил в свое время адъютантом у Аракчеева. Я усмехнулся, вспомнив скандал, случившийся с этим человеком. За пять лет сделав головокружительную карьеру – от штабс-капитана до генерал-майора – Котлубинский ужасно возгордился и, как это обычно бывает, стал считать себя пупом земли. Как-то раз, поссорившись с одним питерским купцом, он, недолго думая, отстегал того плетью. Но купец оказался не промах и пригрозил Котлубинскому сообщить обо всем произошедшим царю. Генерал не на шутку испугался. При матушке Екатерине ему все бы сошло с рук – подумаешь, военный, да еще генерал, проучил какого-то там купчишку. Но Павел Петрович был строг и наказывал нарушителей закона по всей строгости, невзирая на лица.

Неслыханное дело – генералу пришлось просить прощения у купца! А тот, не будь дураком, потребовал у Котлубицкого еще и возмещения морального ущерба. Пришлось генералу выплатить потерпевшему шесть тысяч рублей. Случай сей наделал немало шуму в Санкт-Петербурге…

Мы подошли к широкой лестнице, ведущей в покои императора. Я понял, что Павел решил не показывать нам все великолепие парадных залов замка, а через Зал антиков сразу провести нас в свои покои. Впрочем, не всех нас. Павел остановился, взглянул на сопровождающие нас лица, а потом велел нашим «градусникам» вместе с поручиком Бенкендорфом обойти все помещения замка и территорию вокруг него, чтобы прикинуть, где выставить усиленные посты, и где расположить наблюдателей. Я кивнул старшему, капитану Рыбину, чтобы он выделил нам трех бойцов, которые будут охранять непосредственно императора. Сам же он с одним своим подчиненным и поручиком Бенкендорфом проведет рекогносцировку – осмотрит территорию замка снаружи. Связь мы решили поддерживать по рации. На всякий случай мы их опробовали, чем вызвали огромное изумление у Бенкендорфа. Павел, уже видевший рации в работе, воспринял все вполне спокойно.

Потом мы проследовали в личные покои царя. Я обратил внимание на сырость, царившую в замке. По стенам стекала вода, развешанные на стенах шпалеры были влажные, словно кухонные тряпки. Алексея же заинтересовали буханки хлеба, разложенные на подоконниках. Я пояснил, что таким способом слуги пытаются уменьшить сырость. Павел, услышавший мои пояснения, кивнул.

– Именно так, Василий Васильевич. Конечно, сырость и сквозняки вредны для здоровья, но уж очень мне хотелось побыстрее покинуть Зимний дворец, где пришлось во времена правления моей матушки испытать столько обид и унижений…

В небольшой комнатке, прислонившись к теплой печке, кемарили два дежурных камер-гусара. Услышав наши шаги, они вскочили на ноги и, позевывая, доложили императору о том, что в его отсутствие в опочивальню никто не заходил.

– Ваше императорское величество, – сообщил пожилой камер-гусар, – приходила только ваша супруга, ее императорское величество Мария Федоровна. Она справлялась, не изволили вы приехать. А более никого не было.

– Хорошо, Китаев, можешь идти спать. Сегодня меня будут охранять другие люди, – сказал император и указал на «градусников». Китаев, который, как я вспомнил, был не только камер-гусаром, но и личным куафером царя, проворчал что-то под нос, но ослушаться не посмел и ушел вместе со своим напарником.

Потом мы прошли через библиотеку и вошли в царскую опочивальню. Стены ее были отделаны белыми деревянными панелями и завешаны голубыми с серебром занавесями. На полу лежал большой пушистый ковер, на стенах висели картины. Здесь же стоял рабочий стол, за которым, как я понял, работал Павел, несколько стульев и кресел. За ширмой я заметил походную железную кровать императора.

– Вот что, ребята, – сказал я бойцам «Града», – осмотрите библиотеку и прикиньте, как и что там надо сделать, чтобы заговорщики не смогли в нее проникнуть. Имейте в виду, там есть тайная дверь за фальшивой печкой, за которой лестница, ведущая вниз. А мы пока побеседуем с нашим гостеприимным хозяином.

«Градусники» были ребятами понятливыми. Кивнув, они вышли из царской опочивальни, и мы с Алексеем остались наедине с императором. Джексон обошел помещение, обнюхал все, а потом, выбрав уголок, улегся на ковер.

– Присаживайтесь, господа, – устало произнес Павел. – Кажется, что сегодня поспать мне не удастся.

Я лишь развел руками. Конечно, мне тоже не помешало бы придавить минуток так триста. Но необычные обстоятельства и ситуация, в которой мы оказались, не позволяли нам расслабиться.

– Государь, – ответил я, – давайте разберемся с заговором и тогда позволим себе перевести дух. В первую очередь необходимо обезвредить его верхушку: Палена, Беннигсена, братьев Зубовых и тех из генералов и офицеров, которые, примкнув к заговору, были готовы лично участвовать в цареубийстве.

– А мой сын? – спросил Павел. – Как мне поступить с ним? Мне совершенно не хочется лишать его жизни и свободы. Я не могу, как мой великий прадед, спокойно предать его в руки палача!

– Нет, государь, – возразил я. – Александр Павлович пусть и дальше живет на свободе и наслаждается семейной жизнью. Даст бог, у него, возможно, появятся дети, которые не умрут во младенчестве, как это было в нашей истории. Наши врачи окажут им необходимую медицинскую помощь. У вас же есть еще три сына, которые могут наследовать вам. Правда, Константин Павлович у нас сам отказался от престола из-за любви к красавице полячке. А вот Николай Павлович…

– А что Николай? – поинтересовался император. – Он очень забавный и живой мальчик. Тут недавно он спросил у меня: «Папа, а почему тебя называют Павлом Первым?» – «А потому, – ответил я, – что до меня Павлов на российском троне не было». – «Значит, я буду Николаем Первым?» – «Да, будешь, если будешь царствовать», – ответил я и рассмеялся.

– В нашей истории, государь, – я потер глаза и с трудом сдержал зевоту, – он действительно процарствовал тридцать лет под именем Николай I. И процарствовал, надо сказать, неплохо…

– Хорошо, господа, а как мне поступить с заговорщиками? Неужели всех казнить?

– Государь, если их простить, то кто гарантирует, что они какое-то время спустя снова не составят против вас заговор? Вспомните – ведь вы уже раз помиловали братьев Зубовых. И чем они вам за это отплатили?

– Хорошо, – кивнул Павел. – Пусть их судят, и если их вина будет доказана, то тогда они получат то, что заслужили. Действительно, я порой бываю излишне добрым и снисходительным…

– Необходимо срочно вызвать из своего имения графа Аракчеева. Этот человек, конечно, бывает иногда слишком грубым и жестоким, но он верен вам, государь. Ему можно поручить любое дело – он разобьется в лепешку, но сделает то, что ему прикажут.

– Верно, – сказал Павел. – Я с утра пошлю фельдъегеря с приказом моему графу, чтобы он срочно прибыл в Санкт-Петербург.

– Государь, не стоит забывать и о том, что скоро к нашим берегам подойдет британская эскадра адмирала Нельсона, который настроен весьма воинственно. В нашей истории все закончилось демонстрацией силы у Ревеля. В этот раз развитие событий может быть совсем другим.

– Я уверен, господа, что мои доблестные войска и флот дадут достойный отпор этому наглому британцу… Правда, море еще не очистилось ото льда, и кораблям будет затруднительно подойти к Ревелю.

– Я полагаю, – сказал я, – что Нельсон выждет, пока растает лед, и лишь тогда отправится в поход. Так что время у нас еще есть.

Тут неожиданно заработала рация. Капитан Рыбин (позывной «Скат») сообщил, что у разводного моста через Мойку они задержали праздношатающегося человека в цивильном. Выяснилось, что задержанный англоязычный иностранец, скорее всего, американец…

– Вот как, – удивился я, – ведите его к нам на базу. Надо будет как следует его допросить. Я сейчас подойду.

– Государь, – обратился я к Павлу, – прошу меня извинить, но мне необходимо отправиться к подполковнику Михайлову и допросить пойманного иностранца. А с вами останется господин Иванов. Он хорошо знает историю вашего царствования и сможет меня заменить…

– Хорошо, Василий Васильевич, – кивнул император. – Вижу, что дела требуют вашего присутствия. А мы с господином Ивановым сейчас попьем чаю – я распоряжусь, чтобы нам его нам сготовили, и чего-нибудь скушаем. Честно говоря, я немного проголодался…

* * *

2 (14) марта 1801 года. Санкт-Петербург. Раннее утро.

Джулиан Керриган, сомневающийся

Допрашивали меня двое. Точнее, вопросы задавал один, а второй при этом записывал сказанное мною. Потом они поменялись. Странные они какие-то люди. Они спрашивали у меня одно и то же – кто я, откуда родом, как попал в Петербург, где живу, где работаю и почему шел по направлению к императорскому дворцу. И когда допрашивать меня начал второй, первый не только записывал мои слова чем-то вроде свинцового карандаша на листе бумаги, но и сверял сказанное мною с тем, что уже было записано.

Некоторое недоверие я почувствовал, когда не смог ответить на вопрос, кто сейчас в Америке президент. В английском флоте про Северную Америку нам не говорили ни слова, а в Петербурге можно было достать только русские и немецкие газеты. Русские я читать пока не мог, а язык немецких сильно отличался от данцигского диалекта, и я его тоже не всегда понимал.

Да и не очень-то меня все это интересовало. Моя родина – Южная Каролина, а не махина Соединенных Североамериканских Штатов. И если человека из Нового Берна в Северной Каролине либо Саванны в Джорджии я еще считаю соотечественником, то янки из Бостона или голландского бюргера из Нью-Йорка – вряд ли. Тем более Филадельфия или Коламбия[18] палец о палец не ударили, чтобы освободить меня и сотни других граждан от английской тирании.

А вот про то, что мне удалось услышать в Летнем саду, я этим людям ничего пока говорить не собирался. Откуда я знаю, вдруг они тоже заговорщики? Для меня же главное – сделать так, чтобы моя информация дошла до тех, кто сможет предотвратить убийство русского царя. И я попросту молчал – знаете ли, привык держать язык за зубами за время, проведенное на английском корабле. Да и пыток, которые, несомненно, последуют, я не боялся – вряд ли они окажутся хуже плетки-девятихвостки в руках боцмана Брауна.

Но пытать меня эти люди не стали. Вместо этого они отвели меня в небольшое трехэтажное здание рядом с дворцом императора. К моему удивлению, там меня накормили и напоили чаем. Вскоре ко мне пришли двое – человек в пятнистой форме, похожей на ту, которая была на тех, кто меня задержал, и седобородый человек в странной одежде, явно не похожей на военную. Но такую одежду я еще ни разу не видел, хотя мне довелось побывать во многих европейских (да и не только европейских) странах.

– Меня зовут Василий Патрикеев, – произнес на довольно неплохом английском седобородый. – Я советник его величества императора Павла. А вы, если я правильно понял, Джулиан Керриган?

– Именно так, господин Патрик… – я попытался произнести фамилию моего собеседника, и понял, что не смогу это сделать даже под угрозой виселицы.

– Судя по вашему акценту, вы с Юга, причем дом ваш находится южнее Виргинии. Одна из Каролин или Джорджия?

– Южная Каролина, сэр. Чарльстон.

– А как вы оказались в России?

Немного подумав, я решил, что в данном случае будет лучше, если я расскажу всю правду. Если эти люди поймают меня на лжи, то они потом не поверят ни одному моему слову.

– Я был моряком, сэр. В Плимуте, куда прибыл мой корабль, меня напоили в трактире, и очнулся я лишь утром на палубе британского фрегата «Бланш». Мне сказали, что при свидетелях мною был подписан контракт, согласно которому я обязан отслужить пять лет на королевском флоте и получил задаток – и это несмотря на то, что в моем кармане не было ни фартинга. Потом, когда мы зашли в Мемель, мне посчастливилось бежать. Я добрался до Санкт-Петербурга и сейчас работаю плотником на Адмиралтейской верфи.

Седобородый задумчиво посмотрел на меня, затем взглянул на стоявшего рядом офицера и что-то сказал ему по-русски. Они стали о чем-то оживленно беседовать. Из их разговора я ровным счетом ничего не понял, кроме слова «американец». Потом седобородый еще раз перевел взгляд на меня и спросил:

– Так что же, мистер Керриган, привело вас к Михайловскому замку? Ведь в нем живет русский царь. Знаете, что с вами сделали бы британские бифитеры, если бы попытались проникнуть в Тауэр?

Я уже сообразил, что так просто уйти мне от этих людей не получится. Впрочем, этот седобородый был мне почему-то симпатичен. Знаете ли, есть люди, которым ты сразу доверяешь. Конечно, со мной это один раз уже сыграло дурную шутку – тогда, в Плимуте. Но он был совсем не похож на того краснорожего и наглого «охотника за головами» из трактира. Ну что ж, подумал я, надо рискнуть…

– Я случайно услышал очень интересный разговор на английском языке в Летнем саду. Разговаривали немец в военном мундире и человек с аристократическим английским произношением. Второго я не разглядел – было темно, и лицо свое он пытался держать в тени. А вот первого мне удалось немного рассмотреть при свете луны. Он высокого роста, худощавый. У него орлиный нос и острый подбородок.

– Орлиный нос, говорите? – задумчиво поглаживая бороду, произнес мистер Патри… в общем, Василий. Минуты две он сидел и молчал, о чем-то думая. Затем достал книгу, отпечатанную неизвестным для меня способом, и начал ее листать, показывая портреты каких-то людей. На одной из страниц я увидел изображение человека, похожего на «генерала». Внимательно присмотревшись к рисунку, я решил, что не ошибся, и, показав на него пальцем, сказал:

– Вот этот!

– Хорошо, – кивнул Василий и, перелистав книгу, показал мне еще одну цветную гравюру. – Скажите, есть ли он на этой картинке?

Я внимательно пересмотрел все лица.

– Нет, здесь его нет.

Василий перелистнул пару страниц и показал мне еще одну гравюру:

– А здесь он есть?

Я показал на третьего слева.

– Занятно. Значит, вам, скорее всего, не почудилось. И о чем же был разговор, который так вас удивил?

– О торжестве свободы. И о мартовских идах. А еще англичанин цитировал Шекспира. Те строки, где говорилось об убийстве Цезаря. Он сказал «генералу», что после смерти тирана тот должен послать весточку некому минхеру Корстанье в контору торгового дома де Конинк.

– Благодарю вас. – Седобородый захлопнул книгу, положил ее на стол и прикрыл большим полотенцем. – Ну что ж, мистер Керриган, придется вам какое-то время побыть нашим гостем. Это в ваших же собственных интересах. Вы, кстати, умеете читать и писать?

– До смерти батюшки мне посчастливилось учиться в школе, мистер Василий.

– Тогда, будьте добры, запишите все, что вы смогли запомнить. Вам сейчас принесут перо, чернильницу и бумагу.

* * *

2 (14) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Когда американец закончил свою писанину, отдал мне листок со своими показаниями и вышел из комнаты, мы с Васильевичем переглянулись.

– Вообще-то я догадывался, что помимо Палена были и другие руководители заговора, которые, в отличие от этого потомка крестоносцев, предпочитали держаться в тени, – задумчиво произнес Патрикеев. – Да, Уитворт был выслан из России, но ведь кто-то из британцев должен был остаться в Петербурге вместо него и наблюдать за действиями заговорщиков. И этот кто-то напрямую связан с теми, кто стоял за Питтом-младшим. Я подозревал, что это Беннигсен, человек довольно мутный и, ко всему прочему, старый масон с большими связями с зарубежными «вольными каменщиками». Видимо, именно эти его друзья помогли Беннигсену, единственному из главарей заговора, остаться на плаву во времена царствования Александра I. Его не отправили в ссылку или в отставку, а позволили продолжить военную карьеру.

Далее, барон – уроженец Ганновера, то есть подданный нынешнего британского короля Георга III[19]. Кстати, когда ему было десять лет, он был назначен пажом к британскому королю Георгу II. Так что связи с Сент-Джеймским двором у него должны остаться.

В молодости, во время Семилетней войны, Беннигсен сражался на стороне короля Пруссии Фридриха II против России в составе ганноверской пехоты. Потом он перешел на сторону Российской империи и вроде бы неплохо послужил ей. Во время Персидского похода, находясь при главнокомандующем – одноногом генерале Валериане Зубове, Беннигсен близко сошелся с ним, а через него познакомился и с двумя остальными братьями Зубовыми. А вы помните, кем был при матушке Екатерине Платон Зубов… Ну, а в убийстве императора Павла Беннигсен стал одним из главных действующих лиц. Недаром ему дали прозвище Длинный Кассий. А там, где Кассий, должен быть и Брут.

– Понятно… – кивнул я. – Значит, Пален и Беннигсен… И британец, который прогуливался с Беннигсеном ночью в Летнем саду. Конечно, Длинный Кассий – типичный ландскнехт, но, если мне память не изменяет, в свое время ландскнехты не раз вторгались в политику и своими длинными мечами кардинально меняли судьбы государств и династий.

– Да, такая вот «сладкая парочка». Надо бы, конечно, немедленно приземлить их, но с Беннигсенем все же придется чуток повременить. Уж очень беспокоит меня таинственный британец из Летнего сада. Скверно, что наш американец не сумел разглядеть его физиономию. Придется проследить за Длинным Кассием, хотя не факт, что они снова встретятся.

Как жаль, что Павел отправил в отставку петербургского генерал-губернатора Николая Архарова. Да-да, того самого, у которого были «архаровцы». Конечно, работал господин Архаров грубо, что называется, на грани фола, нарушая то, что в наше время называли «социалистической законностью». Однако дело свое он знал неплохо. Он бы в два счета нашел нам этого самого «минхеера Корстанье». Надо будет через Тайную экспедицию попробовать поискать торговый дом «Конинк». Думаю, что в первую очередь следует начать поиск в районе Английской набережной. Ведь не случайно там обосновалась и Ольга Жеребцова – сестричка братьев Зубовых и любовница британского посла Уитворта. Ну и, по совместительству, одна из главарей заговора.

– Хорошо, Васильич, – я поднялся со стула и прошелся по комнате, желая размять затекшие ноги. – Давай прикинем, что мы доложим императору и какой план действий наметим на сегодняшний день. О том, чтобы нам удалось сегодня хоть немного поспать, я и не мечтаю. Придется изгонять сон крепким кофе.

– Да куда ж мы с тобой денемся, Игорь, – развел руками Патрикеев. – Насчет доклада Павлу – лучше рассказывать ему всю правду. Почти всю правду… Тут главное не завраться – император очень болезненно реагирует на ложь. Его уже столько раз обманывали, что теперь он уже никому до конца не верит. Поэтому – правда, только правда и ничего кроме правды…

Что же касается первоочередных действий, то я бы полагал сразу, как только в замке появится Пален, арестовать его и отправить под надежной охраной в Петропавловку. Этого человека просто опасно оставлять на свободе.

А Беннигсена неплохо бы взять под наблюдение. Лучше было бы, Игорь, прикрепить к его одежде «жучок». Узнав об аресте Палена, он наверняка помчится к своему куратору. С помощью «жучка» можно было бы узнать, о чем он будет говорить с британцем, что потом нам позволит прижать вражеских агентов при допросе, прокрутив им запись их разговора. У твоих ребят, Игорь, найдется «жучок»?

Я задумался. Вообще-то группа Баринова была не моя, и я не мог знать – что есть у них в наличии, а чего нет. Думаю, что у его «бричеров»[20] должны быть разные электронные прибамбасы. Надо будет переговорить с Миколой на эту деликатную тему.

Я объяснил все это Патрикееву, и он удовлетворенно кивнул. Еще немного посидев и поговорив, мы стали собираться в Михайловский замок для доклада императору. Выйдя на связь со Скатом, я поинтересовался, чем занимаются хозяин замка и его гость, коммерсант Алексей Иванов.

– Все в порядке, эта сладкая парочка сидит за столом, чаи гоняет, лясы точит, – с усмешкой в голосе доложил Скат. – Нам, кстати, здешние повара тоже перекусить принесли.

– Ладно, – сказал я, – передайте царю, что мы скоро к нему подойдем. И заканчивайте чревоугодничать – предстоит работа по специальности.

– Все ясно, – уже серьезно ответил Скат. – Ждем. До связи!

Глава 3

Стой! Стрелять буду!

Утро 2 (14) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Как я и предполагал, ни мы, ни император так до утра и не уснули. Доложив Павлу о том, что рассказал нам американец, и о том, что мы думаем по этому поводу, мы приступили к «мозговому штурму». Как я понял, императору не совсем понравились наши радикальные предложения по подавлению мятежа. Мне даже пришлось достать ноутбук – Павел выпучил глаза от удивления, увидев, как на экране монитора появились цветные картинки – и показать ему фото знаменитой табакерки Зубова, а также рисунок, изображающий момент убийства Павла I из учебника истории.

Хозяина Михайловского замка это впечатлило по полной. Он перестал рассуждать о каких-то там «идеалах рыцарства и благородства» и согласился наконец, что «вор должен сидеть в тюрьме», то бишь «цареубийцы должны оказаться на эшафоте». Ну или, в крайнем случае, на вечной каторге, где они честным трудом с кайлом в руках будут искупать вину перед державой и народом. Заодно я рассказал Павлу, как радикально обошелся его младший сын Николай с мятежниками в декабре 1825 года. «Вот это по-нашему, по-гатчински!» – воскликнул император, что в его устах означало высшую степень одобрения.

Пользуясь случаем, я пошарил в компе и продемонстрировал императору несколько сюжетов о нашей жизни и о работе спецназовцев, чтобы Павел понял наконец, с кем он имеет дело. Надо сказать, что царь впечатлился. Он перестал коситься на пятнистые камуфляжки наших «градусников», и даже с некоторым почтением стал поглядывать на Игоря Михайлова.

За подобными разговорами время пролетело быстро, мы не успели и глазом моргнуть, как столовые часы в опочивальне царя пробили пять утра. Именно в это время в обычные дни Павел просыпался. А уже в шесть он начинал принимать доклады сановников. Мы предположили, что среди них сегодня обязательно должен быть граф Пален. Во-первых, император обычно с утра выслушивал доклад генерал-губернатора Санкт-Петербурга обо всех происшествиях, случившихся в столице Российской империи за сутки. А во-вторых, Пален наверняка захочет узнать побольше о странных гостях царя.

Мы прикинули, где бы нам лучше арестовать Палена. Было бы идеально сделать все так, чтобы его сообщники до поры до времени не догадывались, что их вожак арестован, и не успели бы поднять тревогу. Только как это сделать?

– А что, если графа арестовать в замке, – предложил Алексей Иванов, – снять с него плащ, треуголку, надеть это все на другого человека и, выйдя из ворот, сесть в его возок? Часов до восьми еще темно, и остальные визитеры вряд ли заметят подмену. А чтобы никто не подошел к фальшивому Палену и не пытался завязать с ним разговор, до возка его проводите вы, государь. Ведь по этикету никто не может приблизиться к вам, когда вы будете идти с «Паленом» и о чем-то беседовать. К тому же шпионы Палена доложат кому надо, что нет никаких намеков на то, что вам, государь, стало что-то известно о заговоре, коль вы оказываете генерал-губернатору столицы такое внимание.

Павел немного подумал и кивнул.

– В самом деле, Алексей Алексеевич, ваш план хорош. Пусть так все и будет. Надо только найти человека, который ростом и фигурой был бы схож с графом Паленом. Да, а что с арестованным будет потом?

– А потом, государь, его надо будет так же незаметно вывести во двор и посадить в карету, которая доставит его в Петропавловскую крепость. Ведь, если я не ошибаюсь, именно там, в Алексеевском равелине, находится Тайная экспедиция.

– Гм, – произнес подполковник Михайлов, – все это замечательно, но что будет, если Пален приедет верхом, или вообще придет пешком?

– Да, об этом я как-то не подумал, – потер подбородок Иванов. – Тогда следует подумать о страховочном варианте.

– А что, если, – сказал я, – спускаясь по лестнице, граф оступится и подвернет ногу? Тогда государь проявит участие к своему сановнику и предоставит пострадавшему карету дворцового ведомства.

– Следовательно, тот, кто будет изображать Палена, должен довольно убедительно прихрамывать, – добавил Игорь Михайлов. – Надо найти человека, который все это изобразит. Мои ребята вряд ли справятся с этим делом – нынешняя форма для них непривычна, и со стороны сразу бросится в глаза, что они чувствуют себя в ней весьма неуютно.

– Могу предложить моего приятеля Дмитрия, – задумчиво произнес Иванов. – Он одно время увлекался реконструкцией, ездил на Бородинское поле и как-то раз добрался до Аустерлица. Димка изображал артиллериста и даже научился орудовать банником и пальником. Форму он тоже умеет носить, правда, не совсем ту, что носят сейчас, а александровскую. К тому же он схож фигурой с Паленом.

– Алексей Алексеевич, – сказал заинтригованный император, – вы мне потом расскажете о ваших реконструкторах и о том, чем они занимаются. Пока же я принимаю ваше предложение. Вызовите поскорей сюда вашего приятеля, ведь уже через час мне надо выйти к сановникам, которые придут ко мне с докладами.

– А я пока прикину, как нам лучше арестовать Палена, – добавил Михайлов. – Ведь он человек храбрый и хитрый. Почуяв опасность – а чуйка у него работает, как у дикого зверя, – граф наверняка попытается оказать сопротивление. Поэтому его нужно брать строго и осторожно, чтобы не повредить телесно. Он нужен нам относительно целым и способным давать показания.

– Хорошо, господа, – кивнул Павел. – Давайте приведем себя в порядок и будем готовиться к встрече графа Палена. Скажу честно – с вами мне скучать не придется…

* * *

2 (14) марта 1801 года. Санкт-Петербург, частный дом купца Бергера.

Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский

– Еще колбасы, герр Удольф? – спросила меня Лизелотте.

– Нет, спасибо, Лизе, я наелся, – улыбнулся я. Если сказать честно, мне уже изрядно осточертели ее немецкие завтраки. То ли дело моя родная Шотландия, где у меня на столе с утра уже стояли блюда с жареными куропатками, омлет из яиц с грибами, копченые сардинки, кровяной пудинг… Но когда ты в Риме, веди себя как римляне[21]. Тем более что меня здесь считают отпрыском знатного саксонского дворянского рода, которому зачем-то приспичило посмотреть Россию в эти холодные мартовские дни.

Лорда Уитворта я знаю по лондонскому клубу, в котором я поселяюсь, когда приезжаю в столицу по делам. В прошлый мой приезд он неожиданно пригласил меня отобедать вместе с ним. Мы уединились в приватном кабинете, где он с ходу спросил меня:

– Чарли, ты же вроде неплохо говоришь по-немецки?

– Именно так. Нам с братом преподавал этот язык некий саксонец, который бежал в Шотландию по неизвестным нам причинам. Он утверждал, что его невзлюбил саксонский король, но я подозреваю, что все было намного прозаичнее – то ли он оказался замешан в финансовых махинациях, то ли что-то связанное с неблаговидной любовной историей. Но языку он нас научил хорошо – если у Генри и прослеживался английский акцент, то меня даже немцы почитают за чистокровного жителя Дрездена или Лейпцига.

– А ты не хочешь поработать на благо Его Величества короля Георга?

– С удовольствием, – ответил я, зная, что оплачиваться эта работа будет щедро. А то меня Кристина все пилит за то, что у нас слишком мало денег. Да и отдохнуть от моей мегеры совсем не помешает.

Через две недели я встретился с Гансом Бергером, купцом из Петербурга, который пребывал на водах в Карлсбаде. Сначала он был довольно-таки заносчив, мол, сударь, я вас не знаю и не понимаю, о чем с вами разговаривать. Но прочитав записку, полученную мною от Уитворта, он изменился в лице и заискивающе произнес:

– Как там виконт поживает?

– Очень хорошо, – улыбнулся я. – Он передает вам привет.

– Виконт пишет, что вам необходима квартира в Санкт-Петербурге. Почему бы вам не остановиться в моем доме? Он находится на Кирочной улице, недалеко от нашей церкви.

– А это далеко от Английской набережной?

– Всего лишь половина мили.

Приехав в Петербург и поселившись у герра Бергера, я был неприятно удивлен, узнав, что ганноверская миля более чем в четыре с половиной раза превышает нашу, английскую. Но приняли меня вполне радушно, и я решил, что если заговор провалится и будут искать несостоявшихся убийц коронованного русского паяца, то здесь меня вряд ли кто-либо найдет. Немцев в городе много, и никто не заподозрит в приезжем из Саксонии эмиссара лорда Уитворта. Тем более сама фрау Бергер тоже посчитала меня саксонцем, и отношение ее ко мне было вполне приятственным. К тому же русских она не любит, и вся прислуга у них в доме – исключительно немцы. Англичан, к слову, она презирает еще больше.

На Английскую набережную я сам не поехал. Вместо этого я посетил некого голландца по фамилии Голдевайк, который давно уже работал на Уитворта, и поручил ему, во-первых, арендовать почтовый ящик под вымышленным именем у конторы де Конинка – такую услугу они, как правило, предоставляют всем иностранцам за сравнительно умеренную плату. А во-вторых, он должен послать надиктованное мною письмо барону Беннигсену с просьбой о встрече. Эта просьба была немедленно выполнена – ведь в письме содержалось ключевое слово, говорившее адресату, что обращается к нему человек из Лондона, имеющий соответствующие полномочия.

Встретились мы в вечернем Летнем саду – он оказался для этого самым удобным местом. В другое время года, думаю, там очень приятно, а сейчас – холодно и неуютно. Днем в нем еще попадаются прохожие, а ночью я ни разу никого не видел, кроме сторожей, которые, впрочем, не выказывают большого желания ходить по парку. Я мог быть уверен, что никто не подслушает наш разговор и даже не увидит нас вместе.

Но вот один момент мне совершенно не понравился. Когда мы встретились, Беннигсен с ходу назвал меня виконтом и присовокупил, что он был в Ганновере на Рождество, где и получил весточку от Уитворта о том, что я вскоре прибуду в Петербург. Так что конспирация моя оказалась отнюдь не лишней – достаточно Беннигсену попасть под подозрение, и русским станет известно о моем приезде. Я разъяснил ему, что о моем присутствии в Петербурге никто знать не должен. Тут он тоже чуть замялся, из чего мне стало ясно, что об этом известно не только ему.

Зато меня удовлетворило то, что он рассказал мне о самом заговоре. Не пройдет и двух недель, как у России появится новый император, устраивающий нашего короля и его правительство. Моя помощь, скорее всего, не понадобится. Если что-нибудь случится, у Беннигсена будет возможность связаться со мной через де Конинка и вымышленного Корстаанье. Адриаан, старый слуга Голдевайка, будет наведываться туда раз в день и проверять содержимое ящика. А я буду время от времени прогуливаться по Невскому проспекту – если на окне Голдевайка будет задернута занавеска с одной стороны, то это означает, что у него для меня есть новости. А если с обеих, то что-то пошло не так. Голландцы, к слову, вообще занавески не любят – у них за право их повесить нужно заплатить налог, так что по своей воле он их задергивать не будет.

Конечно, о моем местопребывании было известно немногим. Но все равно, после нашей встречи я специально покинул сад и отправился в сторону Мраморного дворца, в котором проживает сейчас сын императора Павла Константин. Пусть Беннигсен немного поломает голову, прикидывая, где я остановился.

А вскоре я покину этот варварски красивый, но холодный и сырой город. Единственное, что хоть как-то скрашивает мое пребывание здесь – Лизелотте, служанка герра Бергера, которая не прочь иногда составить мне компанию в постели за небольшую сумму денег, на что она мне намекнула в первый же день моего приезда. Должен сказать, что с ней подобное времяпровождение намного приятнее, чем с моей Кристиной. Но я надеюсь, что в скором времени я услышу, что дело сделано, и немедля отправлюсь в Кёнигсберг, откуда первым же кораблем отбуду в старую добрую Англию.

* * *

2 (14) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Первый ход нами был сделан. Из рядов заговорщиков мы вырвали самого опасного и самого деятельного из них – графа Палена. За остальными установили слежку. Беннигсен должен был вывести нас на своих британских кураторов, а в квартиру Валериана Зубова на Миллионной к вечеру слетятся прочие, наиболее активные участники заговора.

Из общения с главой Тайной экспедиции Александром Макаровым, который по вызову императора прибыл в Михайловский замок, я понял, что помощник из него будет никудышный. Скорее наоборот. Мне вспомнилось, что о нем очень тепло отзывались люди, сочувствовавшие в нашей истории заговорщикам. Это наводило на определенные размышления.

Правда, с другой стороны, он долгое время служил в Риге секретарем при губернаторе Юрии Броуне, старом вояке и честнейшем человеке. В Тайной экспедиции Макаров начинал свою карьеру с должности помощника знаменитого Шешковского, от которого он научился многим хитростям политического сыска.

Но в данном случае Александр Семенович почему-то особого рвения не проявил. Его агенты наверняка докладывали о подозрительных сборищах гвардейских офицеров, о разговорах, в которых ругали императора и звучали призывы к цареубийству. Но Макаров относился к донесениям своих людей с преступной халатностью. В том же можно было, кстати, обвинить и генерал-прокурора Петра Обольянинова, не проявлявшего должного рвения в борьбе с крамолой.

Макаров же, получив энергичный нагоняй от императора, предоставил в распоряжение Игоря Михайлова несколько толковых агентов, которые и занялись слежкой за нужными нам людьми. Они энергично взялись за дело, и к вечеру их донесения о передвижении всех фигурантов дела лежали на столе императора. Из них стало ясно, что внезапное исчезновение главы заговора графа Палена встревожило заговорщиков, и многие из них запаниковали.

Кое-кто поспешил покинуть Петербург и перебрался в свои загородные поместья. Некоторые сказались больными, о чем с горестным выражением лица поведали лакеи визитерам, пожелавшим навестить их хозяев. Ну, а те, кто оказался не из робкого десятка, посылали друг к другу слуг с записочками. Мы, естественно, не могли с ними ознакомиться, но общий замысел переписки заговорщиков нам был понятен – они собирались внести коррективы в изначальный план, выбрать нового лидера и добиться успеха во что бы то ни стало.

Завтра подполковник Михайлов собирается отследить Беннигсена и подвесить ему «жучок». Он потолковал об этом с двумя агентами Тайной экспедиции, и те предложили способ, с помощью которого можно будет отвлечь внимание генерала и выбрать момент для того, чтобы воткнуть ему в одежду булавку с миниатюрным радиомикрофоном.

Я же был приглашен Павлом на ужин в Михайловский замок. Как я понял, он хочет познакомить меня со своей семьей. Видимо, слухи о необычных гостях и странных событиях, которые последовали за нашим появлением, заинтриговали императрицу и великих князей с княжнами. На ужин, ради общения с нами, были приглашены также Алексей Иванов с дочкой, подполковник Михайлов и Дмитрий Сапожников. Император даже перенес это событие с девяти на семь часов пополудни, пожертвовав посещением придворного театра, хотя он обыкновенно был весьма педантичен в соблюдении распорядка дня.

Но у меня возникли вопросы, которые я тут же поспешил довести до Павла.

– Государь, от себя лично и от моих друзей я благодарю вас за приглашение, но боюсь, что некоторые моменты могут быть не совсем приятными для вас и вашего семейства.

– А что именно вас беспокоит, Василий Васильевич? – насторожился император. – И что может быть неприятного в нашем общении?

– Во-первых, государь, как вы уже успели заметить, наша одежда несколько отличается от той, которую носят ваши подданные и вы сами. Как вы понимаете, мы попали в ваше время в том, во что были одеты в тот момент, когда неведомая сила забросила нас в прошлое. И другой одежды у нас просто нет.

Во-вторых, наши этикет и нравы довольно сильно отличаются от здешних. Мы мало обращаем внимание на титулы и чины друг друга, нам незнакомы придворные церемонии, и потому мы можем показаться вам и вашей семье грубыми и невоспитанными. А этого нам совсем не хочется…

– В ваших словах, Василий Васильевич, – озадаченно произнес Павел, – есть резон. Конечно, я могу приказать пошить для вас и ваших друзей платья, которые носят у нас. Но ведь вы не умеете их носить, и до тех пор, пока вы этому не научитесь, вы будете выглядеть в нашей одежде несуразными и смешными. Проще объявить всем, что вы приехали из какой-то далекой страны, где говорят по-русски, где умеют делать удивительные вещи и где люди живут по своим законам и правилам приличий. Полагаю, что все поверят такому объяснению и не будут смотреть на вас, как на каких-то заморских монстров.

– Ну, если так… – мне осталось лишь развести руками. – Только надо будет как следует проинструктировать моих друзей, чтобы они следили за своими словами и поступками. А вам, государь, неплохо было бы предупредить членов вашей семьи, что я и мои люди обладают некоторыми знаниями, недоступными пока еще жителям Старого Света. Это на тот случай, если все же кто-то из нас сболтнет что-то лишнее.

– Хорошо, Василий Васильевич, – согласился император. – Я поговорю с императрицей и моими старшими. Как вы понимаете, младших детей я за стол не приглашу – рано им еще сидеть рядом со взрослыми. Из старших же будут присутствовать великие князья Александр Павлович и Константин Павлович, а также великие княжны Мария Павловна и Екатерина Павловна…

И вот мы впятером (не считая собаки) идем по двору Михайловского замка в сопровождении поручика Бенкендорфа, который стал для нас кем-то вроде Вергилия[22] в XIX веке. Любопытно, интересно и немного боязно. Я увижу людей, о которых знал лишь по документам и мемуарам, и которых видел лишь на картинах и гравюрах. Ну что ж, самое время нам с ними познакомиться…

* * *

2 (14) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Что бы ни говорили и ни писали про императора Павла I историки, семья у него была замечательная. Это, конечно, если не считать двух старшеньких, которые воспитывались не отцом и матерью, а бабкой. От Екатерины II и окружавших ее вельмож они и нахватались дурных манер, а также приобрели привычку к неискренности и лжи. Но это не означает, что Александр и Константин были людьми кончеными и ни на что не годными.

«Всякий необходимо причиняет пользу, употребленный на своем месте», – говаривал незабвенный Козьма Прутков. Подходящее для «екатерининских принцев» место следовало потом найти, но к трону и управлению таким огромным государством, как Российская империя, их подпускать не стоило.

Мы вошли в общую столовую залу, где обычно император принимал тех, кто был приглашен к нему на ужин. Здесь уже собралось все царское семейство. Павел представил нас как иностранцев, обитателей одной заморской страны, где живет большая колония людей, говорящих на русском языке и исповедующих православие. Царь сразу же предупредил своих чад и домочадцев, что нравы и правила поведения у нас несколько отличаются от принятых в Российской империи и потому не следует удивляться и возмущаться, если мы нарушим эти самые правила поведения.

– Господа из-за моря обладают сокровенными знаниями, доставшимися им в наследство от одной могущественной державы. Они обладают даром пророчества и могут заглядывать в будущее, – сказал Павел.

Я заметил, как Александр после слов отца побледнел словно полотно, а Константин набычился. Похоже, что ему не совсем пришлись по нраву наши экстрасенсорные способности а-ля Вольф Мессинг.

Императрица – весьма симпатичная дамочка, выглядевшая моложе своих лет, видимо, предупрежденная мужем – довольно спокойно отреагировала на его слова. А вот великие княжны Мария и Екатерина, те заволновались, и лишь присутствие отца, которого они очень любили и в то же время побаивались, удержало их от попыток тут же расспрашивать нас о своем будущем, ну и, конечно, о суженых и ряженых.

Большое впечатление на присутствующих произвел и красавец Джексон. Сперва он до смерти напугал карликового шпица императрицы, который, увидев огромную черную собаку, жалобно тявкнул на нее и от страха забился под диван. Впрочем, Джексон вел себя вполне прилично. Он вопросительно посмотрел на хозяина и, дождавшись команды «Лежать!», послушно улегся на пушистый ковер у входа в залу.

Пятнадцатилетняя Мария Павловна, девица с лицом изумительной красоты, которую не портили даже несколько оспинок, была любимицей родителей. У нее уже имелся жених – принц Карл Фридрих Саксен-Веймар-Эйзенахский. Мария и ее жених еще не были знакомы, и их свадьба в нашей истории должна была состояться лишь через три года. Так что будущая семейная жизнь Марии Павловны была еще под вопросом. Как рассказал о ней Васильич, девица сия была сущим кладом – умна, скромна, хорошо воспитана. Может быть, послать лесом этого принца с длинным именем и подыскать ей другого жениха из числа наших парней?

Что же касается тринадцатилетней Екатерины, то, несмотря на ее молодость, эта девочка-подросток была не по годам шустра и кокетлива. Она безо всякого смущения рассматривала нас. Как мне показалось, больше всего ее заинтересовала Дарья Иванова. Вот уж воистину – свояк свояка видит издалека. Екатерина сразу же почувствовала в Даше родственную душу и, воспользовавшись тем, что отец по очереди представлял нас императрице, незаметно подмигнула Даше, на что та ответила ей тем же и высунула розовый язычок. Обе девицы рассмеялись. Мария Павловна, заметившая этот обмен «комплиментами», укоризненно посмотрела на сестру и покачала головой.

Шел Великий пост, и потому угощения, которые приготовили для нас дворцовые повара, были исключительно постными. Зная о том, что Павел, как человек глубоко верующий, строго соблюдает все посты, Патрикеев посоветовал нам поплотнее поесть, отправляясь в гости к царю. Но все равно постное печенье и пирожки были очень вкусными. Вместо спиртного мы пили чай и кофе. А в основном мило беседовали, отвечая на многочисленные вопросы хозяев.

Большую часть их нам задавали императрица и великие княжны. Александр же бросал в нашу сторону настороженные взгляды. Константин, узнав, что я подполковник, спросил меня, где и с кем мне довелось повоевать. Я постарался, не вдаваясь в подробности, кратенько рассказать ему об одной моей командировке на Северный Кавказ. Впрочем, я вовремя спохватился и в самый последний момент сообщил, что горы, где мне пришлось сразиться с врагом, находятся в Южном полушарии, где-то в районе Анд.

Константин, почувствовал родственную душу, стал рассказывать мне о своем участии в Итальянском и Швейцарском походах под командованием великого Суворова. Ему было что рассказать – и о блестящих победах над французами в Италии, и о тяжелейшем переходе через горы русской армии, брошенной союзниками-австрийцами на произвол судьбы, без карт, без продовольствия и, практически без боеприпасов. Я вспомнил, что Константин показал себя во время Швейцарского похода вполне достойно – он находился в авангарде колонны, штурмовавшей альпийские перевалы, которой командовал храбрец из храбрецов, генерал князь Петр Иванович Багратион.

А императрица расспрашивала Васильича о нашем житье-бытье. Тот довольно толково отвечал Марии Федоровне. Когда же речь зашла о строительстве и архитектуре (оказывается, супруга Павла неплохо разбиралась и в таких вещах), к беседе подключился Алексей Иванов. Он начал рассказывать императрице о домах, которые строила его фирма, а потом сразил всех присутствующих, достав из кармана айфон и продемонстрировав хозяевам фотографии чудо-теремов, изготовленных его мастерами. Мария Федоровна пришла в восторг от увиденного. Ей очень захотелось, чтобы несколько таких уютных домиков было построено в Павловске.

– Господин Иванов, я покажу вам это чудесное место, где мы были так счастливы со своим супругом, – вздохнув, произнесла императрица. – Я уверена, что оно вам тоже понравится.

Алексей начал было толкать речь о том, что он бывал в Павловске, причем не один раз, но тут же поперхнулся и замолчал после того, как я и его приятель Дмитрий одновременно толкнули в бок балабола, который чуть было всех нас не спалил. Ведь, согласно легенде, мы прибыли в Петербург сутки назад. А тут он хочет рассказать о посещении им Павловска!

Чтобы отвлечь насторожившуюся было Марию Федоровну, Алексей стал показывать ей фотографии уютных японских домиков, сделанные им во время недавней деловой поездки в Страну восходящего солнца. Павел же укоризненно посмотрел на Патрикеева и покачал головой.

В общем, лед некой скованности постепенно растаял, и дальнейшее общение проходило непринужденно, можно даже сказать, в дружеской обстановке. Дарья оживленно о чем-то беседовала с великими княжнами. Даже Мария, поначалу державшаяся несколько сдержанно, вскоре забыла обо всем и смеялась, слушая рассказ своей новой знакомой. Потом Даша подозвала Джексона и разрешила девицам погладить его. Пес, который любил хозяйку, стоически выдержал обрушившееся на него внимание чужих людей. Даша решила продемонстрировать великим княжнам способности Джексона. Она подавала различные команды, и пес послушно вставал, садился, подавал лапу и звонко лаял. Даже шпиц, переборов свой страх, выбрался наконец из-под дивана и с интересом посматривал на Джексона.

Как я понял, наш визит императору понравился. Мария Федоровна загорелась идеей построить образцовую русскую деревушку в Павловске, и Алексей на листке бумаги стал набрасывать проекты теремов, сельских домиков и беседок, которые он мог бы там соорудить. Константин, перейдя со мной на «ты», по-приятельски протянул мне руку на прощание и пригласил посетить Конный полк, шефом которого он был. А великие княжны наперебой зазывали Дашу снова заглянуть к ним и поподробнее рассказать о чудесной стране, из которой она приехала.

Один цесаревич Александр сидел в стороне от всех и молчал весь вечер. Павел время от времени бросал в его сторону многозначительные взгляды и, как я понял, уже принял решение поговорить с ним начистоту, потребовав рассказать все, что тот знает о заговоре.

Договорившись с императором, что завтра с самого утра я и подполковник Баринов будем присутствовать на разводе караула на площади перед Михайловским замком, именуемой Коннетабль, мы распрощались с царской семьей и пошли в Кордегардию, которая стала для нас временным штабом и жилищем. На прощание Павел сказал, что он даст поручение коменданту Михайловского замка и в течение самого ближайшего времени для нас найдут жилье в самом замке. Мне эта идея не очень понравилась – лучше жить на некотором расстоянии от царя. В этом отношении помещения Манежа и Кордегардии мне показались более подходящими.

Выйдя из залы, мы направились к лестнице, ведущей на первый этаж. Неожиданно Джексон насторожился и зарычал. Из-за угла выскочил испуганный человек в красном камзоле и с синей андреевской лентой через плечо. Его лицо восточного типа, с большим, слегка горбатым носом и черными, блестящими, словно маслины, глазами побледнело.

– А она не кусается? – дрожащим голосом произнес он, показывая рукой на Джексона, который, оскалив зубы, плотоядно поглядывал на незнакомца.

– Нет, граф, наш пес хорошо воспитан, и без приказа хозяина он никого не тронет, – усмехнувшись, произнес Патрикеев.

– До свидания, господа, – с облегчением сказал тот, кого Васильич назвал графом. – Был рад с вами познакомиться.

Спустившись по лестнице, мы вышли во двор замка.

– Не узнали этого прощелыгу? – спросил у нас Патрикеев. – Фильм «Крепостная актриса» смотрели? Помните, кого там сыграл Евгений Леонов?

– Так это был Иван Кутайсов? – воскликнул Алексей Иванов. – Тот самый, который называл себя любимым царским брадобреем?

– Именно он. Думаю, что завтра о нашем вечернем визите к императору станет известно очень многим. В том числе и тем, кому не следовало бы об этом знать.

Вторая неожиданная для нас встреча произошла у разводного моста, когда мы пересекли площадь Коннетабля. Ожидавший нас поручик Бенкендорф о чем-то оживленно разговаривал с другим поручиком, только в мундире Преображенского полка и с царскими вензелями на погонах.

– Ну, сегодня, похоже, у нас вечер неожиданных встреч! – воскликнул Патрикеев. – Знаете, с кем беседует Александр Христофорович? Ни за что не догадаетесь.

Подойдя к поручикам, которые, увидев нас, прекратили «дозволенные речи», Васильич поприветствовал преображенца:

– Вечер добрый, Иван Федорович, как ваши дела?

Поручик от неожиданности окаменел и даже забыл ответить на приветствие незнакомого ему пожилого мужчины. Впрочем, он довольно быстро пришел в себя и произнес:

– Добрый вечер, господин… – он вопросительно посмотрел на Васильевича.

– Это господин Патрикеев, гость нашего государя, – поспешил на помощь приятелю Бенкендорф. – А откуда вы, Василий Васильевич, знаете поручика Паскевича? Вы раньше с ним встречались?

– Нет, но я знаю о нем немало и могу предсказать, что господина поручика ждет славное будущее. А об остальном я пока умолчу…

Перейдя через мост, мы направились к Кордегардии.

– А вечер прошел на ура, – задумчиво произнес Васильич, – думаю, что нам удалось произвести хорошее впечатление на императора и его семейство. Посмотрим, как пойдут наши дела дальше. Только учтите, друзья мои, царский двор – это самый настоящий гадюшник, где все интригуют друг против друга. Тут надо держать ухо востро…

* * *

2 (14) марта 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Великая княжна Екатерина Павловна

Когда мама́ сказала нам, что сегодня мы будем ужинать пораньше и что на ужин к нам приглашены люди из дальних стран, меня это поначалу не очень заинтересовало. Обычно гости на семейных ужинах – это придворные отца, какие-нибудь наши европейские родственники, либо потенциальные женихи для Марии. Мне в их присутствии приходится сидеть смирно и вести себя примерно, «как и подобает принцессе». Ведь именно так нас воспитывала баронесса фон Ливен. Она не устает повторять нам с сестрой, что мы принадлежим не себе, а государству, и быть великой княжной – тяжкое бремя.

Но когда гости вошли в Общую залу, где уже были накрыты столы, мама́ и Мария были несколько озадачены. Гости наши совершенно не были похожи ни на кого из тех, кто когда-либо присутствовал на нашей семейной трапезе. Они были высокого роста и одеты весьма непривычно. Мужчины, увы, были уже не молоды, но держались они с большим достоинством и не робели при виде нашего папа́, которого, честно говоря, многие изрядно побаиваются. А они разговаривали с ним, хотя и вежливо, но без какого-либо подобострастия.

А меня больше всего удивила девушка, которая пришла вместе с мужчинами. Во-первых, она была одета так, что баронесса фон Ливен, увидев ее, наверняка упала бы в обморок. На ней было не платье, а кофта, под которой я не заметила корсета, и обтягивающие ее стройные ноги панталоны. О ужас, такие же, какие носят мужчины!

Ее густые каштановые волосы не были уложены в прическу, как это принято у взрослых дам, а свободно рассыпались по плечам. Лет ей было, наверное, двадцать с небольшим, но держалась она в разговоре с моими родителями на равных, хотя и нельзя было сказать, что вела она себя неприлично. С ней была большая черная собака, каких я раньше не видала. Наш бедный шпиц, увидев это черное чудовище, испугался и забился под диван… Но пес со странным именем Джексон не обратил внимания на маминого любимца, а по команде хозяйки лег на пол и стал с интересом разглядывать нас.

Вот такой, как эта девушка, мне бы хотелось стать, когда вырасту! Свободной, живой и, если мне придется выйти замуж – а все принцессы делают это, – то не за скучного принца из какой-нибудь крохотной немецкой державы, а за человека храброго, веселого, с которым мы будем понимать друг друга с полуслова. Я подмигнула девушке, когда папа́ представлял гостей мама́ и, как мне казалось, никто не смотрел ни на меня, ни на нее. Она в ответ тоже подмигнула мне и показала на секунду свой розовый язычок. Я не смогла удержаться от смеха, и Маша, заметив наши перемигивания, посмотрела на меня с осуждением.

Папа́ также сообщил нам, что наши гости могут знать будущее, и Маша сразу начала задавать им вопросы про суженых-ряженых. Но они отвечали очень осторожно, сразу же заявив, что все в руце Божией, который может карать и миловать. Но Он же дал человеку волю делать добро и зло, и что мы сами – творцы своего будущего. Но если она выйдет замуж за герцога Веймарского, то брак ее будет счастливым, и она прославится в Тюрингии добрыми делами. А вот мне они сказали, что и я тоже смогу сделать много хорошего, но счастье в дальних краях мне будет найти намного сложнее.

Несмотря на эти слова, у меня сложилось впечатление, что Машеньке гости не слишком понравились – все-таки их манеры великосветскими назвать было трудно, а ее любопытства они так и не удовлетворили. А вот Константин внимательно слушал рассказы одного из них, одетого в странный пятнистый мундир, столь непохожий на мундиры и треуголки наших военных. Рассказывал он про какие-то крутые горы «недалеко от Анд», в далекой стране, откуда они прибыли, про немирных горцев и битвы с ними… Слушали мы его, затаив дыхание – в отличие от наших «героев», он свои приключения живописал весело, то и дело подтрунивая над собой, а вот подвигами своих друзей восхищался.

Эх, будь я чуть постарше, а он чуть помоложе, то непременно бы влюбилась в него, настолько он отвечал моим идеалам настоящего рыцаря без страха и упрека. Только вот, хоть он, наверное, и дворянин в своей далекой стране, но вряд ли принадлежит к высшей аристократии. И потому ни папа́, ни мама́ никогда не дадут согласия на подобный брак.

Отец Дарьи Алексеевны (именно так звали хозяйку собаки) оказался архитектором, и весьма талантливым. Он нарисовал несколько спроектированных им домов, а затем показал картинки, которые строят азиаты в далекой Японии. Мама́ они так понравились, что она попросила его построить подобные коттеджи рядом с Павловским дворцом. А я тем временем подошла к Дарье Алексеевне и пригласила ее в гости, присовокупив, что можно будет немного покататься на лошадях. Та улыбнулась и сказала:

– Конечно, ваше императорское высочество, почту за честь! Вы только сообщите, куда и когда мне приехать. И не надо называть меня Дарьей Алексеевной, зовите меня просто Дашей! Так для меня привычнее. А вот насчет лошадей, увы, у нас в стране их мало, и езжу я на них плохо. Зато я умею плавать, как рыба, и летать, как птица…

Я рассмеялась было, но посмотрев на Дашу, поняла, что она говорит об этом серьезно. На мгновение мне стало не по себе – неужели моя новая знакомая – ведьма или фея? Но потом я успокоилась, решив, что такой человек, как Даша, не может причинять зло другим людям.

К моей огромной радости, я получила Дашино согласие посетить Манеж, чтобы вместе со мной попробовать свои силы в верховой езде. Прощались мы с нашими новыми знакомыми тепло, можно сказать, сердечно.

Только расставшись с ними, я заметила, что мой старший брат Александр весь вечер был странно молчалив и совсем не участвовал в разговоре. Надо будет с ним потом поговорить – все-таки я его любимая сестра.

* * *

2 (14) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Игорь с Патрикеевым, Ивановым, его дочерью и их приятелем ушли в Михайловский замок. Я же собрал всех свободных от службы бойцов, чтобы поговорить с ними по душам. Ситуация была нетривиальная – ни на учениях, ни в ходе выполнения боевой задачи нам ни разу не приходилось сталкиваться с таким удивительными случаями. Даже в страшном сне нам не могло присниться, что мы попадем в прошлое, на двести с лишним лет тому назад. С Игорем Михайловым мы уже вкратце обговорили наши планы и решили помочь императору Павлу Петровичу. Мы спасем его от заговорщиков, которыми руководят британцы. Ведь то, что удумали лимонники, само по себе форменное безобразие. На таких «кураторов», которые совали нос в наши дела, мы насмотрелись в лихие 90-е годы. Тогда посланцы из Пиндосии чувствовали себя как дома в наших министерствах. А как мы жили тогда – лучше и не вспоминать…

Я обещал Игорю провести беседу со своими орлами, дабы выслушать их мнение на сей счет и принять окончательное решение. Впрочем, в том, что мои ребята поддержат нас, я не сомневался. Они хорошо знали меня, а я их. Можно было бы ограничиться просто постановкой боевой задачи. Но как говорил Александр Васильевич Суворов: «Каждый воин должен знать свой маневр»… Бли-и-ин! Ведь Суворов умер меньше года назад! И еще живы и вполне здоровы такие легендарные личности, как Кутузов, Багратион, Барклай-де-Толли и Ушаков. В какое все-таки интересное время мы попали!

Получив от меня задание, мой заместитель майор Никитин собрал ребят в одном из помещений Манежа. Перед этим я вместе с командиром конногвардейцев полковником Саблуковым проинструктировал часовых, которые должны были охранять вход и выход в помещение, чтобы наши разговоры не мог услышать никто из посторонних. Бравые конногвардейцы ели глазами начальство и обещали никого и близко не подпускать к дверям.

Свободных от службы, считая и меня, оказалось всего восемь человек – чуть больше половины. Я прикинул, что кворум имеет место быть. Трибуны отсутствовали, как и «долгие и продолжительные аплодисменты». Все было, можно сказать, по-домашнему. Передо мной кружком расселись взрослые мужики, много чего повидавшие за свою службу. Их не надо было «воодушевлять и направлять». Они просто хотели знать, что произошло, и как мы собираемся жить дальше.

Кратенько обрисовав ситуацию, я подчеркнул, что причин, почему мы, люди XXI века, оказались в самом начале XIX века, я не знаю. И никто не знает. Ясно лишь одно – мы сейчас находимся в Петербурге в начале марта 1801 года. Если вспомнить, что было в это время в нашей истории, то можно констатировать, что ситуация критическая – вот-вот должно произойти убийство мятежными гвардейцами императора Павла Первого, которое повлечет за собой резкое изменение внешней и внутренней политики Российской империи.

– Да мы тут кое-что уже и сами поняли, – подал голос старший лейтенант Совиных. – Только скажите, Николай Михайлович, может быть, не стоит нам вмешиваться в ход истории? Пусть все идет так, как и должно быть.

– Нет, Герман, – ответил я, – так, как произошло в нашей истории, уже не получится. Император Павел предупрежден о заговоре, а организатор заговора, граф Пален, арестован и сейчас сидит в Петропавловке. Конечно, оставшиеся на свободе заговорщики могут попытаться довести свой замысел до конца. Только это уже будет больше похоже на мятеж гвардейцев в декабре 1825 года, с пушечной стрельбой и поножовщиной. В результате может погибнуть не только царь, но и вся его семья. А далее – Смута, которая была на Руси в начале XVII века. И всем останется только ждать новых Минина и Пожарского, которые могут появиться и снова спасти Россию. А могут и не появиться.

– Понятно, товарищ подполковник, – озадаченно произнес Совиных. – Я об этом как-то не подумал. Тогда получается, что надо приземлить всех заговорщиков. Ну и загнать их туда, куда Макар телят не гонял. А самых главных помножить на ноль.

– Что с ними делать – это уже не наша забота. Главное, разгромить заговор и не дать убить императора Павла. А потом нам придется подумать о том, как отразить набег на территорию Российской империи британского флота.

– Это вы об эскадре адмирала Нельсона? – проявил эрудицию капитан Бутаев, любитель военно-морской истории.

– Именно о ней, Казбек, – кивнул я. – Если мне память не изменяет, как только восточная часть Балтики очистится ото льда, следует ждать его «визита вежливости».

– Только что мы можем против линейных кораблей и фрегатов? – развел руками Бутаев. – Эх, было бы у нас что-нибудь тяжелее АГСов…

– С ней мы вряд ли что-нибудь сможем сделать. А вот помочь нашей армии и флоту отразить нападение инглизов нам вполне по плечу. Помните, ребята, мы обладаем тем, чего нет здесь ни у кого – знанием истории. Ну и пути развития науки и техники нам тоже известны. Нам повезло, что здесь оказался Василий Васильевич Патрикеев. Он историк и хорошо знает это время, а также тех, кто в нем живет. Вот поэтому-то он отправился вместе с подполковником Михайловым к царю на рюмку чая.

– Не будет для него никакой рюмки, – проворчал старший лейтенант Мальков. – Я слышал, что убийство Павла Первого произошло во время Великого поста. А Павел – человек верующий, и вряд ли станет скоромиться даже ради знакомства с хорошими людьми.

– Ну, тебе, конечно, виднее, – ответил я. – Ты ведь у нас живой церковный календарь. Но думаю, что ты прав.

– Скажите, Николай Михайлович, – снова подал голос Совиных, – а в качестве кого мы здесь будем? Ведь я слышал, что в армии Павла I солдаты занимались в основном шагистикой, и их за малейшую небрежность лупили палками гатчинские капралы. Как-то меня такое совсем не вдохновляет.

– Герман, лично нам с тобой палки не грозят, – усмехнулся я. – Мы все же офицеры, кои не подлежат телесным наказаниям. А вот насчет шагистики и прочего все не так просто. Мы с подполковником Михайловым обсудили и этот вопрос. И пришли к выводу, что наша группа будет подчиняться лично императору. Мы будем своего рода «Мальтийской гвардией». Мало кто знает, что, став гроссмейстером ордена Святого Иоанна Иерусалимского, Павел учредил в русском флоте особую эскадру этого ордена, куда вошли лучшие корабли Балтийского и Черноморского флотов. И на флагштоках этих кораблей вместо гюйсов развевались флаги с мальтийскими крестами.

А кто может запретить императору учредить Орденский отряд, своего рода гвардии в гвардии, который будет всегда при нем, готовый выполнить самые ответственные поручения? Я уверен, что скоро вы все получите повышения в чинах, ордена и деревеньки с крепостными. То есть, – я хитро подмигнул своим орлам, – станете помещиками…

– Товарищ подполковник, – криво усмехнулся капитан Бутаев, – да какие из нас помещики? Мы люди служивые, девиз коих: «Душа – Богу, сердце – женщине, долг – Отечеству, честь – никому!»

– Ну вот из этого и будем исходить. Значит, можно подвести итог – вы за то, чтобы и дальше продолжить служить России. Других предложений нет?

Других предложений не поступило. Я быстренько закончил наше совещание и разрешил своим орлам задавать мне вопросы. Их оказалось предостаточно…

* * *

3 (15) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

«Ох, рано встает охрана!» Хотя я по натуре своей и жаворонок, но ни свет ни заря просыпаться все же не всегда приятно. Но увы, иногда приходится. Ведь распорядок дня у императора Павла, можно сказать, спартанский. Он встает в пять утра, пьет кофе, приводит себя в порядок, и уже в шесть утра принимает доклад генерал-губернатора (когда таковой имеется – ведь со вчерашнего дня эта должность вакантна), а затем выслушивает доклады сановников о положении дел в Российской империи и в мире.

Именно к шести мне и следовало сегодня быть в библиотеке Павла, которая служила приемной для посетителей. А Михайлову с Бариновым необходимо подтянуться к девяти часам, когда на плацу перед Михайловским замком начнется вахтпарад и развод караулов.

Как я и предполагал, в библиотеке императора я оказался далеко не первым. Когда я переступил порог, то мне сразу бросился в глаза большой нос и выпуклые глаза-маслины графа Кутайсова. Верный Фигаро с нетерпением ждал своего хозяина, чтобы успеть доложить ему свежие вести и сплетни. Но мне было хорошо известно, что Кутайсов в нашей истории имел прикосновение к заговору. Правда, в оправдание себе он придумал красивую сказку – дескать, некто накануне убийства Павла I прислал ему письмо с предупреждением о заговоре. А граф, по своей рассеянности, сунул его в карман и напрочь забыл о нем. Оно так и осталось непрочитанным. Те, кто хотя бы немного знал Кутайсова, в это ни за что бы не поверили. Ведь бывший брадобрей всегда отличался неумеренным любопытством и пронырливостью.

Кутайсов стал креатурой Палена и знал многое о замыслах заговорщиков. Проще говоря, он предал своего коронованного благодетеля. Не случайно в нашей истории вдовствующая императрица Мария Федоровна ненавидела Кутайсова не меньше, чем непосредственных убийц ее мужа.

Сейчас граф был встревожен и напуган. Шла какая-то непонятная интрига, а он о ней ничего не знал. Слухов было много, но насколько они соответствовали действительности? Кутайсов попытался было подъехать ко мне с вопросами, но я, как некогда великий Суворов, поздоровался с ним по-турецки, после чего стал задумчиво рассматривать корешки книг, стоявших на полке.

Кутайсов набычился и посмотрел на меня так, что я невольно потянулся к карману куртки, где лежал прихваченный с собой «на всякий пожарный случай» травматический пистолет. Граф, догадавшись, что в кармане у меня находится не карамельный петушок на палочке, отвернулся и больше не пытался со мной заговорить.

Чуть позже подошел генерал-прокурор Петр Обольянинов. Скорее всего, император вызвал его для того, чтобы побеседовать о заговоре и о будущем следствии и суде над заговорщиками. Затем в библиотеке, к моему большому удивлению, появился великий князь Константин Павлович. Он без всяких церемоний подошел ко мне и поздоровался за руку, вежливо осведомившись о здоровье. Я не менее вежливо ответил великому князю, что чувствую себя превосходно (хотя сегодня утром, посмотревшись в зеркало, сделал прямо противоположные выводы) и готов быть полезен его императорскому величеству…

Кутайсов вздрогнул, а Обольянинов с любопытством посмотрел на меня. Видимо, слухи о каких-то таинственных людях, прибывших позавчера вечером в Петербург, дошли и до него.

Наконец, вышедший из дверей царской опочивальни, служившей императору личным кабинетом, камер-гусар Китаев, обычно приводивший в порядок прическу Павла, объявил, что государь приглашает войти к нему.

Павел, честно говоря, тоже выглядел неважно. У меня сложилось впечатление, что он вообще не спал всю эту ночь. Первым делом он подошел ко мне и поздоровался, причем сделал сие явно демонстративно, чтобы показать присутствующим свое расположение ко мне. На Кутайсова он взглянул мельком, даже хотел было пройти мимо, но все же остановился, небрежно протянул руку для поцелуя, а потом, буркнув что-то невразумительное под нос, подошел к Обольянинову.

– Петр Хрисанфович, я попрошу вас остаться для личной аудиенции, как и господина Патрикеева. А ты, – император обратился к Константину, – подожди меня в библиотеке, ты мне скоро понадобишься. Прочих же господ я больше не задерживаю…

Мы с генерал-прокурором остались в кабинете царя. Предложив нам присесть, Павел сообщил – главным образом Обольянинову – о заговоре, который направлен против него, помазанника Божьего, и о тех людях, которые готовят убийство императора. Отдельно Павел рассказал о роли британцев во всем этом деле.

Вряд ли все сказанное Павлом стало для Обольянинова новостью. Скорее всего, ему уже докладывал о заговоре Макаров, глава Тайной экспедиции. Все же гвардейские офицеры были хреновыми конспираторами, и под воздействием винных паров они где ни попадя, словно сороки, трещали о своих намерениях сменить власть в государстве. Вполне естественно, что агентура господина Макарова докладывала своему шефу о подобных разговорах. Но слухи слухами, разговоры разговорами, а более достоверных сведений генерал-прокурор, похоже, пока не имел. Для Обольянинова стало полной неожиданностью то, что государь, оказывается, знает практически все о заговоре, и мало того – имеет даже список его участников. А ведь он, по должности своей, должен был первым узнать об этом.

– Господин генерал-прокурор, – суровым голосом произнес император, – необходимо сделать все, чтобы причастные к этому злодейству лица были пойманы и наказаны. А чтобы успешнее это сделать, я попросил господина Патрикеева и его людей оказать вам помощь. Запомните – их указания вы обязаны выполнять с такой же тщательностью и старанием, как и мои. И если господин Патрикеев доложит мне, что вы не проявили требуемого рвения в розыске преступников…

Павел подошел и взглянул в глаза Обольянинову. Тот побледнел, и на лбу его выступили капельки пота.

Император, впрочем, вскоре сменил гнев на милость и дружески похлопал по плечу генерал-прокурора.

– Я верю, Петр Хрисанфович, что вы сделаете все, что в ваших силах. И Василию Васильевичу, – Павел кивнул в мою сторону, – не придется жаловаться на вас. Ступайте и помните, что я хочу вас видеть на вахтпараде. Там я сообщу всем нечто весьма важное…

* * *

3 (15) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Васильич с утра пораньше отправился на рандеву с Павлом, а у нас началась веселуха. Не успели наши орлы продрать глаза и умыться, как в Кордегардию заявились портные с аршинами и матерчатыми лентами. Оказывается, император велел им снять мерки с нас, дабы срочно изготовить два комплекта одежды – штатской и форменной. Дескать, мы своими необычными мундирами вводим окружающих нас подданных царя в ненужные крамольные мысли.

Ну, насчет военной формы я готов с Павлом поспорить – его мундиры, скопированные с мундиров прусской армии времен Фридриха Великого, изрядно отстали от общемирового тренда и абсолютно нефункциональны. Как считали специалисты по военной форме, так называемые потемкинские мундиры, введенные во времена императрицы Екатерины Великой, были гораздо удобнее и опередили время лет этак на семьдесят. Больше всего нам не понравились букли и косы. Из-за отсутствия растительности на головах наших бойцов, косы и букли могли быть лишь искусственные.

Я понимаю – для оперативных нужд неплохо было бы иметь комплект местной одежды. Но с другой стороны, чтобы носить костюм начала XIX века, нужна некоторая практика. Человек из нашего времени будет выглядеть в нем, как туземец Пятница, которого Робинзон Крузо нарядил в европейский камзол и треугольную шляпу. Потому я не препятствовал почтенным портным делать свое дело (царский приказ они обязаны выполнить), но о необходимости поголовного переобмундирования решил переговорить с Павлом немного позднее и без свидетелей.

Впрочем, одного из нас пришлось одеть по здешней моде. Герман Совиных, хорошо разбиравшийся в наших электронных девайсах, должен был с утра отправиться в город. Там он с помощью людей из здешней «конторы» – Тайной экспедиции – должен будет проследить за генералом Беннигсеном и, если повезет, подсадить ему «жучка» на одежду. Германа нарядили в одежду мастерового, научили правильно надевать и снимать шапку и штаны. Первое нужно было при общении с «благородными», а второе – если приспичит справить большую или малую нужду. Странно будет, если сопровождавшие его люди станут рассупонивать портки Герману. Посторонние люди, увидев такое, могут их просто неправильно понять.

Совиных для связи снабдили радиостанцией, а для самообороны он прихватил электрошокер, взятый напрокат у запасливого Алексея Алексеевича. Удар током ошеломит «клиента» сильнее, чем удар ножом. Нож – штука привычная, а вот электроника в этом мире пока еще не распространена.

Как мы и предполагали, Беннигсен присутствовал на вахтпараде, но лишь в качестве зрителя. Он сумел, как ему показалось, незаметно перетолковать о чем-то с поручиком Преображенского полка Мариным и сунуть ему в руку какую-то бумажку. Мне стало интересно, что там написано…

На вахтпараде, при большом стечении народа, император сообщил свое судьбоносное решение. Он объявил, что с сей минуты его наследник не цесаревич Александр Павлович, а цесаревич Константин Павлович. Да-да, именно так все и было сказано! Толпа зашумела и загалдела. По здешним временам это была сенсация.

Мне, например, в отличие всезнающего Василия Васильевича, не было известно, что еще в октябре 1799 года Павел (в обход собственного же «Положения об императорской фамилии») пожаловал Константину Павловичу титул цесаревича, то есть наследника престола. Этим император хотел отметить храбрость и отвагу, проявленную Константином во время Итальянского и Швейцарского походов. А сейчас царь просто произвел рокировку, тем самым поломав все планы заговорщиков.

Ах, хитер Павел Петрович! Ловко это он придумал! Свое решение он объявил публично, и теперь даже если заговорщики все же смогут совершить задуманное, то вместо Александра им придется возводить на престол Константина. А он далеко не так покладист, как Александр – баловень бабушки Екатерины.

Беннигсен, так и не удосужившийся за время службы в России выучить русский язык, не сразу понял, что такое, взволновавшее всех присутствующих, сказал император. Он попытался выяснить это у стоявшего рядом гатчинского полковника, но тот, как на грех, оказался малороссом и мог лишь с грехом пополам объясниться с ним по-польски. Но Беннигсен «не розумел польску мову». Наконец, сжалившийся над Длинным Кассием какой-то штатский из числа придворных в расшитом золотом камзоле на неплохом французском растолковал генералу суть того, что только что объявил император.

Генерал вздрогнул. Он какое-то время стоял, словно библейский соляной столп, а потом осторожно выбрался из толпы и быстрым шагом направился в сторону Миллионной улицы. Я вспомнил, что в доме на этой знаменитой своими дворцами и особняками улице жил Валериан Зубов – «одноногий генерал» и брат Платона и Николая Зубовых. Этот роскошный особняк Валериану Зубову подарила в свое время Екатерина II. В наше же время в нем располагался Комитет по физической культуре и спорту Петербурга. Пару раз мне приходилось в нем бывать, и мне запомнилась его парадная мраморная лестница и просторный зал с потолком, украшенным гипсовой лепниной.

Наши ребята в невзрачной кибитке, запряженной лохматой лошаденкой, последовали вслед за ганноверцем. Догадавшись, что тот направился к дому, в котором жили братья Зубовы, они обогнали Беннигсена и поехали по Миллионной в сторону Зимнего дворца. Миновав дом, в котором когда-то жил Густав Бирон – брат фаворита императрицы «престрашного зраку» Анны Иоанновны, – Герман и два его спутника вылезли из кибитки. Один из них держал в руках лубяной короб со свежеиспеченными калачами.

Как и было заранее договорено, Совиных и его напарник, Никита Горохов, отправились навстречу Беннигсену. Второй агент Тайной экспедиции, Григорий Зернов, взгромоздив на голову короб с калачами, неспешно шел за ними следом.

Ребята из «конторы» XIX века умели работать. Поравнявшись с генералом, Григорий сделал вид, что поскользнулся, уронил короб на землю, и калачи покатились под ноги Беннигсену. Тот отпрянул в сторону от неожиданности. Тем временем Герман и Никита, успевшие зайти за спину ганноверца, развернулись и бросились на помощь торговцу калачами, который с жалобными воплями опустился на колени и собирал в короб вываленный в снегу товар. Беннигсен, поначалу с подозрением смотревший на незадачливого простолюдина, видя его неподдельное огорчение, злорадно захохотал. А Герман тем временем успел незаметно приколоть булавку с радиомикрофоном к мундиру генерала, после чего вместе с Никитой стал помогать Григорию собирать калачи. Беннигсен, пробормотав что-то под нос по-немецки, подошел к двери особняка Зубова и постучал. Ему открыли, и он, оглядевшись по сторонам, быстро юркнул в парадную.

Герман проверил «жучок» и, убедившись, что тот вполне исправен и работоспособен, сел в возок и стал вести запись беседы Беннигсена с братьями Зубовыми. О благополучно завершенной операции Герман доложил мне по рации.

А я, дождавшись завершения вахтпарада и развода караула, приблизился к Павлу и поприветствовал его.

– Ну как вам, господин подполковник, понравилась выправка моих солдат? – поинтересовался император.

– Красиво, – кратко ответил я. – У нас тоже существуют подобные ритуалы. Но, государь, я бы хотел поговорить с вами о важных делах. Можете ли вы уделить мне полчаса?

– Я полностью в вашем распоряжении, – сказал Павел. – О чем пойдет разговор?

* * *

3 (15) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Ай да Павел Петрович! Ай да хитрец, ай да ловкач! Как это он лихо все провернул – взял да и назвал своим наследником Константина, а Александра аккуратно задвинул в дальний угол, словно стул со сломанной ножкой. Я находился недалеко от царских сыновей и видел, что с ними творилось сразу после заявления императора. Константин сначала побледнел, а потом залился густым румянцем. Окружающие его вельможи тут же стали вокруг него в «позу ку». Руки, правда, они не растопыривали и на корточки не присаживались, но всеми принятыми здесь способами царедворцы поспешили выразить почтение цесаревичу № 2, который по велению своего августейшего отца в мгновение ока стал цесаревичем № 1.

А вот Александру явно поплохело. Он сбледнул с лица и едва не упал в обморок. Как я понял, этой ночью у него состоялся задушевный разговор с императором. Александр до последнего момента надеялся, что папа просто хочет его припугнуть. А тут раз-два – и в дамки! И куда теперь ему, бедному, податься? Хорошо, если разжалованного наследника просто отправят в один из загородных дворцов под Петербургом, где он будет скучать на лоне природы со своей нелюбимой женой Елизаветой Алексеевной и напропалую изменять ей с Марией Нарышкиной. А князь Адам Чарторыйский, в свою очередь, будет всеми доступными ему способами утешать великую княгиню, попутно украшая ветвистыми рогами своего лучшего друга и делая детишек, которых почему-то все считают чадами императорской фамилии. В общем, почти шведская семья. И никто их за это не осудит – на дворе был «галантный век», когда все приличные люди имели любовников или любовниц. Причем нередко сразу в нескольких экземплярах.

Смех смехом, но своим весьма хитроумным решением Павел создал немало проблем и нам. Дело в том, что до сих пор мы знали, что все в этом мире развивается по тому же варианту, что и в нашей истории. А теперь ход событий резко изменился, и мы можем лишь предполагать, что тот или иной персонаж собирается отмочить.

После окончания вахтпарада и развода караула я направился в сторону императора, который в этот момент о чем-то беседовал с цесаревичем Константином Павловичем. Тот горячо благодарил отца за решение, сделавшее его реальным претендентом на российский престол. Правда, особого восторга на круглом курносом лице Константина я не обнаружил. Видимо, он прекрасно понимал, что император из него будет никакой, и, вполне вероятно, история в скором будущем снова вернется в свое привычное русло. В конечном же итоге императором станет Николай, которому сейчас еще нет и пяти лет. Ну что ж, поживем – увидим… Если доживем…

Александр же уныло поплелся в Михайловский замок. Похоже, что он не смог сдержать слез – я заметил, как он несколько раз прикладывал к лицу носовой платок. Никто из обычно сопровождавших его лиц не последовал за ним. Что ж, sic transit gloria mundi, как говорили древние. Что в переводе с древней латыни на язык наших родных осин означает: «Так проходит слава мирская».

Павел тем временем закончил разговор с Константином, поцеловал его в лоб и перекрестил. Потом он увидел Игоря Михайлова и жестом подозвал его. Я решил дать им возможность пообщаться. Оглянувшись, заметил Алексея Иванова. Он стоял со своей дочкой и о чем-то увлеченно с ней беседовал. Я подошел к ним.

– Утро доброе, – поздоровался я, – как вам понравилась вся эта шагистика под флейту и барабан?

– Доброе утро, – ответил Алексей. – В общем-то, я не увидел ничего нового. Те же строевые занятия, только в форме XIX века. Тут ведь самое главное – не переборщить. Армия – это не только красивая форма на синхронно марширующих солдатах. Армия – это прежде всего люди, которые могут маневрировать на поле боя, стрелять, а если надо, и умирать там, где им прикажут.

– Не скажите, Алексей Алексеевич. Великий Суворов в свое время написал интересную книгу, именуемую «Полковым учреждением». В ней целый раздел посвящен строевой подготовке.

Я напряг память и процитировал:

– «Понеже праздность корень всему злу, особливо военному человеку, напротив того, постоянное трудолюбие ведет каждого к знанию его должности в ее совершенстве, ничто же так не приводит в исправность солдата, как его искусство в экзерциции, в чем ему для побеждения неприятеля необходимая нужда».

– А для чего все это нужно? – спросила Дарья, внимательно слушающая разговор мужчин. – Ведь, как я слышала, сам Александр Васильевич был ярым противником муштры и шагистики.

– Отнюдь, – ответил я. – Он считал, что для нижних чинов строевая подготовка необходима: «Чтобы солдаты имели на себе смелой и военной вид. Головы вниз не опускали, стояли станом прямо и всегда грудь вон, брюхо в себя, колени вытягивали и носки розно, а каблуки сомкнуты в прямоугольник держали, глядели бодро и осанисто, говорили со всякою особою и с вышним и нижним начальником смело, и когда он о чем спросит, чтобы громко отзывался, прямо голову держал, глядел в глаза, станом не шевелился, ногами не переступал, коленей не сгибал, и отучать весьма от подлого виду и речей крестьянских, и тако обуча как стоять во фронте».

– Браво, Василий Васильевич, браво! – воскликнул незаметно подошедший к нам император. – И кто же такие замечательные слова сказал?

– Это, ваше императорское величество, – ответил я, – взято из книги генералиссимуса и светлейшего князя Италийского графа Рымникского Александра Васильевича Суворова. Еще он написал книгу «Наука побеждать». В наших военных училищах ее среди прочих изучают будущие российские офицеры.

Услышав имя Суворова, которого он в результате происков ненавидевших полководца завистников несправедливо обидел, когда тот уже был болен и доживал свои последние дни, Павел насупился и покраснел. Ему явно неприятны были мои слова. В душе он чувствовал, что поступил тогда нехорошо в отношении прославленного военачальника, и теперь его мучила совесть.

– И что же такого поучительного написал князь Суворов в этой книге? – немного помолчав, спросил император.

– Вот что полагал генералиссимус Суворов произнести громогласно после окончания вахтпарада, – ответил я:

Субординация!

Послушание!

Дисциплина!

Обучение!

Ордер воинский!

Порядок воинский!

Чистота!

Опрятность!

Здоровье!

Бодрость!

Смелость!

Храбрость!

Экзерциция!

Победа и слава!

– Победа и слава! – повторил Павел. – Хорошо сказано. Как жаль, что князя уже нет в живых. Сейчас он очень бы нам пригодился. Скажите, Василий Васильевич, если бы Суворов был жив, не принял ли бы он участия в заговоре?

– Нет, государь, – ответил я, – заговорщики еще при жизни Александра Васильевича пытались склонить его против вашего величества. Вы знаете, что Суворов не всегда был согласен с некоторыми вашими решениями и даже позволял себе вышучивать их. Но когда один из заговорщиков прямо предложил ему выступить с боготворившими его войсками против вас, Суворов воскликнул: «Молчи, молчи – не могу. Кровь сограждан».

– Вот, значит, как все было, – задумчиво произнес император. – Василий Васильевич, спасибо вам за то, что вы мне сейчас рассказали. Поскорее бы покончить с этим заговором и заняться делами по успокоению умов моих подданных. Сегодня из своего имения в Петербург должен приехать граф Аракчеев. Я познакомлю вас с ним. Думаю, что его необходимо посвятить в вашу тайну. Я верю ему и полагаю, что он не откроет ее другим. Приходите сегодня вечером в мой дворец. Там мы решим, что нам делать дальше.

* * *

3 (15) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

После окончания вахтпарада я попросил у императора разрешения переговорить с ним о некоторых насущных делах. А именно – об аресте и суде над заговорщиками. Как я понял, у Павла на этот счет было свое мнение. Он не хотел отправлять всех несостоявшихся цареубийц в Петропавловку. Многие из причастных к заговору имели влиятельную родню, и в планы царя не входило плодить новых врагов и недоброжелателей. С другой стороны, неумеренное милосердие тоже было неуместно. Ведь Павел простил в свое время того же Палена, братьев Зубовых и других главарей заговора. И что он получил от них в благодарность? Удар табакеркой по голове…

Тщетно император старался найти компромисс между суровостью и снисходительностью. А пока окончательное решение им еще не было принято, многие заговорщики поспешили покинуть Петербург и спрятаться от наказания в своих имениях.

Я посоветовал Павлу пока не трогать этих беглецов и заняться в первую голову теми, кто в данный момент находится в столице, и теми, кто принял самое активное участие в заговоре. Вот с ними цацкаться точно не стоит. Если человек сознательно решился на цареубийство, то никакого снисхождения он не заслуживает. Виселица для такого – вполне заслуженное наказание. Но император разделял стойкую неприязнь российских самодержцев, правивших после царицы Анны Иоанновны, к смертным казням. При Елизавете Петровне она вообще не применялась, а в царствование Екатерины II казнили лишь поручика Мировича за попытку освободить из Шлиссельбургской крепости несчастного царевича Иоанна Антоновича, и участников Пугачевского бунта.

Я предложил отправить в тюрьму на пожизненный срок главарей заговора – Палена, Беннигсена и братьев Зубовых (Валериан Зубов, как инвалид и человек, непосредственно не принимавший участия в цареубийстве, мог быть просто отправлен на покой в одно из своих имений). Прочих же разжаловать в рядовые и послать на войну – хотя бы в тот же Индийский поход – дабы кровью смыли свою вину. Ведь среди заговорщиков были люди храбрые и прекрасно показавшие себя в войне 1812 года – те же Милорадович и Тучков-третий. Но с каждым из них нужно провести предварительную беседу, чтобы эти люди поняли, чьим орудием они на самом деле стали, и к каким тяжким последствиям для державы могло бы привести убийство российского императора.

Эта идея Павлу понравилась. Он решил сразу после ареста верхушки заговорщиков послать фельдъегерей за остальными участниками заговора и приказать им явиться в Михайловский замок на приватную беседу, в ходе которой он и примет окончательное решение о дальнейшей судьбе каждого из них.

Пригласив меня вечером к себе, Павел откланялся и направился к Васильичу, который, стоя в сторонке, о чем-то оживленно беседовал с Алексеем Ивановым и его дочкой. Мне показалось, что последняя весьма заинтересовала Павла. Ну и хорошо, если это так – может быть, царь решит поухаживать за ней, и ему легче потом будет расстаться с Анной Лопухиной-Гагариной, нынешней фавориткой.

Честно говоря, девица сия мне весьма не нравилась. Нет, никаких особых грехов за ней не водилось, но Анна была довольно глупа и несдержанна на язык. Учитывая то, что подробности о нашем появлении в этом мире и об информации, которой мы располагаем, могут дойти до людей, которым это знать не следует, лучше было бы, чтобы Павел расстался со своей фавориткой.

Надо будет потом откровенно поговорить с дочкой Алексея Иванова. Как мне показалось, девица сия умна и не робкого десятка. Да и внешне она симпатична. Во всяком случае, если судить о ней по нашим понятиям о красоте. Здешние мадемуазели бледны, томны и готовы, чуть что, сразу же хлопнуться в обморок.

Даша же не такая. Как рассказал мне ее отец, она умеет плавать под водой с аквалангом, совершила десятка два прыжков с парашютом и занималась какое-то время дельтапланеризмом. Кроме того, она обучалась рукопашному бою и в случае чего сможет за себя постоять. Думаю, что на фоне томной и глупой, как овца, Аннушки Гагариной наша амазонка будет выглядеть намного более эффектно и привлекательно.

Занявшись делами несостоявшихся цареубийц, я совсем позабыл о наших медиках. Они старались не лезть на передний план и просто присматривались ко всему происходящему. Видимо, посовещавшись, эскулапы решили как-то определиться в этом новом для них мире и в качестве делегата отправили ко мне своего старшего.

У входа в Кордегардию меня остановил высокий и плотный парень лет тридцати. Я знал, что его зовут Геннадием, и что он врач-реаниматолог. Кроме того, мне было известно, что в составе его экипажа имеется водитель – примерно мой ровесник. По нескольким произнесенным им словам, человек он бывалый, побывавший в «горячих точках» и знающий, почем фунт лиха. Девица же по имени Ольга не произвела на меня особого впечатления. Видно было лишь то, что она была в первый момент изрядно напугана всем происходящим.

– Товарищ подполковник, – обратился ко мне Геннадий, – вы тут варитесь в собственном соку, а о нас, бедных слугах Гиппократа, и подзабыли. А ведь, случись чего, прибежите к нам и будете просить: «Доктор, голубчик, помогите…»

– Геннадий, – сказал я, – не знаю, как вас по отчеству. Вы извините меня, но тут такие события закрутились, что пришлось срочно решать самые неотложные дела, связанные с заговором против императора Павла I. Вы, наверное, помните, что в нашей истории он был убит в Михайловском замке, том самом, рядом с которым мы сейчас с вами стоим…

Кстати, вам не обязательно называть меня по званию. Я совсем не против, если вы будете называть меня просто по имени. И можно перейти на «ты»… На всякий случай скажу – меня зовут Игорь, отчество – Викторович, фамилия же – Михайлов. Я – старший группы «Град». Ехали в Лемболово на учения, а угодили… – я развел руками, показывая, что попали мы явно не туда, куда хотели.

– Принято, Игорь, – кивнул медик и пожал мне руку. – О вашей конторе я слышал, а вот так близко общаться ни с кем из нее не доводилось. Расскажу чуток о себе. До поступления в Первый медицинский послужил в армии. Правда, в отличие от Петровича – это наш водитель, Валерий Петрович Коновалов, – пороху понюхать не довелось. Тот поучаствовал во Второй Чечне, я же служил водителем БМП-3 в пехоте под Москвой. Только тут нет БМП, да и наши авто тоже скоро встанут. Ведь бензоколонок здесь еще нет, и в ближайшее время они не предвидятся.

– Понятно, Геннадий. Буду иметь в виду все сказанное тобой. Что же касается горючки для авто и для электрогенераторов, то ее следует поберечь. У нас есть несколько зарядных устройств на солнечных батареях, но они годятся лишь для мобильных телефонов, раций, GPS-навигаторов, электронных книг, цифровых камер, планшетов и ноутбуков. А вот для более серьезной электроники они не подходят. У Алексея Алексеевича – до чего все же он запасливый мужик! – есть бензиновый электрогенератор. Но кончится этот самый бензин – и все, приплыли…

– Алексей Алексеевич – это мужик с грузовичка? У него еще собака такая черная, лохматая… – поинтересовался Геннадий. – Я по его внешнему виду сразу понял, что он еще тот жук. Запасливый, наверное, как наш ротный старшина. Надо будет свести его с моим Петровичем – пусть помозгуют. Может, придумают чего интересное.

– Хорошо. А что за дама у вас на борту? Чего она умеет и чем может быть полезна?

– Это вы про Ольгу? Она человек самой мирной профессии. Фельдшер-акушер. Правда, может не только дамам на сносях помогать, но и помощь мне оказать, когда пациент начнет загибаться.

– Гм, фельдшер-акушер – это тоже неплохо. Многие дамы из здешнего высшего света отдали Богу душу во время родов из-за невежества и низкого профессионального уровня врачей. Думаю, что Ольга может сделать тут неплохую карьеру. Надо будет поговорить об этом с императором. Мы, кстати, идем сегодня вечером к нему. Я пошлю Павлу записку, попрошу его разрешения захватить тебя с собой.

– Буду рад познакомиться поближе с живым царем, – рассмеялся Геннадий. – Если меня пригласят, то не забудь, поставь меня в известность.

* * *

3 (15) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Джулиан Керриган, уже почти что русский

Небольшой кабинет в здании Манежа. Письменный стол без резьбы и каких-либо изысков, такой же стул, чуть более удобные сиденья для посетителей. Такие мне приходилось видеть в конторах некоторых арматоров[23], когда я сопровождал капитана брига, на котором я когда-то служил матросом. На столе – стопка бумаг, чернильница и перо, как у самого заурядного клерка. Немного странно выглядела лишь плоская черная коробочка, лежавшая на столе. А навстречу мне с улыбкой шагнул один из самых могущественных людей Российской империи, мистер Патрикеев.

Когда я устроился на работу на Адмиралтейской верфи, меня в порядке исключения захотел увидеть ее начальник. Нечасто люди из такого захолустья, как Североамериканские Соединенные Штаты, оказываются в Санкт-Петербурге. Он был со мной вежлив, но и резная мебель, и картины на стенах в золоченых рамах, и его подчеркнуто высокомерное отношение заставили меня почувствовать себя человеком, которому оказана огромная милость.

А мистер Патрикеев (я все-таки сумел выучить его фамилию), увидев меня, встал, подошел ко мне и, улыбаясь, пожал мне руку, после чего усадил за небольшой столик, стоявший у окна, и предложил чаю. Представить себе такое у обыкновенного российского, английского, либо, что уж греха таить, американского государственного деятеля или даже чиновника было решительно невозможно. И лишь когда мы с ним закусывали сей напиток замечательными бубликами, он, поинтересовавшись моим настроением, расспросил меня о подробностях моей биографии и особенно о моем побеге с фрегата «Бланш» в Мемеле.

– Да, мистер Керриган, здорово вы тогда придумали. Знаете, для начала я намеревался отправить вас в Ревель для сбора информации о людях, замышляющих недоброе против нашей эскадры, зимующей в тамошнем порту. Но теперь я хотел бы поручить вам более сложное дело. Было бы замечательно, если бы вы вошли там в доверие к британским агентам и узнали бы какие-либо подробности об их планах на случай прибытия Нельсона. А в недалеком будущем вы могли бы нам помочь и в некоторых иных деликатных делах. Конечно, если вы согласитесь.

– Для моей новой родины я готов на всё – если понадобится, я мог бы даже отправиться в Англию.

– Интересная мысль, конечно, но очень уж небезопасная для вас… Вы же понимаете, что достаточно кому-нибудь из ваших бывших сослуживцев узнать вас и заявить, что вы дезертировали с британского военного корабля, как вас немедленно, безо всяких судебных проволочек, тут же вздернут на ближайшем дереве…

– Я бы мог поехать туда под личиной коммерсанта из Данцига. Язык я знаю, а по-английски могу говорить с акцентом, – последние слова я произнес так, как это сделала бы мама, так и не выучившая до конца английский.

– Подумаем, – улыбнулся тот. – Вот только не так уж это все просто. Нужно будет поработать над вашей легендой.

– Легендой?

– Так называется ваше придуманное прошлое. Где вы родились, где жили, чем занимались. И, главное, почему вы отправились именно в Англию. Что вы коммерсант, не поверят – а вот если вы назовётесь порученцем такового, вряд ли у кого-нибудь возникнут сомнения.

– У маминого кузена фабрика в Цоппоте. Могу к нему съездить, познакомиться и разузнать про его бизнес. Ну и, может, напроситься в Англию продвигать его продукцию. Мама рассказывала, что он делает охотничьи ружья, пользующиеся успехом не только в немецких землях.

– Идея мне нравится. Надо будет ее обдумать хорошенько. Кроме того, возможно, нам потребуется человек в Америке. Знаю, что при президенте Адамсе англичане нередко заходили в американские порты в поиске своих дезертиров…

– И хватали в основном абсолютно посторонних людей, которые ранее никогда не служили под знаменами короля Георга, – горько усмехнулся я.

– Президент Адамс не желал войны с Англией, полагая, что она может кончиться катастрофой, – кивнул мистер Патрикеев. – Но у Англии сейчас проблемы в первую очередь в Европе. И новый президент Джефферсон пообещал прекратить в ближайшее время британский произвол. Тогда вы и сможете поехать туда под собственным именем. А заодно и расскажете про то, как вас захватили британцы.

– И прослыву героем, – хмыкнул я.

– Именно так. Но это все в будущем. А сейчас давайте обсудим то, что нужно будет сделать сейчас. Во-первых, вот письмо для вашего начальства на верфи, – и мистер Патрикеев протянул мне листок бумаги, на котором что-то было написано по-русски. Затем он открыл одно из отделений секретера, стоявшего у стены, и достал оттуда увесистый мешочек, в котором что-то позвякивало.

– А это вам задаток – ведь на нашей службе вы будете получать жалованье. Ваша новая работа опасна и трудна, а потому должна хорошо оплачиваться.

Я стоял с абсолютно обалдевшим выражением лица, а мой собеседник продолжил:

– На первое время вам этого должно хватить. Это именно ваше жалованье на ближайший месяц. А для каждой операции вы будете получать соответствующую сумму на расходы. Начиная с командировки в Ревель…

* * *

3 (15) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

На вечернюю встречу с императором мы, однако, отправились без нашего медика. Павел прислал ответ на мою записку, в которой говорилось, что он будет очень рад познакомиться с врачом из будущего, но коль сегодня разговор пойдет о вещах серьезных, то лучше будет, если при сем будет присутствовать ограниченный круг лиц. Из чего мы пришли к выводу, что в Петербург прибыл граф Аракчеев, который уже имел приватный разговор с царем.

И мы не ошиблись. В личных покоях императора помимо Павла находился высокий худощавый мужчина, чуть сутуловатый, с мрачным выражением лица. На нем был генеральский мундир с орденом Иоанна Иерусалимского на груди. Я сразу же узнал в этом человеке Алексея Андреевича Аракчеева, генерал-инспектора артиллерии Русской армии. Именно таким он был изображен на известном портрете работы Джорджа Доу, висящем в Военной галерее 1812 года в Зимнем дворце.

– Вот, сударь, – сказал Павел Аракчееву, делая приглашающий жест в нашу сторону, – познакомься с людьми, ниспосланными Богом для спасения меня и нашего Отечества. Это ученый, знающий все тайны нашего времени, господин Патрикеев, – Павел указал на меня, – а это славный воин из будущего, подполковник Михайлов, – после этих слов Игорь кивком приветствовал Аракчеева.

– А господину Патрикееву действительно известны все наши тайны? – неприятным скрипучим голосом произнес Аракчеев. Похоже, что «преданный без лести» был весьма недоволен тем, что у императора появились новые советники, на которых граф пока не имеет никакого влияния.

Я усмехнулся. Алексей Андреевич хочет меня проэкзаменовать? Что ж, посмотрим, как это у него получится.

– Да, граф, – ответил я. – Я знаю многое из вашего прошлого и будущего. Например, мне известно, где и как вы умрете. Но не будем о грустном. Тем более что вы почти мой земляк. Неподалеку от сельца Гарусова, где вы изволили появиться на свет, находится деревня, в которой у меня куплен небольшой домик. Летом я иногда там отдыхаю… извините, отдыхал – ловил рыбу, собирал грибы и ягоды. Все-таки красивые места в Вышневолоцком уезде.

Ваш батюшка, Андрей Андреевич, отставной поручик Преображенского полка, несмотря на бедность: двадцать крестьянских душ – это ведь совсем мало, – сумел дать вам начальное образование, а когда вы изъявили желание поступить в Инженерный и сухопутный шляхетский корпус, отправился вместе с вами в Петербург, дабы походатайствовать о вашем приеме на учебу.

Не буду рассказывать про все унижения, которые вам пришлось пережить за те страшные полгода, покуда вы с отцом безуспешно обивали пороги влиятельных лиц, пытаясь добиться от них благосклонного решения вопроса о вашей учебе. Напомню только о рубле серебром, который вам с отцом подал, словно милостыню, митрополит Гавриил. На них вы прожили десять дней, пока вас, наконец, не принял генерал Петр Иванович Мелиссино, сжалившийся над вами и велевший зачислить вас на учебу в Шляхетский корпус. Это было в июле 1783 года. Вы, граф, пошли с отцом в церковь, но у вас не осталось денег даже на то, чтобы поставить свечку, и вы благодарили Бога за милость Его одними земными поклонами…

Лицо у Аракчеева вытянулось. Он был явно напуган – ведь такие подробности его биографии, о которых граф предпочел забыть, известны были лишь ему. А император, внимательно слушавший мой рассказ, покачал головой и сочувственно взглянул на своего любимца.

– Да, господин Патрикеев, – произнес Аракчеев с некоторым подобострастием и уважением, – теперь я вижу, что вы человек необыкновенный и вам действительно доступно то, что известно немногим.

– Ну вот и отлично, граф, – кивнул Павел. – Тогда давайте поговорим о деле. Заговор, который в их истории закончился цареубийством, раскрыт. Предводители его арестованы. Остальные же находятся в смятении, и можно сказать, что теперь они уже не опасны…

– Извините, государь, – вмешался в разговор Игорь Михайлов, – но говорить о том, что заговор ликвидирован, а заговорщики не опасны, было бы преждевременно. Как нам удалось установить, следы заговора ведут в Лондон. Именно там, в Лондоне, и было принято решение сменить вас на троне, чтобы снова стравить Российскую империю с Францией Наполеона Бонапарта. И пока вы живы, государь, британцы не оставят вас в покое. Тем или иным способом они будут пытаться свергнуть вас с престола или убить.

– Ну, господин подполковник, я не из пугливых, – улыбнулся Павел. – Тем более, что вы, с помощью ваших чудесных механизмов и оружия не дадите им это сделать. А что касается попыток поссорить нас с французским «Цезарем»…

Император подошел к столу, и взял оттуда лист бумаги, на котором было что-то написано по-французски.

– Я набросал письмо Первому консулу Франции Наполеону Бонапарту, дав свое согласие на совместный поход русских и французских армий в Индию, захваченную британцами. Скажите, господин Патрикеев, в вашей истории такой поход состоялся и, если да, то, чем он закончился?

– Государь, после вашего убийства все приготовления к совместному походу были свернуты. Отряд донских казаков атамана Василия Орлова, численностью двадцать две с половиной тысячи сабель и при четырнадцати орудиях, достигший к тому времени Волги, вернули назад. В общем-то, это было правильное решение – поход не был подготовлен, и казаки вряд ли смогли бы добраться до Индии. К тому же из-за раннего вскрытия рек донцам часто приходилось менять маршрут, вследствие чего обозы отставали, и кони и люди оставались без продовольствия и фуража. Но британцы были напуганы насмерть самой мыслью о потере Индии.

А вот план, предложенный Наполеоном, вполне мог завершиться успешно. Ведь Бонапарт использовал записки французского маркиза де Сент-Жени, который еще в 1791 году обратился к императрице Екатерине с планом похода на Индию через Бухару и Кабул. Местом сосредоточения войск должен был стать Оренбург. По мнению маркиза, стоит появиться в пределах Индии армии, враждебной англичанам, как там вспыхнет восстание против захватчиков. Императрица с интересом отнеслась в идее де Сент-Жени. Правда, до реализации этого плана дело не дошло.

В данный же момент надо вернуть назад отряд Орлова, пока он еще не понес больших потерь от болезней. Нам же стоит вспомнить о другой опасности, которая подкралась к нам с Запада. В самое ближайшее время на Балтике может оказаться британский флот. Номинально им командует адмирал Паркер, но фактически руководит всем заместитель Паркера, адмирал Горацио Нельсон. Это очень опасный противник – смелый, напористый, талантливый и жестокий.

Нельсон хочет нейтрализовать Данию, пройти проливы, дождаться, когда растают льды в восточной части Балтийского моря, после чего напасть на Ревель и Кронштадт. 12 марта – в день вашего убийства – королевский флот вышел в море из Грейт-Ярмута. А 2 апреля, после того как датчане откажутся выйти из Союза, заключенного Данией, Россией, Швецией и Пруссией, Нельсон нападет на датские корабли и плавучие батареи, защищающие Копенгаген. В нашей истории у стен датской столицы произошло ожесточенное сражение, в ходе которого обе стороны понесли большие потери. Нельсон сумел заставить датского принца-регента Фредерика выйти из Союза и пропустить британские корабли через проливы в Балтийское море. Потом, отремонтировав изрядно поврежденные датскими ядрами корабли, Нельсон направился к Ревелю…

– И наши моряки дали там достойный отпор этому зарвавшемуся наглецу? – спросил Павел.

– Нет, государь, – ответил я. – Новый русский император решил замириться с Британией, и Нельсон, выполняя приказ, поступивший из Лондона, постояв несколько дней на рейде Ревеля, отправился назад в Англию.

– Сейчас все будет совсем по-другому, – вступил в разговор Игорь Михайлов. – Вы, государь, слава богу, живы и капитулировать перед британцами не намерены. Адмирал Нельсон – человек упрямый, азартный и самоуверенный – наверняка нападет на Ревель. Надо дать ему отпор и постараться уничтожить как британские корабли, так и самого Нельсона…

– Да, но сможет ли наш флот это сделать? – задумчиво произнес Павел. – Британские моряки опытны и отважны. А адмирал Нельсон уже успел прославиться в сражении при Абукире.

– Для русских моряков нет ничего невозможного, – твердо сказал подполковник Михайлов. – Надо только достойно подготовиться к встрече врага. И эту подготовку следует начать прямо сейчас…

* * *

4 (16) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Пока мои коллеги занимались политическими вопросами и общались с царем и его приближенными, мы со своими ребятами активно искореняли крамолу. С помощью «жучка», который удалось закрепить на мундире генерала Беннигсена, нам удалось узнать много интересного. Ганноверец, заявившись в особняк братьев Зубовых, «обрадовал» «братьев-разбойников» сообщением о том, что лошадь, на которую они поставили, захромала и сошла с дистанции. То есть даже если им каким-то образом и удастся свергнуть с трона императора Павла, то его место займет не удобный для всех Александр Павлович, при котором будет «все как при бабушке», а его брат Константин Павлович. Зная его крутой нрав и вспыльчивость, вожди заговора прекрасно понимали, что новый русский император может стать «вторым изданием, дополненным и улучшенным» своего отца. И вполне вероятно, что заговорщики, почувствовав твердую руку Константина I, не раз вспомнят с умилением «доброго царя Павла Петровича».

Беннигсен попытался успокоить братьев, которые изрядно струхнули от полученных известий и уже решили было на всякий случай отъехать в свои имения, чтобы отсидеться там и выждать, чем все закончится. Длинный Кассий сказал им, что ему необходимо посоветоваться с другом из Лондона, который подскажет, как надо себя вести в сложившейся ситуации.

– Господа, еще не все потеряно, – стараясь придать своему голосу уверенность и бодрость, заявил Беннигсен. – В конце концов, вслед за батюшкой можно будет отправить в преисподнюю и его сына. И тогда на российский престол взойдет император Александр. То есть произойдет то, на что мы с вами рассчитывали. Разница лишь в том, что крови прольется чуть больше. Но нам ли, старым солдатам, бояться крови?!

Зубовы немного приободрились и стали лихорадочно прикидывать, кто из их общих друзей и единомышленников может принять участие в новом заговоре. Конечно, самая страшная потеря для заговорщиков – это арест генерала фон Палена. Другого такого организатора и идейного вдохновителя вряд ли удастся найти. К тому же граф слишком много знал. Николай Зубов сказал, что у него есть свои люди в Тайной экспедиции и он постарается сделать все, чтобы Пален скоропостижно скончался в застенках Алексеевского равелина, унеся с собой на тот свет все тайны заговорщиков.

Я взял это заявление Зубова на заметку и приказал от имени императора Павла (император дал мне право отдавать подобные приказы) главе «КГБ» императора Павла, тайному советнику Макарову, усилить охрану генерала Палена. А само наблюдение за арестантом я поручил поручику Бенкендорфу. Я знал, что Александр Христофорович всегда тщательно и скрупулезно выполняет приказы начальства. Думаю, что после этого приказа он не спустит с Палена глаз и не допустит, чтобы столь ценный свидетель ушел от нас в «страну вечной охоты».

Главным же, что я сумел выяснить из разговора Беннигсена с братьями Зубовыми, было то, что они полны решимости добиваться своей цели – свергнуть императора Павла, и что у заговорщиков имеются зарубежные кураторы и финансисты. Генерал Беннигсен прямо заявил, что Лондон готов заплатить участникам заговора любые деньги в случае устранения русского царя, и обещал оказать им вооруженную поддержку.

– Как вы помните, господа, – сказал он, – из портов Британии в самое ближайшее время должна выйти мощная эскадра, состоящая из сотни боевых кораблей с морскими пехотинцами на борту. Командует эскадрой престарелый адмирал Паркер, а его заместителем и фактически руководителем всей экспедиции является герой сражения в устье Нила[24] адмирал Горацио Нельсон. Британцы настроены решительно – они собираются под угрозой начала боевых действий заставить страны, примкнувшие к России и объявившие вооруженный нейтралитет, отказаться от этого самого нейтралитета и перейти на сторону Британии. И будьте уверены – они этого добьются.

– Это было бы весьма своевременно! – воскликнул Платон Зубов. – Ведь разрыв с Англией наносит вред всей нашей заграничной торговле. Российское дворянство, которое получало доход от своих поместий, продавая за море хлеб, корабельный лес, сало, пеньку и лен, теперь не знает – куда все это девать. Потому-то дворянство и ненавидит Павла, подрывающего его благополучие… Безрассудный разрыв с Англией идет во вред всему дворянскому сословию.

– Полностью согласен с вами, – кивнул Беннигсен. – Разрыв торговых связей между Россией и Британией вреден и для английских промышленников и купцов. И потому они не пожалеют денег для того, чтобы восстановить то положение дел, которое существовало при императрице Екатерине.

Покинув особняк братьев Зубовых, Беннигсен отправился в сторону Адмиралтейства. Там он свернул на Галерную улицу и, прогулявшись по ней, внимательно огляделся, словно проверяя, нет ли за ним слежки, после чего нырнул в дверь одного дома. Похоже, что там жил тот самый куратор из Лондона, с которым генерал встречался в Летнем саду. За домом было тут же установлено усиленное наблюдение.

А пока в Михайловский замок стали прибывать по вызову императора офицеры, замешанные в заговоре. Всех их по одному провожали в библиотеку, где заговорщиков ждала встреча с Павлом.

Это было зрелище, достойное богов. Взор царя был строг и грозен. У большинства из заговорщиков – а многие из них уже успели отличиться в войнах, которые велись в царствование матушки Екатерины и нынешнего монарха – при виде грозного императора подкашивались ноги и начинал заплетаться язык. Павел же произносил речь в стиле Тараса Бульбы: «Ну что, сынку, помогли тебе твои британцы?» – после чего следовало полное раскаяние и просьба к царю простить неразумных чад своих.

Император не требовал у проштрафившихся гвардейцев сообщить ему «пароли и явки», а по-отечески журил непутевых офицеров и обещал не лишать их живота, то есть не казнить лютой смертью. Однако их гнусные замыслы должны были быть наказаны, а посему виновным предлагалось на выбор – или быть разжалованными в солдаты и искупить вину кровью в бою с врагами империи, или отправиться в острог, где и пребывать до самой смерти под строжайшей охраной. Вполне естественно, что почти все офицеры выразили желание попасть в первый в России штрафбат.

Избежали такой душеспасительной беседы лишь самые отпетые заговорщики, вроде братьев Зубовых и гвардейцев Яшвиля, Скарятина, Татаринова и Бороздина, женатого на дочери Ольги Жеребцовой. Их отправили прямиком в Петропавловку. Туда же угодили и явные предатели – капитан Аргамаков, поручик Марин и еще несколько офицеров, которые, нарушив свой долг, оказали в нашей истории прямое содействие цареубийцам.

Словом, к утру нынешнего дня основное ядро заговорщиков было обезврежено. При этом никто из них не оказал сопротивления – боевые офицеры покорно, словно нашкодившие дети, отдавали стражникам оружие и послушно садились в черные кареты с зарешеченными окнами, заменявшие в здешнем мире автозаки.

Вся информация о задержаниях поступала во что-то вроде штаба, который возглавил приехавший вчера из своего имения граф Аракчеев. Меня познакомили с ним. Надо сказать, что он не вызвал у меня явной неприязни.

Нормальный мужик, неразговорчивый, грубоватый, возможно, чересчур пунктуальный. Но с другой стороны, Аракчеев был весьма обстоятелен и отличался чудовищной работоспособностью. Он терпеливо перечитывал все донесения, поступившие от агентов Тайной экспедиции, анализировал их и делал какие-то выписки. Я теперь понял, почему в нашей истории Пален постарался изолировать Аракчеева и не допустить его в город накануне той роковой ночи. Будь тогда «преданный без лести» в Михайловском замке, Павел наверняка остался бы жив.

На приближающийся вечер было назначено очередное совещание в личных покоях императора. Это будет краткое подведение итогов и прикидка действий на ближайшее будущее. У нас есть несколько предложений на сей счет – посмотрим, как император их воспримет.

* * *

4 (16) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский

Лизелотте была одета в безупречно выглаженное платье с накрахмаленным передником и держалась так, словно не она сегодня рано утром, уставшая после бессонной ночи любви и с опухшими от поцелуев губами, выпорхнула из моей кровати, не забыв, естественно, подхватить со столика приготовленную для нее стопку монет. Вела она себя очень даже строго и официально, что было неудивительно – сегодня сама фрау Бергер соизволила составить мне компанию за обедом.

– Зря вы проводите столько времени в кровати, герр Удольф, – пеняла мне уважаемая фрау. – Ведь в этом городе множество интересных и красивых мест. Конечно, все они построены немцами и итальянцами – эти русские неспособны что-либо создать сами, – но тем не менее здесь намного лучше, чем на моей родине. Например, знакомы ли вы с нашей Анненкирхе? Это здесь, на Кирочной. И бывали ли вы в Петрикирхе на Невском? Это самая старая наша церковь, построенная из дерева еще в 1730 году, под покровительством самого фельдмаршала Миниха. А вокруг нее живут немцы, а не русские. Поблизости есть вполне приличные заведения, где можно выпить хорошего пива и съесть замечательный швайнебратен[25] в пивном соусе!

– Я там бывал, совершая утренний променад, гнедиге фрау[26], - улыбнулся я. – Там и правда очень красиво! Не то что в тех районах, где живут русские.

На самом же деле побывал я там не с целью прогулки, а для того, чтобы разведать местность. Сэр Уитворт рассказал мне, что в этом районе по ночам малолюдно, несмотря на то что он считается центром русской столицы. Торговцы и мастеровые обычно уже заканчивают свою работу, а добропорядочные обыватели предпочитают сидеть дома и готовиться ко сну.

После рандеву с генералом Беннигсеном в Летнем саду я решил на всякий случай найти другое место для наших встреч, хотя втайне и надеялся, что больше не увижу эту самоуверенную германскую рожу. Что поделаешь, порой приходится иметь дело с пренеприятнейшими личностями. Но часто именно среди таких отбросов общества встречаются весьма полезные агенты. Надеюсь все же, что эта встреча с генералом будет последней.

– Да вы ешьте, ешьте, – захлопотала фрау Бергер. – Я велела приготовить для вас настоящую Welfenspeise[27]. Моя Лизе ее делает редко, но раз вы нас скоро покидаете, то я решила угостить вас на прощание именно этим блюдом.

Интересно, подумал я. Эта старая ведьма, наверное, думает так же, как Бенджамин Франклин: «Гости и рыба начинают попахивать на третий день». Помнится, я ничего не говорил этой фрау о том, что скоро уеду. Впрочем… Если все произойдет, как мы планировали, то уже через две недели меня здесь не будет. Но я лишь улыбнулся:

– Благодарю вас, гнедиге фрау. Надеюсь, что мне будет позволено погостить у вас еще несколько дней?

– Конечно, герр Удольф, – расплылась та в улыбке, но в ее глазах мелькнуло нечто, что явно не соответствовало выражению ее лица. – Кстати, вы слышали интересную новость? Ее только что рассказала моя соседка, фрау Энгельс. Оказывается, русский император назначил своего второго сына, цесаревича Константина, наследником престола.

У меня от этих слов перехватило дыхание, но я попытался сохранить невозмутимое выражение лица и лишь лениво произнес:

– Так у него же вроде есть старший сын? И именно ему, если что-то случится с русским монархом, следует по закону занять отцовский престол.

– Да, вы правы. Именно так и должно быть. Но почему-то царь решил сделать все не так, как должно быть у порядочных коронованных особ. Впрочем, нам, немцам, какая разница? Русские императоры по крови давно уже практически немцы. Эти русские дикари неспособны сами управлять своей огромной империей.

Надо было срочно действовать, но мне пришлось допить кофе с фрау Бергер и с сочувствием выслушать ее жалобы на ревматизм в правом колене, что, увы, вдохновило ее на длинную лекцию о том, как отвратителен климат в этом городе. Когда же она наконец ушла, я удалился к себе, достал конверт и нацарапал скверно очиненным пером на клочке бумаги: «Петрикирхе, 8 часов». Потом я написал на конверте латинскую букву «Б» и взял второй конверт. В него я вложил другой клочок бумаги, на котором нарисовал два крестика. Это означало: «Проследите, чтобы за нашим другом не было слежки».

Вернувшись в столовую, попросил Лизе, убиравшую посуду со стола:

– Не могла бы ты отнести эти конверты на набережную Мойки в синий дом, что недалеко от Невского, и передать их лично в руки минхеру Голдевайку? Запомни – только лично ему, и никому более!

Она с удивлением посмотрела на меня, но когда к ней в руку перекочевала пара монет, Лизе заулыбалась и кивнула:

– Конечно, герр Удольф. Вот только закончу уборку в столовой, и отправлюсь на Мойку.

Часов в пять вечера я надел теплый плащ и треугольную шляпу – ношение круглых шляп было запрещено русским царем – сунул за пояс пару пистолетов и отправился на Мойку, чтобы пройти мимо дома Голдевайка. Левая занавеска на его окне была наполовину задернута – значит, Беннигсен успел там побывать и получил мое послание. Тогда я пошел на Невский, к Петрикирхе, где в одной из тамошних харчевен поел того самого швайнебратена, которому пела дифирамбы фрау Бергер. Было и правда вкусно, но я бы, сказать честно, предпочел бы наш британский ростбиф, по которому уже соскучился.

В половину восьмого всем гостям объявили, что гастштетте[28] скоро закроется. Поворчав для приличия, я оплатил счет, оставил не очень щедрые чаевые (иначе меня могли бы запомнить) и направился к Петрикирхе. Беннигсен, переминаясь с ноги на ногу, уже поджидал меня у главного входа в кирху.

– Виконт, как хорошо, что вы пришли! – обрадованно воскликнул он.

– Не называйте меня по титулу, я ж вас просил, – рассерженно прошипел я. – Вы погубите не только меня, но и себя. Итак, что у вас произошло? Если про нового наследника российского престола, то я об этом уже знаю.

– Арестовали генерала фон Палена!

А вот этого известия я не ожидал. Но несмотря на это весьма тревожное сообщение, я сказал как можно более спокойно:

– В чем же обвиняют этого уважаемого человека?

– Никто об этом ничего не знает. Но упаси бог, если он начнет рассказывать о заговоре. Тогда полетит столько голов… Надо найти того, кто информировал о нем царя. Ведь Павел до вчерашнего дня полностью верил фон Палену.

– Хорошо. Хотя, конечно, ничего хорошего в случившемся нет. Что вы предлагаете делать?

– Во-первых, мы постараемся сделать так, чтобы граф Пален скоропостижно скончался в Петропавловской крепости. Именно там содержатся арестованные государственные преступники. Во-вторых, в ходе переворота следует прикончить не только императора Павла, но и его нового наследника – Константина. Причем сделать это нужно как можно скорее.

– Деньги, необходимые для подкупа русских вельмож и чиновников, вам будут выделены. Связь же держим так, как договаривались ранее. И помните, генерал, надо действовать быстро и решительно! Иначе всем нам несдобровать!

* * *

4 (16) марта 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

Дарья Иванова, русская амазонка из XXI века

Пока наши мужчины готовились к грядущим схваткам с заговорщиками и врагами внешними, я решила с не меньшей пользой провести время в обществе младших членов императорской семьи.

Сразу после окончания вахтпарада и развода караулов, переговорив с отцом, Василием Васильичем и императором Павлом о пользе строевых занятий, я направилась было в Кордегардию, где у нас находилась своего рода штаб-квартира. Мне захотелось побыть немного одной и обдумать как следует некоторые моменты нашего бытия в XIX веке. Больше всего меня заботило усиленное внимание к моей скромной особе господина Павла Петровича Романова, то есть императора Павла I.

Я считаю себя вполне взрослой дамой и кое-что понимаю в жизни. Такие пламенные взоры, как он, бросают на представительниц прекрасной половины рода человеческого, к коим я принадлежу, мужчины, испытывающие к этим самым представительницам вполне определенные чувства.

Не знаю, с чего это вдруг царь так запал на меня. Но он явно ко мне неровно дышит. Нет, я не имею ничего против внимания ко мне мужчин. Скажу честно – это даже немного приятно. Но царская любовь… Как там у Грибоедова? «Минуй нас пуще всех печалей и царский гнев, и царская любовь». В оригинале у Александра Сергеевича, правда, говорится про барский гнев, но суть от этого не меняется.

Быть фавориткой императора – это, конечно, почетно и выгодно. Да и сам Павел, хотя и старше меня на четверть века, но внешне выглядит очень даже неплохо. Помнится, я читала где-то про императора, что он некрасив и худосочен. Это клевета – и лицо у него приятное (правда, курносый нос чуток его портит), и тело мускулистое и пропорционально сложенное. Впрочем, как говорится, на вкус и цвет…

Но я не собираюсь бросаться ему на шею. В конце концов, я свободная женщина и сама могу решить, кому ответить на взаимность, а кому – нет. Да и не хочется ссориться с его супругой – императрицей Марией Федоровной. Эта дама может нам создать немало проблем в будущем. К тому же мне ее чисто по-женски жалко. Только-только она избавилась от одной любовницы мужа – Аннушки Гагариной, как на горизонте уже замаячила следующая. Нет, с царем я буду держать себя на некотором расстоянии, не давая ему переступать некую черту. Так оно будет лучше.

Мои размышления прервал дворцовый лакей, который сообщил мне, что «их царское высочество великая княжна Екатерина Павловна ждет вас в Манеже, дабы преподать вам несколько уроков верховой езды». Смотри-ка ты, юная егоза не забыла о своем обещании! Что ж, не следует отказываться от предложения Екатерины, да и заодно неплохо бы научиться держаться в седле. Правда, дамы здесь сидят на коняшках как-то по-уродски, боком. Нормальная посадка – верхом – для женщин считается верхом неприличия, простите за невольный каламбур. Правда, я читала в воспоминаниях бабушки и тезки великой княжны Екатерины Алексеевны, что еще в бытность великой княжной и супругой цесаревича Петра Федоровича, она, весьма обожавшая верховую езду, выезжала из загородного дворца на конную прогулку сидя в седле по-женски. Отъехав же подальше, она перекидывала ногу через хребет своей лошадки, после чего пускалась вскачь, сидя в седле уже по-мужски. Большой хитрюгой была будущая императрица. Она и в политике многих обвела вокруг пальца.

Моя вчерашняя собеседница, великая княжна Екатерина Павловна, была одета в женский костюм для верховой езды. На ней был камзол чисто мужского покроя. Но он оказался расстегнут спереди от шеи до подола нараспашку, так, чтобы был виден облегающий ее тело жилет. Застежка же была сделана на мужской манер – слева направо. Распахнутые полы являли взору широкую «стоячую» оборку, начинавшуюся примерно у середины юбки. Юбка же была свободной и доходила примерно до щиколотки. По подолу ее украшала широкая полоса кружева.

Волосы Екатерины скрывал парик – опять-таки как у мужчин. Шляпа – треуголка, надетая чуть набекрень, лихо сидела на голове юной девицы. На руках у нее были короткие с раструбами перчатки для верховой езды. Что ж, с моей точки зрения, костюм красивый, но ужасно нефункциональный. Куда удобней для езды верхом джинсы, рубашка и куртка, и кепи-бейсболка. То есть то, что в данный момент было надето на мне. Правда, окружающие слуги посматривали на меня осуждающе. Уж очень я выпадала из здешних правил приличия.

– Добрый день, Дарья Алексеевна, – приветствовала меня Екатерина. – Я помню наш уговор. Для вас я попросила приготовить смирного коня, на котором вы попробуете проехать пару кругов по Манежу. Правда, сейчас тут немного тесно – в центре Манежа стоят ваши самобеглые повозки. Но как мне кажется, они не должны вам мешать.

Угу… Мне лично наши авто не мешали, но конь гнедой масти, которого приготовили для меня, оказался не таким уж смирным. Видимо, его пугали незнакомые запахи и звуки, доносившиеся от машин. Он косил на меня глазом, похрапывал и нервно перебирал ногами.

«Вежливые люди» не обращали на нас никакого внимания. Похоже, что они решили сегодня устроить что-то вроде «паркового дня» и одновременно ревизию своих вещей. Водители подняли капоты и копались в двигателях, а остальные выволокли из «Тигров» оружие, снаряжение и боеприпасы, и, перебирая казенное имущество, что-то записывали в блокноты. Я бы тоже с удовольствием поковырялась вместе с ними в их снаряге (люблю я, грешным делом, оружие и прочие «мужские игрушки»), но было как-то неудобно оставлять одну великую княжну.

– Ваше императорское высочество, – обратилась я к Екатерине, – давайте займемся верховой ездой как-нибудь в другой раз. Лошадка ваша волнуется, и я боюсь, что мне не удастся справиться с ней. Будет не совсем удобно, если я брякнусь с седла при всем честном народе.

Не скажу, что моя идея пришлась по душе великой княжне, но она сумела скрыть свои чувства и приказала конюху увести слишком уж нервную лошадку. Чтобы как-то сгладить неловкую ситуацию, я предложила Екатерине показать ей свое умение пользоваться ножом. Выбрав укромное местечко, я прислонила к стене черенком вниз деревянную лопату, с помощью которой служители Манежа разгребали выпавший снег. Она должна была стать импровизированной мишенью. Потом, отойдя на десяток шагов, я выхватила из чехла нож и метнула его. Он воткнулся в центр лопаты.

Екатерина, внимательно наблюдавшая за моими манипуляциями, пришла в восторг. Она даже захлопала в ладоши.

– Дарья Алексеевна, как здорово это у вас получилось! Можно и мне попробовать кинуть ваш ножик?!

Я улыбнулась, подошла к лопате и выдернула из нее клинок. Потом постаралась объяснить девице, как правильно следует держать его в руке и как его бросать.

Великая княжна робко швырнула нож (по-моему, при этом она даже зажмурилась), и он, естественно, улетел «в молоко». Пришлось искать его минут пять с помощью фонарика.

– Есть женщины в русских селениях… Слона на скаку остановят и хобот ему оторвут… – раздался за моей спиной чей-то насмешливый голос.

Оказывается, за нашими экзерцициями издали с любопытством наблюдали несколько «градусников».

– А что вам, собственно, не нравится? – меня вдруг разобрала злость. – Может быть, человек первый раз взял в руки ножик, чтобы бросить его в цель! Вы сами-то что, появились на свет в бронике с ножом в зубах? Хватит скалиться-то…

«Градусники» жизнерадостно заржали. Потом один из них подошел к красной от стыда Екатерине и спокойно начал объяснять ей, что и как надо сделать, чтобы нож попал точно в цель. Закусив губу, великая княжна послушно кивнула и попробовала еще раз метнуть нож. С пятой или шестой попытки ей удалось попасть в мишень.

– Ура! Получилось! – радостно закричала Екатерина. Опомнившись и поняв, что выглядит не совсем прилично, она вежливо поблагодарила «спеца», который провел с ней «мастер-класс».

Тот с улыбкой кивнул ей и пошел к своему «Тигру».

– Ваше императорское высочество, – осторожно сказала я, – полагаю, что вам не следует никому рассказывать о том, что здесь произошло. Думаю, что ваш батюшка и ваша матушка вряд ли вас похвалят, узнав о том, чему вас научили наши ребята.

Великая княжна со вздохом согласилась со мной, после чего неожиданно предложила зайти к ней в гости.

– Там сейчас только мои младшие братья и сестры, – сказала она. – Думаю, что им с вами будет интересно. Вы такая удивительная и загадочная…

Немного подумав, я согласилась. Прихватив с собой рацию, я вместе с великой княжной направилась в Михайловский замок…

* * *

4 (16) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Сегодня я посетил арестованного генерала Палена, чтобы побеседовать с ним как с главой заговора. Вместе с Аракчеевым я отправился на другой берег Невы – в знаменитый Секретный дом Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Этой обители скорби в XXI веке уже нет, так как в 1884 году, по указу императора Александра III, тюрьма для государственных преступников из Петропавловской крепости была переведена в Шлиссельбург, а само здание снесено. Позднее канал, отделявший территорию равелина от крепости, засыпали, а на месте тюрьмы построили дом, в котором разместился Военно-исторический архив. В советское время здесь находились редакция газеты ЛенВО «На страже Родины» и окружная типография.

О существовании Секретного дома многие в Петербурге знали, но мало кто его видел вживую – одноэтажное здание трудно было обнаружить, даже находясь в крепости или проплывая на лодке мимо ее стен. Единственный вход в Алексеевский равелин – огромные Васильевские ворота, расположенные в западной стене – изнутри всегда был надежно заперт на огромный замок. Кроме того, стены равелина отделял от крепости канал, идущий из Большой Невы в Кронверкский пролив. Через этот канал был переброшен небольшой деревянный мостик.

Лишь один раз в год жители Санкт-Петербурга могли краем глаза взглянуть на таинственную цареву тюрьму, да и то лишь с высоты крепостной стены. Происходило это в день Преполовения Господня[29], когда проводился традиционный крестный ход по стенам крепостных бастионов. Участники крестного хода с невольным страхом рассматривали таинственное здание, стоящее среди тихого и безлюдного двора. В нем в свое время содержалась таинственная узница, известная как княжна Тараканова. Кто она была на самом деле, историки спорят до сих пор. Она не погибла в казематах Петропавловки во время наводнения, как считают многие, видевшие знаменитую картину художника Флавицкого, а умерла от туберкулеза и была похоронена в безымянной могиле на территории Алексеевского равелина.

Сам же Секретный дом представлял собой одноэтажное здание треугольной формы. До 1797 года оно было деревянным. Но в начале своего царствования император Павел Петрович издал указ о том, что «для содержащихся под стражею по делам, до Тайной экспедиции относящимся, изготовить дом с удобностью для содержания в крепости». И в Алексеевском равелине возвели каменное здание на три десятка «посадочных мест».

Единственная дверь в эту русскую Бастилию находилась напротив Васильевских ворот и вела в приемную. От нее вправо и влево шли внутренние коридоры, которые в одном из углов прерывались квартирой смотрителя и кухней. Камеры Секретного дома Алексеевского равелина предназначались для наиболее опасных государственных преступников: узников помещали сюда исключительно по приказу царя, и только по высочайшему указу их могли отсюда выпустить. Арестант, поступая в Секретный дом, терял свое имя и звание. Он значился по номеру камеры, в которой содержался. По прибытии его делалась запись: «Прибыла личность», а в случае смерти или перевода в другое место заключения в книгу учета записывали: «Убыла личность», без упоминания имени арестанта.

Окна «нумерованных покоев» выходили во двор равелина. В каждой камере имелась изразцовая печь. Существовало несколько камер для тех, кого бы в наше время назвали VIP-арестантами. В их покоях стояла кровать с пуховыми перинами и подушками и со стегаными ситцевыми одеялами, кресла, мягкие стулья и ломберный столик, зеркало, кушетка. Большая же часть камер была обставлена проще: простой стол и стул, кровать с тюфяком из оленьей шерсти, суповая миска, глиняная ложка и бутылка, деревянные столовые приборы. Четыре ненумерованные «дополнительные» камеры были самыми скромными.

В самой камере круглосуточно находился караульный солдат, дабы арестанты не совершили покушение на побег, или на «собственное погубление жизни». На каждую камеру назначались по три нижних чина, сменявших один другого для беспрерывного наблюдения за заключенным в течение суток. Караульным строго-настрого запрещалось вступать с арестантами в какие-либо разговоры, чтобы не поддаться «ни ласкательным просьбам, ни величавым угрозам». Даже во время прогулки никто не имел права видеть узника, кроме караульного. Трижды в сутки начальник караула лично обходил все занятые камеры. Службу здесь несли караульные из так называемого Сенатского полка, позднее преобразованного в Литовский полк. Эта воинская часть занималась в Российской империи делами, которыми в наше время выполняли комендантские службы – охраняла особо важные объекты и осуществляла перевозку секретной документации.

Караул, охранявший узников Секретного дома, подчинялся напрямую лишь начальнику Тайной экспедиции и военному губернатору Санкт-Петербурга. Власть коменданта Петропавловской крепости распространялась только до наружной охраны Алексеевского равелина, а что происходило за стенами тюрьмы, было уже вне его компетенции. По иронии судьбы в одной из камер государевой тюрьмы сейчас находился этот самый генерал-губернатор, правда, бывший. Поэтому документ, дающий нам с Аракчеевым право на свидание и на допрос генерала Палена был подписан лично императором.

У Васильевских ворот нас встретили флигель-адъютант Бенкендорф и начальник караула в чине поручика. Похоже, что он был из «гатчинцев», потому что, увидев Аракчеева, поручик вытянулся в струнку и браво приветствовал Алексея Андреевича. Прочитав врученное ему предписание, поручик приказал караулу пропустить нас и сам проводил в Секретный дом, где в одной из камер содержался под строжайшей охраной фон Пален.

Генерал за несколько дней, проведенных в тюрьме, успел потерять свой обычный бодрый вид. Он даже немного осунулся, хотя, как мне было известно, кормили в Секретном доме вполне сносно, правда без особых изысков. Глаза бывшего канцлера Мальтийского ордена покраснели – видимо, он все это время плохо спал.

Аракчеев, которому Пален не раз делал разные пакости, злорадно ухмыльнулся, увидев своего давнего недоброжелателя в столь незавидном положении.

– Добрый день, граф, – елейным голосом приветствовал он арестанта. – Как поживаете, как ваше здравие?

– Спасибо, господин Аракчеев, – хмуро ответил Пален, – я здоров и пока жив. Вижу, что государь решил снять с вас опалу и дозволил вернуться в Петербург. Поздравляю вас и надеюсь, что вы больше ничем не прогневаете императора.

– Я благодарен государю за все, что он сделал для меня, – смиренно произнес Аракчеев. – А вот вы, граф, проявили черную неблагодарность, создав комплот, и в обществе разных темных личностей решились свергнуть и убить вашего благодетеля. За что вы и будете подвергнуты строгому суду, после чего понесете заслуженное наказание.

– О чем это вы, Алексей Андреевич? – делано удивился Пален. – Все обвинения против меня – происки моих врагов. Я верный слуга государя и готов отдать жизнь за него!

– Сударь, зачем вы лжете? Ведь вас изобличили ваши же сообщники, которые раскаялись и подробно рассказали о том, как вы настраивали их против государя и предлагали принять участие в заговоре. Если будет надо, то вам предоставят возможность лично выслушать их показания.

Нас же больше интересуют ваши связи с агентами одной иностранной державы, которые, собственно, и организовали заговор. Вы можете облегчить свою участь, если чистосердечно расскажете о своих переговорах с посланником Британии господином Уитвортом.

– Помилуй бог, Алексей Андреевич! – Пален постарался изобразить на своем лице искреннее возмущение. – При чем здесь господин Уитворт?! Я ни о чем не договаривался с этим человеком. Хотя, как первоприсутствующему в Коллегии иностранных дел, мне приходилось иметь с ним дело.

А что касается моей измены государю, посмотрите, граф, мой послужной список – я всю жизнь храбро, не щадя своей жизни, сражался под российскими знаменами и всегда был верным слугой императрицы Екатерины Великой и императора Павла Петровича. Меня оклеветали, и я требую строго наказать тех, кто обвиняет меня в преступлениях, которых я не совершал.

– Значит, граф, вы не желаете говорить правду? – Аракчеев недовольно покачал головой. – Очень жаль, что вы не воспользовались возможностью покаяться в своих грехах и тем самым спасти вашу душу. Василий Васильевич, расскажите господину Палену, почему всю оставшуюся жизнь в вашем времени ему будет внушать ужас именно ночь с 11 на 12 марта…

– В вашем времени… – пробормотал обескураженный Пален. – Василий Васильевич… Это один из тех людей, которые таинственно явились неизвестно откуда на своих странных самодвижущихся повозках? Значит, этот господин прибыл… Нет, этого не может быть!

– Может, генерал, очень даже может, – вступил в разговор я. – Потому-то нам хорошо известно, что произошло в Михайловском замке в ночь с 11 на 12 марта 1801 года. А также какую роль сыграли лично вы во всем случившемся. Желаете услышать, как все было тогда?

Я достал из кармана детскую игрушку, которую взял со стола графа в его кабинете, поставил ее на ломберный столик и раскачал ее. «Кувыркан», он же «ванька-встанька», начал качаться из стороны в сторону. Пален с расширенными от ужаса глазами наблюдал за моими манипуляциями…

Аракчеев не мог скрыть улыбку, наблюдая за насмерть перепуганным Паленом. Граф сполна расплатился за то унижение, которое испытал, когда в результате происков человека, сейчас растерянно сидевшего перед ним, он был оклеветан перед государем и удален из столицы.

А я смотрел на Палена и думал: «Ради чего он решился возглавить заговор против императора? Только ли из-за того, что попал в опалу? Так длилась она недолго, а потом, по совету своего друга детства, вице-канцлера, графа Никиты Панина, Павел назначил его губернатором Санкт-Петербурга. Пален сумел понравиться царю своей деловой хваткой, и вскоре на него, как из рога изобилия, посыпались награды и чины. Он стал: начальником остзейских губерний, инспектором шести военных инспекций, великим канцлером Мальтийского ордена, главным директором почт Российской империи, членом совета и коллегии иностранных дел, и членом правления недавно созданной Российско-Американской компании. И как он только ухитрялся справляться со всеми своими обязанностями?!

Казалось бы – что еще нужно человеку в жизни? У него было все, что только можно пожелать – хорошая семья, дети (у графа было пять сыновей и пять дочерей), богатство, почет, уважение и благосклонность императора. И все это он решил поставить на кон, зная, что в случае неудачи заговора может потерять все это и, вдобавок ко всему, свою седую голову. Может быть, он любил азарт и был тем, кого в наше время называют адреналиновыми наркоманами? Или он возжелал сам стать правителем огромного государства, отстранив от дел „властителя слабого и лукавого“?

Только ведь в нашей истории ничего у него из этого не вышло. Император Александр I уже через две недели после убийства Павла удалил Палена из Петербурга в его имение в Курляндии, где он и прожил безвылазно до самой смерти. При этом каждый год, в ночь с 11 на 12 марта, граф напивался до полной отключки, видимо опасаясь явления призрака того, кого он со своими сообщниками отправил на тот свет».

– Скажите, кто вы? – хрипло произнес граф, сумевший наконец взять себя в руки. – И почему вы говорите обо всем так, словно знаете наперед, что должно случиться?

– Потому, граф, что для меня ваше будущее – это мое прошлое. Да-да, именно так, вы меня правильно поняли. Я пришел в этот мир из будущего. Произошло это, скорее всего, потому, что Господь решил исправить несправедливость, допущенную в отношении императора Павла I, и не допустить пролития невинной крови.

Тут я перекрестился, и вслед за мной то же самое сделал Аракчеев.

– Не может быть… – дрожащим голосом произнес Пален.

На узника Секретного дома было страшно смотреть. Он словно постарел лет на десять, лицо его стало бледным, а на лбу выступили капельки пота.

– Скажите, господин из будущего, или из преисподней – что, собственно, одно и то же, – я буду проклят на веки вечные? Но я же просто хотел избавить людей от обезумевшего тирана…

– Ну конечно, вы действовали исключительно в интересах общества, – я усмехнулся, – все убийцы и предатели во все времена ищут какие-нибудь смягчающие их вину обстоятельства. В этом отношении граф Пален совсем не оригинален. Ведь Иудой Искариотом, возможно, тоже двигали самые лучшие побуждения.

– Граф, я еще раз предлагаю облегчить вашу душу и рассказать о тех иностранцах, которые организовали и профинансировали ваш заговор.

Пален задумался. Он молча переводил взгляд то на меня, то на Аракчеева, словно соображая, признаваться ли ему во всех своих грехах, или снова уйти в полную несознанку. Наконец, видимо приняв окончательное решение, он вздохнул и произнес:

– Будь проклят тот, кто втравил меня в эту авантюру. Это я о графе Панине, который написал мне то роковое письмо, предложив встретиться с ним, чтобы обсудить какие-то важные дела. Я согласился на встречу – ведь в то время император отставил меня от службы. И хотя я мог наконец удалиться в свое имение, чтобы отдохнуть там после тридцати шести лет безупречной службы в Российской армии, мне все же не хотелось менять генеральский мундир на теплый халат, а армейские сапоги на домашние тапочки.

Этот змей-искуситель при встрече завел со мной разговор о том, что Россия стенает под игом коронованного деспота, а самые заслуженные и уважаемые люди империи вынуждены покорно склоняться перед императором, который явно тронулся умом. Он намекнул мне, что политикой государя недовольны не только в России, но и за рубежом. Правда, граф Панин не желал смерти друга детства, а предлагал просто устранить царя от власти, а вместо него назначить регентом цесаревича Александра. Знаете, как все это произошло в Британии, где вместо душевнобольного короля Георга III фактически правил его сын, принц Уэльский.

– Это Панину подсказали его британские друзья? – поинтересовался Аракчеев. – Я почему-то не сомневался, что без английских советчиков тут не обошлось…

– Вы правы, английский посланник сэр Уитворт подсказал нам, как лучше устранить от власти императора. Но он предпочитал иметь дело с братьями Зубовыми, у которых были большие связи среди придворных и офицеров гвардии. Я же должен был, не вызывая подозрений, втереться в доверие к государю, а самое главное – уговорить цесаревича Александра примкнуть к заговору или, по крайней мере, не препятствовать нашим планам.

– И что, цесаревич сразу согласился?! – воскликнул Аракчеев.

Пален ухмыльнулся.

– Он знал о заговоре – и в то же время не хотел ничего о нем знать. Мне даже пришлось распустить слух о том, что, дескать, государь, разочаровавшись в старшем сыне, решил сделать своим наследником племянника императрицы, герцога Евгения Вюртембергского. Действительно, хорошо воспитанный и умный молодой человек пришелся по нраву государю. Тот стал оказывать юному герцогу благосклонные знаки, на которые я и обратил внимание цесаревича. Тот поверил мне и заявил, что не будет против отстранения отца от власти.

– Вы понимаете, граф, что, признаваясь сейчас в своих злодеяниях, вы подписываете себе смертный приговор? – спросил я. – Ведь за заговор против священной особы государя возможно лишь одно наказание…

– Я уже и так погубил свою душу, – вздохнул Пален. – Ну, а тело… Оно и без того смертно. Я могу лишь просить государя не вешать меня, как какого-нибудь разбойника с большой дороги, а подвергнуть расстрелянию – я сражался под русскими знаменами и заслужил некоторое снисхождение. А ведь я могу отказаться от своих слов, – вдруг усмехнулся Пален. – Кто их подтвердит? Вы же не записываете все сказанное мною, следовательно, нашу беседу нельзя назвать допросом.

– Вы не правы, – сказал я, доставая из кармана диктофон. – У нас есть прибор, который записывает все произнесенное вслух с помощью особого устройства, – я указал на приколотый к лацкану моего сюртука миниатюрный микрофон. – А потом можно воспроизвести все записанное.

И я нажал на кнопку воспроизведения.

«Кто их подтвердит? Вы же не записываете все сказанное мною, следовательно, нашу беседу нельзя назвать допросом». Пален и Аракчеев вздрогнули от неожиданности, когда в камере раздались слова, произнесенные несколько минут назад.

– Все слова, сказанные вами, – я посмотрел в испуганные глаза Палена, – вскоре услышит государь. Думаю, что он по достоинству оценит их.

– Будьте вы прокляты! – воскликнул Пален. – Вы пришли не из будущего, вы пришли из ада! Ничего я вам больше не скажу! Оставьте меня в покое и дайте спокойно умереть!

– А вот этого, граф, я вам не могу обещать. Мы еще зайдем к вам после того, как все заговорщики будет пойманы. А пока подумайте – может быть, светлые мысли посетят вашу голову.

Я и Аракчеев покинули Секретный дом. Во дворе Алексеевского равелина нас терпеливо ждал поручик Бенкендорф.

– Александр Христофорович, я хочу вас предупредить, – сказал я, – не спускайте глаз с графа Палена. Он может наложить на себя руки, напасть на конвоиров – словом, совершить любые, самые дикие поступки. И еще – вполне возможно, что его сообщники, оставшиеся на воле, попытаются убить графа, чтобы он не рассказал нам то, что они страстно желали бы навсегда похоронить вместе с ним. Тщательно проверяйте еду, которую подают арестанту, не принимайте никаких гостинцев с воли – словом, будьте бдительны.

– Все будет исполнено, господин Патрикеев, – поручик браво козырнул мне, показывая, что служба и порядок для него прежде всего.

Заскрипели створки Васильевских ворот. Мы с Аракчеевым вышли из равелина и, не сговариваясь, вздохнули с облегчением, покинув это мрачное место.

* * *

5 (17) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Джулиан Керриган, при деньгах

– А почему, уважаемый, мой медальон выставлен на продажу? – строго спросил я приказчика ломбарда по-немецки. – Вот, прошу взглянуть, это ваша выписка, и на ней значится, что все выплаты по процентам произведены полностью и в срок.

– Но вы же все равно не сумеете его выкупить, – гнусавым голосом ответил клерк. – Вам же лучше будет. Если мы продадим ваш заклад, то вы получите гораздо больше указанной в квитанции суммы. У меня уже есть покупатель на этот медальон, который обещал прийти завтра утром. Он готов заплатить за него целых пять рублей.

– Ну уж нет! – возмутился я. – Вот вам ваши три рубля, и прошу немедленно вернуть мне медальон.

Я протянул этому скряге три серебряных монеты, на которых был изображена в центре римская цифра «I», а вокруг нее монограмма из четырех букв «П», соединенных своими основаниями в крест. Над каждой буквой располагалась императорская корона.

Клерк со вздохом взял мои деньги, зачем-то взвесил их на ладони, потом, подозрительно покосившись на меня, приоткрыл сундучок, окованный по углам бронзовыми полосами, и быстро ссыпал туда монеты. Он что-то записал в амбарную книгу, отпер витрину и выдал мне самую ценную мою вещь. Ценную не потому, что сделан медальон был из золота, и весьма искусно.

Для меня он был единственной вещью, оставшейся от любимого мною отца. Если открыть крышку медальона, то можно увидеть миниатюрный портрет бабушки – папиной мамы – в молодости. Я помнил ее уже пожилой располневшей дамой, которая очень любила родного внука и все время для меня готовила разные вкусности. А на портрете она была изображена еще молодой писаной красавицей с пышными рыжими волосами и изумрудно-зелеными глазами.

Мои новые друзья торжественно объявили мне, что с сегодняшнего дня я числюсь у них на службе, и выдали мне авансом целых десять рублей серебром, а также письмо для моего начальства на Адмиралтейской верфи. Когда я объявил, что хочу временно прекратить работу, сарваер[30] был весьма этим недоволен. Но когда он увидел письмо, а точнее, заметил, кем оно подписано – я, кстати, до сих пор не знаю, кто это был, – отношение волшебным образом переменилось. Я даже получил заверения в том, что меня в любой момент возьмут снова на работу, если мне вдруг захочется туда вернуться.

В ломбард я успел попасть буквально за десять минут до того, как его собирались закрыть. Очень хорошо, что я все-таки успел, ведь иначе я бы никогда больше не увидел последнюю вещицу, напоминавшую мне о моем детстве.

Сухо распрощавшись с клерком, я остановил проходившего мимо сбитенщика, купил у него за полкопейки стакан горячего медового сбитня, выпил этот полюбившийся мне русский напиток и отправился домой.

Путь мой пролегал по набережной, идущей вдоль чудесной ограды Летнего сада. Уже начало темнеть, и было достаточно промозгло, но, как оказалось, я оказался не единственным любителем пеших прогулок.

– Плохо дело, виконт, – неожиданно услышал я уже знакомый мне голос. Язык был английским, но ганноверский акцент и тембр голоса принадлежали, несомненно, тому самому человеку, чей портрет мне показывали русские. Как его звали, я не знал – имени его они мне не назвали.

Я замер. Было уже довольно темно, с неба сыпал мелкий противный снег пополам с дождем, под ногами хлюпало. В вечерних сумерках люди, ведущие беседу, меня вряд ли могли увидеть. А вот мне было слышно их хорошо.

– Генерал, – брезгливо произнес тот, кого его собеседник назвал виконтом, – когда первый заговор закончился полным крахом, вы пообещали, что ваш новый комплот окажется удачней старого. А теперь вы мне говорите, что практически все участники заговора куда-то исчезли, и вы не знаете, куда именно.

– Совершенно верно, виконт.

– Вы понимаете, что за вами могут следить? Ведь те, кто сейчас находится в Петропавловской крепости, вряд ли будут молчать. Бьюсь об заклад, что многие из них расскажут на допросе все, что им известно о заговоре.

– За мной не следят. Когда я шел на встречу с вами, то постоянно смотрел по сторонам, но никого похожего на сыщика не обнаружил.

– Тогда почему вы все еще на свободе? И почему вы, вместо того чтобы передать мне информацию через моего агента, настояли на личной встрече?

Было холодно, мои башмаки отсырели (я так и не удосужился отдать их вовремя в ремонт), и, чтобы хоть немного согреться, я переступил с ноги на ногу. Похоже, что до беседовавших донеслось чавканье подтаявшего снега под моими ногами. Я услышал ругательство, произнесенное по-английски, а потом грохнул выстрел, и по моему плечу словно ударили палкой. Следом раздался второй выстрел, кто-то застонал, а затем я услышал шум упавшего тела. Кто-то снова выругался по-английски, а потом до меня донеслись шаги бегущего человека, удалявшиеся в сторону Арсенала.

Я почувствовал, что мой рукав у плеча и левый бок камзола намок от крови, став теплым и тяжелым. Пошевелив рукой, я убедился, что она действует. И хотя в глазах у меня потемнело, а в ушах раздался звон колокольчиков, я, превозмогая слабость, подошел к лежавшему на булыжнике человеку и опустился рядом с ним на колени. Он был мертв – во всяком случае, я не услышал его дыхания, а поза, в которой он лежал, была не характерна для живого человека. Я попытался встать, но не смог. Тошнота вдруг подкатила к моему горлу, и я свалился рядом с убитым. Последнее, что мне удалось услышать перед тем, как я потерял сознание, были сказанные по-русски слова: «Командир, здесь, похоже, два двухсотых»…

* * *

5 (17) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский

Все началось сегодня за завтраком. Фрау Бергер опять удостоила меня своим визитом и рассказала, что какие-то заговорщики решили убить русского императора Павла, и что многие из них – весьма приличные и знатные люди – уже арестованы.

Когда она ушла и Лизелотте пришла, чтобы убрать за нами со стола, я встал перед той на колени и с ходу предложил руку и сердце.

– Герр Удольф, но я же простая горничная! – воскликнула изумленная девица.

– Лизелотте, если вы согласитесь стать моей женой, то сделаете меня самым счастливым мужчиной на свете! – я постарался сохранить на лице лучезарную улыбку, хотя на душе у меня было противно – мне, виконту, приходится стоять на коленях перед какой-то там служанкой.

Но она не почувствовала подвоха с моей стороны, кокетливо улыбнулась и проворковала:

– Герр Удольф, я согласна! А венчаться мы будем здесь, в кирхе святой Анны! Это совсем рядом.

– Конечно, милая, – спектакль был окончен, и пора опускать занавес. – А пока сбегай к минхеру Голдевайку. И только если увидишь на его окне полузадернутую занавеску – полузадернутую именно с правой стороны – зайди к нему и отдай вот этот конверт. Он тебе передаст другой, с ним и возвращайся ко мне.

– Хорошо, герр Удольф! – послушно кивнула Лизелотте.

Через час она вернулась. В конверте лежала записка, в которой говорилось о том, что мой немецкий друг будет сегодня вечером в шесть часов в месте, которое я указал в своей записке – на набережной у Летнего сада. Мне нужно было разузнать, что же все-таки произошло, а затем убить его – он был единственным человеком в Петербурге, который знал мою настоящую фамилию, титул и мою роль в заговоре.

На мгновение у меня проскользнула мысль – заодно убрать и Голдевайка. Но подумав, я решил отказаться от этой затеи. Ведь он знает про меня слишком мало. Кроме того, даже если русские и выйдут на него, то единственной ниточкой, которая сможет привести их ко мне, является Лизе. А о ней я уж сам как-нибудь позабочусь.

Не спеша я собрал походную сумку, сложив в нее все, что имело хоть какую-нибудь ценность. Одежду брать не стал – все необходимое можно будет купить и в Швеции. Затем я посмотрел на Лизе и сказал:

– Лизхен, с этой сумкой подойди к Смольному монастырю в половину восьмого вечера. Будешь ждать меня у входа в собор. И собери все самое необходимое для себя. Нам придется на время покинуть Россию.

– А как же венчание? – девица была весьма удивлена и явно разочарована моими словами.

– Мы обвенчаемся с тобой в Швеции. И еще. Напиши записку фрау Бергер и сообщи ей, что ты и я срочно отбываем в Варшаву. Лично ей ничего не говори.

– Хорошо, герр Удольф!

Я оделся потеплее, зарядил два небольших пистолета и сунул их за пояс. Потом подумал и положил в карман сюртука скин ду – небольшой шотландский кинжал. Вообще-то его принято у нас носить за подвязкой гольфа на правой ноге, но я сейчас находился в дикой Московии, а не в заросших вереском горах и долинах моей родной Каледонии.

Оружие должно мне пригодиться, если встреча с генералом Беннигсеном станет для меня небезопасной. Мне все время казалось, что я забыл нечто весьма важное. Но только увидев своего конфидента я понял, где и в чем совершил ошибку – если Беннигсен на свободе, то велика вероятность того, что он либо предатель, либо за ним следят. И когда я краем глаза заметил какое-то движение у ограды Летнего сада футах в шестидесяти от нас, то, не задумываясь, выхватил пистолет и выстрелил в мелькнувшую в полумраке тень. Беннигсен изумленно уставился на меня. Потом, видимо, что-то до него дошло, и он зашарил у себя на поясе, пытаясь достать пистолет. Но я успел раньше и из второго пистолета выстрелил в грудь генералу. Длинный Кассий еще дергался в предсмертной агонии, а я уже со всех ног удирал с этого проклятого места.

Однако за мной никто не гнался. Пробежав с четверть мили, я перешел на шаг. Похоже, что первый выстрел тоже оказался удачным, и я каким-то чудом подстрелил того самого незнакомца – то ли сообщника Беннигсена, то ли русского сыщика. Быстрым шагом я направился к месту рандеву с Лизелотте.

– Спасибо, Лизе! – сказал я, увидев в свете выглянувшей из-за туч луны фигуру своей «невесты», терпеливо ожидавшей меня в условленном месте. Забрав у нее сумки, я направился к ожидавшему меня крытому возку. На месте кучера сидел старый финн, который за большие деньги взялся доставить меня до границы Швеции с Россией. Она проходила северо-западнее Выборга. Пекко – так звали финна – обещал довезти нас по тайным лесным дорогам туда, где нам уже не будут страшны агенты Тайной экспедиции. На всякий случай я предупредил Пекко, что если он сдаст нас русским, то его семье, живущей в Петербурге, несдобровать.

– Не беспокойся, господин, – кивнул своей лохматой головой Пекко, – я никогда никого не обманывал. Ну, если только жену, да и то всего лишь пару раз.

И этот дикарь неожиданно расхохотался, показав мне ослепительно белые зубы. Потом он помог нам надеть теплые медвежьи шубы, усадил в возок, громко крикнул и взмахнул кнутом. Маленькие лохматые лошадки резво побежали по льду Невы.

Постепенно жилые постройки закончились, и накатанная дорога зазмеилась по густому еловому лесу. Время от времени нам попадались по пути небольшие финские деревушки. Где-то через два-три часа езды мы остановились у одинокой избушки, затерянной в лесу. Пекко пригласил нас войти в нее, а сам распряг лошадей, завел их в сарай, повесил им на морды торбы с овсом, а потом закрыл ворота. Похоже, что здесь водились волки.

Закончив все дела с лошадьми, он занялся нами. Пекко растопил печь и стал готовить ужин. Вскоре в домике стало так тепло, что мы сбросили с себя шубы и уселись на широкие лавки у печки.

Мы наскоро поели подогретого в глиняном горшочке мяса, запили его горячим чаем с медом. Потом Пекко бросил на лавку шубу, лег на нее, и через пару минут мы услышали его богатырский храм. Мы же с Лизе забрались на теплую печь. Бедная девушка крепко прижалась ко мне и вскоре заснула, чему-то улыбаясь во сне.

«Жалко ее, – подумал я, – но ничего не поделаешь. Ведь минхер Голдевайк ее видел, и не один раз. Хорошо было бы прикончить и самого минхеера, но времени и так не хватало. Конечно, можно было и не опасаться этой смазливой девицы – ведь даже если русские и найдут Лизе, то что она сможет им рассказать?»

Но мне не хотелось, чтобы ниточка от нее вела в дом Бергеров. Ведь герр Бергер – человек сэра Уитворта. И потому Лизе осталось жить всего ничего – завтра я закопаю ее труп в глубоком сугробе в дремучем лесу, где если его и найдут, то это будет очень и очень нескоро.

* * *

5 (17) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Совещание в Михайловском замке, запланированное на предыдущий вечер, так и не состоялось. Императора скрутил жесточайший приступ хронического гастрита. Этой болезнью Павел страдал с детства. Вчера часов в шесть вечера к нам из Михайловского замка пришел камер-лакей и принес записку от царя, в которой тот извинялся и просил перенести нашу встречу на сегодняшний вечер.

Так что сегодня с утра мы приступили ко второй части марлезонского балета – аресту заговорщиков. Начать было решено с братьев Зубовых. Как сообщили агенты Тайной экспедиции, наблюдавшие за особняком на Миллионной, все трое Зубовых безвылазно находились в нем. Время от времени к ним заезжали офицеры гвардейских полков. Одни, не пробыв в гостях и получаса, выскакивали на улицу словно ошпаренные и на третьей скорости пускались наутек, словно за ними гнался сам дьявол. Другие задерживались в особняке допоздна и выходили оттуда изрядно навеселе.

Для проведения операции я взял с собой четверых бойцов. Для массовки мы задействовали также с десяток солдат из Сенатского полка, выбрав из них ребят покрепче и посмышленей. Но в задержании решено было их не использовать – лишние жертвы нам совершенно ни к чему. Да и не были Зубовы похожи на отмороженных боевиков ИГИЛ[31], которые редко сдавались в плен и отстреливались до последней возможности.

Перед началом операции мы провели разведку объекта и инструктаж участников. Слава богу, в особняке братьев Зубовых не было собак. Уж очень мне не хотелось убивать ни в чем не повинных зверушек. Количество же слуг и гостей в особняке мы подсчитали с довольно большой точностью. Их оказалось на данный момент чуть больше двух десятков. Слуг, дворников, конюхов и прочих лиц из числа обслуживающего персонала можно не брать в расчет – они вряд ли станут вмешиваться в «барские дела» или окажут активное сопротивление слугам государевым. А с самими братьями и их гостями мы справимся. Павел, недовольный тем, что люди, которых он уже раз простил и позволил им вернуться в столицу, отплатили ему за это черной неблагодарностью, и позволил нам не жалеть их и поступать так, как мы сочтем нужным. О чем я и проинструктировал своих бойцов.

Экипировавшись по всей форме и вооружившись нашими фирменными прибамбасами, мы выехали к особняку братьев Зубовых не на своих «Тиграх», а на трех черных каретах, запряженных четверками лошадей. Не стоило привлекать к себе излишнее внимание, ведь внезапность – это тоже наше оружие.

Само же задержание прошло на удивление буднично и почти бескровно. Бричеры с помощью тарана довольно легко вынесли входную дверь особняка. Потом мы вихрем пронеслись по широкой мраморной лестнице мимо перепуганных насмерть слуг, шарахнувшихся от жутких личностей в черных балаклавах на лице, и ворвались в столовую, где сидели братья и четверо их гостей – офицеров лейб-гвардии Семеновского полка.

Мы не стали орать «Работает спецназ ФСБ!» – все равно никто в этом мире не понял бы, о чем идет речь. Алан – в миру капитан Казбек Бутаев – открыл дверь и бросил в комнату с заговорщиками свето-шумовую гранату «Заря-2». Потом он снова захлопнул дверь и подождал несколько секунд. Бабахнуло так, что, несмотря на то что мы предусмотрительно зажали уши, в них еще долго звенело. А тех, кто находился в столовой, можно было брать голым руками.

Большинство из присутствующих там от полноты впечатлений обгадились, и в помещении явственно пахло парным дерьмом. С Платоном Зубовым, бывшим любовником престарелой императрицы Екатерины II, случилась истерика. Схватившись за голову, он верещал, словно недорезанный поросенок, и катался по наборному паркету столовой. А вот старший братец его, Николай Зубов, тот самый, который в нашей истории обрушил увесистую золотую табакерку на голову помазанника Божьего, похоже, совсем ополоумел. Ничего не видя и не слыша, он выхватил из ножен шпагу и стал размахивать ею, угрожая изрубить в капусту первого же, кто к нему приблизится.

Этот придурок и в самом деле мог с перепугу кого-нибудь покалечить. Я кивнул Скату – Сергею Рыбину, и тот ударом ноги в промежность на какое-то время угомонил старшего из братьев Зубовых. Николай выронил шпагу, схватился за «фаберже» и, тонко поскуливая, уселся на корточки у большого стола, уставленного винами и закусками.

Достойней всего вел себя Валериан Зубов – «одноногий генерал». Он присел на диван, охватил голову руками и с трудом начал «наводить резкость». Как человек, побывавший в реальном бою и не раз слышавший вблизи грохот пушек и ружейную пальбу, он сумел не выпасть из реальности и понять, что, собственно, происходит.

Ворвавшиеся вслед за моими бойцами солдаты Сенатского полка споро связали всех заговорщиков и потащили их на улицу. Там арестованных уже поджидали здешние автозаки мощностью в четыре лошадиных силы, на которых братья и их гости отправились в новое для них местожительство – камеры Секретного дома Алексеевского равелина Петропавловки.

Мы же, вместе с прибывшими агентами Тайной экспедиции, стали осматривать логово тех, кто планировал свергнуть императора Павла. Надо сказать, что особняк был изрядно загажен – повсюду валялись пустые винные бутылки, битые бокалы и немытые тарелки с остатками закуси. Как я понял, лакеям разрешалось лишь приносить в залу выпивку и еду, а наводить порядок им запрещалось – хозяева опасались, что кто-нибудь из слуг, услышав крамольные речи хозяев и их гостей, донесет на них в Тайную экспедицию.

Мы искали бумаги, которые могли бы стать уликами и пролить свет на замыслы заговорщиков. Но нам так и не удалось найти что-либо, изобличающее братьев и их единомышленников. Зато в потухшем камине спальни Платона Зубова мы обнаружили кучку пепла – похоже, что братья все же решили подстраховаться и сжечь наиболее опасные для них документы.

Оставив агентов Тайной экспедиции в особняке, мы вышли на улицу, где нас поджидали кареты, на которых мы прибыли. Увидев моих бойцов, зеваки, толпившиеся у особняка Зубовых, замолкли и попятились. Уж больно необычно мы выглядели – в разгрузках, с балаклавами на мордах, и со странным, ни на что не похожим оружием в руках.

Я доложил по рации Игорю Михайлову об успешно проведенном задержании. Нам оставалось лишь отловить болтающегося где-то по городу генерала Беннигсена. Местонахождение его было неизвестно. По всей видимости, он успел сменить мундир, потому что «жучок», который мы воткнули в его сюртук, замолчал. Агенты Тайной экспедиции сбились с ног, разыскивая ганноверца, но их старания пока были безуспешными.

Впрочем, Беннигсен в конце концов нашелся. Произошло это уже вечером, когда на улицах стало смеркаться. Но рассказать что-либо полезное для нас генерал уже не мог – его застрелили на набережной Невы у ограды Летнего сада. Как все произошло, рассказал нам морячок из Штатов, с которым я уже встречался несколько дней назад, и которого мы взяли к себе на службу. Тогда он сообщил нам весьма важную информацию о контактах генерала с человеком, которого тот называл виконтом. Судя по всему, этот виконт и был тем самым резидентом британской разведки, оставшимся в Петербурге за старшего после высылки из России посланника Уитворта.

Именно с ним Беннингсен, видимо, встретился и на этот раз. Только встреча эта закончилась для Длинного Кассия летальным исходом. Похоже, что у «виконта» сдали нервы, и он открыл пальбу из пистолетов в самом центре города. Одну пулю он всадил в американца (правда, осмотрев его, я убедился, что рана не опасная), а вторую – в Беннигсена. Керриган – так звали морячка – успел сказать нам несколько слов, а потом снова потерял сознание от потери крови. И узнали мы о происшедшем на набережной не сразу.

Уже в темноте мы начали поиски виконта, пустив по его следу Джексона – черного терьера Алексея Иванова. Джексон довел нас до Смольного собора, где следы англичанина оборвались.

– Николай Михайлович, – огорченно произнес Иванов, поглаживая по голове виновато поскуливавшего пса, – видимо, здесь этот нехороший человек сел в сани – вон, видите, следы полозьев – и отправился по льду в сторону Охты. А куда именно, я не могу вам сказать, ведь темень кругом…

– Ну, что ж, Алексей Алексеевич, на нет и суда нет. Поисками виконта мы займемся завтра. Сейчас же мы отправимся домой (мы уже начали считать Кордегардию, в которой нас временно разместили, своим домом). И не забудьте – сегодня вечером император ждет нас в Михайловском замке.

* * *

5 (17) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Вечером мы в расширенном составе провели рабочее совещание в столовой зале. С нашей стороны на нем присутствовали ваш покорный слуга, оба подполковника, Алексей Иванов с дочерью и напарником, и врач «скорой» Геннадий Антонов. Со стороны властей предержащих Российской империи наличествовали император и Аракчеев. Речь должна была пойти о самой животрепещущей для нас проблеме – как нам жить дальше.

Заговор Зубовых, Палена и Беннигсена был ликвидирован. Его предводители сидели в Секретном доме или на гарнизонной гауптвахте. Кое-кого, из числа тех, кто не особо в нем замарался, оставили под домашним арестом. Императору Павлу теперь можно не бояться ночного вторжения банды пьяных гвардейских офицеров и офицерского шарфа, наброшенного на его шею.

Мы свою роль спасителей самодержца выполнили. Павел сделал надлежащие выводы и теперь, похоже, не будет больше миловать потенциальных заговорщиков. По ходу дела мне удалось вместе с Аракчеевым (Алексей Андреевич больше не дичился меня и с вниманием слушал то, что я ему рассказывал о расстановке политических фигур в нашей истории начала XIX века) постарались объяснить Павлу, кто из его придворных, сознательно или нет, оказывал услуги заговорщикам. С позором был изгнан со своего поста крещеный турок граф Кутайсов, отставлена от царского ложа фаворитка Анна Гагарина-Лопухина и возвращена во дворец старая подруга царя госпожа Нелидова.

Из своего подмосковного имения со дня на день должен был приехать другой близкий друг Павла – граф Федор Ростопчин. Павел отправил его в отставку из-за интриг Палена. Правда, я посоветовал императору с осторожностью относиться к предложениям Ростопчина, касаемым внешней политики России. Иногда графа изрядно заносило, и он начинал выдавать такое, что делало его похожим на Жириновского. Недаром Екатерина Великая, неплохо разбиравшаяся в хитросплетениях мировой политики, называла Ростопчина «сумасшедшим Федькой».

Многое из предложенного можно было сделать прямо сейчас, а многое – чуть погодя. Поэтому мы хотели обсудить лишь те вопросы, решение по которым следовало принять немедленно. И в первую очередь – об отражении нападения британской эскадры адмирала Нельсона на Ревель.

– Скажите, Василий Васильевич, – обратился ко мне Аракчеев, когда разговор зашел о предстоящем набеге британцев, – а этот самый Нельсон не передумает на нас нападать? Может быть, мы напрасно беспокоимся?

– Я полагаю, что не передумает, – ответил я. – Во всяком случае, в серьезности его намерений мы сможем убедиться, когда британцы нападут на Копенгаген и разгромят береговые батареи датской столицы и флот королевства. В нашей истории это произошло 2 апреля по григорианскому календарю, или 21 марта по юлианскому, то есть через две недели. Нельсон спешит – он хочет застать русскую эскадру на рейде Ревеля прежде, чем растает лед в восточной части Балтийского моря – а это произойдет достаточно скоро. Ведь зима была мягкая, и лед на море тоньше, чем обычно.

Нельсон рассчитывает застать наши корабли врасплох и истребить их, воспользовавшись их неготовностью к неожиданному нападению. Этот однорукий адмирал считал основой всего союза стран, провозгласивших вооруженный нейтралитет, именно Россию. Он предложил датчанам без боя пропустить британскую эскадру через проливы, соединяющие Балтийское и Северное моря. Но датчане отказались это сделать.

– Неужели Нельсону удастся безнаказанно разгромить датский флот? – спросил Павел. – Ведь датчане превосходные моряки и не раз доказывали свою храбрость и умение сражаться во многих морских битвах.

– И в этот раз датчане храбро отбивались от внезапно напавшего на них врага. Потери с обеих сторон были огромными. Адмирал Паркер, возглавлявший британскую экспедицию, даже отдал приказ Нельсону прекратить бой и отступить. Но тот сделал вид, что не понял сигнала командующего, и продолжил сражение. А сам предложил датчанам на время прекратить огонь, ради, как он писал, «человеколюбия». На самом же деле это было обычное британское коварство. Адмирал хотел получить столь нужную ему передышку, чтобы снять с мели выскочившие на них британские корабли и наскоро отремонтировать наиболее пострадавшие. В конечном итоге ему удастся уговорить датчан прекратить сопротивление и протащить свою эскадру в Балтику.

– А что произошло потом? – спросил император, внимательно слушавший меня.

– А потом пришло известие о вашем убийстве, государь. Дания и Швеция были нейтрализованы, а русский флот…

– Что с ним случилось? – спросил император, пропустив мимо ушей мои слова о своей насильственной смерти.

– При проходе британской эскадры через Зунд Нельсон потерял много времени. На фарватере было немало мелей, и, чтобы облегчить корабли, пришлось перегрузить тяжелые пушки на купеческие корабли, а потом, когда эскадра вышла из проливов, поставить их на место.

Шведские корабли, узнав про копенгагенский погром, укрылись в Карлскруне, вход в которую надежно защищали мощные береговые батареи.

30 апреля – или 12 мая по григорианскому календарю – английские корабли появились в видимости наших берегов. Но русской эскадры в Ревеле уже не было. За неделю до появления британцев наши корабли, пробив канал во льду, ушли в Кронштадт. Нельсон привел к Ревелю одиннадцать линейных кораблей, один фрегат, два брига и два люгера. Но он так и не осмелился напасть на порт и город. Более того, русским чиновникам, прибывшим на борт флагманского корабля однорукого адмирала, было заявлено, что он прибыл в Ревель… с дружеским визитом.

– Думаю, что в этот раз Нельсон не будет разводить политесы, – произнес Игорь Михайлов, – и без предупреждения нападет на Ревель. Не забывайте – в порту находятся арестованные английские торговые суда, а на городских складах хранятся конфискованные британские товары. Нельсон рассчитывает захватить их, а заодно пограбить имущество обывателей и купцов.

– Господа, – вскочил с места взволнованный моим рассказом Павел, – необходимо дать отпор этому нахальному адмиралу. Надо навсегда отбить у британцев желание нападать на владения Российской империи. Какими силами мы можем оборонять Ревель?

– Ваше императорское величество, – произнес Аракчеев, – Балтийский флот в данный момент не способен выйти в море. Льды в Финском заливе помешают ему направить подкрепление эскадре адмирала Спиридова, находящейся в Ревеле.

– А что, эскадра Спиридова действительно настолько слаба, чтобы противостоять британской эскадре? – спросил Павел.

– По количеству боевых кораблей, – сказал я, – наша эскадра даже превосходит британскую. Но многие из них ветхие, корабельные орудия ненадежны и часто во время стрельбы разрываются, убивая и калеча морских служителей. Офицеры не имеют боевого опыта и не умеют маневрировать во время боя. А матросы – большей частью новобранцы, еще плохо знают свое дело. Так что нашим морякам трудно будет сражаться с англичанами.

– Но наши моряки храбры! – воскликнул император. – И они не пощадят жизни, защищая Родину и честь своего знамени.

– Храбрость – это хорошо, – задумчиво почесывая подбородок, произнес подполковник Баринов, – но одной храбрости маловато. Нужно еще кое-что, чтобы победить сильного и храброго врага.

– О чем вы говорите, сударь? – спросил Павел.

– Я говорю о том, что надо подготовить Ревель к обороне. Флот и береговые батареи должны метким огнем встретить эскадру Нельсона. А если британцы попытаются высадить десант, его следует уничтожить.

– Это понятно, – нетерпеливо сказал император. – Но что именно следует сделать, чтобы осуществить то, о чем вы сейчас сказали?

– Следует перебросить с Черного моря моряков и артиллеристов, которые, сражаясь в составе эскадры адмирала Ушакова, получили хороший боевой опыт. Да и самому Федору Федоровичу неплохо было бы отправиться в Ревель. Он старый знакомый адмирала Нельсона. Думаю, что он сумеет показать британцу, где раки зимуют.

– А успеют ли офицеры и нижние чины с Черного моря прибыть в Ревель? – спросил Павел. – Ведь путь неблизкий, а времени осталось слишком мало.

– Если не мешкать и уже сейчас отправить им приказание немедленно отправиться в Ревель, то должны успеть.

И еще, государь, надо отправить в Ревель лейб-гвардии Егерский батальон. Им командует генерал-майор князь Багратион. Это опытный и отважный командир, который не отступит ни на шаг, даже если его атакует сильнейший неприятель. Под его командованием превосходные стрелки, которые смогут нанести врагу большие потери.

– Что ж, пожалуй, так и следует поступить, – кивнул Павел. – Алексей Андреевич, подготовьте соответствующие указы. Надо немедленно отправить их адресатам.

Аракчеев встал и почтительно склонил голову. Я усмехнулся – можно было не сомневаться, что «преданный без лести» будет до утра сидеть за столом и сочинять порученные ему документы. Надо чем-то порадовать этого служаку, который так старательно исполняет все указания своего коронованного командира.

– Алексей Андреевич, – сказал я, – было бы неплохо, если бы вы отправили в Ревель своих артиллеристов. Тех самых, которых вы обучили меткой стрельбе еще во времена вашей службы в Гатчине. Я читал, что они ухитрялись попадать в цель из мортир уже третьей бомбой. А это очень хороший результат.

Услышав похвалу своим подопечным, Аракчеев аж зарумянился от удовольствия. Он немало сделал для того, чтобы его «гатчинцы» умели скоро и метко стрелять. И вообще, что бы ни говорили и ни писали об Аракчееве, его огромные заслуги в реформировании русской артиллерии отмечали даже недруги графа.

– Василий Васильевич, – ответил Аракчеев, – большое вам спасибо за добрые слова о моих людях, которых я учил метко стрелять из пушек и мортир. Я рад, что и в будущем помнят о моих трудах и заботах в деле совершенствования артиллеристов, которые своим точным огнем решают судьбы сражений.

– И еще, – я повернулся к Павлу, – хотелось бы решить вопрос о нашем статусе в этом мире. Ведь нам надо как-то определиться, кто мы и в каком качестве здесь находимся. Нельзя же нам всю жизнь быть просто «гостями императора». Это, конечно, весьма почетно, но мы здесь не гости, праздно наблюдающие за происходящим, а ваши верные помощники.

В то же время нам хотелось бы, чтобы подчинялись мы только вам. Ведь знания о будущем – страшное оружие. И вы можете представить, сколько бед может произойти, если эти знания попадут к тем, кто употребит их во вред России.

– Я понимаю вас, господа, – озабоченно произнес Павел. – Только вот ума не приложу, как поступить с вами. Конечно, за все ваши заслуги перед троном и лично мною я могу достойно наградить вас, дать вам высокие чины, награды и титулы. Но тем самым вы окажетесь в числе прочих моих приближенных, некоторые из которых старше вас чинами и занимают более высокие должности.

Но я, как и все, смертен, и мне страшно представить, что может произойти, если после меня на российский престол взойдет тот, кто не оценит ваши заслуги перед Россией и знания, которые, как вы сказали, могут стать страшным оружием. Мне совсем не хочется, чтобы по чьему-то недосмотру или злому умыслу эти знания попали бы в чужие руки.

– Ваше императорское величество, – сказал я, переглянувшись с Игорем Михайловским, – есть один вариант, который устроил бы и вас, и нас.

– Ну-ка, ну-ка, – Павел с любопытством посмотрел на меня, – расскажите мне, Василий Васильевич, что вы этакое придумали?

– Государь, ведь вы, как мы помним, являетесь главой ордена Святого Иоанна Иерусалимского. И потому вы могли бы объявить всем, что ваши новые знакомые – члены этого ордена, прибывшие в Россию из одной далекой провинции ордена. Из какой именно – об этом посторонним знать не положено. Это большой секрет. Одно лишь можно сказать – эти люди обладают тайными знаниями, которые были получены от первых крестоносцев, создавших орден на Святой земле. И теперь, явившись в Россию, они щедро делятся своими секретами с вами – великим магистром ордена. Вы по своему статусу вправе приблизить их к себе, и в то же время никто из подданных Российской империи, кроме вас, не может отдавать им приказы.

– Интересное предложение, – задумчиво произнес император, – я подумаю над вашими словами. Действительно, как великий магистр, я могу сделать всех вас рыцарями ордена и присвоить вам достойные вас титулы. Например, после того как мне стало известно истинное лицо графа Палена, я лишил его звания великого канцлера. Ведь не может же клятвопреступник и человек, замысливший цареубийство, быть членом ордена. А что, если на ставшее вакантным место великого канцлера я назначу вас, Василий Васильевич? Вы не против?

От неожиданности у меня, что называется, в зобу дыханье спёрло. Обсуждая этот вопрос с Игорем Михайловым, мы прорабатывали самые разные варианты развития событий, но такое мы даже не могли предположить.

Павел лукаво поглядывал на меня. Похоже, что его изрядно позабавил мой растерянный вид. Ну, что ж, надо срочно принимать какое-то решение. Я вздохнул, словно перед прыжком в холодную воду, и взглянул в глаза императору.

– Нет, государь, я не против. Служить вам и России – для меня большая честь. И я готов это делать на любом посту в любом чине и звании.

– Я не сомневался в вас, Василий Васильевич, – произнес царь, приняв величественную позу. – Думаю, что и ваши друзья не откажутся от моего предложения. Соответствующий указ будет принят мной в самое ближайшее время.

Спасибо, господа, что вы думаете не о наградах и деньгах, а о том, как лучше послужить России. Именно в таких людях я нуждаюсь больше всего. Служите мне и державе, коей Господь поручил мне править, и помните – за Богом молитва, а за царем служба не пропадет. Я достойно отблагодарю вас не только за то, что вы уже сделали для меня, но и за то, что еще сделаете в будущем.

На этом все, господа. Буду рад видеть вас завтра утром на вахтпараде. Всего вам доброго.

Глава 4

Пехотные огни открывают победу

6 (18) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Вот так встреча! Сижу я после вахтпарада в выделенном мне помещении в Кордегардии, чешу репу и обдумываю доклад о том, что мы уже успели сделать и что нам еще предстоит. Тут открывается дверь, и один из бойцов докладывает мне, что ко мне пришел посетитель. Причем глаза у него такие, будто он только что увидел снежного человека или тень отца Гамлета.

Что ж, как там говорил врач из психушки в «Кавказской пленнице»: «Требует – примем». И велю пригласить посетителя. Дверь открывается, и в мой кабинет заходит… В общем, сегодня у меня с утра в гостях был командир лейб-гвардии Егерского батальона генерал-майор князь Петр Иванович Багратион. Да-да, тот самый. И прислал его ко мне император Павел.

Дело в том, что Егерский батальон вел свое начало от егерской команды, сформированной в Гатчине лично Павлом еще в бытность его цесаревичем. Потом, после того как он стал императором, гатчинские войска вошли в состав Российской армии на правах старой гвардии. При этом егерские команды, существовавшие в лейб-гвардии Семеновском и Измайловском полках, объединили с гатчинскими егерями. Вот так и появился на свет Божий гвардейский Егерский батальон трехротного состава, командиром которого в 1800 году стал князь Багратион. Располагался батальон в Семеновской слободе Санкт-Петербурга, на улице, которая в наше время носит название Звенигородской.

Павел доверял Багратиону (и не напрасно), а также своим гвардейским егерям. Многих из них он знал еще с гатчинских времен. Они тоже помнили своего первого командира. Поэтому царь решил использовать их в качестве охранников, окончательно удалив из Михайловского замка оказавшихся не слишком надежными семеновцев и преображенцев. Конногвардейцев, которые также доказали преданность императору, Павел намеревался использовать в качестве некоего мобильного резерва, благо у тех были отличные кони, да и вооружены они были неплохо.

Багратион вручил мне предписание царя, в котором сообщалось, что князь и его люди с сего дня находятся в полном моем распоряжении. Я, честно говоря, даже немного растерялся – не зная здешних реалий и возможностей егерей, мне трудно было вот так, с ходу, представить себе, что именно от них можно потребовать, и что они могут. Единственное, что мне было известно, так это то, что егеря в бою должны действовать в рассыпном строю, уметь применяться к местности и метко стрелять.

Пока я изучал императорскую бумагу, князь с любопытством разглядывал меня. Видимо, его заинтриговали моя камуфляжка, разгрузка и висящая на боку кобура с «Вектором»[32].

– Скажите, господин подполковник, – спросил вдруг Багратион, – мы ранее с вами нигде не встречались? Мне кажется, что я видел вас, когда служил в чине сержанта в Астраханском пехотном полку. Это было пятнадцать лет назад – недалеко от Кизляра мы воевали с мятежными горцами шейха Мансура.

А мне вдруг стало смешно. Действительно, лет пятнадцать назад мне довелось поучаствовать в одной спецоперации в районе Кизляра. Пришлось тогда брать парочку вооруженных до зубов отморозков из числа местных боевиков. Кончилось все тем, что мы их пристрелили, когда они открыли по нам огонь.

И вот я узнаю, что времена практически не меняются, и князю Багратиону тоже довелось повоевать в тех самых местах, только двести с лишним лет тому вперед. Парадокс… Но встречаться с героем Чертова моста, Шенграбена и Бородина мне ранее не приходилось.

– Нет, князь, мы там не могли с вами встретиться. И вообще, мы точно не были ранее с вами знакомы. Но я очень рад тому, что познакомился с вами. Для меня большая честь служить вместе с героем, который воевал бок о бок с великим Суворовым.

Багратион, выслушав мои комплименты, скромно потупился. Было видно, что мои слова пришлись ему по душе.

– Ну что вы, господин подполковник, какой я герой? Рядом с Александром Васильевичем просто трудно плохо воевать. От него исходила какая-то чудодейственная сила. Как жаль, что его уже нет в живых. А вам приходилось встречаться с князем Италийским?

– Нет, Петр Иванович, – вздохнул я, – не довелось. Вообще я недавно поступил на службу государю-императору Павлу Петровичу. Но я уверен, что вы, Петр Иванович, скоро прославитесь на ратной службе, и имя ваше многим станет известно в России. Полагаю, князь, что государь рассказал вам обо мне и моих бойцах? Ну, хотя бы в общих чертах.

– Император сказал, что мне надлежит во всем слушаться вас, несмотря на разницу в чинах. Еще государь добавил, что только он в России волен возвысить любого из своих подданных, и что вы скоро сравняетесь в чинах со мной.

«Гм, – подумал я, – ни хрена себе царские шуточки! Мне что, пора уже лампасы на мои камуфлированные штаны нашивать? Хотя здесь генералы вроде не носят лампасы. Что-то слишком щедр оказался Павел Петрович. К чему бы это?»

– Князь, казнить или миловать своих подданных – это право государя. Наша же обязанность – служить ему и России. Знайте, что скоро нам придется защищать нашу землю от супостата. И ваши егеря должны показать свою отвагу и меткость стрельбы. Ведь воевать им придется против опасного и опытного противника.

– Надеюсь, что не против французов? – переспросил Багратион. – Как я слышал, государь уже замирился с Бонапартом. Мне довелось повоевать с якобинцами в Италии и Швейцарии. Действительно, это был достойный противник. Хотя под предводительством батюшки нашего, Александра Васильевича Суворова, мы били их, и не один раз.

– Нет, князь, речь в этот раз пойдет о британцах. Они хотели убить государя, и им едва не удалось осуществить свои злодейские намерения. А теперь они решили напасть на Ревель, чтобы освободить находящиеся там под арестом британские торговые суда и товары.

– Этому не бывать! – воскликнул Багратион. – Мои егеря умрут, но не дадут британцам захватить русский порт. Да и, как я слышал, воюя в Италии, английские солдаты, в отличие от их флота, не могут похвастаться блестящими победами на суше.

– Нет, князь, умирать никому не надо, – ответил я. – Мы должны сделать так, чтобы умерли наши противники, а наши солдаты остались живы. Что же касается сражений на сухопутье… Действительно, на Ревель готовится напасть британский флот под командованием умелого и опытного адмирала Нельсона. Но на его кораблях находится морская пехота. И сражаются эти красномундирные вояки храбро. Так что мы не должны недооценивать противника и обязаны сделать все, чтобы разбить его. А как этого добиться, мы с вами сейчас и обсудим. Обождите, Петр Иванович, я приглашу своих помощников, и мы все вместе поговорим о плане будущей кампании.

Я достал из разгрузки рацию и пригласил зайти в Кордегардию подполковника Баринова и майора Никитина. Багратион с удивлением наблюдал за моими переговорами. Когда же я закончил сеанс связи и положил на стол рацию, он покачал головой и тихо спросил:

– Скажите, подполковник, кто вы и откуда?

* * *

6 (18) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Джулиан Керриган, раненый

Сколько я провалялся без чувств – неизвестно. Но наверное, долго. Последнее, что я запомнил перед тем, как окончательно потерять сознание, это склонившиеся надо мной лица людей, одно из которых я мне уже было знакомо…

Очнулся я в зале, освещенном неизвестными мне яркими светильниками. Верхняя часть моей одежды отсутствовала, а верхняя часть левого предплечья была забинтована, и я ее почти не чувствовал. Точнее, боль была, но она оказалась не такой сильной, как я ожидал.

В помещении, где я лежал на топчане, застеленном матрасом, набитым шерстью, находилась девушка, показавшаяся мне необычайно красивой. Но одета она была почему-то в странный синий китель и синие же штаны, да еще и с белыми полосками.

Увидев, что я очнулся, она улыбнулась мне и сказала что-то по-русски. Конечно, русский я уже немного знал, но еще недостаточно, чтобы поддерживать беседу на отвлеченные темы. К тому же в голове у меня царил сумбур… Девушка снова улыбнулась мне и перешла на достаточно хороший английский, причем с акцентом, похожим на выговор жителей Нью-Йорка либо Нью-Джерси:

– Как ваше самочувствие? – спросила она.

– Ничего, – я попытался улыбнуться. – А где я, и что со мной?

– У вас сквозное ранение левого плеча. Порвало мышцу, но кости целы. А находитесь вы у друзей…

– А я руку не потеряю? – Этот вопрос не был для меня праздным. Младший брат моей матушки получил похожее ранение в сражении при Йорктауне. Ему ампутировали руку, но было слишком поздно – он все равно умер от гангрены. Мне же нужны обе руки – какой из меня работник, если я останусь одноруким. Это только британские адмиралы могут командовать эскадрами без руки…

– Не беспокойтесь, все будет хорошо. Рану вашу мы промыли и продезинфицировали…

– А это что еще такое?

– Продезинфицировать – это убить заразу, которая может попасть в кровь и вызвать заражение. Кроме того, мы сделали вам уколы…

– Уколы? А зачем вам понадобилось в меня стрелять?[33]

– Так называется по-английски ввод лекарств в тело посредством тонкой иглы.

Я покраснел – иностранка учит меня словам моего родного языка. А девушка с улыбкой продолжала:

– Таким способом мы ввели вам лекарство, чтобы у вас не было столбняка.

– А-а-а, понятно, – сказал я, хотя, честно говоря, ничего не понял.

– И еще вам сделали переливание крови, – улыбнулась девушка и поправила одеяло, которым я был накрыт. – Пока вас сюда привезли, вы потеряли много крови.

– То есть как это? – Мои глаза полезли на лоб от удивления. – Я знаю, что врачи пускают больным кровь, а вот чтобы они вливали ее назад…

Но красавица лишь улыбнулась:

– Не бойтесь, для нас это обычная процедура. Просто, чтобы вы побыстрее поправились, вам влили в вену чужую кровь.

– Кровь… чужая кровь… Вы хотите сделать из меня нечто вроде дярг-дуэ? – пошутил я, хотя мне и правда стало немного страшновато.

– А что это?

– У нас, ирландцев, так именуют девушек, которые высасывают чужую кровь. Ну, что-то вроде вампира.

– Именно, – девушка засмеялась чудесным переливчатым смехом. – Только вас придется сначала сделать девушкой и отрезать вам… – но, увидев ужас в моих глазах, сказала уже серьезно: – Да не бойтесь вы, никто вам ничего не будет резать. Когда человек потерял слишком много крови, он может умереть. И потому ему вливают чужую. Вы, например, скорее всего, не выжили бы без этой процедуры.

– А теперь что со мною будет?

– Вы проживете еще долго и счастливо, если, конечно, больше не будете лезть под пули. Черед два-три дня можете попробовать встать с постели. Ну, а если не будет осложнений, недели через две можно будет вас отправить домой. Пока же лежите и отдыхайте. Если вам захочется поесть – позвоните в это, – девушка указала на небольшой медный колокольчик, стоявший на столике рядом с моей кроватью. – А если вам понадобится… Ну, в общем, если что, позвоните, и вам принесут ночную вазу. Кстати, а сейчас вам ничего не хочется? Скажите, и я помогу вам все сделать…

Мне вдруг стало очень неудобно и стыдно. На миг я представил, как это небесное создание спускает с меня штаны и подставляет ночную вазу… Нет, я уж сам как-нибудь управлюсь со своими делами…

Девушка, видимо заметив мое смущение, участливо произнесла:

– Ну, или если вам неловко, то вы можете попросить прислать санитара.

Я улыбнулся ей и смущенно пробормотал:

– Нет, спасибо, пока мне ничего не хочется.

– Не забудьте про колокольчик… Кстати, вы не помните, что с вами произошло?

Я закрыл глаза, и набережная у Летнего сада снова появилась перед моим мысленным взором. Вот я слышу разговор таинственного виконта и «острого подбородка» – так я прозвал про себя генерала. Вот я снова слышу выстрел, рука немеет, потом еще один выстрел, и кто-то падает. Это «острый подбородок» – через пару минут я нахожу его уже умирающим. Вот я прощаюсь с жизнью. Потом кто-то меня находит… Помнится, я успел еще что-то сказать, а далее я проваливаюсь в липкую и темную пустоту…

– Вроде кое-что помню. Но было ли это на самом деле, или…

– Когда у вас найдутся силы, чтобы попытаться все вспомнить? Тут с вами хотели бы поговорить. Надо найти человека, который вас ранил.

– Это не те люди, с которыми я недавно говорил?

– Да, они.

– Тогда я готов пообщаться с ними прямо сейчас. Ведь чем скорее я все им расскажу, тем быстрее они поймают этого… виконта.

Прелестная фея уже взялась за ручку двери, когда я наконец решился:

– Кстати, могу ли я осведомиться о вашем имени?

– Меня зовут Ольга, – улыбнулась девушка. – А вы мистер Керриган, правильно? Вас узнали наши ребята.

– Именно так. Только, умоляю вас, зовите меня просто Джулиан. И я очень хотел бы вас… увидеть когда-нибудь еще…

Ольга ласково, по-сестрински (увы!), улыбнулась мне и вышла. Я перевел дух. А через минуту в комнату, где я лежал, вошел человек, известный мне как Игорь. Одет он был в форму, прикрытую наброшенным сверху белым плащом. А может, не плащом? В общем, он был похож на рыцаря, готового сразиться за честь прекрасной дамы.

– Здравствуйте, мистер Керриган, – произнес он. – Врач сказала мне, что вашей жизни ничего не угрожает. Я очень рад за вас! Вы в силах говорить, или мне зайти к вам в другое время?

– Игорь, спасибо, что вы меня навестили. Мне уже намного лучше. Я постараюсь ответить на все ваши вопросы…

* * *

6 (18) марта 1801 года. Северное море. Борт 98-пушечного корабля Его Величества «Сент-Джордж».

Вице-адмирал Горацио Нельсон

Черт бы побрал всех наших трусливых политиков, которые так долго тянули с принятием решения направить флот Его Величества короля Англии Георга III на Балтику! Боюсь, что мы можем опоздать, и наши враги, объединившись, станут душить петлей торговой блокады старую добрую Англию. Это очень плохо…

Да и у меня в это время тоже все обстояло скверно. Нет, конечно, к Новому году, как я и ожидал, мне присвоили звание вице-адмирала. Но потом несчастья посыпались на меня, словно сор из дырявого мешка.

Сперва я объяснился с женой, и мы выяснили, что наша семейная жизнь окончательно пошла ко дну. Фанни не простила мне мою связь с Эммой Гамильтон и отказалась считать меня своим супругом. Что ж, этого и следовало ожидать. Мне давно уже надо было сделать выбор между женой и любовницей. И Фанни сделала его за меня.

Потом от всех этих переживаний у меня разболелся единственный здоровый глаз, да так, что главный врач флота, осмотрев меня, запретил мне читать и писать. Правда, глаз вскоре поправился, и опасность того, что я ослепну и останусь на берегу, миновала. Ну и, наконец, эта дурацкая судебная тяжба по поводу призовых денег с одним из моих сослуживцев, которой не было видно конца.

Все это довело меня до такого состояния, что я уже тайком начал подумывать о смерти. Нет, я не собирался совершить самоубийство, но жизнь мне стала не мила, и я был готов на все, лишь бы снова почувствовать под ногами корабельную палубу, а над головой услышать свист ветра в снастях.

И вот решено – Адмиралтейство возглавил лорд Сент-Винсент, под начальством которого я служил на Средиземном море. По его команде началась подготовка к Британской экспедиции, в которой, как я полагал, и мне найдется подходящая моему опыту и статусу должность.

Цель предстоящей экспедиции – разрушить «Вооруженный нейтралитет», столь опасный для британской торговли. Этот нейтралитет провозгласили четыре страны – Дания, Швеция, Россия и Пруссия. Они были недовольны тем, что наши крейсера, борясь с военной контрабандой, останавливают, осматривают, а в случае необходимости и обыскивают торговые суда, идущие под нейтральным флагом. Если же на таких судах находили военную контрабанду, то их объявляли призами, вели в британские порты, где товары конфисковывали, а захваченные призы продавали с аукциона. Конечно, наши командиры порой увлекались и произвольно толковали призовое право, объявляя контрабандой вполне законные грузы. Но тут уж ничего не поделаешь – Британия всегда играет по своим правилам. А кому они не нравятся, те могут катиться ко всем чертям!

И вот эти четыре страны решили сделать то, что удалось когда-то первому «вооруженному нейтралитету», объявленному скрытым врагам Британии в 1780 году. Тогда этот самый «нейтралитет» позволил победить мятежникам из наших американских колоний. В этот раз новые «нейтралы» играют на руку французам – нашим исконным врагам. И правительство Британии приняло решение – второму «Вооруженному нейтралитету» не бывать!

12 марта из Грейт-Ярмута вышла эскадра, которая должна покарать тех, кто выразил сомнение в том, что Британия – владычица морей. Адмиралтейство выделило для Балтийской экспедиции 93 корабля, в том числе 18 огромных плавучих крепостей, несущих множество больших пушек. На тот случай, если наших врагов придется вразумлять на суше, на борту кораблей Его Величества находилось 600 морских пехотинцев, прекрасно обученных и вооруженных.

Правда, лорд Сент-Винсент назначил командующим этой эскадрой не меня, а адмирала Хайда Паркера-младшего. Меня же сделали его заместителем.

Что ж, решение не очень удачное. Адмирал Паркер уже стар, давно не участвовал в боях, к тому же он слишком ценил комфорт и уют. Недавно он женился на молоденькой девице – дочери 1-го баронета Ричарда Онслоу, прозванной за пышность тела «булочкой». И мысли его были направлены не на выполнение приказа, а на свою женушку, которая с нетерпением ждала его на берегу.

В качестве своего временного флагманского корабля я выбрал 98-пушечный «Сент-Джордж». Но у него была большая осадка, и я решил при подходе к датским проливам перебраться на 74-пушечный «Элефант». Из-за своей небольшой осадки он будет лучше чувствовать себя на мелководье. А в случае, если нашей эскадре предстоит силой пробиваться через проливы Скагеррак и Каттегат, сражаться нам придется на узком фарватере, окруженном со всех сторон мелями. Мне кажется, что датчане не склонны выполнить наши требования – отказаться от вооруженного нейтралитета и беспрепятственно пропустить нашу эскадру на Балтику.

С моей точки зрения, первый и основной удар нам следует нанести не по ним, а по русским. Именно они стали инициаторами создания второго «Вооруженного нейтралитета», и потому они являются нашими главными врагами. Пройдя через датские проливы, нам следует незамедлительно идти к Ревелю. Если мы застанем там отряд русского флота, обычно базирующийся в этом порту, то необходимо решительно и энергично атаковать его. После того, как русские корабли будут потоплены или захвачены, следует уничтожить арсенал в самом Ревеле. Ну, а потом, если наши потери будут небольшими, а корабли не очень сильно повреждены, следует направиться к Кронштадту и нанести максимальный вред этой главной базе русского флота.

Наши же бриги и фрегаты, которым не стоит принимать участие в генеральной баталии, в это время станут захватывать торговые суда на Балтике. Всех их можно будет считать призами, вне зависимости от того, есть ли на их борту военная контрабанда или нет. Война должна приносить прибыль, иначе есть ли смысл вообще воевать?

Впрочем, какая война? Ведь Британия ее никому не объявляла. Просто будет проведено обычное наказание строптивых и непослушных стран, которые посмели оказаться на ее дороге.

Если нам удастся нокаутировать Россию, то вся созданная ею коалиция рассыплется. Поэтому нам следует поторопиться. Будет очень жаль, если нам все же придется прорываться с боем через датские проливы. Но иного выхода нет. Пока не будет выбита «датская пробка» из горлышка бутылки, именуемой Балтийским морем, нам не удастся поднять бокал за короля и нашу победу.

Сказать честно, из всех наших нынешних противников я больше всех не люблю русских. Мне никогда не забыть того унижения, которое я испытал, встретившись в августе 1799 года в Палермо с русским адмиралом Ушаковым. Этот медведь в мундире проявил неожиданную строптивость, отказавшись выполнять мои указания. Мало того, что он со своей бандой оборванцев захватил Ионические острова, которые по праву должны принадлежать Британии, так он еще и не направил свои главные силы для блокады Александрии.

Я возненавидел Ушакова, который осмелился сделать мне выговор за то, что я примерно покарал неаполитанских бандитов и французов. Ну и что, что они сдались на условиях капитуляции, подписанной неаполитанским кардиналом Руффо, русскими, турками и, к большому моему сожалению, британским коммодором Футом. Мятежникам должно быть одно наказание – смерть! Я разорвал эту дурацкую капитуляцию и передал всех неаполитанских якобинцев и французов властям королевства обеих Сицилий, которые с помощью британских солдат сделали все, чтобы мерзавцы, поднявшиеся против своего законного монарха, получили по заслугам.

Я нисколько не жалею о том, что случилось тогда в Палермо. И в России я тоже не буду испытывать угрызений совести, если русские города будут разрушены огнем артиллерии моих кораблей. Все враги Британии должны быть уничтожены!

* * *

6 (18) марта 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Иванов Алексей Алексеевич, частный предприниматель и любитель военной истории

Потихонечку, полегонечку, но мы вживаемся в новую для нас жизнь и эпоху. Ну что сказать – конечно, здесь все по-иному: нравы, одежда, взаимоотношения друг с другом. Даже их язык немного отличается от нашего. Скажешь «заморочки» или «косяки» – и твой собеседник удивленно смотрит на тебя, пытаясь понять, что ты имеешь в виду. С другой стороны, здешние ребята тоже порой вставляют в свою речь разные словечки, которые нам непонятны. К тому же они часто, к месту и не к месту, говорят по-французски, а в этом языке я не силен. Знаю немного испанский, по-английски чуток кумекаю, в школе изучал немецкий. А с французским – просто беда…

Дашка же моя как-то сразу тут освоилась. Сдружилась с великой княжной Екатериной – совсем еще соплюхой, но которая уже с интересом поглядывает на взрослых мужиков. Далеко, однако, пойдет девочка…

Дочка же моя часто гостит в детской половине замка. Там самый настоящий детский сад – под ногами крутится мелюзга: Аня, Коля, Миша. Ане уже шесть – она спокойная и тихая девочка, хотя часто шалит вместе со своим младшим братом Николаем. А вот тот – ему не исполнилось еще и пяти лет – доставляет немало хлопот окружающим. Мальчишка упрямый и своенравный, да еще и воинственный не в меру. Он всегда таскает с собой деревянное ружье, которое подарил ему отец-император. Михаил же, которому недавно исполнилось три года, – просто веселый и общительный карапуз, любимец всей семьи.

Вообще же Павел – хороший отец. Он часто заходил на детскую половину замка, чтобы пообщаться с детьми и поиграть с ними. Император ласково называл их «моими барашками». А вот мать – императрица Мария Федоровна – дама строгая, и к своим сыновьям и дочерям относится совсем не по-матерински. Она держит их в черном теле, считая, что снисходительность лишь портит детей.

Главной же над всей этой царской детской считается Шарлотта Карловна Ливен, женщина умная, с твердым характером и огромной энергией. Канцлер Безбородко как-то сказал о ней: «Жаль, что генеральша Ливен не мужчина: она многих бы удобнее нашлася воспитывать князей молодых». Ну, как говорится – что выросло, то выросло… Александр и Константин уже люди женатые, и воспитывать их поздно.

Дети же – они везде дети. Мальчики и маленькая Аня часто устраивают шумные игры, в которых принимает участие и сам император. На их шалости неодобрительно поглядывают императрица и няня – уроженка Шотландии Джейн Лайон. Ее часто за глаза называют «няней-львицей», обыгрывая ее фамилию. В Польше во время мятежа под предводительством Костюшко мисс Лайон случайно оказалась в Варшаве. За сочувствие к России поляки посадили ее в тюрьму, где она и пробыла семь месяцев, пока войска генерал-аншефа Суворова осенью 1794 года не заставили капитулировать столицу Польши. С тех пор Джейн Лайон люто ненавидела поляков и сделала все, чтобы и ее воспитанники – великие князья – тоже унаследовали сходные чувства к «кичливым ляхам».

Как и все дети, великие князья и княгини проявили большое любопытство к новым людям, появившимся в окружении их родителей. Они быстро освоились с Дашей и безо всякой опаски играли с Джексоном, который очень любил детей и с обреченным выражением на морде позволял им таскать себя за уши и лохматую бороду. Ко мне же младшие Романовы относились с некоторой опаской – все же я был для них слишком старым.

А с императрицей мы как-то сразу нашли общий язык. Она оказалась женщиной на удивление хозяйственной и домовитой. Понятно, что таковой невольно станешь, если у тебя на руках большое беспокойное семейство. Но в отличие от жен наших олигархов, Мария Федоровна была мастерицей на все руки и не любила сидеть без дела. Да и художественный вкус у нее был неплохой.

Я читал, что, еще будучи принцессой Софией Марией Доротеей Августой Луизой Вюртембергской, в своем Этюпе она, словно простая садовница и огородница, ковырялась в земле, выращивая цветы и овощи. Став цесаревной, Мария Федоровна с увлечением планировала и разбивала в любимом Павловске цветники, спорила до хрипоты с архитектором Чарльзом Камероном, обсуждая с ним проекты построек.

Недаром говорится – в споре рождается истина. В конечном итоге у Камерона и Марии Федоровны – а ее смело можно записать в соавторы знаменитого шотландца – получился настоящий шедевр. И дворец, и павильоны, и колоннады в Павловске и в наше время восхищают тех, кто приезжает в эту загородную резиденцию цесаревича Павла Петровича, чтобы полюбоваться на это чудо садово-паркового искусства.

Да и сама Мария Федоровна умела много чего делать своими нежными женскими ручками. Например, она отлично знала токарное дело. Многие чернильницы, письменные приборы и просто изящные безделушки были изготовлены ею из янтаря и слоновой кости на токарном станке. Владела императрица и резцом. Сохранились несколько прекрасных камей, сделанных Марией Федоровной из яшмы и агата, на которых в образах античных богов были изображены императрица Екатерина II и ее сыновья. Ну, а если вспомнить, что эта удивительная женщина ко всему прочему еще неплохо рисовала… В Павловском дворце после нее остались на память детям и внукам гравированные по молочному стеклу портреты, пейзажи и натюрморты, живопись масляными красками, акварелью и пастелью. Так что я вполне заслуженно зауважал эту замечательную женщину.

Мы разговаривали с ней о пока еще плохо известной в Европе архитектуре Японии, Индии и Китая. Императрицу удивило умение японцев в сравнительно малом объеме создавать гармоничные и изящные интерьеры. Мария Федоровна с увлечением чертила на больших листах бумаги планы новых садовых композиций, которые она собиралась создать в Гатчине и Павловске. Оставалось лишь дождаться лета.

– Алексей Алексеевич, – говорила она, – я надеюсь, что вы не откажете мне в помощи, и мы с вами сделаем такое, что еще никто до нас не делал. Государь очень устает от своих трудов на благо России, и ему будет приятно отдохнуть в новой беседке, любуясь клумбой с удивительными по красоте цветами.

Я кивал, соглашаясь с императрицей, а на душе у меня скребли кошки. Дело в том, что Василий Васильевич Патрикеев рассказал мне, что два дня назад в Буде после неудачных родов скончалась старшая дочь Марии Федоровны и императора Павла, семнадцатилетняя Александра Павловна.

Этой несчастной девушке все время не везло. Сначала было сватанье взбалмошного шведского короля Густава IV, который в самый последний момент отказался подписывать с ней брачный контракт. В конце концов Александру выдали за эрцгерцога Иосифа, брата австрийского императора Франца II. Иосиф носил титул палатина Венгерского[34]. Брак этот был чисто политическим – таким способом Павел пытался укрепить свой временный союз с Австрией.

После свадебных торжеств в ноябре 1799 года Александра Павловна с мужем отправились из Петербурга в Вену. Отец и дочь, словно предчувствуя скорую трагедию, прощались друг с другом со слезами на глазах.

И в самом деле, в Вене молодой супруге брата австрийского императора был оказан холодный прием. Ее третировали и унижали, причем особенное старание в травле дочери русского царя проявила императрица Мария-Терезия Неаполитанская. К тому же в нарушение брачного контракта от Александры требовали перейти из православия в католичество. Австрийцы были обеспокоены тем, что сербы и другие православные – подданные Австрии – толпами приходили на службу, которую для Александры проводил ее духовник отец Андрей Самборский.

Вскоре Александра Павловна узнала, что у нее будет ребенок. Беременность протекала тяжело, у молодой женщины был сильный токсикоз. Врач же, которого прислала к ней в Буду императрица, был груб с пациенткой и не оказал бедняжке практически никакой медицинской помощи. А придворные повара, словно в насмешку, готовили для нее блюда, которые она не могла есть. Александра ослабела и к концу срока беременности напоминала тень.

Роды продолжались несколько часов. Они измучили ее. Когда же акушер понял, что силы роженицы на исходе, он не нашел ничего лучшего, как оставить ее и отправиться за советом к мужу, словно Иосиф был патентованным врачом. Все это кончилось тем, что рожденная Александрой девочка умерла, прожив на свете всего несколько часов. А на девятый день после неудачных родов умерла и сама юная мать. Произошло это 4 марта, то есть позавчера.

Василий Васильевич, который рассказал мне эту печальную историю, лишь разводил руками.

– Понимаешь, Алексей, мне до слез жалко бедную девочку. Но чем мы могли бы ей помочь? Если бы она находилась в Петербурге, то, скорее всего, наши медики спасли бы и ее и ребенка. Но у нас не было никакой возможности вовремя попасть в Буду.

Я не знаю, как сообщить о смерти дочери Павлу и Марии Федоровне. А не сообщать нельзя. Ведь нас тогда заподозрят в неискренности – император знает, что мы прекрасно осведомлены о нашем прошлом, которое их будущее. И если мы начнем от него что-то скрывать, даже из самых лучших побуждений, до добра это не доведет…

И вот именно мне поручили стать «черным вестником», который сообщит родителям о смерти их ребенка. Мне очень не хочется это делать. Но надо…

* * *

7 (19) марта 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Командир лейб-гвардии Егерского батальона генерал-майор князь Петр Иванович Багратион

Гмерточемо![35] То, что я узнал вчера от подполковника Михайлова, просто в голове не укладывается! Откуда эти люди приехали в Петербург и кто они – мой новый знакомый так мне и не сказал. Я понял только то, что прибыли они издалека, и что все они являются рыцарями Мальтийского ордена, который недавно возглавил сам император Павел Петрович.

Подполковник рассказывал мне про какую-то далекую и труднодоступную землю в Тихом океане, где живут потомки русских крестоносцев, переселившихся туда вскоре после падения Иерусалима. Может быть, это и есть та самая легендарная земля Жуана да Гамы, которую давно и безуспешно ищут морские экспедиции?

Судя по чудесному оружию, с которым прибыли к нам эти люди, обитатели далекой провинции ордена Святого Иоанна Иерусалимского обладают удивительными знаниями, неизвестными в Старом и Новом Свете. С помощью небольшой коробочки подполковник Михайлов переговаривался со своими подчиненными на расстоянии, причем их голоса были слышны так, словно они находились в одном с нами помещении.

Только старший этих людей пригласил меня не для того, чтобы продемонстрировать свое грозное оружие и прочие чудесные вещи. По поручению государя я должен был согласовать с подполковником план действий на случай отражения нападения британской эскадры на город и порт Ревель. Я давно подозревал, что наши бывшие союзники ведут двойную игру и ненавидят нас не меньше, чем французов. Поэтому известие о возможной вражеской диверсии меня не удивило.

Меня удивило другое – то, что подполковник со своими людьми (а их у него всего два десятка – я специально его переспросил) рассчитывают не только отбиться от сильной эскадры, возглавляемой таким прославленным флотоводцем, как адмирал Нельсон, но и полностью разгромить ее. Мне показалось, что заявление подполковника – просто попытка обмануть неприятеля. Понятно, что лучше, когда враг считает тебя сильнее, чем ты есть на самом деле. Но зачем же вводить в заблуждение тех, с кем ты вскоре пойдешь в бой?

Да-да, именно мои егеря должны будут принять участие в отражении нападения британцев на Ревель. Я, конечно, заверил подполковника, что солдаты будут сражаться до последней капли крови и скорее умрут, чем отступят хотя бы на шаг. Но судя по выражению лица собеседника, ему не совсем пришлись по вкусу мои слова.

К тому времени в Кордегардию, где располагался штаб подполковника, подошли люди из его команды. Их было немного, но каждый из них, как я понял по выражению их лиц и поведению, уже имел боевой опыт. Поверьте мне, лично поучаствовав во многих сражениях, я могу довольно быстро отличить человека, побывавшего под вражеским огнем, от того, кто хотя и рассказывает о своей храбрости и одержанных победах над врагом, на самом же деле ни разу не слышал визга пуль над головой, лязга сабель и предсмертных криков поверженных бойцов.

Удивительно, но все они знали меня в лицо. И не только знали, но и уважали, вежливо со мной здоровались и всячески выказывали свое почтение. Я же не знал ни одного из них, хотя память на лица у меня отличная. Например, прямо сейчас я бы узнал любого из солдат Астраханского пехотного полка, в котором в 1783 году начинал свою службу под славными русскими знаменами.

Познакомившись с пришедшими, я уселся вместе с ними за стол, заваленный бумагами и картами, и принял участие в своего рода военном совете. Обсуждался вопрос противодействия наглым британцам. Как и их командир, офицеры в странной пятнистой форме были полностью уверены в том, что им удастся разбить неприятеля.

– Поймите, князь, – убеждал меня майор Никитин. – Главная задача наших и ваших людей – нанести неприятелю максимальные потери. На кораблях в порт войти можно, и вред большой тоже можно там сотворить. Но ведь и наш флот купно с береговыми батареями сделает все, чтобы этого не случилось. Баталия будет жаркая.

Я полагаю, что при такой ожесточенной пушечной пальбе британцы не рискнут высадить десант прямо в порту. Ведь одно метко выпущенное пушечное ядро может утопить шлюпку с морскими пехотинцами. Поэтому десант неприятель, скорее всего, высадит немного в стороне – где именно, мы постараемся узнать. Но место это не будет защищено нашими батареями. А вот малые корабли англичан с небольшой осадкой, которые, собственно, и доставят десант к месту высадки, смогут поддержать его огнем своих орудий.

Так вот, наша задача – перестрелять десантников, чтобы ни один из них не вернулся на свои корабли. Помните, князь, как поступил при Кинбурне в 1787 году великий Суворов?

Я кивнул, вспомнив блестящую победу Александра Васильевича над турками. Дело тогда было жаркое – турки высадили отборное войско на Кинбурнской косе, собираясь после захвата небольшой русской крепости двинуться на Херсон, чтобы уничтожить там наши верфи со строящимися на них кораблями. Вражеский десант поддерживали турецкие корабли, своим огнем наносившие нашим войскам немалые потери.

Суворов, тогда уже генерал-аншеф, позволил османам высадиться и продвинуться почти до самых стен крепости. Тем самым он добился того, что пушечный огонь с турецких кораблей ослаб. Напротив, наши пушки начали картечным огнем наносить туркам большие потери.

Потом последовала яростная рукопашная схватка. Хотя несколько наших атак поначалу и оказалось безуспешными, но в конечном итоге турки были опрокинуты, а десант прижат к лиману и почти полностью уничтожен.

– Но, господин майор, – сказал я, – вы рассчитываете уничтожить вражеский десант не штыковой атакой, а огнем из ружей. Я вас правильно понял?

– Не совсем, князь. Наших стрелков будут поддерживать картечным огнем несколько батарей конной артиллерии.

– Вы имеете в виду лейб-гвардии Артиллерийский батальон, сформированный четыре года назад из бомбардирской роты Собственных Его Величества Гатчинских войск? – спросил я. – В его составе, действительно, есть конная артиллерийская рота. Мне приходилось видеть ее на маневрах – бомбардиры, обученные графом Аракчеевым, стреляют весьма споро и цельно.

– Да, князь, именно о ней и идет речь. Эта рота, возможно, усиленная дополнительными легкими орудиями, будет нашим мобильным резервом. Командует ею ваш старый знакомый по Очакову полковник Василий Костенецкий. Артиллерист он отменный, да и в случае рукопашной схватки полковник с его геркулесовой силой может немало дел натворить. Банником он машет, словно тот для него легче дамского веера…

Присутствующие рассмеялись, а я с удивлением посмотрел на них – откуда они знают о Костенецком? Действительно, Василий Григорьевич был силен, как медведь. Он один шутя поднимал пушку, легко ломал подковы, рывком за хвост валил наземь коня.

– А что будут делать мои егеря? – поинтересовался я. – Если надо, они могут ударить в штыки. Правда, я учил их не этому…

– Ваши егеря, Петр Иванович, должны метко стрелять и поражать врага так, чтобы им не пришлось идти в штыковую атаку. Надо только научить их правильно выбирать позицию и время от времени ее менять, чтобы противник не подавил егерей огнем – ведь британские солдаты тоже неплохо стреляют.

А теперь, князь, когда основные вопросы мы с вами вроде бы решили, нам следует отправиться в Михайловский замок, чтобы предстать перед государем и доложить ему наши соображения. Я свяжусь с его флигель-адъютантом, – тут подполковник Михайлов посмотрел на лежавшую перед ним чудо-коробочку, разговаривавшую человеческим голосом, – и если государь будет свободен, то он непременно нас примет…

* * *

9 (21) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Герцог Евгений Вюртембергский

– Хвалю твое упрямство и тягу к совершенству, молодой человек, но для того, чтобы стать похожим на этих славных воинов, тебе придется много заниматься, причем долго и упорно, – улыбнулся герр Патрикеев. – И в первую очередь тебе необходимы хорошее знание русского языка и общая подготовка. Ну, у вас ее называют гимнастикой. Затем тебе потребуются самые разнообразные умения, которые необходимы настоящему солдату.

– То есть «нет»? – уныло спросил я. – Конечно, мне было понятно, что я еще слишком молод и слаб, чтобы сравняться силой и умом со взрослыми. Но ведь и они когда-то были такими, как я, и точно так же мечтали быть похожими на своих учителей.

– Я этого не говорил, – улыбка моего собеседника стала еще шире. – Если ты дашь согласие во всем слушаться своих наставников, то я попробую уговорить его императорское величество. Вот только спрос с тебя будет как со взрослого, и скидок на твой возраст можешь не ждать.

– Я согласен! – радостно выпалил я. – Благодарю вас, что вы готовы дать мне шанс! Обещаю, что я вас не посрамлю!

– Знаю, что не посрамишь, – неожиданно для меня по-отечески произнес седобородый.

Я был на седьмом небе от счастья – мой новый знакомый поверил в меня. В то же время, несмотря на свою напускную браваду, я не был до конца уверен в своих силах.

– Я поговорю с императором, – подытожил нашу беседу герр Патрикеев, – и попробую организовать твое обучение…

А все началось с того, что государь сообщил мне, что среди гвардейских офицеров раскрыт заговор, направленный лично против него. Правда, благодаря советам и помощи людей из будущего, с которыми я впервые встретился на набережной Невы у Арсенала, заговорщики были арестованы, и опасность, угрожавшая не только государю, но всей его семье, миновала.

Узнал я и про готовящееся нападение британского флота на Ревель, а также про то, что таинственные незнакомцы вместе с русскими генералами начали подготовку к отражению неприятельской атаки.

Я знал, что ни император Павел, ни тем более моя тетя ни за что не согласятся на мое участие в этом деле. А мне так хотелось повоевать, и, возможно, даже пролив свою кровь за страну, которая недавно стала моим домом и которую я успел полюбить всем сердцем. И я обратился к господину Патрикееву, который с недавних пор считался советником императора.

Тем же вечером, зайдя в мою комнату, император внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Евгений, сегодня господин Патрикеев передал мне твою просьбу. Как я понял, ты желаешь, чтобы его люди обучили тебя некоторым вещам, которые в нашем мире умеют только они. Я правильно понял его слова?

– Да, дядя, именно это я попросил у него. – С нетерпением и робостью я ждал решения императора.

– Хорошо. Пусть будет все так, как ты хочешь. Господин Патрикеев сказал мне, что он видит в тебе будущего полководца. Говорят, у тебя есть задатки опытного военачальника. Обучение у людей, которые уже успели так много сделать для меня и моей державы, пойдет тебе на пользу. Единственно, Ойген, я немного расстроен и огорчен тем, что ты обратился напрямую к нему, вместо того, чтобы сперва посоветоваться со мной.

– Прошу простить меня, дядя! Просто я очень боялся, что вы ответите на мою просьбу отказом…

– Хорошо, я прощаю тебя и даже не сержусь. Я вижу, что ты не просишь для себя почестей, чинов либо богатств, а хочешь послужить отечеству. И это весьма похвально. Ладно, ступай к господину Патрикееву. Он сейчас в Манеже и ждет тебя…

В Манеже я заметил герра Патрикеева, говорившего о чем-то с пожилым мужчиной и с прекрасной девушкой, на которую я обратил внимание еще тогда, когда впервые встретил этих людей у Арсенала. Герр Патрикеев, увидев меня, приветственно помахал мне рукой. Когда же я подошел к нему, он представил мне своих собеседников. Пожилой мужчина оказался Дмитрием Сапожниковым, а девушка – Дарьей Ивановой. Герр Сапожников обратился ко мне на весьма неплохом немецком:

– Гутен абенд, герр герцог. Я буду вашим инструктором…

– По гимнастике? – обрадовался я.

– Если надо, то и по гимнастике. Но пока я займусь с вами русским языком. А насколько вы сильны и проворны, проверит Даша, – и он указал на прекрасную амазонку.

– Но она ведь фройляйн, – уныло сказал я. Мне вдруг стало обидно – я хотел научиться метко стрелять, фехтовать и вести рукопашную схватку, а мне предлагают доказывать свое умение какой-то там девчонке!

А моя будущая воспитательница неожиданно звонко рассмеялась.

– Фройляйн, говоришь? А давай-ка для начала пробежимся наперегонки вокруг Манежа. Один кружок. И тогда посмотрим, кто из нас проворнее…

Она мчалась как олень, которого преследуют охотничьи собаки. Я в своих ботфортах и панталонах в обтяжку еле-еле пробежал полкруга, когда она, порхая, как ласточка, уже закончила свой бег. Я боялся, что она теперь будет издеваться надо мной, но Дарья лишь сказала:

– Ничего страшного, ведь я была чемпионом школы по бегу на короткие дистанции среди девочек. Ну а теперь давай посмотрим, как ты умеешь драться.

Я оглянулся по сторонам, разыскивая того, кто должен был стать моим соперником. Не с герром же Сапожниковым мне драться. Но тот, улыбнувшись, что-то сказал по-русски моей наставнице. Мне показалось, что он произнес: «А ну, покажи – чему я тебя учил…»

– Фройляйн, скажите, с кем я должен помериться силами? – поинтересовался я.

– Со мной, герр Ойген, со мной, – улыбнулась амазонка.

Она неожиданно подняла согнутые руки к груди и широко расставила ноги.

– Но я не могу поднять руку на даму, – мне стало вдруг не по себе. Как можно было с кулаками набрасываться на такое прекрасное создание?

– Ты попробуй… А может быть, ты вообще не умеешь драться? – улыбнулась Дарья. – Ну, чего ждешь?

Я размахнулся, решив не бить красавицу в полную силу, а лишь обозначить удар. Но неожиданно мой кулак провалился в пустоту, а эта негодница, нырнув под мою руку, довольно чувствительно ткнула меня в бок своим меленьким, но твердым кулачком. Мне стало вдруг обидно, и я решил на этот раз нанести ей удар в полную силу.

И тут наступила минута моего позора. Даша, ловко перехватив мою руку, неожиданно пребольно вывернула ее, одновременно ударив меня своей ножкой по моей голени. Я ничего не понял, но почувствовал, что теряю равновесие. Потом усыпанный опилками пол Манежа стремительно понесся мне навстречу.

– Ну что, продолжим? – спросила амазонка, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться.

– Я готов. – Мне было стыдно, что какая-то девчонка победила меня, но в то же время я дал себе обещание – научиться драться так же, как она, и даже намного лучше.

– Ладно, для начала хватит, – произнес герр Сапожников, подходя ко мне. – Я обещаю, Ойген, что ты через полгода ни в чем не уступишь Даше. Если, конечно, не будешь лениться и будешь ежедневно тренироваться.

– Господа, – сказал я, отряхивая со своего мундира прилипшие к нему опилки, – торжественно обещаю вам, что буду самым послушным и самым старательным вашим учеником. Я вижу, что у вас есть чему поучиться…

– Ну вот и отлично, – герр Сапожников одобрительно похлопал меня по плечу. – Я сделаю из тебя настоящего бойца. Завтра в девять часов утра ты снова встретишься здесь с Дашей. А пока мы займемся с тобой русским языком…

И я ушел с ним в небольшой кабинет, где мы начали изучать язык моей новой родины. Я сосредотачивался как мог, запоминая сложные для моего уха словосочетания. Но перед глазами у меня все время стояла Даша – амазонка из будущего. И я понял, что именно она – идеал женщины, которую я хотел бы полюбить, а не все те томные дамы и девушки, окружавшие меня с раннего детства. И я пообещал себе, что сделаю все, чтобы достойно выглядеть в глазах моей прелестной наставницы.

– Герр герцог, не отвлекайтесь! – одернул меня мой наставник. – Скажите-ка мне лучше, как будет по-русски «айн вених»?

– Виноват, герр учитель! – сказал я. – По-русски это будет «чуть-чуть». А за то, что отвлекся от занятий – прошу меня простить. Больше такое не повторится!

Глава 5

Раскаты грома уже слышны

9 (21) марта 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Император Павел I

Как ужасно болит голова! Боль не отпустила меня даже после того, как я принял пилюлю, которую дал мне мой новый доктор Геннадий Антонов. И это была не обычная мигрень, которая время от времени мучила меня. Похоже, что я старею, и ко мне приходят болезни, обычные для всех пожилых людей.

А ведь мне всего сорок шесть – возраст для мужчины не такой уж и большой. Но сколько мне пришлось пережить за эти годы! И особенно за последние дни. Предсказание старухи-чухонки, появление людей из будущего, известие о заговоре, в котором приняли близкие мне люди, и даже мой родной сын и наследник престола. А тут еще известие о кончине старшей дочери Александры!

Бедная-бедная девочка… Как она, наверное, мучилась перед смертью! И зачем я только дал добро на этот брак?! Как можно было отправить эту невинную и чистую душу в Австрию – страну, которой правят недостойные монархи, подло обманывающие своих друзей и союзников?

Я помнил, сколько зла натерпелся от них князь Суворов во время Итальянского и Швейцарского походов. Австрийские генералы вели себя порой хуже французских. Великий князь Константин, который видел измену австрийцев своими глазами, много рассказывал о коварстве и подлости Вены. Мы всей семьей оплакиваем умершую Александру и ее малютку, которой Господь не дал прожить и одного дня. Нет, больше никаких дел я с этой страной и ее монархами иметь не желаю! Ведь эти мерзавцы, как мне сообщили, даже после смерти не оставили ее в покое.

Хорошо, что при Александре находился ее духовник, протоиерей отец Андрей Самборский. Он и взял на себя все хлопоты по достойному погребению дочери российского императора.

Ведь эти австрияки решили поместить гроб с моей бедной девочкой в подвале капуцинской церкви. Как рассказал мне господин Патрикеев, отец Андрей Самборский так вспоминал о том кошмаре: «Это был малый погреб, имеющий вход с площади, на которой бабы продавали лук, чеснок и всякую зелень, и что сверх продажи оставалось, то они в том мрачном и тесном погребу по денежному найму хранили, отчего там и был пренесносный смрад. Таковое унижение терзало мою душу…»

Верный духовник настоял на том, чтобы Александру похоронили в православной церкви в Офене, или, как его называют венгры, Буде. Попрощаться с ней пришло множество народа. Подлые австрийские каноники распустили слух о том, что моя дочь перед смертью приняла католичество. Чтобы не смущать умы своих подданных, они предложили похоронить ее ночью, словно страшную грешницу или преступницу. Но отец Андрей заставил этих недостойных пастырей провести церемонию похорон и отпевание днем.

Несчастное дитя – за что Господь наказал ее чистую и безгрешную душу! Может быть, за грехи ее родителей? Ведь я часто поступаю не по-божески, даю волю гневу и несправедливо наказываю людей за их поступки, несоизмеримые с наказанием…

Нет, все же Господь не оставил меня и государство, мне врученное. Ведь с помощью посланных Им людей из будущего мне удалось удержать Россию на краю пропасти и не допустить, чтобы недостойные мои подданные совершили страшный грех цареубийства. Я благодарен пришельцам из будущего за все то, что они уже сделали для меня, и за то, что они еще намерены совершить. Ведь именно с их помощью я обнаружил измену, трусость и обман вокруг себя.

Взять, к примеру, мою бывшую фаворитку, госпожу Лопухину-Гагарину. Ведь я считал, что она искренне любит меня и готова разделить мои чувства к ней. А оказалось, что ею двигало обычное честолюбие и жажда наживы. Став игрушкой в руках моих бывших друзей, возглавляемых графом Кутайсовым, она втерлась ко мне в доверие и стала использовать мои чувства для того, чтобы облагодетельствовать своих родственников и друзей.

Ее отца я сделал генерал-прокурором и князем, мачеху – статс-дамой. В статс-дамы я произвел и саму Аннушку, после того как она вышла замуж за князя Гагарина. Господин Патрикеев рассказал мне, что в их истории после моего убийства супруги Гагарины рассорились, ведь она стала не нужна князю. Сам же он вступил в любовную связь со вдовой графа Валериана Зубова, а Аннушка изменила ему с князем Борисом Четвертинским. В общем, счастья она так и не нашла и в возрасте двадцати семи лет умерла от чахотки.

Я отправил Аннушку к мужу, а графа Кутайсова удалил от двора, запретив ему появляться в столице. Я не желаю больше видеть его плутовскую физиономию. По мне, так пусть лучше будут честные и открытые враги, чем «друзья», готовые предать тебя в любой момент.

А вот люди, прибывшие в наш мир из XXI века, ничего у меня не просят. Для них главное – служба Отечеству. Сейчас они готовятся отразить пиратский набег британцев на Ревель. Готовятся серьезно, часто советуются с князем Багратионом и графом Аракчеевым. Мы с нетерпением ждем прибытия из Севастополя – по их просьбе я принял решение вернуть прежнее имя этому городу и порту[36] – адмирала Ушакова, прославившегося во время взятия крепости на острове Корфу и в ходе Средиземноморской экспедиции.

Совместными усилиями российской армии и флота мы надеемся разбить британцев и навсегда отучить их нападать на владения Российской империи.

Мне весьма приятно и то, что эти люди сумели понравиться всей моей семье. Даже маленький Михаил постоянно просит, чтобы к нему зашла Даша и ее собачка Джексон. А Николай вообще без ума от военных из отряда «Град». Он сходил с Екатериной в Манеж и посмотрел, как они готовятся к предстоящему сражению. Особенно его удивило умение воинов подполковника Баринова одним ударом руки раскалывать толстые доски и разбивать кирпичи. Я представил себе, что испытают их враги, если они получат такой лихой удар по голове! Николай теперь хочет научиться драться так же, как его новые друзья.

Кстати, драться умеют не только мужчины из будущего, но и женщины. Вчера племянник моей супруги, герцог Вюртембергский, попросил у меня разрешения поучиться приемам ведения боя у воинов подполковника Баринова. Я не стал возражать и позволил этому толковому молодому человеку поучиться боевому искусству у своих потомков. Он отправился в Манеж, где господин Сапожников и мадемуазель Иванова провели с ним одно занятие.

Оказалось, что дочь уважаемого Алексея Алексеевича – самая настоящая амазонка и владеет оружием и приемами рукопашного боя лучше многих мужчин. Теперь и Евгений, и моя дочь Екатерина без ума от Дарьи Ивановой и мечтают стать хоть немного похожими на нее.

Если сказать честно, то мадемуазель Дарья очень нравится и мне. Я был бы счастлив, если бы она не отказала бы мне в своей благосклонности. И не только как императору, но и как мужчине. Но я не буду спешить, а пока постараюсь добиться от этой изумительной девушки доверия и дружбы.

Очень хорошие отношения у меня установились с доктором Антоновым. Несмотря на свою молодость, он оказался умелым медиком, хорошо разбирающимся в болезнях и взрослых, и детей. А его помощница, мадемуазель Ольга, была опытным акушером. Доктор Антонов сказал, что если бы моя бедная Александра рожала бы не в Буде, а в Петербурге, то, скорее всего, и она, и ребенок осталась бы живы.

– Ваше величество, – сказал он, – в нашей истории ранняя смерть ожидала и другую вашу дочь – герцогиню Мекленбург-Шверинскую Елену Павловну. В сентябре прошлого года она родила сына, названного в честь вас и второго своего деда – Паулем Фридрихом. А вот вторая беременность для Елены Павловны станет роковой. В марте 1803 года она родит девочку, а в сентябре скоропостижно скончается в возрасте восемнадцати лет. Было бы неплохо вызвать ее сюда, чтобы она прошла у нас обследование, и мы пролечили бы вашу дочь от той болезни, которая свела ее в могилу.

Я с благодарностью принял предложение господина Антонова и отправил письмо дочери и ее мужу, предложив им приехать в Петербург. О причине, по которой им следовало бы навестить нас, я не сообщил. Написал, что мне просто хочется увидеть внука…

Кроме того, мадемуазель Ольга, как оказалось, была специалистом по женским болезням. Она осмотрела мою супругу и нашла, что прусские доктора, которые пользовали императрицу сразу после рождения моего младшего сына Михаила, нагло обманули и ее и меня. Они заявили, что императрица, дабы не подвергать свою жизнь опасности в случае новой беременности, должна прекратить со мной все супружеские отношения. Господин Патрикеев, ставший моим советником, сообщил, что эти шельмы – прусские доктора – были подкуплены графом Кутайсовым, который таким способом подсунул мне свою креатуру – мадемуазель Лопухину. И теперь я снова воссоедился с императрицей на супружеском ложе. На радостях я наградил мадемуазель Ольгу орденом Святой Екатерины…

Видимо, пилюля, которую дал мне доктор из будущего, все же подействовала. Головная боль, мучившая меня с утра, потихоньку утихала. Я вздохнул и придвинул к себе стопку бумаг, по которым мне следовало принять решения. Императору России приходится трудиться не покладая рук, как праотцу Адаму, которому Господь повелел «в поте лица своего добывать свой хлеб».

* * *

9 (21) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Коновалов Валерий Петрович. Водитель «скорой»

Никогда бы не подумал, что, выехав на обычное дежурство из своего бокса на станции СП, в конечном итоге я окажусь в царском дворце. Ну, не в самом дворце, но с царем, самым настоящим, мне довелось поручкаться и поговорить. Как это все случилось, мне до сих пор непонятно. Но факт налицо – мы с Геннадием и Ольгой очутились в 1801 году.

Вообще-то тут интересно. Люди забавные, говорят прикольно, все одеты как артисты на съемках исторического сериала. Дня три назад к нам приходили портные, обмерили всех и пообещали в самое ближайшее время принести готовую одежду. А приставленный к нам поручик Бенкендорф – тот самый, который в нашей истории стал главой III отделения – сказал, что научит нас правильно надевать камзолы, панталоны и прочую полубабскую шмотку, чтобы мы не сильно отличались от здешнего народа.

Пока же каждый из нас, «попаданцев», как называет всех наших Геннадий, занимается тем, что он может и знает. Вояки обучают понемногу здешних служивых, среди которых даже сам Багратион. Тот самый, который Петр Иванович. Нормальный мужик, не кочевряжится, несмотря на то что он князь. Геннадий с Ольгой лечат больных – даже император Павел как-то к нам приходил, жаловался на боли в желудке. Оказалось, что у него застарелый гастрит, и Геннадий дал царю обезболивающее – анальгин и гастал, который нейтрализует соляную кислоту в желудке. Ольга, которая увлекалась народной медициной, дала царю список средств, помогающих при болях в желудке. Она же уладила некие женские дела, мешавшие императрице возобновить нормальную половую жизнь. Теперь поутру Павел, сияя как медный пятак, выходит из спальни Марии Федоровны…

– Ну, ребята, – усмехнулся Патрикеев, узнавший о визите Павла к нам, – наживете вы врагов среди здешних лекарей. Они народ корпоративный и чужаков к императорской семье стараются не подпускать. Теперь эти «помощники смерти» на вас будут строчить доносы, распускать гадкие слухи и распугивать ваших потенциальных пациентов рассказами про вашу ужасающую некомпетентность и отсутствие медицинского образования.

– Поживем – увидим, – философски произнес Геннадий. – Я тут послушал одного местного эскулапа, рассказывавшего о лечении обычной простуды, и чуть в обморок не упал. Они кровь всем пускают почем зря и кормят такой дрянью, что поневоле отдашь концы. Думаю, что скоро у нас появятся высокопоставленные пациенты, которые сделают правильный выбор – или получить от нас нормальную медицинскую помощь, или загнуться после долгой и продолжительной болезни, зато под наблюдением модного доктора-иностранца. Только, друзья мои, не надо забывать, что лекарств у нас не так много, и раздавать их направо-налево не следует.

– Угу, – кивнул я. – У нас тут нет ни аптеки поблизости, ни бензозаправки. Кончится горючка – как мы будем ездить, как заряжать аккумуляторы? Мы тут с Димой Сапожниковым на этот счет уже раскинули мозгами. Надо искать выход из создавшейся задницы.

– А что мы можем сделать? – спросил Геннадий. – Попросить у той силы, которая нас сюда закинула, послать нам вдогонку пару наливников с бензином и соляркой?

– Ну, это вряд ли, – усмехнулся я, представив на мгновение, как посреди площади, где проходят ежедневные плац-парады, с неба десантируются два бензовоза, – хотя если поднапрячь извилины и попросить помощи у здешних умельцев, то можно кое-что сварганить.

– А что именно? – заинтересовался Геннадий. – Ты, Петрович, скажи, а я попробую переговорить с императором. Ну и Сапожникова подтяну с Васильичем. Проведем своего рода «мозговой штурм»…

И вот мы вчетвером сидим в библиотеке Михайловского замка. Сам император Павел, Васильич, ставший с недавних пор его «первым боярином», Дмитрий Сапожников и я.

– Господа, – сказал император, – мне доложили, что вам нужна помощь. Я готов сделать все, чтобы вам помочь. Скажите только, что именно следует предпринять?

– Видите ли, государь, – начал Васильич, – наши машины и некоторые приборы работают на топливе, которого сейчас в вашем времени пока нет. Но его можно попробовать сделать. Вы, наверное, слышали про нефть – горючую жидкость, которая вытекает из ям, выкопанных в земле.

– Я читал про нее, – кивнул Павел. – Ее много в Баку – о ней писали участники персидских походов императора Петра Великого и генерала Валериана Зубова.

– Ваше величество, – улыбнулся Васильевич, – нефть есть не только в Баку, но и в коренных русских землях. Еще в 1703 году газета «Ведомости», для которой новости отбирал лично царь Петр, сообщала: «Из Казани пишут, на реке Соку нашли много нефти…». Это первое документальное упоминание о чисто русском нефтяном месторождении. Петр Великий весьма заинтересовался этим сообщением. Он тогда еще не догадывался, какое значение будет иметь нефть в развитии техники, но пользу в открытии источника нефти сразу увидел. «Сей минерал, если не нам, то нашим потомкам весьма полезным будет», – пророчески сказал Петр Алексеевич.

Позднее нефть была найдена и на Севере. В 1721 году о нефтяных источниках в Пустозерском уезде доносил в Берг-коллегию знаменитый русский инженер Григорий Черепанов. Он наткнулся на нее, когда в поисках руды обследовал берега северных рек. На реке Ухте инженер увидел «нефтяные ключи»: на поверхность реки всплывало черное «масло», которое жители собирали черпаками. В 1724 году Черепанов собрал немного нефти и отправил в Берг-коллегию. Петр I заинтересовался «посылкой», но в 1725 году царь умер, и о черном ухтинском «земляном масле» забыли на двадцать лет.

– А что случилось потом? – спросил Павел.

– Государь, в нашей хранимой Богом стране немало предприимчивых людей. В 1745 году архангельский купец Федор Прядунов отправился на Ухту и получил разрешение на добычу нефти. Он обязался дважды в год посылать в Санкт-Петербург рапорты о состоянии дел. Свою нефть Прядунов именовал «желтым маслом», и продавалась она в аптеках Санкт-Петербурга и Москвы. Кроме того, в «желтое масло» добавляли растительное, и его использовали для освещения. Но на своем деле купец Прядунов не разбогател, и жизнь его закончилась трагически. За неуплату налогов он был посажен в долговую тюрьму, где умер в 1753 году.

– Да, – вздохнул император, – жаль беднягу. Но если надо, я готов дать деньги тому, кто продолжит дело Прядунова. Только, как я понял, одной нефти вам будет мало. Ведь ваши машины работают на топливе, которое вы называете бензином?

– Именно так, государь. Нефть – это лишь сырье для производства бензина. Но его можно переработать с помощью довольно нехитрых приспособлений.

– «Чеченских самоваров»? – спросил я. – Доводилось мне во время службы в Чечне видеть эти самопальные устройства. С их помощью можно получать условно-годный бензин, который, конечно, будет гробить потихоньку двигатель, но все же в качестве суррогата может для нас сгодиться.

– Ага, – произнес Павел, – я понял вас. Скажите, господин Коновалов, а вы можете нарисовать чертеж этого самого «чеченского самовара», по которому мои мастера изготовят то, что вам требуется?

– С помощью Дмитрия Викторовича, – я кивнул в сторону Сапожникова, – мы такой чертеж нарисуем.

– Государь, – снова вступил в разговор Патрикеев, – а где сейчас находится Иван Кулибин? Тот самый, который сделал часы-яйцо.

– Кулибин сейчас в Петербурге, – ответил Павел. – Я прикажу найти его и отправить к вам. Думаю, что это именно тот человек, который справится с тем, что вы ему поручите…

* * *

10 (22) марта 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок

Иван Петрович Кулибин, механик и изобретатель

Сегодня утром ко мне пришел дворцовый служитель с запиской, написанной самим императором Павлом Петровичем. В последнее время государь часто заказывал мне различные хитрые механизмы, за которые он щедро платил. Деньги мне были кстати – я продолжал начатые несколько лет назад эксперименты по созданию вечного двигателя. Правда, ничего путного у меня пока не получалось. Казалось, еще чуть-чуть, еще одна попытка – и двигатель, который я называл самоходной машиной, заработает. Но все мои усилия оказывались тщетными. Видно, удача мне изменила – технические сложности, с которыми я когда-то справлялся играючи, сейчас мне не удавалось никак разрешить.

А супруга моя, Авдотья Васильевна, с печалью смотрела на меня, и лишь тогда, когда нужда в деньгах становилась совершенно невыносимой, жаловалась мне на то, что ей порой просто не на что купить еду для нашей большой семьи. Вместо того чтобы тратить заработанные деньги на семью, я расходовал их на свои неудачные эксперименты. Жена моя была совершенно права, но я все же надеялся в самое ближайшее время изобрести наконец свою самоходную машину, которая принесет мне немалый доход.

Так что мой вызов к императору меня обрадовал. Государь наверняка предложит мне изготовить нечто сложное, такое, что он не может предложить сделать иностранным мастерам, которые часто не знают самых известных законов механики.

В своем кабинете император был не один. За столом, заваленным какими-то бумагами, сидели еще двое. Один из них, человек примерно моего возраста, с любопытством посматривал на меня, время от времени поглаживая короткую седую бороду. Второй, чуть помоложе, взглянул на меня с интересом и что-то шепнул седобородому. Я понял, что это люди нездешние – они были одеты странно, не так, как это принято при дворе царя. Как, впрочем, и я, единственный из подданных государя, которому разрешено было являться во дворец в простом долгополом кафтане и мужицких сапогах. Ну и бороду я не брил, потому что не хотел быть похожим на никонианцев. Как последователь старой и истинной веры, я старался держаться особняком от тех, кто курил табак и играл в карты. Были среди никонианцев и хорошие люди, но от веры своей я не отступал и заставил окружающих смириться с этим. Императрица Екатерина Алексеевна и ее сын Павел Петрович тоже махнули на меня рукой и не старались заставить отречься от старой веры.

Но седобородый не был похож на моего единоверца. Даже борода его еще ничего не значила. В отличие от моей, окладистой и тоже подернутой сединой, она была аккуратно подстрижена, а шея и щеки подбриты.

– Доброе утро, ваше императорское величество, – приветствовал я царя. – Вы хотели меня видеть?

– Да, сударь, – голос у императора был немного хриплым, как у человека, который о чем-то совсем недавно много говорил. – Я хочу представить вас двум моим друзьям – господину Патрикееву и господину Коновалову. Они прибыли издалека и хотели бы заказать вам несколько механизмов, которые понадобятся нам. Я не очень хорошо разбираюсь во всех ваших механических штучках и потому попрошу господ Патрикеева и Коновалова самих рассказать вам обо всем.

«Новые друзья царя?» – я вспомнил, что о них толковали мои знакомые. Правда, они были людьми незнатными, и знать то, что творилось в царских покоях, они доподлинно не могли.

– Иван Петрович, – начал седобородый, которого государь представил как господина Патрикеева, – мы хотели бы заказать вам несколько весьма нужных нам вещей. Первый и самый срочный заказ – это изготовление трех крепких и надежных телег для наших самодвижущихся машин…

Услышав про самодвижущиеся машины, я едва не упал в обморок. Неужели эти люди уже создали вечный двигатель?!

Я дрожащим голосом задал этот вопросу господину Патрикееву, который развел руками и сообщил мне, что вечный двигатель невозможно создать в принципе.

– Поймите, уважаемый Иван Петрович, – участливо произнес седобородый, – наши ученые с использованием законов физики и механики доказали, что двигатель, который, раз приведенный в действие, может работать вечно, противоречит этим самым законам.

Мое огорчение оказалось настолько сильным, что я даже на какое-то время перестал слышать то, что говорил мне этот странный человек. Только пару минут спустя до меня донеслись слова: «Наши экипажи обходятся без лошадей…»

– Позвольте, господин Патрикеев, но я десять лет назад изготовил подобный экипаж для государыни-императрицы, приводимый в движение силой двух лакеев.

– Иван Петрович, наши экипажи приводятся в движение мотором, работающим на бензине. Они могут двигаться со скоростью восемьдесят верст в час и перевозить груз весом больше сотни пудов…

– Этого не может быть! – воскликнул я. – Таких машин еще никто в мире не строил!

– Но тем не менее они есть, – с улыбкой произнес господин Патрикеев. – Не так давно государь изволил лично прокатиться на такой машине. Ну, а если вы продолжаете сомневаться в их существовании, то я вам их покажу. К сожалению, во избежание ненужных толков, пока нет возможности продемонстрировать нашу технику на ходу.

– Хорошо, господа, – ответил я, – допустим, у вас и в самом деле есть такие чудо-машины. Но тогда для чего вам нужны повозки для этих самых машин? Ведь они и сами могут передвигаться в нужном направлении с огромной скоростью…

Господин Патрикеев и господин Коновалов переглянулись с императором. Дождавшись кивка царя, господин Патрикеев сказал:

– Видите ли, Иван Петрович, все дело в том, что бензина, с помощью которого движется наш механизм, у нас не так уж и много. И потому, исключительно для сбережения этого самого бензина, нам и понадобится повозка, на которых наши машины будут следовать до нужного места. Ваша задача – сделать повозку достаточно крепкой и надежной.

«Странно, – подумал я, – что-то тут нечисто. Что это за таинственный бензин, который предназначен для машин новых друзей царя, и почему его у них немного? И, самое главное, где они его брали раньше?»

Видимо, прочитав сомнения, появившиеся на моем лице, господин Патрикеев посмотрел на своего товарища, который до этого скромно молчал и лишь внимательно слушал наш разговор.

– Видите ли, Иван Петрович, – сказал господин Коновалов, – вопрос с бензином – это следующее задание, которое мы хотели бы вам поручить. Нужно будет изготовить нечто вроде перегонного куба, с помощью которого и изготовляется бензин. После того, как такой куб будет изготовлен, бензина у нас будет предостаточно. Я сделал схему этого самого куба, думаю, что вы, с вашим опытом и умом, быстро во всем разберетесь.

Услышать такой комплимент в свой адрес, скажу честно, мне было приятно. К тому же посмотрев на руки господина Коновалова, я понял, что он сам механик, и мне потом, после аудиенции у государя, будет весьма интересно с ним поговорить.

– Хорошо, господа, я согласен. Хотелось бы посмотреть на ваши чудо-машины. Меня интересуют их размеры и вес. Без всего этого трудно будет начать работу над заказанными вами повозками. Заодно вы покажете – что это за штука такая, бензин…

– Сударь, – подал голос император, – вам все это покажут, и вы своими глазами увидите то, о чем вам сегодня здесь рассказывали. Но я предупреждаю вас – вы никому на свете не должны рассказывать о том, что увидите. Это один из самых больших секретов Российской империи.

– Государь, – сказал я, – клянусь сохранить в тайне все, что я узнаю от вас и господ Патрикеева и Коновалова. В чем я готов целовать крест…

– Тогда, Иван Петрович, – сказал господин Патрикеев, поднимаясь со стула, – я попрошу следовать за нами. Думаю, что вы просто сгораете от любопытства…

* * *

10 (22) марта 1801 года. Красное Село под Петербургом.

Капитан ФСБ Рыбин Сергей Сергеевич, позывной «Скат», РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Егерь закончил заряжать свой штуцер, подсыпал порох на полку, взвел курок, присел на одно колено и тщательно прицелился. Раздался выстрел. Я наблюдал в бинокль за мишенью – деревянным щитом, приколоченным к столбу, вкопанному в землю метрах в ста от огневого рубежа. Пуля попала в центр щита – я увидел, как брызнули во все стороны щепки.

– Ну что, рядовой старшего оклада[37], стреляешь ты неплохо, только вот беда, не применяешься к местности… – сказал я.

Егерь – среднего роста крепыш, с румяным лицом и голубыми глазами – непонимающе уставился на меня.

– Виноват, вашбродь, я не понимаю, о чем вы говорите?

– Послушай, дружище… Кстати, как тебя зовут-то? Да не по званию, а по имени…

– Егором меня кличут, вашбродь…

– Так вот, скажи-ка мне, голубчик, вот выстрелил ты в неприятеля, уложил его, а что потом делать-то будешь?

– Буду штуцер свой перезаряжать, чтобы снова можно было стрелять по супостатам.

– А неприятельские солдаты, они что – будут в это время на тебя любоваться? Или они тоже постараются тебя застрелить?

– Они, конечно, будут в меня стрелять. Я убил одного из них, а теперь очередь его приятелей меня убивать.

– А тебе что, хочется быть покойником? Нет, Егор, только не говори мне, что дело солдатское – умирать за веру, царя и отечество. Ты должен живым остаться, убив как можно больше вражеских солдат. А то, если тебя убьют, кто воевать-то дальше будет?

Егерь озадаченно почесал гладко бритый подбородок. Похоже, что он как-то не задумывался над подобными вопросами.

– Нет, вашбродь, умирать мне как-то не с руки. Ведь у меня в слободе женка есть и двое детишек. Им без меня худо будет. А что я должен сделать-то, чтобы неприятелю меня труднее было убить?

– Во-первых, братец, ты должен стрелять по врагу из-за укрытия. То есть спрятавшись за дерево, избу или еще за что-то, что защитит тебя от вражеского огня.

Во-вторых, чаще меняй позиции. Выстрелил раз, выстрелил два – и перебегай в другое место. Так супостату будет труднее тебя выцелить и застрелить. К тому же ему будет казаться, что с ним воюет большее количество людей, чем их есть на самом деле. Ты ведь знаешь, что когда почувствуешь, что врагов больше, чем своих, то и дух у тебя уже не тот.

– Знамо дело, вашбродь, боязно, когда ты видишь, что неприятеля больше. И руки начинают трястись, и по сторонам поглядываешь – не скомандуют ли господа офицеры ретираду. Только при батюшке Александре Васильевиче Суворове не слыхали мы этого слова. Ох, как он не любил его!

– А что, Егор, тебе под командованием самого Суворова повоевать довелось?

– Было дело, вашбродь, и в Италии воевал, и в Швейцарии. Это потом, когда мы вернулись из похода, меня, как лучшего стрелка в роте, забрали в лейб-гвардии Егерский батальон. Сам князь Багратион забрал – он меня еще в Швейцарии заприметил. Помню, как при Мутене мы уже совсем было с жизнью распрощались. Окружили нас французы со всех сторон. Австрияки, которые при нас были, уже начали вести переговоры о сдаче. Только батюшка Суворов сказал: «Мы русские – с нами Бог!» Ну, мы там показали супостату, что такое штыковой бой. Помню, как сотни три французов от страха кинулись в озеро, да там все и перетопли. Сам ихний главнокомандующий генерал Массена чуть к нам в плен не попал! Один наш унтер этого самого Массену сбил кулаком с лошади. Тот уже был готов пардону просить, но тут французы набежали, лошадь своему генералу привели. Наш унтер этих французов прогнал да попытался Массену за шкирку с лошади стащить. Только тот ускакал, а у унтера на память о Массене в руке расшитый золотом генеральский воротник остался…[38]

– Так вот ты какой, Егор! Молодец! Как фамилия твоя? Надо будет князю сказать, чтобы он тебе фельдфебеля дал – ты заслужил.

– Покорнейше благодарю, вашбродь. Фамилия же моя Петров, Егор Петров. А то, что вы мне сейчас сказали, надо бы и другим егерям рассказать. Ведь так любил делать наш отец родной, Александр Васильевич, царствие ему небесное. Он в своем мундирчике простом, а то и в одной рубашке белой полотняной идет перед строем и дает поучение солдатам, как надо поступать в бою. И говорит просто, так, что последний солдат все понимает…

– А ты, Егор, разве не расскажешь о том, о чем мы с тобой сегодня говорили своим приятелям?

– Расскажу обязательно. Меня в моем капральстве[39] все слушают.

– Ну, вот и отлично, Егор Петров. Ступай к своим друзьям. Похоже, что они уже закончили стрельбу. А я переговорю насчет тебя с князем Багратионом.

– Рад стараться, вашбродь.

Егерь лихо козырнул мне, вскинул на плечо штуцер и браво замаршировал в сторону сборного пункта.

Я вздохнул и покачал головой. Вот с этими бойцами нам и предстоит оборонять Ревель от британцев. Конечно, если половина из гвардейцев князя Багратиона такие, как Егор Петров, то инглизам станет тошнехонько. Суворовское воспитание дорогого стоит. Если их научить хотя бы азам снайперского искусства… Хотя, конечно, против наших винтовок здешние штуцеры – ничто. Они хоть бьют дальше и более метко, чем обычные гладкоствольные ружья, но заряжать их дольше. Одна надежда на то, что егеря успеют выбить у наступающих британцев офицеров и унтеров быстрее, чем те приблизятся к ним на расстояние броска в штыковую.

Только про то, какие цели поражать в первую очередь, я расскажу им чуть позже, когда мы прибудем на место. Здешнее начальство может неправильно нас понять. Времена в Европе стоят еще рыцарские (в России, во всяком случае), и кое-кому может и не понравиться то, что мы учим нижних чинов истреблять «классово близких» британских «их благородий». Только сами инглизы давно уже расстались с этими средневековыми предрассудками. И они стараются ухлопать в первую очередь вражеских командиров. Не джентльмены они, ох не джентльмены…

Как на предварительном инструктаже пояснил нам подполковник Михайлов, в Ревель отправится одна группа и снайперы. Ну и наш командир, подполковник Баринов. Вторая группа – пять человек – останется в Питере. Мы возьмем с собой АГСы и «Печенеги». Плюс снайпера прихватят свои «фузеи». Для них будет персональный заказ: «красная дичь» – адмирал Нельсон. Хватит ему пиратствовать да чужие корабли топить. От судьбы ему, похоже, не уйти – если однорукому и суждено получить пулю на палубе своего флагманского корабля, то произойдет это за несколько лет до Трафальгара.

Наша же задача – дать возможность британцам высадиться на берег и там положить их всех. Из пушек бить ядрами по шлюпкам, потом картечью – по десанту. Далее отработают егеря, и если инглизы попрут напролом, то тогда наши пулеметы и АГСы покажут мастер-класс.

Ладно, посмотрим, как оно будет. Может, в этот раз британцам посильнее достанется от датчан и они не рискнут пойти на Ревель. Хотя сэр Горацио – мужик упертый. Как ни крути, а все, скорее всего, закончится большой дракой.

– Скат, я Кир, – прохрипела рация. – Следуй к месту сбора. Пора двигаться на базу. Как там твои дела?

– Расскажу потом, – ответил я. – Есть кое-какие мысли.

– Понял, жду. До связи.

– До связи, – ответил мне Кир, в миру майор Никитин.

Я поправил разгрузку и зашагал в сторону развевающегося на шесте красного флажка – месту сбора наших орлов.

* * *

11 (23) марта 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Павел уже вполне сносно научился пользоваться рацией. Поэтому я ничуть не удивился, когда, отвечая на вызов, услышал в динамике голос императора:

– Василий Васильевич, я хотел бы вас видеть. Жду вас в библиотеке.

– Хорошо, государь, сей момент буду, – ответил я. Потом, задумчиво почесав голову, подумал про себя: и зачем я понадобился царю?

Выйдя из Кордегардии, я направился к главным воротам. Караульные – солдаты из лейб-гвардии Егерского батальона – уже хорошо знали меня в лицо. Поэтому они беспрепятственно пропустили меня во внутренний двор замка. По полутемным сырым коридорам я добрался до императорской библиотеки, где уже находились Павел, Игорь Михайлов и военный в генеральском мундире, полный, с умным лицом и слегка косящим правым глазом.

– Вот, Василий Васильевич, – с хитрой улыбкой обратился ко мне император, – хочу представить вам генерала от инфантерии и кавалера Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова.

– А это, сударь, – Павел кивнул в мою сторону, – Василий Васильевич Патрикеев, мой друг и советник по многим вопросам.

Кутузов с любопытством посмотрел на меня – видимо, слухи о моей скромной персоне уже разошлись по великосветским салонам столицы. И, как опытный царедворец, Михаил Илларионович решил, что знакомство с новым фаворитом императора будет для него полезно.

Он приветливо раскланялся со мной, отпустив какой-то комплимент по-французски. Я, плохо зная язык Дидро и Вольтера, поблагодарил как мог будущего светлейшего князя Смоленского (думаю, что в этой реальности титул Кутузова окажется несколько иным) и ответил уже по-русски, что мне приятно оказаться в числе знакомых такого умного и храброго человека.

– Господа, – Павел прервал наш обмен комплиментами, – я пригласил вас для того, чтобы обсудить грядущий поход в Ревель. Я уже рассказал Михаилу Илларионовичу о возможной британской диверсии. Он согласился со мной, что сие вполне вероятно, и что англичане в своей политике бесчестны и подлы. Как вы прекрасно сказали, Василий Васильевич: «У Англии нет ни постоянных союзников, ни постоянных врагов. У Англии есть только постоянные интересы».

– Браво! – воскликнул Кутузов. – Очень метко сказано!

Я хотел было возразить, сказав, что эта не моя фраза, а сэра Генри Джона Темпла Палмерстона, и произнесена она будет в Палате общин лишь через сорок с лишним лет. Но я воздержался и не стал до поры до времени раскрывать перед генералом Кутузовым наше иновременное происхождение.

– Василий Васильевич, – продолжил император, – я подумал и решил, что во главе будущей экспедиции необходимо поставить человека, имеющего боевой опыт, храброго, умного и способного быть не только воином, но и дипломатом. Именно таким человеком я считаю Михаила Илларионовича.

– Ваше императорское величество, – с почтительным поклоном произнес Кутузов, – я благодарен вам за доверие, которое вы оказали мне. Как ваш верный подданный, я готов выполнить любой ваш приказ.

– Я в этом не сомневаюсь, генерал, – кивнул Павел. – Давайте обсудим, как лучше защитить Ревель от наглых британцев.

– Вкратце, государь, мы уже доложили вам о предполагаемом развитии событий, – вступил в разговор подполковник Михайлов. – Мы тогда обратили ваше внимание на согласованность действий всех частей и отрядов армии и флота. Именно в согласии и взаимной помощи друг другу мы видим залог нашей победы.

– Думаю, господин подполковник, – сказал император, – что вы сможете обеспечить эту самую согласованность с помощью ваших радиостанций. Это такое изделие моих новых друзей, – произнес Павел, заметив недоуменный взгляд Кутузова, – с помощью которого можно передавать человеческую речь на большие расстояния.

– Как такое может быть, государь?! – удивленно воскликнул Кутузов. – Я не поверю в это чудо, пока не увижу его собственными глазами и не услышу собственными ушами слова, произнесенные другим человеком на расстоянии больше версты!

– Вскоре, сударь, вы все это увидите и услышите, – Павел с улыбкой посмотрел на Кутузова. – Поверьте мне, это не единственная удивительная вещь, которая есть у людей подполковника Михайлова.

– Связь мы обеспечим, – сказал Игорь, – только, ваше императорское величество, необходимо, чтобы все господа офицеры и генералы, полки и батальоны которых примут участие в отражении вражеского нападения, подчинялись единому командованию, а именно – генералу Кутузову. Ну, исключая лишь моих людей, которые, по вполне понятным вам причинам, государь, будут действовать самостоятельно.

– Да, господин подполковник, – кивнул император, – все должно быть именно так, как вы говорите. Я дам Михаилу Илларионовичу именной указ, в котором ему будут переданы в подчинение все полки и прочие военные отряды, находящиеся в окрестностях Ревеля. И тот, кто его ослушается, будут считаться ослушником моей воли.

Что же касается ваших людей, Игорь Викторович, то вы можете не беспокоиться. Господин генерал не будет вмешиваться в их работу. Вы поняли меня, Михаил Илларионович?

– Я все понял, государь, – с поклоном произнес Кутузов.

По его полному лицу проскочила хитрая усмешка. Он, как умный человек, догадался, что во взаимоотношениях императора и новых людей, невесть откуда появившихся в Петербурге и в считаные дни ставших самыми близкими к царю, сокрыта какая-то большая тайна. Кутузов решил, что не стоит торопить события, а надо просто дождаться момента, когда все случившееся перестанет быть секретом, и император оценит его терпение и скромность.

– Ваше императорское величество, – сказал я. – Михаилу Илларионовичу нужен будет хороший начальник штаба. Умный, храбрый и хорошо знающий тамошнюю местность, порядки и людей, в ней проживающих. А также хорошо знающий тактику егерских частей, которые в грядущей экспедиции станут основной ударной силы наших войск.

Я предлагаю назначить начальником штаба отряда генерал-майора Барклая-де-Толли. Он не так давно командовал 4-м егерским полком, ранее называвшемся Эстляндским.

– Василий Васильевич, – задумчиво произнес император, – вы, пожалуй, правы, начальник штаба из генерала Барклая получится отличный. Это человек немногословный, аккуратный и доказавший свою храбрость в сражениях с турками, шведами и поляками. Думаю, что Михаил Илларионович согласится с предложением господина Патрикеева…

Кутузов, с некоторым напряжением слушавший мой разговор с императором, согласно кивнул и заметно повеселел. Видимо, он, как человек, хорошо информированный, заочно (а может, и очно) был знаком с Барклаем. К тому же имея начальника штаба, командир в его лице получит своего рода громоотвод – на него всегда можно сбагрить часть ответственности в случае неудачи.

– Ну вот и отлично, – Павел довольно потер руки. – А теперь, господа, я хочу пригласить вас к столу. Отобедаем вместе и немного отвлечемся от наших марсовых дел. Я знаю, что вы, генерал, – император с улыбкой посмотрел на Кутузова, – любите вкусно поесть. Хотя Великий пост еще не кончился, но среди блюд, приготовленных моими поварами, вы найдете немало достойных и приятных кушаний.

* * *

11 (23) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Отобедав у императора и отдав должное искусству его поваров, мы простились с Павлом и направились к выходу из замка. Кутузов, который вышел вместе с нами, не спешил с нами прощаться. Мы переглянулись с Васильичем. Похоже, что Михаил Илларионович хочет продолжить общение. И мы не ошиблись.

– Господа, – сказал он, – если вы не против, то не соблаговолите ли показать мне ваши чудесные механизмы, с помощью которых вы можете переговариваться между собой? И еще мне хочется понять, как вы, коих, как мне сообщили, числом не более двух десятков, сумеете оказать действенную помощь войскам, обороняющим Ревель?

– Ваше любопытство, Михаил Илларионович, вполне оправдано, – ответил Васильич. – Давайте пройдем в Кордегардию, где мы и продолжим нашу беседу.

Майор Никитин, встретивший нас у входа, не смог скрыть своего удивления, увидев Кутузова. Челюсть его отвалилась чуть ли не до пола, и он с большим запозданием приветствовал нас. Кутузов слегка пожал плечами и вопросительно посмотрел на меня. Дескать, господин подполковник, а во вверенной вам части наличествует бардак и полное отсутствие субординации. Я же незаметно показал Киру кулак.

В нашей комнатке, предложив высокому гостю присесть к столу, я достал ноутбук и, вопросительно взглянув на Васильича, включил питание. Кутузов, старавшийся не показывать удивления, наблюдал за моими манипуляциями. Но он все же не сумел сдержать возгласа, когда на экране монитора появилось изображение мчащегося на полном ходу «Тигра».

– Господа, что это такое?! Где и кто создал столь удивительную машину?!

– Это, Михаил Илларионович, наша самобеглая боевая карета. Она может передвигаться со скоростью шестьдесят верст в час, перевозить внутри вооруженных бойцов и без вреда для себя выдерживать ружейный огонь.

– А где делают такие кареты? – спросил Кутузов. – Господа, я выписываю и внимательно перечитываю многие европейские газеты. У меня также немало знакомых в других странах. Но нигде и никогда я не читал и не слышал о самобеглых каретах, которые могут двигаться так быстро и быть неуязвимыми в бою.

– Вы не обижайтесь на нас, Михаил Илларионович, но на многие ваши вопросы мы пока не можем дать ответа, – Васильич пристально посмотрел на Кутузова. – Мы дали слово императору и сдержим его.

– Господа, – вздохнул наш собеседник, – любое данное слово следует держать, а уж тем более если оно дано самодержцу. Хотя, поверьте, я просто умираю от любопытства.

– Все наши бойцы, – сказал я, – прекрасно стреляют, умеют сражаться с врагом голыми руками, словом, для неприятеля они будут представлять большую опасность. К тому же они имеют грозное оружие, о котором мы вам расскажем чуть позже.

– А о чем вы хотите мне поведать сейчас? – поинтересовался Кутузов.

– Михаил Илларионович, – произнес Васильич, садясь за стол и разворачивая ноутбук так, чтобы нашему гостю хорошо был виден монитор, – мы хотим показать вам несколько интересных сценок.

Он щелкнул мышкой, и на экране появился граф Пален. Это был эпизод допроса одного из главарей заговора в Тайной экспедиции. Следователь спросил у Палена, какую роль в заговоре против императора сыграли британцы.

– Этот проклятый посланник Уитворт, – ответил Пален, – и был душой заговора. Поверьте, если бы не он, то никому из тех, кто присоединился к нам, и в голову не пришла бы мысль решиться на цареубийство.

Кутузов, с изумлением смотревший на монитор, вздрогнул, услышав последние слова Палена.

– Значит, эти безумцы задумали убить императора?! – воскликнул он. – Но ведь сие ужасно! Поднявший руку на помазанника Божьего будет после смерти гореть вечно в геенне огненной!

– Скажите, Михаил Илларионович, – спросил Васильич, – вам ведь было известно о дерзких разговорах среди гвардейских офицеров? Ваш родственник Павел Кутузов, генерал-майор лейб-гвардии Гусарского полка, как мы выяснили, непосредственно участвовал в заговоре. Он сейчас находится под стражей в Тайной экспедиции. На допросе Павел Кутузов показал, что намеревался лично арестовать шефа своего полка, генерал-поручика Кологривова, который был предан императору.

– Бедный Павлуша, – вздохнул Кутузов. – Господа, поверьте, до меня действительно доходили слухи о мятежных беседах, которые вели некоторые молодые офицеры. Но чаще всего разговоры сии велись тогда, когда все их участники были изрядно пьяны, и потому я не воспринимал их слова всерьез. Я же никогда бы не дерзнул выступить с оружием в руках против государя.

– Мы верим вам, Михаил Илларионович, – ответил Васильич. – Вы доказали любовь к Отечеству своей многолетней службой и жестокими ранами, полученными в сражениях с неприятелем. К тому же, как я полагаю, вам не хотелось иметь дело с таким мерзавцем, как Платон Зубов. Вы вряд ли забудете вкус турецкого кофе…

Услышав слова Патрикеева о кофе, лицо Кутузова залилось краской. Ему было стыдно вспоминать о не совсем приятном для него моменте в биографии, когда заслуженному боевому генералу, словно лакею, приходилось прислуживать наглому молокососу и готовить для него по утрам кофе по-турецки. Впрочем, Зубов куражился подобным образом не только над Кутузовым, но и над другими седовласыми сановниками, которые годились в отцы любовнику престарелой императрицы.

– Господа, – справившись, наконец, с собой, произнес Кутузов, – я вижу, что вы весьма осведомлены о том, что происходило и происходит нынче в весьма ограниченном кругу людей, и о чем мало известно простым обывателям. А ведь вы появились в Петербурге лишь в этом месяце, причем при весьма странных обстоятельствах. Откуда вам все это известно?

– Михаил Илларионович, – улыбнулся Васильич, – помните, что написано в Книге Экклезиаста? «И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость. Узнал, что и это – томление духа. Потому что во многой мудрости много печали. И кто умножает познания, умножает скорбь». Не будем и мы умножать скорбь…

– Господа, – правый глаз старого воина, поврежденный двумя тяжелыми ранениями, заслезился, и Кутузов, достав из кармана белый платок, тщательно стер скатившуюся по щеке слезу, – я понял лишь одно – вы не посланцы отца лжи, коль цитируете Священное Писание. Но похоже, что вы можете заглядывать не только в наше прошлое, но и в наше будущее. Кем бы вы ни были, но я вижу, что все ваши помыслы и дела направлены на благо нашего Отечества, и потому я хочу, чтобы вы знали – я ваш союзник и готов помогать вам всем, чем смогу. И ныне, и присно, и во веки веков…

– Аминь, – произнес Васильич и размашисто перекрестился. Я последовал его примеру…

* * *

12 (24) марта 1801 года. Вход в пролив Зунд. Борт 98-пушечного корабля Его Величества «Сент-Джордж»

Вице-адмирал Горацио Нельсон

Я готов взорваться от возмущения, словно граната с дымящимся фитилем! Этот старый мерин адмирал Паркер все никак не может решиться начать атаку на проклятых датчан.

Сразу по прибытии к берегам Норвегии наша эскадра была сильно потрепана штормом. Ветер и волны разбросали корабли, и потребовалось время, чтобы их собрать. Едва не пошел ко дну 74-пушечный корабль «Россель», и на берег был выброшен бриг «Гарпия». Адмирал Паркер, чтобы собрать свои корабли, встал на якорь у входа в Зунд. И похоже, что теперь понадобятся немалые усилия, чтобы сдвинуть его с места.

А воевать все же придется, несмотря на то что Паркеру этого ужасно не хочется. Вчера из Копенгагена пришел фрегат «Бланш», на котором прибыли чиновник министерства иностранных дел королевства Ванситтарт и наш поверенный в делах в Дании Друммонд. Они принесли пренеприятное для адмирала Паркера известие – датчане категорически отказались пропустить британские корабли на Балтику, и в случае, если мы попробуем без их разрешения прорваться через проливы, они откроют огонь по нашей эскадре.

Беднягу Паркера, услышавшего все это, едва не хватил удар. Пришлось прислать ему в утешение жирного палтуса, которого поймали мои матросы. Я знал, что адмирал любит вкусно поесть и будет рад моему гостинцу. Так оно и оказалось – Паркер поблагодарил меня и пригласил на ужин, чтобы мы вместе оценили вкус палтуса.

За трапезой, под стакан отличного портвейна, наш разговор снова коснулся предстоящего – а в этом уже никто не сомневался – сражения. Я прямо сказал Паркеру, что если предстоит нанести сокрушительный удар по несговорчивым датчанам, то этот удар должен быть максимально сильным и беспощадным.

– Поймите – на кон поставлена честь Англии, – сказал я. – От вашего решения зависит, упадет ли авторитет нашей страны в глазах Европы, или он еще выше поднимется.

Я предложил адмиралу довольно рискованный план – не связываться с датским флотом и пройти в Балтику не через пролив Зунд, а через Большой Бельт – извилистый пролив, разделяющий острова Зеландию и Фионию. Длина его около 150 миль, он узок и мелководен, и прохождение через него представляет немалую опасность. Но с другой стороны, нам в этом случае не будут грозить орудия датских военных кораблей и фортов.

Паркер, услышав мое предложение, замахал руками, с ходу отвергнув его. Он боялся посадить на мели наши корабли и фрегаты, а кроме того, он всерьез опасался оставлять в тылу датский флот, который, объединившись со шведами и русскими, мог навязать нам сражение, в котором шансы победить были бы не на нашей стороне.

Конечно, адмирал Паркер кое в чем был прав. Действительно, опасно было оставлять в тылу сильного противника, да и опасности при прохождении через Большой Бельт глубокосидящих многопушечных кораблей тоже следовало учитывать. На мое предложение – снять с них пушки и максимально облегчить корабли, Паркер ехидно спросил у меня, чем я буду отбиваться от датчан, если им взбредет в голову атаковать нашу эскадру во время прохода через Большой Бельт.

При этом он помянул адмирала Джона Бинга, расстрелянного в 1757 году по приговору военного трибунала в Портсмуте на палубе собственного флагмана. Приговор гласил: «Он не сделал всего, что от него зависело».

– Мой друг, – сказал Паркер, – мне не хочется оказаться на месте бедняги Бинга. Будем следовать Военному кодексу и указаниям из Адмиралтейства. Я отправил в Лондон письмо, в котором обрисовал создавшуюся ситуацию. Давайте подождем ответа на него.

Пока же я изучал лоции пролива Зунд и те препятствия, с которыми нам придется встретиться. Что же касается ответа на письмо Паркера, то я даже не сомневался в том, что новый премьер-министр Генри Аддингтон, который должен был сменить Уильяма Питта-младшего на этом посту, прикажет прорываться на Балтику силой. Я слышал, что у Аддингтона была навязчивая идея – корабли стран, объявивших вооруженный нейтралитет, обязательно объединятся с флотом Франции, после чего Наполеон высадится со своими головорезами в Англии. Я считал, что Аддингтон преувеличивает, но вероятность подобного развития событий все же существовала.

А пока нам следовало не медлить и побыстрее входить в Балтийское море. Когда растают льды в Ревельской бухте и у Кронштадта, русские корабли смогут выйти в море и объединиться со шведами и датчанами. И тогда нам придется бесславно убираться домой. А перед стариной Паркером явственно замаячит тень бедняги Бинга.

Воспользовавшись случаем, я повидался с мистером Ванситтартом, который рассказал мне много интересного о состоянии датского флота, фортов Копенгагена, и о настроении датчан. Как оказалось, нам можно было не бояться артиллерийского огня с датской крепости Хельсингёр и стоявшей напротив нее на противоположном берегу Зунда шведской крепости Хельсингборг. По словам Ванситтарта, в шведской крепости имелось всего восемь орудий малого калибра, не представлявших большой опасности для наших кораблей. Дело в том, что датчане во всех договорах, заключенных со шведами, запрещали своим соседям и давним врагам устанавливать на берегах Зунда береговые укрепления и вооружать их дальнобойными пушками. Датские скряги боялись, что в таком случае шведы могут потребовать себе честь денег, которые платили торговые суда за проход через проливы. Так жадность подвела датчан и подсказала мне тактику прорыва к Копенгагену. Надо следовать вплотную к шведскому берегу, так чтобы корабельная обшивка царапала шведские скалы. А пушки датчан просто не добьют до нас. К тому же в Хельсингёре – крепости, воспетой великим Шекспиром в «Гамлете» – пушек было мало.

В Копенгагене же местный гарнизон и жители города были настроены решительно. Они готовились к сражению с нашей эскадрой. Многие обыватели записывались в ополчение. Даже студенты королевского университета в Копенгагене сформировали отряд численностью 1200 человек. Конечно, все эти бюргеры и чиновники не могли сравниться с нашими морскими пехотинцами, готовившимися захватить датские береговые укрепления, но все же, как я понял, наша Балтийская экспедиция не будет похожа на легкую прогулку.

Правда, мистер Ванситтарт сообщил мне по секрету, что войны с Россией, возможно и не будет вовсе. В русской столице группа гвардейских офицеров готова в самое ближайшее время свергнуть с трона императора Павла.

– Новый император, как нам кажется, будет более покладистым, – с улыбкой сообщил мне мистер Ванситтарт, – и мы с ним прекрасно поладим.

– Жаль, очень жаль, – вырвалось у меня, – мне очень хочется намять бока этим русским медведям. Они считают себя европейцами, но на самом деле они худшие азиаты, чем даже турки. В этом я сумел убедиться, имея дело с русским адмиралом Ушаковым.

– Полагаю, что вам, адмирал, – лукаво подмигнул мне Ванситтарт, – так и не придется скрестить свою победоносную шпагу с русскими. К тому же адмирал Ушаков, как сообщили мне наши люди, сейчас безвылазно сидит в Крыму, где приводит в порядок свои корабли, изрядно потрепанные во время Средиземноморской экспедиции. Так что готовьтесь иметь дело с датчанами. Думаю, что шведы, узнав о том, что вы сделаете с Копенгагеном, не рискнут сразиться с вами.

Слова, слова, слова… А я – человек дела. Поэтому-то я с нетерпением жду приказа войти в Зунд и в очередной раз прикидываю план предстоящего сражения. Оно должно прославить меня и британский военно-морской флаг.

* * *

12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Ну вот и минула та, роковая, ночь, а в царском дворце ничего не изменилось. Все так же продолжали нести службу караульные, все так же привычно слуги готовили еду императорской семье, а на плацу Коннетабль перед Михайловским дворцом собирались придворные, чтобы поприсутствовать на очередном вахтпараде.

Заговор, который в нашей реальности закончился убийством императора, в этой реальности так и не состоялся. Самые опасные заговорщики сидят под надежной охраной в Секретном доме Алексеевского равелина Петропавловской крепости, а остальные – кто на гарнизонной гауптвахте, кто под домашним арестом. К участникам заговора у нас индивидуальный подход – многие из его участников лишь на допросах в Тайной экспедиции осознали, во что они вляпались. И кое-кому из них даже поплохело от всего услышанного.

Самое большое омерзение вызывал у меня бывший фаворит императрицы Екатерины II Платон Зубов. Действительно, этот организм даже не хочется называть человеком. Он валялся в ногах у Аракчеева и у меня, каялся во всех смертных грехах и умолял сохранить ему жизнь. Видимо, до этого альфонса наконец дошло, что ввязался он в дело, связанное с умыслом на цареубийство. И отвечать за это придется по полной программе. Платон даже попытался свалить всю вину на своих родных братьев. Дескать, это они, злодеи, обманули его, глупого, белого и пушистого, и чуть ли не силой втянули его в комплот. Не забыл он и сэра Чарльза Уитворта, который пообещал участникам заговора большие деньги в случае удачи.

– Господа! – патетически восклицал Платон Зубов, театрально закатывая глаза. – Как-то раз я видел в доме графа Палена груды золотых гиней. Как он объяснил мне, это был очередной «подарок» от наших британских друзей. Так что мы имели практически неограниченное количество денег и могли не задумываясь тратить любые суммы на подкуп командиров гвардейских полков и на вино для господ офицеров.

Заговорив о деньгах, Платон, имевший среди придворных времен Потемкина прозвище «дуралеюшка», тяжко вздохнул и с тоской посмотрел на нас. Видимо, его природная алчность не давала ему покоя даже в казематах Алексеевского равелина. Подумать только, сколько у него было бы денег, если бы заговор удался и вместо Павла на российский престол взошел более покладистый царь Александр Павлович.

Я не стал добивать этого геронтофила сообщением о том, что два миллиона гиней, выделенных Лондоном на финансирование заговора, уже прикарманила сестренка братьев Зубовых, Ольга Жеребцова. Сделала она это так ловко, что никто из заговорщиков и не узнал об этих деньгах. Они испарились в бездонных карманах мадам Жеребцовой, словно их не было вообще.

Граф Пален, пошедший было на сотрудничество со следствием, неожиданно сдал назад и включил дурку. Видимо, дырки в охране Секретного дома все же имелись, и Палену с воли пришла «малява», в которой было предупреждение: «Хочешь жить – помалкивай». И Пален начал отказываться от всего ранее сказанного, ссылаясь на свои боевые контузии и развившийся на их почве склероз.

Очень жаль, что британский резидент, проходивший у нас под псевдонимом Виконт, ухлопал генерала Беннигсена. Тот мог рассказать много интересного, но покойники, как известно, весьма неразговорчивы. Кстати, сыщики из Тайной экспедиции сбились с ног, но так и не сумели выйти на британскую агентуру. Конечно, кое-кто из мелкой рыбешки был задержан, но для следствия их показания не имели практически никакого интереса. А крупная рыба залегла до поры до времени на дно.

Ну а наши военные работали не покладая рук. Они пытались подготовить выделенные генералу Кутузову войска к отражению нападения британцев. Правда, времени оставалось совсем немного. От российского посланника в Копенгагене Василия Лизакевича с оказией поступила информация о приготовлениях британского флота к прорыву через датские проливы на Балтику. Очень жаль, что мы не смогли направить в Копенгаген одного из «градусников» с рацией, чтобы тот более подробно и оперативно доложил нам о событиях, которые в самое ближайшее время должны произойти в проливе Зунд. Но мы отправили российскому посланнику задание – перед началом сражения между датчанами и британцами установить численность эскадры адмирала Паркера, а после сражения – узнать о потерях англичан и о степени повреждения их кораблей.

В нашей реальности потери эскадры Паркера-Нельсона были весьма значительными, а повреждения кораблей эскадры – серьезными. Так что за то время, которое потребуется британцам, чтобы отремонтировать свои корабли, гонец с донесением из Копенгагена вполне может успеть добраться до Петербурга.

Мы с нетерпением ждали прибытия из Крыма опытных и обстрелянных моряков Черноморского флота, а также прославленного адмирала Ушакова. Конечно, балтийские адмиралы, узнав об ожидаемой нами делегации коллег с Черного моря, немного обиделись. Но мы сумели убедить императора, что в этом деле важны не адмиральские амбиции, а реальная оценка боевых качеств моряков, с успехом повоевавших в Средиземноморье и участвовавших во взятии неприступной крепости на острове Корфу.

Тем временем в Ревель были отправлены «квартирьеры» во главе с генералом Барклаем-де-Толли, чтобы провести на месте рекогносцировку и прикинуть возможные действия противника и варианты противодействия с нашей стороны. Им была поставлена задача продумать, какие можно принять меры, чтобы затруднить подход вражеских кораблей и шлюпок с десантом к побережью.

Было решено оборудовать на фарватере и у мест, наиболее подходящих для высадки десанта, ряжевые заграждения. Ничего мудреного в их изготовлении не было. Ряжи – это ящики из бревен, набитые камнями для веса и устойчивости. В них неподвижно закреплялись сваи с острыми концами, наклоненные в сторону возможного движения противника. Сваи находились под водой и не были видны наблюдателям. Корабль, на полном ходу наскочивший на такую сваю, может сильно повредить днище. После же окончания боевых действий ряжи и сваи можно легко демонтировать с помощью плавучего крана.

У нас были и еще кое-какие задумки, но мы решили до поры до времени о них помалкивать. Посмотрим, как будут развиваться события на Балтике. Могу только с чистым сердцем заявить – если кто-то из англичан и сумеет вернуться после этого Балтийского похода, то он может считать себя счастливым человеком…

* * *

12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Дарья Иванова, русская амазонка из XXI века

А вообще-то мне здесь все больше и больше нравится. Прикольно и забавно, словно на сборище реконструкторов. Только у нас там студенты, клерки и прочие менеджеры, напялив на себя одежду людей XIX века, играли в прошлое. А здесь все было всерьез. И одежда, и антураж, и люди. Если человек называет себя графом или князем, то он и на самом деле – граф и князь, a не Леха Шувалов, бариста из кабака, вбивший себе в голову, что он является потомком графа Шувалова.

Мы с отцом знатных предков для себя не выискивали. Хотя, как рассказывала бабка, в их роду вроде были и дворяне, правда захудалые, без поместий и крепостных. И я по этому поводу особо не заморачивалась. Только вот здесь, в XIX веке, происхождение и знатность много значили. На нас, правда, придворные и прочие вельможи посматривали косо, но особо права не качали. Все-таки мы «гости императора», и потому перед нами пальцы гнуть бесполезно. К тому же моя дружба с членами императорской семьи делала меня «персоной грата», и со мной почтительно раскланивались при встрече многие важные дамы и господа.

Впрочем, попадались и откровенные хамы. Один полковник из «гатчинцев», с труднопроизносимой немецкой фамилией, при встрече попытался ущипнуть меня за задницу. Зря он это сделал – я девушка воспитанная и подобных способов ухаживания не признаю. О чем я и заявила этому балбесу, оравшему благим матом и изрядно напугавшему своими воплями проходившую мимо статс-даму. Ну и что, что ему больно? Ведь прием, который я ему провела, так и называется – болевой. Пусть скажет спасибо, что рядом со мной не было Джексона. Иначе бы ему пришлось бинтовать покусанную задницу или записываться в придворную папскую капеллу, где, как известно, у многих певцов отсутствуют «фаберже».

Информация о моих «подвигах» в тот же день была доложена царю. Павел попросил у меня извинения за невоспитанность некоторых своих офицеров и при этом галантно поцеловал мне ручку. А прочие обитатели Михайловского замка стали при встрече с опаской поглядывать на меня и раскланиваться с еще большим почтением.

Впрочем, великая княжна Екатерина была в восторге от моего поступка.

– Ой, Дарья Алексеевна, – воскликнула она, – как это у вас все здорово получается! Я тоже хочу научиться этим, как вы их называете, приемам! Я буду прилежной ученицей…

Ну вот, только этого еще мне не хватало… Ну ладно, научила я сдуру вместе с нашими «градусниками» бедную девушку кидать ножи. И хватит на этом! Одно дело быть сэнсэем у крепкого парня – принца Вюртембергского, но обучать царскую дочь маханию руками и ногами… Боюсь, что ни Павлу, ни его супруге это не понравится.

– Ваше императорское высочество, – я постаралась говорить так, чтобы мой голос был как можно более убедительным, – мне было бы весьма приятно, если бы вы стали моей ученицей. Но для этого надо, чтобы вы обрели необходимую силу и выносливость. Сколько раз вы сможете подтянуться на перекладине?

Екатерина захлопала глазами – видимо, она об этой стороне дела как-то не подумала. На глазах девицы навернулись слезы. Мне показалось, что она вот-вот расплачется…

– Хорошо, – вздохнула я. – Придется мне поговорить с государем и попросить его разрешить провести с вами несколько тренировок. В конце концов, занятия спортом полезны для здоровья. Взять, к примеру, вашу матушку – она по утрам обливается холодной водой, совершает конные и пешие прогулки.

Екатерина кивнула – она знала о привычках своей матери, которые большинство из придворных и обитателей царского дворца считали безобидным чудачеством. Да и на нас они смотрели порой, как на забавных оригиналов, поступающих так, как в свое время поступал фельдмаршал Суворов. Он тоже мало обращал внимания на придворный этикет, мог раскланяться с лакеем, поинтересоваться у увешанного наградами генерала, трудно ли сражаться на паркете, и вместо награды попросить у императрицы не именьице с парой тысяч крестьянских душ, а заплатить за квартиру, которую снимал полководец в каком-то захудалом уездном городишке. При этом он оставался тем, кем был, – великим человеком, военачальником, бившим всех своих противников.

– Скажите мне, ваше императорское высочество, – спросила я у Екатерины, – вы любите слушать сказки?

Та с удивлением посмотрела на меня и кивнула.

– Так вот, если вы хотите, я расскажу вам сказку об одной удивительной стране, которая находится далеко-далеко отсюда.

Итак, жила была в этой стране одна девушка. И звали ее, как и меня, Дарьей…

* * *

13 (25) марта 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Сегодня я познакомился с еще одной весьма колоритной личностью – графом Федором Васильевичем Ростопчиным. «Большой лоб, большие глаза и большой ум» – так говорила о нем покойная императрица Екатерина Великая. Правда, за глаза она называла его «сумасшедшим Федькой» из-за некоторых весьма экстравагантных высказываний графа.

При императоре Павле Петровиче Ростопчин служил по ведомству иностранных дел, пройдя хорошую школу у канцлера Безбородко. А после смерти своего шефа в 1799 году он занял место первоприсутствующего Иностранной коллегии. Граф, будучи отъявленным франкофобом, в то же время активно способствовал сближению России с республиканской Францией и охлаждению отношений с Великобританией. Его меморандум, подтвержденный Павлом 2 октября 1800 года, определил внешнюю политику России в Европе до самой смерти императора. Союз с Францией, по мысли Ростопчина, должен был привести к разделу Османской империи, а для борьбы с Британией он инициировал заключение союза между Россией, Швецией, Данией и Пруссией, провозгласившими второе издание «вооруженного нейтралитета».

В феврале этого года Ростопчин, благодаря интригам графа Палена, был удален от двора и отправлен в свое подмосковное имение Вороново. Откуда по нашей просьбе его снова вызвали в Петербург, дабы граф опять взял в свои руки иностранные дела Российской империи.

Не знаю, что именно рассказал император о своих новых друзьях, но при встрече Ростопчин довольно вежливо раскланялся со мной. Зная его страсть к разного рода буффонадам, я оценил поведение графа.

Речь зашла о русской дипломатии в государствах Европы, как союзных России, вроде Дании, так и во враждебной нам Британии. Ситуация, сложившаяся на данный момент с русскими посланниками, оказалась весьма оригинальной. Я, конечно, вкратце знал о ней, но подробности были настолько необычными, что они изумили меня.

Прежде всего разговор зашел о Британии. Посол России в Лондоне граф Семен Воронцов из-за открытой англофильской позиции был отправлен в отставку. Его место занял поверенный в делах действительный статский советник Василий Лизакевич. В сентябре прошлого же года, после захвата Англией Мальты и последовавшего за этим понижения уровня дипломатических представительств, Лизакевич по указанию из Петербурга спешно покинул Британию и занял пост посланника в Копенгагене. А в Лондоне остался… Вот тут я был удивлен по-настоящему, что называется, наповал…

Так как в Лондоне в русской миссии не осталось ни одного официального представителя России, а между тем некоторые дела с Англией по необходимости должны были регулироваться, император Павел своим рескриптом повелел настоятелю посольской церкви Якову Смирнову взять на себя исполнение обязанности русского поверенного в Англии. В новейшей истории европейской дипломатии это был первый случай, когда обязанности дипломата исполняло лицо духовного звания. Причем интересно, что де-юре Яков Смирнов не признавался британским МИДом дипломатом, так как никаких верительных грамот он, естественно, не представил. В то же время де-факто англичане решали некоторые важные дипломатические вопросы с его помощью.

Батюшка не только духовно окормлял свою паству в Лондоне и проводил все положенные требы, но и подробно, со знанием дела, писал донесения в Иностранную коллегию, а также исправно посещал заседания британского парламента, где встречался с ведущими политиками королевства.

– Из донесений нашего посланника в Лондоне можно сделать вывод о том, что англичане всеми силами будут стараться разрушить союз России с Данией, Швецией и Пруссией, – сказал Ростопчин. – Они боятся, что если в этот союз вступит и Франция, то Британию ждут тяжелые времена. Поэтому королевский флот находится сейчас у входа в Зунд, и его командование не остановится перед нападением на столицу Датского королевства.

– А что наш посол в Стокгольме, барон Будберг, думает по этому поводу? – спросил я у Ростопчина. – Насколько шведы будут тверды в выполнении своих обязанностей в качестве наших союзников по вооруженному нейтралитету?

– Барон Будберг, – тут Ростопчин сардонически усмехнулся, – не любит Францию и потому не проявляет особого рвения на своем посту.

– Кроме того, – произнес император, – он ведет весьма странную тайную переписку с цесаревичем Александром.

– А потому, – закончил я, – мы не можем вполне рассчитывать ни на него, ни на Швецию как на верную нашу союзницу.

Ростопчин кивнул своей большой лобастой головой.

– Шведы будут защищаться, если на них нападут, – сказал он. – Но не более того.

Что же касалось русского посланника в Берлине, барона Криденера, то я о нем даже не стал спрашивать Ростопчина. Достаточно вспомнить, что этот барон стал своего рода «крестным отцом» такой примечательной личности, как Карлуша Нессельроде.

– Что же у нас получается, Василий Васильевич, – покачал головой Павел, – Россия может оказаться в Европе вообще без союзников? Впрочем, у нас остается Франция, управляемая Первым консулом Бонапартом.

– Именно так, ваше императорское величество, – произнес я. – Но если мы разобьем британцев у Ревеля, то многие страны станут искать нашей благосклонности. В мире уважают сильных, а также тех, кто не боится продемонстрировать свою силу.

– Вы правы, господин Патрикеев, – согласился со мной Ростопчин. – Добавлю только, что слабых и нерешительных бьют, причем бьют больно. Об этом тоже не следует забывать…

* * *

14 (26) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Заскучали мои хлопцы, заскучали… Конечно, их можно понять – две недели они тут торчат считай что взаперти, выбираясь лишь на стрельбы да на занятия по физподготовке в садике, прилегающем к Михайловскому замку. Правда, внешне там все непривычно – не видно ни храма Спаса на Крови, ни Русского музея. От скуки они, бедные, все уже измаялись. Кое-кто даже начал ухлестывать за служанками, которые кормили нас и обстирывали.

Скажу прямо, девицам нравились мои орлы. Те хихикали, краснели и строили им глазки. Я понял, что если допустить послабление в дисциплине, то все может закончиться разного рода романтическими историями с не совсем приятными для нас последствиями, вроде вензаболеваний, которые легко подцепить и трудно вылечить. Ведь имеющиеся у нас антибиотики надо приберечь и не тратить на лечение банального триппера.

Я переговорил по душам с Игорем Михайловым и Василием Васильевичем. Они с полной серьезностью отнеслись к обозначившейся проблеме. Похоже, что наши «особы, приближенные к императору» обсудили этот момент с Павлом и Аракчеевым, и те решили принять надлежащие меры. Два дня назад к нам явились портные, снявшие еще на прошлой неделе мерки с моих бойцов. Они принесли готовую одежку, которую ребята начали примеривать с неизбежными в таких случаях шутками-прибаутками. Мне, кстати, тоже кое-что перепало, и сейчас я с недоумением изучаю смешные короткие штаны, именуемые здесь кюлотами, чулки – тьфу, какая гадость, долгополый камзол, и аби – узкий однобортный кафтан, короткий спереди и с длинными полами сзади. Ко всему этому прикладывались шляпа-треуголка, тупоносые башмаки и парик. Ну, вот уж чего я не буду носить, так это парик! По мне, так лучше уж безвылазно сидеть в Манеже.

Флигель-адъютант царя поручик Иван Паскевич, приставленный к нам, дабы ознакомить нас со всей этой одеждой и с правилами ее ношения, лишь огорченно развел руками.

– Как можно, господин подполковник, – произнес он. – Без парика никак нельзя… Государь, увидев, что вы его не надели, будет гневаться.

– Ну, с государем я как-нибудь договорюсь, а вот это, – я брезгливо взял двумя пальцами, словно дохлую крысу, парик, сделанный из чьих-то волос, – носить не буду…

– Воля ваша, господин подполковник, – тяжело вздохнул Паскевич, – поступайте, как знаете…

И вот я, вместе со Скатом и Аланом, а также с примкнувшими к нам Алексеем Ивановым и его прелестной дочуркой Дашей, отправился «в увольнение» – так наши остряки окрестили ознакомительные вылазки в Петербург XIX века. Нашим гидом и по совместительству ангелом-хранителем стал поручик Паскевич. И не только он. За нами, цокая подковами по булыжной мостовой, шла пара гнедых, запряженных в черную карету с задернутыми шторками на окнах. В карете находилась группа поддержки – два агента Тайной экспедиции и пара наших бойцов, вооруженных «ксюхами»[40]. В случае необходимости они помогут нам отбиться от нападения. Да и мы отправились в город не с пустыми руками – у каждого в кармане или под полой имелось что-то стреляюще-колюще-режущее – в зависимости от имеющихся навыков и склонностей.

Впрочем, вооружившись, мы просто предприняли необходимые меры предосторожности. Заговорщики были нейтрализованы, но все же могли найтись в гвардии горячие головы, которым вдруг захочется пустить кровушку виновникам провала заговора. А именно в этом и обвиняли нас, неизвестно откуда появившихся и повязавших «достойнейших офицеров гвардии – цвет общества, – вознамерившихся избавить оное от тирана».

Я и в самом деле почувствовал на себе несколько откровенно враждебных взглядов, но наша прогулка все же обошлась без эксцессов. Мы с удовольствием прошлись по улицам города, который был для нас родным, но в то же время выглядел незнакомым и таинственным. Кое-какие здания, например, Зимний дворец и Адмиралтейство, были уже построены, но в центре Дворцовой площади отсутствовала Александрийская колонна, да и Адмиралтейство выглядело несколько по-иному, чем в наше время. И хотя на шпиле красовался знаменитый кораблик, а сам шпиль с башней тоже были похожи на наши, остальные здания Адмиралтейства не имели ничего общего с современными нам. Лишь в 1823 году архитектор Андреян Захаров капитально перестроит их, ликвидирует фортификационные сооружения вокруг Адмиралтейства, и на их месте разобьют бульвар с фонтаном.

Мы любовались городом, вспоминали, что в наше время находилось в том или ином месте. Особенно непосредственно вела себя Дарья, которая вскрикивала от восторга и то и дело дергала отца за рукав кафтана. Поручик Паскевич внимательно прислушивался к нашим комментариям и не мог понять, о чем, собственно, идет речь. Наконец он не выдержал и решил спросить у нас напрямую:

– Господа, я слышал, что вы обладаете даром предсказания. Ну, как парижская ясновидящая Мари Ленорман, которая нагадала Жозефине Богарнэ чудесное спасение из якобинских застенков и последующее замужество на весьма известной ныне личности. Может быть, вы предскажете будущее одному поручику – сыну небогатого полтавского помещика?

Я вопросительно посмотрел на Алексея Иванова. С одной стороны, не хотелось рассказывать Паскевичу о нашем иновременном происхождении, а с другой стороны, нам нужны были люди, на которых можно будет впоследствии опереться. Поэтому, вздохнув, я с видом Сивиллы произнес:

– Иван Федорович, я могу вам предсказать лишь то, что могло бы с вами произойти. Но будет ли так на самом деле, или все обернется иначе – уж простите, сие мне неизвестно.

– Хорошо, господин подполковник, я согласен, – голос Паскевича дрогнул. – Расскажите о том, что знаете, я готов выслушать ваше пророчество.

– А если я скажу вам, что вы, господин поручик, станете фельдмаршалом, светлейшим князем, а император будет называть вас отцом-командиром?

После этих моих слов легкая улыбка пропала с румяного лица флигель-адъютанта, он побледнел и остановился как вкопанный.

– Господин подполковник, Николай Михайлович, да что вы такое говорите? Я – князь? Я – фельдмаршал? Я – отец-командир для его императорского величества? Если это шутка, то весьма жестокая и неудачная.

– Иван Федорович, – вступил в разговор Иванов, – господин подполковник говорит истинную правду. Именно так и было в нашей истории… Иван Федорович Паскевич станет генерал-фельдмаршалом, светлейшим князем Варшавским и графом Эриванским, человеком, которого император Николай Павлович будет называть отцом-командиром. Хотите, верьте, хотите, нет…

– Князем Варшавским?.. Император Николай Павлович?.. Господа, так вы из будущего? – наконец-то дошло до Паскевича. – А я ведь догадывался о чем-то подобном. Скажите, а что еще было со мной в вашей истории?

– Много чего было, – ответил я. – Только, Иван Федорович, давайте договоримся – о том, что вы только что узнали от нас, вы никому больше не расскажете. Вы обещаете сохранить наш секрет?

– Даю вам слово русского офицера! – воскликнул Паскевич. – Я буду нем как рыба. Господа, вы можете на меня положиться.

– Вот и отлично. Тогда послушайте, что могло бы произойти в России три дня назад…

* * *

15 (27) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Вчера британская эскадра предприняла попытку войти в Зунд. Точнее, адмирал Паркер решил разведать подходы к Большому Бельту. Но снявшиеся с якоря корабли, пройдя несколько миль вдоль северного берега Зеландии, вернулись. Дело в том, что адмирал Паркер все еще пытался уговорить коменданта крепости Кронборг, расположенного рядом с Хельсингёром, пропустить британскую эскадру в Зунд. Но датский офицер твердо заявил: «Как солдат, я не могу вмешиваться в политику, но и не могу допустить, чтобы флот, намерения которого мне неизвестны, прошел безнаказанно мимо пушек моей крепости».

Сказано красиво, но реальной возможности противостоять англичанам у храброго датчанина не было. Пушки крепости Кронборг просто не могли достать корабли вражеской эскадры. Так что британцы, идя на прорыв, практически ничем не рисковали.

После совещания на флагманском корабле адмирала Паркера было решено начать прорыв к Копенгагену 30 марта. А потом, благополучно миновав Кронборг, отряд Нельсона атакует датские корабли, стоящие в гавани Копенгагена, прибрежные форты и плавучие батареи. Но это все в будущем. А пока мы готовились к предстоящему сражению.

Наши «градусники» обучали егерей князя Багратиона правильному ведению снайперского огня по противнику. От их меткости и умения поражать наиболее важные цели на поле боя зависело очень многое. Нам надо было уничтожить высаженный на берег британский десант и вывести из строя как можно больше кораблей эскадры Нельсона.

– Надо лишить их хода, – предложил Игорь Михайлов. – Корабли поголовно парусные, следовательно, выведя из строя рангоут и такелаж, мы превратим их линейные корабли и фрегаты в плавучие мишени. Буксировать их шлюпками – это просто нереально. Во-первых, шлюпок не хватит – наверняка большая часть их будет разбита нашей артиллерией во время сражения, а во-вторых, егеря качественно проредят гребцов. Но сие следует обсудить с адмиралом Ушаковым, который со дня на день должен прибыть в Петербург. Думаю, что он сумеет организовать разгром своего британского оппонента.

Сегодня я заглянул в гости к Михаилу Илларионовичу Кутузову. Он давно уже приглашал зайти к нему в дом на набережной Невы, которая уже в наше имя станет носить имя Кутузова. Этот дом он купил два с лишним года назад у вдовы камергера Зотова. Сейчас тут расположилось все его большое семейство – супруга Екатерина Ильинична и четыре незамужние дочери. Старшая дочь – Прасковья – была замужем за Матвеем Федоровичем Толстым и жила отдельно от родителей.

Супруга Кутузова считалась хлебосольной хозяйкой. Она была умна и, если судить по ее переписке с мужем, часто давала ему толковые советы. К тому же она была вхожа к первым лицам государства, и даже император Павел, оценив ум и такт Екатерины Ильиничны, наградил ее одним из высших орденов Российской империи – орденом Святой Екатерины.

Видимо, Михаил Илларионович кое-что рассказал жене о моей скромной персоне. Она время от времени бросала на меня откровенно любопытные взгляды, а один раз даже вроде собралась меня о чем-то спросить, но, похоже, передумала, заметив укоризненное выражение на лице мужа.

А дочери Кутузова вели себя непосредственно, особенно младшенькие – тринадцатилетняя Екатерина и двенадцатилетняя Дарья. Старшие же – по возрасту уже невесты – вежливо поздоровались со мной и чинно уселись за стол.

Разговор во время трапезы был чисто светским, то есть половина фраз произносилась по-французски, и я по незнанию языка не мог поддерживать его. Заметив смущение на моем лице, Михаил Илларионович негромко произнес еще одну фразу по-французски, после чего все присутствующие перешли на русский.

Когда хозяйка дома начала расспрашивать меня о моей биографии и семье, я немного замялся. Правду им рассказать я не мог, а врать не хотелось. Почувствовав некоторое напряжение в моих словах, Михаил Илларионович ловко сумел сменить тему разговора и начал рассказывать различные смешные истории. Кутузов был прекрасным рассказчиком. Он умело менял голос и тембр, в зависимости от слов, которые произносил тот или иной участник событий. Если бы он не был полководцем и политиком, то из него получился бы прекрасный актер.

Я же, в свою очередь, рассказал несколько более-менее приличных анекдотов о поручике Ржевском. Кутузов, Екатерина Ильинична и дочери хохотали до упаду. Хотя, как мне показалось, некоторые анекдоты хозяину дома были известны. Вдоволь насмеявшись, Михаил Илларионович неожиданно стал серьезным и, бросив на стол салфетку, предложил мне пройти в его кабинет, чтобы поговорить там о некоторых, чисто военных делах.

– Василий Васильевич, – сказал Кутузов, – я долго думал о том, что вы рассказали мне несколько дней назад. И вот к чему я пришел… Вы – не от мира сего. Да, вы говорите по-русски, но не так, как говорим мы. Но вы не иностранцы. Вы русские – в этом я ничуть не сомневаюсь.

Вы знаете о нас все, но в то же время вы раньше никогда не жили в России. Да, возможно, что среди вас есть ясновидящие, но не все же вы поголовно можете предсказывать будущее.

Как-то раз вы сказали, что прибыли из каких-то заморских провинций ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Но большинство приоров ордена или французы, или прекрасно говорят по-французски. Вы же не можете говорить на этом языке. Это тоже очень странно…

– И что вы решили? – с интересом спросил я. – Кто же мы такие, по-вашему?

Кутузов взял со стола чистый полотняный платок и промокнул им свой слезящийся правый глаз. Потом он внимательно посмотрел на меня.

– Василий Васильевич, я пришел к выводу, что всеми вашими знаниями и удивительными устройствами, о которых никто никогда даже не слышал, могут обладать лишь люди, пришедшие в наш мир из будущего. Скажите мне – прав я или неправ?

«Ай да Кутузов! Ай да сукин сын! – подумал я. – С минимальным объемом информации он сумел-таки докопаться до истины. И что с ним теперь делать-то?»

Уйти в полную несознанку и продолжать упрямо отрицать очевидное? Это по крайней мере глупо. Тем более что такой человек, как Кутузов, сразу же почувствует это и перестанет нам доверять. А это плохо – очень плохо… Ведь доверие такого человека многого стоит.

Рассказать ему все о нас? Ну, что ж, рано или поздно тайна нашего появления в этом мире станет секретом Полишинеля. Сам ли император проболтается, расскажут ли о нашем явлении всему честному народу на берегу Невы у Арсенала молодцы-конногвардейцы, подслушают ли разговоры наших бойцов из «Града» слуги и лакеи – в общем, так или иначе разговоры о нашем иновременном происхождении начнутся. И как там у Пушкина: «И никому не сказала ни одного слова, кроме как попадье, и то потому только, что корова ее ходила еще в степи и могла быть захвачена злодеями».

Так что будет лучше, если я продемонстрирую Кутузову наше доверие и расскажу ему о нас всё…

– Скажите, Михаил Илларионович, какое имя вам дали в Регенсбурге, когда вы в 1779 году вступили в масонскую ложу «К трем ключам»? Если я не ошибаюсь – Зеленеющий Лавр?

Услышав сказанное мною, Кутузов невольно побледнел.

– Как, вы знаете и это? – воскликнул он. – Значит, вы и в самом деле из будущего?

– Да, Михаил Илларионович, – ответил я, – мы из XXI века. Только не спрашивайте меня, как мы попали к вам, нашим предкам. Видимо, тот, кто послал нас сюда, – я поискал глазами на стене кутузовского кабинета икону и, увидев лик Спасителя, перекрестился, – решил спасти и государя, и Россию, которой грозили страшные и кровавые испытания.

И вот мы здесь. Императора Павла Петровича мы уже спасли – в нашей истории заговорщики зверски убили его в ночь с 11 на 12 марта. Что же касается России – с вашего позволения, я расскажу вам обо всем подробно чуть позже. А пока мне хочется попросить вас, Михаил Илларионович, лишь об одном – не рассказывать больше никому о тайне нашего появления у вас. Можете ли вы дать мне слово, что никому не расскажете о том, что вы сейчас узнали?

Кутузов, внимательно слушавший меня, кивнул:

– Я даю вам честное слово…

* * *

16 (28) марта 1801 года. Франция. Мальмезонский дворец.

Наполеон Бонапарт, Первый консул, пока еще не император

Новость, которую сегодня утром сообщил мне министр полиции Жозеф Фуше, обрадовала меня. Этот бывший якобинец и изрядный мерзавец выполнял некоторые мои весьма деликатные поручения и имел агентов во многих странах Европы. Один из них и сообщил Фуше, что в Петербурге группа гвардейских офицеров намеревалась свергнуть и убить русского императора Павла. Но у того, похоже, тоже был свой Фуше, и планы заговорщиков провалились. Главари угодили в «русскую Бастилию» – Петропавловскую крепость, прочие же повинились перед царем и, возможно, получат прощение, хотя на их карьере, судя по всему, можно будет поставить крест.

Убийство Павла могло полностью разрушить все мои планы, связанные с Индийским походом. Только, похоже, что само Провидение покровительствует мне – я уцелел в декабре прошлого года во время взрыва на улице Сен-Никез[41], а теперь с носом остались русские бояре, планировавшие убийство своего монарха. Надо будет срочно отправить императору Павлу поздравление с его чудесным спасением и предложить ему помощь в расследовании преступных действий заговорщиков.

Ведь, как сообщил мне Фуше, нити заговора тянутся прямиком в Лондон. Он даже назвал предполагаемую сумму, которую потратили британцы на подкуп русских аристократов. Посол Уитворт лично руководил заговором, подстрекая гвардейских офицеров к убийству их повелителя. Эти английские мерзавцы, считающие себя истинными аристократами и носящие пышные титулы, на самом деле мало чем отличаются от разбойников с большой дороги.

Кроме того, Фуше известил меня о том, что в окружении русского императора появились какие-то таинственные личности, которые, собственно, и помогли разоблачить заговор. Они прекрасно говорят по-русски, но в то же время выглядят как явные иностранцы, причем по своему поведению они не похожи на представителей ни одного из европейских народов. Эти люди сумели в считаные дни войти в число самых близких людей из окружения царя, и Павел, который, как рассказывали мне, не терпит чьих-либо советов, внимательно слушает их и делает то, что они ему говорят.

Надо будет начать переписку с этими людьми и наладить с ними хорошие отношения. Они ненавидят англичан, следовательно, в этом вопросе их можно считать союзниками. Я приказал Фуше побольше узнать об этих таинственных незнакомцах, установить, кто из них самый главный, и, если будет возможность, лично встретиться с ним.

Пока же я готовлюсь к новому походу на Восток. Если в нем русские будут моими союзниками (а император Павел прямо заявил об этом), то вполне реально в течение этого года сокрушить владычество Британии в Индии. И пусть некоторые мои завистники откровенно издеваются над моими замыслами, но я, трезво оценив имеющиеся у меня возможности, считаю, что в совместном с русским царем походе на Восток меня ждут успех и слава нового Александра Македонского.

Остатки моих войск в Египте еще держатся в районе Александрии. Генерал Мену находится в Каире и готов отразить очередной натиск англичан и турок. Русские сохранили за собой Ионические острова. Австрия, после двойного поражения при Маренго и Гогенлиндене, вынуждена была подписать со мной в феврале этого года Люневильский мирный договор, согласно которому она отдала мне Бельгию, Люксембург, а все германские владения на левом берегу Рейна были признаны независимыми от власти Вены (но не от моей власти!). Мне подчинялись созданные после изгнания австрийцев из Швейцарии и Северной Италии Гельветическая, Цизальпинская и Лигурийская республики. Кроме того, французские войска стоят в Пьемонте. Из всех европейских стран моей воле противилась лишь Англия. По ней-то, вместе с русским царем, мы и нанесем смертельный удар.

Русские – прекрасные воины. Лично я не имел чести сразиться с ними. Но те из моих маршалов, кто скрестил свои шпаги с русскими, отзывались о них с большим почтением. Правда, после смерти их лучшего полководца – генералиссимуса Суворова – они пока не смогли найти столь же блестящего военачальника. Но у императора Павла есть генералы, которые со временем будут прекрасно командовать своими армиями. Один генерал Багратион чего стоит! Не хотел бы я встретиться с ним на поле боя…

Конечно, Британия по праву гордится своим флотом. С его помощью они прервали сообщение с моей армией в Египте, захватили французские колонии, перехватывают торговые корабли, направляющиеся в порты Франции и союзных ей стран. Этому морскому разбою попытались воспротивиться некоторые европейские страны, выступающие за свободу торговли и объявившие вооруженный нейтралитет. Император Павел, возмущенный наглыми захватами русских торговых судов английскими каперами и кораблями под британским военным флагом, в свою очередь арестовал британские торговые суда, находившиеся в русских портах, и конфисковал имущество британцев на территории России. Смелый поступок, однако он может принести императору Павлу немало неприятностей.

Мне уже докладывали о том, что из британских портов в направлении датских проливов вышла мощная эскадра, возглавляемая адмиралом Паркером. Она должна вывести из союза те страны Балтийского моря, которые поддержали вооруженный нейтралитет. Думаю, что британцы силой прорвутся на Балтику и начнут там пиратствовать. К сожалению, мы ничем помочь несчастной Дании не сможем. Наш флот, после поражения в устье Нила, еще не пришел в себя и вряд ли сможет на равных тягаться с британским.

Утешает только то, что британская атака на Данию и, возможно, Швецию и Россию сведется лишь к обстрелу некоторых портов этих стран и к захвату военных и торговых кораблей. Это скорее акция устрашения, чем реальная операция, рассчитанная на захват чужой территории.

Политика – довольно циничная штука. Британское нападение на Данию, Швецию и Россию скорее полезно для нас, чем вредно. Да, англичане причинят этим странам немалые убытки, но, с другой стороны, они настроят их население против «джентльменов удачи». А когда Британия содрогнется под нашими ударами…

Я прикрыл глаза. Перед моими глазами снова возникли фигуры азиатских всадников в живописной восточной одежде на быстроногих лошадях, высокие минареты и крики муэдзинов, призывающих правоверных к намазу. Скоро я снова все это увижу. Великий поход в Индию начнется еще в этом году…

Историческая справка

Торговые войны императора Павла Петровича

Многие глубоко заблуждаются, считая русского императора Павла I тупым и ограниченным солдафоном. Это далеко не так. Резко сменив курс политики Российской империи и сделав главным своим противником вместо Франции Британию, Павел, понимая невозможность завоевания островной державы, решил победить ее другим способом. И удар должен быть нанесен не по вооруженным силам врага, а по его финансам и экономике. Император объявил Англии экономическую блокаду.

Заметим, что идея эта далеко не нова. Экономическую блокаду, как способ давления на Туманный Альбион, объявил еще якобинский Комитет общественного спасения в 1793 году. Но последующая за этим смута и взаимное истребление друг друга «пламенными революционерами» не позволили довести до воплощения в жизнь эту весьма здравую идею.

Павел, будучи еще наследником престола, внимательно изучал всю доступную ему информацию, приходившую из Франции. И в 1800 году он решил всерьез взяться за зловредную Британию и экономически удушить ее.

Повод для начала враждебных действий против Англии дали сами британцы. Корабли королевского военно-морского флота захватили несколько торговых судов под датским флагом, которые в сопровождении датского же фрегата направлялись в Санкт-Петербург. Узнав об этом, Павел прислал депешу военному губернатору Санкт-Петербурга генералу от инфантерии Николаю Свечину, в которой говорилось: «Уведомясь, что английское правительство в нарушение общих народных прав дозволило себе насильственным образом обидеть датский флаг заарестованием купеческих их кораблей, шедших под прикрытием датского военного фрегата; таковое покушение приемля Мы в виде оскорбления, самим Нам сделанного, и обеспечивая собственную Нашу торговлю от подобных сему наглостей, повелеваем: все суда, английской державе принадлежащие, во всех портах Нашей империи арестовать и на все конторы английские и на все капиталы, англичанам принадлежащие, наложить запрещение; а каким образом в сем поступить, имейте снестись с президентом коммерц-коллегии князем Гагариным».

Изрядно струхнувшее правительство Англии, которое в то время еще возглавлял Уильям Питт-младший, немедленно освободило датский караван. Через неделю Павел отменил свой указ. Но два месяца спустя, после окончательного разрыва дипломатических отношений между Россией и Англией, был издан ряд распоряжений и инструкций, касающихся торговли с англичанами. 23 октября 1800 года был наложен секвестр на все британские суда, находившиеся на тот момент в российских портах. Через день Коммерц-коллегия, наложив секвестр не только на английские корабли, но и товары, сложенные в пакгаузы, просила Высочайшего разрешения:

«…как поступить с товарами:

которые привезены в С. Петербург к англичанам, в здешнее купечество записавшимся;

которые хранятся на биржевом гостином дворе в ведомстве таможни в амбарах, розданных англичанам;

с теми, которые готовы к плаванию не в английских кораблях, принявших в себя часть английского груза».

В ту пору президентом Коммерц-коллегии был Гаврила Державин. Именно он предложил, что следовало бы подвергнуть аресту «все товары, действительно англичанам принадлежащие, у кого и с каким бы посторонним товаром они ни находились».

В ответ на это последовало высочайшее повеление от 25 октября 1800 года, узаконившее предложение Державина. Днем позже выходит новое распоряжение Коммерц-коллегии по поводу арестованных товаров, а также «о наблюдении, чтобы леса, разрешенные к отпуску, не были обращены в Англию».

28 октября 1800 года было приказано всех арестованных на кораблях английских шкиперов и матросов общей численностью 1043 человек (в конце января их насчитывалось уже 1126) распределить по провинциальным городам по 10 человек в каждом и назначить им «оклад как жалованья, так и на провиант против армейских солдат».

Британские корабли, еще не зная о введенном запрете, продолжали заходить в Санкт-Петербург. Так, 5 ноября 1800 года, несмотря на запрет, в Кронштадт прибыл английский корабль «Альбион» с товарами и был арестован. По распоряжению главы Коммерц-коллегии, товары с него были перевезены в столичную таможню. В ноябре месяце находившиеся на рейде один корабль в Пернове и пять в Риге были переведены в Ревель в связи с приближающейся зимой и невозможностью ввести их в устья рек из-за больших размеров и осадки. Из ста кораблей, зашедших в Санкт-Петербургский порт с момента опубликования указа Павла I, к 15 января 1801 года девятнадцать было разгружено, один стоял под разгрузкой, а восемьдесят – ждали своей очереди.

30 ноября, по ходатайству русских купцов, английские товары было велено продавать с целью уплаты долгов. Тогда же для приведения в порядок и соответствующего рассмотрения обоюдных долговых расчетов российских купцов с британскими начали создаваться ликвидационные конторы. 25 ноября 1800 года первая такая контора была учреждена в Санкт-Петербурге, а 14 января 1801 года – в Риге и Архангельске.

Начавшаяся торговая война между Россией и Англией обострялась с каждым месяцем, причем наиболее активно вел эту войну Павел I, прекрасно справляясь с функциями главного разработчика Континентальной блокады.

19 ноября 1800 года вышло общее предписание о том, чтобы «впредь до особого повеления не впущать в Россию никаких английских товаров».

Наполеон был несказанно рад тому, что Россия прищемила хвост ненавистным британцам. Статьи французских газет (явно инспирированные самим Наполеоном) пестрят сообщениями из России и превозносят до небес добродетели русского царя. Именно тогда император Павел I и первый консул Наполеон Бонапарт заговорили о совместном выступлении против общего врага. Но рассказ о готовившемся совместном походе в Индию – это отдельная тема, к которой мы еще вернемся.

Пока же русская таможня боролась с теми, кто пытался контрабандно вывести из России товары, предназначенные британским контрагентам. 15 декабря 1800 года вышло высочайшее повеление: «Чтобы со всею строгостью наблюдаемо было, дабы никакие российские продукты не были вывозимы никаким путем и ни под каким предлогом к англичанам, и чтобы Коммерц-коллегия учинила соответствующие распоряжения».

А 18 февраля 1801 года снова было подтверждено то же распоряжение применительно к вывозу такелажной пеньки, древесины для корабельных мачт и палубного теса, смолы для пропитки швов, и прочих предметов традиционного российского экспорта. В этом распоряжении говорилось: «…чтобы со стороны Коммерц-коллегии приняты были меры, дабы пенька, от российских портов ни под каким видом и ни через какую нацию не была отпускаема и переводима в Англию, а потому и должно принять предосторожность, чтобы комиссии, даваемые от англичан по сей части купечеству и конторам других наций не имели никакого действия; российскому же купечеству объявить, что ежели таковой перевод, под каким бы то предлогом ни было, открыт будет, то все количество сего товара будет описано и конфисковано в казну без всякого им платежа».

К тому времени выяснилось, что русские материалы поставляются в Англию через Пруссию, которая, между прочим, входила в Союз, который выступал за вооруженный нейтралитет.

Последовало запрещение вывоза товаров из России в Пруссию, причем Коммерц-коллегия обязана была объявить, что запрещение это «по существующей между сими державами теснейшей связи, не на сие государство обращается, но есть общая мера, принятая правительством к пресечению вывоза товаров в Англию».

Русское правительство стало осуществлять строгий контроль за всеми кораблями, выходящими из русских портов. Еще в ноябре месяце на рижском рейде один шведский корабль, находящийся под арестом и нагруженный английскими товарами, сумел, не без содействия шведского консула, выйти в море. Англичане, как потом стало известно, прибегали к различным уловкам, чтобы обходить изданные запрещения и вывозить русские товары в Англию на нейтральных судах.

В целях пресечения подобных действий в будущем или, по крайней мере, их жесткого ограничения, Павел I издает знаменитый указ от 11 марта 1801 года (напомним, что император Павел I был убит в ночь с 11 на 12 марта в результате дворцового переворота) о том, «чтобы из российских портов и пограничных сухопутных таможен и застав никаких российских товаров выпускаемо никуда не было без особого высочайшего повеления».

К тому времени Россия уже наладила торговые отношения с Францией. В феврале 1801 года французским военным кораблям было запрещено нападать на российские корабли, о чем Коммерц-коллегия немедленно оповестила купечество, портовые и пограничные таможни и заставы. Одновременно 8 февраля 1801 году последовал новый указ Павла, который, в частности, гласил: «Вследствие мер, принятых со стороны Франции к безопасности и охранению российских кораблей, повелеваем сношения с сею державою разрешить и прежде положенные на сие запрещения отменить».

Однако пока на море господствовал британский флот, этот указ не мог существенно отразиться на увеличении торговых оборотов с Францией и другими странами.

Глава 6

Копенгагенская побудка

17 (29) марта 1801 года. Район Красного Села.

Принц Евгений Вюртембергский

Эх, опять я снес рейку, под которой мне надлежало проползти… Снес ее, прошу прощения за тему, которую не пристало поднимать в приличном обществе, собственной филейной частью, высоко поднятой по направлению к небу… И самое обидное, сделал я это перед глазами фройляйн Дарьи. Когда я, красный как рак, поставил ее (рейку, а не мою заднюю часть) на место, Дарья ловко, словно ящерица, проползла под ней, прижимаясь всем телом к мерзлой земле. Ладно, она, конечно, дама, но у нее, в отличие от меня, высокая грудь. Да и, что уж греха таить, та самая часть, которая у меня сбивает рейку, у нее тоже не меньше, чем у меня, хотя и намного красивее. Ведь она носит самые настоящие брюки – представляю, что сказал бы по этому поводу любой силезец или житель Вюртемберга. Впрочем, и у русских дам штаны я видел только на фройляйн Дарье и на фройляйн Ольге, которая врач. Кстати, и женщина-врач у нас наверняка бы вызвала скандал, а в недавнем прошлом ее, скорее всего, вообще бы записали в ведьмы…

Впрочем, что там фройляйн Дарья… Под рейкой ловко проползли все до единого, даже егеря ростом раза в два поболее моего. А это, наверное, самое простое упражнение.

В самом начале занятий наши инструкторы показали нам опытный «бой». Разделившись на две команды, они неожиданно исчезли. Был человек – и вот его уже нет. Он, конечно, есть, но увидеть его невозможно – так хорошо он замаскировался. То и дело один из них внезапно появлялся и «выстреливал» одного из оппонентов – или не «выстреливал», – все заключалось в задаче, которую ему поставил командир.

Меня поражало то, как они двигались – быстро, словно тени; как они перебегали с места на место, как они «стреляли» и сразу же меняли позицию. На ходу они «перезаряжали» свои штуцеры – но тоже делали все это ловко, без суеты. Причем я обратил внимание, никто ими как будто не командовал, фельдфебель не орал истошным голосом и не грозил тростью. Они без слов понимали друг друга, лишь иногда поднимали руку и делали непонятные мне жесты.

Потом нам предлагали найти замаскировавшихся «пятнистых», что было тоже непростым делом. Помнится, я прошел мимо одного из них на расстоянии всего двух-трех шагов, но так ничего и не заметил подозрительного. О присутствии спрятавшегося «пятнистого» я узнал лишь после того, как он навалился на меня сзади, и я оказался лежащим на земле лицом вниз.

После этого фиаско фройляйн Дарья предложила мне подождать с учебой до следующего года. Нет уж, дудки! Мой отец потерял бы ко мне всякое уважение, узнав, что я позорно испугался трудностей и отказался от тренировок. И тем более, что меня побила девушка, пусть она и постарше меня. Вот только мне не очень хотелось бы стать обузой для других…

Особенно обидно, что я – целый генерал, но на деле оказался намного хуже многих рядовых егерей. Командир «пятнистых», подполковник Баринов, спросил у меня перед началом тренировок, слышал ли я про прославленного генерала Суворова. Я ответил, что, конечно, да, мне много довелось слышать про русского генералиссимуса, не проигравшего ни одного сражения. Но я не знал, что начинал он не как офицер – или даже генерал, как я, – а прошел по всем ступеням воинской службы. Ведь его, как недоросля, даже не приняли в малых годах на военную службу. И когда его ровесники уже «дослужились» до высоких чинов, он начал службу в русской армии мушкетером в гвардейском Семеновском полку. Пришлось признаться самому себе, что мне мучительно стыдно, что я, ничего для этого не сделав, стал генералом. И что я очень хочу, хотя бы частично, повторить его боевой путь. На что мне ответили:

– Евгений, поверьте мне, вы станете очень неплохим генералом. И вы правы – начинать службу лучше с азов. В том числе и для того, чтобы понимать последствия того или иного приказа. Ведь солдаты – не куклы и не «механизм, артикулом предусмотренный», а такой же человек, как вы или я.

– Так точно, господин подполковник! – браво ответствовал я, причем по-русски. – Я буду все, что нужно, делать. Я надеюсь хороший солдат стать, потом хороший офицер, чтобы в конце хороший генерал быть!

Конечно, я сделал ряд ошибок – мне вспомнились уроки герра Сапожникова про построение предложения в русском языке, а также о том, чем он отличается от языка немецкого. Но Баринов лишь улыбнулся и добавил, на этот раз тоже по-русски:

– Евгений, я верю, что вы сможете. Главное, старательно тренируйтесь и не отчаивайтесь. Помните слова Суворова: «Возьми себе в образец героя древних времен, наблюдай его, иди за ним вслед, поравняйся, обгони – слава тебе!»

Даже после тренировок, изнемогая от усталости, я снова и снова пытался повторить то, чему нас учили. Но увы, хоть мне и казалось, что я чему-то и научился, но и егеря, и фройляйн Дарья были все время на голову выше меня. И не только в буквальном смысле.

Но труднее всего оказались даже не тренировки, которые, как правило, начинаются сразу после рассвета, вне зависимости от погоды – и в снег, и в дождь, и даже иногда при начавшем уже припекать весеннем солнце. По окончании практической части нам полагалась пятнадцатиминутная передышка. Затем нас делили на несколько отрядов, каждый раз по-разному. Их разводили по разным частям полигона, и они должны были «сражаться» – примерно так же, как нам в самом начале занятий показали инструкторы. Все, казалось бы, просто – мы занимаем разные позиции, затем пытаемся найти и «убить» наших противников. Находящиеся в разных точках инструкторы наблюдают за нами и сигналят, когда, по их мнению, кто-нибудь застрелил одного из своих «врагов». Для этого нужно прицелиться в правильную точку и вовремя нажать курок. Да, и потом «перезарядиться» – то есть сделать вид, что заряжаешь свой штуцер.

В первый раз мы с фройляйн Дарьей оказались в разных командах, и она меня «застрелила» через минуту после начала «боя» – просто выцелила меня на бегу. Кстати, она оказалась одной из немногих, кто «дожил» до конца поединка. Увидев выражение моего лица, она о чем-то переговорила с инструкторами, и мы теперь либо были в одной команде, либо не сражались друг с другом. Но я еще ни разу не закончил боя «живым». То меня «подстреливают» на бегу, то когда я ползу, то даже в укрытии… А других я только два или три раза смог поймать в прицел – и «выстрелил» метко всего один раз – вчера. Я, конечно, обрадовался, но сегодня мой зад опять сбивает рейки… Как обидно!

После упражнения, когда я сидел, стараясь не заплакать, ко мне подошел подполковник Баринов и сказал:

– Знаете, Евгений, вы новичок в этом деле, поэтому не обижайтесь, что у вас пока еще не все получается. Другие-то в армии служат уже много лет.

– А фройляйн Дарья?

– Она в армии не служила, но ее тренировал герр Сапожников. Кстати, он пообещал и с вами позаниматься, когда Дарья ему скажет, что вы готовы. Впрочем, Дарья еще много в пейнтбол играла – это как наши военные игры, разве что стреляют там по-настоящему – шариками с краской из специальных ружей. И если в кого такой шарик и попадет, то сразу видно.

– Вот видите… А я ни во что подобное не играл.

– Не тушуйтесь, прогресс у вас налицо. Сравнить вас сегодняшнего с тем, кого я увидел в начале, – это как небо и земля.

– Правда?

– Поверьте, я бы не стал вам льстить – это не в моих правилах. Если бы я решил, что вы не справитесь, я бы уже послал вас домой. А что тяжело… Генералиссимус Суворов написал замечательную книгу «Наука побеждать». Я попрошу, чтобы ее вам подарили, когда вы выучите русский. Но одно из его изречений вам стоит помнить всегда.

– Попробую выучить…

– А оно очень короткое, но емкое. Гласит оно: «Легко в учении – тяжело в походе, тяжело в учении – легко в походе».

– А в бою тоже легко?

– В бою всегда тяжело, – вздохнул Баринов. – Бой – это тяжелый солдатский труд, пот и кровь. Но вот еще одно изречение Суворова: «Как бы плохо ни приходилось, никогда не отчаивайся, держись, пока силы есть!»

* * *

18 (30) марта 1801 года. Якорная стоянка у острова Гвеен в 22 милях от Копенгагена. Борт 74-пушечного корабля Его Величества «Элефант».

Вице-адмирал Горацио Нельсон

Вот и сделаны наконец первые выстрелы в нашей кампании на Балтике. Британские корабли с громом пушечной пальбы и в пороховом дыму прошли мимо датской крепости Кронборг и встали на якорь, готовясь к решающей атаке на датские корабли и береговые батареи, прикрывающие подступы к Копенгагену.

Ранним утром наша эскадра, поймав парусами ровный норд-норд-вест, выстроилась в линию баталии и двинулась на прорыв. Я перебрался с тяжелого и имеющего большую осадку трехдечного «Сент-Джорджа» на более легкий и имеющий меньшую осадку «Элефант». Он и стал флагманским кораблем авангарда. Центр возглавил адмирал Паркер на флагманском 98-пушечном корабле «Лондон», а арьергардом командовал контр-адмирал Грэвс на 74-пушечном корабле «Дифайянс».

Вчера вечером я направил к Кронборгу отряд капитана Моррея на корабле «Эдгар». В состав отряда вошли бомбардирские суда и канонерские лодки. Они должны были еще засветло занять позицию к северу от датской крепости и, после того, как со стен Кронборга раздастся первый выстрел, открыть огонь и подавить береговые батареи противника.

Сказать честно, я сильно рисковал – ведь если бы по нам открыли огонь и датчане, и шведы, вся наша эскадра получила бы сильные повреждения. Но мистер Ванситтар сообщил мне, что можно свободно подойти к шведскому берегу, не опасаясь получить оттуда залп из тяжелых береговых орудий. У шведов их там просто не было. Потому, перед тем как начать движение, я приказал подойти к шведскому берегу настолько близко, насколько позволяли глубины. «Пусть ваши корабли при этом будут задевать реями о скалы», – приказал я. Таким образом, мы оказались далеко от датской крепости, и ядра ее пушек просто не долетали до нас.

Мы сделали несколько залпов по Кронборгу, после чего, увидев, что мы находимся на безопасном расстоянии, прекратили огонь. Впрочем, не обошлось без потерь – на 50-пушечном корабле «Изис» разорвало 24-фунтовое орудие, в результате чего семь человек было убито и ранено. Но мы прорвались и в самое ближайшее время намерены атаковать Копенгаген.

Несомненно, что грохот выстрелов был услышан в датской столице, и ни о какой внезапности уже не могло быть и речи. Поэтому адмирал Паркер собрал нас, командующих отрядами, на своем флагманском корабле «Лондон», чтобы еще раз обсудить план предстоящего сражения.

На столе Паркера лежала карта пролива, который мы должны были форсировать. У Копенгагена пролив значительно расширился – расстояние от датского берега до города Мальмё на шведском берегу составляло 15 миль. Примерно посередине пролива лежал остров Сальтгольм. Пролив фактически делился им на две части. Один – от шведского берега до острова Сальтгольм, второй – прилегающий к Копенгагену. Этот пролив, в свою очередь, разделялся на две части песчаной банкой, именуемой Миддель-Грунд, длина которой была три мили. Глубины вдоль этой банки малы, и крупные корабли, подходящие к ее границе, рисковали сесть на мель. Западный проход, примыкающий непосредственно к Копенгагену, назывался Королевским фарватером. Он считался пригодным для всех кораблей, даже тех, кто имел большую осадку. Другой проход, восточный, назывался Большим или Голландским фарватером. Он тоже был вполне судоходен даже для самых больших кораблей. Помимо мелей, в проливе имелось сильное течение, которое значительно осложняло проход кораблей через пролив.

Датчане успели неплохо подготовиться к предстоящему сражению. Как сообщил мистер Ванситтарт, у входа в Королевский фарватер на сваях был сооружен форт «Трекронер», вооруженный 69 орудиями. Для поддержки его огнем датчане установили два старых линейных корабля, превращенные в плавучие батареи. Ну, а на рейде Копенгагена стояли боевые корабли и плавучие батареи, на борту которых было 628 орудий. Экипажи их насчитывали пять тысяч человек. Корабли и плавучие батареи были установлены на шпринг[42] на расстоянии примерно мили впереди береговых батарей, оставляя узкий проход для торговых судов шириной 500 метров между береговой линией и отмелью Миддель-Грунд.

На совещании у адмирала Паркера я предложил лично возглавить отряд из десяти линейных кораблей, пяти фрегатов и флотилии канонерских лодок, бомбардирских судов и брандеров. С этими силами я рассчитывал разгромить датчан и вывести их страну из нечестивого союза, направленного против Англии.

План же мой был таков. С попутным ветром я намеревался пройти Голландским фарватером, достигнуть южного конца Миддель-Грунда, дождаться там перемены ветра, после чего войти с юга в Королевский фарватер и атаковать датские корабли, форты и плавучие батареи. Остальные корабли нашей эскадры должны будут поддерживать мои действия, открыв с севера огонь по форту «Трекронор». Огонь по датским кораблям, фортам и батареям я собирался вести, стоя на якоре. Несмотря на значительное превосходство противника в артиллерии, я был уверен в победе. Ведь у меня в подчинении были английские матросы и офицеры, лучшие в мире военные моряки, которые не дрогнут ни перед кем.

Адмирал Паркер долго колебался, но в конце концов согласился с моим планом. Он даже расщедрился и добавил к тем десяти линейным кораблям, которые я попросил у него, еще два 50-пушечных корабля.

Пока же я проводил предварительную подготовку к сражению. Мои офицеры ночью тайком промерили Голландский фарватер и наметили путь движения по нему кораблей. Датчане накануне сняли буйки, которыми были обозначены границы фарватера, но не догадались организовать его охрану, и наши люди безо всяких помех набросали на карте путь, по которому мы вскоре двинемся в бой.

А пока я жду попутного ветра. Вполне возможно, что уже завтра я поведу свой отряд Голландским фарватером. На душе у меня было удивительно спокойно. Я ничуть не волновался в ожидании сражения, которое мною будет непременно выиграно. Ведь Англия – повелительница морей, а самый сильный флот в мире – британский!

* * *

19 (31) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Становится все жарче и жарче. Как в прямом, так и в переносном смысле. Весеннее солнце греет все теплее, а приближение британской эскадры к Балтике вызывает у многих из великосветского бомонда легкую панику. Петербург – столица Российской империи, построенный волею Петра Великого на окраине государства, всегда выглядел заманчивой добычей для наших иностранных недругов. Сначала шведы, потом британцы и французы мечтали, прорвавшись в Финский залив, высадить своих солдат прямо на гранитных набережных Северной Пальмиры и отобедать в роскошных залах Зимнего дворца. Но Питер и был славен тем, что за все время своего существования на его мостовую так и не ступила нога захватчика.

Я на днях рассказал Павлу о событиях Великой Отечественной войны и о блокаде Ленинграда. Император, весьма удивленный тем, что невесть откуда взявшиеся «большевики» перенесли столицу в Москву и переименовали город, был потрясен эпической обороной Северной столицы от немецких войск.

– Василий Васильевич! – воскликнул он. – Да как такое могло произойти! Ведь немцы всегда были союзны нам!

Когда же я напомнил Павлу о Семилетней войне, о сражениях при Куннерсдорфе и Гросс-Егерсдорфе, император запыхтел от возмущения и сказал, что сражения с войсками боготворимого им короля Фридриха Великого не больше чем недоразумение, в котором правительство Елизаветы Петровны оказалось послушной игрушкой в руках австрийцев и французов.

– Вы же знаете, что мой отец, император Петр III, взойдя на престол, поспешил прекратить эту ненужную России войну и вернуть королю Пруссии все отвоеванные у него земли.

Я про себя подумал, что сие, в числе прочего, и стало причиной гибели императора Петра Федоровича. Но об этом я предпочёл промолчать, лишь добавив, что в конечном итоге часть Восточной Пруссии все же стала русской. И очень жаль, что Павел, будучи цесаревичем, отказался от всех прав на Гольштейн-Готторп. Город Киль и прилегающие к нему территории сейчас бы очень пригодились русскому флоту.

– Государь, земли, на которые Россия имеет права, не должны быть переданы кому-либо. Очень хорошо сказал ваш сын Николай, ставший в нашей истории императором после смерти старшего брата Александра: «Там, где раз поднят русский флаг, там он спускаться не должен»!

– Так и сказал?! – воскликнул Павел. – Ай да молодец! Я очень рад, что у меня растет такой умный сын!

– Было бы неплохо, чтобы он и в вашей истории стал императором, – сказал я. – С Александром все ясно – он человек, подверженный посторонним влияниям. В нашей истории Александр Павлович окажется втянутым в общеевропейскую войну, в ходе которой прольются реки русской крови, французы вторгнутся в Россию, сожгут и разорят Москву.

– А чем вам, Василий Васильевич, не нравится Константин? – спросил Павел. – Он смел, побывал в деле, повоевал в Италии и Швейцарии. Да и насчет постороннего влияния…

Тут Павел криво усмехнулся и покачал головой. Видимо, ему вспомнились некоторые весьма экстравагантные поступки, которыми уже успел прославиться его второй сын.

– Вот о том-то и речь, ваше императорское величество. Константин Павлович, несомненно, храбр и умен. Но его необузданная натура порой заставляет его совершать такие деяния, о которых он потом вспоминает с сожалением и стыдом. К тому же он тяготится властью и не испытывает никакого желания стать владыкой огромной империи. В нашей истории он предпочтет российский престол тихому семейному счастью с прекрасной полячкой.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Павел. – Но все же стоит подумать над тем, что вы мне сейчас рассказали. Ну, а дети Константина, они что, не могут взойти на престол после того, как тот откажется от своего права на него?

– Вся беда в том, что в нашей истории законных детей у цесаревича Константина Павловича не окажется. У него было два внебрачных сына. Первый – Павел Константинович Александров (фамилию он получил по своему крестному отцу – императору Александру I), был рожден от связи цесаревича с парижской модисткой, содержанкой одного богатого британца и супругой ревельского мещанина Евстафия Фредерикса. Этот сын Константина впоследствии стал у нас генералом русской армии. У Александрова появился герб, намекавший на его великокняжеское происхождение – на нем изображена была половина двуглавого орла.

Второй сын Константина Павловича впоследствии прославит Россию. Он будет рожден французской актрисой Кларой-Анной де Лоран, когда цесаревич уже в качестве наместника будет находиться в Царстве Польском. Его нарекут Константином Ивановичем Константиновым, потому что мальчика и его сестру Констанцию возьмет на воспитание адъютант цесаревича князь Иван Голицын. Отсюда и его отчество.

Юный Константин закончит артиллерийское училище и займется совершенствованием нового вида оружия, которое в наше время станет самым страшным из всех творений человеческого разума. Ракеты – это ужасные изделия, способные за считаные минуты пролететь по воздуху тысячи верст и обрушить на города противника заряды, способные уничтожить сотни тысяч человек.

Услышав это, Павел побледнел, перекрестился и забормотал молитву.

– Василий Васильевич, – наконец произнес он, – неужели такое возможно на свете? Ведь это страшнее апокалипсиса… Как вы живете и не сходите с ума, зная, что в любой момент можете быть истреблены этим адским оружием?

Я лишь пожал плечами. Действительно, мы уже привыкли к тому, что ядерная война в конечном итоге закончится истреблением всего живого на земле. Нынешние сражения, в которых гибнут сотни, редко тысячи людей, по сравнению с той страшной силой, которая скрыта в головной части «Ярса» или «Трайдента», покажется просто дракой пацанов в переулке.

– Государь, все это ужасное оружие осталось в нашем времени. Пока же ракеты – что-то вроде приспособлений для обычных фейерверков, и станут они по-настоящему грозным оружием лишь в середине XX века.

– Вы мне как-нибудь расскажете о войнах вашего времени, – задумчиво произнес Павел. – Пока же я соглашусь с вами в том, что и в самом деле лучшим моим наследником может стать Николай. Надо бы мне побольше уделять ему времени. Может быть, вы, Василий Васильевич, возьметесь за его воспитание? Я думаю, что от вас он узнает много интересного и полезного.

Я кивнул. Хотя заговор, инспирированный англичанами, и закончился неудачей, но не факт, что упрямые британцы не попытаются устроить новый заговор, целью которого будет устранение императора Павла. Об этом следует помнить и, помимо усиления охраны царя, надо всерьез задуматься о преемнике, который займет его трон.

Я заметил, что Павел стал задумчивым и невпопад отвечает на мои слова. Он потер лоб и скривился от боли. Похоже, что началась его хроническая мигрень, которая в таких случаях делала императора раздраженным и капризным. Пошарив в карманах, я достал упаковку анальгина. Павел уже был знаком с действиями наших лекарств. Вздохнув, он бросил таблетку в рот, запил ее водой из хрустального стакана и с благодарностью кивнул мне.

– Поправляйтесь, государь, – сказал я. – Если головная боль не пройдет, я попрошу, чтобы к вам зашел доктор Антонов.

Павел вздохнул и откинулся в кресле. Я поклонился и вышел из царских покоев.

* * *

21 марта (2 апреля) 1801 года. Ревель, трактир «Золотой олень».

Джулиан Керриган, на службе Его величества императора Павла I

Трактир «Золотой олень» золотым назвать было трудно даже при очень большом желании. Замызганные стены, несколько столиков, за которыми сидели личности с весьма подозрительной внешностью. За одним таким столом в углу было свободное место – там расположился среднего возраста лысый толстяк с багровым лицом, одетый чуть поприличнее, чем остальные.

Я подошел к этому столику и вежливо спросил у красномордого разрешения присесть рядом с ним.

– Садись, жалко, что ли… Только что-то я тебя здесь раньше не видел, – хмуро пробормотал толстяк.

– Да меня раньше здесь и не было, – усмехнулся я. – Ведь приехал я в Ревель только вчера вечером. Скоро в море растает лед, и, может быть, мне удастся наняться на какое-нибудь торговое судно. Торчу в этой проклятой России еще с прошлой осени. Надоела она мне до тошноты…

– Не переживай, парень, может, я смогу тебе чем-нибудь помочь, – сочувственно покивал толстяк. – Как тебя зовут-то?

– Джон О’Нил, – ответил я и с прононсом типичного ирландца добавил: – Из Бостона.

– Ну, будем знакомы. Иоганн Шварц, – представился красномордый. – Коммерсант из Либавы.

«Ага, – подумал я, – ты такой же Шварц, как я О’Нил. Акцент в немецком у тебя то ли из Лидса, то ли из Бирмингема». Но улыбнувшись, я пожал ему руку. Тот в ответ похлопал меня по плечу, от чего я скривился от боли.

– Что это ты вдруг? – удивился Шварц.

– Плечо, я… В общем, ударился недавно.

– Ага, понятно, – и толстяк с плохо скрываемым отвращением отхлебнул пива из своего стакана. – Слушай, парень, зря мы тут торчим. Поят в этой дыре таким дерьмом, словно из бочки, в которую налили не пиво, а ослиную мочу. А на закуску подают такое, что я невольно начинаю понимать беднягу Панике[43]. Пойдем-ка лучше к «Толстому Герберту», у него для нас найдется кое-что получше.

– Я б пошел, дружище, да денег у меня мало. А еще неизвестно, сколько мне здесь торчать.

– Ничего, я угощаю. Поедим, выпьем, потолкуем о том о сем.

Я действительно прибыл в Ревель вчера днем. А началось все несколько дней назад, когда меня вызвал к себе мой новый начальник мистер Патрикеев. Кроме него в его кабинете находился и подполковник Михайлов.

Они спросили меня о здоровье, о моей ране и о настроении. Услышав, что я практически здоров и горю желанием хоть сейчас приступить к работе, Патрикеев засмеялся и сказал, что врачи далеко не так положительно оценивают состояние моего здоровья, но если я действительно хочу начать работу, то могу поучаствовать в одном весьма рискованном деле. В скором времени Ревель с «дружеским визитом» посетит британская эскадра адмирала Паркера. В ее состав, кстати, входит и хорошо знакомый мне фрегат «Бланш».

Если я тогда еще и сомневался в чем-то, то услышав о фрегате, на котором когда-то служил и на котором принял смерть мой друг Билли, я тут же согласился с предложением русских. Но мне не совсем было понятно, что именно я могу для них сделать в Ревеле.

Патрикеев пояснил, что моя главная задача – познакомиться с живущими в Ревеле британскими агентами и сочувствующими им местными жителями и узнать об их планах на случай появления на ревельском рейде эскадры Паркера. По данным русских, в городе существовала группа британцев и их подручных, которые что-то замышляют против гарнизона Ревеля.

Затем мне разъяснили придуманную для меня историю – «легенду», – под прикрытием которой я должен появиться в Ревеле. Инструктаж мой продолжался и по дороге до Нарвы, пока мы ехали по довольно приличной дороге в экипаже с наглухо зашторенными окнами. Самой Нарвы я не увидел – мы переправились через реку по деревянному мосту. Потом, проехав через весь город, мы остановились на каком-то хуторе. Там меня переодели в поношенную матросскую одежду, еще раз проверили, насколько хорошо я запомнил свою «легенду», потренировали меня, задав несколько каверзных вопросов, добиваясь, чтобы я отвечал на них без запинки. Высадили меня в лесу неподалеку от селения Разик.

В тот же вечер я появился в этом селении, заночевал в местной харчевне, а на следующее утро отправился в Ревель. Мне подсказали, что нужных мне людей я, скорее всего, найду в трактире «Золотой олень». И вот, похоже, рыбка клюнула.

«Толстый Герберт» оказался заведением на порядок выше классом «Золотого оленя». Столики в нем были сделаны из орехового дерева, а люди, сидевшие за ними, хорошо одеты. Увидев меня, хозяин трактира с решительным видом направился в нашу сторону, наверное, чтобы вышвырнуть нас из этого заведения. Но заметив Шварца, он угодливо склонился и спросил по-немецки:

– Вам как обычно, герр Шварц?

Шварц еле заметно кивнул и добавил: «Нам по две кружки твоего темного и по тарелке говядины в соусе». Трактирный слуга отвел нас на второй этаж, в залу, где за столом могло поместиться не более десяти человек. Пиво принесли минуты через две. Мы чокнулись кружками, отпили по глоточку, и Шварц заметил:

– Знаешь, парень, может, ты и из Бостона, но акцент у тебя скорее ирландский.

– Я родился в Балликасле, графство Антрим. Но ушел оттуда в море еще в детстве. Юнгой.

Именно там родился когда-то мой покойный друг Билли, так что хоть я там никогда и не был, но кое-что рассказать смогу. Шварц пристально посмотрел на меня и продолжил допрос:

– Слушай, а ты, часом, не католик?

– Нет, я протестант и не люблю папистов.

Взгляд его чуть смягчился, но вопросы следовали один за другим, как волны в шторм:

– А как ты сюда попал?

– Если честно, мистер Шварц, то дело было так. Я отправился в Нарву на «Веселой Мэри». Вышли мы из Корка. В Нарву мы зашли в середине ноября. Только загрузились товаром и уже были готовы отправиться в обратный путь, как – на тебе! – русский император наложил секвестр на все английские суда. «Веселую Мэри» арестовали, а нас самих русские посадили в какой-то сарай на окраине Нарвы. Обращались они с нами как со скотом, редко кормили, издевались, как могли… А еще мыться заставляли! Хоть мы им и говорили, что не по-христиански все это!

– Просто так московиты никого не держали. А вот если ты что-нибудь такое учинил…

– Да какое там «учинил»… Говорю же тебе – матрос я, самый обыкновенный матрос.

– Ясно… А что у тебя с плечом? Покажи-ка мне!

Пришлось стащить с себя суконную матросскую куртку и полотняную рубаху. Шварц посмотрел на мое плечо и покачал головой:

– Значит, простой матрос, говоришь?

– А, ты насчет этого? Дырку мне сделали, когда я от них сбежал. В меня стреляли, но я все же ушел. Хотя пулю и словил. Добрался до какой-то деревни. Отлежался там. Местные меня подлечили.

– Дорого взяли? А то знаю я этих эстляндцев – жулики и жмоты.

– Половину того, что у меня оставалось. Я спрятал подкопленные деньги за подкладкой куртки.

– Понятно… Где поселился-то?

– Пока нигде. Думаю обосноваться в матросской ночлежке.

– Значит, так. Не буду тебе пока ничего обещать, но все же посоветую. На твоем месте я бы не спешил покинуть этот гостеприимный город. Русские ищейки тут повсюду, и боюсь, что вместо ночлежки ты окажешься в «слободском хлеву».

Заметив мой недоуменный взгляд, Шварц пояснил:

– Это местные остряки так прозвали здешнюю тюрьму. А со мной ты можешь вернуться в старую добрую Англию. Дело в том, что скоро сюда заявится британская эскадра. Неплохо было бы ей помочь, как ты считаешь?

Шварц хрипло рассмеялся и отхлебнул из кружки пиво.

– Так вы что, британец? – я постарался сделать удивленное лицо.

– Парень, запомни одну полезную мысль – чем меньше ты будешь задавать ненужных вопросов, тем дольше проживешь. То, что надо знать, тебе расскажут. Позже, когда придет время. Сегодня же я познакомлю тебя с людьми, которые помогут и будут рядом с тобой. От них ты все и узнаешь.

– Но у меня почти не осталось денег. Ведь я не собирался долго жить в этой поганой Московии. Почти все, что у меня было, уже закончилось.

– Не переживай. Найдем тебе и жилье, и стол. Насчет этого не беспокойся. Пойдем!

Минут через десять мы вошли в четырехэтажный дом с высокой острой черепичной крышей. Пожилая служанка, бормоча что-то под нос, провела меня в комнату, где стояли четыре топчана, и, указав на один из них, молча вышла. Минут через двадцать она вернулась и жестами велела идти за ней.

В небольшой комнате, по всей видимости столовой, за длинным деревянным столом сидели четверо – мой новый друг Шварц и трое крепких мужчин. Шварц повернулся к ним и представил меня:

– Господа, этот храбрый джентльмен сумел бежать из русского плена, оторваться от погони и добраться до Ревеля. Я полагаю, что такой человек может скоро нам пригодиться.

* * *

21 марта (2 апреля) 1801 года. Рейд Копенгагена. Борт 74-пушечного корабля Его Величества «Элефант».

Вице-адмирал Горацио Нельсон

Этот ужасный день я запомню на всю мою оставшуюся жизнь. Признаюсь – были даже моменты, когда я считал, что сражение проиграно. Датчане дрались отчаянно, как спартанцы царя Леонида в Фермопилах. Но хвала Богу, я все же победил!

Как я и планировал, вчера, в час пополудни, эскадра, имея в авангарде фрегат «Амазон», вошла в Голландский фарватер и к вечеру стала на якорь у южной оконечности банки Миддель-Грунд. До датских кораблей оставалось всего две мили. Здесь мы и стали ждать попутного ветра, чтобы с его помощью войти в Королевский фарватер.

Всю ночь я не сомкнул глаз, умоляя Всевышнего, чтобы он изменил направление ветра, заставив его дуть в паруса моих боевых кораблей. И Господь, который, как известно, всегда помогал британскому флоту, к утру переменил ветер, и он задул в нужном нам направлении. В 9:30 утра я приказал поднять якоря. Вознеся хвалу Богу, мы направились навстречу своей судьбе.

Датские корабли, выстроившись в линию длиной полторы мили и прикрываемые фортом «Трекронор», открыли по нам огонь. Мы же должны были двигаться вдоль их строя, останавливаясь напротив заранее определенного планом сражения вражеского корабля, вставать на якорь и открывать ответный огонь. Фрегаты же образовали авангард и арьергард нашей боевой линии.

Первым следовал 74-пушечный корабль «Эдгар». Двигавшийся вслед за ним 64-пушечный «Агамемнон», неудачно совершая маневр, сел на мель. Его место занял 64-пушечный «Полифем». Следующим шел 50-пушечный «Изис». Пятый корабль в строю, 74-пушечная «Беллона», из-за невежества лоцмана взял слишком далеко вправо, огибая Миддель-Граунд, и выскочила на мель примерно в 450 ярдах от конца датской линии. 74-пушечный «Россель», следуя за ним, также сел на мель, и его бушприт навис почти над ютом «Беллоны». Оба корабля, хотя и смогли во время боя использовать свои пушки, но не очень эффективно – корабли были в пределах досягаемости артиллерии датчан. К тому же пушки «Беллоны» были порядком изношенными, и некоторые из них разорвались, разметав и переранив артиллерийские расчеты.

К счастью, я успел понять всю опасность случившегося и приказал следовавшим за мной кораблям взять правее. Войдя в Королевский пролив, «Элефант» встал на якорь на расстоянии кабельтова от датского корабля «Даннеброг», на котором держал флаг коммодор Фишер. Место выбывших из строя и севших на мель кораблей заняли фрегаты. Чуть позже старина Паркер направил мне на помощь три корабля, за что я был ему весьма благодарен.

Бой кипел уже по всей боевой линии. Бомбардирские суда, согласно плану занявшие отведенные им места, стали метать бомбы в гавань Копенгагена и на сам город. Эскадра Паркера, которая должна была начать фланговый обстрел форта «Трекронор», так и не смогла справиться с ветром и течением и вынуждена была встать на якорь так далеко от датских батарей, что фактически не участвовала в сражении.

Датчане дрались яростно и не думали сдаваться. Хотя на их флагмане «Даннеброге» и начался пожар, но он продолжал вести огонь, хотя и не с такой интенсивностью, как в начале боя. На некоторых датских кораблях замолкали пушки – похоже, обслуживающие их матросы были убиты или ранены. Но через какое-то время пушки снова начинали стрелять. Потом мы узнали, что с берега на шлюпках прибывали новые артиллеристы, которые занимали места у орудий вместо погибших товарищей. Жертвами коварных датчан становились мои морские пехотинцы, которые направлялись к прекратившим огонь кораблям, чтобы захватить их как призы. Подпустив поближе шлюпки с морской пехотой и королевскими моряками, датчане расстреливали их в упор ядрами и картечью.

Адмирал Паркер, наблюдая за этим кровопролитным сражением, совсем пал духом. Через три часа после начала боя он приказал поднять «сигнал № 39», который означал «Выйти из боя». В это время я находился на юте «Элефанта». Вражеские ядра крушили рангоут корабля, и меня осыпало щепками от раздробленных и изломанных мачт и рей. Командир «Элефанта» Фолей, получив сообщение сигнальщика о распоряжении адмирала Паркера, вопросительно посмотрел на меня. Я же решил сделать вид, что сигнал этот меня не касается.

– Фоллей, – сказал я, – вы ведь знаете, что у меня только один глаз, и следовательно, я имею полное право быть иногда слепым.

Потом я приложил подзорную трубу к правому глазу, поврежденному во время неудачного штурма корсиканской крепости Кальви, и добавил:

– Клянусь, я не вижу сигнала адмирала Паркера. Оставить висеть мой сигнал № 16[44]. Усилить огонь и прибить сигнальные флажки, если нужно, к брам-стеньге.

Я знал, что, выполняя приказ адмирала Паркера, я бы загубил все свои корабли, уже потерявшие половину рангоута. Они просто не смогли бы выбраться из Королевского прохода. Форт «Трекронор», еще не потерявший своей боеспособности, не дал бы нам продвинуться по этому чертову проходу и перетопил бы мои корабли один за другим.

Впрочем, как я уже говорил, Господь снова оказался на стороне нашей старой доброй Англии. Датские корабли стали выходить из строя, и огонь, который они вели по моей эскадре, постепенно утих. Пожар на флагмане вражеского флота «Даннеброге» разгорался все сильнее и сильнее. Языки пламени уже вырывались из пушечных портов, и коммодор Фишер перенес свой брейд-вымпел на другой корабль – «Гольстейн». Уцелевшие члены команды «Даннеброга» обрубили якорные канаты, и пылающий датский флагман медленно стал дрейфовать в сторону берега.

Плавучие батареи, почти прекратившие пушечный огонь, тем не менее не сдавались. Когда шлюпки с призовой командой пытались приблизиться к ним, чтобы поднять британский флаг, по ним с этих батарей датчане открывали меткий ружейный огонь.

А на левом фланге дела наши были совсем плохи. Как оказалось, там находился сам кронпринц, который своим появлением заставил датчан сражаться с еще большим упорством. Мне так и не удалось полностью выполнить свою задачу – подавить вражескую оборону и заставить Копенгаген выкинуть белый флаг.

Что ж, я не гордый – поднять переговорный флаг могу и я. Надо было выиграть время, и я направил Фредерика Тезигера, капитана, несколько лет прослужившего на русском флоте и исполнявшего обязанности моего адъютанта, с письмом к кронпринцу.

Я решил припугнуть датчан и написал в своем послании следующие строки: «Если стрельба по нам будет продолжаться, то я буду вынужден предать огню захваченные мною датские суда и не буду иметь возможности спасти жизни тех храбрецов, которые их доблестно защищали». То есть я пообещал, что сожгу пленных датчан в случае, если кронпринц не примет мое предложение.

Но кронпринц не знал, что я откровенно блефовал: на тот момент мы еще не захватили ни одного датского корабля, и пленных датских моряков у нас не было. Вечером было заключено 24-часовое перемирие, и мы занялись снятием с мелей кораблей и срочной починкой тех из них, которые получили самые серьезные повреждения и едва держались на воде.

Потери в экипажах эскадры были просто ужасающими: убитыми и ранеными мы потеряли около 1200 человек – на 300 больше, чем в ожесточенном сражении с французским флотом в устье Нила. На некоторых кораблях вышло из строя до половины команд.

Не дожидаясь, пока датчане придут в себя, я приказал воспользоваться перемирием и велел захватывать датские боевые и торговые корабли. Ну, и самое главное – дорога на Балтику стала для нас открыта. После ремонта кораблей эскадры и пополнения убыли ее экипажей можно будет следовать в гости к русским – прямиком в Ревель.

* * *

24 марта (5 апреля) 1801 года. Санкт-Петербург.

Адмирал Федор Федорович Ушаков

Я въезжал в столицу Российской империи под колокольный звон. Наступил праздник Воскресения Христова, и мне вдруг неожиданно вспомнился умерший десять лет назад дядя, иеромонах Санаксарского монастыря Феодор, в миру Иван Ушаков. Ох, как порой я ему завидовал – хотя в молодости и его не минул царский гнев: в монахи из преображенцев он был пострижен насильственно, в присутствии самой императрицы Елизаветы Петровны. За что и почему? Бог весть. Сам дядя об этом говорить не любил, а выпытывать у него я не решился.

А сейчас меня вызвал в Петербург император Павел Петрович. Царский рескрипт привез усталый фельдъегерь. Я попытался было узнать у него о причине столь спешного вызова, но поручик, спавший с лица и с красными от бессонницы глазами, лишь разводил руками.

Правда, потом, когда он немного отдохнул, за обедом, на который я, не чинясь, пригласил его, он рассказал о раскрытии гвардейского заговора с умыслом на цареубийство. В нем были замешаны многие известные царедворцы, такие как граф фон Пален, до того считавшийся любимчиком императора. Поручик что-то невнятно говорил о подозрении, в котором оказался цесаревич Александр Павлович. Не зря, видимо, государь назвал на вахтпараде своим новым наследником великого князя Константина Павловича.

Правда, цесаревичем Константина император объявил еще в октябре 1799 года: «Видя с сердечным наслаждением, как Государь и Отец, каковые подвиги храбрости и примерного мужества во все продолжение нынешней кампании против врагов царств и веры оказывал любезнейший сын Наш Е. И. В. великий князь Константин Павлович, в мзду и вящее отличие жалуем мы ему титул Цесаревича». Ну, что ж, это неотъемлемое право государя – выбирать себе наследника. Хотя я не могу сказать, кто из великих князей мог бы стать лучшим императором.

До меня дошли слухи, что у государя появились новые фавориты, которые и помогли раскрыть гвардейский заговор. Слухи сии были просто удивительными, и я не мог поверить в то, что рассказывали люди, приехавшие из Петербурга. Впрочем, за годы правления императора Павла Петровича в стране произошло столько удивительного и фантастического, что я уже и не знал, чему можно верить, а чему нет.

Удивило же меня резкое изменение политического курса нашего отечества. Это словно корабль, идущий под всеми парусами, который вдруг совершил поворот оверштаг. Совсем недавно мы воевали против французов в союзе с британцами. А теперь французы стали нашими союзниками, а британцы – врагами. Последнему я отнюдь не удивлен – британцы, даже будучи нашими союзниками, искали прежде всего свою выгоду, пытаясь заставить нас таскать для них каштаны из огня.

Мне вспомнился британский адмирал Горацио Нельсон. Конечно, флотоводец он был изрядный, но с каким презрением и плохо скрываемой ненавистью он смотрел на меня после того, как я ему доступно объяснил, что для меня главное – защита российских интересов и выполнение приказов, полученных от моего императора. По мнению же Нельсона, русская эскадра была послана в Средиземное море только для того, чтобы выполнять по распоряжениям, полученным из Лондона, всю самую грязную и тяжелую работу. Нет, с такими союзниками нам и враги не надобны.

Что же касается французов, то надо сказать, что и они тоже порядочные шельмы. И с ними надо вести себя вельми осторожно, держа ухо востро. Думаю, что государю виднее, какими должны быть наши иностранные дела. Хотя, если он спросит мое мнение на сей счет, я не премину его высказать. Деятельность моя, сначала на Черном море, а потом и на Средиземном, научили меня быть не только флотоводцем, но и политиком. С одними греками на Ионических островах сколько пришлось повозиться, попортить себе немало нервов. Не было среди них единства – каждый тянул в свою сторону, у каждого был свой покровитель. Как я с ними сумел поладить, ума не приложу!

По дороге я от нечего делать набросал несколько предложений по развитию нашего флота. Как на Черном море, так и на других морях. Я помню, что император не сложил с себя чин генерал-адмирала, то есть фактического командующего всем Российским флотом. Ведь даже его знаменитые гатчинские войска начались с двух команд, по тридцать человек каждая, составленных из чинов балтийских флотских батальонов, подчиненных нынешнему императору как генерал-адмиралу. Павел Петрович, еще будучи цесаревичем, сделал немало полезного для морских служителей. Надеюсь, что и в этот раз он со вниманием отнесется к тому, что я намерен ему сообщить.

Впрочем, я обо всем узнаю на месте. Пока же я еду на дорожной коляске в Михайловский дворец – новую императорскую резиденцию. На улицах Петербурга гуляет нарядно одетый народ. Как-никак, сегодня Пасха, и православный люд празднует Воскресение Христово. Кое-кто из простолюдинов уже еле стоит на ногах – похоже, что они уже успели разговеться и после Великого поста выпили винца или чего покрепче.

– Вот, посмотрите, ваше высокопревосходительство, – сказал сопровождавший меня флигель-адъютант в форме поручика Семеновского полка, – наверное, в провинции много рассказывают небылиц о том, что творится в столице. И круглые шляпы с людей полицейские срывают, и палками дворян лупят за то, что проезжающие мимо царского дворца не выходят из кареты и не становятся на колени. Ложь это все! Государь строг – это правда, но таких глупых распоряжений он не давал.

– А скажи-ка ты мне, милейший, – решил я расспросить поручика, – что это за новые фавориты появились у государя? У нас про них много чего говорят, только не во все сказанное я верю.

– Да, ваше высокопревосходительство, – кивнул флигель-адъютант, – в свите государя появились люди, ранее никому не известные. И одежда у них ни на что не похожая. Скажу больше, – тут поручик наклонился к моему уху и произнес едва ли не шепотом, – среди них есть две девицы, которые разгуливают в мужских панталонах, без юбок и корсетов.

Говорят они по-русски, только скажу я вам, что они вроде и не русские. Словечки у них неизвестные, да и произносят они их как-то по-другому. А солдаты они умелые. Умеют драться голыми руками, ножи кидают метко и дело военное знают. Даже генералы у них учатся.

– А моряки среди них есть? – спросил я. Меня заинтересовал рассказ флигель-адъютанта. Не знаю почему, но мне вдруг показалось, что появление этих странных людей в окружении императора и мой вызов в столицу – все это как-то взаимосвязано.

– Не знаю, ваше высокопревосходительство, – пожал плечами поручик. – Вроде мундиры их не похожи на морские. Но в разговоре между ними проскакивают морские словечки. А одного из них, правда пожилого уже и вроде как отставного офицера, они называют водолазом. Дескать, во время службы на Черноморском флоте он плавал под водой, словно рыба. Скажите, ваше высокопревосходительство, он вам не знаком? Вы же командовали Черноморским флотом, должно быть, знаете своих водолазов?

Гм, а вот это уже совсем любопытно. Водолазы у меня на флоте и в самом деле есть. Только плавать в воде, как рыбы, они не могут. Ныряют неглубоко, осматривают днища боевых кораблей, ну, а если надобен серьезный ремонт, то для этого имеется водолазный колокол. В него с поверхности по трубкам подают воздух, и люди в нем могут вести на небольшой глубине подводные работы. Или искать предметы на дне бухт. Ну а на большее они не способны.

Слыхал я, что три года назад один немец создал специальную «одежду для водолазов», в которой можно было работать под водой дольше трех минут. Она состояла из непромокаемой ткани, на плечах водолаза прикреплявшейся к краю металлического колпака, который покрывал его голову. Внутрь были две дыхательные кожаные трубы с клапаном для вдоха и выдоха. Но якобы это немецкое изобретение оказалось не совсем удачным, и о нем больше никто не вспоминал.

Я решил, как бы ни складывались мои дела в Петербурге, обязательно увидеться с водолазом, о котором рассказал мне поручик, и обстоятельно потолковать с ним.

Тем временем коляска подкатила к новому царскому дворцу. У входа в него стояли два двухэтажных здания, как сказал мне флигель-адъютант – Кордегардии. И тут я увидел первого из них… У входа стоял военный в странной пятнистой форме и с удивительным оружием, висящим на ремне у него на груди. Он повелительно взмахнул рукой, и кучер послушно остановил карету перед полосатым шлагбаумом…

* * *

24 марта (5 апреля) 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Как там кричал старший лейтенант Таманцев в «Моменте истины»? «Бабушка! Бабулька приехала!» Это я о прибытии в Питер долгожданного гостя из Крыма – адмирала Ушакова. Мне уже довелось познакомиться со многими историческими личностями – Багратионом, Кутузовым и, наконец, с самим государем-императором Павлом Петровичем. А тут вот еще и Ушаков!

С приездом Федора Федоровича сложился полный пасьянс, и можно было всем участникам предстоящей операции в Ревеле приступить к окончательной отработке плана полного разгрома британского флота. Павел также будет присутствовать на этом заседании Большого военного совета.

Правда, сам совет состоится лишь сегодня вечером, или завтра – адмиралу следует немного отдохнуть и привести себя в порядок после долгого путешествия по нашим весенним российским дорогам. Впрочем, Федор Федорович не выглядел слишком уж усталым. Ведь ему в феврале исполнился пятьдесят один год, и он был на двенадцать лет моложе Васильича.

Да и внешне Ушаков смотрелся молодцом – роста среднего, широкоплечий, с умными и проницательными глазами. При ходьбе он слегка прихрамывал. Я вспомнил, что это следствие болезни, перенесенной им в детстве. Ушаков с любопытством посмотрел на наших бойцов, поздоровался со мной за руку (а рука у него была крепкая) и стал внимательно рассматривать Михайловский дворец. В бытность его в Петербурге на этом месте стоял Летний дворец императрицы Елизаветы Петровны. Ушаков даже бывал в нем, когда во дворце проживал фаворит императрицы Екатерины Алексеевны и покровитель Ушакова светлейший князь Потемкин.

Похоже, что перемены, произошедшие в Петербурге за время правления императора Павла, немало удивили адмирала. Впрочем, он всегда старался держаться подальше от придворных дрязг. Поэтому он все больше слушал, а на заданные ему вопросы отвечал кратко и односложно.

Придворный лакей в нарядном кафтане, расшитом золотом, пригласил Ушакова на аудиенцию к императору. Ко мне подошел Дмитрий Сапожников, которому, как бывшему моряку-черноморцу, очень хотелось хотя бы издали взглянуть на легендарного адмирала.

– Кто бы мне сказал пару месяцев назад, что я своими глазами увижу живого Федора Федоровича Ушакова – ни за что бы не поверил. Кстати, Николай, он совсем не похож на того Ушакова, которого сыграл актер Иван Переверзев. Тот был гораздо внушительней, с героическим, можно сказать, брутальным лицом. А этот какой-то простой, домашний.

– Внешность у него простая, но сам адмирал совсем непрост. Ему довелось быть и дипломатом, решая при этом вопросы, которые не каждому политику по плечу. Впрочем, Федор Федорович в первую очередь флотоводец. И именно в данном качестве он будет нужен во время нашей скорой командировки в Ревель.

– Слушай, Николай, а может, вы и меня туда с собой возьмете? У нас есть два акваланга, костюмы, компрессор для зарядки. Как вести себя под водой, я еще не позабыл…

– Викторыч, а что ты сможешь сделать с линейными кораблями Нельсона? У тебя что, есть подрывные заряды? И что будет с тобой, если начнется пальба? Всплывешь кверху пузом, как оглушенная корюшка…

– М-да-с, – вздохнул Сапожников. – Ты прав. А жаль – так хочется вспомнить молодость и сделать британцам козу рогатую.

– Знаешь, Викторыч, а вот после боя твой акваланг может и пригодиться. Некоторые корабли могут, как «Титаник», пойти на дно. Тут-то ты и порезвишься. Знаешь, сколько всего можно будет поднять на поверхность?

– Ага, сундуки, полные драгоценностей и золотых дублонов, – усмехнулся Сапожников. – А к сундукам цепями прикованы скелеты «лаймиз». Однако, Николай, мысль твоя работает в правильном направлении. С потопленных британских кораблей можно все ценное снять, да и своим поврежденным кораблям, если надо, помочь заделать подводные пробоины. Ведь Нельсон мужик серьезный – так просто он не сдастся… В общем, ты замолви за меня словечко, если что…

– Не знаю, не знаю, – я в сомнении покачал головой. – Насчет тебя, как мне кажется, больших проблем не будет. Но вот куда деть Дашку? Ведь эта дева-воительница, узнав, куда ты собираешься, пренепременно попрется вслед за тобой. Ты думаешь, что-то ее может остановить?

Сапожников вздохнул и выругался сквозь зубы. С одной стороны, он был огорчен тем, что из-за воспитанницы его возможная командировка в Ревель накроется медным тазом. С другой стороны, он был горд тем, что правильно воспитал дочь своего старого друга. Отличная выросла девица, не насиликоненная швабра, у которой одна лишь мечта – выгодно выскочить замуж и проводить ежедневный шопинг по магазинам, покупая все новые и новые шмотки и брюлики.

– Может быть, Лешка сможет ее удержать? – неуверенно спросил Сапожников. – Нет, она и его вряд ли послушает.

– Ладно, Викторыч, не горюй, надеюсь, что мы что-нибудь придумаем. А ты в этом Таллине, или как его сейчас называют, Ревеле, бывал?

– Конечно, бывал. При СССР довелось туда поездить. Что было проще – садишься в пятницу вечером в автобус, а в субботу утром ты уже в Таллине. Погуляешь там денек, вечером снова в автобус, а утром ты снова в Питере.

Красиво там – старый город, замок Тоомпеа с «Длинным Германом», церковь Оливисте, памятник Русалке, парк и дворец Кадриорг с дворцом и домиком Петра Великого, Пирита с развалинами монастыря Святой Бригитты. Между прочим, отец у меня там служил в конце войны и сразу после нее. Он много мне интересного рассказал про этот город и его окрестности.

– Да, Викторович, пожалуй, тебя стоит взять с собой. Хорошо, а Дашку я возьму на себя.

– Ты уж постарайся, Николай. Вот, закрыл сейчас глаза, и снова вижу угольный дымок над красной черепицей в Старом городе, а вдали – серые воды залива. Уж больно мне хочется снова побывать в этом самом Ревеле.

Тут зашумела рация, и голос Васильевича произнес:

– Баринова, Сапожникова и Иванова – срочно к государю. Будет серьезный разговор…

– Вот видишь, Викторыч, накаркал я полный аврал. Похоже, что Павел рассказал все о нас Ушакову. Игра пойдет в открытую. Что ж, возможно, что оно и к лучшему…

* * *

24 марта (5 апреля) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Я находился в кабинете императора, когда придворный лакей доложил царю о том, что у Кордегардии находится коляска с прибывшим из Крыма адмиралом Ушаковым. И тот просит узнать, когда государь сможет его принять. Павел, как человек нетерпеливый, попросил передать адмиралу, что, если он не сильно утомлен дорогой, то аудиенция может состояться немедленно.

Я усмехнулся про себя. Вряд ли Федор Федорович станет откладывать встречу с императором на вечер. Представляю, сколько всего передумал он по дороге из Крыма в Питер. И вполне естественно, что Ушакову хотелось побыстрее узнать, для чего он так срочно понадобился царю.

Вскоре было доложено, что адмирал уже в прихожей и ждет приглашения войти. Я попытался было откланяться, дав возможность Ушакову поговорить с императором наедине. Но Павел предложил мне остаться, сказав, что разговор будет касаться среди всего прочего и нас, пришельцев из будущего. Ну, что ж, пожалуй, Ушаков – один из немногих доверенных лиц в этом мире, кто должен знать о нас всё, точнее почти всё.

Адмирал, войдя в кабинет, почтительно поздоровался с императором и с любопытством посмотрел на меня. Похоже, что слухи о новых фаворитах царя добрались и до Черного моря.

Павел не стал долго ходить вокруг да около и, предложив присесть Ушакову, кратко, без излишних подробностей, рассказал адмиралу о нашей первой встрече с ним на берегу Невы.

Поначалу Ушаков просто не поверил царю. Правда, он прямо не сказал ему об этом, но выражение лица адмирала было такое, какое бывает у взрослого, слушающего рассказ ребенка о встрече в коридоре с бабой-ягой или Кощеем Бессмертным. Потом, когда я, по просьбе императора, откинул крышку ноутбука и прокрутил кадры о современном флоте России, недоверие на лице прославленного адмирала сменилось изумлением.

– Не может быть… – пробормотал он, – корабли без парусов, оружие страшной разрушительной силы. И эти живые картинки, не похожие ни на что… Скажите, господин Патрикеев, вы и вправду пришли к нам из XXI века?

– Вправду, Федор Федорович, – ответил я. – Точнее, из сентября 2018 года. Как это получилось, и кто способствовал тому, что мы провалились в прошлое, можете у меня не спрашивать. Мы и сами этого до сих пор не можем понять. Но факт, что называется, налицо. Мы находимся в нашем прошлом и делаем все, чтобы помочь предкам не совершить того, что произошло в нашей истории. Что именно мы делаем, я расскажу вам, Федор Федорович, после того, как получу на это специальное разрешение государя. Что же касается вас, то могу сказать одно – у нас помнят и не забывают знаменитого флотоводца адмирала Ушакова. Вашим именем, Федор Федорович, называют улицы, корабли, военно-морские училища. Существует орден Ушакова, получить который мечтают наши морские офицеры.

Ушаков был приятно удивлен, услышав мой рассказ о том, что его помнят и ценят потомки. Я, правда, не стал ему говорить, что, помимо прочего, Русской Православной Церковью Ушаков причислен к лику святых, как праведный воин. Об этом я расскажу ему как-нибудь потом, с глазу на глаз. Боюсь, что это сильно не понравится императору, который довольно ревниво относится к чужой славе.

– Я счастлив, – сказал Ушаков, – что не зря прожил свою жизнь, и что память обо мне сохранилась в веках. Признайтесь, что мой срочный вызов в Петербург – это тоже дело ваших рук. Значит, я кому-то здесь понадобился?

– Да, сударь, – ответит Павел, – вы здесь очень нужны. Только, вызвал вас в Петербург я и правда по совету моих новых друзей. Если вы хотите, обо всем произошедшем за последнее время вам расскажет Василий Васильевич.

Я прокашлялся, как лектор перед началом лекции, а потом, стараясь следить за своей речью и упоминать поменьше слов, незнакомых людям из XIX века, начал вводить Ушакова в курс текущих событий.

– После того как были арестованы главари заговора, собиравшиеся свергнуть и убить государя, служители Тайной экспедиции выяснили, что заговорщики связаны с влиятельными лицами из правительства Британии, которые подстрекали и снабжали деньгами некоторых наших гвардейских офицеров и сановников. Кроме того, в Балтийское море в самое ближайшее время должен войти британский флот, чтобы силой заставить Россию изменить свою политику. Командовать этим флотом, Федор Федорович, будет ваш старый знакомый по делам италийским, адмирал Горацио Нельсон.

– Вот как, – пробормотал Ушаков. – Все это, однако, весьма похоже на британцев, которым никакие законы не писаны. Теперь понятно, почему понадобилось мое присутствие здесь. А известно ли вам, господин Патрикеев, о планах адмирала Нельсона? Куда и когда он направит свои корабли? Ведь, как я понял, нечто подобное он проделал и в вашей истории…

– В нашей истории, Федор Федорович, адмирал Нельсон направится к Ревелю. Но до вооруженного столкновения между русскими и британскими кораблями дело не дошло. За несколько дней до прибытия эскадры Нельсона командующий русской эскадрой в Ревеле вице-адмирал Макаров[45] уведет свои корабли в Кронштадт. И даже при отсутствии наших сил в Ревеле, Нельсон так и не нападет на город и порт. Он заявит, что прибыл в русский порт… с визитом вежливости. После чего смиренно отправится назад.

– Что-то не похоже это на него, – с сомнением покачал головой Ушаков. – Помнится, в бытность его командиром британской эскадры на Средиземном море, он вел себя более дерзко.

– На Балтике он тоже вел себя далеко не смиренно, – усмехнулся император, – три дня назад он напал прямо на рейде Копенгагена на датский флот и заставил его сдаться. Правда, датчане не сразу согласились спустить флаги. Была изрядная баталия, при которой британцы потеряли людей едва ли не больше, чем датчане.

– Три дня назад? – Ушаков с удивлением посмотрел на Павла. – Ваше императорское величество, а откуда вам это может быть известно?

Павел опять улыбнулся и указал рукой на меня.

– А-а-а, я все понял! – воскликнул Ушаков. – Это произошло в прошлом наших потомков. Ведь только они могут знать о том, что еще не случилось. Надеюсь, Василий Васильевич, вы потом подробно мне расскажете о сей знатной баталии.

– Обязательно расскажу, – кивнул я. – А пока давайте подумаем, как нам разбить этого однорукого бандита. Ведь он рвется к Ревелю не для того, чтобы защитить честь британского флага. Он желает вернуть английским купцам конфискованные товары и пограбить имущество ревельских обывателей. Скажу больше, Нельсон хотел бы захватить наши военные корабли для того, чтобы потом обменять их на британские торговые суда, задержанные в российских портах.

– Вот ведь какой… – тут Ушаков спохватился, что едва не произнес слово, которое уже вертелось на его языке. Присутствие императора удержало его.

– Я полностью согласен с вами, господин адмирал, – улыбнулся Павел. – Мы решили как следует проучить этого британца, чтобы другие его приятели никогда больше не совались в наши воды. Сегодня вечером я собираюсь созвать военный совет, на котором мы решим, как нам следует защитить Ревель и разбить английскую эскадру. Но если вы, сударь, не против, то мы можем провести его прямо сейчас. Василий Васильевич, передайте своим друзьям, чтобы они срочно зашли ко мне.

Я достал из кармана радиостанцию и, к величайшему изумлению Ушакова, стал вызывать на связь всех наших командиров для того, чтобы передать им приглашение императора.

Мы оговаривали с царем подобный вариант окончания беседы с Ушаковым и решили, что будет неплохо, если знаменитый адмирал для начала поближе познакомится с нами – людьми из будущего. А уже потом, вечером, после того как Ушаков внимательнее обдумает то, что он узнает от нас, и будет проведен генеральный военный совет, на который соберут всех основных действующих лиц Ревельской баталии.

Первыми прибыли наши бравые подполковники. Похоже, что им не терпелось поближе познакомиться с такой легендарной личностью, как Федор Федорович Ушаков. Они лихо откозыряли адмиралу и представились ему. Впрочем, их должности и название спецотряда ничего не говорили флотоводцу. Он понял лишь то, что перед ним воины, имеющие боевой опыт и готовые сражаться под его командованием.

А вот Дмитрий Сапожников, который пришел на рандеву с адмиралом вместе со своим другом Алексеем Ивановым, весьма заинтересовал Ушакова. Удивительное дело – моряки почему-то всегда сразу находят друг с другом общий язык. Им не мешает ни языковой барьер, ни разница в возрасте, ни время, в котором они «пенили волны» форштевнями своих кораблей. Непонятно откуда, но адмиралу уже было известно о том, что Сапожников служил на флоте боевым пловцом. И он сразу же стал расспрашивать своего нового знакомого о его службе.

Но тут император предложил всем присесть за стол и заняться тем, ради чего, собственно, они здесь и собрались – обсудить план предстоящей операции.

– Господа, – прокашлявшись, произнес Павел, – господин адмирал уже знает о планах английского адмирала Нельсона в отношении наших кораблей на Балтике и о грядущем нападении на Ревель. Он согласен с тем, что британцам следует дать отпор. Но у него есть вопросы, на которые ему хотелось бы получить ответы…

Павел повернулся к Ушакову, который согласно кивнул, подтверждая слова императора.

– В самом деле, господа, – сказал адмирал, – я весьма польщен тем, что именно меня государь решил назначить командующим всех русских морских и сухопутных сил в Ревеле. Но я хочу напомнить, что на Балтике я нес службу в молодости, а потом, когда государыня отправила меня на Черное море, я находился там, и балтийские дела меня больше не касались. Поэтому, как мне кажется, было бы правильней назначить командующим кого-нибудь из здешних адмиралов. Я же готов сражаться под его началом на правах младшего флагмана. Господа, поверьте мне, я не гонюсь ни за властью, ни за славой. Для меня главное – честь России.

Император вопросительно взглянул на Михайлова. Игорь на днях сообщил мне, что именно на эту тему у него был разговор с царем. Тот тоже высказывал подобные сомнения, но Игорю удалось убедить Павла в правильности своего предложения. Глава нашего «силового блока» поднял руку, прося слова. Павел кивнул.

– Федор Федорович, резон в ваших словах есть. Но в данном случае во внимание были приняты моменты, связанные с высокой политикой. Первый из них – нам нужна победа, причем полная и безоговорочная. А посему мы должны заставить Нельсона напасть на Ревель. Именно так, и никак иначе.

Вам хорошо знаком этот британский флотоводец. Вы с ним даже встречались лично. И наверняка вы заметили в нем такую черту, как огромное честолюбие и стремление идти напролом к своей цели, часто пренебрегая осторожностью. Мы постараемся сделать так, чтобы Нельсон узнал, что именно вы назначены командующим русскими силами в Ревеле. И потому он пренепременно нападет на этот город и порт. Сей британский адмирал сделает все для того, чтобы разбить вас, того, кто, как он считает, унизил его в Неаполе. Для его самоутверждения требуется только победа.

Она понадобится и нам. Только нужна она нам не для самоутверждения, а для того, чтобы возродить начавший уже разваливаться союз стран, примкнувших к вооруженному нейтралитету. Как вы полагаете, униженная Дания, узнав о поражении своего обидчика, станет соблюдать навязанные ей силой статьи перемирия? А Швеция, которая упрятала свой флот под защиту фортов Карлскруны? Она наверняка присоединится к победителям Нельсона, тем более что шведские торговые корабли немало пострадали от действий британских каперов. Вполне вероятно, Федор Федорович, что вам придется командовать объединенным флотом, который бросит вызов Британии, возомнившей себя хозяйкой морей и океанов. Ведь император Петр Великий в свое время командовал флотами четырех стран[46]. А у вас, Федор Федорович, есть опыт командования союзными флотами – в Средиземноморском походе под вашей рукой была не только русская эскадра, но и турецкая, которой командовал Кадыр-бей.

Ушаков усмехнулся. Турки оказались плохими союзниками, и они выполняли приказы грозного Ушак-паши, лишь опасаясь его гнева.

– Не стоит забывать и о флоте французском, – продолжил тем временем Михайлов. – Узнав о разгроме адмирала Нельсона, Наполеон немедленно отдаст приказ присоединиться к русской эскадре под вашим командованием, Федор Федорович, кораблям, базирующимся в северных портах Франции. А французские моряки наверняка захотят взять реванш за уничтожение эскадры адмирала де Брюе в устье Нила.

– Господа, – со вздохом произнес Ушаков, – боюсь, что ноша, которую государь желает взвалить на меня, окажется непосильной. Я недостаточно хорошо разбираюсь в делах политических, а потому вряд ли смогу принять правильное решение, когда это понадобится.

– Ну, все военные в той или иной мере политики, – усмехнулся Михайлов. – «Война есть продолжение политики иными средствами», скажет через тридцать лет один умный прусский генерал. Военные действия – это способ добиться изменения политики того или иного государства с помощью вооруженного насилия. Но вы, Федор Федорович, не беспокойтесь. Все политические вопросы вы можете согласовывать с государем. У нас имеется в наличии возможность моментальной связи с Петербургом из Ревеля. И вы всегда сможете воспользоваться этой возможностью.

И, самое главное. Федор Федорович, как вы знаете, воюют не корабли, а люди, которые управляют парусами и стреляют из пушек. Нам нужны ваши моряки с Черноморского флота, принявшие участие в сражениях с турками и французами. Сейчас в Крыму находится вице-адмирал Петр Кондратьевич Карцев. Он сражался с турками при Чесме, а потом командовал кораблями на Балтике. Здесь он участвовал в сражениях со шведским флотом при Гогланде, Ревеле и Выборге. Вам, Федор Федорович, довелось послужить с ним во время Средиземноморской экспедиции. Так что этот адмирал может стать вашим младшим флагманом – он хорошо знает воды Балтики, вы с ним успели познакомиться, да и человек он достойный и справедливый.

– Вы правы, господин подполковник, – кивнул Ушаков. – Адмирал Карцев – прекрасный моряк и отличный командир.

– А с ним, – добавил Павел, – я велю направить в Ревель несколько сотен самых лучших нижних чинов и офицеров Черноморского флота. Там воевать пока не с кем. А здесь они смогут показать, чему вы их, господин адмирал, научили за время вашего командования флотом. Я понимаю, что времени остается очень мало, и потому мой рескрипт уже готов и подписан. Вы, сударь, можете написать от своего имени записку адмиралу Карцеву, в которой сообщите о том, что время не терпит и указание императора должно быть исполнено как можно быстрее. Фельдъегерь уже ждет моей команды отправиться в путь. Думаю, что мы успеем сделать все задуманное до появления британского флота у наших берегов.

На этом, господа, всё. Мы снова встретимся здесь сегодня вечером. Так что с вами я не прощаюсь.

* * *

24 марта (5 апреля) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Адмирал Федор Федорович Ушаков

От того, что мне довелось сегодня услышать и узнать, у меня голова шла кругом. Люди из будущего, корабли из железа и парусов, грядущее нападение британского флота на Ревель…

Как я понял, государь полностью доверяет людям, чудесным образом оказавшимся среди нас и спасшим его от грозившей страшной опасности. Я подробно не вникал во всю эту историю с цареубийством, которое готовили гвардейские офицеры. Слава богу, моих знакомых среди них не было. Конечно, я знал некоторых из них, но не более того.

Также мне стало известно, что заговор против государя был устроен на британские деньги. Это меня совсем не удивило – за время общения с англичанами мне довелось наблюдать за их коварством и подлостью, в том числе и в отношении своих союзников. Достаточно вспомнить бунт турок в Палермо, устроенный стараниями британской агентуры коммодора Таубриджа, или шпагу и трость, усыпанные бриллиантами, которые британский консул на острове Занте от имени греков преподнес Нельсону, как «освободителю Ионических островов от французов». И самое мерзкое, что Нельсон эти дары принял и в ответном обращении не постеснялся написать: «Вы, милостивые государи, почитаете меня главной причиной освобождения вашего от французского тиранства; если оно и справедливо, то такой пример благодарности делает вам большую честь». Вот так! Получается, что не русско-турецкая эскадра, а эскадра Нельсона взяла штурмом неприступный остров Корфу и освободила Ионические острова. А ведь там не было ни одного британского корабля! Точнее, был один – захваченный французами 54-пушечный «Леандр», который, после взятия Корфу, был нами отремонтирован и передан британцам, за что нам никто даже спасибо не сказал!

Похоже, что все это известно и нашим потомкам. Ведь они могут заглянуть в документы, которые в их мире уже давно не секретные. Интересно, что ждет меня в будущем, и что я еще успею сделать для России?

Рядом со мной шагает человек, который, как и я, служил на флоте. Это тот самый «водолаз», о котором я уже слышал. Как я заметил, он старательно делает вид, что ему совершенно не интересно мое присутствие, хотя господину Сапожникову ужасно хочется о чем-то меня спросить. Что ж, попробую прийти ему на помощь…

– Скажите, милостивый государь, вы служили на Черном море?

– Так точно, ваше благородие, извините, превосходительство…

– Не затрудняйтесь, господин Сапожников. Я еще не знаю ваши порядки, но уже успел заметить, что у вас не принято употреблять в разговоре титулы. А потому можете называть меня просто Федором Федоровичем… Простите, а как вас звать-величать?

– Если по всей форме, то я старший мичман в отставке 102-го отдельного отряда борьбы с подводными диверсионными силами. Отряд наш базировался в Севастополе. Одним словом – я подводный пловец-спецназовец. Что это такое, я вам потом объясню. А по имени-отчеству я Дмитрий Викторович.

– Интересно, а какой сейчас Севастополь? Я помню его, когда города еще не было, а на берегу великолепной бухты располагалась небольшая татарская деревушка Ахтияр. Правда, государь приказал снова называть Севастополь Ахтияром.

– Федор Федорович, спешу вас обрадовать – государь, узнав о славной истории этого города и базы Черноморского флота, решил, что имя Севастополь будет ему более соответствовать.

– Да? А я об этом не знал. Видимо, сие произошло за время моего путешествия в Петербург.

– Севастополю пришлось в нашей истории пережить немало героических и трагических событий. Надеюсь, Федор Федорович, что в вашей истории их удастся избежать.

Господин Сапожников немного помолчал, а потом спросил у меня:

– Скажите, а что вы думаете по поводу будущего сражения с британцами? Смогут ли наши моряки на равных драться с ними? Нет, я не сомневаюсь, что наши матросы и офицеры не струсят и будут сражаться с противником до последней капли крови. Но английские моряки хорошо обучены, храбры, а адмирал Нельсон хотя и мерзавец, но флотоводец не из последних.

– Дмитрий Викторович, вы правы, и битва с британским флотом будет нелегкая. Но я верю в наших моряков, которые не только храбры, но и дело свое знают. К тому же сражаться нам придется под стенами Ревеля. А дома, как известно, и стены помогают.

Мой собеседник усмехнулся.

– Так-то оно так, но надо как следует подготовиться к баталии. Эх, если бы у меня были сейчас «Тритон»[47] и подводные заряды! Только даже с ним одному мне с целой эскадрой не управиться. Придется воевать здешним боевым кораблям. Мы, конечно, поможем нашим, но помощь будет весьма ограниченной.

– А что такое «Тритон»? – спросил я. – Все рассказанное мне было весьма интересно, хотя я мало что понял из сказанного господином Сапожниковым.

– «Тритон» – это такая штука, на которой водолаз может, словно на механическом дельфине, разъезжать под водой.

Удивительно, получается, что люди из будущего могут, подобно рыбам, плавать под водой. И, как я понял, воевать с противником. Я прямо спросил об этом у шагавшего рядом со мной человека, на что тот ответил:

– Федор Федорович, люди в наше время где только не воюют. И на земле, и под землей, и на воде, и под водой, и в небе… Везде сражаются, убивают друг друга. А вот что напишет через сорок лет один великий человек:

…с грустью тайной и сердечной

Я думал: жалкий человек.

Чего он хочет!.. небо ясно,

Под небом места много всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он – зачем?[48]

Я восхитился стихам, которые прочитал мой новый знакомый из будущего. Все верно написано, только… Но Дмитрий Викторович, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Только, Федор Федорович, есть такая профессия – Родину защищать. Уж слишком много врагов у нашей матушки России. Поэтому всегда будут нужны те, кто будет за нее сражаться. Ведь не мы сейчас готовимся напасть на Лондон или на Плимут. И не мы разгромили Копенгаген, причем без объявления войны. Кстати, в наше время такое тоже порой случается.

Я задумался. Люди из будущего нравились мне все больше и больше. Следует познакомиться с ними поближе. Они, конечно, необычные, но очень интересные.

– А вот тут мы и расположились, – сказал мне господин Сапожников, останавливаясь и дверей Кордегардии. – Заходите, я познакомлю вас с моими друзьями. Надеюсь, что они станут и вашими друзьями. Ну и заодно вы посмотрите на наши машины и наше оружие. Думаю, что это будет вам интересно…

* * *

26 марта (7 апреля) 1801 года.

Королевство Швеция. Або.

Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский

– Майн герр, не подскажете, где похоронен адмирал Столарм? – спросил я по-немецки у человека в сюртуке из ткани, так и кричавшей «Сэвил Роу»[49]. Внутренне я скривился – лорд Херви, которого я знал уже давно, так и не понял, что резидент британской разведки совсем не должен быть похож на британского лорда.

– Он похоронен не здесь, а в Карисе, майн герр, – ответил Херви с жутким акцентом. Я же расслабился – никакой слежки нет и все идет по плану.

Поблагодарив Херви, я минут десять осматривал ничем не примечательный собор в Або, а затем вышел и направился в знакомую харчевню на Старой площади, где заказал отдельный кабинет и добавил, что ко мне присоединится некто фон Арним. Мне принесли две кружки темного пива и две тарелки свинины с бобами.

Минут через десять в дверь кабинета постучали.

– Кто там? – спросил я, на всякий случай взводя курки небольшого дорожного пистолета.

– Бенно фон Арним, – ответил человек за дверью.

– Войдите! – крикнул я, узнав голос своего старого знакомого.

Херви уселся передо мной, взял нож и вилку и, посмотрев в тарелку, начал нудно жаловаться на шведскую еду, шведское пиво, шведский климат… Я ему ответил, что у нас все это немногим лучше. На что тот парировал, что у нас, конечно, тоже не все хорошо, зато все свое и люди говорят на языке Шекспира, а не недоразумении, именуемом шведским языком.

Даже в проклятой России я нахожу много хорошего, а этот… Как я рад, что мы – члены разных лондонских клубов, и что наши встречи носят лишь профессиональный характер.

Несколько дней назад я прибыл в Або, столицу шведской Финляндии. Шведского языка я, увы, не знаю, финского, на котором говорят некоторые, тем более, но многие из здешних обитателей прилично изъясняются по-немецки.

Первым делом я зашел в местную пивную, где публика выглядела относительно прилично. Разговорившись с соседями по столу, я узнал новости – во-первых, как я и опасался, покушения на русского царя так и не было. Более того, были арестованы многие из заговорщиков. А вот вторая новость меня, откровенно говоря, обрадовала – британский флот разгромил датский в сражении у стен Копенгагена, и это означало, что не за горами и визит наших военных кораблей в Ригу, Ревель или даже в Кронштадт.

Мои собеседники рассказали, что лед в гавани Або практически растаял, и что большие торговые корабли из Стокгольма уже прибывают в порт.

– А вот нам, уважаемый, совсем плохо, – пожаловался один из посетителей пивной, по внешнему виду – типичный негоциант, озабоченный не столько большой политикой, сколько возможностью подзаработать.

На мой вопрос, почему все так плохо, он ответил, что они выходят в море на небольших баркасах, именуемых лайбами, и торгуют в основном с русской Эстляндией. А в Ревеле, по их словам, все еще не растаял лед, так что приходится разгружаться и загружаться чуть западнее, тем более что там льда меньше. Ага, понятно. Судя по всему, мои новые знакомые были не только торговцами, но и контрабандистами. Ну что ж, подумал я, если мне понадобится вдруг отправиться в Эстляндию, то я теперь знаю, к кому обратиться.

Я заказал еще пиво для нашего столика, и мы расстались довольные друг другом. Прежде чем покинуть заведение, я поинтересовался у хозяина, нет ли у него на примете кого-нибудь, у кого можно было бы остановиться и в комфорте и безопасности пожить несколько дней. Тот, подумав, порекомендовал свою тетю, присовокупив, что она знает немецкий, возьмет за постой немного и, главное, у нее нет клопов. Ну, если риксдалер в сутки за крохотную комнатушку со старым матрасом на полу – это немного… Но я подумал, что мне тут вряд ли придется долго жить, и я с первым же рейсом отправлюсь в Стокгольм. А клопов и правда у его тети не оказалось – хоть тут хозяин пивной мне не соврал.

Согласно инструкциям, я зашел на Королевскую почту и спросил, нет ли письма на имя Йоханнеса фон Майнингена. К моему удивлению, таковое там оказалось. В нем было написано, что тетя Молли вскоре прибудет в Або. Мне предписывалось оставаться на месте до прибытия резидента. Имя же Молли означало, что встреча состоится в соборе после четырех часов дня.

В тот же день я зашел в собор, но там никого не оказалось. Значит, следовало ждать прибытия корабля из Стокгольма. И сегодня с утра он, наконец, прибыл. А теперь я узнаю, почему мне пришлось торчать в этой забытой Богом шведской дыре.

– Виконт, – с улыбкой сказал мне лорд Херви, – вы слышали, что наш флот в пух и прах разгромил датский флот у Копенгагена, и Проливы для нас теперь открыты?

Про себя я подумал, что зачем вся эта конспирация, если Херви сразу называет меня согласно титулу. Хорошо еще, что никого и близко нет, а ступеньки скрипят так громко, что мы их сразу бы услышали, если кто-то попытался бы незаметно подкрасться к нашему кабинету. Но что поделаешь, не назовешь его по титулу, так такое начнется…

– Именно так, милорд. И я могу себе представить, что флот под командованием адмирала Нельсона в ближайшем будущем наведается в Ревель. А вполне вероятно, и в Кронштадт.

– Вы правы, виконт. Сначала, конечно, в Ревель – все-таки там у русских базируется эскадра, которая может ударить нам в тыл во время битвы за Кронштадт. Но в Ревеле, насколько я слышал, имеется несколько русских батарей, которые могут сильно осложнить высадку десанта с нашей эскадры.

– В Копенгагене тоже были береговые батареи, однако они не смогли помешать нашим морякам поставить на колени этих зазнавшихся датчан.

– Именно этим вам и предстоит заняться, виконт. Ваша задача – как можно быстрее попасть в Ревель, где вы встретитесь с Сэмом Смитом – вы его, наверное, помните. Он там живет под именем Иоганна Шварца, прусского негоцианта. Найдете вы его вот по этому адресу, – и он, достав из кармана камзола новинку под названием карандаш, написал три строчки на клочке бумаги. – Пароль: «Извините, здесь живет фрау фон Лампе?» Ответ: «Нет, она уже два года как съехала».

Я несколько раз прочитал адрес, убедился, что запомнил его, после чего поджег листок от огонька свечи и сунул его в пепельницу. Дождавшись, когда он сгорит, я разворошил пепел.

– А что именно мне предстоит сделать?

– Ваша задача – всячески мешать строительству новых русских батарей, а появится возможность – взорвать пороховые погреба. Если вам повезет и вы сумеете найти людей, то попытайтесь повредить либо уничтожить русские корабли в порту.

Я присвистнул, словно какой-нибудь простолюдин. Задача была весьма и весьма нетривиальна.

– А как к русским относится местное население?

– Большей частью лояльно, кроме небольшого количества людей, завязанных на торговле с нами. Зато у вас там уже собрана неплохая команда. Осталось лишь ее возглавить.

– Понятно. И еще… У меня скоро закончатся деньги. К тому же для выполнения полученного мной задания понадобятся полновесные британские гинеи.

– Вот они, в этой сумке. То, что в этом отделении – для вас. А в этом – для ваших людей. Надеюсь, хватит?

– Хватит, – кивнул я, бегло ознакомившись с содержанием сумки, и произнес обычную в таких случаях клятву о том, что эти деньги пойдут на пользу и во благо Соединенного Королевства и Его Величества.

* * *

27 марта (8 апреля) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Богу – Богову, а кесарю – кесарево… Военные пусть как следует обдумают, как им лучше уконтрапупить этого однорукого лорда, а мне следует потолковать с графом Ростопчиным о делах политических.

Вернувшись из временной ссылки, Федор Васильевич развил бурную деятельность. Оказывается, в бытность его фактическим главой русской дипломатии, он занимался делами, в нашем веке более подходящими для другого ведомства. Говоря проще, Ростопчин курировал нашу зарубежную политическую разведку. И не только политическую.

В начале XIX века еще не была создана военная разведка, и русским дипломатам приходилось по мере сил и возможностей помогать своим вооруженным силам. Граф с его неуемным характером вникал во все тонкости шпионских игр. К примеру, он узнал, что идет активная переписка между некоторыми российскими знатными особами и их корреспондентами, живущими в Германии и Англии. Перлюстрация писем ничего не дала – они были вполне безобидны по своему содержанию. Но Ростопчин догадался, что самое интересное вписано между строк лимонных соком и прочитать написанное можно только после соответствующей обработки. Но если даже тайные строки становились вполне читаемыми, то понять, о чем в них шла речь, было затруднительно, так как переписка велась с помощью шифра. Да и потом такое письмо приходилось уничтожать. Но хитроумный Ростопчин нашел выход из создавшейся затруднительной ситуации.

Он рассуждал вполне здраво: если нельзя самим прочитать зашифрованное шпионское донесение, то надо сделать так, чтобы его вообще никто не мог прочитать. К тому же затруднительно прочитать все письма, адресованные лицам, живущим за границей. По приказу Ростопчина на границе, ссылаясь на опасность эпидемии, были установлены своего рода санитарные посты. Пересекающих границу людей заставляли обтирать одежду и обувь тряпками, смоченными в уксусе. Такой же процедуре подвергали все личные вещи. А письма опускали в уксус, который растворял все написанное лимонным соком.

Конечно, позднее неприятельские агенты нашли выход – они стали отправлять свои донесения частным порядком в хитроумных тайниках. Но на какое-то время деятельность иностранной резидентуры в России была парализована.

Кроме того, у графа установились неплохие отношения с секретными службами некоторых европейских стран, в частности Датского королевства. Сейчас, после подлого нападения британцев на Копенгаген, датчане будут с большей охотой сотрудничать с нами. Вполне вероятно, что удастся установить нормальные рабочие отношения и с французской разведкой. Конечно, они будут вести свою игру, но информацией, касающейся их исконного и самого опасного врага – Англии, они делиться будут. Впрочем, все будет зависеть от того, чем закончится поход эскадры адмирала Нельсона на Балтику.

Мы встретились с графом возле Кордегардии и после взаимных приветствий прошли в мой кабинет, который наши шутники прозвали «пещерой Вась-Вася». Здесь я вел переговоры с нужными людьми и проводил деловые совещания.

Войдя в кабинет, Ростопчин с любопытством осмотрел мою обитель. Взгляд его задержался на лежащем на столе ноутбуке. Видимо, он уже слышал про чудо-сундучок, который показывает живые картинки и может изъясняться по-человечески.

– Присаживайтесь, Федор Васильевич, – предложил я своему гостю. – Мне надо с вами поговорить об одном весьма деликатном деле.

Граф присел на диван, стоящий у окна, и, наклонив голову, пристально посмотрел на меня. Он был явно заинтригован. Тем временем я достал из секретера стопку листков и положил их перед собой.

– А речь пойдет о графе Семене Романовиче Воронцове, личности вам хорошо известной…

– Знаете, Василий Васильевич, – со вздохом произнес Ростопчин, – я почему-то сразу подумал, что речь пойдет именно о нем. Действительно, не занимая сейчас никаких официальных постов, граф продолжает оставаться русским эмиссаром в Англии. Более того, он работает не на пользу России, а скорее наоборот. Он представляет там тех, кто не согласен с политикой государя, и тех, кто готовил заговор против него. Семен Романович – представитель нашей аристократии, и у него немало скрытых сторонников и единомышленников среди властей предержащих, на время затаившихся, но не смирившихся.

– Самая большая опасность для российского дипломата – начать чувствовать себя гражданином страны пребывания и относиться к своей Родине, как к чужой стране. Нечто подобное произошло и с графом Воронцовым. Англия превратилась в его Отечество, которому он верно служит. Это произошло не вчера.

Еще во времена императрицы Екатерины Великой Семен Романович подбирал британских офицеров для службы в российском флоте. А потом, пользуясь своими связями при дворе, всячески продвигал их по карьерной лестнице в ущерб русским морским офицерам. У него даже была мысль – сформировать офицерский корпус российского флота исключительно из британцев. Нижние же чины, так и быть, пусть будут и далее набирать из русских.

Нет, среди приглашенных в Россию англичан было действительно немало достойных моряков, которые не за страх, а за совесть служили своему новому Отечеству. Но были среди них и те, кто, получая от нас деньги и награды, на деле служили британскому Адмиралтейству, и поступали так, как нужно было джентльменам из Туманного Альбиона.

Ростопчин, внимательно слушавший меня, кивнул. Он хорошо знал всю дипломатическую кухню, и ему пришлось немало потрудиться, чтобы разгрести те завалы, которые накопились в Иностранной коллегии еще со времен светлейшего князя Безбородко.

– Василий Васильевич, я вас прекрасно понимаю. Мы внимательно следим за действиями графа Воронцова. С моей точки зрения, он негласно служит Форин-офис. А так как политика нашего государя противоречит британским интересам, то он враждебен императору Павлу Петровичу и, как нам удалось установить, принял участие в заговоре против него.

Но вы поймите меня правильно – нам не так-то просто взять и раз и навсегда избавиться от тяжелого наследия князя Безбородко. К тому же резкие изменения направлений нашей политики, которые происходят по велению государя, часто сбивают с толку многих честных дипломатов.

– Федор Васильевич, мы понимаем, что нельзя сразу исправить все, что копилось годами. Ведь у вас нет в руках волшебной палочки, по мановению которой все российские дипломаты исправятся и станут честно и верно служить России. Но если мы не превратим военные успехи в успехи политические, все наши жертвы и расходы окажутся напрасными. Мы умеем выигрывать войны, но, к сожалению, очень часто проигрываем мир.

– Я понял вас, Василий Васильевич, и полностью разделяю ваши мысли. Вы можете полностью рассчитывать на мою поддержку, если станете излагать все здесь сказанное государю. Обещаю, что я буду докладывать вам о полученных мною сообщениях от наших посланников во всех странах Европы. Как официальные сообщения, так и секретные, полученные от наших агентов.

– Тогда я попрошу вас, Федор Васильевич, обратить особое внимание на такие страны, как Британия, Дания, Швеция и Пруссия. Ну, и, конечно, Францию. Мне кажется, что столь бурно начавшийся наш роман с месье Бонапартом может закончиться в любой момент. «У нас нет вечных союзников и у нас нет постоянных врагов; вечны и постоянны наши интересы. Наш долг – защищать эти интересы», – я процитировал слова виконта Палмерстона, которые будут произнесены в Палате общин британского Парламента.

– Хорошо сказано, – кивнул Ростопчин. – Только фраза эта звучит как-то уж слишком по-английски. Она рационалистична, я бы сказал даже – цинична. Но политика – это вещь сама по себе циничная. Поэтому будем воспринимать ее такой, какая она есть. Как говорят в народе – с волками жить, по-волчьи выть…

* * *

28 марта (9 апреля) 1801 года. Дорога на Ревель.

Майор ФСБ Никитин Андрей Кириллович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Древние говорили – «виа эст вита»[50]. В нашей конторе объясняться на языке Гая Юлия Цезаря и Цицерона изъясняться не принято, но значительная часть жизни людей моей профессии и в самом деле проходит в дороге. Вот и сейчас по приказанию шефа – подполковника Баринова, я трясусь на тарантасе – или как у них тут называется эта колымага – по грязной разбитой дороге, ведущей из Петербурга в Ревель. Одет я не в привычную мне камуфляжку, а в здешнюю цивильную одежду. Увидел бы меня сейчас кто-нибудь из конторы – умер бы от смеха.

Самому же мне, правда, скучать не приходится. Мой спутник – личность известная всем, в том числе и лицам, историю своего Отечества знающим на твердую «двойку». Помните, как в мультике про Простоквашино кот Матроскин рассказывал про пароход, на котором служила бабушка хозяйственного кота? Про «пароход и человека». Да-да, именно, речь идет об Иване Федоровиче Крузенштерне. Он сейчас в чине капитан-лейтенанта следует вместе со мной в Ревель, чтобы оказать нам практическую помощь в проведении рекогносцировки в месте, где пройдет главное сражение русской армии и флота с британской эскадрой.

Дело в том, что Адам Йохан фон Крузенштерн был уроженцем здешних мест. Правда, родился он не в Ревеле, а в западной части Эстляндии, зато в детстве он три года учился в городской школе при Домском соборе Ревеля. А потом был Морской корпус Санкт-Петербурга, который Адам Крузенштерн закончил досрочно в 1788 году в связи с начавшейся русско-шведской войной. Именно в Морском корпусе он и стал Иваном Федоровичем – так ему было привычней называть себя в общении со своими однокашниками.

Второй плюс – Крузенштерн без малого семь лет служил волонтером в британском королевском флоте. Он побывал практически во всех известных в то время частях света, посетил Индию и Китай, познакомился с нравами, царившими на флоте короля Георга III, считавшемся самым большим в мире. Все это могло нам пригодиться во время подготовки к нападению англичан на Ревель.

Да и вообще, Крузенштерн был человеком, много повидавшим за свои тридцать с небольшим лет. Еще совсем юным мичманом он сражался со шведами в битвах при Гогланде, при Эланде и при Ревеле (да-да, именно при Ревеле в 1790 году русский флот изрядно намял бока эскадре шведского герцога Зюдерманландского).

Кстати, особо теплых чувств к своим бывшим британским сослуживцам Иван Федорович не питал. После того как во времена царствования императора Павла Петровича российско-английские отношения дошли до точки невозврата, Крузенштерн в декабре 1800 года обратился к своему вышестоящему начальству с предложением «для обуздания Англии послать эскадру к Азорским остовам, с тем чтобы здесь перехватывать крупные английские суда, а мелкие просто потоплять». То есть он озвучил идею крейсерской войны, которая всегда была кошмаром для английской торговли и судоходства.

А пока я мило беседовал с капитан-лейтенантом Крузенштерном, здоровяком с лицом, словно вырубленным топором, продубленным всеми морскими ветрами. Я знал, что одна из забав Ивана Федоровича – гири. Он повсюду возил с собой две двухпудовки и в свободное время обожал «поиграть с железом». Похоже, что он захватил их с собой и в это путешествие. Когда наша коляска подпрыгивала на дорожных колдобинах, в багаже у Крузенштерна что-то явственно побрякивало и позвякивало.

– А вы знаете, господин майор, – с улыбкой сказал Крузенштерн, – что восемьдесят лет назад британцы уже имели честь совершить вооруженное нападение на Ревель? Правда, сделали они это в компании шведских кораблей. Россия тогда вела Северную войну, и британцы решили оказать вооруженную поддержку шведской королеве Ульрике-Элеоноре, взошедшей на престол в 1718 году после смерти своего брата, короля Карла XII.

В конце мая 1720 года англо-шведская эскадра в количестве 38 вымпелов подошла к Ревелю. Командовавший британским отрядом адмирал Норрис заявил, что цель его визита – стать посредником в переговорах между Россией и Швецией. Правда, мало кто в Ревеле поверил в то, что утверждал английский адмирал. Уж больно были не похожи английские и шведские корабли на ангелов-миротворцев. Гарнизон Ревеля и вооруженные обыватели стали готовиться к нападению англо-шведского флота.

Адмирал Норрис тем временем все никак не мог решиться на открытое вторжение в ревельский порт. Его подчиненные занимались промерами глубин между островами Вульф и Нарген, прикрывавших Ревель с моря. Британцы готовились высадить десант, но в то же время опасались понести большие потери в случае неизбежного сражения с гарнизоном и городским ополчением. В конце концов они ограничились тем, что высадили небольшой смешанный англо-шведский отряд на острове Нарген, где сожгли избу и баню, построенные для работных людей. На этом их военные успехи и закончились. Вскоре, узнав о том, что русский галерный флот высадил десант на территории самой Швеции, объединенная союзная эскадра срочно отправилась в Стокгольм.

– Европейские газеты тогда долго издевались над «успехами» англо-шведского флота, – улыбнулся Крузенштерн. – Они, стараясь быть серьезными, глубокомысленно обсуждали, как союзники поделят свои «трофеи» – кому из них достанется изба, а кому – баня.

Мы посмеялись над незадачливыми вояками петровских времен, а потом, уже серьезно, начали рассуждать о том, как в этот раз может действовать эскадра адмирала Нельсона.

– Господин майор, – сказал Крузенштерн, – я участвовал в сражении при Ревеле в 1790 году, служа мичманом на 74-пушечном корабле «Мстислав». И я помню, как бездарно и авантюрно действовал командующий шведской эскадрой герцог Зюдерманландский. Он рассчитывал за счет большего количества орудий на своих кораблях и лучшей выучки моряков напасть на нашу эскадру, стоявшую на рейде. Герцог хотел устроить нечто вроде «карусели», когда проходившие под всеми парусами шведские корабли должны были расстреливать наши корабли, большинство экипажей которых состояли из новобранцев.

Но все закончилось тем, что он потерял два корабля – 64-пушечный «Принц Карл» и 60-пушечный «Риксенс Штандер», и несолоно хлебавши позорно бежал с поля боя.

– Да, но в этот раз нашим противником будет не бездарный, и, если говорить честно, скорбный на голову брат шведского короля, а адмирал Горацио Нельсон – опытный и храбрый флотоводец. Правда, после недавнего сражения с датским флотом он, как говорят у нас, «поймал кураж» и может очертя голову попробовать силой прорваться к Ревелю.

А может, он и не будет переть на рожон. На кораблях Нельсона есть немалое количество морских пехотинцев. Он может завязать перестрелку с батареями и фортами Ревеля и с кораблями адмирала Спиридова, а тем временем где-нибудь рядом с городом и портом, там, где у нас нет сильных укреплений, будет высажен десант, и британцы попытаются прорваться в Ревель с суши.

– Я немало слышал об адмирале Нельсоне, – немного подумав, ответил Крузенштерн. – Скажу только, что на берегу ему не особенно везет. При Санта-Крус-де-Тенерифе он потерял правую руку, при штурме корсиканской крепости Кальви – фактически остался без правого глаза.

Но как вы говорите, если британскими морскими пехотинцами будет командовать опытный и храбрый офицер, то враг может нанести большой урон городу и его жителям. Поэтому нам следует как следует подготовиться к визиту Нельсона.

– Собственно, для того мы с вами, Иван Федорович, и едем, – сказал я. – Дело мы будем делать общее, поэтому, если вы не против, то давайте будем обращаться друг к другу по имени и отчеству, как это принято на русском флоте. Меня зовут Андреем Кирилловичем.

– Согласен, – улыбнулся Крузенштерн. – Как меня зовут, я вижу, вы уже знаете. Хотелось бы немного узнать про вас и ваших товарищей. А то у нас в кают-компаниях чего только не рассказывают о людях, появившихся в окружении государя…

* * *

31 марта (12 апреля) 1801 год. Балтийское море, бухта Кёге. Борт 74-пушечного корабля Его Величества «Элефант»

Вице-адмирал Горацио Нельсон

Свершилось! Наш флот, несмотря на все опасности и трудности, вошел-таки в Балтийское море!

Правда, сделать это оказалось не просто. Я не говорю о том кровопролитном сражении с упрямыми датчанами, которое, если сказать честно, я чуть было не проиграл. Но я все же добился своего, а победителей, как известно, не судят. Жаль только, что все лавры достанутся этой тусклой бездарности – Паркеру, который так и не понял, что потеря времени – это предпосылки возможного нашего будущего поражения.

Ведь он начал проводку наших кораблей через проливы лишь спустя два дня после заключения перемирия с датским кронпринцем Фредериком. Паркер явно не спешил. Для начала он отправил в Британию наш трофей – 60-пушечный корабль «Гольстейн», единственный из датских кораблей, который мог выйти в море, не опасаясь, что от полученных повреждений он не пойдет ко дну. Вместе с ним на родину мы отправили два наших устаревших и ветхих корабля – 74-пушечный «Монарх» и 50-пушечный «Изис». На них мы погрузили раненых героев сражения при Копенгагене. Многие из них имели серьезные ранения, и, к моему большому сожалению, не все они доберутся живыми до берегов нашей старой доброй Англии.

И лишь потом началась трудная и изнурительная работа по проводке наших кораблей через песчаные банки, располагавшиеся между островами Амагером и Сальтгольмом. Для начала мы перегрузили всю артиллерию боевых кораблей на купеческие суда, чтобы максимально облегчить их. Но все равно во время проводки многие из них неоднократно касались днищами мелей. Правда, все обошлось без серьезных повреждений, и мы сумели к сегодняшнему дню буквально протащить наш флот через проливы на Балтику.

Вот тут-то адмирал Паркер неожиданно и проявил прыть – с шестнадцатью кораблями он немедленно направился к острову Борнхольм, рассчитывая застать там врасплох шведский флот. Наши агенты сообщили, что шведы уже давно стоят там, ожидая, чем закончится сражение между нами и датчанами. В случае успеха эскадры кронпринца Фредерика, они присоединились бы к нему и, дождавшись русской эскадры, отправились навстречу нам. А в случае нашей победы, они бежали бы под защиту неприступных фортов Карлскруны. Так что поход адмирала Паркера, по всей видимости, закончится ничем. Никого он у Борнхольма не найдет.

Я же тем временем собирал всю доступную мне информацию о русском флоте, который, по моему мнению, и будет нашим главным противником на Балтике. Наши агенты из Ревеля сообщали, что на рейде стоят вмерзшие в лед русские военные корабли – всего их два десятка. Командовал ревельской эскадрой адмирал Макаров. Я с ним не был знаком, но многие командиры наших кораблей неплохо его знали. Четыре года назад, когда мы были еще союзниками и воевали вместе против французов, небольшая русская эскадра под его командованием зимовала в британских портах. А когда в этих портах вспыхнул мятеж экипажей английских кораблей, то русские помогли адмиралу Дункану усмирить мятежников. Его величество король Англии Георг III вручил за это адмиралу Макарову золотую шпагу, украшенную алмазами.

И вот теперь этот адмирал противостоял нам. Я даже не сомневался, на чьей стороне будет победа. Ведь русские будут сражаться с моими матросами и офицерами, которые прославились во многих морских сражениях. А у русских, как мне сообщили из Ревеля, экипажи в основном состоят из новобранцев, еще не имеющих боевого опыта. Многие из них вообще ни разу не выходили в море. Артиллеристы на русских кораблях, от которых, собственно, и зависит успех сражения, плохо обучены. К тому же корабельные расчеты боятся своих пушек даже больше, чем вражеских. Многие русские орудия во время боя взрываются, калеча и убивая своих же моряков.

Кроме того, как мне конфиденциально сообщили, люди, настоящие имена которых знают немногие, во время сражения нам помогут. В Ревеле найдутся люди, которые накануне появления нашего флота у этого города взорвут русские пороховые погреба и попытаются поджечь русские корабли. Конечно, мне не совсем по душе такие грязные способы ведения войны, но о том, что делают люди, которых трудно назвать джентльменами, не обязательно знать настоящим джентльменам, вроде меня.

Пока же я наблюдаю за ремонтом наших кораблей, поврежденных датскими ядрами, контролирую закупку провизии у местных жителей и стараюсь добыть хорошие карты Балтийского моря, которые помогут мне ориентироваться в водах, прилегающих к русским портам. Помимо этого, я побеседовал с опытными моряками, которые служили в русском флоте (а таких оказалось немало), которые рассказали мне немало интересного. Среди тех, кто ходил под русским флагом, оказался и мой адъютант, Фредерик Тезигер. По его словам, русские моряки храбры и будут сражаться до последнего. Но храбрость – это не самое главное в морском деле. Гораздо важнее умение стрелять и управляться с парусами.

По своему опыту я знал – только тщательная подготовка к боевому походу может принести желаемый успех. К тому же я рассчитывал, что Адмиралтейство сделает соответствующие выводы и отзовет адмирала Паркера, который будет только рад вернуться в объятия своей «булочки». А меня сделают единственным и полностью самостоятельным командующим британскими силами на Балтике. Вот тогда-то я и смогу проучить этих заносчивых русских, заставив их со всем почтением относиться к кораблям под британским флагом.

* * *

2 (14) апреля 1801 года. Нарва.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Да уж… Прямо декорации к блокбастеру «Табор уходит в небо – 2». Так выглядит наш караван, отправившийся два дня назад из Санкт-Петербурга. Какие-то кибитки, возки и три огромных «эвакуатора» – так наши остряки прозвали повозки, изготовленные по спецзаказу нашим гением инженерной мысли Иваном Кулибиным. По поводу гения – это без всякой иронии и ёрничества. Иван Петрович и в самом деле гений. За три недели он спроектировал и построил повозки, на которые мы загнали два «Тигра» и «скорую», чтобы доставить нашу технику в Ревель. Получилось у Кулибина все удачно – машины, тихо урча двигателями, заехали на платформы, которые хотя и просели немного под тяжестью автопрома XXI века, но выдержали, не треснули. А потом, после того как машины были крепко-накрепко принайтованы к платформам, их закутали сверху старым парусом. Так что любопытный глаз внешне ни за что бы не опознал в огромном коконе технику из будущего.

А сам Кулибин, увидев наши авто, сразу же загорелся идеей создать нечто подобное. Кстати, изучая двигатель «Тигра», он заметил шильдик с выбитым на нем годом изготовления автомобиля. Иван Петрович поначалу даже не понял, что это. А потом, когда до него, видимо, дошло, что сие означает, он побледнел и начал двуперстно креститься. Пришлось рассказать ему о тайне нашего появления в его времени. После этого Кулибин вместе с Дмитрием Сапожниковым целыми днями колдовал над самодельными чертежами и схемами.

Иван Петрович решил построить совершенный паровой двигатель, который мог бы работать стационарно, а также, будучи установленный на корабль, превратил бы парусную посудину в полноценный пароход. Только более предметно заняться строительством парового флота нам предстоит после возвращения из командировки в Ревель. Дмитрий Сапожников отправился в поход вместе с нами, как водолаз и бывший спецназовец. Он по-братски попрощался с Кулибиным (мне показалось, что Иван Петрович даже прослезился) и теперь следует на встречу эскадры адмирала Нельсона в одном из возков.

Всего же в Ревель отправилось двенадцать попаданцев. Это Сапожников и его друг Иванов с дочерью и собакой, два медика – Геннадий Антонов и водила «скорой» – Валерий Петрович, а также шесть моих бойцов. Остальные в Питере будут ждать от нас победных реляций. Или просьбу о помощи – это уж как пойдут дела.

В Нарве мы решили создать тыловую базу. Город этот располагался примерно на полпути между Ревелем и Петербургом, и в нем мы решили расквартировать пехотный батальон и пару сотен казаков – своего рода страховку на случай неблагоприятного для нас развития событий.

Стены Ивангорода и башню Длинный Герман Нарвского замка я заметил издалека. В нашем времени мне довелось побывать в этом городе. И сейчас я с любопытством рассматривал панораму Нарвы образца 1801 года. Она был непохожа на ту, которую я видел в конце XX века. Передо мной был типичный средневековый европейский город. Мост через реку Нарову, носивший в моем времени имя Сыпрус (Дружба), сейчас находился ниже по течению реки. Нарова, да простят меня за каламбур, была рекой с норовом – с быстрым и сильным течением, и потому зимой она обычно не замерзала. Вот и сейчас, чтобы оказаться в Нарве, мы ехали по мосту над серыми водами Наровы. Сопровождавший нас поручик Бенкендорф верхом впереди показывал дорогу к городской ратуше.

Ратуша – красивое трехэтажное здание, со шпилем и часами на нем, внешне выглядела так же, как и в XX веке. Все так же его венчал кованый флюгер в виде журавля, опирающегося на яблоко, а к главному входу в ратушу вела двойная лестница с ажурной решеткой, в которой можно было увидеть элементы герба Нарвы – рыбу, меч и ядра. У входа в ратушу нас встречало местное начальство – разряженные в нарядные одежды бургомистр и ратманы. Видимо, от императора уже поступило строгое предписание оказывать нам всю возможную помощь. Зная суровый нрав царя, нарвские власти постараются разбиться в лепешку, но исполнить все наши требования, буде такие поступят.

Бургомистр почтительно предложил нам зайти в ратушу, где лучшие люди города выразят нам свое почтение и восхищение, после чего в парадном зале на втором этаже нам предложат отобедать, «чем Бог послал».

– Николай Михайлович, – шепнул мне Бенкендорф, – придется уважить здешний нобилитет. К тому же лучшие люди города просто изнывают от любопытства, желая поближе познакомиться с легендарными «пятнистыми» из личной гвардии государя.

Я усмехнулся. Действительно, слухи о новой лейб-компании императора Павла I с удивительной быстротой расползлись не только по Петербургу, но и по всей губернии. После долгих размышлений, мы – я, подполковник Михайлов и Василий Васильевич Патрикеев – отправились к царю и постарались убедить его в том, что нам не стоит переобмундировываться в форму русской армии начала XIX века.

– Ваше императорское величество, – сказал Патрикеев, – что толку, что в вашей армии появится дюжина новых полковников или даже генералов. Наши орлы просто растворятся в общей массе. Люди лучше воспринимают нечто из ряда вон выходящее. Пусть мои современники будут носить свое обмундирование. У них уже сложился определенный статус. Все, что они говорят, окружающими воспринимается совсем по-другому. Одно дело – что-то скажут или прикажут обычные поручики и майору, и совсем другое дело, когда это будут делать те самые «пятнистые», которые помогли государю-императору разгромить заговор и разоблачить его участников, между прочим, занимавших не последнее место в российской иерархии.

– Знаете, Василий Васильевич, – сказал Павел, тщательно обдумав слова Патрикеева, – я вижу резон в том, что вы сейчас сказали. Что ж, пусть все так и будет. Единственно, что я хотел бы – это убрать с формы ваших головорезов слова «ФСБ», а вместо этого поместить знак креста Святого Иоанна Иерусалимского.

Против этого никто из нас не возражал. Мои бойцы с облегчением вздохнули, узнав, что им не придется напяливать на голову парик с косицей и влезать в узкий и тесный кафтан и неудобные ботфорты, в которых и ходить-то по-человечески было трудно. Да и работать в привычной форме было гораздо приятней и безопасней.

В общем, Алексей Иванов, его дочь и Геннадий Антонов, вместе с поручиком Бенкендорфом отправились на встречу с местным бомондом. А наш табор в сопровождении помощника бургомистра двинулся дальше – к Нарвскому замку, в котором мы, собственно, и собирались обустроить свою временную штаб-квартиру.

* * *

4 (16) марта 1801 года. Ревельский тракт.

Иванов Алексей Алексеевич, частный предприниматель и любитель военной истории

Наш отряд выходит на финишную прямую. Вчера вечером мы выехали из Нарвы и направились в Ревель. Позади осталось застолье в ратуше Нарвы, где было произнесено множество тостов, и где нам наговорили столько комплиментов, сколько, наверное, мы не слыхали ни разу в жизни. Надо сказать, что местный истеблишмент состоял в основном из купцов и владельцев небольших мастерских по изготовлению разного рода ширпотреба. Но как все месье Журдены[51], они старались изображать из себя людей благородных, имеющих в своей родословной как минимум десяток поколений дворян.

Когда официальная часть наконец закончилась, мы с облегчением вздохнули и отправились в замок, где расположились наши ребята. Конечно, помещения старинного замка мало подходили для комфортного отдыха, но «спецы» – ребята неприхотливые, да и остальные тоже не стали требовать себе трехзвездочные номера.

Зато все было весьма романтично. Особенно средневековый антураж пришелся по душе моей неугомонной дочурке. В сопровождении Бенкендорфа она облазила весь замок и даже не поленилась забраться на самый верх башни, именуемой Длинным Германом. Дашка вернулась с прогулки сияющая, как медный таз.

– Папа, – заверещала она, – там такая красота! Вот бы прыгнуть с этой башни с парашютом!

А я поблагодарил судьбу за то, что в прошлое Дашка попала без своего любимого дельтаплана. Но мне хорошо известны бзики дочери, и подозреваю, что она в конце концов найдет способ помотать мне нервы и прибавить отцу еще чуток седых волос.

Мы покинули замок ранним утром, лишь только начало светать. Наш караван не спеша двигался по дороге, ведущей в Ревель. Хотя мы и находились на территории Российской империи, но меры безопасности необходимо было соблюдать. Нас сопровождала полусотня казаков и два капральства солдат Сенатского полка. Ну и наши «градусники» тоже проявляли бдительность, внимательно осматривая в бинокль все подозрительные с их точки зрения места.

– Папа, – шепнула мне на ухо Дашка, – а давай достанем коптер и запустим его. Заодно и впечатлим местный народец.

– Угу, – мне стало смешно, – впечатлим так, что здешние чухонцы сбегутся со всех своих хуторов с дрекольем и забьют нас, как мамонтов. Скажут потом, что откуда-то явились злые колдуны, которые собирались извести с помощью волшебства всех честных людей.

– Эти могут, – согласилась Дашка, разглядывая двух местных пейзан – мужчину лет сорока и девицу, стоявших на обочине дороги и с любопытством разглядывавших наш караван. Особенно колоритно выглядела девица – я знал, что здешние незамужние дамы ходят без головного убора с распущенными волосами. Волосы, вполне естественно, были давно не мыты и свисали на плечи сосульками. Одета она была в нечто похожее на длинный мешок из некрашеного холста. На груди эстонской красавицы висело несколько блестящих металлических кружков.

Дашка приветственно помахала рукой пялившейся на нас «сладкой парочке». Мужчина набычился, а девица несмело улыбнулась и сделала нечто похожее на приветственный жест.

К нашей коляске подскакал на лихом коне поручик Бенкендорф. Я много читал о нем в советской исторической литературе. Если верить тому, что в ней было написано, то глава III отделения выглядел сущим исчадием ада. Он мучил и унижал творческую интеллигенцию того времени и не мог даже «кюшать» до тех пор, пока не сошлет кого-нибудь в Сибирь или не сгноит на каторге.

Но более подробно познакомившись с биографией Александра Христофоровича, я убедился, что его оклеветали самым бессовестным образом. К сожалению, он не единственный из наших государственных деятелей, кого ошельмовали историки по политическим или идеологическим мотивам.

Как я заметил, поручик старался произвести впечатление на мою дочь. Он делал ей гвардейские комплименты и рассказывал смешные истории в стиле бессмертного поручика Ржевского. Бедняга – он не знал, с кем имеет дело. Дашка – еще тот фрукт. Она отшивала еще не таких ухажеров, как поручик Семеновского полка из XIX века.

Меня больше интересовала и беспокоила будущая встреча с эскадрой адмирала Нельсона. Понятно, что сами мы в штыковую атаку не пойдем, а будем оказывать помощь нашим, так сказать, дистанционно. Хотя один Господь знает, как там все сложится. Подполковник Михайлов приватно сообщил мне, что опасность нам может угрожать не только с моря, но и с суши. И это даже не британские десантники, с которыми должны управиться егеря генерала Багратиона. Это «пятая колонна», по данным нашей разведки, готовившая в городе какие-то пакости. Поэтому не исключено, что британская агентура захочет с нами поближе познакомиться. Чего, естественно, нам совсем не хочется.

Мне, Димону и двум нашим медикам Михайлов выдал стволы. Дашка попыталась было устроить сцену и потребовать, чтобы ей тоже выдали огнестрел. Но Игорь – мужик, на которого где сядешь, там и слезешь.

– Дарья Алексеевна, – сказал он, – воевать – это дело мужское. Для самообороны могу выдать вам лишь хороший нож, тем более что пользоваться вы им умеете. К тому же при вас будет Джексон, который не даст вас никому в обиду.

Дашка метнула в подполковника гневный взгляд, но тот даже бровью не повел и вежливо сделал даме ручкой. Моя кавалерист-девица попыталась выклянчить кремневый пистолет у поручика Бенкендорфа, но я вовремя пресек эту аферу на корню, сказав Александру Христофоровичу, что в случае потакания подобным прихотям моей дочери он будет сурово наказан.

– Запомните, поручик, государь будет весьма недоволен, если узнает обо всем, – предупредил я. Бедняга Бенкендорф залился краской и забормотал извинения, пообещав, что Дарье Алексеевне он оружия не даст.

А Димон, получив из рук Михайлова АПС[52], встрепенулся, словно старый боевой конь, услышавший звук трубы, зовущий в атаку. Он даже внешне помолодел. Теперь Димон все время совещается с подполковником Бариновым, обсуждая план будущего сражения. Мне, в конце концов, надоели все эти разговоры, и я намекнул им, что все планы полетят к черту после первого же выстрела.

Наши «генералиссимусы» согласились со мной, и, как Шахерезада, на время прекратили дозволенные речи. Но как бы то ни было, мы ехали на войну, где убивают и калечат не понарошку, а на самом деле. Поэтому будем молить Бога, чтобы враг был разбит с наименьшими потерями с нашей стороны. Императора Павла мы спасли, теперь мы должны спасти Ревель и наш флот от нашествия двуногой британской саранчи…

Северный Сфинкс

Автор благодарит за помощь и поддержку Макса Д (он же Road Warrior)

Пролог

23 апреля (5 мая) 1801 года. Рассвет. Балтийское море недалеко от Ревеля. Борт 36-пушечного фрегата Его Величества «Бланш».

Полковник королевской морской пехоты Пол Хатчингс

Ну вот, началось. Шлюпки с моими парнями отвалили от бортов кораблей эскадры и осторожно, стараясь не шуметь, направились к затянутому легкой предрассветной дымкой берегу…

Вчера вечером штабной офицер сообщил мне страшную весть – эти чертовы русские каким-то непостижимым способом убили нашего любимого адмирала. По его словам, выстрел был произведен словно из преисподней, при этом никто ничего не видел и не слышал. Просто неизвестно, откуда прилетела пуля и разнесла череп сэра Горацио. Не иначе смерть адмирала – дело рук «пятнистых» русских, о которых рассказал вчера лазутчик из Ревеля. От его слов у меня даже мороз пошел по коже. И это несмотря на то, что я всегда считал себя человеком смелым, повидавшим много такого, чего нормальному человеку лучше не видеть.

Как я понял, на военном совете, состоявшемся на борту «Элефанта», было принято окончательное решение – продолжить операцию и атаковать Ревель. Пусть этот проклятый город превратится в погребальный костер нашему адмиралу. Так, кажется, римляне и греки хоронили своих павших героев.

Я долго думал, сообщать ли солдатам и офицерам о смерти сэра Горацио. С одной стороны, печальное известие о том, что с нами нет адмирала, могло пагубно отразиться на боевом духе морских пехотинцев. С другой стороны, мои парни будут рваться в бой, чтобы отомстить за его смерть. Ведь те, кто носит военную форму, всегда помнят – рано или поздно и за ними может явиться старуха с косой. Так стоит ли бояться смерти и прятаться от нее?

Сегодня, когда восточная сторона неба едва зарозовела, десант начал грузиться в корабельные шлюпки. Надо было незаметно, но быстро добраться до вражеского берега. Высадив первую волну морских пехотинцев, шлюпки помчатся к кораблям, чтобы забрать вторую волну. А до того времени, пока она прибудет, те, кто высадился первыми, будут находиться один на один с противником. Даже артиллерия с кораблей нам ничем не поможет – когда вражеские солдаты сблизятся с нами, то уже нельзя будет вести прицельный огонь – можно запросто угостить ядрами своих же.

Но пока противника не видно. Это не значит, что его нет вообще. Вполне вероятно, что он поджидает нас и откроет огонь тогда, когда мы сблизимся с ним лицом к лицу. И хотя этот бой для меня не первый, но все же я почувствовал легкий мандраж. Ничего, как только загремят первые выстрелы, все сразу пройдет. Надо будет бежать вперед, стрелять и рубить врага, словом – убивать.

Дно шлюпки зашуршало по прибрежному песку. Хорошо, что здесь можно пристать прямо к берегу. Не очень-то хотелось прыгать в холодные волны. Я достал пистолет и взвел курок. Морские пехотинцы развернулись в цепь и, чуть пригнувшись, осторожно двинулись вперед. Берег молчал.

Помнится, что лазутчик по имени Том рассказал вчера, что после высадки нас всенепременно должны атаковать русские егеря. Но их что-то не видно. Может быть, они еще ничего не знают о нас? Что ж, тем лучше. Если мы успеем без потерь десантироваться, то тогда русским придется плохо – мои парни быстро надерут им задницу.

Шаг за шагом мы двигались вперед. Вот уже последние солдаты первой волны высадились на берег. Шлюпки развернулись и резво помчались к кораблям, стоящим на якорях. И тут начались наши неприятности. Лейтенант Николсон, шагавший рядом со мной, вдруг вскрикнул и ничком рухнул на песок. Выстрела я не слышал. Справа и слева раздались испуганные крики. Похоже, что кто-то невидимый в предрассветной мгле беззвучно, одного за другим убивал моих людей.

В небо с шипением взлетела пылающая звездочка, с легким хлопком превратилась в маленькое солнце и медленно стала опускаться вниз.

– Боже праведный! – испуганно воскликнул сержант Грэхем, заслоняя рукой глаза от яркого света. – Что это такое?!

Впереди загремели выстрелы. Морские пехотинцы от неожиданности попятились. Надо было срочно что-то делать, иначе русские егеря – а кто же еще мог вести по нам такой меткий огонь – перестреляют всех нас, словно кроликов.

Не целясь, я пальнул из пистолета в сторону противника, потом выхватил из ножен саблю и воскликнул:

– Вперед, ребята! За короля и нашу старую добрую Англию!.. Покажем этим русским свиньям, что такое британская морская пехота!

Глава 1

С моря тянет гарью

* * *

5 (17) марта 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Майор ФСБ Никитин Андрей Кириллович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Сегодня мы тихо и мирно, без особых торжеств, встретили наших путешественников. Мы – это капитан-лейтенант Иван Федорович Крузенштерн, генерал-майор Михаил Богданович Барклай-де-Толли и аз недостойный, отрок Андрюшка, сын Кириллов. В Ревель мы прибыли чуть раньше главных сил, став своего рода квартирьерами и разведчиками.

С Иваном Федоровичем Крузенштерном мы успели по дороге сдружиться, и, хотя я и не рассказал ему, что мы попали в его время из будущего, он, похоже, уже начал об этом догадываться. Я старался напрямую не отвечать на некоторые его вопросы, отшучивался, но это у меня получалось неважно. Кончилось же все тем, что я, махнув рукой на конспирацию, взял с него честное слово русского офицера и рассказал о том, как мы самым удивительным образом угодили в прошлое. Надо сказать, что Крузенштерн довольно спокойно воспринял мой рассказ.

– Выходит, Андрей Кириллович, – сказал он, – наше будущее вам заранее известно, и вы знаете все наперед?

– Не совсем так, Иван Федорович. Дело в том, что наше вмешательство уже несколько изменило ваше будущее. И теперь в нем многое пойдет не так, как у нас. Хотя основные события пока происходят так же, как и в нашей истории.

– Понятно, – кивнул Крузенштерн. – Значит, и у вас к Ревелю подходила эскадра адмирала Нельсона. Интересно, чем тогда все закончилось?

– А в общем-то ничем. В Михайловском дворце заговорщики убили императора Павла Петровича, новый же император Александр Павлович решил не ссориться с британцами. Адмирал Нельсон, предупрежденный об изменениях в российской политике, ограничился лишь демонстрацией морской мощи Соединенного королевства. В Ревель его не пустили, и, побродив по Балтике, его эскадра отправилась восвояси.

Крузенштерн пожал плечами, но ничего больше не спрашивал. Он замолчал, видимо, переваривая полученную от меня информацию.

По прибытии в Ревель я нанес визит генералу Барклаю-де-Толли. Будущий фельдмаршал отвечал мне по-русски с сильным немецким акцентом, при этом он был немногословен и подчеркнуто вежлив. Похоже, что Барклай получил от императора соответствующие инструкции и потому никак не мог понять, как ему следует вести себя со мной. С одной стороны, чин мой был не так, чтобы уж очень – майор, коих в русской армии немало. А с другой стороны, в бумаге, подписанной императором, говорилось, чтобы все свои действия он непременно согласовывал со мной и с подполковником Бариновым. В конце концов, узнав о том, что всеми делами по обороне Ревеля от супостата будет заниматься генерал Кутузов, Барклай успокоился и стал внимательно слушать меня, время от времени что-то записывая по-немецки в свою походную тетрадь.

Первым делом я предложил провести рекогносцировку местности, чтобы прикинуть, каким образом эскадра Нельсона может попасть в гавань и где нам следует ждать высадки отряда британских морских пехотинцев. И если о корабельном составе противника нам более или менее известно, то о численности его морской пехоты можно было лишь гадать. Со слов нашего историка Василия Васильевича Патрикеева, на Балтику Нельсон отправился, имея на кораблях эскадры примерно шестьсот морских пехотинцев. Но была ли это общая численность «вареных раков»[53], или сия цифра предполагала лишь количество приданных сил, сверх того количества морских пехотинцев, которые находились на кораблях эскадры согласно штатному расписанию? О сем даже Василий Васильевич не мог ничего сказать толком.

И еще. Во время ожесточенного сражения с датским флотом и береговыми батареями Копенгагена британцы понесли серьезные потери. Известно, что они получили подкрепление из Англии, но достаточное ли было оно для того, чтобы полностью восполнить убыль в людях? Об этом тоже оставалось лишь предполагать. К сожалению, у нас не было своих людей на британской эскадре, которые могли бы предоставить нам хотя бы самую приблизительную информацию о сухопутных силах противника.

Михаил Богданович, выслушав меня, покачал своей изрядно облысевшей головой. Он был огорчен тем, что наши данные о силах британцев неполны.

– Господин майор, – сказал Барклай, – это есть очень скверно, что мы так мало знаем о том, с чем нам придется столкнуться. Без разведки мы как без глаз.

– Это понятно, – ответил я. – Но мы постараемся в самое ближайшее время получить необходимые нам сведения и сразу же доложим их вам. А насчет разведки как таковой… Этот вопрос мы уже обсуждали с государем. И он решил, что надобно как можно быстрее создать военную разведку, которая постоянно будет отслеживать состояние вооруженных сил иностранных держав – наших потенциальных противников. Назвать новую службу решено «Особая канцелярия». Она должна работать по трем направлениям: стратегическая разведка, добывающая за границей важнейшую информацию, тактическая разведка, собирающая данные о войсках противника, дислоцированных в сопредельных государствах, и контрразведка, выявляющая и обезвреживающая вражескую агентуру.

– О, это было бы просто замечательно! – Барклай на мгновение даже потерял свою обычную невозмутимость. – Я тоже не раз думал об этом. Как хорошо, что государь принял такое мудрое и своевременное решение!

Я усмехнулся про себя – «Особая канцелярия при военном министре» в нашей истории – детище самого Барклая. Она была создана в 1810 году, когда он стал военным министром Российской империи. Потому-то Михаил Богданович так восхитился планами императора Павла.

Мы с Крузенштерном и Барклаем облазили побережье Ревельской бухты, стараясь определить место, где британцы могли бы высадить десант. Почти единодушно мы пришли к следующему выводу – скорее всего, они попытаются сделать это в районе мызы Мариенталь, расположенной неподалеку от развалин монастыря Святой Бригитты. Здесь транспортные корабли с десантом могут подойти почти к самому берегу – это позволяли глубины – и высадить морских пехотинцев, которые сошли бы на берег, что называется, не замочив ног. Отсюда сравнительно недалеко было до города и Купеческой гавани. К тому же с восточной стороны Ревель не имел сильных укреплений.

Впрочем, адмирал Нельсон – противник серьезный и умный. Он мог принять и другое решение. Следовало иметь в виду возможность высадки врага и в других местах.

Я пока не стал рассказывать своим спутникам о полученной конфиденциальной информации об активизации английской агентуры, а также о подготовке к диверсионным актам в Ревеле. Я лишь намекнул Барклаю о возможных происках вражеских агентов. Как ни странно, но Михаил Богданович все услышанное воспринял правильно и лишь попросил меня немедленно сообщить ему, если я что-либо узнаю об этом.

По рации мне передали информацию о том, что караван наших ребят с «тиграми» и «скорой» уже на подходе к месту назначения. Мы с Крузенштерном и Барклаем выехали им навстречу по Ревельскому тракту, соединявшему Санкт-Петербург с главным городом Эстляндской губернии. Зрелище, которое мы имели честь лицезреть, было отчасти комическим, отчасти эпическим. Три огромных белых кокона на колесах с трудом тащила упряжка могучих коней с густыми гривами и широкими спинами. Издали они напоминали трудолюбивых муравьев, волокущих толстых гусениц в муравейник. Кареты же и повозки, которые следовали в составе конвоя, были зрелищем обыденным и потому не вызывали особого интереса у городских обывателей. Десятка три всадников сопровождали наших путешественников.

– Андрей Кириллович, – спросил у меня Крузенштерн, – а что это за груз, который так тщательно укрыт и который ваши люди везут с таким бережением?

– Всему свое время, Иван Федорович, – ответил я. – Я расскажу вам о нем чуть позже, а пока могу лишь сообщить, что это наше секретное оружие.

Барклай, услышав мой ответ, с любопытством стал разглядывать зачехленные «тигры» и «скорую».

От конвоя отделились двое конных. Ими оказались поручик Бенкендорф и подполковник Баринов. Бенкендорф был в форме Семеновского полка, а мой шеф – в нашей обычной камуфляжке.

– Ваше превосходительство, разрешите доложить, – сказал Пан, отдав честь Барклаю. – По пути следования чрезвычайных происшествий не было. Все живы и здоровы. Где мы можем остановиться и разместить нашу технику?

– Рад вас видеть, господин подполковник. Замечательно, что вы добрались без происшествий, – ответил Барклай. – А разместим мы вас в Ревельском замке – это который в Вышгороде…

* * *

6 (18) апреля 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Утром я неожиданно для себя получил дружеское послание… Ни за что бы не догадался, от кого! Хотя нечто подобное мне все же порой приходило в голову.

В общем, один французский негоциант, прибывший на днях в столицу Российской империи, через графа Федора Ростопчина почтительно попросил меня уделить ему несколько минут, чтобы переговорить с глазу на глаз. Ну, если сам глава российского внешнеполитического ведомства счел нужным передать мне столь необычную просьбу, то причина для этого, наверное, была достаточно весомая.

Француз, представившийся мне как «мсье Жак», был явно не из санкюлотов и якобинцев. Его обхождение и изящные манеры говорили о том, что он дипломат (или шпион – что, в принципе, одно и то же) еще королевской выделки. Впрочем, для француза он был умеренно краток и после взаимных приветствий передал мне плотный запечатанный конверт, на котором были написаны лишь моя фамилия и имя. Адрес и данные отправителя отсутствовали.

Увидев мой вопросительный взгляд, мсье Жак вежливо пояснил мне, что внутри конверта находится еще один конверт, на котором указано, кто автор сего послания. Затем таинственный гость поспешил откланяться, оставив, впрочем, записку с адресом, по которому его можно найти в Петербурге, чтобы переслать ответ на послание неизвестного пока мне корреспондента.

Когда дверь за мсье Жаком закрылась, я вскрыл конверт и обнаружил внутри него другой конверт, на котором было написано по-французски: «Господину Василию Патрикееву от Первого консула Французской республики Наполеона Бонапарта». Вот так! Ни больше, ни меньше!

Вскрыв второй конверт, я обнаружил в нем два листка, исписанных неровным почерком. Французский язык я практически не знал и потому, вздохнув, убрал послание Наполеона в конверт. Связавшись по рации с императором, я попросил у него срочной аудиенции. Пусть Павел лично прочитает это письмо и заодно убедится в том, что я не собираюсь вести никаких политических игрищ за его спиной. В данном случае честность – лучшая политика. А для себя решил – надо всерьез заняться французским языком. На нем, как на втором родном, говорит вся российская аристократия. В этом я мог лишний раз убедиться, посетив недавно хлебосольное семейство Кутузовых.

Павел не особо удивился, узнав, что Бонапарт прислал мне личное послание.

– Вы знаете, Василий Васильевич, – сказал он с улыбкой, – я тоже на днях получил послание от Первого консула. Полагаю, что этот французский «Цезарь» решил предпринять столь активные дипломатические действия для того, чтобы подготовить почву для подписания с нами договора о военном союзе. Если вы позволите, я бегло ознакомлюсь с адресованным вам посланием, а потом переведу его вам.

Император прочитал письмо Бонапарта, слегка морщась от того, что почерк Наполеона был не совсем разборчивым, пару раз хмыкнул, а потом, положив послание на стол, на мгновение задумался.

– Я так полагаю, Василий Васильевич, – произнес наконец Павел, – этот хитрый корсиканец уже догадывается о вашем, скажем так, весьма странном появлении в нашем мире. Уж очень он к вам почтителен. Даже совета у вас просит, как нам всем вместе покарать эту «l’Angleterre maudite» – «проклятую Англию». И еще, господин Бонапарт выражает страстное желание встретиться со мной и с вами как можно быстрее. Какой он, однако, нетерпеливый!

– Ему надо спешить, – усмехнулся я. – Французские войска в Египте находятся в трудном положении. Фактически они в полной блокаде. Если их не выручить, то им ничего не останется, как сложить оружие. В нашей истории это произошло 27 июня сего года.

– Понятно… – задумчиво произнес Павел. Император покачал ногой, зачем-то потеребил золотую канитель на плюмаже, а потом произнес: – Действительно, господину Первому консулу надо поспешать. Я полагаю, что как только закончатся все наши английские хлопоты в Ревеле, нам следует удовлетворить его просьбу и встретиться с ним с глазу на глаз.

– Вот потому-то нам и нужно разбить вдребезги эскадру адмирала Нельсона, да так, чтобы все в Европе поняли – Англия не так уж сильна на море, как это кажется. Тогда никому в голову больше не придет мысль воспротивиться России и Франции, заключившим дружеский союз. Если, конечно, он состоится. Потому-то и надо как можно скорее встретиться с Бонапартом. Только как это сделать?

– Я велю графу Федору Ростопчину направить в Париж доверенное лицо, чтобы предварительно обсудить все статьи будущего договора. И неплохо было бы, чтобы сие лицо разбиралось в военных вопросах. Конечно, англичане сделают все, чтобы помешать нашему возможному союзу. Поэтому следует ждать с их стороны всяческих подлостей.

– Несомненно, ваше величество, – я кивнул головой, соглашаясь с императором. – Если вы не против, то я бы мог принять участие в предварительных переговорах с Бонапартом. Надеюсь, что вы мне полностью доверяете?

– Да Господь с вами, Василий Васильевич! – Павел возмущенно взмахнул руками. – Конечно, вам я доверяю! Но ведь это… Это очень опасно! Что будет, если вы попадете в руки англичан?! Я знаю, что вы мужественный человек и верны России, но ведь эти мерзавцы могут вас жестоко мучить и пытать, чтобы выведать все ваши секреты…

– Ну, допустим, если меня будут сопровождать люди подполковника Михайлова, то убить или похитить меня нашим врагам окажется не так-то просто. Да и для переговоров можно выбрать такое место, куда британцам не так просто будет добраться.

– Ну, смотрите, Василий Васильевич, – вздохнул император. – Только помните, что я вас всех очень люблю, и для меня было бы очень тяжело потерять любого из вас. А пока следует дождаться известия о виктории при Ревеле. Кстати, завтра я намерен провести совещание, где будут присутствовать все те, кто сойдется с противником лицом к лицу. Василий Васильевич, я полагаю, что и вы должны присутствовать на этом совещании. А пока всего вам доброго. До завтра…

* * *

6 (18) апреля 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Не успел я откланяться и вернуться из Михайловского замка в свой кабинет в Кордегардии, как ко мне заглянул поручик Паскевич, прикомандированный к нашей команде и выполняющий обязанности дежурного офицера. Он сообщил, что на прием ко мне пришел некий артиллерийский подполковник, который желал бы со мной приватно побеседовать.

В последнее время ко мне зачастили с визитами разные ходоки, которые почему-то простодушно считали, что с моей помощью они смогут решить какие-то свои личные дела и добиться милости императора. Я хотел держаться в стороне от всех придворных дрязг и потому старался побыстрее спровадить просителей к графу Аракчееву. Но меня заинтриговал артиллерийский подполковник. Я вдруг вспомнил фамилию одного хорошо известного мне военачальника, который в 1801 году был как раз в этом чине.

– Скажите, Иван Федорович, – спросил я, – это случайно не подполковник Алексей Ермолов? Если да, то просите его.

Паскевич крякнул, покачал головой, а потом четко повернулся через левое плечо и вышел в коридор. Через пару минут в кабинет вошел молодой, богатырского сложения высокий подполковник с лицом волевым и решительным. Его серые глаза внимательно смотрели на меня. Он совсем не был похож на свой знаменитый «львиный» портрет, который в свое время широко растиражировали у нас.

– Добрый день, сударь, – обратился он ко мне. – Я весьма благодарен, что вы, несмотря на вашу занятость, нашли время, чтобы принять меня.

– Добрый день, Алексей Петрович. Скажу прямо – я давно хотел поближе с вами познакомиться. Наслышан, наслышан о ваших славных подвигах во время Польской кампании. Ваш орден за храбрость, проявленную при штурме Праги, вы получили из рук великого Суворова.

Ермолов слегка зарумянился и покосился на белый крестик ордена Святого Георгия 4-й степени, висевший на его богатырской груди.

– С вашего позволения, я хотел бы напомнить, что мне довелось поучаствовать в войне с турками и персами. Да и с французами мне тоже пришлось повоевать. А теперь, сударь, я готов отправиться в поход против нового врага, который готовится напасть на наши рубежи. Я слыхал от своих старых сослуживцев, что скоро на Ревель нападут англичане…

– Господин подполковник, а вы не забыли, что в настоящий момент вы находитесь в ссылке в Костроме? И не вы ли весьма непочтительно отзывались о государе, состоя в тайном обществе, которое хотело устроить заговор против его императорского величества? Не вы ли содержались под стражей в Петропавловской крепости? Впрочем, как я понял, вы уже осудили себя за ошибки молодости и теперь готовы верно служить царю и отечеству.

Стоящий передо мной Ермолов смутился. Он был весьма удивлен тем, что невесть откуда взявшийся человек так хорошо знает его биографию, причем ему известны и те факты, которые он сумел утаить во время следствия.

– Ваше… Сударь… – Ермолов уже не знал, как ко мне обращаться. – Да, вы правы – я многое обдумал за время ссылки и пришел к выводу, что смута в государстве будет на руку только его врагам. Но откуда вы…

– Алексей Петрович, успокойтесь. – Я подошел к Ермолову и дружески положил ему руку на плечо. – Можете называть меня по имени и отчеству – Василий Васильевич. А то, что я многое знаю о вас… Вы даже представить себе не можете, сколько мне всего о вас известно. Например, о визите к вам некоего таинственного незнакомца, который случился в одном провинциальном городке. Это когда он продиктовал вам весьма интересный документ…

Лицо Ермолова стало вдруг бледным, как бумага. Этот богатырь пошатнулся, и мне пришлось подставить ему стул, чтобы он не грохнулся в обморок.

– Василий Васильевич, так это были вы? – придя в себя, прошептал Ермолов. – Нет, тот человек был моложе вас и выглядел по-другому. Но откуда вы тогда знаете о сем таинственном случае?

– Знаю, Алексей Петрович, знаю. И полагаю, что в большинстве своем то, что надиктовал вам тогда незнакомец, сбудется. А чтобы вы мне поверили, я расскажу вам то, что тогда произошло… Если же я в чем-то ошибусь, то вы меня поправьте.

Итак, все случилось в небольшом городке, куда вы, Алексей Петрович, прибыли по служебной надобности. Как-то раз вечером, сидя за столом в комнате, вы внезапно увидели перед собой незнакомца – судя по одежде, небогатого мещанина. Вы захотели спросить у этого человека, что ему нужно и как он вообще оказался в вашей комнате, но какая-то таинственная сила остановила вас. Незнакомец же, нисколько не смущаясь, властным голосом приказал: «Возьми перо и бумагу!» И когда вы беспрекословно выполнили его требование, он начал диктовать документ, первыми словами которого были: «Подлинная биография. Писал генерал от инфантерии Ермолов…»

Вы, Алексей Петрович, хотели было возразить, что никакой вы не генерал, а пока всего лишь артиллерийский подполковник, но ничего не смогли вымолвить и, словно загипнотизированный, исписали целый лист бумаги, на котором предстали основные события всей вашей последующей жизни. Здесь говорилось и о войне с Наполеоном, которая должна была начаться в 1812 году, и о поездке ко двору персидского шаха в 1817 году, и о событиях на Кавказе, и о вашей опале при начале правления императора Николая Павловича, и об очень долгом периоде вашей жизни в отставке вплоть до кончины в весьма почтенном возрасте.

Закончив диктовать, таинственный человек неожиданно исчез, словно его и не было совсем. Вы бросились к ординарцу, находившемуся в соседней комнате. Но тот поклялся, что «ни одна живая душа не проходила мимо него в кабинет его высокоблагородия». Более того, никто и не выходил оттуда. Да и сама входная дверь дома давно уже заперта на замок…

– Все именно так и было, – побелевшими губами пробормотал Ермолов. – Вы словно незримо присутствовали тогда в моем кабинете. Скажите ради всего святого, Василий Васильевич – кто вы и откуда?!

Я улыбнулся. Случай, о котором я рассказал будущему «проконсулу Кавказа», зафиксировал в своих воспоминаниях хороший знакомый Ермолова капитан Берг. Случилось это в 1859 году, незадолго до смерти Алексея Петровича. Позднее родственники генерала, разбирая его архив, обнаружили в нем тот самый «странный документ». Удивительно, но и дата смерти Ермолова была указана в нем точно – 11 апреля 1861 года.

– Алексей Петрович, – сказал я, – я обещаю вам рассказать обо всем чуть позднее. Пока же я похлопочу относительно вас и попрошу государя, чтобы он снял с вас опалу. Нам нужны опытные и храбрые артиллеристы. Думаю, что император прислушается к моим словам.

Когда Ермолов ушел, я задумался. Интересно все-таки, кем был тот таинственный незнакомец, который наперед знал всю биографию генерала? Возможно, что он был наш коллега – межвременной скиталец, заброшенный в прошлое. Либо человек из будущего. Вполне вероятно, что где-то в XXI–XXII веках люди все же построят пресловутую «машину времени» и с ее помощью будут путешествовать из будущего в прошлое. Впрочем, о сем пока можно было лишь гадать…

* * *

7 (19) апреля 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Рановато, оказывается, мы обрадовались тому, что заговор против Павла Петровича уже раскрыт, а основные его участники арестованы. Действительность оказалась не столь уж радужной. Сегодня перед вахтпарадом меня вызвал к себе император и рассказал, что рано утром к нему явился гонец из Секретного дома Алексеевского равелина Петропавловской крепости и сообщил пренеприятнейшее известие. А именно: содержавшийся там под усиленной охраной граф Пален изволил дать дуба. Или склеить ласты – это уже кому как нравится…

А ведь император лично велел коменданту Секретного дома не спускать глаз с этого узника. По нашим данным, на Палена точили зубы еще не пойманные заговорщики, которым очень хотелось, чтобы граф не смог сообщить следствию ту информацию, которая нам пока была неизвестна. Охранники тщательно проверяли пищу, которую ел арестант, постоянно находящийся в камере с сидельцем надзиратель глаз не спускал с него, но… Что выросло, то выросло – Пален все же ушел в мир иной, унеся с собой в могилу многие секреты заговорщиков. Похоже, что его кто-то отравил.

Император вызвал «на ковер» генерал-прокурора Обольянинова и графа Аракчеева. Именно они отвечали за безопасность арестованных и руководили следственными действиями. И, несмотря на строжайшие предосторожности, в чем-то допустили оплошность, вследствие чего мы потеряли одного из основных фигурантов дела. Хреново…

Любопытно было наблюдать за гневным Павлом. Он топал ногами на перепуганных сановников, размахивал рукой с зажатой в ней тростью, и казалось, вот-вот, как его легендарный прадед, пустит ее в ход. Лично на меня гнев императора не распространялся, и я, стоя в стороне, спокойно взирал на все происходящее.

Наконец, когда гнев самодержца иссяк, он вытер платком пот с лица и залпом выпил стакан лимонада. Немного остыв, Павел уже спокойным голосом спросил у меня:

– Игорь Викторович, как вы объясните все случившееся? Я понимаю, что в вашей истории ничего такого не было, но, возможно, вы нам что-нибудь посоветуете?

– Ваше величество, – ответил я, – полагаю, что наши враги еще располагают достаточным влиянием и средствами для того, чтобы помешать нам добраться до главных действующих лиц этой трагедии. Граф вряд ли покончил жизнь самоубийством – не такой он человек. Скорее всего, ему в еду подбросили отраву, от которой он и умер. Давайте подумаем, кому в первую очередь нужна была его смерть? О заговорщиках, находившихся в России и принадлежавших к высшему свету, мы знаем практически все. Правда, не все из них изобличены и привлечены к ответственности. Но они сильно напуганы и вряд ли бы пошли на столь рискованное дело. Гораздо меньше мы знаем о масонах, которые тоже приложили руку к заговору. «Вольные каменщики» умеют обделывать свои делишки тихо, без лишнего шума. Опыт в этом у них огромный. К сожалению, мы пока не имеем доступа к секретам масонских лож.

– Я немедленно запрещу все франкмасонские ложи в России! – воскликнул разгневанный император. – Надо как следует допросить графа Панина! Тем более что вы, Игорь Викторович, утверждаете, будто старый друг мой является одним из главных заводил сего комплота.

– Алексей Андреевич, – обратился он к Аракчееву, – Никита Петрович сейчас находится в Москве? Немедленно направьте туда фельдъегеря, чтобы доставить его ко мне. Пусть солдаты возьмут графа под арест и не спускают с него глаз. Надо привезти его в Петербург в полной целости и сохранности. Думаю, что от него мы узнаем много интересного…

– Гм, государь, – сказал я, вмешиваясь в разговор. – Панина следовало давно взять под стражу. Боюсь, что, получив известие о провале заговора, он сбежал из Москвы за границу. И уже оттуда пакостит нам. Как и граф Воронцов, окопавшийся в Лондоне.

– Господин подполковник, – скрипучим монотонным голосом произнес Аракчеев, покосившись на меня, – я не вправе был сам решать – брать или не брать под стражу графа Панина без указания императора, – тут «преданный без лести» повернулся к Павлу и низко ему поклонился. – Но такого распоряжения я от вас, государь, не получил. Так что моей вины в том нет.

Павел снова побагровел от гнева и громко топнул ботфортом. Но, немного успокоившись, он устало произнес:

– Господа, давайте не будем обвинять друг друга, а лучше подумаем, как выбраться из этой неприятной ситуации?

– Ваше императорское величество, – я решил, что пора заканчивать перебранку, а следует заняться делом, – как мне кажется, с приближением к Ревелю эскадры Нельсона наши недруги активизируются. Следует ожидать в Петербурге и других каверз. Об этом я хочу потом поговорить с графом Аракчеевым. О плане действий, который будет нами составлен, мы, государь, сразу же вам доложим.

– Хорошо, – устало произнес Павел, потирая ладонью лоб. Похоже, что у него снова разболелась голова, и он не был готов к продолжению разговора. – Ступайте все. Сегодня мы с вами, Игорь Викторович, еще увидимся. Вы ведь не забыли, что вечером у меня собираются те, кто на днях отправится в Ревель, чтобы руководить там боевыми действиями?

– Я помню, ваше императорское величество, – кивнул я. – Разрешите идти?

Павел кивнул и со стоном обхватил голову руками. Все на цыпочках покинули кабинет царя.

* * *

7 (18) апреля 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Устроились мы в Ревеле, можно сказать, по-королевски. Разместили меня и моих людей в губернаторском дворце, построенном на месте снесенной западной стены Ревельского замка и башни «Штюрн дер Керл». Строительство дворца началось еще в 1767 году, в годы царствования императрицы Екатерины Великой. Помещения нам любезно предоставил губернатор Эстляндии Андреас фон Лангель, являвшийся, по словам Василия Васильевича Патрикеева, известным масоном, состоявшим в ложах «Урания» и «Пеликан». В каких-либо тайных антигосударственных делах он замечен не был, но мы решили на всякий случай держаться от него подальше.

А вот вице-губернатор Герман фон Радинг оказался человеком хозяйственным и толковым. В свое время он служил на флоте и был в царствование матушки Екатерины командиром Астраханского порта. В морском деле он разбирался, и мы с его помощью попытались вникнуть в то, что происходило в данный момент в Ревеле. А происходило тут такое, что с первого взгляда сразу было и не понять.

Прежде всего вместе с Барклаем я тщательно осмотрел береговые батареи крепости. Их начали строить еще ливонцы, а затем продолжили шведы. Максимальный же размах возведения морских укреплений пришелся на годы царствования императора Петра Великого. Но потом, когда на российском престоле одна баба сменяла другую, о крепостных сооружениях как-то подзабыли, и они, вполне естественно, быстро пришли в негодность. Новое большое строительство береговых батарей началось лишь с приходом к власти императора Павла Петровича.

Нельзя сказать, что царь пустил дело на самотек и в суматохе сиюминутных дел совершенно не занимался укреплением подступов к Санкт-Петербургу. По его плану, в течение нескольких лет в Ревеле собирались перестроить старые, уже обветшавшие укрепления и возвести новые. Они должны были иметь в общей сложности 724 орудия.

Но к настоящему моменту имелось всего лишь чуть больше половины от планируемого количества пушек и мортир. И хотя после нагоняя, полученного на днях от императора, здешнее начальство очнулось от летаргического сна и лихорадочно стало заниматься порученным им делом, ясно было одно – к визиту британской эскадры вряд ли удастся создать достойную береговую оборону, с помощью которой можно отбиться от неприятеля. Нам оставалось уповать лишь на Балтийский флот и на храбрость русских солдат и моряков.

Согласно донесению главного командира Ревельского порта, адмирала Алексея Спиридова, в состав Ревельской эскадры входило четырнадцать кораблей, три фрегата и несколько мелких боевых единиц. В Кронштадте, ожидая очищения от льда восточной части Финского залива, находилась вторая эскадра, в основном фрегаты и бомбардирские корабли. А в Роченсальме[54] базировалась гребная эскадра под командованием вице-адмирала Жана-Батиста Прево де Сансака, маркиза де Траверсе[55] – тридцать четыре канонерские лодки, два гребных фрегата и две плавучие батареи. Кронштадтская эскадра и эскадра маркиза де Траверсе, по замыслу нашего командования, должны были, если Ревельской эскадре не удастся сдержать британцев, защитить с моря Петербург. Только смогут ли они это сделать?

Сухопутные силы гарнизона тоже оказались весьма скромными. Но мы знали, что вскоре в Ревель прибудут егеря Багратиона, конная артиллерия и казаки. Из Севастополя срочно выехали моряки из состава Черноморского флота, имеющие боевой опыт, полученный во время Средиземноморского похода Ушакова. Перебрасывали их курьерскими тройками, что само по себе было беспрецедентным явлением. Это было что-то вроде пресловутых «марнских такси»[56]. В первую очередь в Ревель ехали артиллеристы, а также офицеры и моряки, имевшие опыт сухопутных сражений.

Только времени у нас было в обрез – закончив ремонт своих поврежденных в сражении при Копенгагене кораблей, Нельсон мог в любой момент выйти в море, достигнуть Ревеля и разгромить русскую эскадру. Причем он намеревался сделать это до того, как в восточной части Финского залива растает лед, и Кронштадтская эскадра сможет выйти в море и отправиться на помощь Ревельской эскадре.

На днях в Ревель должны были прибыть генерал Кутузов и адмирал Ушаков, которые и возглавят оборону города и порта. Ну а мы, помимо раздачи советов, займемся более привычным для нас делом – станем ликвидировать британскую шпионско-диверсионную сеть. Информация о вражеской «пятой колонне» нам поступила из надежного источника – американца, который немало помог нам еще в Санкт-Петербурге и, направленный в Ревель, сумел внедриться в здешнее вражеское подполье.

Мы проверили тайник в Старом городе и обнаружили там донесения Джулиана Керригана. Надо будет переговорить с ним лично – он все-таки в подобных делах еще полный дилетант и не всегда замечает то, что следовало бы замечать. Но тут уж ничего не поделаешь.

В тот же тайник я положил записку, в которой указал, где и когда мы с ним намереваемся встретиться. А пока есть время, я буду готовиться к рандеву с агентом.

* * *

9 (21) апреля 1801 года. Ревель.

Джулиан Керриган, засланный казачок

С самого моего прибытия в этот город я практически все время бездельничал. Да и что мне, собственно, оставалось делать?

Начальство не баловало меня своим вниманием. Поселили меня в небольшом подвальном помещении, переодели в чистую и добротную одежду и накормили простой, но сытной пищей. Вообще же здесь кормили вполне сносно, хотя дверь за мной всегда запирали на замок. Какой-то человек время от времени заходил ко мне, мазал мое дырявое плечо бальзамом, а затем заново перебинтовывал его.

А через несколько дней меня неожиданно привели на первый этаж, в комнату, в которую через закрытое ставнями окно пробивалось немного дневного света. За столом сидел человек, которого я не мог разглядеть в полутьме, но который почему-то показался мне смутно знакомым. А когда Шварц обратился к нему, и он ответил, то я сразу узнал его по голосу – это был тот самый незнакомец, которого убитый генерал Беннигсен называл «виконтом». Последняя встреча «виконта» с Длинным Кассием у решетки Летнего сада закончилась тем, что он застрелил генерала, а я получил пулю в плечо. Хорошо, что все происходило в темноте, и Виконт не мог разглядеть мое лицо.

Виконт стал задавать мне множество вопросов – кто я, откуда и как попал в Ревель. Причем он молниеносно перескакивал с одной темы на другую, часто переспрашивал то, о чем уже спросил намного раньше, но в несколько иной форме. Мне только оставалось поблагодарить Бога и русских за их тщательный инструктаж – если бы не они, то я бы давно засыпался.

Минут через двадцать он кивнул:

– Полагаю, мистер О’Нил, мой друг Шварц не соврал мне – вы действительно говорите правду. Могу вам пообещать, что в скором времени вы вернетесь на родину… точнее, в Англию, если сделаете все, что вам поручат. А теперь оставьте нас – мне необходимо поговорить с Иоганном с глазу на глаз.

Шварц отвел меня обратно в подвал и, как обычно, запер за мной дверь. Но через полчаса ключ вновь заскрежетал в замке, и служанка, велев мне взять одеяло, отвела меня в большую комнату, где стояло с десяток топчанов, половина из которых пустовали, а на других сидели какие-то люди. Двоих из них я узнал – именно к ним меня в свое время привел Шварц.

– Это твой, – сказал один из них, показывая на топчан, на котором не было ничего – даже простыни. Я бросил туда свое одеяло и сел, сказав на ломаном немецком, в который, как обычно, подпустил ирландского акцента:

– Меня зовут Джон О’Нил. А вас?

– Меня – Томас, его – Леонард. Фамилии наши тебе знать ни к чему. А те трое, – он небрежно указал рукой на хмурые и неприветливые личности, о чем-то непонятном лопотавшие в углу комнаты, – это эстляндцы, и они по-немецки почти не говорят.

– А где здесь можно выпить пива за знакомство?

– Пока Иоганн не разрешил тебе выходить из дома, увы, придется обойтись без кабаков… Но я попрошу Магду принести копченой рыбы и по кружечке здешнего пойла.

Следующие несколько дней я сидел безвылазно в доме, а выходить мне дозволялось лишь на двор, в сортир, да и то в сопровождении кого-нибудь из моих соседей. Впрочем, и они поодиночке туда не ходили. Когда я спросил, почему, Леонард мне ответил:

– Джонни, не то чтобы тебе не доверяют… Просто, пока мы не начали действовать, нам лучше не высовываться на улицу. Ведь ты засыплешься сразу – говоришь только на саксонском немецком[57]. Может, ты понимаешь местный немецкий? Или хотя бы эстляндский?

Я заверил его, что нет, не понимаю ни того, ни другого, хотя местный диалект немецкого мало чем отличался от мемельского. С этого момента Томас с Леонардом без стеснения обсуждали предстоящие акции, пребывая в полной уверенности, что я ничего не пойму из сказанного ими. Вскоре я уже знал, что они собираются взорвать пороховые склады и убить кого-то из русских военачальников… И еще – эстляндцев они намеревались послать на верную смерть – именно им предстояло взорвать склады, причем бомбы должны были рвануть сразу после их закладки. А еще они недоумевали, почему у Виконта на «этого ирландца» – так они называли меня – были какие-то свои планы.

А сегодня ко мне заглянул Шварц.

– Ну что ж, Джонни, кажется, подошло время и тебе заняться полезным делом.

– Это интересно. И что же вы хотите мне поручить?

– Были у меня на тебя другие планы – хотел я тебя отправить связным на эскадру Его Величества. Но мы немного подумали и решили, что, раз тебя русские ищут, то это не самая лучшая мысль. Ну, а за местного ты вряд ли сойдешь.

– Это еще почему?

– А потому, что по-немецки ты ни черта не понимаешь, по-эстляндски тоже, ну а по-русски, кроме ругательств, ты за все это время так ничему и не научился.

– Кое-что могу сказать по-русски, – с обидой ответил я и произнес с жутким ирландским акцентом: – Господин, как идти к Ревель?

– Вот поэтому-то тебя сразу же заберут в полицию. В общем, парень, считай, что тебе тогда сказочно повезло, и ты сумел беспрепятственно добраться до города. Нет, ты понадобишься мне здесь, в Ревеле. Завтра отнесешь вот это, – он показал увесистую сумку, – на Брайтештрассе[58], в желтый дом рядом с Олайкирхе[59]. Там снизу еще кабак с вывеской в виде шестиконечной звезды[60].

– А где это – Брайте штрассе?

– Завтра выйдешь из дома и медленным шагом пойдешь налево. Вскоре тебя обгонит Леонард. Следуй за ним шагах в двадцати. Когда увидишь пивную, заходи – Леонард пойдет дальше, так что ты не обращай на него внимания. Зайдешь, сядешь за столик у стены, поставишь рядом с ней сумку и закажешь у хозяина жареную форель и кружку темного. Он ответит, что форели нет, есть только копченая вимба[61]. Скажешь – нет, дескать, вимбу я не люблю.

– А дальше-то что мне делать?

– Ничего не надо делать. Выпьешь пиво, закусишь и уйдешь оттуда. При этом оставишь сумку там, где ты ее поставил – рядом со столиком.

– Понятно… Значит, мне надо просто оставить сумку?

– Именно так. А через два часа вернешься и скажешь хозяину пивной, что, мол, сумку у них забыл. Он отдаст ее тебе, и ты принесешь мне сумку со всем тем, что будет в ней лежать.

– А два часа что я должен делать? Надо бы перекусить – от кружки пива и одной рыбешки сыт не будешь.

– У тебя деньги остались? Или ладно, вот, держи, – он сунул мне несколько монет. – Повернешь в следующий переулок направо, выйдешь на соседнюю Лангештрассе[62], там есть харчевня с двумя рыбами на вывеске. Только, упаси бог, рыбу там не бери – она у них редко бывает свежая. Потом животом будешь маяться. А вот свинина там ничего, вполне съедобная. Денег тебе как раз хватит на хорошую порцию мяса и кружку темного. Или светлого. Там, кстати, будет сидеть Томас – так ты сделай вид, что его не знаешь, и ни в коем случае не подсаживайся к нему. А когда пробьет два часа, заплати и возвращайся в первую пивную. Да, и не забудь – сумку не открывай. Ни до, ни после. Уяснил? А то, если я об этом узнаю… – Шварц выразительно посмотрел на меня и погрозил пальцем.

– Уяснил, – как не уяснить. А обратно-то я как вернусь?

– Подойдешь к Олайкирхе, а когда увидишь Томаса, иди вслед за ним – точно так же, в двадцати шагах.

«Интересно получается, – подумал я. – Именно завтра и именно в час мне назначена встреча на Лангештрассе, только не в харчевне под вывеской двух рыбок, а там, где на вывеске изображен толстый монах. Вот только что мне делать с Томасом?»

* * *

7 (19) апреля 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Да, «порадовал» меня подполковник Михайлов. Знать, действительно, «подгнило что-то в Датском королевстве». Причем серьезно подгнило. Еще не разоблаченные нами заговорщики заставили навеки замолкнуть графа Палена. Следует немедленно начать следствие по факту его смерти. И если нам удастся выйти на тех, по чьему приказу графа спровадили на тот свет, то мы тем самым предотвратим еще немало неприятных для нас ситуаций. А то ведь таким образом они могут травануть кого-нибудь из нас. Или, не приведи господь, самого государя императора.

Пока же я готовился к обсуждению вопросов, которые мы должны будем сегодня рассмотреть на совещании в Михайловском дворце. Примечательно, что все присутствующие на нем – «посвященные». То есть они знают о том, что мы из будущего, и о том, что нам известно многое из того, что должно произойти в самое ближайшее время. Конечно, точность нашего «всезнания» уже изрядно нарушена. Ведь своим вмешательством в историю мы изменили ход событий, и многое теперь пойдет совсем по-иному.

Весь «синклит» расселся в личном кабинете царя вокруг большого круглого стола. Помимо меня и подполковника Михайлова, ну и, естественно, самого хозяина кабинета, на совещании присутствовали: граф Аракчеев, генералы Кутузов и Багратион и адмирал Ушаков.

– Господа, – обратился к ним Павел, – не будем зря терять время. Василий Васильевич, расскажите нам о том, как развивались события на Балтике в вашей истории.

– После окончания ремонта своих кораблей, – начал я, – 7 мая по григорианскому календарю, или 25 апреля по календарю юлианскому, адмирал Нельсон выйдет из бухты Кёге в открытое море. Подойдя к острову Борнхольм, он вынужден будет встать на якорь, чтобы переждать плохую погоду. Не следует забывать, что корабли британской эскадры, серьезно поврежденные датскими пушками, были отремонтированы наспех, и сильное волнение на море для них могло оказаться смертельно опасным. Здесь же Нельсон разделит свою эскадру. Несколько кораблей – самых скверных ходоков – он оставит у Борнхольма. Легкие силы флота станут наблюдать за шведской эскадрой, укрывшейся в Карлскруне, а многопушечные корабли, в случае необходимости, будут готовы оказать им помощь. Сам же адмирал Нельсон с десятью 74-пушечными кораблями, двумя фрегатами, бригом и с множеством транспортов с десантом и орудиями направится к Ревелю. Если ничего не изменится в вашей истории, то его отряд окажется на месте 12 мая по григорианскому календарю.

– Значит, 12 мая… Или 30 апреля по-нашему, – задумчиво произнес Павел. – А ведь остается всего десять дней до пришествия англичан. Скажите, Василий Васильевич, как этот самый Нельсон поступит? Может быть, он все же не станет рисковать и не нападет на Ревель?

– Нападет, ваше императорское величество, непременно нападет, – ответил я. – По натуре своей британский адмирал – авантюрист. Он пренебрегает чувством опасности и поступает порой весьма безрассудно. Я уверен, что он обязательно решит атаковать нашу эскадру в Ревеле. Вот и Федор Федорович подтвердит. Он лично встречался с адмиралом Нельсоном и наблюдал его, что называется, вживую.

– Василий Васильевич прав, – кивнул Ушаков. – Британский адмирал самоуверен и горяч. Он порой забывает об осторожности и совершает весьма рискованные поступки. Я полагаю, что он пренепременно атакует Ревель. Нельсон уверен в себе и своих подчиненных и с презрением относится к морякам других стран.

– К тому же, – сказал подполковник Михайлов, – Нельсон рассчитывает неплохо подзаработать во время Балтийской экспедиции. Британцы намереваются вернуть свои корабли и товары, которые под арестом содержатся в Ревеле. Кроме того, как мне помнится, от Борнхольма он отправит часть своих легких сил для захвата призов – торговых кораблей стран, присоединившихся к «Вооруженному нейтралитету». Призы для британцев – желанная и вполне законная добыча.

– Да, – согласился Павел, – британцы всегда были алчными. Они не о воинской славе думают, а о пошлой выгоде.

– Ваше императорское величество, – сказал Кутузов, – я собираюсь по прибытии в Ревель осмотреть уязвимые места в обороне города и укрепить их. Там сейчас генерал Барклай-де-Толли, которого я считаю весьма толковым и рассудительным человеком. Как мне донесли, он уже успел сделать многое.

– Михаил Илларионович, – заметил я, – неприступность места не в толщине и высоте его стен, а в храбрости и отваге защитников. Все будет зависеть от подготовленности моряков на эскадре, артиллеристов на береговых батареях и меткости огня егерей генерала Багратиона. Петр Иванович, как вы считаете, ваши егеря не дрогнут?

– Нет, Василий Васильевич, – Багратион, чувствовавший себя не совсем уверенно в присутствии императора, при последних моих словах встрепенулся, и голос его обрел твердость, – мои егеря подготовлены отлично благодаря помощи присутствующего здесь господина подполковника. – Багратион кивнул в сторону Игоря Михайлова. – Могу за них поручиться – ни один из них не дрогнет и встретит противника, как принято у русских – пулей и штыком.

– Мы знаем вашу храбрость, князь, – Павел с улыбкой посмотрел на Багратиона. – Только надо сделать так, чтобы все, кто нападет на русскую крепость, навсегда остались в нашей земле. А потому следует бить врага не только с помощью храбрости, но и хитрости. О том, как мы собираемся разбить наглых британцев, расскажет нам уважаемый Василий Васильевич…

Я встал, прокашлялся и начал:

– Господа, надо сделать так, чтобы английский адмирал сам влез с головой в ловушку и уже не смог оттуда выбраться. И такая возможность у нас есть. Вот наш план – прошу его внимательно выслушать и добавить в него все необходимые с вашей точки зрения дополнения…

* * *

9 (21) апреля 1801 года. Ревель.

Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фолклендский

– Вот так, значит, все и было, – стараясь не смотреть мне в глаза, промямлил Сэм.

– Другими словами, ты хочешь сказать, что этот дурак Томас упился, как свинья, и потерял О’Нила из виду?

– Увы, именно все так и случилось. Я же не знал, что он раньше был горьким пьяницей. И что это его любимый кабак. Про него трактирщик так и сказал – мол, приходит, садится и начинает пить, а потом перед закрытием приходится будить его и за шкирку выкидывать на улицу – пусть там трезвеет. Так случилось и в этот раз.

– А как вообще вам пришла в голову идея направить О’Нила и Томаса именно туда?

– Это мне Томас предложил – говорит, недорого, пиво хорошее, только рыбу лучше там не есть, а то он не раз травился ею.

– Травился твой Томас, наверное, пивом, да и то из-за того, что пьет его без меры. Ладно, что уж теперь… Где эта свинья?

– Сидит в подвале. Похоже, что он еще не проспался.

– Это правильно. Пусть сидит. А мы подумаем, что с ним дальше делать. Ну а потом что было?

– О’Нил, по его словам, побродил у Олайкирхе, но, когда часы пробили три, понял, что Томаса он уже не дождется. Сначала, по его словам, думал вернуться «К двум рыбам», но потом правильно решил, что, раз ему было сказано не узнавать Томаса, то лучше этого не делать и рассказать все нам. Ведь посмотрите, этот ирландский бродяга сумел-таки найти дорогу обратно – разве что в одном месте немного заплутал.

– А что с Людвигом?

– Он, как я ему и велел, напал на О’Нила футах в пятистах от дома и попробовал вырвать у него сумку. Но О’Нил его так отделал, несмотря на то что у него рука ранена, что любо-дорого теперь на него посмотреть… Потом его же кушаком связал, в рот запихал носовой платок и закинул в какой-то двор. А когда пришел, сразу обо всем мне доложил.

– Интересно… А ведь твой Людвиг на голову выше О’Нила. И что с ним теперь?

– Рука сломана, наверное, да и ребра тоже… Боец из него теперь никудышный.

– Вот так, значит. А кто мне говорил – мол, давайте проверим этого ирландца в деле? Теперь же мы лишились лучшего нашего человека. Да и Томас оказался ненадежен. В сумку-то твой О’Нил не заглядывал?

– Нет – иначе бы контрольки не было на месте.

– А что там у тебя в сумке было?

– Колесцовые замки. С их помощью мы взорвем бочки с порохом.

– Ага, это хорошо… А почему ты не отправил Томаса или Людвига за ними?

– Так я подумал – ведь если Томаса либо Людвига с замками остановят, то могут чего-нибудь заподозрить. А взяли бы этого О’Нила… Он вряд ли сможет показать русским наш дом, да и о планах наших он ничего не знает.

– Обратную дорогу он, тем не менее, нашел.

– Да, и Людвига поколотил изрядно – если б мне кто сказал об этом, то ни за что бы не поверил.

– Не хочется так сразу ему доверять, да, видно, придется. Время поджимает, а других исполнителей у нас нет. Сделаем так. На мызу пойдешь ты – Леонард английского не знает и с нашими флотскими парнями объясниться не сможет. Сам Леонард пусть делает то, что и планировалось. Взрывными работами придется руководить мне. А к этой шотландской свинье отправим О’Нила. Расскажи ему подробно, что он должен сделать. Получится у него – будем с ним дальше работать. А не получится – что ж, без потерь в нашем деле не обойтись…

* * *

9 (21) апреля 1801 года. Ревель.

Майор ФСБ Никитин Андрей Кириллович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Забавно все как-то получилось… Это я о рандеву с нашим агентом, Джулианом Керриганом. Местом встречи, которое, как всем известно, изменить нельзя, была назначена забегаловка на Лангештрассе. А сама встреча была назначена на час дня по местному времени. На вывеске тамошнего «общепита», намалеванной в стиле наших «митьков», красовался мордастый монах в заплатанной рясе, алчно поглядывающий на огромную сковородку, на которой жарилась аппетитная колбаса.

За полчаса до назначенного времени я проследовал в заранее заказанный отдельный кабинет в сем заведении, заказал кувшин пива и еды на двоих, после чего стал дожидаться агента. Через десять минут в дверь постучали. Я подумал, что Керриган явился слишком рано, но все оказалось гораздо хуже.

В кабинет вошел один из моих ребят, капитан Мечников, или, по-нашему – Меч, и сообщил:

– Шеф, за Керриганом слежка.

– Рассказывай.

– Его пасут двое из ларца, одинаковых с лица. Лица эти, правда, словно взяты из брошюры «Чем опасно для потомства пьяное зачатие». Один ведет его спереди, другой сзади. Первого он видит, второго, вероятно, нет, хотя многие прохожие обращают внимание на второго – слишком уж он старательно изображает Лесли Нильсена из «Голого пистолета», когда тот проник в дом к злодею. Может, стоит незаметно придушить обоих?

– Не надо – тогда мы провалим Керригана. А где именно они сейчас находятся?

– Идут по улице Лай – здесь она именуется Брайтештрассе – по направлению к Олевисте. Сильвер следит за вторым.

– И правильно. А ты пока побудь на Пикк… – тьфу, на Лангештрассе – посмотри, не завернут ли они сюда. А я схожу, взгляну, что там творится. Нужно будет как-то отсечь от него обоих филеров.

Когда я пришел на Брайтештрассе, то увидел Керригана с сумкой на плече, заваливающего в какую-то пивную с могендовидом над входом. А филеров не было – ни одного, ни второго. Я немного прогулялся по улице, контролируя вход в «еврейскую» пивную, и увидел, как человек, похожий по описанию на одного из «хвостов», быстрым шагом возвращается по Брайтештрассе, даже не глядя по сторонам. Второго же филера я не обнаружил.

Минуты через три Керриган вышел из пивной без сумки и не спеша отправился дальше. Свернув в какой-то переулок, он вырулил на Лангештрассе.

«Он что, совсем спятил?! – подумал я. – Его же ведут, а этот „штирлиц“ хочет притащить слежку туда, где мы договорились с ним встретиться!»

Но американец завалился в кабак, на вывеске которого красовались две худосочного вида салаки. Я зашел вслед за ним и увидел старшего лейтенанта Серебрянского, в миру – Сильвера, – стоявшего у барной стойки и лениво цедившего пиво. Тот еле заметно кивнул чуть в сторону. Присмотревшись, я увидел габаритного немца, развалившегося за столиком. Перед ним стояли тарелка со свининой и сразу три кружки с пивом. Четвертую он опустошал с завидной скоростью.

К моему удивлению, Керриган одиноко восседал за столиком в другом конце заведения. Он тоже заказал себе пиво и еду.

В карманах у меня было полно всякой всячины, в том числе и спецсредств на разные непредвиденные случаи жизни. Для того чтобы качественно «нокаутировать» нужного человека, у меня имелся и небольшой пузырек с клофелином. В нашем времени этим препаратом для гипертоников активно пользуются «дамы с пониженной социальной ответственностью». Пока одурманенный клиент находится в полной отключке, они выворачивают его карманы и уходят по-английски, не попрощавшись[63]. Если добавить чуток этого зелья в кружку филера, то он вскоре погрузится в крепкий и здоровый сон, ну а мы с агентом сможем спокойно побеседовать.

Только как все сделать? Ведь надо подлить клофелин клиенту так, чтобы тот этого не заметил. Придется разыграть небольшой спектакль.

В общем, все у нас получилось, причем совсем не так, как у Лелика в «Бриллиантовой руке». Оставив кружку с пивом на столе, я бросил туда монетку, пробурчал, что сейчас вернусь, и вышел на улицу – туалетов в этом городе не было, и все выходили «отлить» прямо на улицу. Когда мимо меня продефилировал Меч, я показал ему глазами на вывеску «Двух салак» и сделал чуть заметное боксерское движение. Тот на секунду прикрыл глаза – дескать, все понял – и вошел в кабак.

Отлив и натянув штаны (ширинок здесь еще не знали), я вернулся в «Две салаки» и увидел, как Меч, проходя мимо Сильвера, сильно толкнул его, да так, что пиво из его кружки расплескалось по барной стойке. Сильвер, подскочив, попытался ударить мнимого обидчика кулаком в лицо, но тот увернулся, после чего оба весьма правдоподобно разыграли пьяную драку.

Все посетители, естественно, сбежались, чтобы с интересом понаблюдать за единоборством двух пьянчуг. Да и филер, который допивал уже вторую по счету кружку, тоже стал глазеть на них. Воспользовавшись этим, я, проходя мимо него к своему столику, незаметно плеснул в третью кружку пива клофелин.

А к моим парням уже бежал хозяин сего заведения.

– Стойте, что вы тут устроили! А ну пошли вон отсюда! У меня приличное заведение! Деритесь в другом месте!

Мои ребята опустили кулаки, и один из них заблеял:

– Да нам бы пива выпить…

– Протрезвеете – приходите. А пока – вон!

– Хорошо, хорошо, уходим. – И парни, забыв о драке, вывалились из трактира.

А тем временем филер уже «дозревал». Он стал хватать ртом воздух и вскоре, уронив голову на столешницу, заснул богатырским сном. Я встретился глазами с Керриганом и выразительно посмотрел на дверь. Неспешно поднявшись из-за стола и расплатившись с подскочившим ко мне «халдеем», я вышел на улицу и направился в кабак с толстым монахом на вывеске, где для меня уже был приготовлен кабинет. Минут через пять ко мне подсел американец.

Керриган был несказанно рад встрече.

– Сэр, если бы вы знали, как мне надоели эти ублюдки, – воскликнул он. – Будь моя воля, я бы всех их развесил на фонарях. Сколько разных мерзостей они придумали для русских! Я всегда считал англичан отъявленными подлецами, но тут они замыслили такое!

– А ты расскажи все, что знаешь, – я положил на столешницу диктофон и нажал на кнопку «запись». – Мы же примем надлежащие меры, чтобы ничего из задуманного ими не произошло.

Керриган довольно толково доложил мне о замыслах англичан. Действительно, островитяне собирались к приходу эскадры адмирала Нельсона устроить в Ревеле настоящий ад. Они планировали повторить то, что сделали в прошлом году роялисты в Париже на улице Сен-Никез, только в еще больших масштабах.

Британские диверсанты собирались использовать нечто вроде «шахид-мобилей». Взять пароконную повозку, нагрузить ее бочками с порохом и направить к одному из важных оборонных объектов в городе. Например, к пороховому складу, гарнизонным казармам, штабу обороны. Возница такой повозки – а их предполагалось набрать среди местных эстонцев – становился подрывником-смертником. Добравшись до места, он должен был привести в действие примитивный взрыватель, воспламенявший порох. Мощный взрыв мог нанести оборонявшим Ревель русским войскам немалые потери.

Кроме того, планировался и индивидуальный террор. Специальные боевые группы в нужный момент должны были совершить нападения на военных, возглавляющих оборону города, и уничтожить их. Взрывы, разрушения создадут в городе панику, и эскадра Нельсона, воспользовавшись всем этим, легко захватит Ревель.

Что ж, задумано неплохо. И наша задача – сделать все, чтобы подобное не произошло. Надо будет переговорить с начальством и обмозговать, что именно мы можем противопоставить замыслам британцев.

– Кстати, главный у них – тот самый виконт, который застрелил Беннигсена, – добавил мой собеседник.

– Вот и хорошо. Мне давно уже хочется поговорить с ним по душам. А какие лично он тебе дал инструкции?

– В два часа подойти в ту, первую пивную и забрать там свою сумку. Затем дождаться Томаса – так зовут человека, который заснул у «двух салак» – у Олайкирхе, и следовать за ним в место, где мы обитаем.

– А что с другим?

– Не знаю. За Леонардом я должен был следовать по пути сюда, потом он должен был уйти. Но обратную дорогу я, в случае чего, найду.

– Сделаем так. Как раз пробило два часа. Забери сумку и иди к Олайкирхе. Если за тобой пришлют кого-нибудь, то иди за ним. Если нет, то подожди до трех и попробуй найти дорогу домой.

Керриган кивнул и вышел. Минут через двадцать я направился к Олайкирхе – так немцы именовали церковь, известную в XX веке как Олевисте. Мой американец – уже с сумкой на плече – старательно делал вид, что, ожидая кого-то, не спеша прогуливается у входа в церковь. А когда часы пробили три, он пожал плечами и решительно направился по Брайтештрассе, а потом стал сворачивать то на одну, то на другую улицу.

Я следовал в некотором отдалении, но минут, наверное, через десять на американца напал какой-то амбал, попытавшийся отобрать у него сумку. Я хотел было вмешаться, но Керриган довольно грамотно – видимо, не зря он так часто торчал в Манеже и наблюдал за тренировками наших орлов – начистил морду нападавшему, связал его и затащил в какой-то проход между домами.

А еще метров через триста он подошел к неприметному дому. Здесь он немного потоптался у входа, а затем, постучавшись, вошел в него. Мы поняли, что именно в нем и находится британская резидентура.

Вот и славно, трам-пам-пам… Надо взять под наблюдение это шпионское гнездо, отснять тех, кто «в теремочке живет», и, когда придет время, прикрыть эту лавочку…

* * *

9 (21) апреля 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Сегодня я познакомился с еще одним удивительным человеком, о котором много слышал, но лично встретиться как-то не сподобился. Причем наше знакомство с ним произошло при весьма необычных обстоятельствах.

Засидевшись в своем кабинете часов до семи вечера, я решил немного прогуляться. Конечно, с моей стороны все дальнейшее было вопиющей и самонадеянной беспечностью, за которую я себя потом долго ругал.

В общем, никого не предупредив, я вышел из Кордегардии и отправился по набережной Фонтанки в сторону Невы. К тому времени уже окончательно стемнело, масляные лампы в уличных фонарях еле-еле светили, а луна то и дело пряталась за тучи. Темно было, как у негра в анусе.

Когда я находился неподалеку от церкви Симеона и Анны, кто-то вдруг грубо ухватил меня за рукав шубы. А в спину мне уперлось нечто твердое, что, по моему разумению, вполне могло оказаться стволом пистолета.

– Стой, барин, не дури, – произнес сиплый голос позади меня. – Если тебе жить охота – снимай шубу, скидавай шапку и давай сюда кошелек.

Я сразу понял, что напоролся на здешних «стопорил», которые вышли на ночной промысел в поисках добычи. У меня, правда, в кармане шубы лежала рация, а в поясной кобуре – ПМ. Но вряд ли я успел бы ими воспользоваться. Грабители вполне могли бы полоснуть меня по горлу ножом – краем глаза я заметил второго налетчика, который стоял справа от меня со здоровенным тесаком в руке. Обидно было попасть в XIX век, познакомиться с императором Павлом и стать жертвой обычных уголовников…

И тут произошло нечто для меня совершенно неожиданное. Грабитель с ножом вдруг, словно ясный сокол, взмыл в воздух, перевернулся и шлепнулся на землю. Поверженный злодей лежал неподвижно. Похоже, он был в полной отключке. Ствол, который упирался в мою спину, куда-то подевался. А позади меня послышался жалобный вой и хруст. Обернувшись, я увидел согнувшегося в три погибели мордоворота, рука которого с пистолетом оказалась зажатой в кулаке человека, одетого во флотский мундир. Мой спаситель был мало похож на Шварценеггера – роста чуть выше среднего, правда, широкоплечий, с ясным и приветливым лицом.

– Рад был помочь вам, сударь, – улыбнулся мне мой спаситель. – Позвольте представиться – Дмитрий Лукин, капитан-лейтенант флота Российского. Вижу, что вы едва не стали жертвой ночных разбойников. Сударь, видимо, вы нездешний. Хочу вам дать добрый совет – с вашей стороны весьма неосторожно в такое позднее время бродить по улицам Санкт-Петербурга.

– Благодарю вас, Дмитрий Александрович, – ответил я. – Я много слышал о вас, как о храбром и благородном офицере. Для меня будет большой честью пожать вашу руку. Только не так, как вы сделали это с этим разбойником.

Лукин кивнул и разжал пальцы. На землю со стуком упал покореженный кремневый пистолет. Разбойник, жалобно поскуливая, поднял руку. С первого взгляда мне стало понятно – без квалифицированной медицинской помощи гопстопнику грозит полная инвалидность, ибо кости его кисти надо теперь собирать по частям. Здешним же медикусам такая операция пока еще не по силам.

– Простите, но я с вами не знаком, сударь, – сказал Лукин. – Однако вы знаете мое отчество. Не могли бы вы пояснить, при каких обстоятельствах и где мы с вами встречались?

– Для начала, позвольте представиться. Меня зовут Василий Васильевич Патрикеев. Кто я и откуда, вам сейчас сказать не могу. На это требуется разрешение самого государя. А откуда я вас знаю… Да такого известного человека, как вы, в Петербурге вряд ли еще сыщешь. О вашей богатырской силе рассказывают настоящие легенды…

Капитан-лейтенант довольно улыбнулся, а потом поднял за шкирку с земли поверженного грабителя. Тот был в полном нокауте. Глаза у него закатились, а изо рта на подбородок стекали струйки крови.

– Никак мертвый? – встревоженно произнес Лукин. – А ведь закаивался бить злодеев в полную силу. Видимо, придется снова брать грех на душу!

Я нагнулся и приложил пальцы к шее грабителя. Пульс прощупывался, и это означало, что обездвиженный злодей все еще жив. О чем я и сообщил Лукину.

– Ну и слава богу, – облегченно вздохнул он. – Надо вызвать будочника, чтобы он забрал этих каналий и отвел их в участок.

– Где их сейчас найдешь, будочников этих? Небось, дрыхнут в своих будках, и их даже пушкой не разбудить. Обождите, Дмитрий Александрович, я сейчас позову своих ребят. Они доставят их туда, куда следует.

С этими словами я вынул из кармана рацию и вызвал дежурного. Кратенько объяснив ему, что, собственно, произошло и где нахожусь, я попросил выслать мне на помощь пару человек с возком, чтобы отправить в Кордегардию задержанных. С ними стоило тщательно перетолковать – сами ли они решили напасть на меня, или их кто-то надоумил. Ведь вполне вероятно, что местных лихих людей навели наши недруги, пытаясь таким способом избавиться от меня.

Во время этих переговоров Лукин смотрел на меня широко раскрытыми от удивления глазами. Он был изумлен, наблюдая за тем, как я беседую с кем-то невидимым, а мне отвечает человеческий голос. Этот храбрец даже тайком перекрестился.

– Василий Васильевич, что это? – спросил он, после того как я спрятал рацию в карман. – С кем вы сейчас разговаривали?

– Это, Дмитрий Александрович, прибор, который передает все сказанное мною людям, находящимся сейчас у Михайловского дворца. Они будут здесь с минуты на минуту.

– Так вы, господин Патрикеев, получается, из тех? – растерянно произнес Лукин.

– Из каких таких «тех»? – поинтересовался я.

– Из новых фаворитов императора. О них рассказывают столько всего, что в эти рассказы просто невозможно поверить.

– И что же такого о нас говорят? – мне стало любопытно услышать о сплетнях, которые ходят о нас, от этого русского богатыря, храбро сражавшегося со шведами у Красной Горки и Выборга, геройски погибшего в нашей истории в 1807 году во время битвы с турецким флотом у мыса Афон.

– Говорят, сударь, что вы явились из каких-то неизвестных земель, что вы можете знать будущее, и у вас есть удивительные машины, которые движутся сами, без помощи лошадей. Я не верил во все это, но теперь, когда своими ушами услышал, как вы разговариваете с людьми, находящимися далеко от вас, готов поверить в то, что о вас рассказывают.

Вдалеке раздался топот копыт и шум колес возка. К нам прискакал поручик Паскевич в сопровождении двух гусар. Из возка выбрались два «градусника», которые привычно обыскали покалеченных грабителей.

– Василий Васильевич, – сказал один из «спецов», – подполковник Михайлов очень недоволен вашим опрометчивым поступком и надеется, что сегодняшнее происшествие станет для вас хорошим уроком.

Я не стал перечить, потому что на слова Михайлова мне нечего было возразить. Вместо этого представил «градусникам» капитан-лейтенанта Лукина. Те уставились на него, словно увидели мамонта, неспешно прогуливающего по Невскому. О Лукине, точнее, о его приключениях, они много читали.

– Дмитрий Александрович, – сказал я Лукину. – Я был бы очень благодарен, если бы вы посетили мое скромное жилище в Кордегардии. Я хотел бы о многом с вами переговорить. Мне известно, что в данный момент вы ждете нового назначения. Корабль «Рафаил», командиром которого вы станете, сейчас даже не спущен на воду и будет готов к выходу в море лишь через год. Я надеюсь, что вы будете не против принять участие в одном опасном деле. Нам бы очень пригодилась ваша сила и умение биться с врагом в рукопашной.

– Да, но… – начал было Лукин, но я перебил его:

– Я обещаю вам, что вопрос о вашей новой службе я сегодня же решу с государем. И знайте – свои слова я на ветер не бросаю…

* * *

10 (22) апреля 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Сегодня я решил снова прогуляться по Ревелю и его окрестностям в сопровождении капитан-лейтенанта Крузенштерна. Следовало провести очередную рекогносцировку будущего места сражения с британцами. Крузенштерн, как человек, проживший в этом городе не один год, даст мне пояснения, а заодно расскажет о себе. Кстати, мы с Иваном Федоровичем уже успели подружиться и перейти на «ты».

– Знаешь, Николай, – с улыбкой произнес Крузенштерн, – судьба человека порой бывает настолько удивительной, что только диву даешься. Вот, например, мой дед, Эверт Филипп. Он был подданным шведской короны и, когда началась война между Швецией и Россией, служил в армии короля Карла XII. В 1701 году, в сражении у мызы Эрестфер с войсками генерала Шереметева, он, будучи подполковником, попал в плен. Вместе с другими шведскими пленными его отправили в Сибирь. Там, в небольшой деревушке неподалеку от Тобольска, дед прожил двадцать два года. Он до самой смерти с благодарностью вспоминал русских людей, которые помогали чем могли пленным и относились к ним по-человечески.

– А что с ним стало потом? – поинтересовался я.

– После заключения Ништадтского мира, согласно его статьям, пленных отпустили. Дед вернулся домой. Но принадлежавшая ему мыза в Эстляндии, как и сама Эстляндия, стала по тому же мирному договору русской. Деду пришлось восстанавливать разрушенную войной мызу. Он женился, и жена его, моя бабушка, Ева Кристина Мария фон Пайкуль, родила ему пятерых детей. Их старший сын Иоганн Фридрих и стал моим отцом.

– Да, интересная история, – вздохнул я. – А у тебя осталась родня в Швеции?

– Осталась, – Крузенштерн хитро посмотрел на меня. – Брат моего деда, Адольф Фридрих, тоже служил в армии короля Карла XII. В чине полковника он погиб в 1713 году в сражении с русскими у реки Пялькане. У него осталось пятеро детей, один из которых, Мориц Адольф, стал адмиралом шведского флота.

– Вот как! – удивился я. – И ты ни разу не встретился с кузеном твоего отца?

– Хвала Господу, – улыбка исчезла с лица моего собеседника. – Не забывай, что я, будучи еще юным мичманом, на корабле «Мстислав» участвовал во многих сражениях русско-шведской войны. И с адмиралом фон Крусеншерна – так на шведский манер звучит наша фамилия – я мог бы встретиться только как с врагом моего отечества. А вот с сыном его – с полковником Морицем Соломоном – я бился во время сражения у Гогланда. Но, Николай, – видимо, Крузенштерну не очень была по душе тема, которой мы коснулись, и он решил ее сменить, – давай оставим пока в покое моих предков и подумаем, где именно адмирал Нельсон может высадить своих головорезов.

– Я полагаю, что вряд ли он их высадит прямо на причалы Ревеля. Там стоит немало пушек, да и артиллерия русских кораблей перетопит шлюпки с десантом еще до того, как они успеют подойти к берегу.

– Это так, – кивнул Крузенштерн. – Со стороны островов Большой Карлос и Малый Карлос высадка маловероятна. Там тоже имеются береговые батареи, да и свои большие корабли Нельсон поведет с другой стороны. Хотя… Британский адмирал азартен и любит рисковать. Остается лишь берег справа от города и порта. Что у нас там?

Я взглянул на карту. Вот парк Екатериненталь[64] с заброшенным дворцом императора Петра I. В парке находится возвышенность, именуемая местными жителями Лысой горой. Здесь же, неподалеку, находится мануфактура купца Христиана Фрезе. Место на горе весьма удобно для наблюдения за заливом. Но для высадки десанта оно не совсем подходит – британские корабли не смогут поддержать своих морских пехотинцев – им придется стрелять снизу вверх, что для кораблей весьма затруднительно. Да и десант вынужден будет пробиваться через парк, где за каждым деревом англичан может поджидать русский егерь со штуцером в руках.

Я изложил свои сомнения Крузенштерну, и тот со мной согласился.

– Наши наблюдатели, – сказал он, – успеют обнаружить высадку еще до ее начала. Расстояние от города до парка небольшое, и егеря быстро подойдут к месту высадки. Нет, Николай, я думаю, что британцы выберут для высадки совсем другое место.

Снова взглянув на карту, я ткнул пальцем в окрестности монастыря Святой Бригитты.

– Скажи, Иван, а могут они высадиться здесь?

Крузенштерн посмотрел и наморщил лоб.

– А что, место вполне подходящее. Берег тут пологий, шлюпки с десантом могут спокойно подойти и высадить солдат. Ни батарей, ни укреплений нет. Есть небольшая деревенька Мариенталь, в которой живут в основном эсты. Рядом развалины монастыря – с моря неплохой ориентир для высадки. Послушай, Николай, я думаю, что неплохо бы послать в эти места разведчиков, чтобы разузнать у местных обывателей, не появлялись ли здесь чужие люди. Ведь англичане наверняка тоже внимательно исследуют окрестности Ревеля. И их лазутчики рыщут вокруг города в поисках подходящего места для высадки.

– Ты прав, Иван. Только сделать все следует аккуратно, чтобы не насторожить британцев. Ведь у них должны быть свои люди среди местных жителей. Вернемся в Ревель – и я озабочу этим тех, кто у нас занимается разведкой. А пока, если ты не против, давай съездим в этот самый Мариенталь. Надо все увидеть своими глазами.

– Нет, Николай, конечно, я не против. К тому же давненько я не был там. Мне хочется еще раз взглянуть на знакомые с детства места.

* * *

10 (22) апреля 1801 года. Эстляндская губерния. Окрестности Ревеля.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

К Мариенталю мы с Крузенштерном отправились на бричке, запряженной парой смирных лошадок. На козлы уселся вестовой Ивана Федоровича – здоровенный матрос с ярко выраженным хохляцким акцентом. Звали его Миколой. Помня, что загородная поездка для нас может оказаться опасной, я прихватил с собой пистолет ПБ[65], нож «Вишню» и мои любимые нунчаки.

Заодно мы переоделись в цивильную одежду. В военной форме – тем более в моей – появляться в районе монастыря Святой Бригитты было бы весьма опрометчиво. Если в Мариентале окажутся британские агенты – а это не исключено, – то они, вполне вероятно, заметят подозрительных людей и насторожатся. Нам же это совсем ни к чему.

Конечно, для меня здешняя шмотка была непривычной, но я все же надеялся, что мне не придется дефилировать в ней перед местными красотками. Я велел двум своим ребятам в полной снаряге отправиться вслед за нами в закрытой карете и остановиться в паре километров от Мариенталя, ожидая нашего сигнала. Если наша рекогносцировка пройдет без происшествий, то они, получив от меня сообщение по рации, так же тихо и спокойно отправятся назад. Ну, а если у нас начнет припекать, то они придут на помощь и загасят британцев и их помощников.

До монастыря Святой Бригитты мы доехали без особых приключений. За версту до Мариенталя выбрались из брички, и Крузенштерн велел своему вестовому ждать нас. Вдвоем с Иваном Федоровичем мы осторожно пошли через густой кустарник по узкой тропинке, ведущей к мызе. Судя по множеству следов на мокрой земле, этой тропинкой пользовались, и довольно часто. Вскоре мы вышли на опушку, откуда хорошо были видны дома Мариенталя.

Достав свой двадцатикратный бинокль – вещь, вызывавшую дикую зависть у Крузенштерна, – я стал наблюдать за мызой. На первый взгляд, ничего подозрительного мною замечено не было. Время для высадки рассады на местных огородах еще не наступило, и эстонцы не спеша занимались обычной рутинной сельхозработой. Кто-то вел под уздцы по улице смирную лошадку, лениво помахивавшую хвостом, кто-то колол дрова, кто-то набирал в бочку, установленную на телеге, воду из колодца.

Я передал бинокль Крузенштерну, чтобы тот тоже осмотрел мызу. Он долго и внимательно наблюдал за обитателями Мариенталя, после чего вернул мне бинокль, на минуту задумался, а затем произнес:

– Не знаю, Николай, вроде там нет ничего такого, что вызывало бы подозрения, но… В общем, что-то там не так.

Я не успел спросить у Крузенштерна, что именно «не так», как краем глаза заметил за своей спиной чью-то фигуру. Хриплый мужской голос произнес по-русски, но с сильным иностранным акцентом:

– Стойте спокойно и не шевелитесь, если вам дорога жизнь!

Обернувшись, я увидел пятерых крепких мужиков, которые сумели незаметно подкрасться к нам. Двое из них, если судить по одежде, были местными эстонскими крестьянами. Они держали в руках по здоровенному дрыну. Двое других смахивали на моряков, застрявших на берегу. Главным же был мордоворот, который стоял чуть в стороне от всех с длинноствольным пистолетом в руке.

– Кто вы такие и что вам от нас нужно? – поинтересовался Крузенштерн. Иван Федорович сумел сохранить самообладание и, похоже, не слишком испугался появления подозрительных незнакомцев.

– А ты помалкивай и делай то, что тебе велят, – проворчал хрипатый. – Петер, и ты, Иннар, осмотрите их карманы. И начните вот с того, разговорчивого. Сдается мне, что это именно те, кого мы ищем.

«Ага, – подумал я, – выходит, что это не обычные грабители, а британские агенты, которым, как им кажется, несказанно повезло – они отловили русских, прибывших в Ревель из Петербурга, чтобы организовать отпор британскому вторжению. Что ж, проведем мастер-класс рукопашного боя для этих долбаных „джеймсов бондов“».

Я решил посмотреть, как себя поведет Крузенштерн в подобной ситуации. Зная его решительный характер и недюжинную физическую силу, мне подумалось, что Иван Федорович не позволит, чтобы какие-то там обормоты выворачивали его карманы. И я оказался прав.

Когда Петер и Иннар подошли с двух сторон к нему, Крузенштерн неожиданно схватил их за загривки и столкнул лбами. Раздался глухой стук.

«Минус два», – подумал я, выхватывая из-за пояса нунчаки.

Вжик – шмяк, и пистолет, выбитый из рук хрипатого, улетел в кусты.

Развернувшись на одной ноге, я провел классический «маваши гери». Хрипатый, получив удар ногой в подбородок, мешком повалился на присыпанную прошлогодней листвой землю. Заметив кол, который должен был обрушиться на мою голову, я успел рукой отбить его, после чего ударом сомкнутыми в «ехон нукитэ»[66] пальцами в горло погрузил неразумного эста в нирвану. Или отправил в Валгаллу – во всяком случае, этого орла я отоварил от всей своей щедрой славянской души.

Обернувшись, я увидел пятого, последнего нападавшего, поверженного наземь лихим ударом Крузенштерна.

«Происходи все это на ринге, – подумал я, – то, не задумываясь, выбросил бы на канаты полотенце. Чистый нокаут. И где только Иван Федорович насобачился так махать кулаками?»

– Когда я служил в британском флоте, – подмигнув, ответил на мой вопрос Крузенштерн, поглаживая кулак правой руки, – то мне приходилось не единожды биться с британскими моряками. Уж очень они любят кулачные бои.

Вместе с ним я осмотрел поверженных противников. С двумя из них мог беседовать лишь апостол Петр. Мы с Иваном Федоровичем, похоже, чуток перестарались. Трое остальных после длительного и умелого лечения все же имели шанс вернуться к прежней жизни. Только вряд ли это произойдет – в лучшем случае им придется до скончания века заниматься заготовкой древесины в Сибири. Или чем тут промышляют арестанты…

Изъяв оружие и связав пластиковыми стяжками начавших подавать признаки жизни бандитов, я отправил Крузенштерна за бричкой. Негоже было оставлять на поле боя трупы и пленных. Первых следовало где-нибудь втихаря прикопать, а вторых – тщательно допросить. Заодно я вызвал по рации и своих орлов.

Совместными усилиями мы упаковали грузы «200» и «300» и, еще раз проверив место происшествия на предмет изъятия всего лишнего, отправились в Ревель. Наша встреча с представителями британских спецслужб закончилась полным их разгромом, да еще и всухую.

* * *

Вечер 10 (22) апреля 1801 года. Ревель, английская резидентура.

Джулиан Керриган, правая рука резидента

Никогда я еще не видел Виконта в такой ярости. Но, заметив меня, он попытался изобразить на лице улыбку, в результате чего его физиономия стала похожа на монстра из страшных сказок, которые в детстве рассказывала мне мама.

– Заходи, О’Нил. Садись. Мне надо с тобой серьезно поговорить.

У меня внутри все похолодело – неужели Виконт о чем-то пронюхал? Но в комнате я не обнаружил ни одного его мордоворота. Даже Шварц куда-то подевался. А англичанин продолжал:

– Хочешь виски? Нет? Ну и ладно! А я себе налью – что-то хреново все получилось!

Что именно хреново получилось, он не уточнил. Вместо этого набулькал себе полный стакан виски, выпил половину залпом, поставил стакан на стол и продолжил чуть заплетающимся языком:

– Ты, наверное, знаешь, что Томас допился до того, что ему стали мерещиться змеи?[67]

Я кивнул, хотя, если честно, подозревал, что громила-немец не просто так вырубился в забегаловке «У двух салак». По всей видимости, ему в этом помогли мои хорошие знакомые.

– А тот, кого ты сильно побил по дороге обратно, тоже был моим человеком. Мы тебя просто хотели проверить. Надеюсь, ты понимаешь… Ведь нужно же было удостовериться, что тебе можно доверять.

Что-то в этом духе я и подозревал, поэтому снова понимающе кивнул головой.

– Вот только накостылял ты ему от всей души, так что он теперь нескоро сможет быть нам полезен. Нет, к тебе у меня претензий нет. Ты поступил правильно. Только вот прикинь, что у нас получилось. Из людей, на которых можно положиться, оставался один лишь Леонард. Точнее, двое – он и ты, – последние сказанные мне слова меня приятно удивили.

– А эсты? Вы разве им не доверяете?

– Эсты… Эти образины больше похожи на двуногих животных, чем на людей. Глупые, подлые, не говорят по-английски, а немецкий лишь немногие из них понимают, да и то с грехом пополам. Их можно использовать как грубую силу, не более того. Так вот. Послал я Леонарда и двоих наших в Мариен… Ну, в общем, не столь важно, куда именно. Там еще и другие наши люди были. Увы, такие же эсты, разве что двое немного по-немецки умели говорить. Так вот, всех пятерых избили и повязали двое – слышишь, всего лишь двое! – русских. Причем один из них был из тех самых странных людей – ты, наверное, о них слышал?

– Что-то слыхал краем уха, но не придал значения. Мало ли что люди рассказывают… Некоторые по пьяни такое несут… Помнится, один парень на нашем корабле про «Черную собаку» рассказал. Грим вроде ее зовут. Знаете, в Англии говорят, что она по ночам бродит и людей убивает. Впрочем, другой ему сразу заявил – да нет, у нас рассказывают, что она безвредная, только народ пугает. Третий говорит – а у нас в Дартмуре такие собаки одного прямиком в ад утащили. Дескать, он еще при жизни душу свою нечистому продал. Ну, а четвертый ему возразил – как сейчас помню – да нет, все совсем не так! Этого пса кличут Черным Шаком, и живет он у нас в Эссексе. Если кто злой, то Шак его загрызть может. А вот женщина в лесу заблудилась, волки ее окружили, так Шак ее спас и вывел из леса. Вот только врут они – откуда в Англии волки? Вроде перебили их всех давно…

– Может, когда-то давно это все и было. Такие истории и я в детстве слышал. Только вряд ли этот Грим существует на самом деле. А вот странные люди и в самом деле есть. Именно они захомутали нашего Леонарда, и тех, кто был с ним. И нам очень хочется знать, кто они такие и что им нужно. Поэтому я и хочу поручить тебе одно важное дело.

Я послушно кивнул, а Виконт, задумчиво посмотрев в окно, продолжил:

– Скажи, как ты относишься к особам женского пола?

– Весьма положительно, – ответил я с удивлением. – Как же иначе-то?

– Разное бывает, – пожав плечами, неопределенно ответил англичанин, причем на его лице появилось странное выражение. – Впрочем, и твои соседи – бывшие соседи – Томас и Леонард – имели несколько иные предпочтения… Но меня радует, что ты не из их числа. А какие именно дамы тебе нравятся?

Я не стал ему говорить, что к женщинам отношусь с уважением, потому что так меня воспитала матушка. Но в этой комнате я был не Джулианом Керриганом, а Джоном О’Нилом. Поэтому, похабно осклабившись, я произнес:

– Я здесь сижу взаперти и даже не знаю, есть ли в этом городе соответствующие заведения. А насчет баб – желательно, чтобы… э-э-э… тыквы за пазухой у них были побольше, и тут… – я изобразил руками широкое седалище.

Мне, если честно, нравились стройные девушки, и не из «соответствующих заведений», а особенно одна… Впрочем, о ней сейчас лучше не вспоминать.

– Увы, та, с которой тебе неплохо бы познакомиться, отличается несколько меньшими размерами. Но красивая, – ухмыльнулся Виконт.

– Так в чем же дело? Скажите, а где я могу ее найти! Ну, и главное – зачем мне это все надо?

– А вот зачем… Эта дама, точнее, девица, судя по всему, из тех самых «странных людей». Красивая, но худая. Да, и еще – с ней всегда рядом огромная черная собака, размером с того самого мифического Грима. Или Шака. Вот только пес сей из плоти и крови. И зубы у него острые.

«Мадемуазель Дарья!» – возликовал я, но сумел сохранить на лице каменное спокойствие, лишь равнодушно уточнив:

– А мне-то что с ней делать?

– Ты что, совсем болван, как Томас? Тебе надо познакомиться с ней. И попробовать ее окучить. Если получится, убрать собаку и захватить эту девку.

– Ну, это-то проще простого…

– Не скажи. Говорят, что эта мисс умеет хорошо драться, почище некоторых мужиков. Так что может у тебя ничего и не получиться – тогда лучше ничего не затевать, а всего лишь докладывать мне о ее передвижениях, как и все, что тебе станет известно о ней и ее приятелях.

– А почему она должна клюнуть на меня?

– У тебя смазливая физиономия. Такой, как ты, должен ей понравиться. И прилично себя вести ты тоже умеешь.

– А почему не вы сами? Вы, как я вижу, человек благородный.

Виконт чуть приосанился, – было видно, что ему пришлась по душе моя лесть.

– Я бы и рад, да не могу – ее друзьям не следует знать, как я выгляжу. Ну а ты уж постарайся.

– Да где я ее найду-то?

– Она каждое утро и каждый вечер гуляет со своим Шаком по Брайтештрассе.

– Но, сэр…

– И слышать ничего не хочу. Вот тебе на расходы – не хватит, еще дам.

Виконт высыпал мне в ладонь пригоршню серебряных русских монет и, махнув мне рукой, отвернулся, вновь потянувшись за бутылкой, показывая тем самым, что аудиенция окончена.

Глава 2

Шпионские страсти

11 (23) апреля 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Вот те раз! Сказать честно, никогда бы не подумал, что все может обернуться именно так…

Ребята из Тайной экспедиции поднапряглись и раскрутили-таки дело об убийстве генерала Палена. Именно об убийстве – как я и предполагал, один из руководителей заговора против императора был отравлен. И яд в пищу узнику царевой темницы в Алексеевском равелине подложил один из тюремщиков. Сделал же он это по наущению агентуры, только не британской, а французской.

Нет, ни Наполеон, ни Фуше не имели никакого отношения к этому убийству. Тут поработали роялисты. Да-да, те самые, которые боролись за восстановление на престоле династии Бурбонов. Ведь еще совсем недавно в Митаве во дворце бывшего фаворита императрицы Анны Иоанновны герцога Бирона жил граф Прованский, младший брат свергнутого и казненного короля Франции Людовика XVI. Впрочем, узнав о смерти племянника – семилетнего дофина Людовика Жозефа, он поспешил провозгласить себя королем Людовиком XVIII – королем без королевства.

Как удалось выяснить агентам Тайной экспедиции, покойный Пален установил дружеские отношения с графом Прованским еще в Митаве. Ведь в свое время Пален был начальником всех остзейских губерний. Будучи королем лишь по названию, граф Прованский не обладал ни богатством, ни властью. Но роялистское подполье во Франции не сложило оружие, и, вполне вероятно, после насильственного свержения Бонапарта, липовый король имел немалые шансы стать законным французским монархом. Что, собственно, и произошло после отречения Наполеона в 1814 году.

Правда, вскоре после примирения императора Павла I с Наполеоном, граф Прованский был лишен пенсии и выслан из России. Но его агентура – в основном французские эмигранты, бежавшие от якобинского террора – осталась. Они занимали немалые посты в Российской империи.

Взять, к примеру, того же вице-адмирала маркиза де Траверсе. Этот боевой офицер французского королевского флота еще в 1792 году был своего рода связным между императрицей Екатериной II и личным представителем графа Прованского принцем Луи де Конде. В настоящее время маркиз командовал на Балтике гребной флотилией и должен был вместе с адмиралом Ушаковым сразиться с британским флотом. Я прикинул, что неплохо было бы послать к де Траверсе заместителя с самыми широкими письменными полномочиями, в том числе и с правом, если тот будет явно саботировать боевые действия против англичан, отстранения маркиза от командования.

Надо сказать, что в раскрытии убийства Палена в немалой степени помог и Федор Ростопчин, у которого имелись свои люди в окружении графа Прованского.

– Василий Васильевич, – сказал он мне, – поверьте – роялисты так же, как британцы, если даже не больше, ненавидят нашего государя. Ведь он собирается заключить союз с Бонапартом. А по их рассуждению, это то же самое, что заключить союз с дьяволом. Ведь если Наполеон провозгласит себя императором – а это, скорее всего, произойдет в самое ближайшее время, – то надеждам графа Прованского стать настоящим королем Франции наступит конец. Потому-то роялисты и не успокоятся, пока не погубят нашего императора. А мы должны не допустить этого.

– Полностью согласен с вами, Федор Васильевич. То, что мы не приняли в расчет этих господ – наша большая ошибка. К тому же роялисты получают деньги на войну с Бонапартом от тех же британцев.

– Не только от британцев, Василий Васильевич, не только, – Ростопчин тяжело вздохнул. – Вы, наверное, слышали о мсье Жане Лавале. Том самом, который женился на девице Александре Козицкой, наследнице миллионов уральского промышленника Мясникова. Родители этой девицы поначалу воспротивились этому браку, но влюбленная в мсье Лаваля Александра написала всеподданнейшее прошение и опустила его в специальный ящик, поставленный у дворца государя. Император Павел Петрович пожелал лично разобраться в прошении и потребовал разъяснений от Екатерины Ивановны, матери девицы. Та причиной отказа указала на то, что Лаваль «не нашей веры, неизвестно откуда взялся и имеет небольшой чин». Резолюция императора была краткой: «Он христианин, я его знаю, для Козицкой чин весьма достаточный. Обвенчать через полчаса».

Лаваль и Александра Козицкая немедленно были обвенчаны в приходской церкви без всяких приготовлений. Александра Григорьевна принесла мужу огромное приданое, около двадцати миллионов рублей, в том числе Воскресенский медеплавильный завод на Урале. Благодаря своим связям и богатству супруги, Лаваль сумел добиться, чтобы его пожаловали в камергеры дочери государя, великой княжны Марии Павловны.

– Федор Васильевич, я слышал об этой занятной истории. Но при чем тут роялисты?

– А при том, Василий Васильевич, что мсье Лаваль, посетив в Митаве графа Прованского, безвозмездно презентовал ему триста тысяч франков.

– Да, сумма немалая. Непонятно только, откуда такая любовь небогатого французского дворянина, сына виноторговца, ставшего благодаря удачному браку миллионщиком, к бездомному претенденту на французский престол. Впрочем, Федор Васильевич, семейка Лавалей и в нашем будущем будет благосклонна к тем, кто покушался на власть российских императоров. Дочь мсье Лаваля и девицы Александры Козицкой Екатерина Лаваль стала женой князя Трубецкого, возглавившего в 1825 году мятеж против императора Николая Павловича. И после осуждения князя она отправилась вслед за ним в Сибирь.

– Вот, значит, как, Василий Васильевич. Что ж, приму сказанное вами к сведению. А мсье Лаваля следует удалить от двора. Вполне вероятно, что он как-то связан с теми, кто отправил к праотцам графа Палена. Впрочем, следствие еще не закончено, и, возможно, мы вскоре узнаем новые подробности этого дела…

* * *

12 (24) апреля 1801 года. Ревель.

Дарья Иванова, русская амазонка

Становится все чудесатее и чудесатее. Наши мужички решили меня припахать, сделав из скромной девушки-студентки нечто-то вроде Мата Хари местного розлива. Только крутить голым пузом перед сексуально озабоченными британскими агентами мне не придется. Надо будет всего лишь имитировать любовную связь с неким Джоном О’Нилом, в девичестве – Джулианом Керриганом, нашим тайным агентом, работающим против британцев. Да-да, именно с ним – американцем, который попал совершенно случайно в заваруху с заговором против императора Павла, схлопотав при этом пулю в плечо.

После того, как его подлечили, наши «градусники» как могли провели экстренную профподготовку будущего «штирлица», решив привлечь его к работе в качестве тайного агента. Керригана отправили в Ревель, где он удачно вписался в шпионские дела и, как я поняла, заслужил полное доверие британского резидента, которого у нас окрестили Виконтом. Так вот, этот Виконт дал задание американцу соблазнить меня, чтобы потом через влюбленную в него до ушей дамочку – то есть меня – выйти на новых фаворитов императора. Всего и делов-то!

Мне об этом задании Керригану сообщил майор Никитин. И улыбочка у него при этом была этакая, донельзя препротивная, дескать, девка, смотри – не увлекись пендосиком всерьез… Ну, это мы еще посмотрим, кто по кому сохнуть будет…

Кроме всего прочего, майор посоветовал мне по вечерам продолжить ставшие для меня традиционными прогулки по улицам Ревеля с Джексоном на поводке.

– Даша, это нужно для твоей же безопасности, – сказал он. – Собачка у тебя сурьезная, случись чего – выручит…

Это да, это правильно. Только ведь и я кое-что умею. Правда, под сие задание я снова попробовала выцыганить у майора ствол, но он ни в какую не согласился дать мне даже обычный ПМ.

– Да я потом ночами спать не стану – буду страдать от бессонницы. Вдруг тебе что-нибудь взбредет в голову, и ты начнешь палить по прохожим, заподозрив, что все они переодетые агенты МИ-6?

Мне даже стало обидно от его слов.

– Андрей Кириллович, ну вы меня прямо дурой какой-то считаете! Если не доверяете – то так прямо и скажите! Ну, а если вдруг эти самые британцы захотят меня похитить? Джексон – он ведь не бронированный, – если в бедную собачку всадят несколько пуль, то она вряд ли чем мне сможет поможет.

– Это ты правильно мыслишь, Дарья Алексеевна. И потому мы будем тебя страховать – пустим вслед за тобой парочку наших парней. В случае чего – помогут отбиться.

В общем, мне так и не удалось выклянчить у майора ствол. Ну, ничего, я ему это еще припомню! Зато подполковник Баринов нашел мне подружку-компаньонку – невесту Крузенштерна. Да, у будущего адмирала и мореплавателя в Ревеле была невеста. Звали ее так, что натощак и не выговоришь – Юлия Шарлотта фон Таубе дер Иессен. Только кроме длинного имени у нее за душой, считай, что ничего и не было. Девица была сироткой и бесприданницей. Мать ее умерла при родах, а лет пять назад Юлия лишилась и отца. Брат же собирался выдать сестру за богатого помещика.

Только девица сия оказалась с характером. Она не была похожа на тусклых и скучных, как осенний питерский дождь, дочерей остзейских баронов. Юлия много читала, неплохо разбиралась в литературе и искусстве. В нашей истории она станет хорошей супругой Ивану Федоровичу, родит ему трех сыновей и двух дочерей.

А пока двадцатилетняя Юлия подружилась со мной, и мы с ней часто прогуливались по улицам Ревеля, беседуя о вещах, о которых разговаривают женщины во все времена. Она рассказывала мне о Ревеле, о людях, которых она знала, и о местных достопримечательностях. Мне было интересно с ней, а ей – со мной.

Джексону же просто нравилось гулять и время от времени задирать лапу у деревьев и фонарных столбов, оставляя нерукотворные «послания» здешним барбосам.

Во время одной из таких прогулок мне и повстречался будущий кавалер. Надо сказать, что Керриган попытался изменить свою внешность – стал отращивать окладистую «шкиперскую» бородку и длинные волосы. Одет он был прилично, а по здешним меркам, даже нарядно.

Моя дружба с Юлией имела и чисто шкурный интерес. Дело в том, что она помогала мне вспомнить немецкий язык, который я изучала в школе, а потом благополучно забыла. Теперь же мы беседовали с невестой Крузенштерна на своеобразном суржике – немецком с вкраплением русских слов.

Потому я не особо удивилась, когда Керриган, пардон, О’Нил, на довольно приличном немецком произнес в мой адрес цветистый комплимент. Юлия зарделась словно маков цвет, а я произнесла нечто совершенно безалаберное и дикое с точки зрения немецкой грамматики. От смущения я чертыхнулась уже по-английски.

– Мисс знает язык Шекспира и Дефо? – с деланым удивлением произнес мой якобы новый знакомый.

– Да, то есть йес, – кивнула я. – Вы предпочитаете беседовать по-английски?

– Мисс, судя по всему, русская. Только этот язык мне незнаком, – ответил Керриган. – Так что, если вы хотите продолжить общение, то вам следует выбрать, на каком наречии вы хотели бы со мной разговаривать.

Джексон, который внимательно смотрел на американца, словно что-то вспоминая, неожиданно оглянулся назад, зарычал и грозно гавкнул. Долговязый мужчина в одежде бюргера, остановившийся неподалеку от нас и внимательно прислушивавшийся к нашему разговору, пугливо шарахнулся в сторону и даже, как мне показалось, забормотал под нос молитву.

– Вообще-то, отец не разрешает мне знакомиться с незнакомыми людьми на улице, – нравоучительно произнесла я. – А родителей следует слушаться.

– Мисс, я понимаю, что поступаю неприлично и навязчиво, – взмолился Керриган, – но мне очень хотелось бы увидеть вас еще раз.

– Я прогуливаюсь здесь каждый вечер. Не подумайте только, что это приглашение на следующее свидание, – я улыбнулась американцу и строго погрозила ему пальцем.

Подхватив под руку Юлию и незаметно подмигнув Керригану, я с Джексоном направилась в сторону замка. Два «градусника», стоявшие чуть в стороне, двинулись следом за нами.

* * *

13 (25) апреля 1801 года. Российская империя. Санкт-Петербург.

Капитан ФСБ Старых Андрей Петрович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

– Скажи, Андрей, а почему тебя называют Копом? – поинтересовалась фельдшерица Ольга, которая, после отбытия в Ревель доктора и водилы «скорой», осталась в Питере в качестве начальника нашей импровизированной «медсанчасти».

– Тут все просто. Срочную я служил в «Голубой дивизии»[68]. Потому-то наши остряки и дали мне прозвище Коп. Как ты помнишь, так в Штатах по-простонародному называют полицейских.

– Ага, понятно, – кивнула Ольга, одеваясь на ходу и собирая свой дежурный саквояж. Минут десять назад к нам в Кордегардию пришел мужичок, который, запинаясь и всхлипывая, стал объяснять, что у него жена вздумала рожать, и что-то там у нее пошло не так.

К нашей фельдшерице, которая, как оказалось, неплохо разбиралась во всех этих деликатных женских делах, уже не первый раз приходили местные жители. Ольга успела прославиться в округе как самая умелая и знающая повивальная бабка. Хотя какая она «бабка» – молодая и симпатичная. Мне она, во всяком случае, нравится.

По приказу подполковника Михайлова, ни один из нас не имел права в одиночку выходить за пределы Кордегардии. В общем-то это он правильно приказал – мы тут уже многим успели наступить на больные мозоли, и потому кое-кому очень хотелось познакомиться с нами поближе. Ольгу в ее вояжах всегда сопровождал кто-нибудь с оружием и рацией. Сегодня моя очередь быть ее «кавалером». Что ж, я очень даже не против этого.

Идти нам было недалеко – на Кирочную улицу. Но мы подождали, пока кучер придворного ведомства запряжет для нас пароконный возок. Бог его знает, сколько нам придется проторчать в доме у роженицы. Процедура сия бывает весьма долгой. Ведь на легкие роды Ольгу обычно не зовут.

Пусть «товарищи ученые, доценты с кандидатами» и говорят, что предчувствия и тайные флюиды – это все выдумки буржуазных мистиков и мракобесов. Но вот только с самого начала мне почему-то не понравился ни мужичок – супруг роженицы, ни дом, в котором он жил. Почему – не могу сказать, но при виде этого мрачного здания, расположенного рядом с лютеранской кирхой, по спине у меня прошла дрожь – признак того, что моя «чуйка» забила тревогу.

Я поправил кобуру с «Грачом»[69], прикрытую плащом. Может быть, я и зря запаниковал, но, как говорится, береженого и Бог бережет…

То, что нас заманили в ловушку, я понял сразу, лишь только мы перешагнули порог квартиры, где якобы исстрадалась бедняга-роженица. Вместо нее нас там ждали три мрачные личности с пистолетами и кинжалами в руках.

«Ага, – подумал я, – вечер перестает быть томным. Жаль только Ольгу – эти сволочи наверняка будут первой допрашивать ее, надеясь на то, что женщина быстрее сломается…»

– Ну что, господа, – произнес старший этой троицы. – Вы, наверное, уже поняли, что вам надлежит вести себя смирно и не делать попыток оказать сопротивление.

– Кто вы такие и что вам надо? – спросил я, внимательно оглядывая стоящих передо мной головорезов.

То, что это именно головорезы, готовые без колебаний прикончить нас, у меня не было никаких сомнений. Кстати, по скрипу половиц я понял, что сзади меня стоит еще один человек. Плотненько они, однако, меня взяли, что называется, в коробочку.

– Мсье, а вам не все ли равно, – ухмыльнулся старший, – главное то, что вы и ваша дама в наших руках. Сейчас вы поедете с нами туда, куда мы скажем, и где с вами будут беседовать весьма уважаемые люди.

Ага, значит, нас куда-то собираются везти. Следовательно, перед транспортировкой нас обыщут. А вот это мне совершенно ни к чему. Значит…

– А может быть, мы решим все вопросы прямо здесь? – спросил я у главаря. – Зачем утруждать себя и вас дальней дорогой?

Старший хохотнул и подмигнул стоявшему рядом с ним мрачному типу с пистолетом в руке. Сзади послышалось сопение четвертого бандюка. Я его не видел, и потому он был для меня наиболее опасен. Значит, начнем с него.

– Господа, – сказал я, – у меня есть деньги. Много денег… Возьмите их, и мы расстанемся с вами мирно. А с вашими уважаемыми людьми я готов встретиться в любое время и в любом месте.

С этими словами я распахнул плащ, чтобы достать из кармана кошелек. Злодеи невольно подались вперед, а сопение сзади стало сильнее. Я извлек увесистый мешочек с монетами и бросил его на пол. Одновременно я резко откинулся назад, изо всей силы стукнув затылком неизвестного, стоявшего у меня за спиной. Раздались всхлип, стон и стук выпавшего из рук оружия.

Я успел выхватить из кобуры ствол и несколькими выстрелами свалил троих стоявших напротив меня бандитов. Старшего я, правда, постарался не дырявить серьезно, а лишь прострелил ему правое предплечье.

От неожиданности молчавшая все это время Ольга испуганно закричала. На ее крик и выстрелы в комнату влетели еще двое. Но, напоровшись на мои пули, они мешком осели в дверях.

Коротким ударом по затылку я вырубил бандита, сидевшего у стены и зажимавшего ладонями окровавленное лицо, после чего, держа на мушке главаря, обошел лежавших на полу его подчиненных. Они были мертвы.

– Ольга, успокойся и перестань реветь, – сказал я фельдшерице. Затем, подойдя к главарю, внимательно посмотрел ему в лицо. Оно было бледно – похоже, что пуля задела кость, и тот, кто совсем недавно стоял передо мной и куражился, вот-вот потеряет сознание от боли.

– В доме есть еще кто-нибудь? – спросил я его. – Отвечай, если хочешь остаться в живых!

– Нет… Нет больше никого… – простонал раненый. Потом глаза его закатились, и он сполз по стене на пол.

– Вот так, Ольга, мы и живем, – вздохнул я. – В нас стреляют, мы стреляем… Хорошо стреляет тот, кто стреляет первый.

Достав из кармана рацию, я сообщил дежурному о случившемся и попросил помощи. Потом приобнял рыдающую Ольгу и стал ее успокаивать. Она неожиданно прижалась ко мне и перестала плакать.

– Андрей, скажи, теперь у нас все время будет вот так? – Ольга указала на лежавшие на полу трупы.

– Не знаю, – я пожал плечами. – Поживем – увидим. Если, конечно, доживем…

* * *

14 (26) апреля 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Первый раз я видел императора Павла Петровича в таком гневе. Он прямо-таки кипел от негодования.

– Господин Патрикеев, уж от кого-кого, а от вас я не ожидал подобного! Как вы могли позволить своим подчиненным, не приняв всех мер предосторожности, отправиться с незнакомыми людьми неизвестно куда!

Я хотел было ответить Павлу, что, во-первых, Ольга, а уж тем более капитан Старых не мои подчиненные. А во-вторых, смешно бы мы выглядели, если к роженице направили целый отряд с автоматами и пулеметами. Тем более что капитан сумел перестрелять тех, кто пытался похитить его и Ольгу, и даже взял двух «языков». С ними поработал лично подполковник Михайлов. И ему удалось выяснить кое-что весьма интересное.

– Ваше величество, – я постарался успокоить императора и потому изобразил на лице смирение и раскаяние, – прошу простить меня, вчера был совершен действительно опрометчивый поступок. Но, слава богу, все обошлось. Кроме того, капитан Старых уничтожил несколько разбойников, а от тех, кого ему удалось взять живьем, мы получили весьма интересные сведения.

– Да? – Павел немного успокоился, и его глаза перестали метать молнии. – Расскажите, Василий Васильевич, кем оказались те, кто так дерзко, прямо в центре моей столицы, пытался похитить ваших людей.

– Тот, кого удалось захватить без особого ущерба для его здоровья, оказался обычным бандитом, состоящим на службе британской разведки. Это поляк, воевавший против русских в рядах армии Костюшко. Он был зол на русских за то, что те разбили мятежников и не дали Речи Посполитой снова создать державу «от моря до моря». Знал он немного, к тому же весьма неохотно отвечал на наши вопросы. Поэтому пришлось его «потрошить» по-серьезному.

– Как, Василий Васильевич, вы выпустили ему кишки?! – воскликнул изумленный император. – Разве можно так поступать с живыми людьми?!

Я улыбнулся. Принятые у нас словосочетания не раз вызывали удивление у людей XIX века. Объяснив Павлу, что никто и не пытался проводить пленному полостную операцию без наркоза, я успокоил царя и окончательно разрядил обстановку.

– А что вам рассказал другой злодей? – с любопытством спросил император. – Капитан Старых, как я слышал, серьезно его ранил.

– Да, государь, – кивнул я, – пуля перебила ему кость руки, и он потерял много крови. Правда, помощь ему оказали вовремя, и он будет жить. Даже рука у него останется целой. Поэтому с ним подполковник Михайлов беседовал осторожно, дабы не ухудшить его самочувствие. Однако кое-что ему удалось узнать. Этот пленник был старшим в группе, которой было поручено захватить одного, а если повезет, то и несколько человек из числа тех, кто совсем недавно появился в вашем, государь, окружении. Сам он шотландец, долгое время жил в России, понемногу шпионил и выполнял некоторые деликатные поручения, в том числе и посла Уитворта.

– Он был замешан в заговоре против меня? – быстро спросил Павел.

– Да, был, – ответил я. – Но занимался он исключительно, как у нас говорят, техническими делами – доставлял заговорщикам деньги, передавал инструкции. Когда этот Майкл Кэмпбелл окончательно поправится, мы допросим его более тщательно. Пока же он будет находиться и лечиться у нас в Кордегардии под наблюдением Ольги и приставленных к нему караульных.

– Как, кстати, чувствует себя мадемуазель Ольга? – поинтересовался Павел. – Надеюсь, что это ужасное происшествие не сказалось пагубно на ее здоровье?

– Слава богу, все обошлось. Конечно, Ольга была сильно напугана, но сейчас она чувствует себя вполне хорошо.

– Василий Васильевич, а вы уверены, что такие случаи больше не повторятся? – лицо Павла вдруг снова стало озабоченным. – Ведь британцы могут прислать других головорезов.

– Такое вполне возможно, государь. Поэтому я хотел бы предложить вам усилить охрану Михайловского замка, а ваших детей отправить на время в Гатчину, где они могут гулять в хорошо охраняемом парке. Вам же следует оставаться в столице, чтобы держать в руках управление страной.

– Я подумаю об этом, Василий Васильевич, – император подошел ко мне, показывая, что аудиенция окончена. – Вы можете быть свободны…

* * *

14 (26) апреля 1801 год. Франция. Мальмезонский дворец.

Наполеон Бонапарт, Первый консул, пока еще не император

Письмо, которое я получил из Петербурга, весьма обрадовало меня. Правда, за союз со мной император Павел требует от меня слишком многого: передать остров Мальта ордену иоаннитов, то есть фактически русскому монарху, сардинскому королю вернуть его материковые владения (в первую очередь Пьемонт), гарантировать неприкосновенность владений короля Обеих Сицилий (Неаполя), а также курфюрста Баварского и герцога Вюртембергского.

Правда, остров Мальта сейчас в руках англичан, и вернуть его императору Павлу я могу (формально) хоть сей момент. Пусть потом царь отвоевывает законно принадлежащие ему владения у британцев. Что же касается дел итальянских и германских, то решение их можно отложить на будущее. В конце концов для того и существуют на свете дипломаты, чтобы улаживать спорные вопросы.

Прочие же международные проблемы были уже решены, причем явно в нашу пользу. Франция подписала соглашение с Североамериканскими штатами и восстановила с ними добрососедские отношения. Успешно идут переговоры с Испанией – мы готовы отдать им Тоскану, а испанцы соглашаются передать Франции Луизиану в Северной Америке и дать обязательство захватить Португалию, которая была традиционной союзницей проклятой Англии.

Мы хотим с Павлом уничтожить могущество островитян, чтобы нация торговцев и жуликов оставила в покое другие народы. Павел уже сделал первые шаги к этому – он арестовал всех подданных короля Георга в России и задержал в своих портах британские корабли. Ответа этих мерзавцев ему не пришлось долго ждать – против русского императора они организовали заговор, который, однако, провалился. И в этом, как оказалось, немалая заслуга таинственных незнакомцев, которые непонятно откуда появились в русской столице и сразу же оказались в милости у Павла. К сожалению, даже такой пройдоха, как Фуше, не сумел узнать про них практически ничего. Ведь нельзя же всерьез верить слухам о чудо-повозках, которые могут передвигаться без помощи лошадей, или неким приборам, используя которые новые фавориты императора переговариваются между собой, находясь на огромном расстоянии друг от друга. Я попросил наших ученых из Академии наук прокомментировать эти слухи, и все они в один голос заявили, что этого не может быть.

Правда, вполне вероятно, что я скоро лично познакомлюсь с этими странными людьми. В письме, полученном из Петербурга, говорится, что желательна встреча делегаций наших стран, дабы обсудить на ней наши дальнейшие планы. Генерал Спренгтпортен[70], конечно, светский человек, он с удовольствием посещает балы, любезничает с дамами, но решать политические вопросы, как я понял, он не уполномочен. А в делегации, которую Павел собирался прислать на встречу с нашими полномочными представителями в заранее оговоренное место, наверняка окажется кто-то из этих загадочных незнакомцев.

Было бы, конечно, лучше лично мне встретиться с самим русским царем. Но, пока заговор до конца не искоренен, Павел вряд ли рискнет покинуть свою столицу. Ведь, как мне стало известно, в нем оказался замешан его сын Александр – наследник императора. И оставлять его одного в Петербурге было бы весьма опрометчиво. Поэтому мы не станем спешить.

И еще. Многие наши общие дела будут зависеть от того, удастся ли русским отбиться от эскадры Нельсона или нет. Русские, конечно, храбрые воины, но и Нельсон, хотя и порядочный мерзавец, все же опытный флотоводец, и если ему повезет, то он сможет перебить на русской кухне немало посуды.

Честно говоря, для меня и Франции было бы весьма неплохо, если англичане одолеют русских. В конце концов, что такое захват Ревеля? Обычная диверсия, в ходе которой обе стороны понесут немалые потери. Ведь русские будут сражаться отчаянно, и британцам от них тоже изрядно достанется. Как следствие – русские станут с большей охотой стремиться к союзу с нами. А Павел получит личного врага, с которым он будет стараться расквитаться, причем не считаясь ни с чем.

Я еще раз перечитал царское письмо. Один момент меня в нем особенно заинтересовал. До недавних пор русский император настаивал, чтобы мы совершили совместный поход в Индию. Я же предлагал ударить по британцам в Египте. Там еще держались остатки наших войск, да и место для нас было уже знакомое. В своем письме к Павлу я писал: «Эта задача несложная, ее можно решить в короткое время, и это, без сомнения, принесет неисчислимые выгоды русской торговле. Если Ваше Величество все еще разделяет мнение, которое Вы часто высказывали, что часть северной торговли могла бы переместиться к югу, то Вы можете связать свое имя с великим предприятием, которое окажет огромное влияние на будущие судьбы континента».

Удар по Египту, несомненно, отзовется и в самой Турции, а русский император получит шанс взять под контроль проливы, соединяющие Средиземное и Черное моря. Царю эта идея весьма понравилась, и он согласился, что поход в Индию можно будет перенести и на более позднее время. Хотя было бы неплохо отвоевать в Индии территории, потерянные Францией во время Семилетней войны.

Я вздохнул и подошел к окну. В парке уже зеленели газоны, а в пруду растаял последний лед.

«Скоро в поход, – подумал я. – Засиделся я в Париже. Пора снова понюхать пороховую гарь, насладиться громом пушек и звоном оружия. Все великие империи создаются в войнах и походах. Да и во главе армии я чувствую себя гораздо уверенней, чем среди разряженных вельмож и жеманных красавиц…»

* * *

14 (26) апреля 1801 года. Балтийское море. Район острова Нарген.

Борт 12-пушечного люгера «Великий князь». Командир люгера капитан-лейтенант Рожнов Петр

Лед на море почти уже весь растаял. Мой корабль довольно резво шел вперед, рассекая форштевнем серую балтийскую волну. Впередсмотрящий внимательно наблюдал за тем, чтобы по курсу люгера не появилась одинокая льдина. «Великий князь» был уже немолод, и корпус его мог и не выдержать столкновения с притопленной ледяной глыбой. Но все же несколько раз люгер сильно вздрагивал. От этих сотрясений в подводной части из обшивки вылетел деревянный нагель, и в трюм стала поступать вода.

Боцман и корабельный плотник сумели быстро заделать течь, а из трюма матросы откачали воду за борт. Случившееся заставило впередсмотрящих внимательнее наблюдать за морем. Новая встреча с ледяной глыбой могла закончиться для нас более сильными повреждениями.

А у меня от сотрясений от ударов льдин о корпус люгера заныли ноги, пораненные осколками шведской бомбы. Столько лет прошло, а ранения, полученные на палубе 74-пушечного корабля «Святой Петр» в сражении у острова Гогланд[71], нет-нет да и напоминали о себе.

Мне вспомнился недавний разговор с командующим Ревельской эскадрой вице-адмиралом Михаилом Кондратьевичем Макаровым и неожиданно приехавшим из Севастополя контр-адмиралом Петром Кондратьевичем Карцевым. Я хорошо знал и того, и другого – при Гогланде они командовали кораблями: Макаров – 74-пушечным «Всеславом», а Карцев – 64-пушечным «Изяславом». Правда, Петр Кондратьевич был после окончания войны со шведами отправлен государем на Черное море, где он принял участие в славном Средиземноморском походе. И вот он опять на Балтике, где когда-то сражался с неприятелем.

При этом разговоре присутствовал еще один человек, назвавшийся подполковником Бариновым. Он был одет в странную одежду, совершенно не похожую на мундиры, который носили офицеры русской армии. Но в то же время по повадкам и по тому, как он себя вел, я сразу понял, что передо мной опытный вояка. Кроме того, он неплохо разбирался в том, что происходило в мире.

После того, как мы приветствовали друг друга, адмирал Карцев сказал, что мне следует выйти в море и провести рекогносцировку.

– Петр Михайлович, – адмирал Макаров расстелил на столе карту восточной части Балтийского моря, – вы уже знаете, что британская эскадра под командованием адмирала Нельсона с боем прорвалась сквозь датские проливы. Залатав поврежденные корабли и пополнив экипажи, он собирается двинуться дальше, дабы войти в наши воды и напасть на Ревель.

– Михаил Кондратьевич, – изумленно воскликнул я, – но ведь мы же не воюем с Британией! Во всяком случае, я не слышал, что война была объявлена…

– Британцы напали на Копенгаген, тоже не объявив войну датскому королевству, – вздохнул адмирал. – Мне довелось близко познакомиться с англичанами, и могу вам сказать, что если среди моряков королевского флота еще можно встретить порядочных людей, то британские политики – это…

Макаров досадливо взмахнул рукой и брезгливо поморщился. А Карцев и подполковник в пятнистом одеянии в знак согласия с Михаилом Кондратьевичем закивали.

– Господин капитан-лейтенант, – вступил в разговор подполковник Баринов, – ваш люгер должен провести разведку ближних морских подступов к Ревелю. Нам нужно знать, как далеко от наших рубежей находится эскадра адмирала Нельсона и каковы намерения британцев.

– Господин подполковник, – мне не понравилось, что какой-то сухопутный офицер приказывает мне, боевому моряку, прослужившему в русском флоте более четверти века, – я, конечно, могу заняться поиском британской эскадры, но как я узнаю о намерениях неприятеля? Прямо вот так подойду к флагманскому кораблю адмирала Нельсона и попрошу его рассказать мне о его планах? Не забывайте, что на моем люгере всего дюжина карронад, тогда как корабли британской эскадры вооружены десятками дальнобойных пушек!

– Успокойтесь, Петр Михайлович, – адмирал Макаров примирительно поднял руку, – господин подполковник все это хорошо знает. И карронады на борту вашего люгера – не настолько уж они плохи. Да, они стреляют недалеко, но зато более скорострельно, чем обычные корабельные пушки, и повреждения они наносят корпусам вражеских кораблей более серьезные. А если зарядить карронаду картечью… А выбрали мы ваш люгер потому, что он английской постройки, и британские корабли, увидев на горизонте его силуэт, не сразу поднимут тревогу.

– Да, это так, Михаил Кондратьевич, – я кивнул головой, – вы абсолютно правы. И карронады опасны для противника при стрельбе с близкого расстояния, и «Великий князь» был куплен в Англии для нужд российского флота в 1789 году. Только я не понял, как именно мне узнать о намерениях британского адмирала.

– Петр Михайлович, – вступил в разговор до сей минуты молчавший и внимательно нас слушавший адмирал Карцев, – адмирал Нельсон направляется к Ревелю с главными силами своей эскадры. А фрегаты и прочие мелкие корабли он отправил каперствовать на Балтике. В настоящее время британские капитаны очертя голову азартно охотятся за торговыми судами стран, которых они причислили к врагам Британии. То есть за всеми, у кого нет на мачте английского коммерческого флага. Вот с такими британскими пиратами – а иначе я не могу назвать разбойников, вломившихся с гнусными намерениями на Балтику – вам и следует иметь дело.

– Ага, – я наконец понял, о чем идет речь, – вы предлагаете вступить в бой с британским кораблем, который по силам будет равен «Великому князю», потопить его или взять на абордаж. А от пленных, желательно офицеров, узнать о ближайших планах адмирала Нельсона.

– Вы все правильно поняли, Петр Михайлович, – кивнул головой подполковник Баринов. – Мы рассчитываем, что вы сможете добыть столь необходимого нам «языка». Чтобы вам помочь в этом деле, на люгере вместе с вами выйдет в море один наш человек. Можете не беспокоиться – в морские дела он нос не будет совать, хотя когда-то и служил на флоте. Скажу больше, в случае крайней необходимости он сможет помочь вашим людям огнем из своего оружия.

– Господин подполковник, – я удивленно покачал головой, – да что сможет сделать в бою один человек?

– Может многое, Петр Михайлович, – с усмешкой взглянув на странного подполковника, произнес адмирал Карцев. – Уж вы поверьте мне. Главная же задача человека, которого вам пришлет Николай Михайлович, будет заключаться в том, чтобы поддерживать связь с Ревелем. И, получив сведения о планах британского адмирала, он немедленно передаст их мне. Я же буду находиться на фрегате «Феодосий Тотемский», готовом к выходу в море. И по получению от вас известий, отправлюсь на рандеву с вами…

И вот мы уже вторые сутки бороздим просторы Балтийского моря. Вскоре на правом крамболе должен появиться остров Нарген. Мы обойдем его и направимся на норд-вест, где встреча с британскими каперами более вероятна.

– Парус на норд-норд-вест, – крикнул вахтенный офицер, обозревавший море в подзорную трубу.

«Ну вот, – подумал я, поднимаясь на мостик, – похоже, что мы встретили того, кого так долго искали…»

* * *

26 апреля 1801 года. Балтийское море. Район острова Нарген. Борт 18-пушечного брига «Cruizer».

Командир брига коммодор Джеймс Брисбэйн

Перед выходом в море командующий эскадрой вице-адмирал Горацио Нельсон велел мне прибыть на его флагманский корабль «Элефант», чтобы лично меня проинструктировать.

– Коммодор, – сказал он, поправив своей единственной рукой орден у себя на груди, – вам придется сделать то, что вы уже сделали совсем недавно у Копенгагена. Накануне нашего прорыва через датские проливы вы были отправлены на разведку фарватера, под самые жерла датских пушек. И вы прекрасно справились с данным вам поручением. Так что в нашей победе у Копенгагена есть немалая доля и вашего труда, Джеймс.

Сейчас же вы должны разведать подступы к Ревелю, чтобы я точно знал, как мне лучше ввести мои корабли в гавань и уничтожить стоящие там русские корабли. Я посылаю на разведку именно вас, потому что уверен в том, что вы сделаете все правильно и с честью выполните долг британского офицера. Ваш корабль крепок и неплохо вооружен. К тому же моряки на нем превосходно обучены и, если потребуется, дадут отпор русским варварам. На всякий случай я прикажу, чтобы вам дали два десятка морских пехотинцев, которые могут быть полезными во время абордажной схватки. Ведь лучший способ узнать все о подходах к вражескому порту – это захватить торговый или военный корабль с имеющимися на его борту картами и лоциями. Ну и допросить моряков, которые могут рассказать много интересного для нас…

И вот мой бриг уже вторую неделю движется по пустынному морю. Почему пустынному? Да потому, что корабли всех европейских стран, услышав о нашем появлении на Балтике, благоразумно решили не выходить в море и остались в своих портах. Ведь они прекрасно знали, что встреча с нашими кораблями может закончиться для них печально – наверняка в их трюмах обнаружат грузы, которые признают военной контрабандой. И тогда владельцы корабля и груза лишатся и того и другого.

Лишь на подходе к острову Нарген сигнальщики обнаружили небольшой кораблик, скорее даже баркас, который мог принадлежать или рыбакам, или контрабандистам. Увидев нас, команда баркаса поспешила поднять парус и направилась в сторону острова. Видимо, эти люди не желали встречи с военным кораблем. Вот теперь я точно был уверен, что нам повстречались местные контрабандисты. Эти люди обычно неплохо осведомлены о фарватерах в портах и о местах, где можно без особых опасений причалить к берегу и выгрузить свой товар.

Я приказал поставить все паруса и догнать баркас, чтобы захватить всех, кто находился на нем. Мой бриг был неплохим ходоком, и при попутном ветре мало кто смог бы уйти от него. А тут какой-то жалкий русский баркас под драным парусом и с командой, которая никогда в жизни не вылезала из своей балтийской лужи, решил посостязаться с моим красавцем?!

Однако, похоже, судьба сегодня не была благосклонна к нам. На полном ходу бриг столкнулся со льдиной, одной из тех, какие время от времени попадались нам по пути, напоминая о минувшей зиме. От сильного удара корабль рыскнул в сторону, паруса потеряли ветер, и бриг резко сбавил ход. Пока боцман и корабельный плотник осматривали трюм, чтобы выяснить, насколько значительны повреждения, полученные при столкновении, пока матросы, подобно обезьянам, взобрались по вантам на реи, чтобы разобраться с парусами, контрабандисты не теряли времени. Они сумели добраться до берега, вытащить свой баркас на отмель и, выбравшись на сушу, бегом помчались вглубь острова.

– Лейтенант, – приказал я своему старшему офицеру, – возьмите два десятка морских пехотинцев и прочешите весь этот проклятый остров. Надо поймать тех, кто сумел от нас сбежать. Они нам очень нужны. Бриг будет находиться у берега и ждать вас с пленными.

– Есть, сэр! – браво козырнул мне лейтенант Мэнсон и отправился выполнять приказ.

Боцман и матросы палубной команды спустили на воду шлюпку. Пришлось совершить два рейса, чтобы свезти на берег всех морских пехотинцев. Хвала Господу, погода была хорошая, и волны не помешали высадке наших «красномундирников».

Остров Нарген был похож на необитаемый. Он почти весь зарос густым кустарником, в котором беглецы могли надежно укрыться от погони. Но я знал, что в свой поход на Балтику адмирал Нельсон взял самых лучших морских пехотинцев, и потому не сомневался, что к заходу солнца они сумеют поймать беглецов. Всех, у кого хватит благоразумия не оказать сопротивление нашим ребятам. Ну, а кто все же окажет… Пусть тогда такие глупцы пеняют лишь на самих себя.

Мой немалый опыт – а первый раз я вышел в море, когда мне едва исполнилось тринадцать – говорил, что, занимаясь делами береговыми, не следует забывать о неприятных сюрпризах, которые могут подкрасться с совершенно другой стороны. Поэтому я приказал сигнальщикам внимательно наблюдать за морем.

Предчувствия меня не обманули – вскоре один из сигнальщиков заметил парус, который приближался к нам с зюйд-зюйд-оста. Я достал подзорную трубу и стал внимательно рассматривать корабль, уже явственно видимый на горизонте. Внешне он был похож на люгер, коих немало приходилось мне встречать на водах, окружающих Британские острова. Но, насколько мне помнилось, у нас в эскадре не было подобных кораблей. Тогда чей же он? Из-за большого расстояния я не смог разглядеть флаг, который был поднят на мачте люгера.

Я пожалел о том, что отправил на берег своего помощника и морских пехотинцев. Если этот корабль окажется вражеским, то нам придется вступить с ним в бой. Экипаж моего брига насчитывал сто двадцать человек. Это не так уж и много, учитывая, что почти половина из них – те, кто обслуживает орудия в бою. Но ведь надо будет кому-то управляться с парусами. А если придется идти на абордаж?

Мне очень хотелось, чтобы люгер оказался британским. Но мичман Джек Мортон, славившийся своим острым зрением, взглянув в подзорную трубу, хриплым голосом доложил мне:

– Сэр, это русский военный корабль…

* * *

14 (26) апреля 1801 года. Балтийское море. Район острова Нарген. Борт 12-пушечного люгера «Великий князь».

Сапожников Дмитрий Викторович, старший мичман в отставке

Начальство надо брать измором. Эту мудрость я понял еще во времена моей службы на флоте. Правда, начальство – оно разное бывает. Есть такое, что послушает-послушает твои жалостливые просьбы, да и пошлет тебя далеко-далеко. Но подполковника Баринова я сумел-таки уболтать…

А все началось с того, что краем уха я услышал, как наш старший «градусник» сказал капитан-лейтенанту Крузенштерну, что, дескать, было бы неплохо послать какой-нибудь небольшой парусный корабль на разведку западнее Ревеля. Крузенштерн немного подумал, а потом сказал, что он посоветовал бы для этой цели использовать люгер «Великий князь».

– Николай Павлович, кораблик этот довольно прочный. Ходок неплохой, да и вооружен он дюжиной карронад. Если что, то он может дать отпор даже фрегату. Командир люгера капитан-лейтенант Рожнов – моряк опытный и боевой. Он храбро сражался при Гогланде и был ранен в этой баталии.

– Ну что ж, Иван Федорович, пусть будет «Великий князь». Я сейчас иду к адмиралу Макарову, где заодно переговорю с ним о моем предложении насчет разведки. Жаль только, что нужные нам сведения мы получим не сразу. Даже если Рожнов и узнает нечто, что представит для нас интерес, то сможет все рассказать лишь по возвращению в Ревель. Может быть, дать ему человека с рацией?

Вот тут-то я и встрепенулся, словно старый конь, заслышавший звук боевой трубы.

– Товарищ подполковник, Николай Павлович! – воскликнул я. – Разрешите мне сходить на люгере в море. Я, как-никак, старший мичман – по здешним меркам – офицер. Что такое море – я еще не забыл. Рацией пользоваться умею, да и помочь экипажу, если тому придется сцепиться с британцами, тоже смогу. Дайте мне только автомат или пулемет.

Сказать честно, мое предложение подполковнику Баринову не очень понравилось. Он хмуро посмотрел на меня, вздохнул и предложил товарищу старшему мичману не встревать без разрешения в разговоры старших его по званию. А потом ехидно поинтересовался, сколько мне лет.

– Товарищ подполковник, – не выдержал я. – Ведь мне хочется не просто погеройствовать, а чтобы все было в полном ажуре. Скажите, в вашей группе есть те, кто хотя бы раз выходил в море на боевом корабле?

Баринов сбавил тон и стал объяснять мне, что он не имеет права отпускать меня в рискованное путешествие на допотопном паруснике.

– А если англичан будет много, и люгер примет неравный бой?

– Русские моряки не раз оказывались в подобных ситуациях, – ответил я. – К тому же надо будет пополнить экипаж «Великого князя» опытными комендорами из эскадры адмирала Ушакова, а для усиления огневой мощи принять на борт десятка два егерей генерала Багратиона. Полезет британец на абордаж и тут же получит в лоб меткую пулю из штуцера.

Крузенштерн с любопытством слушал наш, наверное, слишком эмоциональный разговор, но тактично помалкивал.

Я потом еще раза два подъезжал к Баринову со своим предложением. Наконец, терпение у него лопнуло, и он махнул рукой, дескать, хрен с тобой, хочешь повоевать – воюй! Правда, подполковник не пожадничал и выделил мне из своих запасов автомат АК 74М с подствольником ГП-25 «Костер» и коллиматорным прицелом. И боеприпасами поделился, дав набитый патронами и ВОГами боевой ранец. Причем гранаты были самые разные – в том числе «Подкидыши»[72], «Гвозди», начиненные газом Си-Эс, и «Свиристели» – светошумовые гранаты.

От таких щедрот у меня аж в зобу дыханье сперло. А Баринов, подумав, добавил до кучи один «Шмель».

– Только шандарахни из него по супостату лишь в самом крайнем случае, – сказал он. – Все-таки у нас эта «вундервафля» на строгом учете. А, самое главное, береги себя!

Я провернул все дела втайне от своего приятели Лехи Иванова, а, самое главное, от его шебутной дочки Дашки. Узнав о моем предстоящем походе, они вцепились бы в меня, как клещи, и заставили взять их с собой. А так я под вечер вышел, якобы навестить Ивана Федоровича Крузенштерна, и уже через час на борту люгера «Великий князь» отчалил от пирса.

Плавание наше проходило поначалу без особых приключений. Я старался не вмешиваться в судовые дела, присматривался и прикидывал, как нам лучше себя вести, встретившись с британским кораблем. А в том, что такое непременно произойдет, я почему-то не сомневался.

На второй день похода мы подошли к северо-западной оконечности острова Нарген. Вот тут-то и произошла встреча, которую мы так ждали.

Капитан-лейтенант Рожнов обнаружил неподалеку от берега неизвестный двухмачтовый корабль. На его мачте мы увидели «Юнион Джек» – британский военно-морской флаг.

– Судя по парусному вооружению, это бриг. Подобные корабли мне довелось видеть, будучи в Англии, – произнес Рожнов, – вооружен он восемнадцатью 28-фунтовыми пушками. Команда – примерно сто двадцать человек. Интересно, что он тут делает?

– Я думаю, Петр Михайлович, что британцы что-то забыли на острове. Только непонятно, что именно – ведь на Наргене постоянного населения нет, лишь в навигацию на нем живут рыбаки, да на юго-восточной его оконечности находится полуразрушенный и разоруженный форт.

– Господин мичман, я полагаю, что нам следует напасть на британцев. Ведь нам нужны пленные, от которых мы узнаем о планах командующего неприятельской эскадрой. Мой люгер вооружен неплохо, а наши моряки горят желанием сразиться с супостатом.

– Думаете сделать то, что проделал когда-то командир коттера «Меркурий» Роман Васильевич Кроун со шведским фрегатом «Венус»?

– Именно так я и намерен поступить, – с усмешкой ответил Рожнов. – Кстати, шведы в те времена были вояками ничуть не хуже британцев, а «Венус» был вдвое сильнее «Меркурия». И все же наши заставили шведов спустить флаг.

Далее люгер начал маневрировать. Да, ходить под парусами – не то же самое, что под дизелями или турбинами. Надо суметь поймать нужный ветер парусами, сманеврировать так, чтобы оказаться в выгодном положении, когда можно вести губительный огонь по врагу, а тому это сделать будет затруднительно.

Но капитан-лейтенант Рожнов показал британцам настоящий мастер-класс. Он осторожно подкрадывался к бригу, стараясь зайти к нему с кормы. Английский командир, в свою очередь, пытался развернуть свой корабль, чтобы дать бортовой залп по нахальному русскому люгеру. Но ветер мешал ему, а лавировать, чтобы совершить задуманный маневр, британцу было не совсем удобно – все происходило на мелководье, где очень легко можно оказаться на мели, превратившись в неподвижную мишень.

Кстати, именно так оно вскоре и произошло. Бриг – в бинокль я прочитал на его на корме название «Cruizer», то бишь «Крейсер» – не заметил длинную песчаную отмель, далеко выдававшуюся в море, и на полном ходу выскочил на нее. Все дальнейшее было, что называется, делом техники.

«Великий князь» приблизился к бригу с кормы и первым же залпом своих карронад разнес у противника корму и руль. После чего канониры начали методично продольными залпами выкашивать картечью беспорядочно суетящихся по палубе британских лаймиз. Егеря, спрятавшись за фальшбортом, вели меткий огонь по тем англичанам, кто не поддался панике и пытался огнем из мушкетов отвечать на пушечные залпы люгера.

Британцы дрались храбро, но, когда я из «калаша» завалил одетого в нарядный кафтан офицера – видимо, командира брига, – выстрелы и проклятия, доносившиеся с палубы вражеского корабля, стали затихать. А еще чуть погодя британский флаг на мачте брига, вздрогнув, стал медленно сползать вниз. С палубы вражеского корабля кто-то замахал белой тряпкой, показывая, что экипаж готов сдаться на милость победителя.

– Ну вот и все, – произнес Рожнов, – неприятель запросил пардону. Надо снять с него пленных, а сам корабль сжечь. Уж очень сильно его повредили наши карронады, да и сдернуть с мели потребуется немало времени, а его у нас нет.

– Вы, Петр Михайлович, первым делом узнайте у тех британцев, кто цел и невредим, что бриг делал у острова? Может, у него здесь было назначено рандеву с другим британским кораблем?

– Это да, Дмитрий Викторович. Обязательно спрошу. А сигнальщикам прикажу, чтобы смотрели в оба. Не ровен час, может появиться еще один англичанин…

* * *

26 апреля 1801 года. Балтийское море. Остров Нарген.

Старший офицер 18-пушечного брига «Cruizer» лейтенант Майкл Мэнсон

Высадившись с отрядом морских пехотинцев на берег этого дикого острова, я первым делом огляделся по сторонам. Жизнь научила меня не спешить с принятием скоропалительных решений. Сперва следовало понять, куда подевались контрабандисты.

– Сэр, давайте осмотрим их баркас, – предложил мне старший «красных мундиров» сержант Смит. – Быть может, мы найдет там нечто, что подскажет нам о роде занятий этих бродяг.

– Хорошо, сержант, – согласился я, – пойдем, посмотрим.

Баркас был стар и изрядно загажен, старый парус изношен, но дырки на нем тщательно залатаны. Несколько тщательно упакованных в грубую мешковину тюков лежало на дне баркаса. Сержант достал из ножен тесак и вспорол один из тюков. Так и есть – я увидел свертки с британскими тканями и кружевами. Значит, мы не ошиблись – нам повстречались обыкновенные контрабандисты. Только зря они от нас бежали – думаю, что те, кто ввозит в эту дикую страну британские товары, делает полезное для наших купцов и промышленников дело. Мы бы их не тронули, возможно, что лишь позаимствовали бы несколько тюков с контрабандой.

– Парни! – крикнул я морским пехотинцам. – Те, кого мы ищем, обыкновенные контрабандисты. Они нарушили российские законы, но какое нам дело до этого?! Так что вы их не особо обижайте, если, конечно, они не окажут нам сопротивление. Только, как мне кажется, увидев таких бравых молодцов, как вы, им и в голову не придет сопротивляться.

– Смит, – приказал я сержанту, – оставьте двух своих людей у баркаса. А мы займемся поиском хозяев всего этого богатства. У вас есть кто-нибудь, кто умеет по следам искать двуногую дичь.

– Сэр, – сержант усмехнулся и убрал в ножны свой тесак, – в молодости мне приходилось помогать отцу выслеживать браконьеров, которые охотились на кроликов в лесу, принадлежавшем нашему сквайру. Так что в следах, оставляемых человеческой ногой, я немного разбираюсь.

– Ну вот и отлично, – кивнул я. – Ведите нас.

Сержант пояснил мне, что, судя по следам, бежавшие от нас контрабандисты унесли из баркаса часть своего груза.

– Видите, сэр, – указал он мне на следы, – они глубокие и четкие. Это значит, что те, кто их оставил, шел не спеша, и у них на спине была немалая тяжесть. С таким грузом они вряд ли далеко уйдут. Скорее всего, сэр, они спрячутся в укромном месте и будут ждать, когда наш бриг уйдет.

– Парни, – крикнул он своим подчиненным, – будьте начеку. В любой момент мы можем наткнуться на тех, кого ищем.

Смит оказался прав. Где-то через полчаса хождений по заросшему густым колючим кустарником острову мы услышали негромкие человеческие голоса. Сержант поднял руку, и все замерли на месте, приготовив оружие к бою. Я тоже достал из-за пояса пистолет и взвел курок.

Сержант, осторожно ступая по еле заметной тропинке, пошел вперед. Остальные морские пехотинцы цепочкой двигались вслед за Смитом. Видимо, контрабандисты все же что-то услышали. Впереди неожиданно раздались крики, вопли, а потом бухнуло несколько выстрелов. У сержанта пулей сшибло на землю шляпу, а шедший справа от него стрелок схватился за руку.

Мы выстрелили в сторону противника и стали лихорадочно перезаряжать оружие. И в этот самый момент за нашей спиной загремели пушечные выстрелы. Видимо, наш бриг встретил противника и вступил с ним в бой.

Я решил, что нам надо сначала разобраться с теми, кого мы разыскивали, после чего вернуться к баркасу и посмотреть, что там происходит. Выбравшись на большую поляну, мы увидели несколько человек, лежавших на земле в лужах крови, а еще с десяток контрабандистов стояли, подняв руки вверх, и на ломаном немецком языке молили о пощаде. Разоружив их, я приказал трем морским пехотинцам охранять пленных, а сам с сержантом и полутора десятком солдат помчался в сторону берега. К тому времени пушечная пальба уже прекратилась.

Не сговариваясь, мы переглянулись со Смитом.

– Сэр, – сказал он, нахмурившись, – это значит, что наши или победили, или потерпели поражение.

– Сейчас мы все узнаем, – раздраженно ответил я. Мне хорошо было известно, что коммодор Брисбэйн – храбрый офицер, и вряд ли он спустит флаг даже перед сильным противником. Получается, что или наш бриг победил, и захватил корабль противника, или… Об этом мне даже не хотелось думать.

Неожиданно в кустах впереди раздался треск веток. Потом мелькнуло что-то красное.

– Это кто-то из наших, – шепнул мне сержант, жестом показав остальным морским пехотинцам, чтобы они не вздумали стрелять.

– Сэр! – воскликнул один из тех солдат, кого мы оставили у брошенного на берегу баркаса. – Там такое было!

– Том, перестань жевать сопли! – гаркнул сержант. – Четко доложи – что там у вас произошло?!

– Сэр, – немного успокоившись, произнес стрелок, – на наш бриг напал русский корабль. По оснастке и вооружению он очень похож на люгеры, которые раньше строились на королевских верфях.

– И что, наши не смогли отбить атаку столь слабого противника? – недоверчиво спросил я. – Ведь на люгерах обычно стоит не более дюжины пушек.

– Русские загнали наш бриг на мель, а потом подошли к нему с кормы и расстреляли его продольными залпами. Наши сопротивлялись недолго, а потом спустили флаг.

Я выругался. Что же теперь делать? Спрятаться на острове, подобно удиравшим от нас контрабандистам, и ждать, когда русские начнут охотиться за нами, как за дикими зверями? Ждать выручки? Только кто о нас узнает, ведь русские же не сообщат адмиралу обо всем произошедшем?

Да и чем мы будем питаться на этом проклятом острове? А если русские не станут нас искать, то, вполне вероятно, приятели контрабандистов приплывут сюда, разыскивая своих пропавших товарищей, и тогда нам придется совсем плохо.

– Сэр, – шепнул мне на ухо сержант Смит, – что делать-то будем? Может быть, лучше сдаться, и вместе с нашими ребятами ждать окончания войны? Думаю, что она когда-нибудь кончится.

– Ты прав, дружище, – вздохнул я. – Мы сделали все, что могли. И не наша вина в том, что мы очутились на этом чертовом острове безо всякой надежды на спасение. Если на берегу высадятся русские, то я прикажу всем вам сложить оружие. Обстоятельства оказались сильнее нас…

* * *

15 (27) апреля 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

– Ну что, Василий Васильевич, наших славных моряков можно поздравить с первой викторией, – улыбаясь сообщил мне император. – Мне с утра уже доложили, что люгер «Великий князь» сжег британский бриг и пленил его команду.

– Все было именно так, ваше величество, – подтвердил я. – Подполковник Баринов по радиостанции передал мне известие о морском бое у острова Нарген. Наши моряки действовали умело и дерзко. Они атаковали 12-пушечный бриг и заставили его спустить флаг. Противник потерял убитыми три десятка человек. Остальные сложили оружие и спустили флаг. С нашей стороны потерь нет.

– Надо будет попросить адмирала Ушакова – как я слышал, он уже добрался до Ревеля – составить список отличившихся. Я всех щедро награжу. Кстати, как я слышал, в том бою принял участие и господин Сапожников.

– Да, не выдержал Дмитрий Викторович, напросился в боевой поход. Только, государь, не стоит забывать, что он как-никак старший мичман Черноморского флота.

– Старший мичман? – император удивленно пожал плечами. – Это что еще у вас за чин такой? Думаю, что господин Сапожников заслужил куда более высокое звание. Пусть он будет лейтенантом флота Российского. Как вы считаете, Василий Васильевич, господин Сапожников будет доволен этой наградой?

– Думаю, что да, государь, – я усмехнулся, представив сияющее как новенький медный пятак лицо бывшего водолаза. – Все военные люди рады, когда их верная служба оценивается начальством надлежащим образом.

– А что вы намерены делать с пленными британцами? – спросил Павел. – Ведь формально мы не находимся с Британией в состоянии войны.

– Прежде всего, государь, надо их тщательно допросить. Подполковник Баринов умеет развязывать языки у пленных, – при этих словах император поморщился, хотел было что-то сказать мне, но потом передумал. – И когда мы узнаем все о ближайших намерениях адмирала Нельсона, мы отправим их куда подальше. Хотя…

Тут мне в голову пришла интересная мысль. А что, если оставить пленных англичан в Ревеле? Пусть они станут своего рода приманкой для британской агентуры, которая наверняка попытается связаться со своими соотечественниками. Вот тут-то мы их всех и повяжем. Правда, об этом я ничего Павлу говорить не стал – зная его рыцарское отношение к противнику, он наверняка воспротивится нашим планам.

Император, склонив голову, вопросительно посмотрел на меня, но, увидев, что я продолжаю думать о чем-то своем, «о девичьем», перевел нашу беседу на другую тему.

– Скажите, Василий Васильевич, что вы думаете о нашем возможном союзе с Бонапартом? Быть может, мы все же не станем спешить и посмотрим, как в Европе будут далее развиваться события?

– Спешить, государь, действительно не стоит, все надо тщательно обдумать и взвесить. Мы толковали об этом с графом Ростопчиным. На наш взгляд, тут самое главное – сделать все, чтобы наши союзники не сели нам на голову. Знаете, часто союз между государствами превращается в союз всадника и лошади. Так вот, при всем моем уважении к сему благородному животному, я все же не хотел бы становиться лошадью.

– Это вы хорошо сказали, – кивнул мне Павел. – Я уже имел несчастье побывать под седлом. Стыдно говорить об этом, но именно все так оно и было совсем недавно. У меня больше нет никакого желания повторять эту ошибку.

Я почувствовал, что наш разговор принял не совсем приятное для императора направление. И мне захотелось отвлечь Павла от тяжелых мыслей.

– Ваше императорское величество, тут ко мне зачастили разного рода просители. Я, конечно, понимаю, что люди пытаются таким способом разрешить какие-то свои проблемы, но зачастую просьбы и ходатайства оказываются просто неприличные. Иные сулят мне златые горы, юные девицы откровенно предлагают мне самих себя. Порой мне хочется обругать таких просителей и дать им на прощание хорошего пинка. Но сделать это воспитание мне не позволяет. Государь, может быть, вы позволите мне завести секретаря, толкового и умного. Пусть он принимает всех просителей и решает, допускать их ко мне или нет?

Павел, внимательно слушавший меня, кивнул.

– Хорошо, Василий Васильевич. Я понимаю вас, в вашем мире такого, наверное, нет. Я подумаю над вашим предложением. Думаю, что вы согласитесь с предложенной мною кандидатурой. Не далее как завтра я вам ее сообщу…

* * *

15 (27) апреля 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фолклендский

– О’Нил, – я взглянул на сидевшего напротив меня ирландца. Тот мгновенно принял почтительную позу, изобразив внимание на своем плутоватом лице. Он мне нравился, хотя в нем было нечто такое, что порой меня настораживало и заставляло более тщательно к нему приглядываться. – Ты, наверное, слышал, что русские пираты совершенно наглым образом захватили английский корабль?

– Полагаю, – усмехнулся тот, – что этот корабль неспроста оказался неподалеку от Ревеля.

– Ну, допустим, – недовольно ответил я. Мне не совсем понравилась усмешка, появившаяся на лице ирландца. Нет, хотя у меня к нему претензий и не было, но ирландцы – тот еще народ. Есть у русских хорошая пословица: «Сколько волка ни корми, а он все равно в лес глядит». Ну, недолюбливают эти пэдди нас, и ничего с этим не поделаешь. – Впрочем, это не ваше дело, что он там делал и почему там оказался. Нам интересно другое – сегодня ближе к вечеру пленных моряков проведут по городу в «Розенкранц», где их будут держать под стражей.

– «Розенкранц»? А где это?

– Так именуется одна из крепостных башен у порта[73]. Кстати, тебе нужно будет прийти туда пораньше. Весь город только об этом и судачит – для них это бесплатное зрелище. А нам хотелось бы, чтобы ты оказался к ним поближе.

– Неужели мы собираемся их освободить? Но как? Да и зачем?

– Видите ли, мой славный ирландский друг… У нас катастрофически не хватает людей. А, согласно полученной мною информации, в числе пленных – морские пехотинцы. Да и моряки на захваченном бриге тоже опытные и бывалые люди. Так что они были бы нам весьма кстати.

– А они справятся с… заданиями?

– Для той работы, где потребны мозги – нет, конечно. А вот если им сказать, убей или захвати того-то или то-то, то они прекрасно со всем справятся. Простолюдинам нужен человек, который им скажет, что следует делать. Может, не всем, – я бросил взгляд на О’Нила. Ирландец показал себя весьма способным учеником. И я считал, что со временем из него может получиться хороший разведчик. – Но такие, как ты – это то самое исключение, которое подтверждает правило.

– Спасибо, сэр, за добрые слова обо мне, но спешу вас уверить – и среди людей моего сословия у многих найдутся способности, превосходящие мои.

– Ну ты хватил, у многих, – мне вдруг стало смешно. – У некоторых – да, согласен, но у нас не будет времени проверять их всех на сообразительность. Тем более что… акция произойдет очень-очень скоро. И для этого нам нужно прикинуть, каким именно способом мы сможем освободить хотя бы полудюжину этих ребят. Хотя я не отказался бы от того, чтобы все они оказались на свободе. Охранять их, вероятнее всего, будут местные – а они очень любят звонкую монету. Но только, если они не подпадут под подозрение – они ужасно боятся сурового наказания. Их приучили к этому немецкие хозяева за долгие столетия…

– А есть ли какие-нибудь тайные ходы из «Розенкранца»?

– Как мне рассказал один из любителей дармовой выпивки из числа местных, башня изначально строилась как пушечная, и в ней – несколько помещений для пушек и бочек с порохом. Ходы в нее не так давно были заложены кирпичом, но, по словам этого выпивохи, делали это туземцы, и делали это, как обычно все они делают, то есть спустя рукава. Особенно плохо заделан один из ходов. Вот через него-то наши храбрецы и убегут. Тебе предстоит спрятать неподалеку от башни лестницу и приставить ее к нужному окну – я скажу тебе потом, куда именно. А доставить лестницу лучше всего уже завтра ночью. Там есть кусты, где ее можно надежно спрятать.

– А у вас есть одежда мастерового?

– Найдется, – улыбнулся я. Нет, просто удивительно, но этот ирландец все схватывает на лету.

– Тогда лучше я это сделаю вечером, в сумерках. Если меня остановят, то я скажу, что несу ее назад на верфь, откуда я ее на время позаимствовал, чтобы починить крышу дома.

– О’Нил, ты мне начинаешь все больше нравиться… И еще. Не хочешь ли ты встретиться сегодня со своей русской пассией? Может, она проболтается о планах «странных людей» в отношении наших ребят – я слышал, что без них тут явно не обошлось. Ты только смотри, держи язык за зубами. А то я знаю вас, ирландцев, и выпить любите, и языками потом почесать.

– В этом, сэр, вы можете на меня полностью положиться.

– И не только в этом, насколько я тебя успел узнать, – кивнул я. – Ступай, поищи заранее место, чтобы тебе было все хорошо видно, а заодно послушай, кто и о чем будет говорить. Мне очень хочется узнать, что скажут об увиденным местные жители.

– Да как же я их пойму-то? Я ни русского, ни чухонского не знаю.

– Ну, там многие по-немецки говорят. А этот язык ты вроде знаешь…

* * *

15 (27) апреля 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Джулиан Керриган, несостоявшийся любовник

– Вы что себе позволяете? – возмущенно воскликнула мисс Даша и влепила мне смачную оплеуху. Да, тяжелая у нее рука… Остается лишь пожалеть ее будущего мужа.

А тут еще и Джексон на меня зарычал, хотя хозяйка незаметно подала ему сигнал, мол, успокойся, никто на твою хозяйку не покушается.

Я вполне натурально схватился за физиономию и простонал:

– Простите меня, пожалуйста… Я думал, что вам очень хочется, чтобы я вас обнял.

– Еще чего! – Девушка возмущенно фыркнула и продефилировала мимо меня, ведя пса на поводке. Кэри, стоявший неподалеку, футах в двадцати, посмотрел на меня и с осуждением покачал головой – мол, что за олух такой, взял и все испортил…

А началось все так. Мы с мисс Дашей встретились у Олайкирхе, и я ей вкратце рассказал о моем разговоре с Виконтом. Она на мгновение задумалась, затем наклонилась ко мне и с игривой улыбкой прошептала:

– Тогда я сегодня уйду чуть раньше. Вот только тебе следует учесть такой момент. Ты ведешь себя, как истукан – если б я не знала про Ольгу, я наверняка подумала, что выгляжу страшной уродиной.

– Да как вы можете такое говорить… И откуда вам известно про Ольгу?

– А кроме нас, девушек из… нашего времени тут нет. Могу тебя, кстати, обнадежить – ты ей тоже понравился.

Я зарделся от смущения, а она звонко рассмеялась.

– Вот только твой виконт не знает про Ольгу, а ожидает от тебя активных действий в отношении меня. Сходим, посмотрим на пленных англов. Может, ты увидишь что-нибудь интересное. А потом наклонись ко мне и попытайся обнять – я тебе дам пощечину и удалюсь, преисполненная гневом и возмущением.

– Да как я могу…

– Ничего, я буду не в обиде, а если Ольга когда-нибудь об этом услышит, то я ей объясню, что так было нужно для дела. Но вот ударю я тебя по-настоящему, иначе твой виконт может что-нибудь заподозрить.

– Ну, после затрещин, которые отвешивал мне боцман с «Бланш», ваши оплеухи будут для меня легкой щекоткой…

После прогулки мы пошли в порт, чтобы, как приказал мне Виконт, поглазеть на пленных англичан. И тут я увидел его – сержанта Уилбера Смита, который служил со мной на «Бланш». Этот сержант был редкой сволочью – он часто ни за что ни про что лупил матросов тростью, которую всегда таскал с собой. А начальство не только не запрещало ему это делать, но еще и поощряло – дескать, пусть быдло матросское знает свое место. Кстати, Смит был на вахте, когда я покинул «Бланш», чтобы больше не возвращаться на фрегат.

Сержант шел, угрюмо уставившись в землю. Меня он не заметил, да и не до того ему было. И хорошо, что не заметил. Но это совсем не значило, что нам не доведется когда-нибудь повстречаться на узкой дорожке. Надо было что-то делать. Нельзя было, чтобы он вырвался на свободу и встретился с Виконтом.

Я наклонился к Даше и шепнул ей на ухо:

– Вон, видишь, идет в красном мундире длинный такой с нашивками на рукаве. Рожа у него кислая, словно лимонов объелся. Так вот, он меня знал, еще когда я на «Бланш» служил. И если он скажет об этом Виконту, то мне крышка. Надо сделать так, чтобы он меня не увидел. Никогда больше не увидел…

Даша склонила голову – мол, хорошо, все поняла. И тут я попробовал ее обнять. Далее наступили обещанные последствия. После ее ухода я так и остался стоять, держась за физиономию, а многие в толпе, судя по выражению их лиц, откровенно смеялись, наблюдая за моей глупой физиономией. После того, как за последним британцем захлопнулась массивная дубовая дверь артиллерийской башни и люди начали расходиться, ко мне подошел Виконт:

– Больно? – сочувственно, но с ехидной ухмылкой поинтересовался он.

– Но ведь до этого она была настроена весьма дружелюбно, и я даже подумал…

– Подумал, что можно сделать следующий шаг? Нет, О’Нил, эта девушка – не ровня тем, которых ты привык валять в дешевых борделях. Я тебя не виню, но, увы, вряд ли тебе теперь получится к ней снова подъехать. Хоть что-то она тебе успела рассказать?

– Да ничего особенного. Разве что она была весьма довольна тем, что во время боя у русских даже никого не ранило. А в толпе народ злорадствовал – мол, знай наших. Но больше ничего интересного…

– Ну-ну. Посмотрю, как они скоро запоют… Значит, так. Лестницу я тебе уже подготовил – сходи и забери ее, лучше сегодня вечером. Мне один мой знакомый дал знать, что побег может состояться уже завтра.

– Но я что-то не совсем понял… Ведь вы же сказали, что они боятся за свои места.

– А что тут непонятного? Знаешь, парень, иногда мне кажется, что я все-таки переоценил твои умственные способности. Именно сейчас самое время для побега. Сведения о заложенном ходе он передаст уже сегодня вечером – ведь ночью им предстоит подготовить лаз, разобрав кирпичи. Завтра же его не будет, и никто ни в чем его не заподозрит.

– Но тогда другие попадут под раздачу.

– А вот это его как раз мало интересует.

* * *

15 (27) апреля 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Дарья Иванова, русская амазонка

Сказать честно, все происходящее нравится мне все больше и больше. Это как игра в сыщиков и бандитов. И этот американец – он словно Шарапов, которого заслали в «Черную кошку». Правда, противник тут посерьезней – не какие-то там столичные уркаганы с финками и револьверами, а английские шпионы и диверсанты. Не Джеймсы Бонды, конечно, но крови они не боятся и порешить могут любого не задумываясь.

Это мне и подполковник Баринов все время говорит. Дескать: «Смотри, Даша, не лезь на рожон, делай лишь то, что тебе велели. Мы тебя, конечно, прикрываем, но ножом эти скоты могут тебя пырнуть втихаря, да так, что мы не успеем прийти на помощь».

И отец это мне все время повторяет. Но я же не слепая и вижу, как он за меня переживает. И за дядю Диму тоже. Весь извелся, когда тот отправился на люгере разведать силы британцев. Зато как мы его встретили, когда он вернулся с победой! Я ему с разбегу на шею кинулась, а отец даже всплакнул от обилия чувств. Дядя Дима теперь герой. Подполковник Баринов сказал, что сам император присвоил ему чин лейтенанта флота Российского. Во дела! Может быть, и мне тоже что-то обломится. Все же кое-что полезное я тоже делаю.

Вон, на последней встрече с нашим бедным янки (хотя он не янки – как Керриган мне разъяснил, янки – это жители Новой Англии, сиречь Массачусетса, Коннектикута и прочих Род-Айлендов, а он – южанин) я ему такую оплеуху залепила, что у бедняги аж голова дернулась. Мне его было искренне жаль – очень уж он милый и старомодный, настоящий джентльмен, не чета так называемым «джентльменам» с Туманного Альбиона. Но, как мне говорил наш подполковник, надо все делать «по чесноку» – тут не театр, где тебя просто освистают, если схалтуришь. Здесь в качестве зрителей народ опытный, жизнью тертый и судьбой битый.

Вернувшись в нашу штаб-квартиру, я доложила Баринову о моем разговоре с американцем – и, самое главное, о том, что среди пленных инглизов есть человек, который может узнать нашего «засланного казачка» и сдать его Виконту. Подполковник, узнав об этом, не на шутку всполошился.

– Этого Смита надо срочно отправить в «страну вечной охоты». Он нам всю игру может испортить. Может быть, грохнуть его при попытке к бегству? Слушай, Даша, а ты хорошо запомнила рожу этого сержанта?

– На зрительную память не жалуюсь, Николай Михайлович, – ответила я. – Думаю, что узнаю.

– Хорошо, – кивнул Баринов. – Тогда тебе придется прогуляться вместе со мной до башни, в которой сидит вся эта гоп-компания. Заодно я посмотрю, как там наши орлы подготовились к вечернему представлению.

– Это вы о чем? – поинтересовалась я.

– Дело в том, что наш неугомонный Виконт решил организовать массовый побег пленных. Ему нужны храбрые и крепкие ребята. Видимо, на здешних эстонцев он не может во всем положиться. Поэтому через своих людей мы довели до сведения Виконта, что из башни можно драпануть. С помощью Керригана мы собирались выпустить с десяток пленных. Такой побег поднял бы реноме нашего агента, а мы снабдили бы побегушников «маячками», которые позволили бы нам отслеживать их передвижение.

– Неплохо придумано, – кивнула я. – Только, похоже, появление этого чертова сержанта может спутать все ваши карты.

– Вот и я того же мнения, – подполковник задумчиво почесал подбородок. – Не хочется рисковать нашим парнем, который, хотя и пиндос, но человек не просто вполне порядочный, а целиком и полностью наш. Придется пристрелить этого нехорошего сержанта. А остальных, которые будут спускаться по лестнице вслед за ним, мы снова загоним в башню. Интересно, каким по счету из числа беглецов окажется Смит?

Мы с Бариновым и Джексоном снова прогулялись до «Толстой Маргариты» – ну, знаю я, знаю, что сейчас она носит другое название, – где меня провели в помещение, из которого хорошо было видно всех арестантов.

Я внимательно осмотрела освещенное зыбким светом факелов нутро башни и, узнав сержанта, толкнула локтем подполковника.

– Вон, смотрите, это тот тип в красном мундире и белых панталонах. – Тут я не удержалась и хихикнула, вспомнив, что в нашем времени это название носила одна из интимных деталей женской одежды. – Видите, он сейчас что-то говорит флотскому, ну, тому, который пониже его ростом и одет в нарядный камзол.

– Ага, понял, – кивнул Баринов. – Мерзкая у него, между прочим, рожа. Значит, сегодня мы его и уконтрапупим. Спасибо тебе, Даша. Ты нам здорово помогла. Ты куда сейчас, домой?

– Я бы хотела зайти по дороге к невесте Крузенштерна.

Юлия жила у своего брата на положении бедной родственницы. Правда, когда господин фон Таубе узнал, что среди знакомых его сестры появились люди, вхожие во дворец к самому императору, он стал до приторности любезным ко мне и к Юлии. Я же не только с большим удовольствием общалась с этой умной и воспитанной девицей, но и использовала визиты к ней для того, чтобы ополоснуться и привести себя в порядок.

И ничего тут смешного нет – ведь моим современницам из XXI века даже в страшном сне трудно представить жизнь в условиях, когда представительница слабого пола не может нормально принять душ и помыться. Мужикам – им проще. Если им надо, то они могут прямо во дворе обливаться водой, да и белье они могут менять не каждый день.

А каково мне?! Мы договорились с Юлией, что каждый вечер я буду заглядывать к ней, чтобы совершить омовение. Она к этому времени нагревала воду, а затем помогала мне приводить себя в порядок. Потом я переодевалась в чистое белье – прачка баронов фон Таубе за умеренную плату его стирала – после чего мы сидели с Юлией, пили чай и беседовали «за жизнь». Джексон же внимательно нас слушал, изредка зевая и поскуливая. Потом я связывалась по рации с отцом, и он с дядей Димой заходили за мной к Юлии, чтобы проводить до дома.

Так было и сегодня. После того, как я вышла на связь с папой, я стала собираться. Юлия, так и не сумевшая привыкнуть к нашим чудесам, с изумлением смотрела на коробочку, из которой звучали человеческие голоса.

Отец и дядя Дима пришли через полчаса. Они оба были слегка навеселе – папа сказал мне, что они выпили «по чуть-чуть», чтобы обмыть новое звание дяди Димы. Вместе мы не спеша шли по улицам средневекового города. Было уже темно, и прохожих не видно. Вдруг в районе «Толстой Маргариты» хлопнул выстрел и раздались крики. Отец и дядя Дима схватились за оружие, но я сообщила им о том, что мне сегодня рассказал подполковник Баринов.

Дядя Дима, как более опытный, пошел впереди, а мы зашагали вслед за ним. Джексон, почувствовавший наше настроение, насторожился. Неожиданно он зарычал и басовито залаял. Какая-то тень впереди нас шарахнулась в сторону и скрылась в одном из темных переулков.

Мы продолжали осторожно двигаться в сторону замка. На подходе к нему нас окликнул часовой. Убедившись, что идут свои, он покачал головой и повторил изрядно надоевшую всем шутку про то, что, дескать, «свои дома сидят и телевизор смотрят». Я не стала ему говорить, что телевизоров здесь пока еще не изобрели, да и дом наш остался далеко-далеко отсюда…

Больше ничего интересного для меня в этот вечер не произошло.

* * *

15 (27) апреля 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Итак, подведем итоги. Что мы имеем в остатке? А имеет мы следующее. Наш агент Керриган чуть было не спалился. Случится же такое – в числе захваченных пленных совершенно случайно оказался человек, который знал агента до того, как он оказался в России. Сие означает, нельзя позволить британскому резиденту встретиться с этим самым сержантом Смитом. Слава богу, что мы вовремя узнали о сем сюрпризе. И потому у нас нет другого выхода, как отправить этого самого сержанта к праотцам.

Посовещавшись с майором Никитиным, мы решили завалить Смита тогда, когда он будет спускаться с башни по лестнице. И грохнуть его не из бесшумного ВСК-94, а из СВД с ПНВ. Нам нужно, чтобы те, кто станет свидетелем всего произошедшего, расскажут потом, что некстати появившийся у башни часовой поднял тревогу и начал стрелять в побегушников. Сержант Смит будет убит, как принято говорить в таких случаях, «при попытке к бегству».

– Послушай, Пан, – вдруг сказал мне Никитин, – а ты уверен, что сможешь в темноте узнать этого сержанта? Ведь запросто можно ошибиться и завалить ни к чем не повинного британского моремана. А Смит останется в живых и испортит нам всю обедню.

– Я думаю вот о чем, Андрей. Скорее всего сержант будет в числе первых, тех, кто ломанется на свободу. Уж очень он активный. Но, с другой стороны, этот морпех хитрая и умная сволочь. Вряд ли он полезет по лестнице первым. Думаю, что Смит пустит впереди себя одного или двух человек, а потом уже сам рванет на волю. Ну, и кроме того, у нас есть человек, который достаточно хорошо знает сержанта. Это Керриган, который просто шкурно заинтересован в том, чтобы Смит угодил в рундук Дэви Джонса. Я дам ему ПНВ, и как только он опознает сержанта, то сразу подаст нам сигнал инфракрасным фонариком. Тут снайпер и пальнет.

– А что тогда с теми, кто будет первыми и с остальными?

– Ну, тех, кто успел выбраться, мы повяжем, и до поры до времени подержим под замком. Остальным прикажем залезть в башню и сидеть там, как мыши под веником.

– Вроде все продумано. Только ты сам знаешь, в таких делах могут возникнуть разные неприятные казусы. Надо об этом помнить. А как ты собираешься вывести из-под удара нашего агента? Ведь Виконт может заподозрить его в предательстве.

– Керриган свалит все на подкупленных Виконтом стражников. Поутру мы показательно проведем одного из них в замок, откуда потом тайно вывезем в Питер. Хорошие агенты нам везде нужны. А Керриган вернется к Виконту весь утомленный и оборванный. Дескать, за ним русские гонялись всю ночь, и он лишь чудом сумел оторваться от погони.

– Ну, если так… Эх, Пан, чем нам только не приходится заниматься в этом мире. Сплошные шпионские страсти.

– А что делать, Андрей? Ладно, пойдем готовиться к ночному представлению.

Все произошло, как и предполагал подполковник. Керриган приволок лестницу к башне к тому месту, где она соединялась с крепостной стеной. Одна из бойниц башни за ненадобностью – на Ревель уже почти сто лет никто не нападал – была заложена кирпичом. Именно через нее и собирались сбежать англичане. Установив лестницу в условленном месте, Керриган спрятался за телегой с хворостом, умышленно оставленной около крепостной стены.

Где-то за час-полтора до полуночи в отверстии обозначилась движуха. На лестницу выбрался человек, и я сразу понял, что это не сержант Смит. Он был ниже ростом и пощуплее ожидаемого нами объекта. К тому же он спускался по лестнице весьма шустро – скорее всего это был моряк, привыкший бегать по вантам. А вот второй слезал по ступенькам осторожно. Да и по всем приметам он был именно тем, кого мы ждали.

Слева, от стены бахнул выстрел. Я увидел в ПНВ, что побегушник, добравшийся уже до половины лестнице, взмахнул руками и камнем спикировал вниз.

«Вот и все об этом человеке» – мне вдруг вспомнилась фраза из сборника арабских сказок «1001 ночь». Следующий британец, стоявший на верхней ступеньке лестницы, испуганно заорал и снова нырнул в пробитую в башне дыру. А внизу тот, который выбрался первым, заметался в темноте, а потом припустился бегом куда-то в сторону собора Святого Олафа. Вслед за ним помчался и Керриган.

«Интересно, догонит он его или нет?» – подумал я. Вообще-то мы предусмотрели и такой вариант развития событий. Предполагалось, что наш агент явится с побегушником к Виконту, который подтвердит британскому резиденту, что свою часть плана Керриган исполнил, как надо. А моряк расскажет, как все происходило, и тем самым убедит Виконта, что тут нет никакого предательства, а просто непредвиденное стечение обстоятельств.

– Ну что, Михайлыч, пойдем, полюбуемся на этого крутого сержанта, – сказал Никитин. – Керриган говорил, что он редкая сволочь. Если это так, то мне его почему-то совсем не жалко.

* * *

16 (28) апреля 1801 года. Ревель.

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

Вчера вечером, как мне и было велено, я отнес лестницу к башне с наружной стороны стены. Но не успел я спрятать ее в кусты, как двое «пятнистых», вынырнувших словно из-под земли, бережно, но сильно подхватили меня под руки, а когда я открыл рот, чтобы выразить им свое возмущение, они залепили его какой-то липкой дрянью, которую, как мне помнится, они называли почему-то «шотландской»[74].

Отвели они меня в безлюдное место на берегу моря. Сегодня оно было неспокойным – дул сильный ветер, и волны с плеском бились о прибрежные валуны. Один из «пятнистых» спросил меня почему-то по-английски:

– Ну что, не будешь кричать?

Я помотал головой, и они отклеили липкую дрянь с моего лица.

– Давай переговорим, только тихо, чтобы нас никто не услышал.

– А что, нельзя было поговорить там, на месте? – я решил немного повозмущаться, ведь, согласитесь – не совсем приятно, когда тебя насильно волокут неизвестно куда, словно поросенка, украденного из хлева деревенским воришкой.

– Там тебя могли бы услышать. – Лицо говорившего было закрыто маской с прорезью для глаз и рта, но я узнал его голос – это был майор с труднопроизносимой русской фамилией. – Здесь же нет никого, и море шумит. Никто нас не услышит и не увидит. А если кто и заметит, то ты можешь сказать, что тебя прихватил патруль ночной стражи – теперь такие патрули ходят по ночам по городу. Но ты сунул им по монете, и они отпустили тебя. Тебе поверят – местные стражники весьма падкие на подношения. Кстати, лестница твоя на месте – разве что мы ее чуть получше припрятали.

– Хорошо, теперь мне все более-менее понятно.

– Так что тебе Виконт сказал про побег?

– Моя задача – дунуть вот в эту штуку, – я показал ему манок на утку, – когда я прислоню лестницу к бойнице. После того, как последний моряк спустится вниз, я должен отвести их всех в штаб-квартиру Виконта.

– Возьмешь вот это, – мне вручили что-то вроде маленькой подзорной трубы на ремешке. – Попробуй сейчас.

В окуляр я увидел своих собеседников. Правда, их силуэты были слегка размыты и окружены каким-то зеленоватым свечением, но мог четко разглядеть все – я видел даже прорези на их масках.

– Ты сможешь с помощью этой штуки узнать сержанта Смита?

– Наверное, смогу.

– Когда ты увидишь его, то нажми на эту кнопку, – «пятнистый» сунул мне в руку черную трубку. – Только при этом стекло надо направить в противоположную сторону от башни.

Я нажал на кнопку, но ничего не произошло, только «пятнистый» снова кивнул мне головой и сказал, что я все сделал правильно.

– Как ты понимаешь, этого Смита нам придется пристрелить. После того, как поднимется тревога, желающих бежать уже не найдется. Ты же положи все то, что мы тебе сейчас дали на землю у стены – только аккуратно положи, это вещи ценные и хрупкие – после чего с теми или с тем, кто успел раньше Смита спуститься по лестнице, ступай туда, куда тебе велел Виконт.

– Понятно. Я сделаю все, как вы сказали.

– И еще. Если что-либо пойдет не по плану, то снова нажми на эту вот кнопку и сделай несколько кругов рукой. Мы будем рядом и сможем тебе помочь.

Далее все произошло так, как сказал «пятнистый» майор. Я прислонил лестницу к бойнице, которую утром указал мне Виконт, и дунул в манок. Раздалось вполне натуральное утиное кряканье. На лестнице появилась человеческая фигура. В зеленом свечении она была хорошо видна, и потому я сразу понял, что это абсолютно незнакомый мне человек. Зато во втором беглеце я сразу узнал Смита. Подав сигнал трубкой – я старательно сделал все, чему меня учил майор – стал ждать, что будет дальше. А дальше где-то неподалеку раздался выстрел, и сержант, словно спелая груша, шмякнулся с лестницы на землю.

Тот же, кто спустился на землю до него, испуганно заметался, а потом помчался прочь со всех ног, громыхая грубыми матросскими башмаками по мостовой. Я аккуратно положил оба прибора у крепостной стены и побежал за ним следом. Тот, похоже, не зная города, просто старался удрать подальше от своей тюрьмы. Несколько раз он спотыкался и падал, один раз он напоролся на компанию людей с собакой, которая его облаяла. Скоро беглец выбился из сил и, поскользнувшись на мокром булыжнике, упал ничком на землю. Я не спеша подошел к нему и, присев на корточки, шепнул:

– Приятель, я вижу, что тебе нужна помощь. Доверься мне. Я отведу тебя в безопасное место, где тебя накормят и спрячут от русских ищеек.

Беглец встрепенулся, кряхтя поднялся с земли – похоже, что при падении он разбил колено – и, прихрамывая, послушно пошел за мной. Немного отдышавшись, он спросил:

– Кто вы и почему вдруг решили мне помочь?

– Я англичанин и считаю, что мы всегда должны помогать своим соотечественникам, оказавшимся в беде.

Беглец покосился на меня и, сомнением в голосе произнес:

– А мне почему-то кажется, что вы не англичанин, а житель бывших английских колоний в Америке.

– Вообще-то я ирландец из Баллимины, еще в молодости эмигрировал в Бостон.

Мой спутник резко остановился и спросил меня:

– А где вы жили в Баллимине?

Я замялся, потом сказал, решив, что такая улица в том ирландском городишке наверняка есть:

– На Черч-стрит.

– Ага. Это та, что у порта?

– Именно там.

Беглец снова остановился и произнес с издевкой:

– Похоже, что вы ни разу не были в Баллимине. Вам разве неизвестно, что этот город находится на расстоянии пятнадцати миль от моря? Да и акцент ваш совсем не похож на тот, на котором говорят янки. Вы, скорее всего, откуда-нибудь с Юга. Одна из Каролин, наверное, либо Джорджия?

Вот дела! Почему так получается – поможешь человеку, а он тебе вместо благодарности готов подложить свинью. К такому повороту событий я не был готов. Что делать-то теперь? Может быть, избавиться от этого чересчур умного парня? Ведь он может запросто сдать меня Виконту. Скажет, что я не тот, за кого я себя выдаю. А может, и не скажет?

Мой спутник, словно читая мои мысли, сказал примирительно:

– Или я сильно ошибаюсь, или вы – не тот, за кого вы себя выдаете. Похоже, что вы здесь играете против британцев. В таком случае я на вашей стороне – ненавижу угнетателей моей родины, которые нас, ирландцев, за людей не считают. Так что можете быть спокойны – я вас не выдам.

– А ты, парень, сам-то кто?

– Я вот как раз родом из той самой Баллимины. Зовут меня Джон МакКриди. Был матросом на купце, успел побывать и в Бостоне, и в Чарльстоне, и в Нью-Йорке, и в Филадельфии. А год назад меня схватили в кабаке в Портсмуте и силой заставили служить на корабле Его Величества. Англичан, как я уже сказал, не люблю, ведь моя мама была католичкой, и над ней – и надо мной – издевались, сколько я себя и ее помню. Отец же мой погиб в море, когда мне было всего два года. У моей мамы и акцент, и манера говорить типично ирландские, и для протестантов я – пэдди[75]. И хоть фамилия моя шотландская, но я всегда считал себя ирландцем.

– Хорошо, – я наконец принял окончательное решение. – Для человека, к которому мы идем, вы – ирландский шотландец-протестант[76]. Про побег ты можешь рассказать этому человеку все, как было на самом деле, кроме, конечно, этого нашего с тобой разговора. А что будет дальше – посмотрим.

* * *

16 (28) апреля 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Сегодня я хотел немного отдохнуть. Но, как видно, не судьба. С утра пораньше в Кордегардии запиликала рация, и Павел Петрович настойчиво, но вежливо попросил меня зайти к нему. Тон голоса императора был вполне благожелательным, из чего я сделал вывод, что никаких неприятных сюрпризов мне ожидать не стоит.

И я оказался прав – Павел был чем-то доволен, даже мурлыкал какую-то мелодию себе под нос.

– Проходите, Василий Васильевич, присаживайтесь, – царь сделал приглашающий жест, предлагая мне занять место на обитом атласом диванчике.

– Вчера вечером я получил одно интересное письмо. Адресат вам хорошо известен – это пока еще Первый консул Франции Наполеон Бонапарт. Он настаивает на скорейшей встрече с нашими полномочными представителями, чтобы обсудить планы будущих боевых действий против Британии.

– Наполеон спешит, – кивнул я императору. – Французские части в Египте испытывают сильнейшую нужду во всем и вот-вот сдадутся англичанам, которые вместе с турками перекрыли им все пути снабжения. Первый консул желает спасти своих людей, которых он, если сказать честно, бросил на произвол судьбы, а сам сбежал во Францию.

– Кроме того, – продолжил Павел, – Бонапарт желал бы, чтобы с нашей стороны на встрече присутствовал кто-нибудь из «новых фаворитов императора». То есть кто-то из вас. Что вы думаете по этому поводу, Василий Васильевич?

Я задумался. Конечно, заманчиво встретиться с Наполеоном и переговорить с ним с глазу на глаз. Но лучше будет для всех, если при сем присутствовал бы и глава внешней политики России граф Федор Ростопчин. Он человек толковый, опытный, и в случае чего сможет подсказать нам, как себя вести во время общения с французами.

– Думаю, ваше императорское величество, – произнес я, – что один из нас может встретиться с Первым консулом. О ходе переговоров мы будем ежедневно докладывать вам по радиостанции. Я почему-то уверен, что Наполеон уже подготовил для встречи с нами своих эмиссаров с большими полномочиями. Правда, я могу лишь предположить, кто именно возглавит французскую делегацию. Будем ждать, нам, в отличие от Бонапарта, спешить некуда.

– Может быть, все может быть, – задумчиво произнес Павел. – Думаю, что следует дать указание графу Ростопчину, чтобы он начал готовиться в путь. А вы подумайте, кто с вашей стороны сможет отправиться вместе с ним. Да, Василий Васильевич, забыл вам сказать, что я, помня вашу просьбу о секретаре, который помог бы вам во всех ваших делах, нашел, как мне кажется, подходящего человека. Вы, наверное, его знаете. Это обер-секретарь Правительствующего Сената и глава недавно учрежденной Российско-американской компании… Зовут его…

– Николай Петрович Резанов, – довольно невежливо перебил я царя. – Я не ошибся?

– Нет, Василий Васильевич, не ошиблись, – улыбнулся Павел, покачав головой. – В настоящее время он находится в Петербурге, а со всеми делами на Востоке прекрасно справляется господин Баранов. Я думаю, что вы легко найдете с ним общий язык. Человек он умный и тактичный, можете ему доверять полностью.

– Да, – я покачал головой, – в нашем времени многие помнят о Резанове. Правда, вокруг его имени сложено множество легенд, и, прежде всего, о его несчастливой любви, о прелестной Кончите Аргуэльо. О них написаны поэмы, сочинены оперы.

– Да, а что это за история такая с Кончитой? – с любопытством спросил император. – Имя этой дамы, похоже, испанское. Вы мне потом пренепременно расскажите эту историю!

– Обязательно, ваше императорское величество. Только хочу вас сразу предупредить – рассказ о сей любви будет грустным и может вас расстроить.

Улыбка сошла с лица Павла. Он подошел ко мне и положил руку мне на плечо.

– Друг мой – разрешите, если я буду вас так называть – многое из того, что я уже узнал от вас, весьма огорчает меня. Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Я готов всегда выслушать вас – это позволит мне избегать тех ошибок, которые я совершил в вашей истории.

– Государь, сейчас, благодаря нашему вмешательству, меняется ваша история, и многое из того, что случилось у нас, может у вас и не произойти. И, наоборот, из-за изменения течения событий может произойти нечто такое, чего в нашей истории не было. Потому мы будем думать и просчитывать все наши действия, перед тем как принять то или иное решение.

– Хорошо, Василий Васильевич, ступайте к себе. Как только случится что-либо достойное вашего внимания, я тотчас сообщу вам…

* * *

17 (29) апреля 1801 года. Ревель.

Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фолклендский

– Джон, давайте опять, детально и подробно расскажите о том, что произошло вчера вечером.

– Когда я подошел к «Розенкройцу», – ответил ирландец, – откуда-то, словно из-под земли, появился патруль, который подхватил меня под руки и потащил в сторону ратуши.

Я кивнул – именно это мне вчера доложил Тоомас, эст, которого я послал наблюдать за действиями О’Нила.

– И что эти сторожа хотели от тебя?

– Старший сказал, что здесь ночью находиться нельзя – на сей счет появились какие-то новые указания. Впрочем, по-немецки говорил лишь один из них, а другие лопотали по-своему.

– По-русски?

– Вряд ли. Они сильно растягивали слова. Прииимеееерноооо тааак.

– Ага, понятно, это эсты, – кивнул я, а про себя подумал: «Набрали русские всякий местный сброд себе в услужение… Как, впрочем, и я – а что прикажете делать в такой ситуации?»

Вслух же спросил:

– И что они делали потом?

– Они обшарили мои карманы, нашли там несколько монет, после чего весело загалдели и отпустили меня.

А вот об этом мне Тоомас не докладывал. Он оказался трусоват, как и большинство его соплеменников – увидев, как О’Нила уводят, он испугался, что то же самое может произойти и с ним, и не нашел ничего лучшего, чем покинуть место, где он прятался, и вернуться ко мне с докладом. Конечно, в этом была и доля моей вины – доверять такое серьезное дело местному аборигену, – но выбора у меня не было. Не идти же самому, рискуя попасться в руки московитов. Что, вполне вероятно, означало бы срыв всей операции. Да и, если честно, моя шкура мне тоже дорога, в отличие от шкур этих скотов-эстов.

– Обычное дело, Джон, увы. Местная чернь жадна и бессовестна. А потом к тебе больше никто не приставал?

– Нет. Как вы мне велели, я засел в кустах и стал ожидать часа, на который был назначен побег. Когда же на Олайкирхе пробило девять, я достал из-за кустов лестницу, приставил ее к окну, после чего снова спрятался. Когда же в окне показался первый человек – это был тот самый МакКриди, как я потом узнал, – то приготовился помочь нашим парням побыстрее выбраться из башни. Но тут грянул выстрел, и второй человек, спускавшийся по лестнице, взмахнул руками и полетел вниз.

– Интересно, как эти чертовы русские ухитрились в него попасть в такой темноте?

– У второго, того, которого подстрелили, в руке был фонарь. А первый спускался в полной темноте.

«Боже мой, какой же он дурак! Ведь предупреждали их, что все надо сделать быстро и незаметно. Конечно, может, охранник, которого я… Впрочем, не важно, кто и что забыл им сказать. Но теперь уже ничего нельзя исправить. Я сам сегодня видел, как этого безмозглого эста вели под конвоем – судя по всему, тот, кто его заменил, что-то заподозрил. Проклятье! Внешность-то я немного изменил, а вот по голосу этот дурак-эст, наверное, мог бы меня узнать».

– Ладно, – примирительно сказал я О’Нилу, – прости, что я тебя проверял – так было надо.

Именно так. Были бы у меня еще люди, может, я и не выпустил бы О’Нила так быстро из заточения. Но из тех, кому можно было поручить что-то серьезное, он оказался последним. Кроме Шварца, но тот – никакой не боевик. Правда, есть у меня кое-кто в запасе… Но те ребята должны быть использованы лишь в самом крайнем случае и для другого…

Вчера вечером, когда О’Нил вернулся, приведя с собой эту ирландскую морду МакКриди, я распорядился рассадить их по разным подвальным помещениям – подозрений у меня было более чем достаточно. С утра я прогулялся к Розенкройцу и, к счастью, вовремя заметил, как оттуда выводили Марта – именно так звали эста, который взял у меня деньги и пообещал обеспечить побег. Вид у него был самый что ни на есть несчастный. И вдруг он закрутил головой и стал орать, словно припадочный:

– Вон он! Вон он! – но показал рукой этот придурок, к счастью, не на меня, а на какого-то благообразного вида господина напротив, чье лицо и в самом деле чем-то походило на то, что я вижу по утрам в зеркале. Не став дожидаться дальнейшего развития событий, я развернулся и не спеша свернул в переулок, слыша в отдалении чьи-то возмущенные крики. Да, удружил мне этот эст…

А потом ко мне привели этого МакКриди. Да, ирландец-протестант, да, шотландского происхождения, но из низших классов… Впрочем, вроде не дурак – хоть это хорошо. Но не морской пехотинец, а простой моряк, и орудовать кортиком или интрепелем[77] не обучен, разве что в кабацкой драке сможет, наверное, постоять за себя. Придется отправить его с О’Нилом, – подумал я. – Если, конечно, О’Нил пройдет проверку.

Должен признаться, что после сегодняшнего с ним разговора я понял – он и правда сделал все, что смог. Не его вина, что этот идиот вылез из башни на лестницу с фонарем – и что этот проклятый Март так опростоволосился. Не иначе, как они посадили рядом с лестницей пару стрелков и стали ждать, когда англичане побегут. Вот только как русские собрались стрелять, если бы никакого света не было? Не иначе как это были те самые «пятнистые» – они, как рассказывали мне, каким-то чудесным образом могут видеть и в темноте.

Но, как бы то ни было, поздно что-либо переигрывать. Главное, чтобы О’Нил выполнил возложенное на него поручение, а Шварц – свое. А я уж сделаю то, что собирался сделать. Важно, что русские ничего не знают о наших планах.

* * *

18 (30) апреля 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Майор ФСБ Никитин Андрей Кириллович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Пока мое высокое начальство решало глобальные задачи, я занимался тем, что в нашем времени называлось оперативной работой. То есть пытался разобраться в хитросплетениях вражеской агентуры. И в этом мне во многом помог вице-губернатор Ревеля, статский советник Германн Густав фон Радинг, который, впрочем, охотно отзывался на обращение к нему – Герман Иванович.

Этот шустрый немец, как я узнал, ранее служил на флоте. При матушке Екатерине он три года командовал Астраханским портом. Поначалу я как-то не обратил внимания на сей момент. И только потом до меня дошло – а ведь Астрахань-то тогда была «окном в Азию»! И человек, занимавшийся тамошними делами, должен был интересоваться не только ценами на персидские ковры и вопросами заготовки осетров и севрюг.

Через Астрахань проходило немало контрабанды из Персии и других прикаспийских земель. К тому же в Закавказье уже началась «Большая игра», и отношение фон Радинга к англичанам было явно отрицательное. К тому же без надежной агентурной сети командиру порта просто невозможно было выполнять свои обязанности. Ну, а в Ревеле, который считался немалым портовым городом, вице-губернатор тоже должен иметь свою агентуру. И, как я понял, Герман Иванович был не против помочь нам, рассчитывая за это на благоволение императора Павла. Видимо, до фон Радинга уже дошла информация о новых фаворитах русского царя…

Помощь его оказалась просто неоценимой. Нет, наш американский агент Керриган тоже неплохо поработал и разузнал много интересного о планах англичан. Да и допрос британского агента, которого Пан и Крузенштерн повязали во время их совместной вылазки в районе Мариенталя, тоже дополнил картину.

Но, чтобы полностью вскрыть всю агентурную сеть в Ревеле, нужен был человек, который владел бы всей информацией, начиная с того, какие подозрительные люди появились в одном из портовых кабаков, и кончая сведениями о тайных складах орудия и боеприпасов. Далеко не законопослушные люди, работавшие на фон Радинга, все это знали и охотно рассказывали своему покровителю обо всем увиденном и услышанном. Ну а тот передавал полученную информацию мне.

Так потихоньку вырисовывалась довольно любопытная картина. Британцы планировали в момент нападения эскадры Нельсона на Ревель устроить в городе и порту ряд терактов. В первую очередь они собирались уничтожить пороховые склады и цейхгаузы. Мощные взрывы рядом с казармами могли нанести немалые потери солдатам ревельского гарнизона.

В самом же порту английские агенты превратили несколько торговых судов в импровизированные брандеры. Их трюмы оказались забитыми горючими материалами. В момент нападения эскадры Нельсона несколько шхун и барков должны были вспыхнуть, как плавучие костры. Британцы направят их на русские боевые корабли, стоявшие в гавани. Если и не удастся их поджечь, то дым от горящих брандеров помешает нашим артиллеристам вести ответный огонь по англичанам.

– Да уж, Герман Иванович, – я покачал головой, ознакомившись с изложенной в его донесении информацией, – англичане решили устроить в Ревеле кровавую баню. И если мы им не помешаем это сделать… – тут я внимательно посмотрел на фон Радинга.

– Господин майор, – воскликнул тот, – я много слышал о вас и ваших людях. И потому я уверен, что вы не допустите полного разгрома Ревеля.

– Мы сделаем все, чтобы этого не случилось. С вашей помощью, конечно…

Весь последующий день один из помощников фон Радинга по имени Ганс, немногословный человек средних лет с невыразительным лицом, вместе со мной бродил по улицам города. В нужном месте он указывал мне кивком головы на дом, в котором жили британские агенты, или пакгауз, в котором хранились уже готовые «адские машины» и порох. Я незаметно с помощью миниатюрной видеокамеры фиксировал все, что показывал мне Ганс. Потом, внимательно изучив видеоинформацию, можно будет подготовить план захвата объекта и уничтожения британских боевиков.

А то, что это придется делать, причем в самое ближайшее время, у меня никаких сомнений уже не было. Если даже англичанам удалось бы осуществить половину того, что они задумали… Словом, как говорится в таких случаях: «резать, не дожидаясь перитонита». Меня полностью поддержал в этом решении подполковник Баринов и командующие сухопутными и морскими силами – адмирал Ушаков и генерал Кутузов.

– Андрей Кириллович, – покачал головой Кутузов, – все то, что вы предлагаете, следует провести за день-два до нападения адмирала Нельсона на Ревель. Иначе мы можем и не выполнить приказание государя. Или выполним его, но крови при этом прольется немало.

– Да, Михаил Илларионович, – озабоченно произнес Ушаков, – вражеские брандеры в порту во время боя – это очень опасно. Но я надеюсь, что господин майор и его люди не позволят британцам осуществить свои коварные намерения. Со своей стороны я обещаю вам полное содействие. Если нужно, то я готов выделить с полсотни моряков, имеющих опыт рукопашных схваток.

– Спасибо, Федор Федорович, мы непременно воспользуемся вашим предложением, – кивнул Баринов. – Только прошу вас сохранить в тайне все то, что вы сейчас услышали. Ликвидация пособников британцев должна быть для них неожиданной, и провести ее необходимо одновременно по всему городу.

На том все и порешили. Мне же подполковник дал особое поручение – разыграть оперативную комбинацию, в результате которой из игры будет выведен Виконт – британский резидент в Ревеле. Вместе с ним город покинет и наш «штирлиц» – Джулиан Керриган. Он получит от нас новое задание…

* * *

20 апреля (2) мая 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Майор ФСБ Никитин Андрей Кириллович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Сегодня мы начинаем наше «маленькое болеро»… По нашим расчетам, эскадра адмирала Нельсона у Ревеля может появиться завтра-послезавтра. Поэтому тянуть с операцией по полной нейтрализации британской агентуры было опасно. Не дай бог, если мы опоздаем, и этому чертову Виконту удастся осуществить свои коварные планы. Тогда нашему флоту и сухопутным частям придется совсем хреново. Понятно, что в конечном итоге мы сумеем намять бока инглизам, только потери с нашей стороны могут оказаться чрезмерно большими. А нам нужно чистое «туше», победа, которую недоброжелатели императора при всем желании не смогут назвать «пирровой».

Спецы наши вряд ли смогут одни сами справиться с поставленными перед ними задачами. Поэтому мы с благодарностью приняли помощь, предложенную нам адмиралом Ушаковым. Из моряков, которые сражались с французами при Корфу, занимали Неаполь и Рим, мы сформировали пять спецгрупп, во главе которых я поставил своих парней. Федор Федорович персонально проинструктировал их, велев слушаться господ офицеров из личной гвардии государя как своих самых главных начальников. Бравые мореманы заверили любимого адмирала, что не подведут его.

Начать мы решили с тайных хранилищ адских машинок и пороха. Тут нам снова помог Ганс – помощник фон Радинга. Он напряг свою агентуру, которая выяснила, есть ли в домах, превращенных в арсеналы, запасные выходы и тайники. Это нам помогло более тщательно спланировать их захват. Нам также помогло и то, что в качестве охраны англичане задействовали местные кадры. Эстонцы же оказались изрядными тугодумами и не всегда могли вовремя среагировать на быстро меняющуюся обстановку. Правда, их тормознутость была чревата возможными для нас неприятностями. Они могли случайно привести в действие механизм одной из адских машинок. Мне даже не хотелось думать, что за этим последует… Впрочем, ребята мои изрядно натасканы на захват схронов разного рода шахидов, и потому мы надеялись, что все обойдется без пиротехнических эффектов.

Отдельной программой стала подготовка инсценировки «чудесного спасения» Виконта во время попытки его задержания. При этом «спасителем» должен был стать американец Керриган и примкнувший к нему ирландец. Конечно, резидент для нас представлял большой интерес, но еще больший интерес вызывали его связи и возможность на них выйти. Да и реноме нашего агента после этого должно значительно повыситься.

Первая часть программы прошла, как я и ожидал, без каких-либо осложнений. Моряки-черноморцы поперед батьки в пекло не лезли и приказы моих бойцов выполняли беспрекословно. Услышав пароль – спасибо Керригану, – охранники сразу открывали нам двери. Далее их аккуратно вязали – мореманы умело, в мгновение ока упаковывали человека с помощью веревок и надежных морских узлов. А мы тем временем проверяли, не запустил ли кто-то сдуру механизм адских машинок. Физическую силу и оружие применять не пришлось.

Успех во многом был обеспечен тем, что мы тщательно проинструктировали морячков, как вести себя во время захвата. Со стороны все выглядело весьма забавно – в помещение с ужасными матюгами вваливается с десяток здоровенных мужиков в матросской форме, которые угрожающе размахивают абордажными саблями и пистолетами, крича во всю глотку: «Стоять! Бояться!»

Бедные эсты – у некоторых от такого непривычного для них зрелища непроизвольно расслаблялись кишечник и мочевой пузырь. Не менее, чем вид моряков-черноморцев, их повергал в ужас вид наших бойцов – особенно шлемы-сферы и чудное оружие весьма устрашающего вида. С эстами парни Ушакова и мои орлы особо не церемонились. Одного из сторожей, который сдуру схватился было за топор, Скат так отоварил ногой в солнечное сплетение, что бедняга минут двадцать не подавал признаков жизни.

В общем, где-то за час все явки и тайные склады были захвачены, а люди, которые в них находились, надежно упакованы и на крытых возках доставлены в нашу штаб-квартиру в Ревельском замке. Теперь, по ранее утвержденному плану, следовало приступить ко второй части марлезонского балета. А именно – к имитации захвата Виконта. То, что должно было произойти, я передал вчера Керригану. Он обещал подыграть нам и удержать своего шефа от опрометчивых поступков. Ведь если тот вдруг надумает погеройствовать и схватится за пистолеты, то нам придется его дырявить всерьез. А сие было весьма для нас нежелательно.

Ближе к вечеру спецгруппа – на этот раз в ней были лишь бойцы нашего спецподразделения – подтянулась к дому, в котором располагалась британская резидентура. В бинокль я разглядел на двери свежую царапину – это был знак, которым Керриган подтверждал, что все в порядке и клиент на месте. Следовательно, можно приступать к работе.

– Ну что ж, начнем, помолясь, – сказал я и по рации передал: – Семь, семь, семь!

Это была условная команда начать операцию «Виконт»…

* * *

20 апреля (2) мая 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

Виконт, словно загнанный в угол волк, метался по комнате. Он понял, что все его планы рушатся, и сейчас самое главное для него – унести побыстрее ноги из Ревеля, чтобы не угодить в руки русских. Грехов на совести Виконта было немало, и потому на снисхождение ему надеяться не приходилось.

В дверь дома, в котором укрывался британский резидент, кто-то сильно постучал.

– Открывайте! – на улице раздался грубый мужской голос. Неизвестный, ломившийся в дом, говорил по-русски. – Иначе мы будем вынуждены выломать дверь!

Лицо Виконта побледнело. Он выхватил из-за пояса пистолет и стал лихорадочно озираться, словно русские уже появились на пороге его комнаты.

– Что же делать, что делать?! – воскликнул он. – Шварц, не открывай им. Дверь крепкая, дубовая, засовы прочные. Пусть повозятся с ними подольше. Может быть, мы успеем скрыться.

Я усмехнулся про себя. Как-то раз, еще в Петербурге, мне довелось понаблюдать за тем, как люди майора Никитина ради тренировки выломали несколько запертых дверей. Делали они это на удивление ловко и быстро. Поэтому вряд ли наша дверь могла бы задержать их на даже на пару минут.

– О’Нил, МакКриди, – рявкнул Виконт, – а вы что стоите, разинув рот, словно испуганные бабы?! Думайте лучше, как нам спасти наши задницы!

– А если попробовать удрать через двор? – спросил я. – Мне кажется, он общий, и из него можно попасть в соседний дом. В нем вроде сейчас никто не живет.

– Можно, – кивнул Виконт. – Только во двор из того дома выходит лишь одно окно. И находится оно высоко – не менее четырех ярдов[78] от земли. Как мы до него доберемся?

– Ну, если МакКриди мне поможет… – я выразительно посмотрел на ирландца. – Ведь мы же с ним моряки.

На лице Виконта появилась растерянная улыбка. Он почувствовал, что появилась реальная надежда на спасение.

Я схватил моток тонкой, но прочной веревки, лежавшей на сундуке в соседней комнате, и жестом пригласил МакКриди и Виконта следовать за мной. Мы на цыпочках спустились по скрипучей лестнице вниз, где в прихожей был Шварц, довольно натурально изображая дурака, бестолково препираясь через дверь с русскими, и выскользнули во двор.

Он был похож на колодец – с четырех сторон его окружали глухие каменные стены. Нужное нам окно было расположено довольно высоко. К тому же оно было закрыто.

– Ну что, Джон, – сказал я МакКриди, – покажи, чего ты стоишь. Держи веревку и кинжал. Карабкайся по мне, как обезьяна по пальме.

Я подошел к стене и крепко уперся в нее руками. МакКриди, закинув на плечо моток веревки и взяв в зубы кинжал, с помощью Виконта взобрался мне на плечи. Парень был хотя и не высокого роста, но плотный. Весил он не менее ста семидесяти фунтов[79]. Распластавшись по стене, МакКриди дотянулся руками до окошка и с помощью кинжала открыл его. Потом он подпрыгнул – мое бедное плечо, простреленное в свое время Виконтом, пронзила острая боль – подтянулся на руках и забрался в окно. МакКриди закрепил веревку и сбросил ее нам.

Первым по веревке стал карабкаться Виконт. Он сунул мне в руки пистолет, велев, если русским все же удастся выломать входную дверь, задержать их. Что будет со мной потом, его, похоже, мало интересовало. Но я не стал возражать и послушно кивнул, зная, что люди майора Никитина, даже если им уже удалось выломать дверь, не высунут нос во двор до тех пор, пока мы все не заберемся в окно соседнего дома.

Готовясь к операции, майор предупредил меня, что дом этот в настоящее время пустует. Хозяева его, опасаясь возможных боевых действий, уехали к своим родственникам в Нарву. Охранять его они оставили слугу, которого парни Ганса – подручного фон Радинга – еще с вечера напоили до бесчувствия, и он лежал как полено в каморке под лестницей.

Стараясь не шуметь, мы добрались до двери, ведущей на соседнюю улицу. Внимательно прислушались – вроде тихо.

– О’Нил, – скомандовал мне Виконт, – выгляни, посмотри, что там делается. Если все спокойно, подашь нам знак.

Я послушно сделал все, что мне велели. Как я и предполагал, на улице было тихо. За углом слышны были удары в дверь – люди майора Никитина продолжали вполсилы ломиться в дом, в котором нас уже не было.

Виконт, выслушав меня, снова стал важным и самоуверенным.

– Кажется, мы сумели выбраться из ловушки. Сейчас же нам надо побыстрее уходить из города. Мы еще поквитаемся с этими русскими свиньями… Адмирал Нельсон своими пушками сожжет и разрушит их порты. Британия будет править миром!

* * *

21 апреля (3 мая) 1801 года. Балтийское море. Остров Большой Карлос у Ревеля. Борт 12-пушечного люгера «Великий князь».

Сапожников Дмитрий Викторович, лейтенант Российского флота

С утра я вместе со снайперской группой «градусников» вышел из Ревеля на рекогносцировку. Акватория порта почти полностью очистилась ото льда, и можно было не спеша обозреть подступы к фарватеру, ведущему к причалам. По мнению адмирала Ушакова, его британский оппонент, скорее всего, не будет затевать перестрелку с нашими береговыми батареями, а направится прямиком к стоящим на рейде кораблям. Подавив огнем своей эскадры их сопротивление, Нельсон дождется появления своих морпехов, высаженных с транспортов в окрестностях Ревеля, после чего двойным ударом с моря и с суши захватит порт.

В Ревеле Нельсон вряд ли надолго задержится. Скорее всего он уничтожит портовые сооружения и склады, предварительно забрав из них все ценное, захватит уцелевшие военные и гражданские корабли, после чего отправится восвояси. На укрепления Кронштадта он не полезет – несмотря на свою склонность к авантюрам, адмирал все же не рискнет переться на рожон и не вступит в бой со всем Балтийским флотом, который поддержат сотни орудий кронштадтских фортов. А вот показать «Юнион Джек» у Кронштадта и Роченсальма, после чего с добычей отправиться к Копенгагену – все это, по замыслу Нельсона, должно стать своего рода актом устрашения, наглядно показав всем государствам Балтики, кто хозяин в этих краях.

Почти месяц назад, когда лед еще сковывал воды на подступах к Ревелю, здешнее начальство выставило несколько ряжевых заграждений, ограничивавших движение по судоходному фарватеру. Местные крестьяне под руководством саперов вручную пробивали во льду полыньи, через которые в грунт загоняли сваи и устанавливали ряжи в виде замкнутых фигур. Ряжи засыпались крупным камнем и землей, а к ним с помощью канатов и железных скоб крепились заостренные бревна, наклоненные в сторону моря. Корабль, идущий под всеми парусами, напоровшийся днищем на такое бревно, мог получить серьезную подводную пробоину. Конечно, такое заграждение можно было легко обнаружить и обойти, но на подобные маневры требовалось время. Ну, а если к тому же ветер оказывался не попутный, то боевые корабли пришлось бы буксировать шлюпками.

Пользуясь случаем, я в гидрокостюме и с аквалангом обследовал ряжи и убедился, что все сделано на совесть. Надо сказать, что моряки люгера, увидев, как я в своем снаряжении плюхнулся за борт и более получаса не появлялся на поверхности, всерьез забеспокоились и уже были готовы спустить шлюпку и с баграми в руках приступить к поискам «утопленника». Когда же я всплыл у борта люгера и помахал им рукой, показывая, что у меня все в порядке, матросы и даже офицеры «Великого князя» стали креститься, с опаской поглядывая на меня.

А «градусники», каждый из которых в свое время прошел водолазную подготовку, посмеиваясь, осматривали остров Большой Карлос, делая при этом какие-то пометки в блокноте. Им предстояла охота на «красного зверя» – на адмирала Горацио Нельсона, который в самое ближайшее время должен появиться в здешних краях. «Пиф-паф – и вы покойники, покойники, покойники…» Именно Нельсон был той главной фигурой, которую с самого начала следовало вывести из игры. Без него среди командования британской эскадры начнется разброд и шатания, а нам, следовательно, легче будет разбить неприятеля.

Закончив, наконец, свои наблюдения, старший снайперской группы, отзывающийся на позывной Сильвер, подошел ко мне и сказал:

– Дмитрий, ты, как я слышал, вроде тоже из спецов, только из водоплавающих? Прикинь, с какой скоростью можно пройти мимо вот этого места, – он указал рукой на участок острова Большой Карлос, заросший бурьяном и травой. – Как мне кажется, парусный корабль должен здесь сбавить ход.

Я прикинул – со стороны острова в море выдавалась каменистая отмель, и из-за нее к острову не могли подойти корабли с большой осадкой. Но расстояние вполне позволяло произвести прицельный выстрел из дальнобойной снайперской винтовки. Мне было известно, что у «градусников» хорошо подготовленные снайперы. Если парусный корабль будет двигаться вдоль берега острова с небольшой скоростью или вообще ляжет в дрейф, то вполне можно уверенно поразить цель – однорукого британского адмирала.

Все это я сказал старшему снайперской группы – капитану Мечникову. Тот кивнул и снова стал внимательно осматривать в бинокль водную гладь. Что-то, видимо, заинтересовало его. Он долго разглядывал нечто на горизонте, а потом протянул мне бинокль.

– Посмотри, дружище, вроде что-то там маячит в море. Я в здешних кораблях разбираюсь плохо, а ты, как я вижу, тут уже своим стал. Прикинь – что это такое?

Я подкрутил настройку резкости и увидел на горизонте несколько парусов. Судя по их размеру и количеству, к Ревелю в кильватерном строю приближались большие корабли. И, скорее всего, это был авангард эскадры адмирала Нельсона.

– Поздравляю, коллеги, – сказал я. – Гости, которых мы все с таким нетерпением ждали, вскоре будут иметь честь посетить нас.

– Капитан, – я указал рукой в сторону британских кораблей, – нам надо побыстрее вернуться в Ревель и доложить адмиралу Ушакову о появлении в наших водах неприятельской эскадры. Думаю, что завтра мы познакомимся с ней поближе…

Глава 3

«И грянул бой…»

21 апреля (3 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Донесение из Ревеля о том, что на горизонте появилась эскадра адмирала Нельсона, мне передал один из «градусников», дежуривший у рации.

«Началось, – подумал я, и по моей спине невольно пробежал холодок. – Как там наши ребята – смогут уделать этого однорукого урода или нет?»

Немного подумав, я направился в Михайловский дворец и попросил у дежурившего там поручика Паскевича доложить императору, что у меня имеются свежие вести из Ревеля, и я прошу принять меня.

– Василий Васильевич, – взволнованно спросил Павел, – ну что там стряслось в Ревеле? Адмирал Нельсон уже напал на наш флот?

– Нет, ваше величество, но британские корабли приблизились к Ревелю. И намерения у них, как нам удалось узнать, далеко не самые мирные. Ваш флот и ваша армия готовы дать отпор англичанам. Наши люди сумели переловить всех вражеских агентов, которые намеревались совершить в Ревеле ряд диверсий. Так что в спину солдатам гарнизона никто стрелять не будет, а мины, которые они должны были взорвать у наших казарм и пороховых складов, не взорвутся.

– Превосходно, Василий Васильевич! – воскликнул Павел. – Все, кто смог помешать британским лазутчикам осуществить их подлые намерения, будут мною щедро награждены.

– Что же касается отражения нападения вражеского флота и десанта, – сказал я, – то люди подполковника Баринова и здесь окажут помощь защитникам Ревеля. Конечно, их мало, и основную тяжесть сражения возьмут на себя моряки адмирала Ушакова и егеря генерала Багратиона. Наши же «тигры» с пулеметами и гранатометами станут тем «засадным полком», который в решающий момент нанесет удар по британскому десанту. Если, конечно, это понадобится…

– Я верю, что ни флот, ни армия не посрамят российские знамена! – воскликнул император. – Впрочем, на все воля Божья!

Павел перекрестился. Потом он встал, решительно нахлобучил на голову треуголку и жестом предложил мне следовать за ним.

– Василий Васильевич, я бы хотел связаться с Ревелем. Мне хочется знать, что сейчас там происходит. Может быть, там уже началось сражение?

– Вряд ли… Пока замечен лишь авангард вражеской эскадры. Потребуется немало времени для того, чтобы к Ревелю подтянулись отставшие корабли. Потом пройдет совещание на флагмане, где адмирал Нельсон доведет до сведения своих капитанов план нападения на Ревель. Далее корабли британской эскадры займут места согласно диспозиции… Я думаю, что баталия начнется не ранее завтрашнего дня. А то и вообще послезавтра.

– Ну, все равно, идемте, что-то на сердце у меня неспокойно… – сказал император. – Мне очень хочется услышать подполковника Баринова. Этот человек обладает удивительным свойством – рядом с ним я чувствую себя спокойно и уверенно.

– Хорошо, ваше императорское величество, – кивнул я. – Ему тоже будет приятно услышать ваш голос. Внимание государя дорогого стоит. К тому же у него может появиться новая информация. В таких случаях иногда минута определяет судьбу всей компании…

* * *

22 апреля (4 мая) 1801 года. Балтийское море. Борт 74-пушечного корабля Его Величества «Элефант».

Вице-адмирал Горацио Нельсон

Вот наконец я и добрался до берегов этой проклятой страны, где живут люди, осмелившиеся бросить вызов Британии. Надо примерно проучить их, чтобы они никогда больше не вздумали поднять оружие против нас.

36-пушечный фрегат «Бланш», который я направил в качестве разведчика к Ревелю, уже вернулся. Капитан Хамонд сообщил мне, что русская эскадра находится в гавани. На обратном пути ему удалось захватить баркас с рыбаками, вышедшими в море для ловли салаки. Его шкипер – представитель одного из местных варварских племен – немного говорил по-немецки. Он рассказал, что русские усиленно готовятся к обороне и лихорадочно приводят в порядок изрядно обветшавшие береговые укрепления. Но они опоздали – мы завтра же нанесем по ним внезапный удар, уничтожим русскую эскадру и освободим британские торговые суда, которые были коварно захвачены по приказу императора Павла. Что же касается города и порта…

Наш десант легко сломит сопротивление местного гарнизона, который, как рассказал захваченный нами шкипер, состоит большей частью из пожилых солдат, которые еще способны нести караульную службу, но вряд ли смогут на равных сражаться с нашими бравыми морскими пехотинцами. Конечно, парни в красных мундирах могут позволить себе некоторые вольности в отношении ревельских обывателей и их дам. Но, как любят говорить в таких случаях французы; «à la guerre comme à la guerre»…

Я пригласил на «Элефант» командиров кораблей и десантного отряда. На этом совещании я доведу до них мой план атаки на Ревель и поставлю задачи перед каждым из присутствующих. Ведь потом, когда загремят пушки и строй эскадры окутается непроницаемым облаком порохового дыма, будет затруднительно передавать сигналы с флагмана командирам отрядов.

Думаю, что все окончательно решится именно завтра. Оставшегося до начала сражения времени вполне должно хватить, чтобы экипажи кораблей подготовились к бою, а десантники добрались до того места, где они собирались высадиться на берег и двинуться на Ревель. Мне нужна одна лишь победа… Только победа, и никак иначе.

Только тогда те, кто сегодня интригует против меня в Лондоне, вынуждены будут замолчать. И я смогу узаконить свои отношения с Эммой. Из-за связи со мной она подвергнута в Лондоне остракизму, а чопорная столичная знать отказала ей от дома. Ведь я все еще никак не могу развестись со своей женой, чтобы затем соединиться с Эммой узами брака. Думаю, что лорд Гамильтон охотно даст разрешение на развод. К тому же Эмма беременна, и отец будущего ребенка – я.

На стенке моей каюты висели три портрета Эммы. Я знал, что некоторым моим командирам не очень нравится моя любовная связь с женой лорда Гамильтона. Но они слишком хорошо воспитаны, чтобы в открытую выразить мне свое неудовольствие. А то, что они думают про себя, меня меньше всего интересует.

За победу при Копенгагене я получил всего лишь титул виконта. Но, как мне кажется, его я давно уже заслужил своей службой королю. К тому же новый премьер сэр Генри Аддингтон будет ко мне более благосклонным, и я смогу рассчитывать на новый титул и повышение по службе.

Нет, я должен во что бы то ни стало разбить этих непокорных и упрямых московитов. Я хочу насладиться их унижением. А командующего ими адмирала с ужасной русской фамилией, который так нагло и самоуверенно себя вел в моем присутствии в Неаполе, нужно будет взять в плен. Я с триумфом доставлю его в Лондон и в цепях проведу через весь город прямиком в Тауэр. Для врагов Англии не должно быть никакой пощады.

В дверь моей каюты постучали.

– Войдите! – крикнул я, подумав, что это один из командиров кораблей, первым прибывший на совещание.

– Сэр, лазутчик из Ревеля, – доложил мой адъютант капитан Фредерик Тезигер, – у него есть важные сведения для вас. Прикажете его пригласить?

– Зови, – кивнул я. – Сведения, полученные от лазутчика, могут быть очень полезными при обсуждении плана предстоящего сражения.

Адъютант ввел в мою каюту внешне ничем не примечательного человека в скромной одежде. Так мог одеваться купец средней руки или чиновник городской администрации.

– Сэр, можете называть меня Томом, – представился лазутчик. Судя по произношению, он не был британцем. Впрочем, национальность его меня мало волновала. Для меня были более интересны сведения, которыми он располагал.

– Хорошо, Том, что вы можете рассказать нового о планах русских и об их силах? Как долго они смогут противостоять огню кораблей моей эскадры? Настроены ли они сражаться с нами до конца, или поспешат капитулировать и сдаться на милость победителя?

– Сэр, русские спешно готовятся к бою, – меня очень удивило то, что Том говорил со мной без подобострастия, словно он разговаривал не с человеком, который был выше его по положению, а с равным, – они встретят ваши корабли артиллерийским огнем со всех своих батарей. А десант, который будет высажен в окрестностях Ревеля, атакуют русские егеря.

– Ты полагаешь, что сопротивление будет настолько серьезным, что нам не стоит рисковать? Может быть, нам стоит ограничиться лишь обстрелом с наших кораблей города и порта?

– Сэр, но вы ведь не побоялись атаковать Копенгаген, который был защищен датскими батареями и многопушечными кораблями. А датчане издавна известны как храбрые и опытные моряки. Вряд ли русские будут сражаться более отважно и умело, чем воины Датского королевства. Русские моряки, конечно, тоже храбры, но они неопытны. Многие из них еще ни разу не выходили в море. Русские артиллеристы скверно стреляют, и в пороховом дыму они вряд ли смогут поразить корабли вашей эскадры. А что смогут сделать их егеря с британскими морскими пехотинцами, которых, как я слышал, многие считают лучшими солдатами в мире?

– Гм, Том, наверное, ты прав. К тому же ваши люди в Ревеле должны помочь нам, нанеся русским удар с тыла. Не так ли?

Том взглянул на меня и медленно покачал головой.

– Нет, сэр, помощи не будет. Русские «пятнистые дьяволы» сумели каким-то образом узнать о наших планах, как и о тех, кто их должен был осуществить. Их всех арестовали, и они вряд ли выйдут живыми из темницы, в которую их бросили.

Слова Тома меня огорчили. Конечно, изначально и без помощи наших тайных агентов я надеялся захватить Ревель. Меня насторожили слова о каких-то «пятнистых дьяволах». Я спросил у лазутчика, кто они такие.

– Сэр, – ответил он, – я и сам не знаю, что это за люди. Они появились в Ревеле недавно. Прибыли «пятнистые» из Петербурга с письмом, подписанным самим императором Павлом, в котором говорилось, чтобы власти города неукоснительно выполняли все их требования. Их немного, но воины они отменные. Кроме того, у них есть необычное оружие и средства, с помощью которых они могут разговаривать друг с другом на большом расстоянии. Поговаривают, что это воины из ордена госпитальеров, гроссмейстером которого, как известно, является сам русский император.

– Ты полагаешь, что эти люди представляют для нас опасность?

– Сэр, я сообщил вам лишь то, что мне известно. Скажу только, что с этими «пятнистыми дьяволами» необходимо держать ухо востро. Ликвидация нашей агентуры в Ревеле – это их рук дело.

– Спасибо, Том. Я приму к сведению все тобою сказанное.

– Фредерик, – я повернулся к своему адъютанту, – проводи Тома к полковнику Хатчингсу. Он будет командовать нашими десантниками, которые высадятся неподалеку от Ревеля. Думаю, что полковнику будет интересно узнать все то, что сообщил мне Том.

– Есть, сэр, – капитан Тезигер козырнул мне и вместе с лазутчиком вышел из моей каюты.

А я присел за стол и задумался. Настроение у меня испортилось…

* * *

22 апреля (4) мая 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Майор ФСБ Никитин Андрей Кириллович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Известие о давно ожидаемом появлении у Ревеля главных сил эскадры адмирала Нельсона прозвучало для нас как сигнал тревоги. Все вдруг сразу забегали, закрутились и начали делать то, что было ранее запланировано.

Кутузов и Барклай срочно вызвали в замок командиров пехотных и кавалерийских частей и конной артиллерии. Как говорил великий Суворов: «Каждый воин должен понимать свой маневр». Потому-то Кутузов решил еще раз тщательно проинструктировать своих подчиненных, как им следует поступать в том или ином случае.

– Господа, вы должны твердо знать – враг, который высадится с британских кораблей на нашу землю, должен быть уничтожен! – сказал Кутузов. – Надо раз и навсегда отбить охоту британцам соваться в пределы Российской империи. Быть миру между нами или войне – сие потом будет решать государь. Мы же люди военные и долг выполним, крови своей не жалеючи!

Внимательно слушавшие Михаила Илларионовича командиры дружно закивали головами. Я обратил внимание, что Кутузов ни слова не сказал о том, что должны были делать мои бойцы. Ну, это в общем-то и правильно – мы будем работать, так сказать, по индивидуальной программе. К тому же я решил сообщить перед самым боем князю Багратиону и командующему конной артиллерией полковнику Василию Костенецкому о том, для чего будут предназначены приданные им офицеры в пятнистом обмундировании. Не хотелось лишних разговоров, да и враг, который наверняка имел своих людей в Ревеле, пусть до последнего момента остается в неведении. Ведь мы уничтожили активных диверсантов, но те, кто просто собирал сведения о наших силах, могли и уцелеть.

Единственно, о чем я рассказал на совещании, так это о том, что в замке будет развернут наш полевой госпиталь, куда следует свозить тяжелораненых воинов.

– Господа, поверьте, – сказал я, – у меня нет никаких сомнений, что британский десант потерпит поражение при Ревеле. Но наша победа не должна быть пирровой. Мы не намерены нести потери, которых можно избежать. Раненый воин должен поправиться и вернуться в строй. Это наш, если так можно сказать, золотой запас. Человек, который побывал в бою и знает, что такое блеск стали перед его лицом, и который не страшится вида крови, этот человек уверенно пойдет в следующий бой и не сплохует в нем. Потому-то и следует всех раненых доставлять в наш лазарет, где ими займутся самые лучшие врачи.

– Похвально, Андрей Кириллович, похвально, – кивнул головой Кутузов. – Тут я с вами полностью согласен. Я слышал, что ваши медикусы – лучшие среди прочих. Господа офицеры получат мое распоряжение, и все, кто получит рану в сражении за царя и отечество, будут доставлены в ваш госпиталь.

Однако, если с армейскими командирами все было более-менее ясно, то с флотским начальством пришлось потолковать более подробно и обстоятельно. Ведь именно по кораблям Ревельской эскадры и по береговым батареям британцы нанесут основной удар. С Федором Федоровичем Ушаковым мы прикинули, что еще можно сделать для того, чтобы этот самый удар был не таким сильным, и как в бою нанести противнику наибольшие потери.

На береговые батареи рассчитывать было трудно – брустверы орудий изрядно обветшали, да и сами пушки не внушали особого доверия – во время боя они могли разорваться, убив и искалечив канониров. Исправить же что-либо у нас просто не оставалось времени. Потому Ушаков и решил действовать не количеством, а качеством.

– Мы решили, Андрей Кириллович, обстреливать корабли англичан из карронад. Вы слышали что-нибудь о господине Гаскойне? Не слыхали? Ну, тогда послушайте, что я вам расскажу.

Жил да был в Шотландии фабрикант Чарльз Гаскойн. Был он, однако, не только фабрикантом, но и изобретателем. Там вот, сей господин взял и изобрел новое корабельное орудие, которое отличалось от всех прочих орудий коротким стволом и тонкими стенками. Стреляли такие орудия недалеко, но они были более легкими, чем орудия такого же калибра. Предназначались они для стрельбы ядрами, разрывными снарядами и картечью в ближнем бою. Впервые англичане использовали эти пушки, которые они назвали карронадами – по имени фабриканта Каррона, на чьих заводах их делали, – во время войны с восставшими колонистами в Северной Америке. Орудия эти оказались весьма удачными, особенно при стрельбе по кораблям с близкой дистанции. При весе, равном весу шестифунтовой пушки, карронада имела калибр 32 фунта, и соответственно масса ее ядра была больше, а скорость меньше. При попадании в деревянное судно такое ядро очень сильно ударяло в цель и не просто пробивало, а ломало и крушило обшивку борта. Кроме всего прочего, карронады являлись более скорострельными, чем обычные корабельные пушки, и имели меньшую отдачу.

– А при чем тут Гаскойн, Федор Федорович?

– А при том, Андрей Кириллович, что именно он и помог флоту российскому обзавестись карронадами. Адмирал Самуил Грейг, занимавшийся улучшением русского флота, представил матушке-императрице Екатерине доклад о необходимости производства в России карронад и порекомендовал вызвать для этого в Россию господина Гаскойна. Шотландцу предложили хорошую плату за работу в России. В 1786 году Гаскойн приехал в наше отечество. Мастер приехал не с пустыми руками – он привез с собою части важнейших машин, нужных для пушечного производства. Вместе с ним прибыли по его приглашению многие другие бывшие сотрудники завода Каррона, включая братьев Берд. В сентябре 1786 года Гаскойн начал перестройку находящегося в Петрозаводске Александровского пушечно-литейного завода. В том же году господину Гаскойну удалось пустить в действие одну из доменных печей и отлить первую чугунную пушку. Вот так и появились русские карронады.

– Понятно. А у нас, Федор Федорович, есть эти самые карронады?

– Есть, как не быть. Я велел снять с малых кораблей Ревельской эскадры все имевшиеся у них в наличии карронады. Вместе с генералом Барклаем-де-Толли мы заранее обошли те места на берегу у входа в Ревельский порт, где можно было устроить позиции для ведения огня из этих орудий.

– Так сразу же после первого их выстрела британцы уничтожат смельчаков-артиллеристов! – воскликнул я. – Что может сделать одно орудие против корабля, вооруженного несколькими десятками пушек?

– Эх, Андрей Кириллович, – вздохнул Ушаков, – войны без убитых не бывает. К тому же я велю канонирам сделать только несколько, но зато точных выстрелов. После чего они покинут позиции и попытаются укрыться от вражеского огня. Целиться же им следует в корму проплывающего мимо корабля, чтобы разбить его руль. Ведь что будет, если корабль лишится управления? Учтите, что в этот момент он будет идти по извилистому мелководному фарватеру. Вы понимаете, что с ним произойдет в таком случае?

– Он сядет на мель и превратится в неподвижную мишень. А чем, Федор Федорович, будут заниматься корабли Ревельской эскадры?

– Я решил превратить большие корабли в плавучие батареи. Установить рангоут и такелаж на них мы все равно не успеваем, да моряки наши неопытны в обращении с парусами. Так что вести огонь по противнику мы будем стоя на якоре. А пушки с бортов, обращенных к городу, надо снять. Они будут обстреливать врага с берега.

– Все у вас продумано, Федор Федорович, – я покачал головой. – Думаю, что адмирал Нельсон получит достойный отпор.

А про себя я подумал, что, скорее всего, к началу сражения сэра Горацио уже не будет в живых. Уж об этом мы позаботимся. Снайперы у нас отменные. Без Нельсона же командиры британской эскадры в нужный момент не проявят характерную для адмирала решительность и упорство. Впрочем, все в руце Божьей…

* * *

22 апреля (4 мая) 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Пока майор Никитин разруливал все свои дела с военными, я занимался прочими касаемыми чисто нас делами. То есть прикидывал, все ли мы сделали в плане нейтрализации британской агентуры. С одной стороны, мы полностью разгромили сеть пресловутого Виконта, которая планировала провести в Ревеле ряд диверсий против флота и гарнизона города. А вот с другой стороны…

Меня все время мучила мысль, что мы в своих расчетах упустили что-то важное. Вот только что именно? Вдруг в голове у меня словно что-то щелкнуло. Я вспомнил, что наш американец рассказывал мне об одной непонятной фразе, которую в разговоре с ним произнес этот самый Виконт. Дескать, у него есть «кое-что в запасе». У Керригана хватило ума не начать расспрашивать британца, о каком таком «запасе» идет речь. Скорее всего, у Виконта имелись в наличии и другие люди, у которых было свое, особое задание. Вот только какое?

«Давай не будем спешить и попробуем рассуждать логически, – подумал я. – Скорее всего, это не местные эстонцы и не шантрапа вроде Томаса и Леонарда. Видимо, речь идет о спецгруппе, которая состоит из одних только британцев. И прибыли они в Ревель не для того, чтобы что-то здесь взорвать или поджечь.

А что, если они прибыли сюда по нашу душу? Действительно, налет эскадры Нельсона – это просто демонстрация силы. Ну не совсем же сошли с ума лорды в Лондоне, чтобы всерьез надеяться на то, что после того, как они захватят на день-два Ревель, император Павел признает свое поражение и предложит им пойти на мировую. Скорее, наоборот – он спешно заключит союзный договор с Бонапартом, после чего у британцев появится солидный геморрой.

Нет, если рассуждать цинично, то есть так, как это привыкли делать островитяне, для англичан важна даже не победа британского флота, а захват кого-нибудь из нас – людей, неизвестно откуда взявшихся и ставших в течение считанных дней приближенными к русскому императору. Вот только как и когда они собираются это сделать?

Вероятней всего, нападение произойдет в тот момент, когда гарнизон и флот завяжет бой с эскадрой Нельсона. Начнется обычная в таких случаях неразбериха, и никто не обратит на группу – скорее всего, в этой акции будут участвовать с десяток хорошо подготовленных боевиков – вооруженных людей, которые появятся на улицах Ревеля.

На моих парней, которые будут вместе с егерями генерала Багратиона сражаться с английским десантом, люди Виконта вряд ли рискнут напасть. Там будут стрелять, и есть вполне реальный шанс получить в лоб шальную пулю. Остается штаб и госпиталь в замке. Вот это более правдоподобно. Особенно госпиталь. Туда будут доставлять раненых, и в суматохе боевики могут попытаться захватить нашего медика и Алексея Иванова с дочерью. Они люди гражданские и, как считает Виконт, вряд ли смогут оказать им серьезное сопротивление.

Значит… Значит, надо вооружить наших гражданских и усилить охрану госпиталя и штаба. Эх, жаль, людей у меня мало! Надо попросить у Багратиона десятка два егерей посмышленее или у Ушакова морячков».

Я тяжело вздохнул. Времени осталось мало, а дел надо сделать много. Хорошо, что народ у нас подобрался толковый. Думаю, они все поймут правильно. Хотя на душе у меня скребут кошки. Мне и моим ребятам не привыкать рисковать своей шкурой. А вот как там наши гражданские? Я никогда не прощу себе, если с кем-нибудь из них что-либо произойдет…

* * *

22 апреля (4 мая) 1801 года. Ревель.

Дарья Иванова, русская амазонка

Стыдно признаться, но мне сейчас было как-то не по себе. Никогда не считала себя трусихой – прыгала с парашютом, обследовала с аквалангом потопленные корабли в Финском заливе, было дело, даже как-то раз отбилась от двух пьяных обормотов, пытавшихся завалить меня в подворотне. А вот сейчас мне страшно. Просто по-человечески страшно. Холодок бежит по спине, и руки вздрагивают. Завтра загремят пушки, польется кровь, солдаты – русские и английские – будут убивать друг друга. Надо собраться и приготовиться сделать все то, что поможет нашим победить.

Вон и отец смурной. Лишь дядя Дима, старый вояка, ходит как именинник. Он завтра будет помогать нашим морякам отбиваться от врага. У него теперь есть свое личное оружие – и не какая-то там пукалка, вроде пистолета ПМ, а самый настоящий «калаш». А у меня нет ничего.

Только я подумала об этом, как в замок прикатил подполковник Баринов. Внешне он выглядел как всегда браво, но я поняла, что он был чем-то заметно озабочен. К нему подбежал Джексон, приветственно гавкнул и внимательно посмотрел на подполковника.

Баринов погладил пса по голове, а потом направился ко мне. Интересно, что он мне хочет сказать хорошего?

– Приветствую тебя, о прекрасная амазонка, – произнес он. – Как настроение, как самочувствие?

– Да ладно, Николай Михайлович, – ответила я. – Вижу, что вам не до шуток. Говорите уж сразу – что случилось, и чем я могу вам быть полезна. Опять моя помощь понадобилась вашим рыцарям плаща и кинжала?

– Думаю, что помощь понадобится скорее тебе, Даша. Тут вот какое дело… В общем, завтра во время боя англичане могут напасть на госпиталь. Они попытаются захватить в плен кого-нибудь из наших. Твоего отца, Геннадия Михайловича, Валерия Петровича или тебя.

– Вы думаете, что наши не смогут сдержать британцев, и они ворвутся в город?

– Нет, Даша, все гораздо хуже. Возможно, что вам придется иметь дело не с морпехами Нельсона, а с предками «агента 007».

– Николай Михайлович, да вы же вроде всех их переловили!

– Всех, да не всех. Впрочем, может быть, и не будет никакого нападения. Я просто обязан просчитать все возможные варианты.

– Да уж, – все сказанное подполковником мне активно не понравилось. – Так, может, есть смысл усилить охрану госпиталя? Пусть генерал Багратион пришлет своих егерей.

– Конечно, пришлет, только у него их не так уж и много. Мои же ребята тоже будут в бою. Ведь кто-то должен вести огонь из пулеметов и АГС, поддерживать связь. Я могу прислать вам лишь одного человека. Он к тому же немного разбирается в медицине и, если нужно, поможет нашим эскулапам в их работе. Ну и вы тоже смотрите в оба. Дело в том, что британцы уже сейчас пренебрегают всеми так называемыми законами войны. Так что они наверняка придумают такую пакость, о которой даже не подозревает здешний народ.

– Товарищ подполковник, Николай Михайлович, – я постаралась сделать голос как можно более жалостливым, – ну уж в этот-то раз вы мне дадите ствол? Я ведь умею стрелять, и очень даже неплохо.

Баринов замялся. Я поняла, что ему очень не хочется меня вооружать. Но, с другой стороны, мои доводы показались ему вполне весомыми. Когда на счету каждый человек, то не остается места мужскому самомнению.

– Хорошо, Дарья, – наконец произнес он, – как говорил Остап Бендер нэпману Кислярскому: «Я дам вам „парабеллум“». И, хотя у меня его нет, но ПМ ты получишь. Только обязательно сдашь мне зачет по матчасти и пальнешь из него пару раз.

– Ой, спасибо, Николай Михайлович! – я едва сдержалась, чтобы не броситься на шею подполковнику. – Даю честное благородное слово, что не буду баловаться с «макаровым». Только вы скажите папе про оружие. А то он увидит его у меня и отберет.

– Скажу, Даша, обязательно скажу. Надо будет еще проинструктировать Геннадия Михайловича и Валерия Петровича. Ну и, соответственно, вооружить их. Да, и вот еще что – к вам я пришлю поручика Бенкендорфа. Парень он боевой, храбрый. Во всяком случае, таковым Александр Христофорович был в нашей истории. Случись чего, он поможет. Лишний боец вам не помешает.

– Николай Михайлович, вы совсем забыли про Джексона. А он собачка сурьезная и зубастая. Поверьте, ему очень хочется попробовать на зубок какого-нибудь нехорошего британца.

Джексон, услышав свое имя, вскочил с места, распахнул пасть и показал свои белоснежные клыки и премоляры. Он, действительно, не прочь был поучаствовать в солидной драке. Тем более, если при этом он защитит своих друзей и хозяйку, которую пес просто обожал…

* * *

22 апреля (4 мая) 1801 года. Вечер. Балтийское море. Остров Большой Карлос у Ревеля.

Сапожников Дмитрий Викторович, лейтенант Российского флота

Почему этот остров у входа в гавань Ревеля назвали Большим, никто не мог точно сказать. Может потому, что он был просто чуть побольше, чем его сосед, получивший название Малый Карлос. Ничего особенного, обычный балтийский, низменный и голый как колено остров, размером примерно два на два с половиной километра. От Малого Карлоса Большой отделяла каменистая отмель, которая шла на юг до самого берега…

Я высадил из резиновой лодки «Зодиак» двух снайперов и взглянул на приближающуюся к Ревелю эскадру британцев. Уже начало смеркаться. Несмотря на легкую туманную дымку, корабли, идущие под парусами, не могли не вызвать восхищения. Мне за свою жизнь довелось видеть немало красивых кораблей, но нет ничего прекраснее многомачтовых парусников. На фоне темно-серого марева при некотором старании можно было увидеть ходовые огни английского 74-пушечного корабля Его Величества короля Георга III «Элефант», находившегося в кабельтове-полутора от острова.

Майор Никитин отправил на «сафари» двух своих лучших снайперов – Сильвера и Меча. Для них я загодя оборудовал позицию, чтобы с моря их было трудно заметить. Только, как мне кажется, англичане вряд ли сейчас любуются унылыми пейзажами Эстляндии. Их больше интересует фарватер – он изобилует мелями и каменными банками, на которые можно запросто посадить корабль. А адмиралу Нельсону этого совсем не хочется.

Только зря он ищет вешки и бакены, обозначающие фарватер. Их сняли сегодня днем, и потому британцам придется вползать на рейд Ревеля со скоростью умирающей от старости черепахи. И это под огнем наших орудий, которые будут лупить по вражеским кораблям. Артиллеристы у адмирала Ушакова хорошие, и не факт, что все британцы смогут доковылять до порта.

Как опытный моряк, Нельсон должен будет сейчас лечь в дрейф и пустить вперед лодку с моряками, которые измерят глубины на фарватере и установят свои вехи. Именно так он поступил во время нападения на Копенгаген. Думаю, что и сейчас он сделает то же самое.

А как поступят британцы, если они вдруг британцы без командующего? Что они будут делать в таком случае? Ну, наверное, для начала решат, кто заменит Нельсона. На это уйдет какое-то время. Не факт, что новый командующий откажется от нападения на Ревель. Скорее всего разъяренные убийством своего любимого адмирала британцы решат страшно отомстить за него. А ярость – плохая штука. Она лишает человека рассудка и возможности принимать правильные и взвешенные решения. А вот это-то нам и нужно.

Пусть противник сам сунет голову в петлю. Нам лишь останется вышибить из-под его ног табуретку. А далее…

Никто из незваных гостей не заметил, как пожухлая растительность на острове вдруг зашевелилась. Но это был не прошлогодний бурьян, а маскировочная сеть, под которой притаились трое. Двое из них были одеты в камуфляжные костюмы расцветки «мультикам», которые практически полностью сливались с окружающей их местностью. Третьим же был я, одетый в обычную охотничье-туристскую одежду. Но маскировочная сеть, наброшенная на легкий проволочный каркас, надежно скрывала всех от любопытных глаз.

Я внимательно рассматривал в дальномерную зрительную трубу «Сваровски» английский парусник. Меч и Сильвер терпеливо ждали. Ведь снайпер – это воплощенное терпение. Иногда они часами ведут наблюдение, чтобы потом в течение нескольких секунд обнаружить и уничтожить цель.

– Викторыч, ну что ты там углядел? Поделись впечатлениями, – спросил у меня Сильвер.

– Я вот стою и думаю, сможете ли вы завалить Нельсона, когда совсем стемнеет. А это произойдет скоро. Ведь, если не сможете, то нам придется куковать здесь до самого утра.

– А ты как считаешь, Викторыч, доползут по нас лаймиз засветло или нет?

Прикинув на глаз расстояние и скорость, с которой шли британцы, я сказал «градусникам», что через полчаса флагманский корабль эскадры будет от нас на расстоянии мили, или даже чуть поменьше. Меч и Сильвер переглянулись.

– Миля – это многовато для прицельного выстрела. Хорошо бы чуть поменьше, – задумчиво произнес Меч. – Надо, чтобы клиент подошел поближе.

– Ну, все будет зависеть лишь от самого клиента, – сказал я. – Пока же давайте, обживайте позицию. – А потом не выдержал и съязвил: – Может быть, вам на ней и ночевать придется.

Сильвер в ответ вполголоса выругался, а Меч показал мне кулак.

Но англичане нас не подвели. Нельсон уверенно шел к тому месту, где его ждал меткий выстрел снайперов из «Града».

Приникнув к дальномерной трубе, я стал рассматривать флагман вражеской эскадры. Ведь именно на «Элефанте» – так назывался корабль, на котором держал свой флаг адмирал Нельсон, и находился однорукий щуплый человек, которого надо было сегодня вычеркнуть из списка живых.

На квартердеке стояло несколько человек в расшитых золотом мундирах. Кто из них Нельсон? Тут главное не ошибиться. Ухлопать надо именно сэра Горацио, остальные британцы нас не особо интересовали.

Вот, наконец, мне показалось, что я увидел того, кого мы искали. Я вспомнил все известные мне портреты адмирала Нельсона и сравнил их с лицом человека, который стоял на корме «Элефанта». Он был невысок, мундир его не особо отличался от мундиров окружавших его людей, но те держались от него на некотором расстоянии и выказывали ему почтение. Он развернулся к нам в фас, и я увидел, что правый рукав его камзола пуст и приколот к поясу.

«Вряд ли на одном корабле найдутся два одноруких командира, – подумал я. – Значит, вот ты какой, сэр Горацио. Что ж, мы с тобой поздоровались, а теперь настало время прощаться».

Увидев искомое, я передал трубу Сильверу, который был в этой снайперской паре наблюдателем, и сказал:

– Видишь вон того, который стоит на квартердеке. Невысокий, худой, в синем мундире, с двумя орденскими звездами на груди. Особая примета: у него нет правой руки.

Молча приняв у меня трубу, Сильвер достал метеостанцию и баллистический калькулятор. Меч прильнул к оптическому прицелу винтовки. Началась работа, ради которой, собственно, мы здесь и находились.

Сильвер стал выдавать исходные данные для целеуказания:

– Дистанция 282 метра. Ветер юго-восточный, слабый. Один-три метра в секунду. Деривация…

Он посчитал что-то на балкалькуляторе и выдал поправку.

Меч молча вводил все эти данные в прицел.

Дистанция в триста метров считается вполне нормальной для хорошего снайпера, который способен решить задачу по поражению цели на такой дистанции и с обычной СВД с ПСО. Здесь же были подготовленные снайперы, которыми по праву гордился спецназ ФСБ, а в руках у стрелка была австрийская снайперская винтовка «Манлихер» калибра.338 с оптикой Шмидт-Бендер и предобъективной тепловой насадкой.

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, разгоняя себя, затем еще раз вдохнув, Меч начал плавно выбирать спусковой крючок, медленно выдыхая, и на полувыдохе дожал его. Винтовка, снабженная глушителем, пшикнула.

– Есть попадание, – зафиксировал Сильвер, наблюдавший за поражением цели. С учетом привычки снайперов контртеррористического спецназа стрелять в голову, можно было не сомневаться, что в данном случае охота на Нельсона закончилась летальным исходом.

Взяв из рук Сильвера дальномерную трубу, я увидел, что на квартердеке «Элефанта» в панике мечутся британцы, а на палубе лежит неподвижное тело, у которого отсутствует голова.

«Ну, вот и все, сэр Горацио, – подумал я. – Судьбу не обманешь. Пусть смерть пришла к тебе на пять лет раньше, но умер ты от вражеской пули на палубе своего флагманского корабля. Правда, в отличие от Трафальгара, тебе не пришлось мучиться. Ты погиб мгновенно. Гроб, изготовленный из куска грот-мачты французского „Ориента“, ждет тебя. Только кто доставит его в Англию? Возможно, что и „Элефант“ завтра превратится в гигантскую братскую могилу для всего экипажа».

– Все, можем собираться, – буднично и спокойно произнес Сильвер и начал аккуратно сворачивать маскировочную сеть…

Негромко переговариваясь, мы побрели к «Зодиаку». Надо было успеть вернуться в Ревель и доложить обо всем подполковнику Баринову. Меч уже сообщил ему по рации о том, что задание выполнено и адмирал Нельсон мертв.

* * *

23 апреля (5 мая) 1801 года. Раннее утро. Побережье Балтийского моря неподалеку от деревни Мариенталь.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

– Николай Михайлович, – свистящим шепотом спросил меня Багратион, – что вам сообщила ваша металлическая птица?

Петр Иванович уже привык к тому, что мы время от времени на окраине Ревеля запускали беспилотник, чтобы с его помощью обозреть побережье и прилегающий к нему участок моря. Багратиону нравилось разглядывать на мониторе местность и снующих внизу людишек.

Вчера вечером, когда уже стало окончательно ясно, что сражения не избежать, он привел к деревне Мариенталь батальон егерей, чтобы служивые имели возможность загодя осмотреть местность, на которой им завтра придется биться с британцами. Ну а мы приехали на двух «тиграх», расположив их на некотором расстоянии от песчаного пляжа, на который, скорее всего, британцы и будут высаживать десант. Два снайпера с дальнобойными крупнокалиберными винтовками нашли неплохую огневую позицию. С нее хорошо просматривался пляж, а расстояние вполне позволяло поражать любую цель на побережье.

С «тигров» сняли два «Печенега». Пулеметы расположили на флангах, чтобы в нужный момент расстрелять кинжальным огнем британских морпехов. Но это лишь в том случае, если натиск «красномундирников» не сдержат конные артиллеристы, которые должны встретить наступающего противника залпами картечи.

– Петр Иванович, – я еще раз напомнил Багратиону, внимательно разглядывавшему в ПНВ будущее поле боя, – не забудьте – наша задача не просто отразить вражеский десант, а полностью его уничтожить. А если его остатки пожелают сложить оружие – пленить. Надо сделать так, чтобы ни один британец не вернулся назад, в свою старую и добрую Англию. Поражение эскадры адмирала Нельсона должно быть полным.

– Я все помню, Николай Михайлович, – кивнул Багратион. – Господам офицерам и рядовым разъяснено, что бой следует вести скорее оборонительно, чем наступательно. Нам же выгодней, если англичане будут находиться на берегу перед нами. Ведь тогда их корабли не смогут в полной мере оказать им поддержку своей артиллерией, опасаясь задеть своих.

– Все правильно, Петр Иванович. Мы дадим им высадить всех своих десантников, после чего займемся планомерным истреблением неприятеля. К тому же многое будет зависеть от того, как успешно наши моряки отразят нападение эскадры адмирала Нельсона. Ведь мы всегда сможем связаться с помощью рации с нашим штабом, а вот британцы будут лишены такой возможности.

Потом мы, уже в темноте, прогулялись вдоль побережья. Беспилотник обнаружил приближение к нам скопища разнокалиберных судов под британскими военно-морскими и торговыми флагами. Здесь было два фрегата, несколько шлюпов и бригов. Более десятка парусных кораблей наши моряки пренебрежительно назвали «купцами». Скорее всего, это были захваченные британцами «призы». Трюмы их освободили от товаров, а экипажи принудили следовать вместе с эскадрой адмирала Нельсона. Они могли быть загружены боеприпасами, военным снаряжением или нести на своем борту британских морских пехотинцев.

По мнению Федора Федоровича Ушакова, этот отряд мог приблизиться к месту высадки десанта лишь затемно. И вряд ли англичане рискнут начать десантную операцию ночью. В темноте можно запросто посадить на мель или камни основные высадочные средства того времени – баркасы и вельботы. Да и кораблям было бы опасно маневрировать вдоль кромки берега.

Это хорошо. У нас есть целая ночь для того, чтобы подготовиться к встрече незваных гостей. А утром…

Светать начало где-то около четырех часов утра. Мы, всю ночь спавшие вполглаза, встрепенулись, услышав со стороны моря какой-то шум, стук и плеск весел. Ага, вот и наши британцы наконец пожаловали. Генерал Багратион, который, как и я, провел бессонную ночь, находился на своем командном пункте. Он спокойным, чуть глуховатым голосом отдавал команды офицерам егерского батальона. Те бодро козыряли ему и спешили к подчиненным.

– Вот, Николай Михайлович, сейчас все и начнется! – блеснув белоснежными зубами, произнес князь. – Посмотрим, какие они в бою, эти самые британцы…

– Петр Иванович, – ответил я, – вы не забыли предупредить ваших егерей, чтобы они поначалу не трогали британских офицеров? Потом – сколько угодно. А пока не стоит. Если мы сразу выбьем всех командиров морских пехотинцев, то солдаты могут запаниковать и бросятся к шлюпкам, чтобы вернуться на свои корабли. Мы же должны дать им возможность высадить все свои силы.

– Да, Николай Михайлович, я предупредил господ офицеров. А те должны были довести сказанное мною до солдат. Хотя… – тут Багратион посмотрел на предрассветный туман и покачал головой, – в такую темень можно запросто перепутать офицера и солдата.

– Ладно, Петр Иванович, я пойду к своим людям, а вы здесь командуйте. Я оставлю с вами одного своего подчиненного. Он и связь будет поддерживать по рации, и помощь окажет, если что.

– Ну, с Богом, – мы обнялись с князем по старому русскому обычаю. Ведь бой есть бой, и шальная пуля может найти тебя в любом месте. А мне не хотелось отправиться на тот свет, так и не досмотрев этот захватывающий исторический боевик…

* * *

23 апреля (5 мая) 1801 года. Раннее утро. Побережье Балтийского моря Береговая батарея «Штерншанц» на острове Большой Карлос.

Капитан-лейтенант Крузенштерн Иван Федорович

Неприятель все же решился атаковать Ревель. Когда вчера вечером майор Никитин сообщил мне о гибели адмирала Нельсона, я, сказать по правде, решил было, что флот британский откажется от намерения напасть на нас и отправится восвояси. Но, с другой стороны, английские моряки всегда славились отвагой и упрямством. И потому смерть такого прославленного флотоводца, как сэр Горацио, могла их только раззадорить. Видимо, так оно и случилось.

В предрассветной мгле я увидел паруса и мачты английских кораблей, медленно двигавшихся в сторону ревельской гавани. Впереди многопушечных кораблей шли шлюпки с офицерами, которые тщательно промеряли фарватер. Что ж, подобное решение вполне здравое – на подходах к гавани немало мелей и подводных скал. В условиях плохой видимости и без помощи лоцманов глубокосидящие британские корабли подвергали себя серьезной опасности.

Батарея на острове Большой Карлос была отремонтирована совсем недавно. Ранее здесь были укрепления, но потом, из-за отсутствия ухода и, скажем честно, из-за разворовывания денег подрядчиками, она со временем разрушилась. Спасибо императору нашему, Павлу Петровичу, который четыре года назад нашел деньги и сумел заставить местное начальство заняться ремонтом укреплений. Правда, удалось сделать далеко не все, но орудия на батарее «Штерншанц» были готовы к бою, а подступы к ней обнесены несколькими рядами кольев.

Я прекрасно сознавал, что канониры, какими бы хорошими они ни были, вряд ли сумеют остановить вражеский флот. Все-таки десять 74-пушечных кораблей – сила немалая. И это не считая фрегатов, бригов и вспомогательных кораблей с десантом на борту. Но потери, как я надеялся, мы неприятелю нанесем. А ведь помимо нас британцам придется сразиться с батареями «Двойная», «Кессель», «Вест» и «Ост». Это не считая пушек нашей эскадры, приготовившейся встретить на ревельском рейде те английские корабли, которые прорвутся через огонь береговых батарей.

Командует всеми нашими морскими силами адмирал Ушаков. А он опытный и умный флотоводец. Так что мы примем наших друзей-британцев, которым, как мы видим, очень понравилось без объявления войны нападать на чужие города и убивать безоружных обывателей, как говорится, with open arms[80].

Я приложил к уху устройство, которое мой друг майор Никитин называл рацией и которым он научил меня пользоваться. Именно с помощью этой самой рации я получу приказ адмирала Ушакова открыть огонь по неприятелю. Но пока она молчала. На всякий случай я еще раз обошел батарею и переговорил с канонирами, стоявшими с дымящимися фитилями в руках рядом с карронадами. Они ждали команду, чтобы поднести их к затравкам орудий. Мне показалось, что некоторые матросы шепчут молитвы, прося Господа нашего и всех святых спасти и сохранить их. Но ни у кого на лице я не увидел испуга – все морские служители были готовы до конца исполнить свой долг и пролить кровь за Отечество.

– «Звезда», я «Первый», ответьте мне, прием, – услышал я из рации голос майора Никитина.

– «Звезда» на приеме, – отозвался я.

– Открывайте огонь по четвертому по счету британскому кораблю, когда он пройдет мимо вас. Старайтесь сбить мачты и повредить руль. Как поняли меня, прием?

– Вас понял. Бить по четвертому, стараться сбить мачты и повредить руль.

– Все правильно. Удачи тебе, Ваня, – сказал майор Никитин.

Мне стал понятен замысел адмирала Ушакова. Он хотел, чтобы мы, начав стрелять, своим огнем как бы разорвали по центру строй британцев. С четырьмя-пятью прорвавшимися к городу кораблями береговые батареи и корабли Ревельской эскадры справятся. Вторая же половина британской колонны не посмеет бросить своих товарищей. Она будет рваться мимо нас им на помощь. Ну, а мы…

«А нам будет жарко, – подумал я про себя. – Так жарко, что если к концу боя от моих людей останется хотя бы половина, то это будет очень здорово. Но что ж делать-то? Мы люди военные, и бояться смерти нам негоже».

Британские корабли медленно проплывали мимо нас. Наши пушки были хорошо укрыты, к тому же майор Никитин посоветовал нам накинуть на амбразуру старую рыбацкую сеть с привязанными к ней сухими веточками и пучками травы. Я вчера специально прошел на лодке вдоль батареи и убедился, что с моря орудия обнаружить весьма затруднительно.

Дождавшись, когда корма четвертого по счету 74-пушечного британского корабля окажется от нас на расстоянии каких-то ста пятидесяти ярдов[81], я скомандовал:

– Снять сети!

А когда мой приказ был выполнен, махнул рукой, крикнув:

– Батарея, пли!

Раздался страшный грохот. Ядра врезались в корму вражеского корабля. Не теряя времени даром, канониры бросились к карронадам, готовя их к новому залпу. А я взглянул в бинокль, чтобы оценить повреждения, нанесенные британцу орудиями батареи. Промахнуться с такого расстояния было просто невозможно. Корма корабля была разбита, но руль, как мне показалось, остался невредим.

– Ребята, цельтесь лучше! – крикнул я канонирам. – Поломайте ему руль!

Следующим залпом мы окончательно разворотили ему корму и разбили-таки руль. Он рыскнул по курсу, и ветер понес британца в сторону ряжей.

«Вот тут-то тебе, дружок, и будет конец, – подумал я. – Застрянешь на ряжах, а мы потом расстреляем тебя, словно мишень».

В это время следующий за нашим «крестником» корабль дал залп по нашей батарее. К счастью, большая часть неприятельских ядер легла с перелетом. В бруствер батареи угодило всего несколько ядер, не причинив нам большого вреда.

– Поджигай «туманный ящик!» – скомандовал я.

«Туманным ящиком» мы прозвали хитрое устройство, придуманное людьми майора Никитина. Они набили в деревянную коробку какую-то дрянь, которая после того, как ее подожгут, давала столько густого белого дыма, что сквозь него невозможно было что-либо увидеть.

– Ваня, – сказал мне мой новый друг майор Никитин, – нам надо не только разбить британскую эскадру, но и сделать это с наименьшими потерями. Нет в том бесчестья, если вы на время укроетесь в дыму от вражеского огня. Пусть англичане думают, что с вами покончено. А вы, когда дым рассеется, снова продолжите сражаться. Врага щадить не надо, а вот наших людей следует.

Я обошел батарею. У нас же было ранено несколько человек, а убитых, слава богу, не оказалось. Канониры внимательно слушали грохот выстрелов. Бой вели другие береговые батареи. Дым потихоньку рассеивался, и я приказал канонирам зарядить карронады и приготовиться к открытию огня. Впереди, у самой гавани, мы заметили яркие языки пламени. Похоже, что наши артиллеристы подожгли какой-то вражеский корабль.

Перед стволами наших карронад вновь мелькнула корма британца. Казалось, что до нее можно было дотронуться рукой. Я дал команду, и батарея всадила в эту корму тяжелые ядра. Сквозь грохот орудия я услышал треск дерева. Ядра, словно гигантский молот, разнесли корпус вражеского корабля. С палубы его донеслись ругательства и крики раненых. Потом раздались трели боцманских дудок. Похоже, что в трюм британца стала поступать вода.

«Ну вот и второй корабль эскадры вряд ли доберется до берегов Туманного Альбиона, – подумал я. – А ведь мы их побьем, ей-богу, побьем!..»

* * *

23 апреля (5 мая) 1801 года. Раннее утро. Побережье Балтийского моря неподалеку от деревни Мариенталь.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Англичане вот уже целых полчаса высаживались со шлюпок на побережье. Морские пехотинцы были неплохими солдатами. Без суеты и криков, оказавшись на твердой земле, они быстро построились в шеренги и осторожно, держа оружие наперевес, начали движение в нашу сторону. Освободившиеся от десанта шлюпки направились к стоявшим на якорях кораблям.

«Сейчас они возьмут подкрепление и снова высадят своих „вареных омаров“, - прикинул я. – А эти обормоты пока станут закрепляться на захваченном плацдарме. Надо показать, что утро для них скоро перестанет быть томным».

По рации я приказал занявшему позицию снайперу открыть огонь.

– Старайся не бить по офицерам. А главное, вон по тому, который идет в центре. Этот, похоже, у них самый главный.

Щелкнул выстрел из СВД, и одна из фигур в красном мундире, взмахнув руками, рухнула на песок. Снайпер же продолжал методично валить одного морпеха за другим. Англичане, не ожидавшие такого отпора, испуганно загалдели и остановились.

– Николай Михайлович, – услышал я по рации голос Багратиона, – что там у вас происходит? Нужна ли помощь?

– Да, Петр Иванович, – ответил я. – Пусть ваши молодцы тоже немного постреляют. А чтобы им стало лучше видно, я сейчас им чуть-чуть подсвечу.

Достав из разгрузки осветительную ракету РПБ-40, я дернул за кольцо, запустив ее в небо. Огненная звездочка загорелась, ярко осветив побережье, и стала медленно опускаться на парашютике вниз. Британцы, не ожидавшие такой «теплой встречи» и не видя противника, стали не целясь палить из ружей во все стороны.

Егеря Багратиона тоже открыли огонь. Как я и советовал генералу, огонь вели лишь самые меткие стрелки. Остальные до поры до времени затаились, ожидая команды своего командира.

Британские морские пехотинцы были храбрыми ребятами. Они несли потери, но даже не думали отступать, лишь в центре слегка попятились. Потом их командир выхватил саблю и повел морпехов в атаку. И тут сработали две мины, установленные нами на их пути. Это были примитивные камнеметные фугасы – заряд пороха, присыпанный каменной щебенкой. В качестве же взрывателя мы использовали запал УЗРГМ от гранаты.

Взрывом разметало с десяток «вареных раков». Кого-то сразу уложило на месте, кого-то серьезно покалечило. Вот тут нервы у британцев сдали. Ровная линия солдат, одетых в красные мундиры, сломался. Они сбились в кучу и стали пятиться к кромке воды.

– Петр Иванович, – передал я по рации Багратиону, – велите своим людям прекратить огонь.

– Я понял вас, Николай Михайлович. Будем ждать продолжения сражения. Нам удалось отбить первую атаку, но так просто англичане отсюда не уйдут.

– Вы правы, князь. Тем более что у них уже на подходе подкрепление. Через несколько минут шлюпки высадят новых солдат. И, как мне кажется, их будет намного больше, чем тех, кто уже высадился на берег в первом броске.

– Может быть, стоить ввести в бой главные силы? – спросил Багратион.

– Нет, пока рано. Скорее всего, англичане высадят еще один отряд десантников. Вон, видите, как рванули к кораблям пустые шлюпки.

– Николай Михайлович, уже совсем рассвело. Англичанам теперь будет легче отвечать на наш огонь. Не пора ли начать генеральную атаку, чтобы сбросить неприятеля в море?

– Знаете, Петр Иванович, мне кажется, что покойный адмирал Нельсон решил направить в десант не только отряд морской пехоты, предназначенный для действия на сухопутье, но и тех солдат, которые входили в экипажи боевых кораблей. Что ж, как говорил великий Суворов: «Чем гуще трава, тем лучше ее косить».

– Ну, смотрите, подполковник, я могу лишь пообещать вам, что мои егеря будут стоять насмерть и не отступят.

– Я знаю, Петр Иванович. Но мы не только отобьемся от британцев, но и разобьем их.

Тем временем вновь прибывшие морпехи соединились с уцелевшими коллегами из первого броска и ровной сомкнутой линией, стреляя на ходу, стали надвигаться на позицию егерей. Я понял, что настало время вводить в бой конную артиллерию.

По рации я связался с подполковником Ермоловым и велел его четвертьпудовым единорогам и шестипудовым пушкам как можно быстрее выдвинуться к плацдарму. Орудия, стоявшие на вооружении конной артиллерии, были мобильными и могли стрелять картечью, буквально выкашивая вражескую пехоту.

Ермолов действовал стремительно. Орудия на полном ходу выскочили на заранее подготовленные позиции на флангах наступающих британцев. Артиллеристы сопровождали их верхами. Несколько минут, и пушки и единороги развернули стволами в сторону неприятеля. Расчеты спешились, коноводы отвели в тыл упряжки и оседланных коней.

– Николай Михайлович, мы готовы открыть огонь, – доложил по рации Ермолов.

– Действуйте, Алексей Петрович, – ответил я.

Орудия дали залп картечью по наступающим британцам. Свинцовый град пробил в рядах морских пехотинцев зияющие бреши. Спешно зарядив пушки и единороги, конноартиллеристы дали еще один залп, потом еще и еще. «Вареные раки» усеяли своими телами землю. Уцелевшие небольшими группами, отстреливаясь, стали пятиться к кромке воды.

– Смотрите, смотрите, Николай Михайлович! – радостно воскликнул Багратион. – Они уходят!

– Гм, вы так считаете? Я же предполагаю, что они, наткнувшись на нашу непреодолимую оборону, попытаются ударить в другом месте. Например, западнее, чуть ближе к городу. Я сейчас прикажу поднять в воздух квадрик, чтобы наверняка убедиться в этом.

– Да, видите, шлюпки забирают с берега уцелевших десантников. И корабли их снимаются с якорей, – сообщил мне Багратион.

– Вот туда, где они начнут высадку, я и отправлю свой резерв – два «тигра» с экипажами. Думаю, что они справятся с тремя сотнями десантников.

– А что слышно из Ревеля? – спросил Багратион. – Наш флот выдержал удар британской эскадры?

– Наш флот держится, и британцы несут большие потери, – ответил я. – Правда, подробности мне пока еще неизвестны…

* * *

23 апреля (5 мая) 1801 года. Утро. Ревельская гавань. Борт 74-пушечного корабля «Всеволод».

Адмирал Ушаков Федор Федорович

Ну вот, началось то, ради чего я сюда и приехал. Наши береговые батареи открыли огонь по кораблям английской эскадры. Все подходы к гавани Ревеля заволокло дымом. Даже поднятый в воздух нашими потомками летательный аппарат, именуемый «квадрокоптером», не мог сверху разглядеть, что именно там происходило. Оставалось лишь запрашивать по радиостанции – еще одно изобретение наших союзников из будущего – о том, что происходит в том или ином месте.

С батареи «Штерншанц», расположенной на острове Большой Карлос, капитан-лейтенант Крузенштерн сообщил, что он обстреливает проходящие мимо него на пистолетной дистанции британские двухдечные корабли. Наши канониры сумели повредить несколько из них, а один корабль – Крузенштерну, который служил ранее на британском флоте, показалось, что это 74-пушечный «Беллона» – застрял на ряжевых заграждениях. В его трюм стала поступать вода, и он накренился так, что его орудия правого борта больше не могли вести огонь по берегу. Наши артиллеристы воспользовались этим и яростно обстреливали вражеский корабль. Думаю, что с его повреждениями он вряд ли сможет выйти в море. Еще один корабль, согласно донесению капитан-лейтенанта Крузенштерна, горит. На время он прекратил стрелять, и матросы пытаются потушить пожар.

Я ожидал, что от частой стрельбы и от попадания наших ядер на вражеских кораблях от сотрясений отвалятся доски, которыми были заделаны повреждения, полученные во время сражения с датчанами. Но британцы продолжают идти вперед, и скоро они появятся перед кораблями Ревельской эскадры.

Бой я решил принять в гавани, стоя на якоре. У меня просто не было времени установить рангоут и такелаж и снабдить наши корабли всем необходимым для плавания в открытом море. К тому же в экипажах очень много новобранцев, которые пока плохо знают морское дело. Если бы я с ними вышел навстречу британской эскадре, то, скорее всего, был бы разбит. Хорошо обученные английские матросы за счет лучшего маневрирования ставили бы наши корабли в невыгодное положение и расстреливали бы их продольным огнем.

К тому же Ревельская эскадра имела немало плохих пушек, которые могли разорваться во время боя. В этом я убедился с помощью светильников потомков, именуемых «фонариками», обследовав каналы корабельных орудий. Все негодные пушки мы перекатили на борта кораблей, обращенные к берегу. А все годные, наоборот, установили так, чтобы из них можно было вести огонь в сторону моря. Корабли же должны были послужить чем-то вроде плавучих батарей.

Вот среди порохового дыма мелькнули чужие паруса. Не дожидаясь, пока передо мной появится весь британский корабль, я приказал господам офицерам открыть огонь по неприятелю. Бухнули пушки, вздрогнула палуба у меня под ногами. Попав под перекрестный пушечный огонь, вражеский корабль почти сразу же лишился фок-мачты и половины парусов. Обломки рангоута дождем посыпались на его палубу.

Но британцы показали себя хорошими моряками – этого у них не отнимешь. По уцелевшим вантам, словно муравьи, побежали матросы. Их поражали пули стрелков, ядра, они сыпались вниз, разбиваясь о палубы. Но уцелевшие продолжали менять разорванные в клочья паруса на новые и протягивать новые снасти.

Часть их, облепив сбитую ядром фок-мачту, сбросили ее за борт. Похоже, что в перестрелке корабль, который стоявший рядом со мной адмирал Макаров назвал «Сатурном», получил повреждение в руле. Он практически не управлялся, и ветер нес его прямо под выстрелы наших орудий. Продольный огонь пушек, заряженных картечью, словно свинцовой метлой проходил по «Сатурну». Но уцелевшие моряки, скользя ногами по залитой кровью палубе и спотыкаясь о трупы своих товарищей, продолжали сражаться. Англичанин открыл огонь по «Двойной» батарее. Правда, в залпе приняло участие менее трети пушек его правого борта.

В ответ с батареи заухали мортиры. Ими командовали офицеры из числа «гатчинцев». Что бы ни говорили мне о тех, кого обучил артиллерийскому делу генерал Аракчеев, но в умении стрелять им было трудно отказать. Одна из выпущенных мортирных бомб взорвалась на палубе «Сатурна». Взрыв вызвал пожар, огонь скакнул прямиком в крюйт-камеру… Раздался страшный грохот, заглушивший на время пушечную пальбу. Когда же облако дыма на месте взрыва рассеялось, на воде можно было заметить лишь обломки взлетевшего на воздух неприятельского корабля.

«Ну вот, одним стало меньше», – подумал я и вытер платком вспотевший лоб. Но неприятель продолжал сражаться и не собирался отступать.

Из дыма, застлавшего всю Ревельскую гавань, словно из-за театрального занавеса, стали появляться один за другим все новые и новые британские корабли. Часть из них уже имела повреждения, как в корпусе, так и в рангоуте и такелаже. Некоторые шли заметно накренившись, из-за чего пушечные порты нижних деков были задраены. Но британцы били из всех орудий по кораблям нашей эскадры. Правда, вели огонь они не полным бортом, а в основном погонными орудиями[82]. К тому же на баке у них стояли легкие 9-фунтовые пушки. А от нас они получали бортовые залпы полновесными 28-фунтовыми и 18-фунтовыми ядрами.

Но даже одиночные попадания из вражеских орудий наносили нам повреждения. Несли мы и потери в людях. Вот ядро, расщепившее фальшборт, задело двух матросов, наповал уложив одного, а второму оторвало руку. Помощники лекарей унесли сначала раненого, а потом и убитого. Матросы из палубной команды споро посыпали песком кровавое пятно на палубе, чтобы не скользили ноги.

Но вражеским кораблям от нас доставалось все же больше. Один из британцев – по словам адмирала Макарова, это был «Руссель» – имея совершенно разбитый бак, стал все больше и больше зарываться носом в воду. Вскоре волны стали заплескивать на его палубу, а разбитая корма задралась вверх.

– Федор Федорович, – адмирал Макаров опустил подзорную трубу и повернулся ко мне, – а он ведь сейчас утонет.

Я лишь пожал плечами. Утонет – значит, такая у него судьба. Все корабли могут утонуть, а уж военные – тем более.

– Может быть, спустим шлюпки и поможем британским морякам спастись? – не унимался Макаров.

– Михаил Кондратьевич, – я вынужден был остановить неуместное в данный момент человеколюбие командующего Ревельской эскадрой, – во-первых, неприятельский корабль не спустил флаг и не поднял сигнал: «Терплю бедствие». А, во-вторых, направлять к нему шлюпки весьма опасно. Британцы могут нас неправильно понять и открыть огонь по своим спасителям. Вот когда кончится бой, тогда и окажем помощь тонущим.

– А вы знаете, Федор Федорович, – покачал головой Макаров, – что англичане не обучают своих моряков умению плавать. И если их корабль пойдет ко дну, то большинство его моряков погибнет.

– Что ж, это их выбор, – ответил я. – Мы не приглашали их сюда. И, как говорят французы: «à la guerre comme à la guerre».

А «Руссель» тем временем повалился на правый борт и начал тонуть. Вскоре над водой виднелось лишь его днище, обшитое медными листами. Экипаж корабля барахтался в воде среди обломков, пытаясь удержаться на поверхности. Некоторые, умеющие плавать, плыли в сторону берега. Но вода была еще холодная, и пытающие спастись быстро замерзали и шли ко дну.

Мы же тем временем продолжали сражаться с сильно поврежденными, но не думающими пока сдаваться английскими кораблями. Впрочем, вид тонущих своих собратьев, похоже, подействовал наконец на офицеров британской эскадры. Вдребезги разбитый и едва держащийся на плаву 74-пушечный «Рэмиллис» спустил «Юнион Джек» и поднял белый флаг. Его примеру последовали сильно поврежденные «Монарх», «Сент-Джордж», «Уориор», «Дифенс», «Ганджес» и «Дефайенс».

Сражение постепенно затихало. Последним сдался сильно поврежденный флагманский корабль «Элефант». Но, как мне стало известно, адмирал Нельсон погиб в самом начале сражения. Это печальное для британцев событие и предопределило исход битвы на ревельском рейде. С самого ее начала было заметно отсутствие единого руководства эскадрой – каждый британский корабль действовал и сражался как бы сам по себе.

По рации мне передали, что вражеский десант, пытавшийся высадиться на берег восточнее Ревеля, почти полностью уничтожен. Но вот в самом городе явно творилось что-то неладное. В районе замка были слышны выстрелы и взрывы. Похоже, что враг все же как-то умудрился пробраться в город и напал на наш штаб. Надо срочно послать людей на выручку…

* * *

23 апреля (5 мая) 1801 года. Утро. Эстляндская губерния. Ревель.

Дмитрий Викторович Сапожников, лейтенант Российского флота

Наш штаб и импровизированный медсанбат располагались в замке. В штаб я не лез – там и без меня начальства было больше, чем надо. Правда, генерал Кутузов – хитрюга еще тот – давал возможность всем «превосходительствам» выговориться, но распоряжения тем, кто был должен вступить в бой с британцами, он отдавал самолично. Кутузов уже неплохо научился пользоваться нашими радиостанциями и лучше всех был осведомлен о том, что происходит на суше и на море.

Конечно, я и сам хотел, как пацан, «сбежать на войну», но подполковник Баринов, отозвав меня в сторону, сказал:

– Послушай, Викторыч. Чувствую, что от «джеймсов бондов» недоделанных следует ожидать какой-то гадости. А потому я тебя прошу – будь здесь старшим, вроде военного коменданта. И находиться тебе я бы посоветовал у ворот замка. По боевому расчету к вам сюда будут свозить тяжелых раненых. Боюсь, как бы, под видом «трехсотых», британцы не сделали попытку ворваться в госпиталь. Мне доложили, что эти самые сэры и пэры мечтают выкрасть кого-нибудь из нас, пришельцев из будущего.

– Вообще-то, я тоже подумывал о такой пакости. Да и Дашка мне вчера об этом шепнула. Не удержалась, похвастала, что ты ей пистолет дал. Ох, зря это… Хотя, если начнется серьезная заваруха, то Дашка не даст себя в обиду. Не зря же я с ней столько возился.

– Викторыч, тут у тебя под рукой будут еще четверо наших – это не считая Дашки. От местных я откомандирую в твое распоряжение Бенкендорфа. Он, хотя и молодой еще, но не трус. Ну, и попрошу еще князя Багратиона дать с десяток егерей посмышленей. Так что, по рукам?

– Так точно, господин подполковник. А если серьезно, Михалыч, скажи – сколько этих самых британских суперменов на нас могут навалиться?

– Могу лишь предполагать, что их будет не меньше дюжины и не больше двадцати. С меньшими силами им трудно рассчитывать на успех, с большими – сложно остаться незамеченными. В общем, как начнется пальба, будь готов ко всяким неприятностям. Мне очень бы хотелось, чтобы я ошибся, и все прошло без ЧП, но…

И вот сегодня все началось. Сначала британцы высадили десант в районе Пириты, а потом загрохотали пушки у входа в гавань. Первые раненые появились где-то через час после начала боя. К тому времени наши медики развернули операционную, запустили генератор и были готовы к оказанию помощи тем, кто в ней нуждался.

За свою жизнь я насмотрелся всякого. И зрелище оторванных конечностей и окровавленных повязок воспринимал достаточно спокойно. А вот Дашка, непривычная к таким вещам, сбледнула с лица и едва не хлопнулась в обморок. Впрочем, она достаточно быстро собралась и стала помогать лекарям сгружать с повозок раненых, укладывать их на носилки, давала пить тем, кому это разрешали наши эскулапы. Потом тех, кому можно было помочь, несли в импровизированную операционную. Тех же, кто по дороге отдал Богу душу, укладывали у кирпичной стены замка.

Пока ничего подозрительного я не углядел. Раненых привозили как на армейских повозках, так и на обывательских подводах, которыми управляли хмурые и неразговорчивые эсты.

Джексон – вот умница! – словно бдительный часовой, встречал все прибывающие повозки, обнюхивал их, после чего молча отходил в сторонку. Так продолжалось довольно долго. Пушки уже гремели у самых стен Ревельской крепости. Раненых было не то чтобы очень много, но и немало. В основном их привозили с береговых батарей, которые проходившие мимо британские корабли щедро осыпали ядрами и картечью. С места боя наших егерей с вражеским десантом прикатили всего лишь две повозки. Там были в основном раненные пулями, выпущенными из английских «Браун Бесс»[83]. Со слов егерей, инглизам сильно достается от огня наших стрелков и единорогов конной артиллерии. Так что десантникам вряд ли удастся прорваться к городу.

А вот на дороге, ведущей к замку, показалось еще несколько повозок. Не знаю, почему, но они мне как-то сразу не понравились. Может быть, лошади, запряженные в повозки, не выглядели усталыми, а может быть, извозчики на них внешне не походили на здешних эстов.

– Внимание, приготовиться – возможно нападение! – передал я по рации.

Лешка, возившийся у электрогенератора, встрепенулся и передвинул кобуру с «макаром» на живот. Дашка немного побледнела, но тоже поспешила привести свое оружие к бою. Наши медики, к сожалению, в этот самый момент возились с тяжелым «трехсотым», и мы вряд ли могли, в случае чего, рассчитывать на их помощь.

Я подозвал к себе поручика Бенкендорфа.

– Вон, Александр, видите повозки с ранеными, которые сейчас к нам подъедут. Боюсь, что это совсем не раненые, а английские лазутчики. И вполне вероятно, что они сделают попытку на нас напасть. Я советую вам приготовиться к отражению нападения и достать шпагу. Кстати, а пистолеты у вас заряжены?

– Обижаете, господин лейтенант, – ответил будущий глава III отделения, откинув полы мундира и показывая пистолеты. – Значит, предстоит драка?

– Боюсь, что да. – Времени вести долгие беседы у нас не оставалось.

План, придуманный британцами, был неплох. И если бы мы не успели приготовиться к их нападению, шанс захватить нас врасплох у них был вполне реальным.

Всего повозок было пять. На каждой из них на соломе лежали по два «раненых» – здоровенных мужика, мундиры которых обильно вымазаны кровью. Кроме того, на повозке сидело по извозчику в одежде местных пейзан с кнутами в руках. Рядом с повозками шли четыре человека в матросских форменках, которые должны были изображать «легкораненых». У двоих видны были окровавленные повязки на руках, а двое старательно хромали, опираясь на длинные и крепкие палки. Впереди шагал «офицер» в егерском мундире, голова которого была замотана окровавленной повязкой.

При виде «офицера» Джексон предостерегающе зарычал. Видно, что фальшивый «раненый» явно не понравился нашему псу.

– Стойте! – скомандовал я, взяв на изготовку «ксюху». – Кто вы такие и откуда?!

«Офицер» замялся, не зная, что мне ответить. Потом он решил, что пора от слов переходить к делу, крикнув своим подчиненным: «Forward, lads!»[84], и схватился за рукоятку пистолета, торчавшего у него за поясом. Но я успел выстрелить раньше него.

Убивать мне его не хотелось, ведь, подлечив и допросив этого ряженого, можно было узнать от него немало интересного. Получив пулю в предплечье, он выронил ствол, дернулся и свалился на землю.

– Леха! – крикнул я – Присматривай за этим подранком!

А сам стал гасить короткими очередями неожиданно «выздоровевших» британцев, которые, разобрав спрятанное в соломе оружие, ломанулись в нашу сторону. Под ухом у меня бухнул выстрел поручика Бенкендорфа. Здоровенный «водитель кобылы», старательно целившийся в меня из карабина, получил пулю в грудь и рухнул под ноги своего коня.

Бой как-то сразу превратился в свалку. Все стреляли, орали и яростно пытались лишить жизни друг друга. На стороне британцев было численное превосходство, на нашей стороне – оружие, которого еще не было ни у кого в этом мире.

За пару минут боя мы сумели уполовинить число нападавших. Уцелевшие спрятались за перевернутые повозки и оттуда постреливали в нашу сторону. Раненный мною вожак очухался и попытался здоровой рукой подгрести к себе валявшийся на земле пистолет. Леха, которого я попросил присматривать за британцем, из ПМ всадил ему пулю в ляжку. Видимо, новое ранение очень сильно не понравилось неугомонному инглизу, и он отключился, похоже, что на этот раз надолго.

Дашка тоже выстрелила в кого-то несколько раз из-за укрытия и, похоже, ухитрилась даже попасть в цель. Но британцы продолжали нас обстреливать. Рано или поздно их пули могли зацепить кого-нибудь из нас. А это было бы крайне нежелательно.

Я достал из кармана разгрузки эргэдэшку, отогнул усики и громко крикнул: «Бойся!» Потом швырнул гранату в сторону перевернутых повозок. Взрыв гранаты стал полной неожиданностью для противника. Осколки кого-то задели – из-за повозок раздались вопли и проклятия. Не мешкая, я бросил еще одну гранату вслед за первой. После второго взрыва выстрелы на время прекратились. Видимо посовещавшись, один из британцев, знающий русский язык, закричал:

– Эй, хватит! Мы уходим! Мы не хотим больше воевать!

– А вот хрен вам, – сказал кто-то рядом со мной. Я оглянулся и увидел Алана – одного из бойцов майора Никитина, которого он оставил нам в качестве поддержки. Как человек, имевший медицинский опыт, он в момент нападения помогал нашему доктору во время операции. А сейчас, когда его помощь в операционной стала уже не нужна, он примчался к нам с СВД в руках.

– Викторыч, у тебя есть еще гранаты? – спросил он.

– Нет, все уже кончились.

– И у меня тоже нет. Есть только одна светошумовая. Давай я зафигачу ее в них, а потом попробую отстрелять оглохших и ослепших. Ты только скажи своим, чтобы они зажмурились и закрыли уши руками.

Я кивнул. Потом громко велел, чтобы все закрыли глаза и заткнули уши. «Градусник» метко забросил «Зарю»[85] за повозки, точнехонько в то место, где укрывались британцы.

Громыхнуло неслабо. Нападавшие окончательно очумели и даже не думали сопротивляться. Мы легко связали тех, кто уцелел – а осталось их всего шестеро, – и перевели дух. Вроде все закончилось, хотя на море еще громыхали пушечные выстрелы, а наши егеря пока еще окончательно не добили высадившихся десантников.

* * *

23 апреля (5 мая) 1801 года. Вечер. Эстляндская губерния. Ревель.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

«Это сладкое слово „победа“!» – подумалось мне, когда в штабе собрались люди, причастные к разгрому врага, – а именно слово «разгром» я употребил бы, чтобы охарактеризовать то, что произошло сегодня.

Британская эскадра как организованная сила перестала существовать. Часть кораблей потопили, часть спустили флаги и сдались на милость победителя. Десант же частично уничтожен, частично бежал. Я ошибся, наблюдая за тем, как уцелевшие десантники грузятся в шлюпки и направляются к своим вспомогательным судам. Мне показалось, что они попытаются высадиться в другом месте, чтобы оттуда попытаться снова прорваться к городу. На самом же деле десантники просто драпанули. Видимо, понесенные ими потери оказались настолько тяжелыми, что британские морпехи отказались снова идти в бой.

Наши потери оказались сравнительно небольшими. Четыре корабля – 74-пушечные «Всеволод», «Сысой Великий», «София Магдалина» и 66-пушечный «Не тронь меня» – получили незначительные повреждения корпуса от вражеских ядер. Людские же потери – убитыми три десятка моряков и артиллеристов с береговых батарей и около сотни раненых. Егеря князя Багратиона во время сражения с британским десантом потеряли 22 человека убитыми и 41 ранеными. Мои парни были все живы, лишь у двоих оказались легкие ранения конечностей. Помощь им уже оказали.

При нападении на наш госпиталь было убито тринадцать англичан. В плен мы захватили семерых, причем четверо из них нуждались в медицинской помощи. Времени на их качественный допрос пока не нашлось, но из краткого опроса удалось установить, что они входили в состав специальной группы, направленной в Ревель для захвата людей из числа новых фаворитов императора Павла. Подробности мы выясним после того, как их главарь, получивший в бою два сквозных пулевых ранения, немного очухается и будет готов к допросу.

Настроение в штабе было приподнятое. Все поздравляли друг друга и, наверное, в уме уже прикидывали, какие награды получат за отражение британского нападения на Ревель. Я был почему-то уверен, что некоторые уже отправили своих гонцов в Петербург, чтобы первыми отрапортовать императору о победе. Только зря они старались – депеша со всеми подробностями баталии уже отправлена по рации Василию Васильевичу Патрикееву, и сейчас Павел внимательно ее читает, как всегда в таких случаях, мурлыкая под нос одну из своих любимых песенок.

– Николай Михайлович, поздравляю вас! – генерал Кутузов с улыбкой подошел ко мне и приобнял за плечи. – А ведь славно мы им всыпали. Будут знать теперь, как связываться с русскими!

– Михаил Илларионович, – ответил я, – это, конечно, здорово, что мы разгромили британскую эскадру. Но, как мне кажется, это не последнее наше с ними сражение. Господа островитяне наверняка попробуют достать нас в другом месте. Или натравят на нас какое-нибудь государство, готовое воевать за щедрые подачки и не менее щедрые обещания.

– Я понимаю, – нахмурившись, произнес Кутузов. – Англичане – мастера на подлые дела. Думаю, что они станут пакостить нам и внутри России. Тут следует держать ухо востро.

– Полагаю, что государь примет все меры, чтобы сохранить порядок и спокойствие в империи. А мы, как его подданные, обязаны оказывать монарху всю возможную помощь.

Кутузов кивнул мне и отошел в сторону. Через пару минут я оказался рядом с генералом Багратионом, который оживленно беседовал о чем-то с майором Никитиным.

– Петр Иванович, ваши егеря прекрасно справились с поставленной им задачей. Они спокойно, как на учениях, отстреливали британцев. И те ничего не смогли с ними поделать. Недаром великий Суворов говорил: «Пехотные огни открывают победу!»

– Да, это так. Порой огневой бой бывает более действенным, чем рукопашная схватка. Только и ваши стрелки, господин майор, тоже немало сделали для того, чтобы нанести поражение британцам. Их было мало, но каждый, пожалуй, стоил целого капральства, а то и взвода!..

Потом я переговорил с адмиралом Ушаковым. Тот был немного огорчен тем, что моряки Ревельской эскадры фактически провели весь бой, стоя на якоре.

– Федор Федорович, – ответил я, – но ведь неприступную крепость на острове Корфу вы взяли, тоже ведя огонь с места. И от этого ваша победа ведь нисколько не умалилась? Кстати, наши фрегаты, отправившиеся в погоню за остатками британской эскадры, надеюсь, вернутся назад не с пустыми руками. Так что подводить итоги морского боя еще рано…

Как это часто бывает, кто-то из присутствующих предложил выпить за победу и за здоровье императора Павла Петровича. Никто, понятно, не стал возражать, и скоро совещание потихоньку переросло в веселую пирушку…

Глава 4

Пейзаж после битвы

23 апреля (5 мая) 1801 года. Вечер. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

– Виктория, Василий Васильевич! – радостно воскликнул Павел, размахивая донесением, которое я вручил ему пять минут назад. – Полная виктория! Это просто…

На мгновение император замолк, подбирая подходящие слова.

– Да, ваше величество, – ответил я. – Наш флот и армия показали себя достойными добиться победы над британской эскадрой, которую возглавлял такой талантливый флотоводец, как адмирал Нельсон. Англичанам не удалось в Ревеле повторить Копенгаген.

– Василий Васильевич, – Павел радостно потирал руки, сияя, как медный таз, – я полагаю, что все участники этой славной баталии достойны щедрых наград. Если бы вы знали, как я доволен тем, что эти наглые и хвастливые британцы, почитающие себя владыками морей, полной чашей испили позор и унижение.

– Боюсь, ваше величество, что англичане не смирятся со своим поражением и попытаются взять реванш. Они попробуют отыграться. Вот только где и когда?

Павел перестал улыбаться и озабоченно посмотрел на меня. Немного подумав, он подошел к окну своего кабинета и стал что-то разглядывать в сумерках весенней петербургской ночи.

– Скажите, Василий Васильевич, – после долгого молчания произнес он, – что нам теперь следует делать? Я получил еще одно послание Первого консула Франции, с предложением личной встречи. Как вы понимаете, встреча сия в ближайшее время маловероятна. Я не могу покинуть Петербург, как и господин Бонапарт не может покинуть Париж. Как же тогда нам встретиться?

– Государь, действительно, ваша личная встреча с Наполеоном Бонапартом в данный момент невозможна. Хотя она была бы крайне желательна. Ведь вы не намерены отказываться от предложенного вам совместного похода в Индию?

– Нет, Василий Васильевич. Конечно, следует тщательно подготовить этот поход. И лишь после того, как мы согласуем все наши совместные действия, можно будет двинуться на юг.

– Да, но с господином Первым консулом встретиться все же надо. Я понимаю, почему он спешит. Ведь в Египте еще держатся остатки его войск. Наполеон хочет спасти их. И это не просто желание сохранить несколько тысяч закаленных воинов, знакомых с восточным театром боевых действий. Тут еще и вопрос престижа – если их удастся спасти, то этим спасителем должен быть отец-командир, победоносно громивший в Египте турок и англичан. Кроме того, Наполеон хочет использовать само известие о встрече правителей России и Франции для того, чтобы припугнуть врагов. Британцы могут струхнуть и ослабить давление на французов в Египте. Да и турки, которые в данный момент являются союзниками англичан, могут попытаться вспомнить о прежних безоблачных отношениях с Францией.

– Выходит, Василий Васильевич, – усмехнулся император, – что, побив британцев под Ревелем, мы тем самым сыграли на руку Бонапарту?

– Выходит, что так, – я развел руками. – Подобным образом все устроено в политике – нажмешь в одном месте, заболит в другом. Только будущая встреча с Бонапартом тоже может сослужить нам хорошую службу. Союз двух самых сильных в военном отношении держав в Европе заставит многих задуматься – а стоит ли их задирать?

– Может быть, послать к Бонапарту человека, который сможет говорить с Первым консулом от моего имени? – Павел задумчиво покачал головой. – Или он пришлет ко мне такого человека? Как вы считаете, Василий Васильевич?

– Таким человеком, представляющим на переговорах вашу особу, государь, как мне кажется, может быть граф Федор Ростопчин. Он умен и верен вам. Ну, а то, что он недолюбливает французов, так это может быть и к лучшему. Им трудно будет очаровать его и заставить плясать под их дудку.

– А что, это вы неплохо придумали, Василий Васильевич. Граф Ростопчин вполне может представлять меня в Париже. Вот только порой он начинает говорить лишнее. Неплохо было бы отправить с ним еще кого-нибудь, кто смог бы в случае чего одернуть графа.

– Государь, я бы с удовольствием съездил с Федором Васильевичем на встречу с Бонапартом. Ведь я знаю многое, что не известно Наполеону. Или пока не известно…

– Василий Васильевич, да что вы такое говорите? – Павел возмущенно замахал руками. – Разве можно отправляться вас в такое опасное путешествие? Ведь что будет, если кто-нибудь узнает, кто вы и откуда? Ну, вы и сами должны понимать, что вам нельзя подвергать себя такой опасности…

– А разве здесь я не подвергаю себя опасности? – спросил я у императора. – Поверьте мне, ваше величество, если меня захотят похитить или убить, то это можно сделать и здесь, в Петербурге.

– Все равно, – Павел не сдавался, – вам нельзя ехать в Париж. Вы ведь и по-французски не умеете говорить.

«Гм… – подумал я, – а вот тут мне возразить нечего. Ну не учил я французский. У нас все больше на английский нажимали».

– Ну вот видите, Василий Васильевич, – улыбнулся Павел. – Я оказался прав. Французы сразу же насторожатся, если увидят, что вы не понимаете их язык. Так уж повелось у нас еще со времен моей матушки, что все более-менее образованные люди дворянского звания знают французский язык. И что подумают эти самые французы, когда поймут, что вы человек нездешний? Они сразу догадаются, что вы из «тех», о которых уже по всей Европе рассказывают разные удивительные истории.

– Ваше величество, а что, если пригласить в Петербург доверенное лицо Первого консула? Такой человек есть…

– И кто он? – поинтересовался Павел.

– Вы что-нибудь слышали об адъютанте Наполеона Дюроке?

– Я слышал об этом человеке, – император задумчиво потер лоб. – Расскажите о нем все, что вы знаете.

– Хорошо, – я напряг память, вспоминая то, что мне было известно о человеке, смерть которого в сражении при Бауцене так потрясла Наполеона, что он рыдал над его трупом словно ребенок.

– Итак, Жеро Кристоф Мишель Дюрок. Сейчас ему двадцать восемь лет. Он молод, но отважен и умен. Родился в дворянской семье, но карьеру сделал, как и большинство генералов Бонапарта, во время революционных войн. С Наполеоном он познакомился под Тулоном, когда тот впервые добился крупной победы над роялистами и британским флотом. Оба были артиллеристами и скоро стали хорошими приятелями, найдя друг в друге родственные души.

Наполеон сделал Дюрока своим адъютантом. Но молодой человек не отсиживался в тылу, а принимал участие во многих сражениях, был несколько раз ранен. Он рядом с Наполеоном воевал в Египте, сражался при Маренго с австрийцами. Ранее, в составе дипломатической миссии, Дюрок посетил Берлин и Дюссельдорф. Позднее, в нашей истории, он еще не раз выполнял самые деликатные дипломатические поручения Наполеона. А когда Первый консул провозгласил себя императором Франции, то Дюрок получил должность обер-гофмейстера императорского двора и коменданта Тюильри. Вам, наверное, понятно, насколько доверял Бонапарт Дюроку, если назначил его на столь высокие должности.

Внимательно слушавший меня Павел кивнул.

– Значит, вы полагаете, что этого человека Наполеон может послать в качестве своего личного представителя?

– Думаю, что да, – ответил я.

Мне не хотелось говорить императору про то, что в нашем временем именно Дюрок приехал в Петербург сразу после мартовского цареубийства, чтобы встретиться с новым русским царем Александром I.

– Хорошо, – принял решение Павел. – Я подготовлю ответ Первому консулу. В нем я напишу, чтобы он прислал для переговоров со мной свое доверенное лицо. И вот тогда-то вам, Василий Васильевич, вместе с графом Ростопчиным придется как следует потрудиться, чтобы Дюрок вернулся к Бонапарту не с пустыми руками…

* * *

24 апреля (6 мая) 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Нет, все-таки здорово, что мы как следует всыпали этим британским наглецам. Напряжение, мучившее меня все это время, наконец, спало, а настроение, наоборот, взлетело к небесам. Сам того не замечая, я стал читать вслух отрывок из стихотворения поэта и георгиевского кавалера Николая Гумилева:

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

– Так вы, Николай Михайлович, еще и стихи сочиняете? – неожиданно услышал я за спиной голос Кутузова. Михаил Илларионович незаметно подошел ко мне, когда я, как пацан после поцелуя предмета своего воздыхания, от полного восторга на время потерял бдительность. Это для меня непростительно.

– Нет, – ответил я, – это не мои стихи, хотя пиита, их написавшего, тоже звали Николаем, и он тоже хлебнул военного лиха.

– Гм, они весьма недурны. – Кутузов улыбнулся, но его неповрежденный глаз смотрел на меня внимательно и серьезно. – Только нам с вами не стоит почивать на лаврах, а стоит подумать о том, что делать дальше.

– Ну, тут все вроде бы ясно, Михаил Илларионович. Мертвых предать земле, раненых вылечить. Пленных мы отконвоируем в столицу. Государь наверняка решит провести торжественную встречу победителей, с дефиле пленных англичан и проносом трофейных знамен. Правда, корабельные для этого не годятся – уж очень они большие.

– Да я не о том, Николай Михайлович, – Кутузов досадливо махнул рукой. – Как нам дальше быть с Англией? Между прочим, мы ей до сих пор не объявили войну. Теперь же, после ревельской виктории, нам наверняка придется это сделать.

– Придется. Впрочем, вопросы войны и мира решаем не мы, а государь. Так что пусть каждый занимается своим делом.

– Согласен с вами. Только ведь нам никто не запрещает думать. – Кутузов хитро посмотрел на меня. – Я полагаю, что вы с государем об этом уже размышляли.

– Эх, Михаил Илларионович, – вздохнул я. – давайте закончим одно дело, а потом станем ждать другой приказ. Ведь мы же с вами люди военные.

Кутузов вежливо раскланялся со мной и отправился в штаб. Я же побрел в гавань, где наши матросы по-хозяйски обживали захваченные у британцев корабли. Адмирал Ушаков ломал голову, что ему делать с гробом Нельсона, который достался нам в качестве нагрузки к трофейному «Элефанту».

Федор Федорович недолюбливал покойного как человека, но уважал его как талантливого флотоводца. Потому он, в конце концов, решил перегрузить гроб с адмиралом на один из захваченных английских транспортов, и вместе с полусотней раненых, которые могли по медицинским показаниям благополучно перенести морское путешествие, отправить в один из британских портов.

А прочие же пленные под конвоем казаков побредут в Петербург. Пусть там император самолично решит их судьбу.

На том месте, где затонул 74-пушечный «Руссель», болталась на волнах надувная резиновая лодка. В ней сидел наш коммерсант Алексей Иванов, страхуя двух водолазов – свою дочь Дарью и лейтенанта Сапожникова. Они обследовали корпус британского «утопленника» на предмет решения – стоит ли его поднимать, или надо просто разобрать корабль на запчасти, чтобы он не захламлял гавань Ревеля. Ну и забирали разные полезные вещи, оставшиеся на «Русселе», и которые наши моряки считали вполне законной добычей.

На ныряльщиков были нацелены десятки биноклей и подзорных труб. Моряки видели такое впервые – люди, подобно гигантским рыбам, ныряли в воду и находились там по полчаса и более. К тому же молодые офицеры с нескрываемым удовольствием любовались на девушку, одетую в гидрокостюм, обтягивающий прелестную Дашину фигурку. Такой наряд для юной мадемуазель здесь посчитали неслыханно неприличным.

Наши же медикусы занимались своими прямыми делами – лечили раненых. Надо сказать, что, благодаря их стараниям, смертность среди раненых оказалась низкой. Местные врачи с удивлением смотрели на работу своих коллег из будущего. Ничего подобного они до этого не видели.

Я вспомнил, что в самое ближайшее время надо будет допросить главного «спеца» британцев, который был захвачен во время нападения на наш госпиталь. Этот «Джеймс Бонд» получил две дырки – одну в руку, другую в ногу, потерял много крови и чуть было не отдал концы. Но наш доктор сумел сохранить инглизу жизнь, и сегодня я попробую побеседовать с ним, чтобы узнать, кто именно надоумил их напасть на нас. Чует мое сердце, что тут не обошлось без господ «вольных каменщиков», которые ужасно любят совать свои длинные носы в чужие дела. Как мне сообщил Василий Васильевич, они уже проявились в Петербурге. И потому вполне возможно, что и в Ревеле они тоже попытались нас подловить.

Что же касается рядовых боевиков, которых повязали относительно целыми и невредимыми, то ничего внятного они нам рассказать не могли. Дескать, мы люди маленькие, знать ничего не знаем, ведать не ведаем. Нам сказали идти – мы пошли. Сказали стрелять – мы начали палить почем зря. Конечно, они прикидывались шлангами. Но провести им полноценное потрошение прямо здесь, в Ревеле, я посчитал лишним. Не все местные правильно оценили бы «задушевную беседу» «спецов» с захваченными британцами.

Нет, времена здесь были далеко не вегетарианскими, но военные и флотские сохранили еще рыцарские нравы и могли неправильно нас понять. Лучше обождать немного, найти укромное местечко и уж там поговорить по душам с инглизами.

– Николай Михайлович! – ко мне подбежал поручик Бенкендорф. – Вас просит к рации господин Патрикеев. Говорит, что что-то весьма срочное…

Пришлось идти в штаб – там у нас установлена рация, с помощью которой мы из Ревеля связываемся с Питером. Василий Васильевич не будет дергать меня по пустякам – если я ему вдруг срочно понадобился, то на то, значит, есть веская причина…

* * *

24 апреля (6 мая) 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Дарья Иванова, русская амазонка

Никогда я не считала себя трусихой. Всякое у меня случалось – и когда с парашютом прыгала, и когда ныряла с аквалангом в Красном море, где водились весьма несимпатичные зубастые рыбки, перекусывающие человека пополам на раз-два. А вот вчера, скажу прямо, я струхнула не на шутку.

Сперва мне стало страшно, когда мимо меня санитары понесли окровавленных раненых матросов и солдат. На них было жутко смотреть – у некоторых были оторваны руки или ноги. Это были артиллеристы с береговых батарей, угодившие под вражеские ядра. Потом привезли егерей. У них ранения были пулевые, да и, как сказал мне наш главный медик, Геннадий Михайлович, привезли нам не очень тяжелых – серьезно раненные просто бы умерли по дороге.

А потом начался настоящий кошмар. Мне приходилось заниматься пейнтболом, но реальный бой нисколечко не похож на игрушечную войнушку, где ее участники с азартом пуляют друг в друга шариками с краской. Здесь убивали всерьез. И льется при этом вполне натуральная человеческая кровь.

Когда загремели выстрелы, я на какое-то время впала в ступор. Потом, когда пули засвистели у меня над головой, я вдруг вспомнила, что и у меня есть оружие. Достав ПМ, я стала припоминать уроки дяди Димы. Тщательно прицелившись, я выстрелила в англичанина, который собирался пальнуть в нас из длинноствольного пистолета. И, кажется, попала. Во всяком случае, этот инглиз куда-то исчез. Потом я увидела его лежащим на земле с дыркой в голове. Я попыталась убедить себя, что его мог ухлопать и кто-то другой, ведь стреляли по врагам многие. Мне вдруг стало не по себе оттого, что я впервые в жизни убила человека, пусть даже если он был и врагом.

Когда же отгремели взрывы гранат – после светошумовой «Зари» у меня еще долго звенело в ушах, а в глазах мелькали звездочки – англичане запросили пардону, и мы занялись подсчетом потерь и сбором трофеев. Помню, как у одного пленного британца глаза полезли на лоб от удивления, когда он увидел меня в камуфляжке и со стволом в руках. Для них девки-вояки были в диковинку.

А еще больший фурор поднялся, когда мы с дядей Димой полезли в воду с аквалангами. Во-первых, никто здесь еще не видел дайверов, плавающих как рыбы в пучинах вод. Ну, а во-вторых, мой вид в обтягивающем тело гидрокостюме вогнал в ступор многих военных и штатских. Даже сам адмирал Ушаков, приплывший на шлюпке к нам, чтобы поглядеть на нашу работу, разговаривая со мной, старательно отводил глаза в сторону. И, как мне показалось, даже покраснел. Я же, чтобы не вгонять в краску уважаемого человека, постаралась побыстрее скрыться с его глаз, нырнув в воду.

На потопленном британском корабле мы с дядей Димой нашли много интересных вещей. Прежде всего нас интересовали предметы, хранившиеся на корме, в помещениях, которые занимали командир корабля «Руссель» Уильям Каннинг и его офицеры. Это были бинокли и подзорные трубы, навигационные приборы, ну и оружие. Все это считалось нашей законной добычей. К ней относились и ценности, а также судовая казна. Кстати, золотых монет мы нашли на удивление много. Похоже, что британцы прихватили гинеи, чтобы рассчитаться ими со своей агентурой в Ревеле.

Дядя Дима сказал, что неплохо было бы поднять еще и корабельные пушки, но вдвоем нам это было не сделать.

– Ничего, Дашка, – мы привяжем к ним прочные канаты, а наши моряки с помощью стрел в один момент поднимут их. Британские орудия еще послужат на наших кораблях, – улыбнулся дядя Дима.

А потом я появилась в своем русалочьем наряде перед изумленным Бенкендорфом. Бедняга открыл рот и стоял так до тех пор, пока я не скрылась в дверях своей комнаты. Бедный, бедный Александр Христофорович… Похоже, что он втюрился в меня не на шутку. Мы, женщины, всегда это чувствуем по взглядам, которые бросают на нас представители сильного пола. Ну ведь я же не виновата, что моя внешность так действует на мужчин. А зашел ко мне Александр попрощаться. Его Кутузов отправил в Петербург с официальном донесением о сражении. Бенкендорф должен был лететь как птица, чтобы через сутки доставить императору благую весть. Бедняжка… Мне даже стало его жалко. После такой скачки ему еще долго придется приходить в себя.

На совет наших самых больших начальников меня, естественно, не пригласили. Да и мне не очень-то хотелось этого. Зато ко мне пришла невеста Вани Крузенштерна, которая рассказала, как геройски сражался с врагом ее жених. Он и в самом деле очень хорошо себя показал, командуя батареей на Большом Карлосе. Слава богу, Иван Федорович остался жив и здоров. Только осколки гранита, выбитые ядрами из камней на батарее, слегка поцарапали лицо жениха Юлии.

Я успокоила ее, сказав, что боевые шрамы украшают настоящего мужчину.

– Вон, студенты в германских университетах считают большой удачей получить шрам на лице во время дуэли. Они их называют «шмиссы» и гордятся ими, словно это ордена или медали.

– Я слышала об этом, – улыбнулась Юлия. – Студенты в университетах носят смешные прозвища – самых молодых называют «фуксами» – лисами, а сами себя называют «буршами». Я слышала, что император Павел решил учредить университет в Митаве.

– А почему не в Дерпте? – удивилась я. – Помнится, он находился в свое время именно там.

– Да, он действительно был там, но во время войны между царем Петром и королем Карлом XII университет в Дерпте прекратил свою работу, а его преподаватели, которые были в основном шведы, бежали от ужасов войны из бедного нашего отечества к себе на родину. Наше остзейское дворянство не раз просило у русских императоров дать разрешение на учреждение университета, чтобы наша молодежь получала образование у себя дома, а не в Германии. И вот наконец император Павел дал такое разрешение.

– Ему виднее, – вздохнула я. – Государь наш умный и добрый человек. Если он желает, чтобы твои земляки получали достойное образование – значит, так тому и быть. А вот твой жених, Юлия, учился в Петербурге. И теперь, после этого сражения, его ждет неплохая карьера.

– Скажи, Даша, – немного помолчав, спросила Юлия, – а ты видела государя? Каков он из себя?

Я замялась. Рассказывать моей подруге о посиделках с императором мне не хотелось. Еще меньше мне хотелось врать. Решив отделаться общими словами, я сказала:

– Да, я видела императора Павла. И даже разговаривала с ним. А каков он из себя?.. Человек обычный, даже очень приятной наружности. В обхождении вежлив и куртуазен, – не удержавшись, я хихикнула, вспомнив о том, как Павел увивался вокруг меня, произнося при этом разные двусмысленные комплименты.

– Счастливая, – вздохнула Юлия. – А у нас в Ревеле скучная и размеренная жизнь.

– Вот выйдешь замуж и уедешь с супругом в Петербург, – сказала я. – Там насмотришься на дам и кавалеров из высшего общества. А может быть, и сама станешь придворной дамой… – и я лукаво подмигнула Юлии.

Будущая госпожа Крузенштерн весело рассмеялась и замахала руками. Хотя ей наверняка очень хотелось, чтобы мое предсказание сбылось.

* * *

26 апреля (8 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Сегодня из Ревеля к нам прибыл гонец с официальной реляцией о победе над английской эскадрой. Этим гонцом оказался не кто иной, как подпоручик Бенкендорф. Как я понял из сообщения подполковника Баринова, Александр Христофорович отличился во время попытки захвата британцами нашего госпиталя.

– Васильич, там все вели себя достойно, – передал мне по рации Баринов. – Никто не струсил, даже Дарья Иванова. Ты там намекни Павлу Петровичу, чтобы он не обошел наградами наших ребят. Конечно, большую часть работы сделали егеря Багратиона, конноартиллеристы Ермолова и моряки Ушакова. Но и наши тоже внесли свой вклад в победу над британцами.

Я учел пожелания подполковника и утром, после вахтпарада, стоя на плацу, передал императору списочек с фамилиями и званиями отличившихся. Павел внимательно его прочитал, хмыкнул, наткнувшись на фамилию нашей амазонки, после чего поинтересовался:

– Скажите, Василий Васильевич, а мадемуазель Дарья действительно участвовала в перестрелке с английскими головорезами?

– Участвовала, государь. Можете спросить у поручика Бенкендорфа – он сражался рядом с ней.

– Обязательно спрошу. Конечно, надо достойно наградить такую отважную девицу. Вы не подскажете – что ей больше придется по душе?

Я немного замялся. Мне не хотелось говорить императору, что Даша скорее всего потребует подарить ей пистолет или что-нибудь колюще-режущее – с нее это станется. Подумав, я дипломатично пожал плечами, дескать, не знаю, что может столь необычной девушке прийти в голову.

Павел рассмеялся и махнул рукой.

– Я спрошу об этом у своей дочери. Помнится мне, что великая княжна Екатерина сдружилась с мадемуазель Дарьей. Может быть, она мне что-нибудь подскажет?

Потом Павел о чем-то задумался, и улыбка сошла с его лица. Он похлопал тростью по своим ботфортам, а потом произнес:

– Знаете, Василий Васильевич, я с удивлением узнал, что не все мои подданные радуются победе российского оружия. Нашлись и такие, которые высказывают неудовольствие и даже досаду, узнав о разгроме вражеской эскадры. Им было бы, наверное, приятней, если бы адмирал Нельсон перетопил наши корабли и сжег Ревель.

– Я полагаю, что такие настроения появились у тех, кто имел немалую выгоду от торговли с Англией. Ведь теперь о такой торговле следует надолго забыть. А куда девать приготовленные к вывозу за рубеж зерно и пеньку? А торговля лесом в Архангельске, которая давно уже находится в руках англичан? Ведь с нее многие лесопромышленники получали просто сказочные прибыли.

Император нахмурился. Он как-то не задумывался о том, что удар по торговле с Британией может вызвать недовольство не только у Лондона, но и у тех в России, кто ведет свои дела с Туманным Альбионом. А эти ребята, кроме всего прочего, имеют немалое влияние среди придворных царя. Их недовольство может закончиться новой попыткой дворцового переворота. К тому же побитые нами британцы для поддержки потенциальных мятежников не пожалеют денег.

Я постарался аккуратно предостеречь императора. Павел снова задумался, а потом спросил меня:

– Действительно, а что же теперь делать с товарами, которые приготовили к продаже за рубеж наши купцы и помещики?

– Надо искать других покупателей. И быть умнее – нельзя ориентироваться только на одного контрагента. Зерно и ту же пеньку могут купить пруссаки или французы. Любая страна, которая строит корабли, всегда будет нуждаться в подобном товаре. Знаете, ваше величество, я бы посоветовал вам поговорить на эту тему с господином Ивановым. Он в нашем времени был предпринимателем, которому приходилось решать многие коммерческие и хозяйственные вопросы. Думаю, что его опыт может вам пригодиться.

– Как только уважаемый Алексей Алексеевич вернется из Ревеля в Петербург, я посоветуюсь с ним об этом. Тем более что и он был в числе тех, кто достоин получить награду за храбрость, проявленную в сражении с врагом. А вы, Василий Васильевич, поговорите с графом Аракчеевым по поводу безопасности нашей державы. Полагаю, что вы правы – один заговор мы сумели раскрыть, но это совсем не значит, что их больше не будет. Нельзя рисковать, тем более что враги наши сумели пробраться даже в Секретный дом в Петропавловской крепости. Кстати, ничего не выяснилось нового по поводу отравления графа Палена?

– Нет, ваше величество. Непосредственный исполнитель этого злодейства пойман. Под стражей и несколько человек из числа тайной агентуры французских роялистов. Мне кажется, что в борьбе с происками сторонников графа Прованского следует объединиться с тайной службой Первого консула.

– Это ту, которую возглавляет палач Лиона министр полиции Фуше? – поморщившись, спросил Павел. – Увольте, с ним я не желал бы иметь никаких дел. К тому же он не смог предотвратить недавнее покушение на Бонапарта. Случайно это получилось или нет – пусть в этом разбирается сам господин Первый консул.

– Нет, государь, – ответил я. – Речь идет о еще одном адъютанте Наполеона, мсье Анн Жанне Мари Рене Савари. Не доверяя полностью министру полиции, Бонапарт учредил свою личную тайную службу, глава которой подчиняется непосредственно ему. Конечно, такое положение вещей не совсем удобное, да и агенты полиции зачастую наступают на мозоли агентам тайной службы Первого консула. Зато они внимательно следят друг за другом и тем самым не дают недругам Бонапарта организовать заговоры с использованием тех, кого в нашем времени называют «силовиками».

Вы правы, государь, Фуше – редкий мерзавец, последовательно предававший всех своих друзей, отправляя их на смерть. Но если нужно, то я попытаюсь воспользоваться его агентурой, чтобы разоблачить британских агентов и тайных роялистов. У Фуше создана надежная агентурная сеть. И этот факт тоже следует учесть.

Павел сделал недовольное лицо, услышав мое мнение о Фуше, но возражать не стал. Дескать, да будет так, как говорится в Евангелии от Матфея: «Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая».

Видимо, желая побыстрее закончить эту, не совсем приятную для него тему, император предложил вечером зайти к нему, чтобы я рассказал за чаем всем членам его семьи о славной победе у Ревеля.

– Знаете, Василий Васильевич, великий князь Константин очень переживает, что я не отпустил его в Ревель. Он сетует на то, что я, дескать, усомнился в его храбрости. Человеку, который сражался в Италии и Швейцарии вместе с генералиссимусом Суворовым, это очень обидно. Да и юный великий князь Николай в полном восторге и все спрашивает, когда же наконец вернутся в Петербург его знакомые – мадемуазель Дарья и собачка Джексон. Он узнал, что и они показали себя настоящими храбрецами. А Екатерина мечтает услышать все подробности от своей подруги, которая стала для нее кем-то вроде Жанны д’Арк.

Тут Павел снова улыбнулся, похлопал меня по плечу и направился к воротам Михайловского замка. А я побрел в Кордегардию, чтобы еще раз обдумать все сказанное императором.

* * *

27 апреля (9 мая) 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Сегодня у нас праздник. День Победы. И победы не над английской эскадрой, а той Великой Победы, которая отмечается всем нашим народом как «праздник со слезами на глазах».

Понятно, что для наших предков этот день – один из обычных дней мая. Им трудно понять, что это такое – вражеские танки, идущие через горящие села и города, убитые мирные жители, сваленные во рвы, враг у ворот Москвы и умирающие от голода и холода люди в Ленинграде. У каждого из нас в той войне кто-то из родных погиб, кто-то был ранен. И для всех нас 9 мая стало святым днем.

Мы собрались вместе, чтобы отметить День Победы. Из здешних хроноаборигенов мы пригласили лишь Федора Федоровича Ушакова, Михаила Илларионовича Кутузова и Петра Ивановича Багратиона. Первых двух потому, что во время войны были учреждены ордена их имени, а Багратиона потому, что Сталин предложил учредить орден Багратиона, но в последний момент передумал. Орден сей изображал пятиконечную звезду, в центре которой помещалось портретное изображение грузинского князя. «Что-то не так здесь, – размышлял Сталин, – то ли князь лишний, то ли советская звезда». Дело решилось не в пользу князя, а награду назвали просто – орденом Славы. Но зато грандиозная операция лета 1944 года по разгрому группы армий «Центр» носила имя Багратиона.

Мы рассказали приглашенным о том, что за праздник мы сегодня отмечаем. Они были ошеломлены, узнав о том, что сто сорок лет тому вперед вся Европа во главе с Германией двинется на Россию. Враг пройдет огнем и мечом от границы до Москвы и Волги. Война будет продолжаться почти четыре года, и в ней погибнет более двадцати миллионов наших людей, причем гражданских лиц среди погибших окажется едва ли не столько же, сколько военных.

– Помилуй Бог, Николай Михайлович! – воскликнул потрясенный Кутузов. – Как такое случилось! Враг дошел до Москвы!

– Михаил Илларионович, – ответил я, – в нашей истории Наполеон Бонапарт, собрав огромное войско со всей Европы, в 1812 году вторгнется в пределы России. Он сумеет занять Москву и сожжет ее дотла.

– В самом деле?! – вскричал Кутузов. – А наша армия? Она что, не смогла защитить Первопрестольную? И кто командовал нашими войсками?

– Вы и командовали, Михаил Илларионович, – сказал я. – По вашему приказу после кровопролитного сражения под Москвой наши войска оставили город.

Кутузов остолбенел. Краска бросила ему в лицо, и он на время потерял дар речи. Ушаков покачал головой, а Багратион пробормотал под нос какое-то грузинское ругательство.

– Михаил Илларионович, – произнес я, – из той войны, которую народ назвал Отечественной, победителем вышел все же не Бонапарт, а Россия. И вскоре Наполеон сбежал из Москвы, начав отступление остатков своей Великой армии из наших пределов. Кончится же все в Париже, куда войдут победоносные русские войска. Правда, ни вы, ни князь Петр не доживете до полного триумфа над Бонапартом.

– И где же мне суждено погибнуть? – поинтересовался Багратион. Лицо его оставалось спокойным – как человек смелый, он не боялся смерти и не раз демонстрировал свое бесстрашие во всех сражениях, в которых ему приходилось участвовать.

– А погибнете вы, Петр Иванович, в 1812 году. Точнее, в том большом сражении под Москвой вы будете тяжело ранены. И рана эта сведет вас в могилу.

Багратион кивнул головой, дескать, смерть в бою – это смерть, достойная настоящего мужчины.

– Да, господа потомки, – наконец произнес Кутузов. – Удивили вы меня. Скажу только, что я готов сделать все, чтобы войны той Отечественной и вторжения неприятеля в Россию не случилось. Наполеон – полководец не из последних, и надо добиться того, чтобы он стал нашим союзником, а не противником. Как вы полагаете, Николай Михайлович, такое возможно?

– Думаю, что возможно. Во всяком случае, надо, чтобы государь сумел договориться с Первым консулом, который через пару лет провозгласит себя императором Франции.

– Я дрался с французами в Италии и Швейцарии, – задумчиво произнес Багратион. – Скажу прямо – вояки они неплохие. Если они будут союзны нам, то вряд ли кто-нибудь в Европе попытается начать с нами войну.

– Знаете, господа, – подал голос Ушаков, – после поражения под Ревелем англичане наверняка попытаются взять реванш. Причем сражаться они с нами будут на море, потому что у них нет армии, которая бы могла противостоять нам или французам. Вряд ли они найдут союзников в Европе. Во всяком случае, таковых я не вижу. Следовательно, вся тяжесть борьбы с Британией ляжет на плечи нашего флота.

– Вы правы, Федор Федорович, – кивнул Кутузов. – Только существует еще план нанесения удара по Англии путем вторжения союзных французских и русских армии в Индию. Ведь Англия богатеет за счет своих колоний. И лишить ее этих колоний – это значит, перерубить главные кровеносные сосуды, снабжающие кровью метрополию. Как я слышал, государь дал согласие на совместный поход в Индию.

– Я тоже слышал об этом плане, – задумчиво произнес Ушаков. – А что о нем знают наши потомки? – И он вопросительно взглянул на меня.

– Федор Федорович, подобный поход не состоялся лишь из-за того, что в нашей истории заговорщикам удалось совершить цареубийство. Новый же император Александр Павлович поспешил пойти на мировую с Англией. И Наполеон начал свои бесконечные войны в Европе, закончившиеся сожжением Москвы и вхождением нашей армии в Париж.

– Послушайте, друзья мои, – вступил в разговор Дмитрий Сапожников, – давайте помянем всех русских воинов, погибших в сражениях за честь и свободу нашего Отечества. Как в нашей истории, так и в вашей. И пусть все случившееся послужит уроком для нас всех. У России много врагов, потому что наших соседей пугает ее огромность и сила.

Все собравшиеся, как люди из будущего, так и из прошлого, не сговариваясь встали и выпили не чокаясь. Потом беседа продолжилась. Кутузов, Ушаков и Багратион с удивлением узнали о грандиозных танковых сражениях, о чудовищных бомбежках, стиравших с лица земли целые города.

Люди века девятнадцатого не могли поверить, что немцы построили огромные лагеря, в которых узников уничтожали десятками тысяч с помощью ядовитых газов и голода. Алексей Иванов вспомнил, что в его ноутбуке есть несколько документальных и художественных фильмов о Великой Отечественной войне. Он сбегал за ноутбуком и нашел в нем хронику парада Победы 1945 года.

Мне пришлось кратко рассказать нашим предкам о том, что они должны увидеть, и объяснить некоторые, неизвестные им моменты. Потом на мониторе появилась Красная площадь и выстроившиеся для парада шеренги наших победоносных войск.

Ушаков, Кутузов и Багратион с изумлением смотрели на развернувшуюся перед ними картинку. Их удивила не только экипировка воинов, но и четкость их прохождения по брусчатке Красной площади. А когда на нее выехала боевая техника…

Тут никто из предков не смог сдержаться, и они наперебой начали задавать нам вопросы, на которые мы, прямо так, с ходу не могли дать им ответы. Пообещав чуть позже рассказать им о танках и самоходках, мы продолжили смотреть незабываемые кадры из нашего прошлого, а их будущего.

А потом солдаты в касках стали швырять вражеские знамена к подножию Мавзолея. Это был настоящий триумф.

– Да, господа, – произнес Кутузов, стирая со своей щеки слезы, – теперь я понимаю, ЧТО для вас означает этот праздник. Я горжусь нашими потомками и счастлив, что они не забыли и нас, грешных. Значит, мы не зря проливали кровь за нашу матушку Россию. Давайте выпьем за нее!

И мы с удовольствием снова наполнили бокалы вином…

* * *

28 апреля (10 мая) 1801 года. Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Обидно, что пока наши ребята сражались в Ревеле с британцами, я сидел в Питере и занимался делами далеко не героическими. Но весьма нужными. Ведь, что ни говори, а без нормальной службы безопасности ни одно государство существовать не может. Пустишь это дело на самотек, и на тебе – толпа пьяных гвардейцев вламывается в спальню самодержца и множит на ноль помазанника Божьего.

Васильич со мной был полностью согласен, а вот Павел Петрович без особого восторга воспринимает все мои доводы о том, что, у семи нянек дитя часто остается без глазу. Это я к тому, что в государстве Российском есть лица, коим следует наблюдать – не завелись ли вокруг трона враги внешние и внутренние. Но действуют сии лица независимо друг от друга, в результате чего все идет наперекосяк, и вреда в конечном итоге получается больше, чем пользы.

Все это я письменно изложил императору, который, прочитав мой меморандум, нахмурился, долго пыхтел – я уже знал, что таким способом он выражает свое неудовольствие – но, в конце концов, был вынужден со мной согласиться.

Меня поддержал и Аракчеев. Несмотря на байки, которые о нем рассказывали историки, Алексей Андреевич был человеком умным, хотя порой и излишне прямолинейным. К тому же, занимаясь расследованием дела о несостоявшемся цареубийстве, он понял, как глубоко пустила корни измена среди людей, считавшихся верными слугами императора. Смерть Палена в тюрьме Алексеевского равелина Петропавловки показала, что даже среди сто раз проверенных служителей «Русской Бастилии» могут найтись предатели. Павел, ознакомившись с материалами нашего совместного расследования, рассвирепел и приказал немедленно запретить все масонские организации. Вольные каменщики, во времена императрицы Екатерины II притихшие и загнанные в полуподполье, с началом царствования ее сына снова подняли головы. Правда, Павел так официально и не разрешил их деятельность на территории Российской империи. Но на шевеления масонов он смотрел сквозь пальцы.

Выводы наконец были сделаны, и теперь любому из вельмож, заподозренному в принадлежности к одной из лож, вход в круг приближенных императора был закрыт. Павлу вполне хватало ритуалов Мальтийского ордена, главой которого он считался. Хотя, по моему мнению, эти самые ритуалы практически ничем не отличались от масонских.

После нашей громкой победы над эскадрой Нельсона Павел ничего лучшего не придумал, как посвятить всех наших ребят в чин рыцарей-иоаннитов. А меня и Колю Баринова он наградил орденом святого Иоанна Иерусалимского и, соответственно, сделал нас почетными командорами. Я воспринял все это вполне спокойно и не отвечал на ехидные подначки своих подчиненных. Тем более что осталось их всего ничего.

– Смотрите, вернется Пан, и кончится ваш массовый кайф, – грозил я шутя вновь испеченным «рыцарям». – Снова начнете по полной программе заниматься боевой и политической подготовкой. А то совсем обленились.

«Рыцари» хихикали и делали вид, что смертельно напуганы. Но, конечно, я наезжал на них абсолютно напрасно. Каждый был занят своим делом. Кто-то нес службу на радиостанции, поддерживая связь с группой Баринова. Прочие пытались создать что-то вроде местного СОБРа. Мы отобрали из числа егерей и солдат гвардейских полков людей потолковей и сообразительней, после чего начали обучать их тактике штурмовых действий, меткой стрельбе, рукопашному бою и прочим премудростям, которые нужны «спецам» в их повседневной работе.

Местные офицеры с любопытством наблюдали за нашими экзерцициями. Для них мы были кем-то вроде акробатов из уличного цирка. А вот один настырный паренек – герцог Вюртембергский – вполне вписался в наш дружный коллектив. Он оказался весьма толковым бойцом и научился уже многому. Как-то раз император Павел забрел в Манеж и понаблюдал за нашими занятиями. Они ему понравились. Сам он, понятно, даже не пытался повторить некоторые приемы из рукопашки – для помазанника Божьего сие невместно, – но в приватной беседе попросил меня научить его некоторым приемам, с помощью которых можно побеждать противника без использования оружия.

– Знаете, Михаил Игоревич, – немного смущенно сказал он, – ваше умение драться может спасти мне когда-нибудь жизнь. В конце концов, мужчина должен быть знаком с ратными искусствами.

Я кивнул и пообещал Павлу, что позанимаюсь с ним после того, как наступят теплые летние дни и можно будет отъехать куда-нибудь подальше от любопытных глаз, чтобы не смущать посторонних зрелищем императора, махающего руками и ногами. Он понимающе кивнул и больше к этому разговору не возвращался.

А вот малолетний великий князь Николай Павлович обожал смотреть на тренировки наших ребят. Правда это случалось тогда, когда его приводила в Манеж сестра – великая княжна Екатерина Павловна. Ей тоже нравились статные и бравые парни, так не похожие на жеманных и чопорных придворных. Вдвоем они азартно болели, когда у моих парней начинался спарринг. У них уже были свои кумиры, и царские дети криками подбадривали их. Я обратил внимание, что на некоторых наших парней юная великая княжна посматривала с нескрываемым женским интересом. Девица была в возрасте набоковской Лолиты. И ожидать от нее можно было все что угодно.

Впрочем, не только своими физическими данными наши орлы завоевывали авторитет у здешнего люда. С помощью Сыча, который неплохо разбирался в технике, Иван Петрович Кулибин сделал все же примитивный аппарат для перегонки нефти. Самое главное – он работал. Удалось раздобыть десятка два бочек «земляного масла» – так местные называли нефть – и изготовить немного горючей жидкости, которую с большой натяжкой можно было бы назвать бензином.

– Первый блин комом, – сообща решили Кулибин и Сыч. – Попробуем еще разок. Может быть, нам все же удастся наладить производство топлива для автомобилей и электрогенераторов.

И они с новыми силами принялись работать над внедрением в здешнюю жизнь технических новинок из XXI века. Кое-что уже можно было использовать для пользы государства. При этом изготовители и реализаторы этих новинок могли получить немалую прибыль.

В общем, кто-то воевал, кто-то занимался мирным трудом. Наш Василий Васильевич часто уединялся с императором, чтобы обсудить внешнюю политику. В ней многое изменилось после разгрома английской эскадры. Вроде не прошло и недели после знатной виктории, а уже в Европе началось шевеление.

Первыми отозвались соседи – шведы. От короля Швеции Густава IV Адольфа примчался гонец, который поздравил Павла с победой. Ведь в прошлом году в Петербурге была подписана русско-шведская конвенция. Секретная статья этого соглашения обязывала Швецию вместе с Россией препятствовать проникновению английского флота в Балтийское море. Но, как оказалось, шведы и пальцем не пошевелили, чтобы вместе с союзником сразиться с эскадрой Нельсона. Флот короля Густава, словно мышь под веник, забился в гавань Карлскруны и, укрывшись за мощными фортами, с интересом наблюдал, кто кого победит – русские англичан или англичане русских. А теперь, когда выявились победители, шведы поспешили с поздравлениями и безусловными подтверждениями секретных статей конвенции.

Впрочем, Павел благосклонно принял поздравления короля, наградил гонца табакеркой с бриллиантами и отпустил с ответным посланием, в котором вкратце рассказал о некоторых подробностях сражения при Ревеле. Теперь следовало ждать аналогичных гонцов с поздравлениями и уверениями в готовности участия в «Вооруженном нейтралитете» из Берлина и многострадального Копенгагена.

Ну и от господина Первого консула мы тоже ожидали гонца. Ведь Бонапарт пренепременно должен был его прислать, причем не только с поздравлениями, но и с весьма серьезными предложениями, реализовав которые Россия и Франция могли бы стать хозяевами на континенте. Вот когда только прибудет в Петербург этот самый гонец…

* * *

1 (13) мая 1801 года. Франция. Мальмезонский дворец.

Наполеон Бонапарт, Первый консул, пока еще не император

– Господин Первый консул, – в мой кабинет без доклада вошел Дюрок, занимавшийся тайными делами, связанными с тем, что происходит за пределами Франции, – срочные вести из России. Адмирал Нельсон все же решился напасть на Ревель…

– Ему удалось разбить русских? – с замиранием сердца спросил я.

От ответа Дюрока зависело многое. В случае победы Нельсона мои планы по походу в Индию могли быть отложены на неопределенное время. В случае же победы русских Англия будет серьезно ослаблена, и можно начать собирать войска, которые уже через несколько месяцев двинутся в путь, проложенный еще Александром Великим. Я всегда восхищался этим гением античности, который со своим сравнительно небольшим войском смог разгромить несметные полчища персов и завоевать половину мира.

Нам, собравшимся вырвать Индию из рук этих мерзавцев англичан, будет даже легче, чем Александру. Персия сейчас не представляет реальной военной силы, и она вряд ли сможет оказать объединенной франко-российской армии серьезное сопротивление. Что же касается Британии… В самой Индии английских войск практически нет. А сформированные из индусов полки не станут яростно сражаться за своих угнетателей.

К тому же в самой Индии у нас осталось множество друзей. Ведь всего сорок лет назад англичане взяли штурмом Пондишерри – столицу Французской Индии. Еще живы те, кто помнит флаги с золотой лилией, развевавшиеся над городами, в которых стояли наши гарнизоны.

– Дюрок, что вы молчите! – от нетерпения я даже топнул ногой. – Говорите быстрее – кто победил под Ревелем – русские или англичане?!

– Русские разгромили английскую эскадру, потопив или захватив большую часть ее кораблей, – с улыбкой произнес Дюрок. – Адмирал Нельсон был убит в самом начале сражения. Русские егеря взяли в плен несколько сотен британских морских пехотинцев, высадившихся на окраине Ревеля. Их под конвоем ведут в Санкт-Петербург. Потери русских незначительны.

Сообщение Дюрока ошеломило меня. Я рассчитывал на тяжелое для русских сражение, в котором они понесут немалые потери в людях и кораблях. Этот наглец Нельсон с позором бы вернулся в Англию, после чего на его карьере можно смело бы поставить крест. А тут вот такое…

– Скажите, Дюрок, ваши сведения точны? – осторожно спросил я. – Может быть, это просто слухи, которые распускают русские агенты?

– Нет, господин Первый консул, – Дюрок, похоже, даже немного обиделся. – Известия получены мною от верного человека, который находился в Ревеле и видел все собственными глазами, после чего спешно отбыл во Францию, чтобы сообщить мне эту весть. Сейчас он отдыхает после нескольких дней непрерывной скачки. Если у вас будет желание лично переговорить с ним, я сегодня вечером представлю его вам.

– Дюрок, не обижайтесь на меня. Мне нужно твердо знать все о случившемся. Помните, я уже говорил о том, что, возможно, именно вам придется отправиться на встречу с личным представителем императора Павла, чтобы заключить военный союз и договориться о совместном походе в Индию.

– Я помню, господин Первый консул, – кивнул Дюрок, – и я готов выполнить ваше поручение. Русские могут стать нашими надежными союзниками. Но, если я не ошибаюсь, в Париже уже находится представитель императора Павла – граф Георг Спренгтпортен.

– Ах бросьте, Дюрок, – я пренебрежительно махнул рукой. – Этот шведский граф был приговорен в Швеции к смертной казни за государственную измену. Он перебежал к русским, рассчитывая на то, что они, отвоевав у шведов Финляндию, дадут ей автономию, а самого графа сделают главой этой автономии. Русский император вряд ли поручит ему такое деликатное дело, как подписание тайной военной конвенции. Скорее всего, этот престарелый ловелас должен стать золоченой ширмой, за которой незаметные, но очень серьезные люди будут вести переговоры. Поэтому мне очень хотелось бы знать, кого именно император Павел пришлет для переговоров.

– Господин Первый консул, – Дюрок пристально посмотрел мне в глаза, – если вы помните, я уже говорил вам о том, что в окружении русского царя появились новые люди, о которых раньше никто ничего не слышал. Но за сравнительно короткое время эти люди стали приближенными императору Павлу. И сейчас он не принимает ни одно важное решение, не посоветовавшись с ними.

– Я помню это, Дюрок. Неужели вы до сих пор не смогли выяснить, кто они и откуда появились?

– Нет, не смогли, – Дюрок сокрушенно развел руками. – Точных сведений нет, только слухи. Если же верить им, то эти люди – пришельцы из некой страны, обитатели которой обладают тайными знаниями и умеют пользоваться неизвестными и удивительными устройствами и предметами. Мой человек, который привез известие о победе русских в Ревеле, помимо всего прочего, оказался неплохим художником. Он сделал несколько очень интересных рисунков. Вы не желали бы их посмотреть?

Дюрок достал из папки, которую он держал под мышкой, пачку листов. Я жадно схватил их. То, что было на них изображено, удивило меня. На одном из рисунков я увидел воина в невиданной мне ранее экипировке. На голове у него красовалась каска, похожая на каску кирасира, но без волосяного гребня. Одежда этого человека меньше всего напоминала военный мундир. Она была мешковатая и покрыта пятнами. Поверх нее на нем был надет жилет со множеством карманов. В руках он держал странное оружие с каким-то кривым предметом внизу и со стволом, украшенным непонятными наростами.

На втором рисунке была изображена карета, но почему-то без лошадей. На крыше этой кареты стояло что-то, отдаленно похожее на небольшую пушку, но со странным круглым барабаном сбоку. На третьем рисунке я увидел настоящую русалку. Она была одета в обтягивающее ее прекрасное тело трико. Ноги – длинные и стройные – заканчивались рыбьим хвостом.

– Что это, Дюрок? – я вернул рисунки своему адъютанту. – Это и есть те люди, которые сумели стать приближенными императора Павла?

– Да, господин Первый консул. Как рассказал человек, сделавший эти рисунки, у них есть приборы, с помощью которых таинственные незнакомцы могут переговариваться друг с другом на больших расстояниях. Кроме того, эти люди передвигаются на самодвижущихся повозках без лошадей. Одна из таких повозок изображена здесь. Мой агент пояснил, что эти повозки не пробиваются пулями. Прекрасная русалка, изображенная на одном из рисунков, тоже одна из них. Она может подолгу находиться под водой, погружаясь на дно гавани Ревеля. И еще – эти фавориты царя могут предсказывать будущее, причем о многих известных людях они знают то, о чем те предпочли забыть.

– Значит ли это, Дюрок, что им известно многое и обо мне? – после слов адъютанта мне стало не по себе.

– Все может быть, господин Первый консул. Я полагаю, что кого-то из этих людей император Павел пришлет в качестве своего доверенного лица. Во всяком случае, это был бы сильный ход с его стороны.

– Это интересно, Дюрок, очень даже интересно. Если бы вы знали, как мне хочется поговорить с одним из этих загадочных людей с глазу на глаз!

– Ну, это у вас вряд ли получится. – Дюрок покачал головой. – Как я слышал, никто из них не говорит по-французски. Английский и немецкий они знают, а вот французский – нет.

– Вам не кажется это странным, Дюрок? Мне известно, что почти все русские дворяне владеют французским языком. А вот эти люди его не знают.

– Да, это тоже меня удивило. Господин Первый консул, ко всему прочему, они прекрасно владеют оружием, которое вы видели на одном из рисунков. Оно не похоже на наши мушкеты и пистолеты. Из него эти люди стреляют далеко и точно, причем без перезарядки.

– Ого! – я чуть было не подпрыгнул от удивления. – Это очень важно, Дюрок. Чем больше я узнаю о них, тем больше у меня желание встретиться с ними. Я думал послать вас для переговоров с эмиссарами русского императора. Но если в их числе будет кто-то из таинственных пришельцев неизвестно откуда, я постараюсь, пусть инкогнито, отправиться на встречу с ними. Подумайте, как это лучше сделать, Дюрок.

– Я думаю, что такой вариант возможен, господин Первый консул. Но более точно обо всем станет известно лишь после того, как мы обговорим с русскими время и место нашей встречи…

Глава 5

Покой нам только снится

2 мая (14 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Да, рановато мы, оказывается, расслабились. Враг был повержен на поле боя, но это совсем не значит, что он обреченно поднял руки вверх и готов сдаться на милость победителю. Случившееся сегодня наглядное тому подтверждение.

С дозволения императора я взял себе в качестве секретаря одного из замечательных людей начала XIX века. Звали его Николаем Петровичем Резановым. Да, тот самый человек, который возглавил созданную летом позапрошлого года Российско-американскую компанию. В нашем времени его больше знали как главного героя мюзикла «„Юнона“ и „Авось“», где он красиво и страстно поет дуэтом с прекрасной Кончитой Аргуэльо, воспевая вечную любовь.

Пока же этот человек об этой самой Кончите не знает и женат на дочери Григория Шелихова, незаслуженно забытого государственного деятеля, приложившего немало усилий для того, чтобы Аляска стала Русской Америкой.

Николай Петрович стал для меня идеальным помощником. Он, долгое время служивший при дворе императрицы Екатерины II, прекрасно знал весь столичный бомонд, был вхож в великосветские салоны, где зачастую принимались важные решения, влиявшие потом на внутреннюю и внешнюю политику государства. К тому же Резанов был человеком честным и порядочным. А это было немалой редкостью по тем временам.

Мне приходилось обсуждать с Николаем Петровичем некоторые деликатные вопросы, и не было случая, чтобы мой помощник оказался несдержанным на язык и разболтал кому-либо из посторонних то, о чем мы с ним приватно беседовали.

Естественно, особое положение Резанова не осталось незамеченным для тех, кто внимательно наблюдал за нами. Николай Петрович рассказал мне, что его дружбы стали домогаться некоторые довольно подозрительные личности, о существовании которых он ранее и не подозревал. Были среди них и иностранцы. Они активно набивались в друзья к моему помощнику, расспрашивая его обо мне и других людях из будущего.

– Василий Васильевич, – разводил руками Резанов, – поймите меня правильно. Я не могу изображать мизантропа, шарахающегося от всех встречных и угрюмо молчащего в ответ на заданные мне вопросы. С другой стороны, я не могу говорить им неправду, потому что люди сии, по моему мнению, неплохо разбираются в людях и сразу же заметят, что я лгу. А это тоже нехорошо.

– Николай Петрович, – я участливо похлопал Резанова по плечу, – в подобных случаях лучше всего говорить полуправду. То есть окружать правдивые сведения кучей абсолютно невероятных подробностей, которые настолько исказят эту самую правду, что в нее никто не поверит. Впрочем, если вам такое не по силам, ссылайтесь на то, что вы боитесь гнева императора в случае разглашения сведений, составляющих государственную тайну. Ну и не забывайте сообщать мне, кто именно наиболее часто задает вам подобные вопросы…

А вот сегодня, следуя в Михайловский замок, мой помощник подвергся вооруженному нападению. Некие люди напали на коляску, в которой ехал Резанов, ударили его кинжалом и вырвали у него из рук портфель с бумагами. Видимо, ради них все это и затевалось.

Граф Аракчеев сразу же доложил об этом происшествии Павлу. Император пришел в ярость – мало того, что его чиновник получил тяжелое ранение (удар кинжала пришелся Резанову в грудь, пробив легкое), но и бандиты, за которыми стояли некие внешние силы, сумели похитить важные и секретные бумаги.

Я как мог успокоил Павла, сообщив, что в похищенных бумагах не было и намека на наше происхождение, а государственные тайны там содержались в гомеопатических дозах, и в случае попадания их в руки наших противников они не могут нанести существенный ущерб империи. Но мои слова только на некоторое время успокоили Павла.

– Эх, Василий Васильевич, – тяжело вздохнул он, – для меня тревожно то, что среди бела дня в центре моей столицы происходят подобные вещи. Мне жаль беднягу Резанова, который сейчас находится при смерти. Скажите, можно ли его спасти?

После ранения Николая Петровича сразу же доставили в Кордегардию, где у нас был оборудован импровизированный медпункт. Ольга тут же оказала Резанову первую помощь и сообщила мне, что ранение хотя и тяжелое, но не смертельное. Я же, в свою очередь, порадовал ее известием о том, что доктор Антонов и реанимационная машина завтра должны прибыть в Петербург, и тогда можно будет заняться раной моего помощника всерьез.

Поэтому я, как мог, успокоил Павла и попросил его дать указание всем силовикам империи начать розыск злоумышленников. Для этого была начата тщательная проверка на заставах всех лиц, покидающих Санкт-Петербург. Я же, вместе с подполковником Михайловым, допросил всех очевидцев нападения на Резанова.

Из их показаний следовало, что нападавших было трое, все они были одеты в обычное цивильное платье и ничем особым не выделялись среди обывателей. Правда, один из свидетелей, торговец головными уборами с Очаковского рынка[86], заявил, что, по его мнению, нападавшие были иностранцами.

– Поверьте, ваше благородие, – сказал он, – это были или свеи[87], или немцы. Думаю, что скорее, немцы. Один из них сказал что-то другому на непонятном мне языке. Я немного понимаю по-французски – господа любят, когда с ними разговаривают на этом языке, – так вот, эти двое говорили не по-французски.

– А они потом убежали или уехали? – спросил Михайлов.

– Их ждала коляска, запряженная парой лошадей, – ответил свидетель. – Они в нее вскочили и ускакали в сторону Николы Морского[88].

Мы с подполковником переглянулись. Похоже, что нападавшие обитали в районе Английской набережной, где традиционно селились выходцы из Туманного Альбиона. После же того, как Павел наложил арест на собственность подданных короля Георга, обитатели этого района сидели тихо, как мыши под веником. Но многие следы недругов российского императора вели в те края.

– Я полагаю, Васильич, что стоит внимательно заняться этими налетчиками, – сказал мне Михайлов, когда допрос свидетелей закончился. – Надо вместе с ребятами из Тайной экспедиции как следует перетряхнуть британский гадюшник, в котором водятся нехорошие люди, готовые перерезать глотку нашим друзьям.

Мы с Игорем вместе посетили главу Тайной экспедиции Александра Семеновича Макарова и ознакомили его с распоряжением императора об оказании нам всей возможной помощи. Тот, вполне естественно, дал все требуемые распоряжения своим подчиненным, и машина тайного сыска закрутилась.

* * *

2 (14) мая 1801 года. Мемель, Королевство Пруссия.

Капитан Грэм Иден Хэмонд, командир корабля Его Величества «Бланш»

– Я очень рад, что вы прибыли в этот город, сэр, – голос Джонатана Квигли, резидента разведки Его Величества в Мемеле, был, однако, каким угодно, только не радостным. – Но хочу сообщить вам, что Пруссия в последнее время стала относиться к нам намного менее дружелюбно.

– Почему же?

– Ну, во-первых, наши парни, воюя с теми, кто присоединился к объявленному русским царем новому «Вооруженному нейтралитету», порой весьма недружелюбно относятся к некоторым торговым судам под прусским флагом. А потом то, что покойный адмирал Нельсон устроил в Копенгагене, тоже не очень понравилось властям Пруссии. К тому же боевые действия прервали торговое судоходство в здешних краях. Нас здесь пока еще терпят, но, вполне возможно, скоро это терпение может закончиться.

Квингли покачал головой и хмуро взглянул на меня.

– Хорошо еще, что пруссаки, хотя и узнали о нашем поражении, но толком еще не знают о тех потерях, которые мы понесли. А если узнают, то вполне могут разоружить ваш фрегат. Особенно если Россия объявит Англии войну. Король Фридрих Вильгельм III совсем не похож на «Великого Фрица» – дядю своего покойного папаши, и не будет ссориться с императором Павлом. Так что на вашем месте я бы постарался как можно быстрее покинуть порт. И направиться прямиком на Борнхольм – там, как мне сообщили, флот Его Величества устроил временную базу.

– Без ремонта мы до Борнхольма не дойдем. – Я тяжело вздохнул, вспомнив о тех повреждениях, которые получил «Бланш» во время стычки с двумя русскими фрегатами. Это случилось неподалеку от острова Нарген. Проклятые варвары стреляли очень метко, и мы точно бы пошли ко дну, если бы нас не спас туман, в котором мы сумели спрятаться от врага.

– Посудите сами – помимо потерь в команде у нас две опасные пробоины в корпусе. Одна чуть выше ватерлинии, а вторая у самой ватерлинии. В трюм хлынула вода, которую мои ребята днем и ночью откачивали с помощью помп. Они уже выбились из сил, а вода продолжала поступать. Я уже молчу о повреждениях в такелаже. Скажу честно – мне в голову уже лезли мысли о том, что нам следует взять курс на русскую Либаву и там спустить флаг. Но Господь смилостивился над нами – волнение на море стихло, а ветер подул в нужном нам направлении, и мы кое-как доковыляли до Мемеля. Но до Борнхольма, уж простите, мы не дойдем даже при самой хорошей погоде и с попутным ветром. Нам нужен как минимум месяц, чтобы отремонтировать мою бедную «Бланш».

– Хорошо. – Квингли встал со стула и пристально посмотрел мне в глаза. – Если все обстоит именно так, как вы говорите, то я посоветовал бы заглянуть к официальному королевскому резиденту – им является, как вы знаете, сэр Теодор Мэй. Надо попросить его обратиться от вашего имени к местным властям с просьбой разрешить вам остаться в Мемеле на время ремонта корабля. Но, уверяю вас, пруссаки на это не пойдут. Впрочем, сэр Теодор, насколько я знаю, будет не раньше вечера – у него на данный момент назначена встреча с местными властями. Самим же вам лучше к ним не соваться – сделаете только хуже.

– Да я понял уже… Даже начальник порта с нами говорил так, словно он разговаривал с нищими попрошайками, которые просят пенни на улицах Лондона. Мол, меня не интересует, англичане вы или там французы. А потому либо уходите побыстрее, либо устраивайте все ваши дела сами. Ладно, вечером так вечером. Только скажите мне, сэр, есть ли в этом забытом Богом городишке хотя бы одна нормальная ресторация?

Квингли покачал головой.

– Рядом с гаванью есть лишь матросские пивные, куда приличному человеку заходить небезопасно. Сходите-ка вы лучше в «Цум Оксен» на Марктштрассе – у них весьма неплохо готовят прусские тефтели из настоящей телятины под сливочно-каперсным соусом. Либо в «Адлер», на той же улице – там можно отведать хорошую вареную говядину с подливой. Все эти блюда, увы, плебейские. Только ведь местных жителей изысканная парижская кухня не интересует – это в Кёнигсберге можно нормальные рестораны найти… Впрочем, здесь все равно готовят вкуснее, чем в нашей старой доброй Англии. – Сэр Джонатан тяжко вздохнул…

Я вышел на улицу. Сэр Джонатан жил по ту сторону речки Данге, в небольшом районе, застроенном виллами богатых купцов. Здесь же, на соседней улице, располагалась и вилла, принадлежащая Мэю. Я слышал, что этот город служил перевалочным пунктом, откуда в Англию ежегодно уходили сотни кораблей с древесиной для строительства на королевских верфях военных кораблей. Местные купцы получали от этой торговли хороший доход, и они не были настроены враждебно к Англии. И потому я рассчитывал на то, что мы все же получим возможность хотя бы наспех залатать пробоины на «Бланш» и снова выйти в море.

Я бы точно заблудился в этом городе, если бы не мичман Альфред Джонсон, приходившийся мне дальним родственником. Джонсон уже успел побывать в Мемеле на борту «Бланш» и считал его одним из лучших портов на Балтике. Кроме того, этот город запомнился ему еще и тем, что здесь с фрегата сбежал какой-то ирландец из наших колоний в Северной Америке, по фамилии то ли Керримэн, то ли Кэндимэн. Это уже не столь важно, хотя, конечно, очень жаль, что этого ирландца-колониала так и не удалось поймать.

Впрочем, все это произошло еще задолго до меня. Ведь лишь в начале этого года капитана Чарльза Сойера сняли с «Бланш» после того, как разговоры о процветающей на «Бланш» содомии стали достоянием слишком многих. Впрочем, официально его, равно как и прочих виновников этого непотребства, лишь слегка пожурили и перевели на другие корабли, а меня назначили на его место.

– Ну что, Алфи, – улыбнулся я Джонсону. – Сходим, перекусим? Тебе куда хочется заглянуть – в «Оксен» или в «Адлер»?

– Сэр, если можно, то давайте зайдем в «Адлер»! Там хоть честный кусок говядины дадут, а не эти проклятые каперсы…

Мы направились к Карлову мосту через Данге. Перед нами открылась панорама городка. Он был больше похож на село-переростка. Там, где Данге впадала в Куршский залив, находились живописные развалины замка Тевтонского ордена. Чуть выше – Новый рынок, от которого наверх, параллельно Данге, как оказалось, и уходила Марктштрассе. На «Адлере» даже не было вывески с названием – лишь металлическое изображение прусского орла[89].

Снаружи здание выглядело весьма внушительно и сурово, но внутри все оказалось вполне уютным и удобным для посетителей – небольшие столики со скатертями, деревянные панели на стенах, дубовый пол… Нам сразу же принесли в пузатых кружках свежесваренное пиво. Конечно, это не английский эль, но пить можно. Я заказал говядину на двоих, и слуга, принявший заказ, почтительно поклонившись нам, удалился.

Альфред рассеянно стал разглядывать посетителей заведения. Неожиданно он встрепенулся и показал мне рукой на столик, за которым трапезничали трое мужчин.

– Не знаю, кто сидит рядом с ним, но, сэр, помните, я вам рассказывал про колониала Керригана, который бежал с «Бланш» в этом самом городе, еще до того, как вас назначили командиром на наш корабль? Его тогда так и не нашли, хоть и искали по всей округе. Бьюсь об заклад, что это он и есть!

Я посмотрел – за столиком сидели трое. Двое из них, один высокий, другой пониже, были крепко сложены и чем-то смахивали на ирландцев. Третий сидел к нам спиной и внешне ничем не выделялся. Но мне показалось, что я его где-то уже видел.

Алфи пояснил:

– Это не тот, что рыжий, а другой – светловолосый. Сэр, позволите, я пойду и арестую его?

– Нет, Алфи, подожди. Не забывай, что мы не в Англии, а в Пруссии. И заниматься самоуправством не стоит – на нас сейчас и без того здесь смотрят косо.

Присмотревшись к этой троице, я понял, что и в самом деле действовать надо весьма осмотрительно. Третьим оказался не кто иной, как мой старый знакомый Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фолклендский. А про него я знал лишь то, что он выполняет разные скользкие поручения для секретных служб Его Величества.

– Ты уверен, что это именно Керриган?

– Более чем, сэр.

– Оставайся на месте и не вздумай что-либо делать, пока я тебя не позову. Ты все понял?

– Да, сэр!

Я подошел к столику, за которым восседал Кэри. Он посмотрел на меня и расплылся в улыбке, которую легко было принять за радушную, если бы я не знал виконта.

– Грэм, старый приятель! Рад вас видеть. Не хотите ли разделить с нами трапезу?

– Да я ненадолго. Я, видите ли, здесь со своим младшим офицером.

– Как ваш отец, первый баронет Хэмонд? – эти слова Кэри произнес с плохо скрываемой насмешкой. Ведь баронет – это, как правило, купленный титул, хотя иногда его величество его присваивает за особые заслуги. Чаще же соискатель этого титула, имеющий доход свыше тысячи фунтов, выплачивает королевской казне сумму, равную трехлетней плате 30 солдатам по 8 пенсов в день. Именно так и было с моим отцом, капитаном Эндрю Хэмондом. Но в любом случае старая титулованная аристократия смотрит на «новичков»-баронетов свысока, а если баронет еще и первый в своей линии…

– Он чувствует себя неплохо, спасибо. А как вы здесь оказались? Не ожидал увидеть старого знакомого в этой забытой Богом дыре.

– Ну уж и дыре. Мемель – один из самых важных для нас портов Европы. Если мы перестанем получать доски и дерево из здешних лесов… Ведь Архангельск для нас закрыт, и похоже надолго.

– Тем не менее населения здесь маловато, а хорошего ресторана днем с огнем не найдешь.

– Именно так. Но, как мне кажется, вы подошли ко мне не за этим.

– Видите ли… Один из ваших компаньонов – тот, кто сидит напротив вас – беглый матрос королевского флота по фамилии Керримэн. Или что-то в этом роде.

Да, надо было еще раз переспросить у Алфи, какая у того была на самом деле фамилия. Но Кэри лишь рассмеялся после сказанных мною слов:

– Прямо-таки производная от моей фамилии. Впрочем, давайте я сам спрошу у своего компаньона, который, если вас это так уж интересует, здесь на службе Его Величества. Итак, дружище, твоя фамилия Керримэн?

– Такого за собой не припомню, – усмехнулся светловолосый. Я обратил внимание, что акцент у него был скорее ирландский, чем североамериканский. Я успел побывать в Бостоне, когда мы отлавливали там британских моряков два года назад[90]. Там разговаривали совсем по-другому.

– Простите, мистер…

– О’Нил, к вашим услугам.

– Мой мичман принял вас за другого.

Виконт пожал плечами и с ноткой раздражения в голосе произнес:

– Капитан Хэмонд, полагаю, что вы просто обознались. И я надеюсь – искренне надеюсь, – что вы больше не будете подозревать моего спутника неизвестно в чем. Он сделал слишком много полезного для британской короны.

Я поспешил откланяться:

– Конечно. Простите, мистер О’Нил… И вы, виконт.

Но когда я рассказал обо всем этом Алфи, тот лишь покачал головой.

– Все это очень странно, сэр. Я готов поклясться, что это тот самый беглец Керриган. Наверное, я ошибался… Тем более что у этого, как вы говорите, О’Нила, проскальзывал американский акцент…

* * *

3 (15 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

В Питер мы вернулись как триумфаторы. Правда, не в полном составе. Наш водолаз – Дмитрий Сапожников – и два бойца остались в Ревеле. Им еще предстояла работа по обследованию потопленных британских кораблей и изъятию с них всего, представляющего для нас интерес.

На всем пути нас встречали восторженные обыватели, которые горячо приветствовали победоносные войска императора Павла Петровича. Даже местные эстонцы, которым, если сказать откровенно, все произошедшее было глубоко пофиг, махали нам руками и что-то одобрительно кричали. В Питере же нас ждала такая встреча, что мы с непривычки даже растерялись.

Император приказал соорудить в районе нынешних Нарвских ворот деревянную триумфальную арку, увитую лентами и прочей цветастой мишурой. Оркестр исполнил неофициальный гимн Российской империи «Коль славен наш Господь в Сионе», после чего сам Павел Петрович и цесаревич Константин Павлович при полном параде отдали честь проходившим торжественным маршем войскам. Наши повозки с хорошо упакованными «тиграми» и «скорой» мы решили завезти в город ночью, дабы не вызывать лишних разговоров. Мы же, к государеву войску не принадлежавшие, проехали под триумфальной аркой на присланных нам золоченых каретах Дворцового ведомства. Наше явление народу вызвало оживление и пересуды. Многие уже знали о новых фаворитах императора и теперь старательно пялились на нас, обсуждая вслух увиденное. Не знаю, о чем там шли разговоры, но нам даже не икнулось.

На следующий день был назначен торжественный молебен в Троицком соборе Александро-Невской лавры. О сем нам сообщил лично Павел, добавив, что наше присутствие там обязательно. Мы не стали с ним спорить. А пока суть да дело, я решил обсудить все произошедшие события с Василием Васильевичем Патрикеевым. Не то чтобы он не был в курсе того, что произошло в Ревеле, но одно – лаконичные и сугубо деловые переговоры по рации, и совсем другое – разговор тет-а-тет. Тут можно сообщить все в подробностях, не упустив даже мелких нюансов.

Меня интересовало состояние здоровья бедняги Резанова. Наш медик Геннадий Антонов спешно покинул Ревель, как только ему стало известно о покушении на помощника Патрикеева, и опередил нас в пути почти на сутки. Тем самым он лишился своей доли славы, но зато сумел организовать лечение раненого и, как он сообщил мне по рации, Резанов пошел на поправку, и где-то через месяц, если (тьфу-тьфу) ничего не произойдет непредвиденного, должен окончательно выздороветь.

– Васильич, да что же такое тут у вас творится-то? – спросил я. – Среди бела дня на наших людей нападают неизвестные с ножами и крадут портфели, набитые секретами!

– Эх, Николай, – вздохнул Патрикеев, – сами не можем еще понять, кому и зачем понадобился весь этот экстрим. Вот отловим негодяев, тогда все и узнаем. Пока же нам всем следует поберечься. Эти пожиратели пудингов не успокоятся, пока не ухлопают всех нас, и императора Павла в придачу. Они всерьез решили, что смысл жизни царя – это выгнать их из Индии.

– А что здешние сыщики, они уже напали на следы покушавшихся?

– Пока нет, но кое-что интересное они нашли. Впрочем, не будем торопить события. Надо раскрутить это дело до конца и взять не только исполнителей, но и тех, по чьему заданию они напали на Резанова.

– Ну, что ж, дай им Бог раскрыть это дело. Если здешним сыскарям понадобится наша помощь, то они могут на нее рассчитывать. А что у нас с делами заморскими? Как я слышал, вполне вероятен вояж графа Ростопчина на встречу с личным эмиссаром пока еще не императора Бонапарта?

– Мы не исключаем подобную встречу. Но ее следует тщательно подготовить. Причем не только с чисто дипломатической стороны. Понимаешь, Николай, здесь у многих вода в заднице не держится, и потому вполне вероятно, что британцы уже пронюхали о планируемом рандеву. Ведь если оно состоится и переговоры закончатся договоренностью о совместном походе в сторону Индии, англичанам резко поплохеет. Ведь для них Индия – не просто «Страна чудес». Это бездонная кормушка, откуда британские буржуины черпают ресурсы для превращения Англии в «Мастерскую мира». За нее они будут драться не на жизнь, а на смерть.

– Скажи, Васильич, а нужна ли нам эта самая Индия? – спросил я. – Стоит ли она той крови и слез, которые за нее прольются? Может, ну ее? Россия пусть движется на восток, в сторону Тихого океана. Еще не начата колонизация Аляски, да и Калифорния испанцами практически не освоена.

– Всему свое время, Николай, – Патрикеев нравоучительно поднял вверх указательный палец. – Мы и про Аляску помним, и другие земли в Америке от нас никуда не уйдут. Ты вот мне скажи – не проще ли нам будет вести свои дела на востоке, если индустриализация Англии резко сбавит обороты, и ресурсы, поступающие в метрополию извне, станут поступать в гомеопатических дозах?

– Ясен пень, конечно, проще. Значит, собственно Индия для нас не самоцель?

– Вот именно, не самоцель. Главное – ослабить Англию. Хотя бы до такого уровня, чтобы она, эта самая Британия, нам больше не гадила. Правда, они без этого никак не могут. Но чем слабее страна, тем меньше от нее вреда.

– А как насчет резко усилившейся Франция? Ведь тогда она станет для нас опасной.

– Все может быть. Но пусть лучше Наполеон сублимирует свою воинственность в песках Египта и Сирии, пусть отвоевывает в Индии потерянное еще при Людовиках в Семилетней войне. Пусть он залезет с ногами в Луизиану и попытается отвоевать у англичан потерянную тогда же Канаду. В Европе нам с ним делить нечего. К тому же пусть лучше он будет зависеть от нас, чем мы от него. Или я не прав, Николай?

– Гм, – я задумчиво почесал подбородок. Васильич рассуждал достаточно цинично, не употребляя общепринятые выражения, вроде «эра гуманизма» и «развитие цивилизации». Все просто и ясно – интересы России превыше всего. И вся ее внешняя политика должна строиться вокруг этого постулата.

– Васильич, но ведь Павел думает совсем иначе, – попытался возразить я. – Он еще верит в прекраснодушное рыцарство. По-человечески это, может, и неплохо. Но в мире, где уже давно «человек человеку волк», это рыцарство выйдет ему боком. Вспомни, что получила Россия в благодарность за пролитую русскую кровь в Италии и Швейцарии.

– Все правильно, Коля, – Васильич дружески похлопал меня по плечу, – а потому нам с тобой следует все время ненавязчиво напоминать царю о нашем священном долге перед Россией и ее народом. Павел, конечно, человек упертый, но не настолько, чтобы напрочь отбросить все доводы разума. К тому же он внимательно относится к нашим советам. Надо только правильно их озвучивать, помня о характере императора. Ведь он помнит о том, что многие близкие бессовестно обманывали его. Первая жена изменяла с лучшим его другом, многие приближенные приняли участие в заговоре, и даже родной сын примкнул к комплоту. После того, как с нашей помощью заговор был ликвидирован, вокруг Павла образовалась пустота. И мы должны ее заполнить. Может, для некоторых идеалистов мы поступаем не совсем благородно, но ради интересов России можно со многим смириться. Так что, Николай, вперед – Per aspera ad astra![91]

* * *

4 (16 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Общими усилиями нам все же удалось отловить тех негодяев, которые совершили покушение на Резанова. Хорошо сработали и здешние сыщики, и наши ребята. Свидетели нападения смогли с помощью компьютерной программы – видели ли бы вы их изумленные лица! – составить композиционный портрет подозреваемых. Мы показали его Резанову, который уже почувствовал себя лучше, и он сказал, что эти картинки весьма похожи на реальных негодяев.

Местные «опера» долго разглядывали физиономии на мониторе, а потом старший, почесав затылок, осторожно произнес:

– Господин подполковник, я вроде видел похожего вот на этого, – и он указал на один из портретов. – Он живет в доме у Кашина моста[92]. Это матрос со шведского корабля, который застрял в Петербурге и теперь желает наняться на какой-нибудь корабль, который идет в Гельсингфорс.

– А двух других ты не видел? – спросил я.

– Никак нет, господин подполковник, – покачал головой сыщик, – не встречал.

– Хорошо. Ты поможешь нам найти его?

– Конечно помогу. А за что вы хотите его поймать?

– Этот швед, или, черт его знает, кто он на самом деле, на днях едва не зарезал насмерть верного слугу нашего государя. Так что надо быть с ним весьма осторожным – он может и ножом в брюхо пырнуть, если зазеваешься.

– Вот, значит, какой он, – сыщик крякнул и внимательно посмотрел на меня. – А вы, господин подполковник, что, собираетесь сами его повязать? Не боитесь-то?

– У меня для этого есть люди, которые обучены ловить подобных злодеев. Ты нам только укажи на него, а остальное тебя не касается.

Экипировав соответствующим образом двух своих бойцов – Ската и Сыча, – мы отправились с сыщиком, который откликался на имя Савва, к дому у Кашина моста. Это был небольшой двухэтажный деревянный домик, комнаты которого хозяйка, вдова отставного майора, сдавала внаем разного рода людям. Там были и мелкие торговцы, и мастеровые с верфи, и моряки, временно оказавшиеся на мели. Через своего агента – шустрого парня лет пятнадцати – Савва установил, что разыскиваемый нами злодей, известный как Густав Нюстрём, находится у себя в комнатушке, нагрузившись спиртным по самую ватерлинию.

– Барин, вы поостерегитесь. Он злой сейчас, просто волк бешеный, – протараторил мне пацан, – как увидел меня, так глаза у него стали белые и сразу за нож схватился. Выругался не по-нашему, а потом стал ножом своим размахивать. Ну я и убежал от греха подальше.

– Хорошо, малец, – я протянул помощнику сыщика серебряную монету, – доведи нас до его комнаты и ступай себе с Богом.

Само же задержание прошло на удивление просто. Скат ногой распахнул дверь, в которую пронырнул Сыч. Герман ловко выбил из рук шведа здоровенный тесак и отправил его в глубокий нокаут ударом в челюсть. Вдвоем они со знанием дела связали руки потомка викингов веревкой и поволокли к выходу. Я все это время стоял в коридоре и контролировал его на случай появления сообщников Нюстрёма. Но никто так и не появился.

Потом я тщательно обыскал комнату шведа. Ничего интересного в ней я не нашел. В матросском сундуке обнаружил кошелек с десятком золотых монет. Вполне возможно, что это был остаток гонорара за нападение на Резанова. Хотя не исключено, что это могли быть и честно заработанные матросские деньги, сбереженные прижимистым шведом.

Я уже собрался было уходить, когда в дверь комнатушки кто-то осторожно постучал. Рука моя скользнула к кобуре. Прижавшись к стене, я невнятно что-то промычал. Стоявший за дверью должен был подумать, что обитатель комнаты пьян до изумления и не может уже членораздельно разговаривать.

Дверь скрипнула, и в комнату на цыпочках осторожно вошла молодая девица в скромной уличной одежде. Она уставилась на пустую кровать, потом лихорадочно стала озираться. Заметив меня, она изменилась в лице и приоткрыла рот, готовясь закричать.

– Здравствуйте, очаровательная незнакомка, – произнес я. – Давайте не будем поднимать шум. Скажите, кто вы?

Но мадемуазель, видимо, не испытывала никакого желания знакомиться со мной. Она резко развернулась и выскочила в коридор… где сразу же угодила в крепкие объятия Ската.

– Куда же ты, красавица, спешишь, – ласково сказал Сергей. – Нельзя так быстро бегать – можно споткнуться на ступеньках и разбить свой прелестный носик.

Девица зашипела, как разъяренная кошка, и неожиданно попыталась ударить его острым стилетом, который ловко извлекла из рукава. Скат, однако, успел перехватить ручку незнакомки и провести болевой прием.

– Пся крев, – неожиданно выругалась девица. – Пшекленчи москали!

– Командир, – сказал Сыч, – а эта красавица умеет жалить. Только жало мы у нее вырвали.

Он отбросил ногой в сторону валявшийся на полу стилет и неожиданно улыбнулся полячке.

– Не бойся – спецназ девицу не обидит. А вот на некоторые вопросы тебе придется ответить.

– Сергей, отведи ее в карету. А я тебя подстрахую. Может быть, прекрасная паненка пришла сюда не одна.

Я достал из кобуры «Грач»[93] и взвел курок. Как оказалось, сделал я это не напрасно.

Сыч под руку с полячкой вышел из дома и направился к карете, стоявшей шагах в двадцати от дома. Я немного приотстал, спрятав руку с пистолетом за спиной. Неожиданно из-за угла вывернула пролетка, запряженная парой лошадей. Она с грохотом мчалась прямо на Сыча и его спутницу. Серега, вовремя сообразив, толкнул девицу в сторону, а сам упал на мостовую, приготовив оружие к бою.

Прицелившись, первым же выстрелом я завалил кучера, и пролетка рванула в сторону. Два сидевших в нем мужчины оказались неплохо вооружены – в руках у них были пистолеты. Но мы с Сычом не дали им выстрелить и дуплетом всадили в каждого по пуле.

– Командир, а мне это начинает нравиться, – улыбнулся Сыч, поднимаясь с мостовой и отряхивая уличный мусор с камуфляжки. – Чувствую, что тут скучать не придется. Жаль только, что мы всех трех субчиков помножили на ноль. Неплохо было бы допросить кого-нибудь из них.

– Теперь они могут рассказать что-либо только апостолу Петру, – сказал я, пряча «Грач» в кобуру. – Ладно, передай нашим, чтобы они прислали подкрепление. Не исключено, что на выстрелы могут примчаться приятели этих уродов. Мы-то сумеем отбиться, но шальные пули могут зацепить новых знакомых.

В этот момент паненка, слегка ошалевшая от всего происходящего, похоже, пришла в себя, и у нее началась истерика. Она разрыдалась и стала выкрикивать что-то невразумительное по-польски. Сыч стал ее успокаивать, но девица продолжала истерить, и тогда Серега слегка шлепнул ее по щеке. Она всхлипнула, замолчала и испуганно уставилась на меня.

– Сыч, давай сажай ее в карету. Будем дожидаться своих. Они уже выехали?

– Так точно, товарищ подполковник, мчатся сюда на всех парах. Обещали быть минут через пятнадцать.

– Ну, вот и отлично. Давай, ты смотри на то, что творится справа, а я – слева.

* * *

4 (16 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Капитан ФСБ Рыбин Сергей Сергеевич. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Подмога примчалась к нам по здешним реалиям очень быстро – всего за каких-то полчаса. Это вполне понятно – вместо спецмашин тут по улицам рассекают «спецкареты» на конной тяге, а вместо спецсигналов лихие «водители кобылы» используют медный рожок, в который они отчаянно дудят и кричат «пади!». Нашими же «тиграми» мы до поры до времени не пользуемся – бережем от смущения умы хроноаборигенов, да и бензин следует экономить.

Однако больше никто на нас не рискнул напасть. Видимо, поле боя с валяющимися на нем трупами наглядно продемонстрировало, что с «пятнистыми» – так нас прозвали обитатели Санкт-Петербурга образца 1801 года – лучше не связываться.

Обозреть место происшествия вместе с Паном и двумя нашими орлами приехал и глава Тайной экспедиции Макаров, который, если честно, здорово нам помог в розыске бандитов, напавших на беднягу Резанова.

Михайлов кратенько доложил ему о происшествии. Тот одобрительно покивал, брезгливо посмотрел на трупы и на двух живых задержанных. Со шведом, который так и не успел очухаться, разговаривать было бесполезно. Ему требовалось, как говорили в наше время правоохранители, «вытрезвление сном». А вот прекрасная паненка, которую я спас от смерти под копытами скачущих во весь опор лошадей, напротив, была чересчур активна.

Когда Сыч несколько радикальным способом успокоил ее, она на какое-то время притихла. А потом, помещенная в здешний «автозак», снова распсиховалась не на шутку. Мешая русские и польские слова, она стала выкрикивать в наш адрес оскорбления. Вот и сделай людям добро – вместо благодарности тебя обзовут быдлом и лайдаком и пошлют в дупу. Когда же я намекнул паненке, что так вести себя «не добже», она, злобно сверкнув своими прекрасными глазками, заявила мне, что, дескать, она и не просила ее спасать.

– Женская логика, – со вздохом произнес подполковник Михайлов. – Нам ее постичь невозможно. Тем более что и сами дамы часто не понимают, почему они поступили именно так, а не иначе.

Макаров сочувственно покивал головой и отправился с докладом к императору. Интересно, что он там такого наговорит про нас? Думаю, что, как это обычно бывает, он постарается выставить своих подчиненных главными участниками операции по задержанию особо опасных государственных преступников. Ну а на нас свалить все огрехи. Удивительно, но даже через двести лет дурные привычки высокого начальства не изменились.

Ну а мы тщательно осмотрели трупы застреленных нами террористов. Ничего особо интересного обнаружено не было. Обычный джентльменский набор – немного денег, ножи, ностряпки. У одного нашли колоду карт и игральные кости. Что ж, парень, ты сегодня пошел не с тех козырей, и твоя карта оказалась битой.

А потом мы направились в Кордегардию, чтобы там провести обыск задержанной нами девицы и допросить ее. Не знаю, пойдет ли она с нами на контакт, но, как говорится в таких случаях, попытка не пытка. А пока с ней следует установить психологический контакт, чтобы она снова не устроила нам истерику со слезами и соплями. Терпеть ненавижу такие вот женские кунштюки.

– Как тебя зовут, голубушка? – участливо спросил я у паненки.

Та снова зло зыркнула на меня, но, видимо, поняв, что говорить с нами ей все же придется, процедила свозь зубы:

– Барбара. Барбара Каминска.

– Красивое имя, – вздохнул Сыч. – Если мне не изменяет память, так звали Барбару Ягеллонку, дочь короля Казимира Ягеллончика. Она потом вышла замуж за герцога Саксонии Георга. Жили они счастливо, любили друг друга. Когда Барбара умерла, герцог перестал бриться, за что и получил прозвище Бородатый.

Паненка, которая внимательно слушала Германа, вздрогнула и спросила:

– Пан поляк?

– Моя бабушка была полячкой. Она и рассказала мне эту историю.

– Так почему пан служит москалям? – спросила Барбара. – Ведь они самые главные враги нашей Речи Посполитой.

– Самые главные враги Польши – это шляхта, которая даже не смогла защитить ее, – вступил в разговор Михайлов. – Вспомните законы этой самой Речи Посполитой. Ведь голодраный шляхтич из клиентелы магната мог на сейме крикнуть «не дозволям» и тем самым похерить любой, пусть даже самый полезный для своей страны закон, одобренный большинством делегатов сейма. А взять бесконечные конфедерации, выборы короля, которому потом благодарные подданные бьют морду… А вы говорите – москали вас погубили.

– Мой отец воевал за свободу Польши, – гордо тряхнув прелестной головкой, произнесла Барбара. – Он был в сражении при Мацеёвицах, рядом с Костюшко. Тогда русские разбили нас. Мой отец вместе с тяжелораненым паном Тадеушем попал в плен.

– Ну, и что же потом произошло с вашим отцом? – спросил Сыч.

– По просьбе круля Станислава Понятовского фельдмаршал Суворов отпустил его. Отец уехал в Россию, где его взял на службу управляющим имением один помещик, тоже поляк.

– А паненка знает, как поступил с Костюшко император Павел? – спросил я.

– Знаю, – буркнула Барбара.

Действительно, вскоре после смерти Екатерины II Костюшко, которого из Комендантского дома Петропавловки перевели в Мраморный дворец, посетил Павел, пообещавший освободить предводителя польского мятежа. Император предложил Костюшко поступить на российскую военную службу, однако тот отказался. Костюшко подписал «Присягу на верность» с обязательством защищать интересы императора и его наследника Александра Павловича. После принесения присяги он получил свободу. Павел приказал выплатить Костюшко 12 тысяч рублей – казенную стоимость тысячи крепостных душ.

– Вот видите, – сказал Герман, – нынешний император поступил, как настоящий рыцарь. И вам грех на него обижаться.

Барбара ничего не ответила и уставилась в окно.

– Ну, вот мы и приехали, – произнес подполковник Михайлов. – Прошу всех с вещами на выход.

* * *

5 (17 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

О лихой перестрелке у Кашина моста было немедленно доложено императору. Павел поутру срочно вызвал к себе меня и подполковника Михайлова. Сразу после вахтпарада мы с Игорем отправились в Михайловский дворец, где предстали перед гневными очами самодержца.

– Что скажете, господа? – пыхтя от возмущения, сказал Павел. – Мне все это уже изрядно надоело. В моей столице среди бела дня гремят выстрелы и льется кровь. Вот вы, господин Патрикеев, что можете сказать в свое оправдание?

– Видите ли, ваше императорское величество, – спокойно ответил я, – нам приходится иметь дело не с кроткими агнцами, а с закоренелыми бандитами и убийцами. И когда те при задержании оказывают вооруженное сопротивление, подчиненным подполковника Михайлова пришлось, в свою очередь, открыть огонь, дабы защитить себя. Если позволите, мы расскажем вам все подробно, и тогда вы, государь, решите, правы мы были или нет.

Павел, немного остыв, кивнул головой, развалился на мягком диване и приготовился слушать.

– Ваше императорское величество, – начал Михайлов, – мы вместе с людьми господина Макарова проделали большую работу по розыску преступников, напавших на Резанова. И поиск закончился успехом. Нам удалось установить личность одного из них. Мы отправились в дом у Кашина моста, чтобы задержать и побеседовать с ним. Задержание прошло тихо и спокойно. А вот потом…

– А что было потом? – живо поинтересовался император. Он вскочил с дивана и стал расхаживать по своему кабинету.

Михайлов усмехнулся и посмотрел на заинтригованного Павла.

– Дальше же произошло следующее. Я стал осматривать жилище злоумышленника, рассчитывая найти документы, его изобличающие, или относящиеся к делу улики. И тут передо мной неожиданно явилось небесное создание, можно сказать, ангел во плоти…

Павел вскрикнул от неожиданности и от нетерпения топнул ботфортом, желая услышать от Игоря более подробный рассказ.

– Да-да, ваше императорское величество, девица, которая предстала передо мной, была на удивление хороша. Вот, посмотрите…

Михайлов достал из кармана айфон, вывел на экран фото задержанной полячки и показал его императору.

Павел взглянул, покачал головой и осторожно вернул айфон подполковнику.

– Да, эта мадемуазель действительно прелестна. Но я так и не понял – как связаны между собой эта красавица и начавшаяся вскоре стрельба?

Игорь не спеша убрал в карман айфон и продолжил свой рассказ.

– Так вот, государь, эта самая кисейная барышня попыталась меня убить. Что ей не удалось сделать по независящим от нее причинам. Мне сразу подумалось, что она приехала в дом у Кашина моста не одна. И по рации предупредил своих людей, чтобы они держали ухо востро. Я оказался прав – на пролетке примчались трое сообщников этой девицы и попытались убить уже ее.

– В самом деле? – удивился Павел. – Может быть, они просто хотели ее вызволить?

– Именно убить, – вздохнул Михайлов. – Пролетка мчалась прямо на девицу. Если бы не Сыч – простите, старший лейтенант Совиных – лошади бы сбили ее с ног и растоптали. Но Сыч успел оттолкнуть девицу в сторону, да и сам тоже в последний момент выскочил буквально из-под колес пролетки.

– Молодец этот самый Сыч! – воскликнул император. – Передайте, что я выражаю ему свое благоволение. Но вернемся к тем злодеям. Как я слышал, вы их всех убили?

– Да, государь, они достали пистолеты и приготовились открыть по нам огонь. Но мы оказались проворнее и успели выстрелить раньше.

– Гм, – император задумчиво почесал переносицу, – мне об этом происшествии доложили несколько иное. Но я, однако, склонен поверить именно вам. Скажу, что вы все сделали правильно, и я благодарю вас, Игорь Викторович. А теперь я попрошу поподробней рассказать мне о тех, кого вам удалось задержать живыми и невредимыми.

– Государь, – вступил в разговор я, – начну с того шведского моряка. Сам по себе Густав Нюстрём не представляет для нас большого интереса. Обычный матрос с торгового судна. Дело свое знает, но не более того. Характер же у него скверный. Он вспыльчив и склонен к выпивке. Пьян же он почти всегда. Гораздо интересней его соучастники, которых мы еще не задержали, и розыском которых сейчас занимается вся полиция Санкт-Петербурга. Со слов Нюстрёма, его наняли два ранее неизвестных ему человека. Как считает швед, один из них был француз, а вот второй больше смахивал на англичанина.

– Странное сочетание, – покачал головой император, – швед, француз и британец. Извините, Василий Васильевич, я вас перебил. Продолжайте свой рассказ.

– Те двое использовали Нюстрёма исключительно для силовой поддержки. Он должен был схватить под уздцы лошадей экипажа, в котором ехал Резанов. А британец и француз в это время напали на Николая Петровича. Один из них ударил его ножом в грудь, а второй выхватил из рук портфель с документами. Потом нападавшие скрылись на пролетке, кучером которой был… Знаете, кто был кучером той самой пролетки?

Павел отрицательно покачал головой.

– Так вот, государь, управлял пролеткой тот самый человек, которого вчера Игорь Викторович пристрелили у Кашина моста.

Павел удивленно воскликнул и развел руками.

– Значит, вы оказались на верном пути, господин подполковник, – сказал он, – а вы уверены, что это тот самый человек, который участвовал в нападении на беднягу Резанова?

– Уверен, государь, – кивнул Михайлов, – свидетели опознали в нем того, кто управлял пролеткой во время бандитского нападения на Николая Петровича.

– Тогда мне его ничуть не жаль, – произнес Павел. – Продолжайте, Василий Васильевич.

– Швед, несмотря на свою природную тупость, все же смог сообщить нам много интересного. И теперь люди господина Макарова пытаются найти англичанина и француза. Что же касается задержанной девицы…

– Мне она весьма любопытна, – сказал Павел. – Кто она такая и откуда?

– Зовут ее Барбара Каминская. Ей всего двадцать лет. Родилась в Польше, где отец ее участвовал в мятеже Костюшко. Под Мацеёвицами пан Каминский попал в плен вместе со своим военачальником и был отправлен в Россию. Как человек грамотный, он быстро нашел себе место управляющего имением на отошедших России землях. Дочь свою пан Каминский воспитал в духе ненависти к России и русским. Ему удалось установить связь с единомышленниками, скрывшимися за границей после разгрома польского мятежа. Повзрослевшая Барбара, как могла, помогала отцу. По его просьбе она выехала в Петербург, чтобы поучаствовать, как ей объяснили, в «деле, которое поможет Польше обрести свободу». Мадемуазель Каминская вошла в группу, старший которой, англичанин по имени Джеффри, намеревался похитить одного из тех, кто пробился к трону и заставил императора Павла изменить традиционной дружбе России и Англии.

– «Заставить императора Павла»! – от негодования лицо царя пошло красными пятнами. – И эти мерзавцы смеют надеяться, что я стану прислушиваться к их советам?! Впрочем, продолжайте, Василий Васильевич, я вас внимательно слушаю.

– Джеффри, впрочем, особо ей не доверял. Он просто давал мадемуазель Каминской отдельные поручения, которые она прилежно исполняла. А вот вчера произошла осечка. Правда, британцу доложили о том, что за одним из участников нападения на Резанова выехали «пятнистые» – так злоумышленники окрестили людей подполковника Михайлова. И он срочно отправил Барбару с тремя своими головорезами, чтобы убить Нюстрёма и тем самым оборвать ниточку, которая могла вывести нас на всю банду. Но мы оказались на месте быстрее.

– А почему эти изверги пытались убить такую прелестную девицу? – задумчиво произнес Павел. – Хотя догадываюсь, они, как вы сказали, тем самым намеревались оборвать и эту ниточку. Как, кстати, сейчас себя чувствует мадемуазель Каминская?

– Поначалу она была в полном расстройстве чувств, – усмехнулся Михайлов. – С ней даже случилась истерика. По потом она пришла в себя и рассказала все, что знала. Знала она, кстати, не так уж много. Но даже то, что ей стало известно, должно помочь нам изловить этого самого Джеффри с его бандитами.

– Ну что ж, Игорь Викторович – в добрый путь. Надеюсь, что вам удастся поймать британца и его гнусную компанию. Надо сделать это как можно быстрее, чтобы ни у кого больше не появилось желания нападать с кинжалами на верных слуг государевых. Можете идти, но как только у вас появятся новые известия по этому делу, немедленно докладывайте лично мне.

* * *

5 (17 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

После аудиенции у императора я вместе с Васильичем отправился в Кордегардию.

– Послушай, Игорь, – спросил мой визави, – что ты думаешь обо всем этом?

У меня было много предположений о грядущих действиях наших противников, но я решил промолчать. Все же Васильич лучше меня знал эпоху, в которой мы очутились, и потому он мог более точно предугадать будущее, пусть оно теперь и заметно отличается от того, что было в нашей реальности.

Именно в таком духе я и ответил Патрикееву. Тот улыбнулся и внимательно посмотрел на меня.

– Игорь, а ведь ты ни слова не сказал Павлу о британце, которого ребята Баринова захватили в Ревеле. Я знаю, что при задержании вы его неслабо продырявили, но наш эскулап Гена Антонов шепнул мне, что ваш пленник пошел на поправку, и с ним можно работать.

– Работать-то можно, – я пожал плечами, – только знаешь, Васильич, беседовать придется с ним в щадящем режиме. Все же он еще окончательно не поправился, и если на него как следует нажать, то придется снова передать инглиза нашим медикам. А знает он, между прочим, немало.

– Ну-ка, ну-ка, – оживился Патрикеев, – и что же поведал вам этот Джейм Бонд недоделанный?

День сегодня выдался солнечный, весенний. Уже вовсю чирикали птички, на деревьях появились первые листочки, а над плацем пролетела бабочка-капустница. Мы остановились у памятника Петру Великому работы Растрелли-старшего.

– Так вот, Васильич, кажется мне, что мы с британцами еще не раз схлестнемся. Дело в том, что у них существует идея-фикс – «русские рвутся в Индию, чтобы завоевать ее». А ты ведь знаешь, что для них Индия.

– Ну, мне это и без тебя известно. А что ты, Игорь, узнал у пленного британца? И не надо ходить вокруг да около. Не бойся, мы тут с тобой одни. Ну если не считать государя Петра Алексеевича, – Патрикеев рассмеялся и посмотрел на бронзовую фигуру Петра I, восседающего на бронзовом же коне.

– Скажу я вот что. Британец сообщил, что нами заинтересовались люди, вершащие судьбы Соединенного королевства. И они не пожалеют ни денег, ни сил, чтобы заполучить кого-нибудь из нас. Или в крайнем случае убить нас. Такой вариант они тоже рассматривали.

– Даже так? – покачал головой Патрикеев. – Хотя, зная нравы этих джентльменов, я уже ничему не удивляюсь. Ну, Игорек, и что мы теперь будем делать? Я даже не хочу думать о варианте сотрудничества с инглизами – да и твои ребята тоже вряд ли на это согласятся. Ну, а насчет того, что нас будут пытаться убить или похитить? Это мы еще посмотрим – кто кого завалит. Пусть Павел даст нам карт-бланш, и мы порвем этих уродов, как тузик грелку. Ведь теперь мы не одни, теперь рядом с нами люди из XIX века, для которых мы стали друзьями.

– Тогда, Васильич, надо четко определить, кто чем должен заниматься, и начать переделывать этот мир под себя. Давай ты займешься гражданскими лицами – медиками и Ивановыми со товарищи, а я с Бариновым – служивыми.

– Игорь, не забывай, что на мне еще дела иностранные – мы уже достаточно сдружились с графом Ростопчиным. Алексею Иванову я посоветовал бы более плотно начать работать с Кулибиным. А со здешними силовиками придется работать вам с Бариновым. Тем более что Николай сдружился со многими из них в Ревеле.

– Договорились. Только пусть этот разговор останется между нами.

– Так тому и быть, – кивнул Михайлов. – Как я слышал, ты сейчас с Ростопчиным готовишь рандеву с посланцем Наполеона. О чем вы там будете с ним говорить – это не по моей части. А вот обеспечение безопасности рандеву, похоже, ляжет на мои плечи. Вы еще не решили – где и когда все произойдет?

– Когда?.. Чем быстрее, тем лучше. Наполеон торопит – его политика – как катание на велосипеде. Пока быстро едешь – движение вполне устойчивое. А как остановишься – начинаешь валиться на бок. К тому же французские войска в Египте находятся в отчаянном положении. С началом экспедиции в Индию давление на них ослабнет. А где? Понятно, что не в России и не во Франции. Встреча состоится, скорее всего, на нейтральной почве.

– Например, в Германии? – спросил я.

– Германия в данный момент понятие относительное. Пока она представляет собой некий конгломерат королевств, герцогств, графств и прочих мелких владений, некоторые из которых меньше, чем имение кое-кого из здешних помещиков. Понятно, что в первую очередь будут рассматриваться кандидатуры государств, которые обладают солидными вооруженными силами и, соответственно, определенной самостоятельностью в проведении внешней политики.

– Гм, – я почесал затылок. – Могу предположить, что в данном случае речь может идти о Пруссии. Великий Фриц заставил всю Европу уважать ее, и, хотя сейчас в Берлине сидит его внучатый племянник, на Пруссию многие продолжают смотреть с уважением.

– Мы тоже хотим предложить французам встретиться в Пруссии, – кивнул Патрикеев. – Только не в самом Берлине, а в другом городе. Скажем, в Кёнигсберге. Как-никак это столица Восточной Пруссии. К тому же туда легко можно попасть и по морю.

– Значит – Калининград? – я улыбнулся и покачал головой.

Помнится, в молодости я начинал там свою службу на погранзаставе, на границе с Польшей. Мне запомнились до сих пор сохранившиеся развалины на берегах Преголи – следы боев за одну из сильнейших крепостей Третьего рейха. Вспомнился Кафедральный собор и могила Иммануила Канта, остатки фортов, построенных в середине XIX века.

– Слушай, Васильич, если местом рандеву назначат Кёнигсберг, то сделай так, чтобы император поручил возглавить охрану нашей миссии мне. Договорились?

– Договорились! – Патрикеев улыбнулся и протянул мне руку.

* * *

6 (18 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Сегодня с утра Павел Петрович занимался тем, что великий комбинатор Остап Бендер называл «материализацией духов и раздачей слонов». То есть награждал тех, кто с триумфом вернулся из Ревеля. В числе «удостоенных» оказалась и я.

Правда, в отличие от наших мужчин, награду мне царь-батюшка вручил кулуарно, в присутствии ограниченного круга лиц. Ведь здесь еще вовсю процветает мужской шовинизм, и дамам вручать боевые награды не принято. А мне вручили именно боевую награду – орден Святой Анны 3-й степени (Василий Васильевич шепнул мне в момент награждения, что 4-й степени здесь пока нет – она будет введена лишь в 1815 году). Поскольку анненский темляк – знаменитая «клюква» – тоже пока не был придуман, император вручил мне анненское оружие с прикрепленным к эфесу маленьким симпатичным медальончиком – знаком ордена Святой Анны 3-й степени.

Я с трудом удержалась, чтобы в момент вручения не завизжать от восторга. Это надо же! – у меня теперь есть свое настоящее оружие – шпага с прекрасным клинком, на котором что-то было написано золотом, с позолоченным эфесом и блестящими черными ножнами. И теперь папа не сможет запретить мне ее носить – ведь эта награда вручена мне лично самим государем императором!

Павел, видя мое сияющее как медный таз лицо, тоже заулыбался и неожиданно подмигнул мне. Что бы это могло значить? Кстати, такая же награда, только перед строем, была вручена Саше Бенкендорфу. И это вполне справедливо – он так же, как и я, участвовал в перестрелке с английскими диверсантами, храбро палил из пистолетов, словом, показал себя с лучшей стороны. Сказать честно, за время нашего путешествия в Ревель он мне даже стал нравиться, хотя сильных чувств я к нему и не испытывала. Пока не испытывала…

А потом все бросились меня поздравлять. Папа, как всегда, буркнул под нос, что, дескать, не дело девке таскать на поясе шпагу, но все же по его глазам было видно, что он рад и горд за меня. Великая княжна Екатерина Павловна смотрела на меня восхищенными глазами и с большим трудом сдержалась, чтобы тут же при всех не попросить разрешения подержать в руках мою награду. Мелкие же представители царского семейства, не заморачиваясь этикетом, облепили меня и лапали шпагу, пытаясь вытянуть ее из ножен. С большим трудом я удержалась от желания нашлепать их по рукам, чтобы они оставили в покое оружие. Оно детям не игрушка!

Цесаревич Константин Павлович снизошел до приятельской беседы со мной. Правда, как мне рассказывали, он и до того выделял меня из всех представительниц прекрасного пола, которых сей августейший бурбон просто презирал. Ничего, найдется и на него Жанетта Грудзинская, которая быстро обломает великого князя[94]. Но со мною Константин вел себя вполне прилично, с большим интересом расспрашивал о том, что произошло в Ревеле.

Отметили мы сие событие в Кордегардии. Там были уже все свои, тоже наградами отмеченные. «Градусники» долго стебались надо мной, предлагая разные варианты «замачивания» моей шпаги. Ведь награду по старой армейской традиции надо было поместить в емкость со спиртным. И если кресты ордена святого Иоанна Иерусалимского с трудом, но можно было засунуть в чашку, то шпага явно туда не влезала.

Вдоволь похохотав вместе с ними, я «приземлила» своих мучителей, сообщив, что не пью спиртное. Вообще не пью – из принципа.

– Ну что ж, принципы надо уважать, – развел руками подполковник Баринов. – Но ты, Даша, молодец! И я с удовольствием выпью за твое здоровье…

Все выпили, а я подняла вместе с мужиками бокал с сельтерской – что-то вроде нашей газировки. На том торжественная часть была окончена. Ну а далее я, как клещ, вцепилась в подполковника, решив ковать железо, пока оно горячо.

– Товарищ подполковник, Николай Михайлович, – заканючила я голосом мальчика Сережи из одноименного фильма, – возьмите меня в Париж! Я знаю, что вы собираетесь туда ехать для встречи с посланцами Наполеона. Я хорошая и послушная девочка…

Баринов, закусывавший после выпитого стакана вина, от моих слов чуть не поперхнулся куском ветчины.

– Кто тебе сказал, что мы собираемся в Париж? – воскликнул он. – А если и поедем куда, то уж всяко без тебя!

– Слыхала, а от кого – не помню, – нагло соврала я. О скорой встрече с наполеоновским доверенным лицом мне проболтался Бенкендорф. Но я не стала его закладывать.

– В общем, так, Дарья Алексеевна, – строго глядя на меня, произнес Баринов, – чтобы я больше от тебя об этом не слышал ни слова. Не лезь поперед батьки в пекло! Если что нам будет надо от тебя – мы сообщим. Лучше переговори с Резановым. Ты «„Юнону“ и „Авось“» видела? Помнишь, кого там Караченцев изображал? Вот именно, того самого Резанова. Только похож он на настоящего Резанова, как я на памятник Ришелье в Одессе. Твой отец говорил, что ты у нас училась в финансово-экономическом университете. Резанов, между прочим, скоро поедет на Аляску, чтобы там брать под свою руку владения недавно учрежденной Российско-американской компании. Ты поднатаскала бы его насчет финансов и экономики. Отец говорил, что ты училась в своем университете хорошо. Вот твое задание на сегодняшний день. А с парнями Наполеона мы и сами как-нибудь управимся.

Делать нечего. Я смахнула скупую мужскую (горючую девичью) слезу – нужное подчеркнуть – и отправилась в наш лазарет, чтобы поближе познакомиться с пока еще не камергером и кавалером Николаем Петровичем Резановым. Интересно, найдет ли он свою Кончиту?

* * *

6 (18 мая) 1801 года. Мемель, Пруссия.

Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фолклендский, а ныне просто Йоханнес Унтермюллер, купец из Хайльбронна

– Ханс, пить хочется. Давай зайдем вон в ту пивную, – неожиданно послышался голос О’Нила на самом что ни на есть немецком языке. Я на секунду непонимающе уставился на своего ирландского спутника – так фамильярно он со мной никогда не говорил. Но уже через мгновение я понял, что без веской на то причины он вряд ли стал ко мне так обращаться. Да и имя «Ханс» – сокращенное от «Йоханнес» – тоже наводило на мысли, что это неспроста.

В отличие от «Адлера», это заведение было явно классом пониже. Выстроганные длинные деревянные столы, запах дешевого пива и кислой капусты… Но все чисто и аккуратно, надо отдать хозяевам должное. Место то ли для моряков побогаче, то ли для купцов победнее…

В это время дня харчевня практически пустовала, и мы уселись в углу – там, где рядом никого не было, и никто нас не мог подслушать. О’Нил заказал нам по пиву у подбежавшей обслуги, и когда девушка, тряся полупудовыми грудями, удалилась, сказал вполголоса – все еще на немецком:

– Ханс, я заметил краем глаза, как по соседней улице вели нашего друга Квингли. Именно вели – двое людей, которые очень уж были похожи на местных стражей порядка. Они шли по обе стороны от него, а он выглядел весьма растерянным и напуганным.

Это могло означать лишь одно – пруссаки узнали о том, что наша эскадра не только не смогла захватить Ревель, но и была вдребезги разгромлена. Только в этом случае они рискнули бы арестовать британского резидента – и, скорее всего, та же участь вскоре постигнет экипаж фрегата «Бланш». Через считанные минуты начнут искать уже нас – Квингли, может, и промолчит, но эта свинья Хэмонд или его спутник наверняка расскажут пруссакам о моем присутствии в Мемеле. Хорошо еще, что глазастый ирландец сумел вовремя разглядеть опасность… Ведь мы направлялись именно к Квингли – тот послал запрос резиденту в Кёнигсберг касательно нас, и я надеялся получить инструкции насчет моих дальнейших действий.

Больше всего мне хотелось немедленно покинуть этот проклятый город, но мы мелкими глотками выцедили пиво, расплатились с девушкой, причем О’Нил даже чуть пофлиртовал с ней, и походкой двух моряков, которым никуда не надо спешить, вышли на улицу. О’Нил повернул было в направлении дома фрау Аброшайт, где мы снимали две комнаты – для меня и для обоих ирландцев, – но я показал глазами на юг – нам не стоило оставаться в Мемеле, а по указанному адресу нас могла подстерегать опасность. Да и если уж бежать, то так, чтобы не вызывать подозрений – ведь МакКриди и двух слов по-немецки связать не может.

Кстати о МакКриди. Жаль его оставлять в пасти у льва, но, увы, придется, как говорят шахматисты, пожертвовать пешкой, чтобы выиграть партию. Да и О’Нил, несмотря на то что они сдружились за последнее время, ничего не сказал – понятливый, ирландская скотина.

Или не ирландская? Все-таки то, что сказал Хэмонд, не выходило у меня из головы. Впрочем, этот лже-Кэндимэн уже во второй раз спас меня – а, будь он чьим-либо агентом, я бы точно стал гостем местного правосудия, причем в достаточно неуютных условиях.

Так что нам предстоит долгая дорога в Кёнигсберг. Предпочтительнее, конечно, было бы сесть на дилижанс, но, если немцы взялись за нас всерьез, то, скорее всего, уже на станции дежурили сыщики, которые имели при себе бумагу с описанием нашей внешности. Вся надежда была лишь на то, что в дилижанс удастся сесть по дороге…

Так и случилось – милях в трех от города мы остановили дилижанс, направлявшийся именно в Кёнигсберг, и без проблем доехали до столицы Восточной Пруссии. Сошли мы, не доезжая до центра – вряд ли нас будут искать здесь, но, как известно, «Бог помогает тем, кто помогает сам себе»[95]. А оттуда уже пешком мы дошли до старого города, где и поселились у фрау Адамайт, у которой я уже однажды останавливался под фамилией Удольф. Пришлось снова перевоплотиться из Унтермюллера в этого самого Удольфа.

– Можешь пока посетить какую-нибудь пивнушку, – я бросил несколько монет ирландцу, зная, что он вернется с самыми свежими новостями и сплетнями, а это нам совсем не помешает. Сам же я отправился в местность, известную как Нойе Зорге[96]. Как ни странно, но именно в этом районе, несмотря на не совсем подходящее название, жила местная аристократия, разбавленная купцами побогаче, на которых титулованные соседи смотрели свысока, но, как правило, не гнушались занимать у них деньги. Некоторые, впрочем, искали другие источники дохода.

Одним из таких был Кристоф фон Штегеманн, отпрыск одного из древнейших родов, который в молодости вдребезги проигрался мне в карты, после чего мы с ним договорились – я прощаю ему долг, а он будет моим негласным агентом в этом городе. С тех пор, он, наплевав на честь дворянина, не только отработал свой долг, но служил нам и далее, уже не бесплатно. Но известно об этом было очень и очень немногим. Вот к нему-то я и направился.

На дверях стоял не знакомый мне старик Отто, а неизвестный молодой лакей. Увидев меня в наряде небогатого купца, он процедил через губу:

– Мы не принимаем уличных торговцев.

– Любезный, если ты не скажешь хозяину, что пришел герр фон Меллау, то могу пообещать, что завтра твое место будет вакантно.

Дверь захлопнулась, но через три минуты тот же лакей с угодливой рожей вел меня по коридору. Кристоф услал слугу, затем обнял меня (что мне не принесло никакого удовольствия) и сказал:

– Виконт, как я рад вас видеть!

– Не забывай, что в этом городе я фон Меллау.

Про фамилию Удольф я ему говорить, понятно, не стал.

– Где ты остановился?

– У одной своей старой пассии.

Ага, «пассии» этой лет этак под шестьдесят, и она всего лишь моя квартирная хозяйка, но знать сие ему не обязательно.

– Тебя ожидали не ранее чем послезавтра – ведь записка в Мемель ушла лишь вчера.

Я промолчал, а фон Штегеманн продолжил:

– Впрочем, не важно. Давай я тебя накормлю, а затем с тобой хочет поговорить один мой… гость. Наедине.

– Да я и не голоден особо.

– Тогда идем.

Он провел меня по коридору к комнате, где когда-то жила его супруга. Два года назад она уехала на воды в Карлсбад, да так и не вернулась. По слухам, она закрутила там роман с каким-то венгерским гусаром, но фон Штегеманн, такое у меня сложилось впечатление, не особо по этому поводу горевал, и мне даже пришлось разъяснять ему, что мимолетные связи с чужими женами и дочерьми могут навредить нашему делу.

– Проходи. Сейчас к тебе придут.

Стены комнаты все еще были обиты дорогими шелковыми обоями с изображением цветов, а на окнах красовались кружевные занавески. Но ни кровати, ни тумбочек, ни других предметов дамского обихода здесь уже не было. Вместо них стоял тяжеловесный стол на резных ножках и четыре неудобных стула. А на самом столе расположился серебряный поднос с графином темной жидкости, двумя хрустальными бокалами и тарелкой с сэндвичами с ветчиной и сыром.

Я поднял пробку графина и осторожно понюхал содержимое – это был шотландский виски, причем весьма неплохого качества – редкость за пределами родины моих предков. Более того, судя по букету, он был изготовлен в диких горах на севере Каледонии[97] и стоил совсем недешево. Мне фон Штегеманн такого никогда не предлагал.

Через несколько минут открылась дверь, и в комнату вошел молодой человек, одетый довольно скромно. Его лицо напоминало то ли ящерицу, то ли змею, а редкий для этого времени загар, казалось бы, больше подошел испанцу или мавру, но никак не человеку северных кровей. Но я, увидев его, вскочил со стула – это был не кто иной, как сам сэр Роберт Томас Вильсон, человек, в свои двадцать три года давно уже ставший легендой среди тех, кого принято именовать рыцарями шпаги и плаща.

Я слышал краем уха о некоторых его похождениях, но не знаю, насколько эти рассказы соответствовали действительности. Достаточно и того, что его, внука торговца шерстью и сына малоизвестного художника без капли дворянской крови, его величество повелел именовать сэром – подобное было неслыханным нарушением всех правил. Я, как правило, презираю «новых дворян» – тех, кто купил титул баронета или барона, как и тех, кого в награду пожаловали дворянским титулом. Но перед Вильсоном я благоговел. И, хоть он был моложе меня и формально не был моим начальником, я был готов выполнить любую его просьбу – точнее, приказ.

Его загар свидетельствовал о том, что один из ходивших о нем слухов был похож на правду. Рассказывали, что его послали в Египет, чтобы он там всячески препятствовал захвату этой древней земли французами. Так что, судя по всему, Вильсон совсем недавно покинул страну пирамид.

Впрочем, времени на раздумья у меня не было – Вильсон улыбнулся мне одними губами, посмотрел на меня взглядом кобры и произнес:

– Рад вас видеть, виконт, в добром здравии.

– И я рад вас видеть, сэр Роберт. Но, как мне стало известно, вы отбыли в Александрию…

– Мне пришлось передать все дела, которыми я занимался в Египте, и срочно ехать в эту проклятую дыру.

– А зачем?

– Не спешите, виконт. В нужное время вы все узнаете. Но сначала расскажите, что у вас стряслось в Ревеле.

Внимательно выслушав мой рассказ, он задумчиво произнес:

– А вы полностью уверены в своем новом знакомце-ирландце?

– Уверен. Он дважды спас меня от ареста. А может быть, и от смерти. К тому же мы его многократно проверяли.

– Все равно, слишком уж много совпадений, вам не кажется? Появляется ниоткуда, с историей, которую невозможно проверить. Потом каким-то непонятным образом все рушится в Ревеле. Затем его узнают люди с «Бланш».

– Скорее всего, они обознались.

– Может быть, и так, но все равно случившееся наводит на определенные размышления. И, кроме всего прочего, он, по вашим словам, неплохо говорит по-немецки.

– Именно так.

– А где, по-вашему, простой ирландский матрос мог так хорошо выучить немецкий язык? Так что надо будет его еще раз проверить. Учитывая то, что нам предстоит сделать, необходимо иметь полную уверенность в людях. Их у нас и так слишком мало. Ведь нужны не только люди, на которых можно положиться – они должны быть верны его величеству, и, кроме того, не бросаться в глаза – тем более, никто не должен заподозрить в них англичан. А таких у меня, кроме вас, на данный момент всего двое. Наш хозяин в их число, сами понимаете, не входит.

– Это-то понятно. А что нужно будет сделать? Из-за чего вся эта спешка?

– В ближайшее время сюда прибудут личные посланники Наполеона и Павла, – эти два имени Вильсон произнес с плохо скрываемым отвращением. – От французов будет некто Дюрок.

– Я кое-что слышал про него. Это не самый легкий противник.

Сэр Роберт кивнул и продолжил:

– Кто будет от русских, нам пока неизвестно. Но намного важнее другое – по нашим сведениям, в числе их может оказаться один из тех непонятно откуда появившихся людей, с которыми нашим людям в Лондоне не терпится познакомиться.

– И нам необходимо расстроить эту встречу?

– Именно так. Но когда я узнал про этих «новых русских», мне показалось, что не менее важно будет привезти одного из них в Лондон.

– А как насчет других? Дюрока, главного русского и их людей?

– Ну, это как получится. По возможности без большой крови – это может привести к нежелательным последствиям.

– А если не получится?

– Вы имеете в виду, что они могут погибнуть? Если это и произойдет, то все должно быть похоже на несчастный случай, чтобы никто не смог в этом заподозрить ни лично нас, ни нашу старую добрую Англию…

Он немного помолчал, затем вынул стеклянную пробку из графина.

– «Миллтаун»[98], если я не ошибаюсь. Виски, достойный того, чтобы его пить за здоровье короля. – И он разлил его по рюмкам и провозгласил: – Здоровье его величества!

Виски действительно оказался божественным. Я было потянулся за графином, но сэр Роберт посмотрел на меня и сказал:

– Виконт, давайте сначала обсудим наши планы. Выпить мы всегда успеем.

* * *

6 (18 мая) 1801 года. Эстляндская губерния. Ревель.

Сапожников Дмитрий Викторович, лейтенант Российского флота

После отъезда Лехи и Дашки в Питер мне стало совсем тоскливо. Правда, Баринов оставил мне двух своих бойцов, неплохо разбирающихся в водолазном деле. По крайней мере кто-то мог, пока я бултыхался в мутных водах Балтики, заряжать баллоны, а, в случае необходимости, подстраховать меня. Хотя особых сложностей в том, что я делал, и не было.

Я внимательно осматривал затонувшие британские корабли, поднимая из-под воды все полезные вещи. В первую очередь это были ценности, навигационные приборы, оптика и личное оружие. Пушки тоже представляли интерес, так как среди орудия Ревельской крепости оказалось немало таких, которые представляли большую опасность для своих же артиллеристов. Пушки я под водой цеплял к тросам, и моряки на баркасах, ухая, как стая филинов, поднимали их наверх.

Надо сказать, что работа водолаза требует крепких нервов. Осматривая затонувшие корабли, я находил британских утопленников, которые ушли под воду, запутавшись в снастях, или были придавлены перевернутыми орудиями. Оставлять их под водой не хотелось – пусть даже они и были нашими врагами, но их следовало похоронить по-человечески. Так что вместе с мешками, набитыми разными «ништяками», наверх то и дело приходилось отправлять очередного покойника.

Местный люд, открыв рот от удивления, смотрел на чудо из чудес – человека-рыбу, который нырял в морскую пучину и подолгу не появлялся на поверхность. Немало любопытных толпилось у компрессора, который заряжал пустые баллоны. Сколько среди них было просто зевак, а сколько тех, кто интересовался необычными машинами, так сказать, по долгу службы, я затруднялся сказать. Но наверняка таковые были. Некоторые даже набирались наглости и тянули свои лапы к баллонам. «Градусники», которые обеспечивали безопасность, не говоря худого слова, таких «любознательных» лупили палкой. Видя, как они потихоньку доходят до белого каления, я попросил адмирала Ушакова откомандировать в мое распоряжение десяток матросиков, характером построже и желательно непьющих.

Перед ними я поставил боевую задачу – держать на приличной дистанции любопытных, и не дать нечистым на руку людишкам что-либо у нас стащить. Для лучшего понимания я завернул при этом несколько замысловатых морских выражений, вроде: «якорь им в глотку и багор в задницу». Мореманы с уважением посмотрели на меня и пообещали нести службу как надо. «Вашбродь, не беспокойтесь, никто ничего и пальцем не тронет», – заверили меня они.

«Градусники» поддерживали радиосвязь с Питером и регулярно сообщали мне текущие новости. От них я узнал, что царь-батюшка наградил меня анненским оружием, которое мне торжественно вручат по прибытию в столицу. Кстати, таким же оружием Павел наградил и Дашку. Представляю, как эта егоза радуется. Она с детства обожала все колюще-режущее и огнестрельное. Лешка ворчит, что в его дочке явно просматривается мое тлетворное влияние.

Среди прочих новостей меня расстроило известие о покушении на помощника Василия Васильевича, Николая Резанова. Выходит, что и в Питере теперь стало так же опасно, как и в Ревеле? Я заторопился к своим, тем более что работа здесь у меня была в основном закончена. Запросив добро, мы стали потихоньку сматывать удочки.

Всю добычу (в первую очередь золотые монеты и прочие ценности) мы упаковали в сундуки и ящики, которые в сопровождении надежной охраны отправятся вместе с нами. Береженого, как говорится, и Бог бережет – уж очень мне не понравилось то, как алчно светились глазки у некоторых из тех, кто крутился возле выловленных мною из воды ценностей.

Конечно, напасть на нас в чистом поле среди бела дня было бы гарантированным самоубийством. А вот ночью, где-нибудь среди лесов и болот, которыми изобилует Эстляндия, вполне возможно. Тем более что игра стоила свеч – в случае удачи налетчики могли захватить добычу, которой им хватило бы на всю оставшуюся жизнь. В Ревеле имелось немало отчаянных голов, которые не задумываясь попытаются получить все и сразу.

Я рассказал о своих подозрениях Федору Федоровичу Ушакову, и он воспринял их со всей серьезностью. Адмирал велел капитан-лейтенанту Крузенштерну сформировать отряд – человек двадцать – двадцать пять – из самых храбрых моряков, хорошенько вооружить их и вместе со мной отправиться в Питер.

– Заодно пусть они получат боевые награды из рук государя, – сказал Ушаков. – Они их заслужили честно. Так что удачи вам, Дмитрий Викторович. Сказал бы по-нашему, по-морскому – семь футов под килем, только вам придется не морские волны пенить, а дороги нашей империи мерить…

А накануне отъезда к нам заглянул статский советник фон Радинг. Майор Никитин рассказал мне, что этот немец, занимавший в Ревеле пост вице-губернатора, немало помог в разоблачении и обезвреживании британской агентуры. У него имелось немало информаторов, в том числе и из числа контрабандистов и прочих почтенных людей, не всегда ладящих с законом. Герр фон Радинг, отзывавшийся, впрочем, на обращение «Герман Иванович», был в меру циничен, однако он никогда не действовал во вред России. Скорее наоборот – агентура господина вице-бургомистра регулярно сообщала нам о происках врагов империи.

Вот и в этот раз Герману Ивановичу доложили о том, что на наш обоз, везущий в Петербург поднятые с потопленных британских кораблей ценности, готовятся напасть лихие люди. То есть то, о чем мы предполагали, оказалось вполне реальной опасностью.

– Господин лейтенант, – сказал фон Радинг, – мы, жители Ревеля, очень благодарны всем вам за то, что наш мирный город практически не пострадал во время сражения с английской эскадрой. И мы хотим отплатить добром на добро. Как мне удалось узнать, люди, которым неизвестно чувство благодарности, а жажда наживы застилает разум, собираются на вас напасть, дабы завладеть вашей вполне законной военной добычей. Я считаю, что, если вы строго накажете этих людей, то вы сделаете еще одно доброе для нас дело.

– Гм, Герман Иванович, – я пристально посмотрел в лицо немца, – а вы не боитесь, что если мы их, как вы говорите, «строго накажем», то они потом постараются вам за это отомстить?

– Нет, господин лейтенант, не боюсь, – с каким-то бесшабашным весельем ответил фон Радинг. – Когда я служил в Астрахани, мне приходилось иметь дело с такими головорезами… Впрочем, тогда я был гораздо моложе и беспечней…

– А вы не знаете, – поинтересовался я, – кто именно собирается напасть на нас? И откуда взялись эти молодцы?

– Господин лейтенант, Ревель – портовый город. И в каждом таком городе всегда найдутся искатели приключений, которым хочется быстро разбогатеть. Причем далеко не всегда законным способом. Кто-то из них узнал про сокровища, поднятые вами с потопленных английских кораблей. Нашлось еще десятка два таких же искателей приключений, и они готовы на вас напасть.

– Понятно. А где именно готовится нападение?

– Господин лейтенант, вас в пути будет сопровождать мой человек. Его зовут Ганс. Можете ему доверять так же, как и мне. Он знает в лицо кое-кого из злодеев. Ганс сообщит вам, когда заметит кого-нибудь из них рядом с обозом. Так что вы будете вовремя предупреждены.

– Благодарю вас, Герман Иванович. Как говорили древние: Praemonitus, praemunitus[99]. О вас я обязательно доложу государю – думаю, что он по достоинству оценит ваше усердие и помощь, которую вы все это время оказывали славной российской армии и флоту.

Фон Радинг скромно потупился, даже, как мне показалось, покраснел от удовольствия. А я пошел к своим бойцам, чтобы проинформировать их о том, что сообщил мне милейший Герман Иванович.

Ближе к вечеру вице-губернатор вновь пришел ко мне вместе с человеком лет тридцати – тридцати пяти, с неприметной внешностью и на удивление немногословных. Это и был тот самый Ганс, о котором мне говорил фон Рединг, о котором я кое-что слышал от майора Никитина.

Как оказалось, Ганс неплохо разговаривал по-русски. Он знал еще и эстонский язык, что было большой редкостью среди немцев, живущих в Эстляндии. Ганс вел себя скромно, сам первый разговор не начинал, но, когда к нему я обращался с каким-либо вопросом, отвечал кратко, но весьма обстоятельно.

Если сказать честно, то он мне понравился. Есть люди, которые сразу внушают доверие. Да и рекомендации герра фон Радинга многого стоили. Но, помня предупреждение вице-губернатора, следовало держать ухо востро. С мыслью о возможном нападении мы выехали из Ревеля и двинулись по дороге, ведущей в Петербург.

* * *

8 (20 мая) 1801 года. Ревельский тракт.

Капитан ФСБ Мечников Денис Викторович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Никогда бы не подумал, что мне доведется стать кем-то вроде инкассатора. Ну, а как иначе назвать человека, который сопровождает и охраняет ценный груз, дабы его по дороге не умыкнули разные криминальные личности?

Правда, не я один угодил в охранники. Со мной в Питер из Ревеля следуют мои коллеги – Сильвер – в миру Антоха Серебрянский, и «старый солдат, не знающий слов любви» – отставной мичман Черноморского флота Дмитрий Викторович Сапожников. Правда, за его подвиги на водах Балтийских сам адмирал Федор Федорович Ушаков дал ему чин лейтенанта флота Российского. А-бал-деть!

То, что произошло после нескольких кульбитов возле Литейного моста, до сих пор не укладывается у меня в башке. Вот взяли мы и всем нашим дружным коллективом угодили прямиком в прошлое. А там нас уже поджидал государь император Павел Петрович, собственной персоной. Расскажи мне кто-нибудь все это месяца три назад – ни за что бы не поверил! Сейчас же мы под командованием Пана – нашего уважаемого подполковника Баринова – как Чип и Дейл, спасаем царя от убийц, ловим мятежников – через одного носящих титулы графов и баронов. А на днях мы с Сильвером завалили самого адмирала Нельсона. Пиф-паф – и не будет теперь никакого Трафальгара.

И вот, в благодарность за все за это Пан решил нас с Сильвером припахать – отрядил охранять ценное имущество, которое Сапожников поднял со дна Ревельской бухты. Точнее, с потопленных нашими моряками британских кораблей эскадры Нельсона. Взято было немало – корабельная казна, разные золотые побрякушки с брюликами, которые, как я подозреваю, лаймиз награбили во время своих разбойничьих рейдов по морям и океанам.

Здесь народ еще не докатился до банковских карт и бумажных денег. Золото и серебро – эти драгметаллы нынче весьма в цене, и за них лихие люди прикончат ближнего своего с превеликим удовольствием. Конечно, есть риск получить вместо горсти золотых гиней свинцовую пилюлю в брюхо, так это, как говорил гражданин Карлсон, дело житейское.

О том, что с лихими людьми нам скорее всего доведется встретиться, поведал нам Викторович – так по-свойски мы называем лейтенанта Сапожникова. Сообщил же ему эти сведения некий дядюшка Ганс – представитель здешних спецслужб.

– Вот что, ребята, – сказал Викторович, – шутки в сторону – настраивайтесь на бдительное несение службы. И хотя адмирал Ушаков и откомандировал в наше распоряжение своих головорезов, но опыта у них в борьбе с ОПГ нет совсем. И принимать решения придется только нам. Прислушивайтесь к тому, что скажет вам Ганс. Кое-кого из наших будущих клиентов он знает в лицо…

Ехали мы по пыльным и грязным дорогам Эстонщины медленно и печально. Во-первых, с нашим грузом трудно было нестись вскачь. Во-вторых, техника здешняя ломалась едва ли не чаще, чем наша. То ось треснет, то колесо посыплется, то упряжь порвется. А следовать дальше, бросая отставшую из-за поломки телегу на растерзание чухонским «романтикам с большой дороги» – это не по-нашему.

По всем этим причинам за два дня мы проехали едва ли не треть пути до Питера. Правда, спешить особо нам было и не надо. Погода стояла хорошая, птички уже вовсю чирикали по-весеннему, на деревьях зеленели молодые листики, словом, обстановка располагала к отдыху и неге.

Время от времени Ганс проезжал мимо нас на своей гнедой лошаденке. Мы вопросительно смотрели на него, а он в ответ лишь пожимал плечами. Так продолжалось до сегодняшнего вечера. Мы добрались почти до Везенберга – как пояснил Викторыч, так раньше назывался город Раквере. Ночевали мы обычно в чистом поле, хотя из-за этого на нас и ворчали сопровождавшие обоз морячки. Мы прекрасно знали о причинах их недовольства – мореманы сами не свои были до выпивки. Мы бы тоже с превеликим удовольствием посидели бы в здешних кабачках, только никто не мог нам гарантировать, что здешние халдеи не сыпанут нам в рюмки и бокалы какой-нибудь гадости, после которой бандюки возьмут нас голыми руками. Нет, по мне лучше потерпеть до Питера, а там уже с чистой совестью отметить благополучное окончание нашей миссии. Такого же мнения был и командовавший моряками капитан-лейтенант Крузенштерн.

К тому же в чистом поле удобней организовать качественную охрану. В здешних же селениях злодеи могут приблизиться к нам почти вплотную и, навалившись всем скопом, порешить. Тут даже наше оружие не поможет…

Уже начинало темнеть, когда мы нашли подходящее место для бивака. Часть моряков выпрягла лошадей из фур и надела им на морды торбы с овсом. Несколько служивых направились с деревянными ведрами к ближайшей речушке, чтобы напоить нашу тягловую силу. Кто-то стал разводить костер, дабы приготовить съестное. Мы же выставили часовых, строго велев им быть внимательными и смотреть по сторонам. На душе у меня было сегодня почему-то неспокойно. И похоже, не только у меня.

Сопровождавший наш представитель здешнего СМЕРШа тоже выглядел так, словно что-то его сильно беспокоило. Он оглядывался по сторонам и, как мне показалось, пробормотал несколько неразборчивых фраз на незнакомом мне языке. Потом он привстал на стременах, приложил ладонь ко лбу и стал внимательно что-то разглядывать. Заметив его телодвижения, к Гансу подошел Викторыч. Расчехлив бинокль, наш старшой протянул его встревоженному проводнику. Тот стал разглядывать в бинокль нечто, что его так сильно обеспокоило. Потом Ганс немного посовещался с Сапожниковым.

– Денис, – грызя сорванную травинку, повернулся ко мне Сильвер, – гадом буду, если сегодня ночью нам не придется заняться отстрелом здешнего криминального элемента. Не нравится мне настроение Викторыча и Ганса. Это жу-жу-жу неспроста.

Словно услышав сказанное Сильвером, Сапожников повернулся и махнул нам рукой. Мы переглянулись и, не сговариваясь, поправили висевшие у нас на груди автоматы. Потом мы подошли к Викторычу и стали ждать от него цэу.

– Вот что, ребята, – сказал Сапожников, – Ганс предполагает, что этой ночью на нас нападут. В верстах двух от нас маячат какие-то подозрительные всадники. На местных жителей они не похожи. К тому же время позднее, и хуторяне давно уже сидят по домам. Путешественники тоже вряд ли отправятся в путь на ночь глядя. Следовательно…

– Все понятно, Викторыч, – кивнул я. – Будем держать ушки на макушке и ждать незваных гостей. У нас есть два ПНВ, так что ночью мы увидим этих нехороших людей. Надо только проинструктировать морячков, чтобы они не мельтешили перед нами и не мешали вести огонь.

– Сделаем, – кивнул Сапожников. – А вы пока выбирайте позицию для работы. Морячки же будут сидеть возле фур и защищать их. Федор Федорович сказал им, что если с трофеями что-нибудь стрясется, то они могут больше ему на глаза не показываться.

– Думаю, что разбойников будет не менее двух десятков, – вступил в разговор Ганс. – Они постараются незаметно подкрасться к лагерю и поджечь палатки. Начнется паника, и в этот момент они нападут на вас. Учтите, господа, эти люди неплохо стреляют и орудуют саблями и ножами.

– Ну, это мы еще посмотрим, насколько они хороши, – хмыкнул Сильвер. – Мы ведь тоже не пальцем деланные. Это еще бабушка надвое сказала, у кого раньше начнется паника…

И мы начали готовиться к предстоящей схватке.

* * *

8 (20) мая 1801 года. Кёнигсберг, Пруссия.

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

«Die Alte Sonne» – «Старое солнце» – представляло собой обычную пивную для мастеровых, купцов победнее, и – изредка – для какого-нибудь боцмана, непонятно зачем забредшего в этот район города. В отличие от Мемеля, где в подобных местах располагались длинные столы, за которыми незнакомые люди сидели бок о бок, здесь преобладали маленькие столики. Лишь по краям находились столы для больших компаний, причем над одним из них, том, что находился у глухой стены, с люстры свисало деревянное солнце, на котором было вырезано слово «Stammtisch» – «стол для постоянных посетителей». Когда кто-нибудь «не свой» порывался туда сесть, к нему подходил кельнер и просил его этого не делать. Впрочем, стол этот практически никогда не пустовал – каждые два-три часа там собиралась новая компания.

Я знал об этой особенности немецких пивных. Так что когда я впервые сюда пришел, то уселся за единственный свободный столик поменьше. Не прошло и тридцати секунд, как кельнер появился рядом со мной и спросил, не жду ли я кого-то. Узнав, что я пришел один, он процедил сквозь зубы:

– Тогда тебе туда.

И он показал на торцевую стену, практически во всю длину которой шла стойка с высокими табуретами. В отличие от столиков, мест здесь было довольно много. Я уселся рядом с «штаммтишем» и был сразу же вознагражден – там горячо обсуждался скорый приезд в Кёнигсберг высокопоставленных представителей России и Франции. А еще кто-то сообщил, что среди русской делегации будет и кто-нибудь из таинственных «новых русских».

– Ну, Йорг, ты и хватил, – засмеялся его сосед. – Зачем русскому кайзеру посылать сюда этих людей?

– Мой сосед только что вернулся из деловой поездки в Россию. Там ему рассказали, что царь Пауль и шагу не может ступить без того, чтобы не посоветоваться с этими людьми. Так что уверяю тебя – в составе делегации определенно будет один из них, а то и несколько.

– Пока не увижу – не поверю, – усмехнулся его собеседник. Реакцию других я не смог увидеть, так как сидел к ним спиной. Но никто ничего больше не сказал на эту тему, и все переключились на плюсы торговли именно с Россией. Барыши, мол, весьма неплохие, а риска не так уж и много.

Неожиданно на табуретку рядом со мной плюхнулся некто, чьи безразмерные штаны с трудом обтягивали здоровенную задницу. Свободных мест в пивной было с полдюжины, так что сразу стало ясно, что он подсел ко мне не просто так. Я весь собрался – во время инструктажа в Петербурге мне было сказано, что в Кёнигсберге люди подполковника Михайлова со мной могут связаться либо в «Старом солнце», либо в «Белом орле». Но оборачиваться я не стал – зачем? Если этот пришел по мою душу, то он сам скажет об этом. И, действительно, слева раздался грубый хриплый голос:

– Вы похожи на ирландца.

Я бросил взгляд на соседа. Отекшая физиономия человека, любящего выпить, рыжеватые волосы, небольшие усики… Смахивает на англичанина, но, может быть, и здешний, причем все сказанное прозвучало на немецком языке без акцента. В любом случае желания поддерживать разговор с неизвестным у меня не было – похоже, это просто местный выпивоха, которому захотелось с кем-нибудь поговорить. Я отвернулся, но он меня удивил:

– Вы мистер О’Нил?

– Допустим. А вам-то что до этого?

– С вами бы хотел увидеться один наш общий друг.

– Что ж он сам сюда не пришел?

– Не знаю. Скажу только, что он ждет вас в «Красном льве» – это в двух шагах отсюда.

Да, подумал я, этот тип вряд ли пришел от русских. Но кто же он тогда? Может, это от Виконта – но сейчас тот нарядился купцом, так что он и сам мог сюда прийти. Тогда кто он? Разве что кто-нибудь с «Бланш». Но тогда он не вел бы себя так вежливо…

Вообще-то надо было бы сделать вид, что мне этот рыжий совсем не интересен. А если он не захочет от меня отстать – послать его подальше. Но мне вдруг стало интересно узнать, кто именно прислал рыжего. Со вздохом я допил пиво, бросил несколько мелких монет на стойку и последовал за своим навязчивым соседом.

В «Красный лев» я зашел в первый же день – и сразу же ретировался, наткнувшись на не слишком приветливый взгляд хозяина. Впрочем, там все просто кричало о том, что это заведение для «чистой» публики – скатерти на столах, хорошо одетые официанты, даже танцпол в углу… Да и металлическая вывеска над входом была выполнена весьма искусно – красный лев на задних лапах с мечом в руке и надпись «Rother Löwe»[100].

Но, не доходя до главного входа, мы завернули в переулочек. Я с удивлением посмотрел на моего Вергилия[101], но тот пояснил:

– Там отдельный вход к кабинетам. Ваш друг не хотел, чтобы вашу встречу с ним увидели.

И, действительно, за неприметной дверью в стене моему взгляду открылась крутая деревянная лестница, ведущая куда-то наверх.

Так, подумал я, если меня будут брать, то именно здесь – рыжий попросту даст мне по башке сзади. Но мой спутник сам пошел вперед, и я, чуть помедлив, последовал за ним, прикрыв за собой входную дверь.

На площадке второго этажа были три двери – в одну из них рыжий и постучал. Дверь открылась, я увидел накрытый стол – и абсолютно незнакомого мне человека. Он был элегантен, одет с иголочки, а физиономия его надменна и холена. Чего стоили одни светлые усики, завитые колечком…

– Спасибо, – сказал он рыжему и бросил ему целый талер. Тот с поклоном удалился, закрыв за собой дверь. Вот только я не услышал ни его шагов, ни скрипа ступеней, из чего сделал вывод, что он никуда не ушел, а остался стоять на площадке.

– Здравствуй, Керримэн, – сказал мне по-английски, причем прононс его был, как мне показалось, аристократическим. – Я пришел от ваших русских друзей.

Ну что ж, все встало на свои места. Во-первых, Керримэном меня мог назвать только тот, кому об этом рассказал Кэри – ведь именно так меня обозвал новый капитан «Бланш». Во-вторых, человек подполковника Михайлова должен был передать мне привет от «фройляйн Хельги», а я должен был переспросить: «Ольги?» и получить ответ: «Это то же имя, только по-немецки». Так что, похоже, меня в очередной раз проверяют – то ли сам Кэри, то ли тот человек, с которым он встречался в Кёнигсберге. Именно проверяют – иначе зачем вся эта комедия с «русскими друзьями»?

– Моя фамилия О’Нил, – бросил я. – Вы, любезнейший, определенно обознались. Да и русских друзей у меня нет.

– Джеффрис, – позвал «аристократ», и на пороге появился рыжий. – Приготовься, этот парень не понимает хороших манер. Придется его им поучить.

«Не на того напали, – подумал я. – Что-что, а драться я умею». Русские успели обучить меня кое-каким своим приемам, но афишировать их знание я не хотел, ведь это могло повлечь за собой ненужные вопросы. Так что я просто-напросто хуком справа вырубил Джеффриса, а затем проделал то же со светловолосым, который с открытым от изумления ртом глазел на рухнувшего рыжего. Затем я засунул Джеффрису в рот салфетку. Судя по всему, я ухитрился сломать ему челюсть. Потом, на всякий случай, я связал ему руки его же поясом.

Взяв стоявшую на столе бутылку шнапса, я плеснул спиртное светловолосому на одежду. Увидев, что тот начинает подавать признаки жизни, я сунул горлышко ему в рот. Мне показалось на секунду, что он попросту захлебнется, но англичанин, словно слепой котенок молоко, стал судорожно глотать шнапс.

Подхватив его под мышки, я с большим трудом спустился вместе с ним по лестнице, вышел в переулок, где, к счастью, никого не было, и повел прямиком в наши комнаты. Никто на нас не обратил внимания – ну, ведет человек друга, перебравшего в кабаке спиртного, домой. Боялся я лишь квартирную хозяйку – та предупредила меня в самый первый день, что не переносит пьяниц – видите ли, ее муж умер именно от неумеренного употребления горячительных напитков. Но, к счастью, ее я по дороге не встретил, а вот Виконт оказался дома. Увидев моего спутника, он побледнел.

– Что случилось?

– Не знаю, но вот этот тип и его сообщник пытались меня захватить. Мол, он пришел от моих русских друзей. Ну нет у меня никаких русских друзей, разве что мисс Дария. Да и другом ее назвать трудно – достаточно вспомнить, как она во время нашей последней встречи врезала мне по физиономии.

Кэри чуть усмехнулся, а я продолжил:

– Но вот что еще интересно – он назвал меня «Керримэном».

– Понятно. – Виконт озадаченно почесал затылок. – Видимо, тебя решили еще раз проверить… Ты вот что – положи сэра Мартина туда, – он показал мне на тахту, стоявшую у стены. – Постарайся его не уронить. Надеюсь, что он в полном порядке?

Значит, «сэр Мартин», подумал я про себя. И Виконт его знает. Но я ответил с самым что ни на есть безмятежным выражением лица:

– Этот-то да, разве что пьяный, а вот другому я, похоже, сломал челюсть.

– Час от часу не легче… Ладно, садись и жди меня здесь. Если сэр Мартин очухается, передашь ему вот это, – Виконт схватил со стола перо, обмакнул его в чернильницу и написал несколько слов на листке бумаги, присыпав его песком.

Потом он оделся и вышел. Сэр Мартин, вытянувшись во весь рост, вовсю храпел на тахте, не выказывая никакого желания проснуться. Примерно через три часа Виконт вернулся.

– Значит, так. Придется тебе заменить Джеффриса. Сегодня вечером ты познакомишься с сэром… в общем, с одним серьезным человеком. Он и расскажет, что тебе следует делать в ближайшие дни…

* * *

8 (20) мая 1801 года. Вечер. Кёнигсберг, Пруссия.

Сэр Роберт Томас Вильсон, на секретной службе его величества

Господи, с какими только тупицами мне приходится работать… Говорил же я Джеффрису с этим дураком Прайсом – простите меня, сэром Мартином, – проверьте этого ирландца, но осторожно. Впрочем, в этом есть и моя вина – эх, и зачем я поручил эту акцию сэру Мартину. Хотел Джеффрису, да только Прайс начал канючить, мол, не положено бывшему боцману командовать аристократом.

Тоже мне аристократ… Его отец, как и мой дед, нажил свое состояние на торговле шерстью. Но, в отличие от моего деда, он поспешил купить титул, а также пожертвовал крупную сумму школе Хэрроу, чтобы его сынка туда взяли. Поговаривают, что он сначала предложил деньги Итону, но у тех еще оставалась толика гордости. У главы Хэрроу, как мы видим, ее не осталось.

А после Хэрроу последовал Оксфорд – не Тринити, не Кинг’с и даже не Эммануэл, а всего лишь Сент-Бенет’с, намного менее престижный колледж[102]. Тем не менее он получил какой-никакой вес «там, где надо», а рекомендательное письмо, которое он мне вручил, было подписано самим Генри Аддингтоном, подчеркнувшим, что сэр Мартин «душой и телом предан его величеству».

Но для нашей работы он, как оказалось, абсолютно не подходит. И, как я понял, именно он решил «поучить» этого О’Нила – в результате чего я потерял Джеффриса. Даже если его челюсть срастется, это произойдет весьма нескоро. А люди мне нужны здесь и сейчас.

Впрочем, если мне в Египте удалось кое-чего добиться, то на Балтике все пошло не так – спасибо барону Уитворту и другим нашим людям в этой проклятой дыре. Сначала неудавшееся убийство русского императора, потом фиаско в Ревеле. А затем пропажа «Бланш»…

Как мне недавно сообщили, сначала команда фрегата была интернирована, но было решено позволить всем, даже капитану, поселиться в комнатах и ночлежках в районе Мемельского порта – под честное слово офицеров. Несмотря на это, в ночь с четвертого на пятое мая они сумели разоружить и связать охранников «Бланш» и выйти в море. До Мемельского пролива они добрались, когда уже начало светать. Их обстреляли береговые батареи по обе стороны пролива, и они вернулись в залив и… пропали. Кристоф рассказывал, что прусские корабли прочесали весь залив, но не нашли даже следа нашего фрегата. По его словам, когда дует юго-западный ветер, в заливе начинается сильное волнение, с которым не так легко справиться. Нередко корабли оказываются на мели, а иногда и вовсе пропадают.

Последнее, как мне кажется, не более чем миф – но, как бы то ни было, «Бланш» в заливе так и не нашли. Я надеялся, что корабль спрятался где-нибудь в укромном уголке залива, но, как мне разъяснил Кристоф, этот залив мелководный, а у нашего фрегата осадка около шестнадцати футов[103], и даже для тех, кто хорошо знает тамошние воды, это было бы практически невозможным.

И другая мысль, которая не давала мне покоя – почему все, что было поручено Кэри, заканчивалось неудачами – а сам он каждый раз выходил сухим из воды? Что в Петербурге, что в Ревеле, что в Мемеле… Сначала мое подозрение пало на О’Нила, но он, как я понял, появился лишь в Ревеле, а первая и самая крупная неудача виконта случилась еще в Петербурге. Тем не менее, чтобы во всем разобраться, я попросил Кэри доставить ирландца ко мне.

Его привезли ко мне в закрытой карете и с завязанными глазами, разрешив снять повязку лишь в подвале дома фон Штегеманна. Кэри я попросил попробовать разузнать побольше про «Бланш». Вряд ли он что-нибудь смог бы узнать, чего я уже на знал, но мне хотелось потолковать с ирландцем наедине.

По моему распоряжению, на столе стоял кувшин викбольдского пива «бок»[104] и два бокала. Я назвался мистером Вильсоном и сказал ему, что главный скоро придет, а мы можем пока выпить за здоровье короля. Я ожидал, что ирландец, как свойственно его расе[105], будет пить помногу и быстро опьянеет, после чего мне будет проще его расспросить. Но он сделал лишь глоток, а на мой вопрос пояснил:

– Мистер Вильсон, негоже мне предстать пред очи самого главного в пьяном виде. Тем более матушка говорила мне, что пьяный подобен свинье, и я не люблю напиваться.

Мне это понравилось, и я начал расспрашивать про его историю и особенно про то, как он попал в Ревель, а также про то, что было после. Отвечал он весьма четко, не задумываясь, пока я не спросил, не замечал ли он ничего странного в поведении виконта. Только тогда он чуть подумал, но, как оказалось, лишь над формой ответа:

– Мистер Вильсон, могу вас заверить, виконт – верный слуга его величества. Да, в Ревеле нам не повезло – но это был единственный раз за все время нашего с ним знакомства, и мы сделали все, чтобы добиться успеха.

– А что было в Мемеле?

– Там-то все было нормально, мистер Вильсон. Разве что эта история с «Бланш»… Но мы к этому никакого отношения не имели.

– Кстати, а почему люди с «Бланш» вдруг решили, что вы – беглец с их корабля?

– Действительно, их капитан почему-то решил, что я – некто Керримэн (так, кажется?), служивший ранее на их корабле. Точнее, ему подсказал его компаньон, у меня сложилось такое впечатление. Почему он так решил – не знаю. Уверяю вас, мистер Вильсон, я никогда не носил такую фамилию. Да спросите кого угодно с «Бланш», кроме этого… молодого знакомого их капитана.

Да, спросишь их, подумал я и тут же сообразил, что информация об исчезновении «Бланш» практически никому не известна. Ну что ж, возможно, я стал слишком подозрительным. Но я все-таки задал последний вопрос:

– Мистер О’Нил, скажите, когда вы были в Петербурге, вы видели кого-нибудь из новых фаворитов русского императора, про которых ходят разнообразные и странные слухи?

– Мистер Вильсон, я и в Петербурге-то не бывал… Только в Эстляндии и тех провинциях, уже не помню, как они именуются, которые мы пересекли по дороге в Мемель. Но людей видел – точнее, одну девушку. Зовут ее Дария. Виконт даже попросил меня познакомиться с ней. Это оказалось не так уж и сложно…

– И что вы можете о ней рассказать?

– Она была весьма дружелюбна и словоохотлива – вы ведь, наверное, знаете, обычно так себя ведут… как бы это сказать… доступные женщины. Но когда я, осмелев, решил ее приобнять, она меня так больно ударила… А тут еще эта адская собака, которая меня чуть не покусала. Так что больше я не пытался встретиться с этой Дарией – точнее, один раз я попробовал, но ее бешеная собака начала рваться с поводка, и я поскорее ретировался.

Ну что ж, подумал я. Звучит правдоподобно. Да и Кэри мне что-то подобное рассказывал. Эх, будь у меня хоть Джеффрис… Впрочем, и его бы не хватило, а теперь вообще людей нет. И я решился:

– Так вот, мистер О’Нил, мне хотелось бы, скажем так, поближе познакомиться с кем-нибудь из этих людей. Поэтому твоей задачей будет захватить одного из них на пару с сэром Мартином – ты его уже знаешь.

– Это тот, кого я намедни вырубил?

– Именно он. О том, как вывезти захваченного человека отсюда в Лондон, мы позаботимся – главное, тебе надо будет похитить его и доставить туда, куда мы тебе скажем.

– Боюсь, будет непросто, – ответил тот.

– Пойми, О’Нил, мы не можем вновь потерпеть поражение – и, кроме того, у нас нет резервов. Только ты, сэр Мартин, виконт и я.

– Так, значит, вы и есть главный?

– Ты все правильно понял.

– Я считаю, что сначала надо бы разведать – из кого состоит их группа, где они будут находиться. Только тогда можно будет что-нибудь придумать. Я могу еще походить по пивным и послушать, что там говорят о русских, которые должны прибыть в Кёнигсберг…

– Неплохая идея.

– Но мне хочется знать – как мне поступить, если дела пойдут так, что мне придется кого-нибудь убить?

– Ты правильно мыслишь. Лучше, конечно, обойтись без этого, но главное – результат. Ясно тебе?

– Да, сэр!

Я остановился на секунду:

– Откуда ты знаешь, что я сэр?

– Так вряд ли виконт согласился бы подчиняться человеку без титула.

«Титула у меня, конечно, нет, но его умозаключение не так уж и далеко от истины, – подумал я. – Не слишком ли умен этот ирландец? Впрочем, выбора у меня нет. Уже нет».

* * *

9 (21 мая) 1801 года. Ревельский тракт, неподалеку от Везенберга.

Сапожников Дмитрий Викторович, лейтенант Российского флота

После того, как Ганс предупредил меня о возможном нападении на наш обоз, а я, в свою очередь, проинструктировал «градусников» и Крузенштерна, события стали разворачиваться стремительно, словно в штатовском вестерне. Нет, напавшие на нас ребята были мало похожи на ковбоев. У них не было ни широкополых шляп, ни кольтов, из которых они лихо палили на полном скаку. Все-таки моряки во все времена лучше чувствовали себя на палубе корабля, чем в седле. А, как потом оказалось, большая часть разбойничков были моряками, волею судеб оказавшимися на берегу.

Но завладеть нашими сокровищами для них оказалось труднее, чем взять на абордаж вражеский галеон. Во-первых, с помощью ПНВ мы их вовремя заметили и успели изготовиться к бою. Во-вторых, Сильвер и Меч умели попадать из своих стволов белке в глаз, и потому все посланные ими пули попали именно туда, куда они целились, то есть в охотников за чужим добром. И, в-третьих, пожалуй, самое главное, наш отряд, охранявший сундуки с ценностями, не запаниковал и встретил противника во всеоружии.

Часовые, выставленные вокруг лагеря, услышав топот копыт, окликнули всадников. Те, проигнорировав предупреждение, помчались прямо на часовых. Морячки не сплоховали и в темноте сумели первыми же выстрелами завалить двух нападавших. Остальные подняли дикий крик и, паля из пистолетов, помчались в сторону палаток, где, как сказал их атаман, и хранилось вожделенное золото.

Возможно, что им и удалось бы смять охрану, но тут во фланг конникам ударил пулемет «Печенег». Это Сильвер, заранее заняв огневую позицию, начал множить на ноль бандюков. А Меч, прикрывая своего напарника, короткими очередями ссаживал с лошадей прорвавшихся налетчиков. Мне тоже пришлось несколько раз стрельнуть из своей «ксюхи», когда передо мной неожиданно появились всадники. Вопли, крики боли, визг раненых лошадей… Я так толком ничего и не понял, но нападавшие неожиданно скрылись так же быстро, как и появились перед нами.

Всю ночь мы не спали, ожидая «продолжения банкета». Но, видимо, понеся большие потери, оставшиеся в живых бандиты решили, что не стоит больше рисковать, и отправились куда подальше зализывать раны. А поутру мы стали подводить итоги ночного боя.

С нашей стороны потерь не было. Несколько моряков, в том числе и капитан-лейтенант Крузенштерн, получили легкие ранения. Ивану Федоровичу фатально не везло во время боевых действий на сухопутье. У Ревеля лицо его посекла каменная крошка, выбитая британскими ядрами. А ночью он получил пулю в плечо. Правда, Сильвер, который умел не только отправлять людей в «страну вечной охоты», но и оказывать первую медицинскую помощь, осмотрев рану Крузенштерна, утешил его, сказав, что она «до свадьбы заживет». Учитывая, что свадьба будущего адмирала была не за горами, все прозвучало весьма оптимистично.

А вот нашим ночным оппонентам досталось изрядно. Только убитых мы насчитали четырнадцать душ. «Трехсотых» же оказалось всего трое. Причем по поводу двоих Сильвер сказал, что, будь они лошадьми, то их следовало бы пристрелить, чтобы не мучились.

– Полная безнадега, Викторыч, даже наш эскулап-реаниматолог не сможет их вытащить. Везти их с собой – весьма негуманная затея. Может быть, оставить их здешним селянам, добавив некую сумму на погребение и поминки?

Я, пожав плечами, посоветовался с Гансом, который одобрил идею Сильвера. Стоит отметить, что наш сопровождающий был глубоко впечатлен всем произошедшим этой ночью. Он даже как будто подрастерял свою привычную невозмутимость и с большим почтением посматривал на «градусников».

Третий же раненый бандит, хотя и получил сквозное ранение шеи, выглядел вполне удовлетворительно. Сильвер сказал, что, если не начнется воспалительный процесс, то рана недостреленного разбойничка скоро заживет, и он вполне будет годен для виселицы.

– А сейчас шея у него может не выдержать в петле и оборваться, – пошутил Сильвер и жизнерадостно заржал.

«Ну, и шуточки у этих парней» – подумал я. Впрочем, по здешним законам за вооруженное нападение на государевых людей вполне реально можно получить пеньковый галстук на шею. Вон, в старой доброй Англии человека, укравшего что-либо стоимостью более пяти шиллингов, судьи в париках и мантиях с чистой совестью приговаривают к ВМСЗ[106].

По рации мы сообщили о случившемся в Петербург. Подполковник Баринов ответил, что император серьезно обеспокоен произошедшим и приказал отправить нам навстречу полусотню казаков.

– Так оно будет надежней. За «языка» же спасибо. Постарайтесь довезти его живым до Питера. А мы уж тут с ним вдумчиво побеседуем. И еще, вы там, ребята, не особенно расслабляйтесь, – сказал Баринов. – Хотя, как мне кажется, получив по зубам, эти уроды вряд ли рискнут снова напасть на вас.

И он оказался прав. Дальнейшее наше путешествие прошло без каких-либо происшествий.

* * *

10 (22 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Подполковник ФСБ Михайлов Игорь Викторович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Ну вот, можно наконец подвести черту под нашей ревельской эпопеей. Сегодня в полдень по улицам Санкт-Петербурга продефилировали захваченные нами в плен британцы. Посовещавшись с Павлом, мы решили сделать все так, как было в Москве летом 1944 года. Тогда «Маршем позора» по столице провели под конвоем солдат и офицеров вермахта, захваченных в Белоруссии во время разгрома группы армий «Центр». Чтобы императора впечатлило, Василий Васильевич показал ему кадры, снятые в июле 1944 года в Москве. Павел, не отрываясь смотрел, как по улицам Первопрестольной брели немецкие вояки, грязные и расхристанные.

– Боже мой, – бормотал потрясенный до глубины души царь, – да сколько же их там? И что, вся эта нечисть навалилась на Россию?

– В марше военнопленных приняло участие 57 600 человек, – сухо прокомментировал все увиденное Патрикеев. – А вообще, во время разгрома немецкой армии под Минском, Бобруйском и Витебском было захвачено около 400 тысяч пленных.

– Сколько-сколько, Василий Васильевич?! – Павел был поражен озвученной цифрой. – Да, это настоящий разгром! Вы потом мне расскажите о той войне. Ведь, как я понял, на Россию двинулась вся Европа.

– Почти вся, ваше императорское величество. А Британия, как ни странно, оказалась нашей союзницей. Правда, с такими союзниками и враги не нужны.

– А что так? – живо поинтересовался Павел.

– Есть союзники, которые помогают, воюют бок о бок со своими братьями по оружию. А есть и такие, которые стараются загребать жар чужими руками. Ну, как это делали не так давно австрийцы…

Павел запыхтел, и лицо его пошло красными пятнами. Ему очень было неприятно вспоминать о том, как его втравили в абсолютно не нужную России войну с Францией.

– Господин Патрикеев, – сказал он, справившись с обуявшими его чувствами, – вы полагаете, что Наполеон, уговаривая заключить с ним военный союз, не попытается тоже, как вы говорите, загрести жар чужими руками?

– Наверняка попытается, ваше императорское величество. Только искусство дипломатии и заключается в том, что надо суметь отстоять свои интересы, одновременно не доводя до разрыва союзные отношения. Проще говоря, заставить своего попутчика идти рядом с собой как можно дальше.

– У меня есть хорошие дипломаты, – задумчиво произнес Павел. – Взять, к примеру, графа Ростопчина. Именно его я хочу назначить главой миссии, которая отправится в Кёнигсберг.

– Все-таки в Кёнигсберг! – воскликнул я. – Ваше величество, позвольте обратиться к вам с одной просьбой…

– Игорь Викторович, – растроганно ответил мне Павел, – после всего, что вы для меня сделали, я теперь ваш вечный должник. Просите у меня что хотите.

– Государь, дозвольте мне вместе с графом Федором Васильевичем отправиться в Кёнигсберг. Ведь путешествие может оказаться опасным – британцы и их клевреты сделают все возможное, чтобы сорвать нашу встречу с посланцем Первого консула.

– Гм, господин подполковник, – Павел смущенно развел руками, – не знаю даже, что вам и сказать. По правде говоря, мне не хочется никого из вас отпускать из Петербурга. Ведь, как вы правильно заметили, британцы не пожалеют ни сил, ни средств, чтобы захватить кого-нибудь из вас. С другой стороны, советник, знающий то, что может со временем произойти, графу Ростопчину весьма бы пригодился. Не знаю, как тут и быть.

– Государь, вы сказали, что путешествие может быть опасным. Василий Васильевич, конечно, знает историю гораздо лучше меня. Но он уже немолод, да и со здоровьем у него не все в порядке. Поэтому лучше будет, если в Кёнигсберг отправлюсь я. И отправлюсь не один – с собой я намерен захватить двух-трех своих бойцов. И еще вот что – я неплохо знаю Кёнигсберг. Будучи совсем молодым, мне довелось служить в этом городе.

– Как, господин подполковник! – изумленно воскликнул Павел. – Вы находились на прусской службе?

– Нет, ваше императорское величество, я в этом городе охранял границы России. Ведь после той страшной войны Восточная Пруссия большей своей частью вошла в состав нашей державы.

– Вот как, – изумлению Павла не было предела, – значит, Кёнигсберг все же стал русским городом. А в качестве кого вы, Игорь Викторович, служили в нем?

– Я, ваше императорское величество, был простым пограничником. Тогда я был молод, горяч и, сказать откровенно, беспечен.

– Все мы когда-то были молоды и беспечны, – вздохнул император. – Значит, вы настаиваете на том, что ваше присутствие в Кёнигсберге необходимо?

– Именно так, государь. К тому же мы возьмем с собой радиостанцию и будем докладывать вам о всех подробностях переговоров с французами. Василий Васильевич, если будет надо, поделится с нами своими соображениями по всем обсуждаемым вопросам. Он обещал подобрать для нас все необходимые материалы, чтобы мы знали, о чем и с кем беседовать.

– Ну что ж, Игорь Викторович, вы меня убедили. – Павел неожиданно улыбнулся и подошел ко мне. – Я полагаю, что нынешний ваш чин недостаточен для того, чтобы представлять мою особу перед представителями иностранной державы. И потому я поздравляю вас генерал-майором. Это чин четвертого класса Табели о рангах. Кроме того, я причисляю вас к своей свите.

«Во дела! – в моей голове мелькнула шальная мысль. – Дослужился я таки до генерала. Только как же Коля Баринов? Ведь он сделал не меньше, чем я».

Об этом я поспешил сказать Павлу, который, хитро подмигнув мне, ответил, что такой же чин получит и Пан.

– Не беспокойтесь, господин генерал, – пообещал император, – повышения в чинах получат и все ваши подчиненные. Они их заслужили верной службой мне и России.

Что ж, приятно, когда с тебя не снимают стружку, а хвалят. Только бы Павел не вздумал всучить нам деревеньки с крепостными мужиками. Нам только этого не хватало. Нет, понятно, что никто из нас не стал бы новоявленным Троекуровым, но отказываться от царского дара – это оскорбить самодержца, что нам совершенно ни к чему.

– Ваше императорское величество, – произнес Патрикеев, все это время хитро поглядывавший на меня, – как мне кажется, более подробно о персональном составе делегации, направляемой в Кёнигсберг, можно будет поговорить чуть позднее. А сейчас, по старой традиции русского офицерства, следует обмыть новые звания наших славных «градусников». Надеюсь, что вы, государь, не станете нас за это строго судить.

Павел рассмеялся и шутливо погрозил нам пальцем…

* * *

11 (23 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Сегодня мы отправляем в дальнюю дорогу нашу делегацию, которая должна в Кёнигсберге встретиться с французами. Я решил перед отъездом потолковать с Игорем Михайловым, который вместе с графом Ростопчиным будет вести переговоры с эмиссарами Бонапарта. Насчет возможных предложений французов я с ним уже переговорил. А сейчас мы с ним рассуждали по поводу позиции Пруссии, на территории которой, собственно, и должно было произойти рандеву.

В данный момент во главе Пруссии стоял король Фридрих Вильгельм III. Он был жалкой пародией на Фридриха Великого, который в не столь давнее время наводил страх на своих соседей. Внешняя политика его заключалась в постоянном лавировании между Францией и антифранцузской коалицией европейских государств, которую возглавляли Англия и Австрия. Для нас было бы неплохо, если Пруссия стала союзницей России и Франции. Хотя армия Фридриха Вильгельма была уже не той, какой она была у его великого тезки, но сил пруссаков вполне бы хватило для того, чтобы та же Австрия вела себя тихо и вежливо, пока русские и французы будут воевать против Англии в Персии и Индии.

– Я думаю, Игорь, что ваши гостеприимные хозяева с большим интересом будут наблюдать за вашими переговорами. И в нужный момент они попробуют присоединиться к вам. Ведь ставки окажутся весьма высоки – в случае успеха переговоров два сильнейших европейских государства смогут диктовать свою волю всей Европе. Пообещайте Пруссии Ганновер – она давно уже на него облизывается. Не забывайте, что это наследственное владение английского короля. Заняв Ганновер, пруссаки надолго испортят свои отношения с британцами.

– Васильич, – Михайлов задумчиво покрутил в руках шариковую ручку, – но ведь территориальные приобретения у некоторых лишь распаляют аппетит. Пруссии, возможно, покажется мало Ганновера, и она потребует у нас и Наполеона новые ништяки.

– Возможно, но можно попробовать пообещать прусскому королю титул германского императора. Если ты помнишь, в 1871 году сын нынешнего короля, тоже Фридрих Вильгельм, станет этим самым императором. Дочь же его, Фредерика Луиза Шарлотта Вильгельмина, выйдет замуж за будущего императора Николая Павловича.

– Ну, Николаю еще рано думать о женитьбе, – рассмеялся Игорь. – А вот насчет титула – это ты неплохо придумал.

– Ну, допустим, – усмехнулся я, – придумал сие не я, а мсье Бонапарт. Став императором, он намекнул прусскому королю, что и тому не помешал бы столь высокий титул.

– Ага, – подмигнул мне Михайлов, – а так как подобный титул носил австрийский монарх, то тем самым король Пруссии становился вполне официальным лидером германского мира. Все тамошние герцоги, графы и курфюрсты тут же встали бы по стойке смирно, послушно выполняя приказания, пришедшие из Берлина.

– Правильно. Призрак «Великого Фрица» все еще бродит по Европе. Прусская армия выглядит внушительно, и лишь в октябре 1806 года в сражениях при Йене и Ауэрштадте французы вдребезги разнесли эту армию. Но сейчас пока лишь 1801 год, и никто даже не догадывается о том, что произойдет через пять с лишним лет.

– Вот именно. И еще. Игорь, я хочу предупредить тебя. По дороге в Кёнигсберг будь осторожен. Англичане вывернутся мехом наружу и сделают все, чтобы помешать вашему посольству. Особенно их интересуем мы – гости из будущего. Они уже и так немало знают о нас и потому страстно желают поближе с нами познакомиться.

– Это, Васильич, понятно. Я и мои ребята, которые будут сопровождать посольство, будут неплохо вооружены и экипированы. Кроме того, император направит в Кёнигсберг в качестве почетного эскорта сильный конвой. В числе прочих в нем будет Александр Бенкендорф и юный герцог Евгений Вюртембергский.

– Ну, с Бенкендорфом мне все понятно, он человек храбрый, да и в бою проверенный. А вот парня, может, не стоит брать? Молод он еще.

– Ну, это у нас его ровесников считают несмышленышами, которым следует памперсы менять и носы вытирать. А здесь такие как он уже воюют, причем не хуже, чем взрослые. К тому же мои парни его кое-чему научили. Пусть послужит, ведь он, как-никак, генерал. Правда, так и не побывавший ни в одном сражении.

– Ну так и ты, Игорь, тоже сравнялся с ним чинами. Так что можешь сидеть вместе с ним за одним столом, не нарушая субординацию.

Мы рассмеялись. Поговорив еще немного, я распрощался с Михайловым. Жаль, что я не могу отправиться вместе с ним в это опасное путешествие. Но не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями. Так что будем трудиться там, где мы нужнее…

* * *

11 (23) мая 1801 года. Гатчина. Приоратский дворец.

Генерал-майор Михайлов Игорь Викторович

Я знал, что император обожает красивые позы и прочие штучки-дрючки. Вот и сейчас, провожая наше посольство в Кёнигсберг, он решил доехать вместе с нами до Гатчины, чтобы там напутствовать нас перед дальней дорогой. Торжественное мероприятие должно было пройти в Приоратском дворце – резиденции Великого магистра ордена Святого Иоанна Иерусалимского, то есть самого императора. Мне доводилось бывать в этом небольшом, но очень симпатичном дворце, построенном не из камня или кирпича, а из обычной земли, по так называемой «землебитной технологии».

Суть ее заключалась в следующем: сняв верхний слой почвы, грунт выкапывали из карьера, разрыхляли и просеивали через сито, чтобы удалить камни и другие включения. В деревянную переставную опалубку засыпали подготовленную массу, предварительно установив опалубку на выровненную поверхность фундамента. Слой плотно утрамбовывали. По верху слоя наносился известковый раствор и вновь укладывался очередной слой грунта. Всего в ходе строительства дворца было уложено 11 790 земляных кирпичей. Строителем этого чуда был архитектор Николай Львов. Построен же он был в очень короткий срок – меньше трех месяцев. Весь дворец обошелся императору в довольно скромную сумму – 27 тысяч рублей.

Приоратский дворец прекрасно вписывался в окружающую его местность. Расположенный на берегу Черного озера, он отражается в воде. Дворец был выстроен в псевдоготическом стиле, башня, увенчанная высоким шпилем, остроконечные кровли, стрельчатые окна напоминали старинный замок. Я не единожды бывал в Гатчине, но каждый раз восхищался этим замечательным сооружением.

Павел с нескрываемой гордостью посмотрел на свой дворец и пригласил меня и Федора Ростопчина посетить его «скромную обитель».

– Не беспокойтесь, господа, – сказал император, – все займет совсем немного времени.

Мы вошли во дворец. Действительно, по сравнению с прочими императорскими резиденциями Приорат выглядел весьма скромно. Мебель красного дерева, хрустальные напольные и настенные жирандоли, зеркала в золоченых рамах – вот, пожалуй, и все. В своем кабинете Павел открыл резную деревянную шкатулку и достал из нее конверт.

– Это мое личное послание Первому консулу, – сказал император. – Очень бы хотелось вручить его лично мсье Бонапарту. Но, как мне кажется, господин Дюрок сможет передать мое письмо в руки адресату. В чужие руки оно попасть не должно. Если о нем узнают наши недруги, то в Европе разразится настоящее политическое землетрясение. Прошу об этом помнить. Я вручаю это письмо вам, господин генерал. Зная вас, я могу быть уверен в его полной сохранности.

Потом Павел по-отечески обнял нас и напоследок сказал: «С Богом!»

И мы тронулись в путь. Процессия наша со стороны выглядела весьма внушительно. В ней, правда, не было золоченой кричащей роскоши. Обычные кареты, правда, крепкие и надежные, красивые и сытые лошади. Нас сопровождали верхами всадники – их специально отобрали из числа конногвардейцев и казаков. Мои ребята – Скат, Алан и Коп, – чтобы не отсвечивать и не привлекать внимания, сидели в каретах. Их время еще не настало – по крайней мере, до самого Пскова нам вряд ли грозили какие-либо неприятности.

Маршрут же наш был следующим: Псков – Венден – Рига – Митава – Шавли – Тауроген – Инстербург – Кёнингсберг[107]. Часть пути проходила через территорию бывшей Речи Посполитой, так что следовало быть бдительными – наши оппоненты могли сколотить бандгруппу из числа бывших участников польского мятежа 1794 года. Правда, в северной части бывшего Великого княжества Литовского, через который лежал наш путь, боевые действия велись не с таким размахом, как на территории самой Польши. Здесь воевал Михаил Огинский – посредственный военачальник и замечательный композитор, автор знаменитого полонеза, получившего имя своего создателя. Кстати, Огинский сейчас живет в Париже и сочиняет музыку, воспевающую Наполеона Бонапарта.

В пределах Пруссии нас должен встретить почетный эскорт (об этом Павел успел договориться с королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом), который послужит нам в качестве дополнительной охраны. Возглавит этот самый эскорт генерал-майор Гебхард Либерехт фон Блюхер. Да-да, тот самый «Генерал Вперед», лихой рубака и выпивоха, разгромивший Наполеона при Ватерлоо. Надо бы поближе познакомиться с ним. Дядька сей весьма любопытный, успевший повоевать с французами и даже разбивший в 1795 году в сражении при Киррвейлере отряд дивизионного генерала Мишо. Правда, герр Блюхер изрядный франкофоб, и потому ему не следует знать о цели нашей поездки.

Решив чуть позже посоветоваться об этом с Ростопчиным, я стал смотреть в окно кареты и незаметно для себя задремал…

* * *

12 (24) мая 1801 год. Санкт-Петербург.

Иванов Алексей Алексеевич, частный предприниматель и любитель военной истории

Покой нам только снится. Так, кажется, писал поэт Блок. По прибытии в столицу мы чуток перевели дух и снова впряглись в лямку, занимаясь каждый посильной работой.

Димка, получивший новый чин и орден, геройски вернулся в Питер, по дороге отразив нападение тамошних разбойничков. Царь пришел в восторг и обещал щедро наградить Димона. Теперь мы гадаем, что ему отвалит Павел. Или деревеньку с мужичками, или какой-нибудь титул. У императора с этим не заржавеет.

Дашку тоже не обидели. Она получила вещь, о которой и не мечтала – шпагу с орденом Святой Анны, или, как ее еще называли – Анненское оружие. Дашка сразу же начала размахивать шпагой, воображая себя мушкетером. От греха подальше я уговорил свою деву-воительницу спрятать подарок царя подальше – во избежание, так сказать… Дашка немного похныкала, но послушала меня и оставила шпагу в покое.

Чтобы немного угомонить ее, подполковник Баринов с моего согласия решил припахать мою дочурку – поручил ей провести небольшой экономический ликбез с Николаем Резановым. Он был приставлен к Василию Васильевичу Патрикееву в качестве секретаря. В наше отсутствие горячие шведско-польские парни напали на него и проткнули ему легкое кинжалом. Слава богу, Резанов выжил и сейчас его здоровье пошло на поправку.

Судя по выражению Дашкиной физиономии, это предложение не шибко ей понравилось. Но делать нечего – она направилась к главному герою «„Юноны“ и „Авось“», чтобы побеседовать с ним о таких скучных вещах, как финансы. Впрочем, уходя, она шепнула мне, что ей любопытно посмотреть на Резанова, жениха несчастной Кончиты.

А я отправился к Кулибину. Как оказалось, Иван Петрович тоже зря время не терял. Мало того, что ему удалось построить вполне работоспособный перегонный куб для нефти, из которой он получил некий суррогат бензина, Кулибин решил изготовить паровую машину, взяв за основу паровую машину англичанина Джеймса Уатта. Перед отъездом в Ревель я рассказал ему об агрегате, который установил Ричард Тревитик на своих повозках, и о пароходе американца Джеймса Фитча, продемонстрировавшего в 1787 году свое детище на реке Делавэр. Правда, на этом пароходе движитель был в виде весел. Но уже на «Шарлотте Дандас» в 1803 году шотландец Уильям Саймингтон установил гребное колесо, и пароход ходил по каналу между Фортом и Клайдом.

Кулибин решил построить паровую машину и установить ее на буксирах, которые будут водить баржи по Неве и Ладожскому озеру. Я же встретился с адмиралом Ушаковым и убедил его начать строительство боевых кораблей, которые могли бы защитить с моря Петербург.

Иван Петрович забыл о своей идее-фикс – построить вечный двигатель, и с азартом стал работать над паровой машиной. Я рассказал ему о ее перспективах. Двигатель можно будет устанавливать не только на повозках и кораблях, но и с его помощью вращать механизмы на фабриках и заводах, приводить в движение насосы, откачивающие воду в шахтах, словом, принести огромную пользу нашему Отечеству.

Кулибин сразу сообразил, что строительство паровых двигателей – весьма выгодное дело, и настолько увлекся работой, что совсем забыл об отдыхе и о своем почтенном возрасте. Пришлось даже чуток попридержать его, пообещав поддержку, как инженерную, так и финансовую. Ведь мы с Димкой теперь богаты – часть добычи с потопленных британских кораблей по закону была нашей. И деньги не должны лежать в кубышке без толку – их надо вложить в какое-нибудь дело.

При очередной встрече с императором я рассказал ему о наших прожектах. Тот довольно быстро ухватил суть наших предложений и обещал нам полную поддержку.

– Алексей Алексеевич, – сказал Павел, – переговорите с государственным казначеем тайным советником Державиным. Он умный и честный человек и сможет вам помочь.

– Державин?! Гавриил Романович?! – я не знал, что замечательный русский поэт, помимо всего прочего, занимался коммерцией и был в царствование Павла Петровича президентом Коммерц-коллегии.

– Да, именно к нему, – усмехнулся император. – Помнится, что недавно он высказывался за развитие нашей внешней торговли и призывал российское купечество «все свои обратить силы на Левант, на Индию, на Китай и Америку, которые давно, простирая руки, просят, чтобы россияне брали от них сокровища без всяких соперничеств весьма выгодным образом».

– Гм, – я немного смутился, подумав, что, оказывается, мне еще плохо знакомы здешние реалии. – Действительно, надо бы встретиться с Гавриилом Романовичем. Государь, не могли бы вы порекомендовать Державину отнестись с пониманием к моим предложениям?

– Я отправлю ему записку, – кивнул Павел. – А что, у вас еще помнят этого господина?

– Он известен у нас больше как пиит. Помню, как еще в школе учил его «Памятник».

Я напряг память и прочитал с детства запомнившиеся мне чеканные строки:

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,

Металлов тверже он и выше пирамид;

Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,

И времени полет его не сокрушит.

Так! – весь я не умру, но часть меня большая,

От тлена убежав, по смерти станет жить,

И слава возрастет моя, не увядая,

Доколь славянов род вселенна будет чтить.

Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных,

Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;

Всяк будет помнить то в народах неисчетных,

Как из безвестности я тем известен стал…

– А ведь здорово сочинил! – воскликнул Павел. – Жаль только, что Гавриил Романович порой бывает не сдержан в своих словах. Но, как известно, нет людей без недостатков.

Мы еще немного поговорили с императором об изящной словесности. Как оказалось, Павел неплохо разбирался в поэзии. Потом, вспомнив о неотложных делах, он попрощался со мной. Я отправился в Кордегардию, чтобы рассказать о беседе с царем Василию Васильевичу Патрикееву.

* * *

13 (25) мая 1801 года. Луга.

Генерал-майор Михайлов Игорь Викторович

Мы ехали мимо деревень и сел и скоро добрались до Луги, где нас ждал отдых и ночлег. Мне вспомнились строки «нашего всего» – Александра Сергеевича Пушкина, обессмертившие этот небольшой уездный городок:

Есть в России город Луга

Петербургского округа;

Хуже не было б сего

Городишки на примете,

Если б не было на свете

Новоржева моего.

Рассказывали, что Пушкин так нехорошо отозвался о Луге из-за того, что по приезде в город он вышел из кареты и погрузился по колено в местную грязь. Что ж, Александру Сергеевичу, скорее всего, просто не повезло. Город как город, не лучше и не хуже многих.

Мы переночевали в нем, а наутро снова отправились в путь. Сегодня моими попутчиками были два немца – Александр Христофорович Бенкендорф и Евгений Вюртембергский. И если первый был «свой немец», изрядно обрусевший, то юный герцог пока еще скверно говорил по-русски, хотя уже более-менее понимал, о чем шел разговор. Так что наша беседа протекала следующим образом: в случае, когда суть сказанного до Евгения доходила с трудом, в разговор включался Бенкендорф, который перетолмачивал все с «великого и могучего» на немецкий.

– А вы знаете, Игорь Викторович, – смеясь сказал мне он, – десять лет назад обстоятельства сложились так, что мою семью удалили от двора тогда еще цесаревича Павла Петровича. Мы отправились в Баварию, где меня поместили в пансион в Байрейте. И там меня мои местные сверстники прозвали «русским». Да я и сам себя чувствовал больше русским, чем немцем. Я заставил всех уважать имя своей нации. По субботам мы устраивали в пансионе потасовки между двумя «армиями», причем та, которую я возглавил, тоже стала называться «русской».

Моя репутация стала ужасом для уличных проказников, которые каждый раз, когда представлялся случай, нападали на учеников нашего пансиона и были во множестве стычек биты молодежью под моим командованием. Мое тело, покрытое шишками и ранами, являлось гарантией моих подвигов, а телесные наказания, которые я получал за эти акции, только воспаляли мое мужество и прибавляли мне силы. Апогеем моей славы стала дуэль с учеником из Эрлангена, против которого, в возрасте всего тринадцати лет, я дрался на саблях. Все прусские офицеры гарнизона стали на мою сторону и много меня чествовали: на балу я получил щелчок и ответил пощёчиной. Три года происходили эти упражнения, которые укрепили мое здоровье и сформировали мой характер.

– Александр, – ответил я, – нам хорошо известно, кем вы стали в нашем будущем. Надеюсь, что и в этом мире вы честно и храбро будете служить России! Но, друзья мои, хочу обратить ваше внимание на то, что сейчас мы проезжаем через места, где в 1941 году русские войска остановили наступавшую на Ленинград – так тогда назывался Санкт-Петербург – немецкую армию. Ненадолго, правда, остановили, но все же… Земля здесь полита кровью ее защитников.

– Я слыхал про Великую войну, которую вела Россия в середине XX века с германскими войсками, – задумчиво произнес Бенкендорф. – Только скажите мне, Игорь Викторович, как так получилось, что два народа, столь близкие друг другу по духу, сошлись в битве не на жизнь, а на смерть?

Слова поручика заставили меня задуматься. Если я начну рассказывать всю предысторию Второй мировой войны, то это займет очень много времени. Хотя путь нам предстоит дальний, и можно будет провести своего рода «ликбез» по истории XIX–XX веков для моих благодарных слушателей.

– Видишь ли, Александр, – начал я, – в нашей истории через семьдесят лет Германия станет единым государством. И произойдет это, как сказал один из главных участников сего процесса, с помощью «железа и крови».

– За объединение Германии пришлось воевать? – спросил Евгений Вюртембергский.

– Пришлось, – кивнул я. – Сначала с Данией, у которой Пруссия, возглавившая процесс объединения, отобрала Шлезвиг и Гольштейн, а потом с Австрией и Францией.

– И что Пруссия получила в результате этих войн? – поинтересовался Бенкендорф.

– Пруссия сделала Австрию своим сателлитом, а у побежденной Франции отобрали Эльзас и Лотарингию. Прусские войска вошли в Париж, а в Версале главы всех германских государств в 1871 году объявили короля Пруссии Вильгельма I, внука нынешнего Фридриха Вильгельма III, императором Германии. Так на свет появилась новая империя.

– А что произошло с Вюртембергом? – спросил юный герцог.

– В нашей истории в 1806 году герцог Фридрих II с соизволения императора Франции Наполеона Бонапарта станет королем.

– Вот как… – покачал головой Евгений. – Впрочем, я принадлежу к силезской ветви герцогов Вюртембергских. Скажите, Игорь Викторович, а Силезия тоже войдет в состав Германской империи?

– Войдет. Только в конечном итоге она окажется во вновь созданном польском государстве. И ваш любимый Эльс станет называться Олесницей. Так что, Евгений, становитесь побыстрее русским. Наша матушка Россия имеет свойство вбирать в себя представителей многих народов, которые буквально в следующих поколениях становятся большими русскими, чем сами русские.

– Да-да, именно так, – кивнул Бенкендорф. – Со мной случилось нечто подобное.

Мы рассмеялись и стали смотреть в окно, любуясь красотами природы. День выдался на удивление теплым и солнечным. Лошади, хорошо отдохнувшие в Луге, весело бежали по дороге, ведущей в сторону Пскова. Там мы собираемся отдохнуть денек и двинуться дальше. Мы поддерживаем связь по радиостанции с Петербургом. Для этого на кратких остановках мои ребята закидывают на ближайшее дерево у дороги антенну и начинают колдовать с рацией. Мои «немцы» и граф Ростопчин с любопытством наблюдают за их манипуляциями. Они до сих пор не могут привыкнуть к тому, что с помощью некоей «говорящей коробки» можно услышать голос императора или нашего Васильевича. Прочие же свидетели обычного для нас сеанса радиосвязи с испуганными лицами крестились и бормотали молитвы.

Событий особо важных в Питере не произошло, если не считать непонятной движухи среди столичной знати. Похоже, что до нее дошли слухи о нашем посольстве, и многим не понравилось то, что Павел решил создать союз с Бонапартом. Для инглизированной части высшего света более предпочтительным был бы союз с Лондоном. Пусть русские убивают французов за британские интересы. Англичане за это подкинут своим сторонникам немало полновесных гиней. Да и коммерсанты из Туманного Альбиона с большим удовольствием купят заготовленные русскими помещиками и купцами лес, пеньку и прочие столь необходимые Англии товары.

Смеркалось. Мы остановились на ночлег в Лудони – небольшой деревне, где местный староста должен был обеспечить нас кровом, а лошадей наших кормом. Удобства, конечно, были далеко не пятизвездочные, но мне доводилось спать и в спальном мешке под открытым небом. Заснул я как убитый. Мне приснился Бонапарт, почему-то одетый не в свой излюбленный костюм – треуголку и серый походный сюртук, а в партикулярное платье и простонародный картуз. К чему бы это?

* * *

14 (26 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Эх, скучно все-таки, когда вокруг не стреляют, не машут кинжалами и саблями, словом, когда дни похожи один на другой, и не надо озираться по сторонам, ожидая какой-нибудь подлянки. Часть наших ребят уехала на встречу с посланцами Наполеона, часть обучала здешних бандоловов, натаскивая их в искусстве членовредительства. Папа с дядей Димой занимались с Кулибиным проектированием парохода – корабля, который для здешнего народа станет высшим достижением инженерной мысли.

Ну а я, проведя пару лекций по экономике с раненым Рязановым, заскучала. Мне вдруг вспомнился наш университет, ребята из группы и даже нелюбимые преподы, которые сейчас казались милыми и хорошими людьми. Я чуть было не всплакнула с тоски. Но, подумав, что с красным носом и заплаканными глазами я изрядно подпорчу свой имидж «кавалерист-девицы», которой море по колено, взяла себя в руки и стала раздумывать, чем бы заняться.

Василий Васильевич предложил мне поработать с «панночкой» – так шутники «градусники» прозвали полячку по имени Барбара, пойманную вместе с развеселой шведско-польско-английской компанией. Это именно они чуть было не отправили к праотцам господина Резанова, при этом собирались отловить кого-нибудь из нас. Император Павел решил проявить милосердие и не отправлять Барбару в каталажку. Не знаю, какие у него были планы относительно этой девицы, но по его августейшему повелению полячку было велено содержать не под замком, а среди вольных людей, впрочем, не спуская с нее глаз. Павел взял с нее слово, что она не будет пытаться сбежать, но я знала, что полякам верить нельзя – они соврут, недорого возьмут.

Барбара оказалась девицей своенравной и гордой. Однако я тоже не подарок, и после нескольких попыток взбрыкнуть полячка была поставлена на место и далее вела себя вполне нормально. Мы с ней вроде бы даже подружились, но я внимательно за ней следила, подключая время от времени к воспитательному процессу Джексона. Барбара оценила белые и острые клыки пса, а потому старалась не сердить его.

По вечерам мы с ней ходили в баню – помещение в Кордегардии, приспособленное для омовения телес наших орлов. Баня была и в Михайловском замке, но располагалась она неподалеку от личных покоев императора, и мы решили туда не ходить, дабы не ввергать Павла Петровича в грешные мысли. Горячей воды нам вполне хватало на то, чтобы помыться. Хотя я изрядно соскучилась по ванной, душу и шампуню.

Для мытья женского личного состава попаданцев – меня и фельдшерицы Ольги – выделялось определенное время. Никто нам не мешал, а вход в наш импровизированный «санузел» охранял бдительный страж – Джексон. С появлением Барбары мы теперь мылись втроем. Полячка с большим удивлением разглядывала наши бюстгальтеры, сравнивая их со своим корсетом. Похоже, что эти нехитрые предметы женского туалета, еще неизвестные в Европе начала XIX века, вызвали у нее когнитивный диссонанс. Было видно, что ей очень хочется расспросить нас о нашей одежде, но воспитание не позволяло это сделать.

Еще больше она была удивлена, увидев, как я занимаюсь спаррингом в нашем импровизированном спортзале. Дама, размахивающая ногами и ломающая ударом ребра ладони палку – это зрелище изумило паненку до глубины души. А ведь она еще не лицезрела, как я стреляю и метаю ножи. С трудом переварив все увиденное, она спросила, кто меня всем этим штукам научил. Я честно призналась, что учителей у меня было немало, но самый главный из них – дядя Дима, друг отца и замечательный человек.

Барбара пригорюнилась и сказала, что она очень скучает по отцу, который у нее остался единственным близким и родным человеком. А на вопрос, почему же тогда он отпустил ее в далекий Петербург в компании отъявленных головорезов, полячка неожиданно вспыхнула и что-то буркнула под нос, а затем весь вечер молчала.

Утром она, как ни в чем не бывало, снова заговорила со мной. Я заметила, что она перестала бросать косые взгляды и на парней из «Града». Даже наоборот – кое на кого она смотрела с нескрываемым интересом. Видимо, природа и весенние гормональные изменения брали свое – девице хотелось большого и чистого чувства. Особым ее вниманием пользовался Сыч – в миру Гера Совиных. Он спас ее от смерти во время задержания. К тому же хлопцы наши были как на подбор – настоящие рубаки, в общем, «старые солдаты», не знающие слов любви. Как рассказывал мне отец, кое-кто из них приударил за здешними феминами, и, похоже, небезуспешно. Впрочем, время сие недаром считалось «галантным», и любовные похождения для военных воспринимались окружающими как само собой разумеющееся дело.

– Ты, Дашка, смотри, – посмеиваясь, говорил отец, – тоже не загуляй. Я же вижу, как на тебя поглядывают разные графья и бароны. Ты у меня девка видная, фигуристая, не то что тутошние мадемуазели. Они в корсеты так затянуты, что даже вздохнуть не могут.

– Папа, ты ничего не понимаешь, – отшучивалась я, – здесь корсетами пользуются не только дамы, но и мужики. Особенно ими здесь грешат гвардейские офицеры. Их даже дразнят за это «хрипунами». Что же касается моих чувств, то я не собираюсь падать в объятия разных там графов и герцогов. Ты же знаешь меня – я девочка умная и порядочная. И замуж выйду только за того, кого полюблю. А так как таковых кандидатов на горизонте я не наблюдаю, то вопрос о моем замужестве пока не актуален.

Сказала я это, а самой вдруг вспомнился Саша Бенкендорф. Конечно, судя по тому, что мне известно о нем из рассказов Василия Васильевича, будущий всесильный глава III отделения еще тот шалопай и бабник. Но это у него было в нашей истории. А что будет в этой – бог весть. Как он там сейчас, бедняжка? Уехал в Кёнигсберг, который еще не стал нашим Калининградом, и пока от него ни слуху, ни духу. Я понимаю, что он отправился туда не один, а в сопровождении подполковника, пардон, генерала Михайлова, но кто его знает, как там все обойдется. Британцы – еще те сволочи, и от них можно ждать любой подлянки. Правда, как сообщил мне Василий Васильевич, наши путешественники передали по рации, что у них пока все обходится без происшествий, и все они живы и здоровы.

Ладно, сходить, что ли, к младшим Романовым? Николай и Михаил так рады, когда я прихожу к ним вместе с Джексоном. Пацаны они хорошие, хоть и великие князья. В наше время «мажоры» сходят с ума от вседозволенности, родители их балуют и потакают всем их прихотям. А царских детишек здесь держат в черном теле. Особенно строит их мать – императрица Мария Федоровна. Я вижу, что она их очень любит, но воли им не дает. Прямо мать-командирша. А пацанам хочется поиграть, повеселиться. И приход «тети Даши» для них настоящий праздник.

Я взяла поводок и позвала Джексона. Тот, обрадованный тем, что его выведут на прогулку, весело закрутился на месте и завилял обрубком хвоста…

* * *

15 (27) мая 1801 года. Псков.

Генерал-майор Михайлов Игорь Викторович

Сегодня мы приехали в Псков, где решили сделать дневку и дать отдохнуть лошадям. Заодно я решил познакомить своих спутников с историей этого города, который не раз вставал на пути захватчиков. По дороге мы минули небольшой населенный пункт Череха, расположенный в междуречье рек Великая и Череха.

Сейчас это обычная деревенька – подобные по дороге встречались нам не раз и не два. А в наше время в этом пригороде Пскова находился 104-й десантно-штурмовой полк 76-й гвардейской дивизии ВДВ. Именно бойцы этого полка в последнем дне февраля високосного 2000 года встали на пути банды Басаева и Хаттаба на высоте 776 под Улус-Кертом. Из девяноста десантников уцелели лишь шестеро. В этом полку служил один мой приятель. Правда, его рота не участвовала в том бою, но у него были друзья и знакомые, которые погибли на высоте 776.

Я рассказала об этом Бенкендорфу и Евгению Вюртембергскому. Юный герцог не смог сдержать слез, а Александр Христофорович изумленно покачал головой и спросил меня:

– Скажите, Игорь Викторович, а что, их нельзя было выручить?

– Подмога подошла к ним лишь 3 марта, когда бой фактически уже закончился. Командир роты капитан Романов вызвал на себя огонь нашей артиллерии. Бандиты потеряли на этой высоте четыре сотни своих головорезов.

– Какие люди, – вздохнул Евгений. – Они, как спартанцы царя Леонида, погибли все, но не отступили ни на шаг. Я клянусь, что если мне придется оказаться в таком же положении, как эти герои, так же честно принять смерть на поле боя…

Мои немцы замолчали, погрузившись в свои мысли. Оживились они, лишь увидев дома и стены древней русской твердыни. Зрелище действительно было впечатляющим. В центре города располагался кремль, или, как его здесь называли, Кром. В нем находился Троицкий собор, по преданию построенный на месте первого деревянного собора, возведенного по велению княгини Ольги, уроженки этих мест.

– Какая красота, – восхищенно воскликнул герцог. – Этот город, видимо, имеет древнюю и славную историю.

– Да, – кивнул я, – хотя враги неоднократно пытались его захватить, но лишь один раз он оказался в руках врага. Случилось это в 1240 году, когда предатели тайно впустили в Псков рыцарей Тевтонского ордена. Правда, через полтора года князь Александр Невский выгнал их из города.

– Да, такую крепость трудно взять штурмом, – покачав головой, произнес Бенкендорф.

– В этом убедился польский король Стефан Баторий, – сказал я. – Он в 1579 году с 50-тысячным войском осадил Псков. Гарнизон и жители города отказались сдаться. Осада продлилась полгода. Ни тридцать приступов, ни подкопы под стены Пскова не принесли полякам долгожданной победы. Баторий вынужден был снять осаду и отступить. Более того, измученное бесплодной осадой и огромными потерями польское войско не хотело больше воевать. Так Псков помог царю Ивану Грозному заключить мир с Баторием, завершив тем самым долгую и разорительную Ливонскую войну.

А в 1615 году под стенами Пскова были разбиты войска шведского короля Густава II Адольфа. Король был не только монархом, но и талантливым полководцем, прославившимся в Тридцатилетнюю войну. Он носил прозвище «Лев Севера». Только под Псковом этого «льва» ждала неудача. Он безуспешно осаждал город, потерял под его стенами одного из лучших своих полководцев фельдмаршала Эверта Горна. Потери шведов от огня артиллерии Пскова и от болезней составили около половины осадного корпуса. Король Густав II Адольф вынужден был отступить.

– Я слышал об этом короле, – сказал Евгений, – он погиб в 1632 году в сражении при Лютцене. А вот о том, как он осаждал Псков, я раньше ничего не слыхал.

– «Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна», – процитировал я слова «нашего всё». – К сожалению, так было, так есть и так будет.

– Спасибо вам, Игорь Викторович, – после немного затянувшегося молчания произнес юный герцог. – Я обещаю вам, что выучу как следует русскую историю. Россия станет для меня новой Родиной, и я не пожалею ничего, даже самой жизни, защищая ее.

…Помимо исторических изысков мне довелось заняться с графом Ростопчиным обсуждением предстоящих переговоров с эмиссаром Бонапарта. Вспомнив о своем сне, я неожиданно для Федора Васильевича высказал предположение о том, что в Кёнигсберг может заявиться не только Жерар Дюрок, но и сам Первый консул.

Поначалу граф воспринял мое предположение с недоверием.

– Позвольте, Игорь Викторович! – воскликнул он. – Да разве такое возможно? Как может Бонапарт покинуть Париж и отправиться в Пруссию инкогнито? Ведь открыто его сюда никто не приглашал.

Я ответил Ростопчину, что Наполеон по своей натуре известный авантюрист и вполне может отважиться на тайный вояж.

– Мне кажется, что Бонапарту очень хочется лично встретиться с одним из нас. Слухи о новых приближенных императора Павла наверняка дошли до Первого консула. И он теперь просто изнывает от страстного желания познакомиться с этими загадочными пришельцами ниоткуда. Вы, граф, не забудьте и о страшном поражении британской эскадры под Ревелем. И тут не обошлось без таинственных «пятнистых». Бонапарт опытный военный, и он оценил особенности нашего оружия. Словом, ему хочется задать нам множество вопросов, причем лично.

– Да, но в этом случае Наполеон сильно рискует, – покачал головой Ростопчин. – Если он отправится в тайный вояж инкогнито, то вряд ли сможет взять с собой сильную охрану – это не останется без внимания и вызовет подозрение. А если же его будут сопровождать два-три человека, то их окажется недостаточно в случае нападения на Бонапарта английских агентов или французов-роялистов.

– Я подумал об этом, но граф, хочу отметить, что Наполеон далеко не трус. Смерти он не боится. Об этом можно судить по тому, как он вел себя во время сражений. К тому же, скорее всего, Первый консул постарается изменить свою внешность, чтобы его никто не смог узнать. Думаю, что он проконсультируется насчет этого у своих знакомых актеров, у того же Тальма[108].

– Может быть, может быть, – задумчиво произнес Ростопчин. – Надо будет озаботить нашу агентуру в Кёнигсберге, чтобы они внимательно следили за всеми, кто прибыл в город. Для нас было бы весьма неприятно, если с господином Бонапартом что-либо случится. Тогда во Франции снова начнется смута, и к власти могут вернуться роялисты, которые после изгнания герцога Прованского из России настроены к нам отрицательно.

– Я понял вас, Федор Васильевич. Могу обещать вам, что в случае необходимости вы можете рассчитывать на мою помощь. Я бы тоже предпочел, чтобы после нашего рандеву Наполеон вернулся в Париж целым и невредимым.

* * *

15 (27) мая 1801 года. Колонь (бывший Кёльн).

Мсье Пьер Бланшар. Негоциант из Марселя. Он же Первый консул Франции Наполеон Бонапарт

В путь я отправился на следующий день после того, как мой друг Дюрок торжественно отбыл из Парижа в Кёнигсберг, чтобы там встретиться с посланцами русского императора. Я понимал, что сильно рискую, но вся моя жизнь – сплошная азартная игра. Взять, к примеру, мой Итальянский поход. Один марш через «карниз» в апреле 1796 года – узкую прибрежную полоску вдоль берега моря – показался многим смертельным риском. Это был самый близкий и быстрый путь к успеху. Но на море господствовали проклятые британцы, и стоило им подойти поближе к берегу, и судьба моей армии оказалась бы предрешена. Мощные орудия английского флота расстреляли бы моих солдат на марше, в то время как мы не могли бы оказать им никакого сопротивления.

Но я рискнул, и вскоре вся Италия оказалась завоеванной нашими войсками. Шесть побед в шесть дней – я разбил в пух и прах австрийцев и трусливых сардинцев. Мне не раз приходилось рисковать своей жизнью, например, на Аркольском мосту. Вокруг меня падали раненые и убитые, но я остался целым и невредимым. Я не сумасшедший и не ищу в сражениях смерти, как тот же лихой рубака Ланн, который недавно сказал: «Гусар, который доживет до тридцати – не гусар, а дерьмо». Но, если необходимо, то я готов поставить на карту все, чтобы добиться успеха.

Вот и сейчас я, под чужой фамилией и изменив внешность, тайно еду в прусский Кёнигсберг. И причина этому – даже не переговоры с русскими о нашем будущем совместном походе в Индию, чтобы вышвырнуть оттуда англичан. Больше всего на свете меня интересуют люди, появившиеся совсем недавно в окружении императора Павла. Именно они помогли царю раскрыть заговор, устроенный против него тупыми русскими аристократами и оплаченный британским золотом. А после того, как в Ревеле была разбита эскадра адмирала Нельсона, немало попортившего крови нам в Египте, мой интерес к этим людям лишь усилился. Кстати, и сам Нельсон был убит в этом русском городе, название которого я запомнил лишь с третьей или четвертой попытки.

У меня есть предчувствие, что непонятно откуда появившиеся пришельцы, обладающие невиданным доселе оружием и снаряжением, могут сыграть важнейшую роль в судьбе всей Европы и мира. Их знание – величайшая ценность. Я готов осыпать их золотом, лишь бы эти люди согласились поделиться со мной хотя бы частью того, что им известно.

Путешествие же мое пока обходится без каких-либо неприятных сюрпризов. Первый консул Франции, если верить сообщениям газет, в данный момент направился в Марсель с деловой поездкой, дабы заняться там подготовкой к новому походу в Египет. Агентура Савари распустила слух о том, что в дороге Бонапарт слегка простудился и потому старается находиться в карете с опущенными занавесками во время движения, а, останавливаясь на ночлег, кутается в теплый шарф, да так, что никто не может как следует разглядеть его лица.

Мою роль достаточно неплохо играет один парижский актер. Сам же я перевоплотился в небогатого негоцианта из Марселя, отправившегося в вояж с целью завязать контакты с контрагентами в Пруссии и России. Со мной несколько проверенных и верных людей, которые неплохо знают русский и немецкий языки. Я прибуду через пару дней после Дюрока в Кёнигсберг, где мне уже приготовят жилье и возможность безопасных контактов с нужными мне людьми.

Колонь, в которой мы сейчас остановились на ночлег, с 1794 года считается французским городом. Поэтому здесь мне следовало опасаться не вражеских агентов, а своих же французов, которые знали меня в лицо и могли бы опознать. Правда, я предпринял некоторые меры к тому, чтобы изменить внешность. По совету моего приятеля Тальма, я стал носить очки с простыми стеклами в толстой черепаховой оправе и парик. Под одежду я стал подкладывать ватный бандаж, из-за чего у меня появилось солидное брюшко. Походку и манеру поведения мне тоже пришлось изменить. Посмотрев в зеркало, я рассмеялся – внешне теперь я выглядел как провинциальный буржуа. Что мне, собственно, и было нужно.

В Колони я получил очередное известие от нашего человека в России. По его сведениям, в Кёнигсберг помимо графа Ростопчина – вельможи, занимавшегося в России иностранными делами – на переговоры с Дюроком выехал также юный герцог Вюртембергский и некий господин Михайлов, незадолго до этого получивший чин генерал-майора. Как сообщил информатор из Петербурга, сей генерал был в числе таинственных незнакомцев, спасших императора Павла от заговорщиков. Вот он-то мне и нужен! Я надеюсь, что мы найдем общий язык. Во всяком случае, я все сделаю для этого.

Только бы без помех суметь добраться до Кёнигсберга и суметь переговорить с этим генералом с глазу на глаз! Предчувствие удачи, которое редко обманывало меня, подсказывало, что с помощью таинственных незнакомцев Восточный поход пройдет успешно, и Британии будет нанесен смертельный удар.

О, как медленно тянется время! Скорей, скорей бы мне попасть в этот скучный прусский город и там взглянуть в глаза русского генерала, которому известно будущее!

* * *

16 (28 мая) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Императора беспокоила предстоящая встреча наших посланцев с французами. В частности, он опасался, что англичане, французы-роялисты либо австрийцы учудят ли какую-нибудь пакость. Действительно, желающих сделать нам подлянку всегда хватало, как в прошлом, так и в настоящем. Да и в будущем, как мне кажется, недостатка в недоброжелателях у нас не будет. Как сказал правнук Павла император Александр III: «Во всем свете у нас только два верных союзника – наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас». И Александр Александрович был абсолютно прав. Сколько бы мы ни делали добра так называемым «союзникам», они всегда отвечали нам черной неблагодарностью.

Я успокаивал Павла, как мог. Мне было хорошо известно, что император человек впечатлительный и подвержен посторонним влияниям. И потому я старался отвлечь его от дурных мыслей. Для этого я рассказывал Павлу о нашей жизни в будущем, о тех, кто начал свою карьеру в его правлении, но пока себя еще ничем не проявил. Император живо интересовался и расспрашивал меня об этих людях. Память у него была хорошая. Потом я узнавал, что мои «крестники» получали новые высокие назначения и чины.

Павел расспрашивал меня о том, что ожидало наше войско во время планируемого нами похода на Восток.

– Скажите, Василий Васильевич, – говорил Павел, задумчиво глядя в окно своего кабинета, – а так ли нам нужен этот поход? Не получится ли так, как случилось во время похода в Италию – наши солдаты понапрасну гибли, спасая этих неблагодарных и подлых австрийцев? Я тогда совершил большую ошибку, послав Суворова им на выручку. А что мы получили взамен?

Император тяжело вздохнул и потер ладонью лоб. Похоже, что у него снова разболелась голова. В таких случаях неплохо было бы прекратить вообще этот тяжелый для Павла разговор и попросить его принять какое-нибудь лекарство от мигрени.

Но Павел отмахнулся от моего предложения и снова повторил сказанное им ранее. Пришлось отвечать на прямо поставленный вопрос.

– Видите ли, ваше императорское величество, нам придется в любом случае обратить свои взоры на Восток. Пока не будут усмирены разбойничьи государства, возникшие на осколках державы Тимура, рубежи наши не перестанут подвергаться набегам кочевых племен. Если бы вы знали, как страдают наши люди, живущие на границе с этими самыми племенами. Сколько их ежегодно убивают, угоняют в неволю. Это просто уму непостижимо!

– Вы предлагаете истребить все эти племена? – Павел подозрительно покосился на меня. – Но это же жестоко!

Я немного помолчал, а потом прочел:

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд.

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?[109]

Это стихотворение написал – точнее, напишет позднее – один англичанин. Хороший поэт и писатель, он неплохо знал Восток и воспевал «Бремя белого человека», которому самим Господом предназначено «нести цивилизацию диким племенам». Правда, это самое «бремя» станет индульгенцией на массовые убийства «дикарей», к которым они причислили и народы Индии – страны с великой культурой и историей.

– Гм, а ведь хорошо сказал этот англичанин, – Павел покачал головой. – Только насчет «бремени белого человека»… Не нравится мне все это. Этак и нас, русских, эти англичане причислят к дикарям.

– Так они нас и называют таковыми! Именно в Англии позднее родится целая наука, которая будет определять, какие народы несут культуру и достойны править другими народа. Нас, русских, в числе «белых господ» нет.

– Вот даже как! – Павел был удивлен и возмущен. – А как к нам относятся французы?

– Французы, конечно, не настолько прямолинейны, как англичане. Кстати, именно потому их власть в колониях для местного населения была предпочтительней. Но в 1756 году, когда началась Семилетняя война, англичанам удалось вытеснить французов из Северной Америки и Индии. Так что Наполеон Бонапарт имеет право попытаться вернуть земли бывших французских колоний, отторгнутых у его страны британцами.

– Ну, а нам-то какая выгода в этом походе? Что Россия получит за помощь Наполеону? Нет, я совсем не против, если Англия потерпит очередное поражение и будет ослаблена. Но она в конце концов залижет свои раны и снова ополчится на нас.

– Государь, наше будущее – на востоке. На Дальнем Востоке. У нас есть владения на Тихом океане и на Аляске. Но добираться туда из коренной России – сущее мучение. Надо сделать так, чтобы туда отправились люди и товары, которыми можно будет с немалой выгодой торговать с тем же Китаем и другими заморскими странами. Особенно важен вопрос с людьми. Без них мы потеряем земли, уже объявленные нашими владениями.

– Но ведь я уже учредил в 1799 году Российско-американскую компанию! – воскликнул Павел. – Я велел перевести правление компании в Петербург. Кстати, раненный злодеями господин Резанов по вашему настоянию назначен мной главой этой компании.

– Поверьте, государь, – воскликнул я, – богатства Сибири, Дальнего Востока и Русской Америки неисчислимы. Они должны служить только России. Но именно там, на Тихом океане, нам придется столкнуться с противодействием некоторых европейских стран – в первую очередь Англии. И чем сильнее нам в союзе с Наполеоном удастся ее ослабить, тем лучше будет для нас. А Индия… Пусть мсье Бонапарт продолжает изображать из себя нового Александра Македонского. Для нас главное – это, чтобы интересы России и Франции не пересекались. А если они где-нибудь и пересекутся, то все спорные вопросы должны быть разрешены мирно, без войны. Россия обязана быть настолько сильной, чтобы никто не рискнул вступить с ней в вооруженный конфликт.

– Я понял вас, Василий Васильевич, – кивнул Павел. – Спасибо вам за эту беседу. У меня есть о чем подумать…

* * *

17 (29 мая) 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Ну Кутузов, ну сукин сын! – знает, на что можно поймать одинокого любителя истории и изящной словесности.

Такие мысли роились у меня в голове, когда я, сытый и слегка пьяный, покидал гостеприимный дом пока еще не фельдмаршала. Но то, что Михаил Илларионович им пренепременно станет, у меня не было никаких сомнений.

А все началось с того, что после обычного утреннего вахтпарада я, не имевший пока никаких особых дел и поручений, остался на плацу и стал любоваться Михайловским садом, который уже почти весь покрылся зеленью. Тут-то меня и подловил змей-искуситель в лице Кутузова.

– Что, Василий Васильевич, – спросил он, – размышляете о красоте природы и о бренности человеческого бытия?

– Размышляю, – кивнул я. – И о том, и о другом. Cogito, ergo sum[110].

Кутузов рассмеялся:

– У вас все еще помнят автора «Начал философии»? Похвально, похвально… Как мне показалось, ваши люди большие рационалисты, и философские рефлексии им не известны.

– Мои современники в основном военные, и потому им философствовать невместно. В бою надо мыслить рационально – как выполнить свою задачу, победить врага и самому остаться в живых.

– Это правильно, – Кутузов перестал улыбаться, и лицо его стало серьезным. – Впрочем, то, что нам предстоит в самое ближайшее время – дело не столько военное, сколько политическое.

– Вы имеете в виду совместный поход с французами? – сказал я. – Тут вы абсолютно правы. Скорее этот поход – мероприятие чисто политическое. И военная составляющая его вторична. И я очень рад, что государь избрал вас, Михаил Илларионович, в качестве главы русских сил, которые вскоре двинутся на восток.

– Государь уже принял такое решение? – переспросил Кутузов. – Я, к сожалению, пока об этом не получил достоверных известий.

– Да, решение принято, – кивнул я. – Сегодня или завтра император сообщит о нем вам. Да и кто кроме вас может совмещать в одном лице и полководца и дипломата? Ведь недаром вы целых полтора года исполняли обязанности русского посланника в Константинополе.

Лицо Кутузова расцвело улыбкой.

– Ах, дорогой Василий Васильевич – я вспоминаю о времени, проведенном в столице Османской империи, с огромным удовольствием.

– Скажите, Михаил Илларионович, а не могли бы вы направить послания тем высокопоставленным турецким вельможам, с которыми вы сдружились в Константинополе во время вашего пребывания там? Помнится, вам довелось получить аудиенцию у самого султана Селима.

– Было такое, – усмехнулся Кутузов. – Мне тогда удалось произвести благоприятное впечатление на султана Селима. Он даже не разгневался на меня, когда мне вздумалось посетить его гарем. Только боюсь, что у этого незаурядного правителя могут возникнуть большие неприятности из-за его попыток европеизировать Турцию.

– Вы имеете в виду янычар, которые недовольны тем, что султан решил создать «Низам Джедит», своего рода «войско нового строя»? Правление Селима закончится в 1807 году. Янычары поднимут бунт, свергнут султана и опояшут мечом Османа Гази кузена Селима Мустафу. Свергнутого падишаха запрут в Кефе – «Клетке для принцев».

– Я не поверю, что такой решительный и храбрый человек так просто согласится оставить трон! – воскликнул Кутузов. – Он наверняка призовет своих подданных подняться против узурпатора.

– Так оно и было. Рущукский паша Алемдар Мустафа-паша по прозвищу «Байрактар», сторонник реформ и верный Селиму человек, собрал сорокатысячное войско и отправился в Константинополь, чтобы восстановить на троне свергнутого султана. Но пришел он в столицу слишком поздно – новый султан Мустафа приказал убить своего двоюродного брата. Селима зарезали евнухи и слуги гарема.

– Очень грустная история, – вздохнул Кутузов. – Надеюсь, что в нашей истории она не случится. Хотя…

Мне осталось лишь развести руками. Может быть, нам и жаль султана Селима, но Османская империя, в которой начнутся серьезные реформы, и вместо полуразложившегося янычарского войска появятся регулярные части, вполне боеспособные и обученные современным методам ведения войны – все это превратит Турцию в опасного для России соперника. Ведь воевать с ней нам придется еще не раз.

Я сказал об этом Кутузову. Тот кивнул, соглашаясь со мной. Потом, видимо, для того чтобы отвлечь меня от тяжелых мыслей, он пригласил меня к себе домой.

– Василий Васильевич, не чинитесь, идемте, – сказал он. – Екатерина Ильинична часто вспоминает вас и сетует, что вы все никак не можете найти время, чтобы навестить нас. Ну, и заодно откушаете, мой повар, шельмец, весьма искусен в гастрономии. Вы ведь, поди, как утром отправились на вахтпарад, так и не ели больше. А время уже подходит к полудню.

В животе у меня предательски заурчало. К тому же я вспомнил обед у хлебосольной четы Кутузовых и те яства, которые тогда подавали. Махнув рукой, я предупредил по рации дежурного о том, что иду «по весьма важному делу» к генералу Кутузову.

После чего, продолжая разговор с довольным Михаилом Илларионовичем, я отправился на Дворцовую набережную – так тогда называлась набережная, носившая в нашей истории имя моего гостеприимного хозяина. Три года назад Кутузов купил дом на этой набережной, расположенный неподалеку от Летнего сада, у камердинера императрицы Екатерины Зотова. Из этого дома Кутузов в 1812 году отправился в свой знаменитый поход, закончившийся полным изгнанием Великой армии Наполеона из России. А мы с ним сейчас рассуждали о том, как нам лучше с войсками того самого Наполеона победить англичан и заставить их покинуть Индию…

* * *

18 (30) мая 1801 года. Митава.

Генерал-майор Михайлов Игорь Викторович

Караван наш двигался довольно споро, и сегодня, ближе к вечеру, мы въехали в Митаву – бывшую столицу Курляндского герцогства. Василий Васильевич предупреждал нас, чтобы мы, находясь в сем небольшом городке, держали ухо востро.

Дело в том, что совсем недавно Митава была временной столицей Французского королевства. Нет, император Павел не собирался отдавать эти земли Бурбонам. Просто изгнанный из Парижа граф Прованский – брат казненного якобинцами короля Людовика XVI – обосновался во дворце герцога Бирона. Там он получал щедрый пансион от русского императора и делал все, чтобы занять опустевший престол Франции.

Скромно провозгласивший себя королем (без королевства), Луи Станислав обратился к Первому консулу Наполеону Бонапарту с довольно наивным – это мягко сказано – предложением: «возвратите Франции ее короля, и будущие поколения будут благословлять ваше имя». Но Наполеон не собирался возвращать Франции короля – он хотел посадить на трон в Париже императора – естественно, себя любимого.

Граф Прованский всерьез рассчитывал на французскую корону. Он не клюнул даже на два миллиона франков, которые Бонапарт ему предложил за письменный отказ от притязаний на престол. Но после того, как Павел решил помириться с Наполеоном, графа Прованского выселили из дворца Бирона и велели ему покинуть пределы России.

«Король без королевства» уехал, но его доверенные лица остались в Митаве и могли причинить нам немало хлопот. Наши недоброжелатели могли организовать вооруженное нападение эмигрантов-роялистов на наш кортеж. Конечно, мы сумеем от них отбиться, но получить пулю от королевских недобитков – это нам совершенно ни к чему.

Подъезжая к Митаве, я предупредил всех о грозящей опасности. Потому нам некогда было любоваться на местные достопримечательности, главной из которых являлся дворец курляндских герцогов, построенный знаменитым архитектором Бартоломео Растрелли. Кстати, именно в нем местные власти нам и предложили расположиться на ночлег.

Вот там-то и началась история с Жюлем Маршаном, получившего у нас прозвище Паспарту. К герою повести «Вокруг света за 80 дней» своего тезки, фантаста Жюля Верна, мсье Маршан не имел никакого отношения. Хотя, при желании, его можно было и отнести к обслуживающему персоналу. Он был куафером, то есть человеком, занимавшимся прическами. Или парикмахером, что, в принципе, одно и то же. Правда, дам, которым следовало изготовлять неимоверных размеров прически, среди нас не было. Зато были те, кто носил парики. Мода эта к концу XVIII века в Европе уже прошла, но император Павел не хотел с ней расставаться, и, подражая царю, многие продолжали их носить. Без парика было просто немыслимо появиться при дворе. Единственным исключением стали мы – большинство из нас прямо заявили, что не станут натягивать на голову это непотребство. Учитывая полезность своих новых друзей, Павел махнул рукой. Прочие же подданные императора продолжали ежедневно отдаваться в руки доморощенных «Фигаро».

Жюль Маршан свое дело знал. Он ловко завивал волосы на висках, делая шикарные букли, пудрил головы клиентам, развлекая их во время этой процедуры непринужденной беседой. Кстати, он неплохо знал русский язык, что среди уроженцев Франции встречалось нечасто. Немцы довольно быстро начинали говорить на языке своего нового отечества – герцог Вюртембергский был тому наглядным примером – а вот французы к изучению русского особо не стремились. Достаточно вспомнить небезызвестного маркиза де Траверсе, почти три десятка лет прослужившего на славном российском флоте, но так и не научившийся ни говорить, ни писать по-русски.

В Митаве мсье Маршан занял предоставленное ему помещение во дворце Бирона и стал готовиться к завтрашнему хлопотному утру. Но тут случилось нечто…

Я с графом Ростопчиным неспешно разговаривал в отведенных для него покоях. Мы успели поужинать, ознакомиться с интерьерами дворца, после чего сидели, рассуждая о превратностях судьбы бывшего его владельца. Однако нашу неспешную беседу прервал громкий крик и проклятия, раздавшиеся в коридоре.

Достав оружие, я связался по рации со своими парнями, после чего, держа фонарик в одной руке, а пистолет в другой, осторожно выглянул в коридор. Там было темно, и лишь у лестницы, ведущей вниз, мерцало несколько свечей. Осветив коридор фонариком, я заметил нечто лежавшее на полу и напоминавшее человеческую фигуру.

Это был бедняга Маршан. Кто-то очень жестоко обошелся с ним, пырнув ножом с живот. Служитель ножниц и щипцов еще дышал. Я попросил графа Ростопчина подсветить мне фонариком и, встав на колени, осмотрел рану нашего куафера. На вид она была ужасна, но, приглядевшись, я понял, что не все еще потеряно, и есть шанс вытащить Маршана с того света.

Фонарик, направленный в лицо раненого, заставил его прийти в себя.

– Скажите, кто вас ранил? – спросил я. – Как его имя?

– Это был… – Маршан с трудом произнес эти слова, после чего надолго замолчал. – …e jésuite… le jésuite maudit…[111]

Сказав это, раненый потерял сознание.

Мы с Ростопчиным переглянулись. Я понял, что в произошедшем виноват некий иезуит. Но кто он и откуда здесь взялся, мы не знали.

Вскоре со стороны лестницы мы услышали топот ног. Это бежали мои люди. Алан, который неплохо разбирался в медицине, осмотрел Маршана, перевязал его и сказал, что жить наш Паспарту будет:

– Надо только хорошенько осмотреть его рану и вколоть ему обезболивающее. И заодно продезинфицировать место ранения. Кстати, судя по всему, полоснули Маршана чем-то, имеющим широкое и острое лезвие. Рана, скорее не колотая, а колото-резаная. Эх, жаль, что тут нет нашего эскулапа Гены Антонова. Он бы все сделал на порядок лучше меня…

Маршана унесли, а мы с графом стали гадать, что стало поводом для поножовщины. Я предложил Ростопчину осмотреть комнату раненого – может быть, там найдется что-нибудь, что позволит нам решить эту загадку.

Располагался наш куафер в небольшом помещении с минимумом удобств. В дорожном сундучке Маршана лежали в основном его личные вещи. Заинтересовала нас его папка с рисунками. Дело в том, что он умел неплохо рисовать. Чаще всего он делал шаржи углем, умело схватывая натуру того, кого он изображал. Мы об этом знали и с удовольствием разглядывали творения Маршана.

Но в папке его мы нашли не только шаржи. Куафер старательно зарисовал наших бойцов в полной экипировке, «тигры», автоматы и снайперские винтовки.

– Мда-с, – я задумчиво почесал затылок. – Похоже, что автор всего этого не только мастер завивать букли и пудрить парики.

– Знаете, Игорь Викторович, – произнес Ростопчин. – до меня доходили слухи о том, что мсье Маршан – агент Бонапарта. Но прямых доказательств этому не было. К тому же, если это так, то для нас сие скорее хорошо, чем плохо. Господин Первый консул получит вполне достоверную информацию о наших намерениях.

– Тогда выходит, что тот, кто пытался убить Маршана, играет за противоположную команду. Это, скорее всего, агент роялистов. Среди них немало представителей ордена иезуитов. А вот среди британцев таковых быть вроде не должно. Впрочем, точно об этом сможет сказать лишь сам Маршан.

– Если он, конечно, выживет, – сказал Ростопчин. – Будем надеяться на лучшее и пожелаем бедняге Маршану скорейшего выздоровления…

* * *

19 (31) мая 1801 года. Митава.

Жюль Маршан. Куафер и тайный агент секретной службы Бонапарта

Сколько я пролежал в беспамятстве? Не помню… И, вообще, последнее, что я помню, это искаженная злобой морда проклятого иезуита. В руке у него был нож. Я успел шарахнуться в сторону, но он меня все же достал. По животу резануло, потом я почувствовал, что мой камзол спереди стал намокать. В глазах у меня потемнело, ноги стали ватными, и я рухнул на пол…

Надо же такому случиться – в этом городишке, который когда-то был столицей Курляндского герцогства, мне встретился мой старый знакомый, с кем судьба меня свела семь лет назад в Париже.

Я тогда оказался без работы – парики и пышные прически во времена якобинцев вышли из моды. И часто те, кто не желал расставаться с модами времен бедного короля Людовика XVI и королевы Марии-Антуанетты, вместе с прическами теряли и головы.

Этот подлец Мишель Дюваль тогда носил красный якобинский колпак и был подручным у мясников Фукье-Тенвиля[112], отправившего на гильотину тысячи невинных людей. Мишель Дюваль отправил на казнь и моего отца, скромного торговца рыбой, подведя его под «Закон о подозрительных», принятый Конвентом в сентябре 1793 года. Дескать, мой отец «своими речами проявил себя как сторонник тирании, федерализма и враг свободы». Доказать, что это не так, было невозможно.

Дюваль пытался и меня отправить на гильотину, но я успел бежать из Парижа. Почему он так возненавидел нашу семью? А потому, что мы хорошо знали, кто такой Мишель Дюваль на самом деле. Был же он тайным иезуитом. Еще в 1762 году орден был запрещен во Франции по настоянию маркизы Помпадур. Но его отделения остались в Индии и Китае, а в Европе – в Швейцарии и Пруссии. Именно из Пруссии, точнее, из Кёнигсберга, и явился эта свинья Дюваль.

Я узнал о его принадлежности к ордену и желании отомстить Бурбонам за гонения, которым подверглись иезуиты во Франции, случайно – Дюваль толковал об этом с одним из своих собратьев по ордену, а я оказался невольным свидетелем этого разговора. Моя семья сдавала комнату этому мерзавцу, и мы прекрасно знали друг друга. Каким-то образом Дюваль сумел пронюхать о том, что мы раскрыли его тайну. И он приложил все силы, чтобы нас уничтожить нас.

Потом якобинцев свергли, Робеспьера и его приспешников самих отправили на гильотину, а к власти пришли жирондисты. В октябре 1795 года роялисты подняли мятеж в Париже. К тому времени я уже служил в армии. Под командованием молодого генерала Наполеона Бонапарта мы расстреляли из пушек мятежников, Конвент был распущен, а власть перешла «Совету пятисот».

Во время роялистского мятежа я снова встретил Дюваля. Он оказался в числе тех, кто ратовал за восстановление Бурбонов. Я надеялся, что этого иезуита покарала картечь, которая выкосила мятежных шуанов и бездельников из числа «золотой молодежи» у церкви Сен-Рош. Разглядывая трупы мятежников, я пытался обнаружить среди них Дюваля. Но многие трупы были обезображены, и узнать среди них человека, по наветам которого казнили моего отца и чуть было не убили меня, было невозможно.

И вот я увидел его мерзкую рожу в Митаве. Дюваль крался по коридору дворца к комнате, в которой находились русский генерал и граф с труднопроизносимой фамилией Ростопчин. Не знаю, что хотел иезуит – подслушать разговор русских или убить их. Последнее для него оказалось бы не таким уж простым делом. Русский генерал прекрасно стрелял и умел драться так, что мог уложить трех самых умелых мастеров савата[113].

Я окликнул человека, чье лицо показалось мне знакомым…

И вот я лежу на кровати, раненый, и не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Но я жив, и когда-нибудь я своими руками прикончу этого подонка Дюваля…

* * *

19 (31) мая 1801 года. Митава.

Генерал-майор Михайлов Игорь Викторович

Все попытки разобраться в ночном происшествии ясности нам не дали. Понятно было лишь одно – нашего «Фигаро» пытался убить некто, имеющий непосредственное отношение к обществу Иисуса. Или, проще говоря – иезуит. Надо сказать, что и в России, и в Пруссии к коллегам Игнатия Лойолы отношение было весьма снисходительное, и они могли в этих странах не опасаться неприятностей.

Мне же они категорически не нравились. Я вообще-то недолюбливаю разного рода тайные общества. Народ в них какой-то мутный. А если судить по тому, что те, кто состоит в этих обществах, легко пускает в ход ножи и прочее холодное и огнестрельное оружие, то они весьма опасны для окружающих. И потому этих самых иезуитов следует по возможности отловить и «замочить в сортире».

Мы с графом опросили всех из состава посольства, кто хоть немного был знаком с потерпевшим. Общее мнение таково – Маршан парень неплохой и со всеми поддерживал нормальные отношения. Никакого компромата за ним не замечено. Денежки у него, судя по всему, водились, и он при нужде легко ссужал их всем, кто в них нуждался. Свои обязанности Маршан выполнял исправно, со слов его клиентов, он и в самом деле был неплохим куафером. Что же касается его определенных талантов в рисовании, то он их ни от кого и не скрывал, а под настроение рисовал шаржи или портреты всех желающих запечатлеть для истории свою личность.

Я спросил у Алана, который оказал первую помощь Маршану, насколько покушавшийся на него профессионально владел оружием.

– Игорь Викторович, – ответил мне капитан Бутаев, – судя по всему, убийца был опытным и собирался нанести куаферу удар ножом в грудь. Но Маршану в последний момент удалось увернуться, и лезвие прошло по касательной, разрезав его камзол и распахав мышцы брюшной стенки. Внутренние органы при этом не были повреждены, крупные артерии – тоже. Конечно, болевой шок и обильная кровопотеря реально угрожали жизни раненого. Но я оказал ему всю необходимую в таких случаях помощь, и сейчас его жизнь вне опасности. Думаю, что сегодня-завтра он очнется, а через пару недель сможет уже ходить.

– А насколько он транспортабелен? – поинтересовался я. – Мне не хочется оставлять его в Митаве. Ведь покушавшийся на него сумел скрыться, и не факт, что он не попытается добить Маршана. Мы не сможем оставить в Митаве охрану, чтобы защитить раненого, а здешним сторожам я не доверяю.

– Конечно, самое лучшее для него – это постельный режим и полный покой. Но оставлять его здесь – это значит, дать шанс его врагу довести до конца то, что не удалось сделать этой ночью. Думаю, что мы сможем благополучно довезти Маршана до Кёнигсберга, где я окончательно поставлю его на ноги.

– Вот и отлично. Только теперь нам всем надо держать ухо востро. Думаю, что зловредный иезуит последует за нами. И хрен его знает, кого еще ему захочется зарезать.

– Как вы считаете, Игорь Викторович, за чью команду играет убийца? – спросил Алан.

Я задумался. Мы с графом Ростопчиным предположили, что недорезанный Маршан, скорее всего, работает на секретную службу Наполеона, которую возглавляет Анн Жан Мари Рене Савари, будущий герцог Ровиго. А неизвестный, напавший на Маршана, похоже, тайный агент англичан или роялистов. Видимо, где-то наверху у нас сильно «течет», и оппоненты сумели пронюхать о цели нашей миссии. И потому они приложат все силы для того, чтобы помешать нам достигнуть соглашения с Бонапартом. Для британцев наш союз – это смертный приговор. И они не пожалеют ни сил, ни денег для того, чтобы совместный российско-французский поход против английского владычества в Индии не состоялся.

Именно так я ответил на вопрос Алана. Тот согласился со мной, добавив, что британцам не менее важно добраться до кого-нибудь из пришельцев из будущего. Так что покушение на Маршана – это всего лишь первый тревожный звоночек для нас.

И тут мне пришла в голову одна умная мысли. А что, если очнувшийся куафер не только сообщит нам имя этого самого иезуита, но и нарисует его портрет. Ведь он неплохой художник, и сделать ему подобный «фоторобот» не составит большого труда.

Алан, услышав мое предложение, сразу же сделал стойку.

– А что, Игорь Викторович, это идея! И в самом деле стоит попробовать. Я сегодня же приготовлю альбом и карандаши, которые будут теперь постоянно лежать рядом с постелью Маршана. Думаю, что и он сам заинтересован в поимке злодея. А нарисовать портрет своего врага он сможет и лежа. Как только он очнется, я проведу с ним блиц-опрос, а потом попрошу нам помочь. Вот только когда он очнется?

– Только учти, что мы сегодня вечером выезжаем из Митавы. Так что весьма желательно, чтобы он очнулся побыстрее. И к моменту начала нашего движения было бы совсем неплохо получить портрет иезуита. Тогда наше знакомство с ним произойдет в самое ближайшее время.

– Я все понял, Игорь Викторович, – сказал Алан. – Разрешите идти?

Глава 6

«Маска, а я вас знаю…»

19 (31) мая 1801 года. Ганновер.

Мсье Пьер Бланшар. Негоциант из Марселя. Он же Первый консул Франции Наполеон Бонапарт

Вот я и в пределах Пруссии. Точнее, на тех территориях, которые два месяца назад оккупировали войска прусского короля, блокировав устья рек Везер, Эльба и Эмс. Самое забавное, что заставил короля Пруссии занять Ганновер не кто иной, как русский император Павел.

Ведь курфюршество Ганновер считалось владением британского короля и находилось в личной унии с династией, с 1714 года правящей в Англии. Наряду с Францией, гарантом территориальной целостности Германской империи являлась Россия, поскольку решения Тешенского конгресса 1779 года де-юре оставались в силе.

Император Павел I, используя союзнические отношения с Пруссией, подталкивал короля Фридриха Вильгельма III к захвату Ганновера. В марте 1801 года царь отправил русскому посланнику в Берлин письмо с повелением: «Объявите, сударь, королю, что ежели он так и не решится занять Ганновер, то вы должны покинуть его двор в двадцать четыре часа». Почему я знаю об этом письме? Да потому, что другой курьер привез в Париж русскому послу послание, предназначенное лично мне. В нем он сообщал мне о содержании письма, направленного Павлом прусскому королю, и приглашал меня ввести мои войска на территорию Ганновера в случае, если прусский король не решится оккупировать владения британского короля. Я, конечно, не стал спешить, и в конце концов все получилось так, как мне и хотелось – пруссаки вошли в Ганновер, тем самым окончательно испортив отношения с Англией, и король Фридрих стал моим вынужденным союзником.

Сейчас здесь все были перепуганы и встревожены. Известия о разгроме эскадры адмирала Нельсона дошли до властей Ганновера. Проанглийская партия была подавленна и растерянна, профранцузская же, наоборот, ликовала, ожидая дальнейших побед Франции и России над зазнавшимися островитянами. Если бы они знали, что мы задумали с русским императором! Только всему свое время.

Несколько дней назад через Ганновер в Кёнигсберг проехало мое официальное посольство во главе с генералом Дюроком. По сообщениям моих агентов, кортеж был с почетом встречен прусским гарнизоном. Французскому представителю и нашему знамени отдали все положенные воинские почести. Что ж, это меня порадовало. В моих планах я не рассчитывал на участие пруссаков в Индийском походе против британцев. Да и интересы короля Фридриха были направлены отнюдь не на Восток. Традиционно Пруссия боролась с Австрией за влияние в германском мире. Я полагаю, что Австрия, являющаяся врагом Франции, должна быть серьезно ослаблена. Ну а с Пруссией я как-нибудь договорюсь. Многие в Берлине еще помнят времена Большого Фрица, когда пруссаки не раз били посуду на австрийской кухне. Правда, и нам от него тоже доставалось. Достаточно вспомнить Россбах[114].

Ну а что касается русских… С ними следует вести себя осторожно. Россия – огромная страна, которая еще не почувствовала свою силу. Если же она ее почувствует! Мне даже страшно подумать, что смогут сделать русские, если во главе их державы встанет сильный монарх. Павел, конечно, умный и честный человек, но честность в наше время не тот товар, который пользуется спросом. Но у императора есть сыновья. Со старшим – Александром – вроде все ясно. Мне доложили о том, что Павел не простил ему участия в заговоре и удалил его от себя. Константин, который участвовал в Итальянском и Швейцарском походах, показал себя храбрым воином, правда, не слишком хорошо разбирающимся в военном деле. Да и правитель из него будет неважный. К тому же в Италии и Швейцарии он сражался против французов. И, как мне сообщили, испытывает к нам неприязнь. А это опасно…

А третий сын – Николай – пока еще слишком молод. Но, как известно, молодость – недостаток, который со временем проходит. Надо обратить внимание на этого юнца. Может быть, послать к нему умных и тактичных воспитателей, которые сделают из него горячего поклонника всего французского. Из Кёнигсберга я пошлю принцу Николаю подарок – пусть он почаще вспоминает l’oncle Napoléon[115].

И что самое главное – надо будет как-то наладить контакт с новыми людьми из окружения императора Павла. Буду ждать сообщений от Дюрока, есть надежда, что он расскажет мне об этих людях…

* * *

20 мая (1 июня) 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Получив сообщение от Игоря Михайлова о том, что произошло в Митаве, я не стал спешить с докладом о нем царю. Во-первых, следовало на месте разобраться – что это было. Одно дело, если просто чисто личная разборка между горячими французскими парнями, и другое дело – покушение на убийство, густо замешенное на политических интригах. Во-вторых, надо тщательно расспросить выжившего куафера, чтобы тот рассказал нам все о себе. Похоже, что он работал на нашего будущего союзника – Наполеона Бонапарта.

Сама принадлежность мсье Маршана к спецслужбам иностранного государства криминалом не являлась. В конце концов, такие люди были, есть и будут – без агентов (шпионов) ну никак не обойтись. Другое дело, требовалось узнать, что именно интересовало Наполеона.

Я не очень люблю все эти штучки-дрючки в стиле Иоганна Вайса. Поэтому мне захотелось посоветоваться обо всем с Бариновым, который вслед за Игорем Михайловым волею царя из подполковников стал генералом. Николай остался в Питере «на хозяйстве» и занимался у нас разведкой-контрразведкой.

– Приветствую, Василий Васильевич, рад вас видеть, – любезно встретил меня Баринов. – Вы, наверное, по поводу поножовщины, случившейся в Митаве?

– О ней самой, Николай Михайлович. Вам не кажется, что посольство наше постепенно превращается в какой-то вестерн? И это всего лишь начало – а что будет к концу его?

– Мы постараемся, чтобы ничего страшного не произошло, – усмехнулся Баринов. – Не сегодня-завтра наши ребята окажутся в Пруссии, где подобные разборки не популярны. Это в Курляндии, которую матушка Екатерина де-юре присоединила к Российской империи лишь в марте 1795 года, царит полная анархия, усугубленная всевластием местных баронов. Правда, Павел за время своего правления попытался навести порядок в бывших вотчинах Биронов. Но, видимо, до полного орднунга[116] там еще далеко. А вот в Пруссии… По нашей договоренности с Берлином, на границе наше посольство должен встретить почетный эскорт, который одновременно будет выполнять функции охраны. Думаю, что агенты британцев или роялистов вряд ли рискнут напасть с оружием на наше посольство.

– Полагаю, что не рискнут. Хотя, помимо пальбы в стиле Дикого Запада, существуют и другие способы совершения терактов. К примеру, повозка, загруженная бочками с порохом, вроде той, которая бабахнула в прошлом году на улице Сен-Никез. Правда, Наполеону повезло – он уцелел.

– Николай Михайлович, – я внимательно посмотрел на Баринова, – а не повторится ли нечто подобное здесь – в Петербурге? Ведь смерть императора Павла будет означать крушение всех планов Бонапарта на совместный Индийский поход.

– Василий Васильевич, – вздохнул Баринов. – Мы тут землю роем, ищем британскую агентуру, которая могла бы совершить цареубийство. И кое-что уже накопали.

– Британцы? – спросил я.

– И они, конечно. Но, как ни странно, полным-полно и русских, которые ненавидят императора и готовы убить его. После ареста заговорщиков из компании Палена и Зубовых недовольные Павлом на время притихли. А сейчас, получив щедрые субсидии из Англии, они снова зашевелились. Мы тут с Аракчеевым ведем разработку сразу нескольких групп потенциальных цареубийц. Еще немного, и мы реализуем оперативную информацию и задержим всю эту шайку-лейку.

– Император в курсе происходящего?

– Пока ему доложено все лишь в общих чертах. Я посоветовался с графом Аракчеевым, и мы решили положить на стол Павла «подколотый, подшитый материал».

– Смотрите, Николай Михайлович, не заиграйтесь. Павел по натуре своей весьма подозрителен и не любит, когда происходит что-то важное без его ведома.

– Ничего, Василий Васильевич, как говорят в таких случаях: «победителей не судят». Я побаиваюсь совсем другого – как бы заговорщики, почувствовав опасность, не попытались форсировать события и совершить покушение на императора досрочно.

– Это вполне может быть, – кивнул я. – Постараюсь вам помочь и своевременно сообщать вам всю поступающую ко мне информацию. Только, как мне кажется, агентура наших врагов постарается совершить теракт против нашего посольства в Кёнигсберге. Для них это способ убить одним выстрелом двух зайцев – все провернуть так, чтобы поссорить между собой Россию и Францию. И если наше предположение о том, что на рандеву инкогнито может оказаться и сам Бонапарт, верно, то может произойти то, что англоязычные называют «лаки шот» – удачный выстрел. Под общий замес угодит и пока еще не состоявшийся император Франции.

– Этого нам еще не хватало! – воскликнул я. – Если такое случится, нам не сносить головы. Император нам этого не простит. Да и все в этом мире пойдет наперекосяк. Инглизы стравят европейцев между собой, и произойдет нечто вроде второго издания Семилетней войны. Тогда русские воевали с пруссаками, а те били австрийцев и французов. А пенки сняли британцы.

– Я все прекрасно понимаю, Василий Васильевич, – кивнул Баринов. – Потому-то мы делаем все, чтобы этого не случилось. А вот как все у нас получится – о сем знает один лишь Господь…

* * *

21 мая (2 июня) 1801 года. Тильзит. Пруссия.

Генерал-майор Михайлов Игорь Викторович

Вот мы и в Пруссии. Перемещение через границу Российской империи произошло буднично, без особой помпы. Выехав утром из Таурогена, который лишь в 1793 году стал российским, мы последовали в направлении Тильзита. Места эти были историческими. В Таурогене в декабре 1812 года генерал Иван Дибич (сейчас он служит прапорщиком в Семеновском полку) подписал конвенцию с прусским генералом Йорком, командовавшим корпусом, входившим в состав французских войск, действовавших на Рижском направлении, о том, что пруссаки объявляют себя нейтральными и «более не будут препятствовать проведению операций русской армии».

С Йорком, который в данный момент командует егерским полком, мы вряд ли увидимся. А вот с другим прусским героем войны с Бонапартом нам предстоит встретиться в самое ближайшее время. Как нам стало известно, на границе нас должен встретить почетный эскорт, командует которым генерал-майор Блюхер. Тот самый, который фактически выиграл битву при Ватерлоо. Генерал уже не молод, но полон задора и огня, как это и положено человеку, прослужившему почти тридцать лет в полку прусских «Черных гусар».

Я знал, что Блюхер уже успел сразиться с французами на Рейне во время Войны Первой коалиции. С той поры он недолюбливал французов, зато хорошо относился к русским. Видимо, поэтому генерала отправили встречать и сопровождать наше посольство.

Правда, Блюхер совершенно не знал русского языка, а я – немецкого. И объясняться нам приходилось с помощью графа Ростопчина, который владел несколькими европейскими языками. После взаимных представлений и обсуждения чисто служебных моментов Блюхер, как истинный гусар, предложил выпить за знакомство. Я вообще-то относился к спиртному весьма сдержанно, но в данном случае согласился распить бутылочку белого вина с таким уважаемым человеком. Но, зная пристрастие Блюхера к спиртному, честно предупредил его, что продолжения стихийно возникшего банкета не будет. Генерал вздохнул, но вынужден был согласиться.

Потом мы объехали с ним и графом Ростопчиным, который служил нам переводчиком, верхами растянувшуюся на дороге кавалькаду карет и возков. Блюхер, наблюдая за тем, как я сижу в седле, лишь вздыхал и покачивал головой. Не выдержав, он спросил у меня, в каких частях мне довелось служить. Я, вполне естественно, не стал рассказывать ему про РССН УФСБ[117]. Блюхер бы просто не понял, о чем идет речь. Но, дабы поддержать свое реноме, я пояснил своему собеседнику, что мне приходилось воевать на Кавказе. А мои ребята не так давно участвовали в разгроме британского десанта у Ревеля.

Блюхер с уважением посмотрел на меня и покачал головой.

– Скажите, генерал, – поинтересовался он, – а какого черта англичане решили напасть на ваш порт? И вообще, как они оказались на Балтике? Говорят, что они собирались напасть и на прусские порты…

Похоже, что Блюхер совершенно не интересовался политикой и ничего не слышал о союзе, который заключили Россия, Пруссия, Швеция и Дания.

Как оказалось, старый рубака и в самом деле не слыхал ничего о договоре, в котором участвовала и Пруссия. Он, как это было принято у военных, считал политику делом недостойным для настоящего офицера. С кем прикажет король сразиться, с тем они и будут воевать.

– Видите ли, герр генерал, – сказал я, – может быть, действительно не стоит строевым офицерам вникать в политические дрязги правителей, но британцы могли бы запросто напасть на тот же Росток и сжечь его дотла. А вы ведь, если я не ошибаюсь, родились неподалеку от Ростока.

– Гм, – покачал головой Блюхер, – об этом я как-то не подумал. Хотя я так давно покинул Мекленбург, что уже почти забыл свои родные края. Интересно, как там сейчас? А за Росток я бы этим прохвостам британцам показал!

И Блюхер выхватил свою саблю, взмахнул ею в воздухе, а потом с лязгом снова бросил клинок в ножны.

– Знаете, герр генерал, – он повернулся к сопровождавшему нас Ростопчину, попросив его точно перевести все, что он скажет, – вы мне положительно нравитесь. Вот доберемся до Тильзита, и я вас свожу в замечательный трактир, где подают прекрасный шнапс и доброе пиво. А как там готовят суп из репы, тефтели с каперсами и салат из селедки… – Блюхер даже зажмурился от удовольствия.

Вот так, с шутками и прибаутками мы добрались до Тильзита, где переправились через Неман. Мне вспомнилась знаменитая встреча двух императоров на плоту в 1807 году, после разгрома русской армии при Фридланде. Думаю, что в нашей истории ничего подобного не произойдет.

От Тильзита до Кёнигсберга было всего ничего – около сорока с небольшим верст. Так что, если все пойдет нормально, то завтра мы уже будем на месте. Но расслабляться нам не стоит – именно в таких случаях и совершаются проколы, которые порой стоят немалой крови…

* * *

21 мая (2 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич, журналист и историк

Сегодня меня и Николая Баринова в своей резиденции ожидает император Павел. Мы сами напросились к нему на аудиенцию. И на это были довольно весомые причины.

Мы с Николаем много размышляли над вопросом, кто именно из англичан играет против нас. Фигура Виконта оставалась для большинства из нас загадочной. Мы догадывались, что британскую резидентуру в Петербурге и в Ревеле возглавлял человек, несомненно, опытный и сведущий в своем деле. Мы расспрашивали о нем у агентов, пойманных нами, но те ничего конкретного нам сообщить не могли.

А вот личность второго резидента, пожалуй, даже рангом повыше, чем Виконт, нам удалось установить. Уж больно характерная у него была внешность, да и в разговоре между британскими «рыцарями плаща и кинжала» как-то проскочила его фамилия – Вильсон. Скажу честно, я не подозревал, что именно он, сэр Роберт Томас Вильсон, возглавит сеть агентов, нацеленную на срыв предстоящих российско-французских переговоров. Скажу больше, как нам удалось выяснить, Вильсон должен был потом перебраться в Россию и здесь возглавить заговорщиков, которым предстояло сделать то, что не удалось послу Уитворту – убить императора Павла. Именно так – ни больше ни меньше…

Зная об умении Вильсона интриговать и добиваться поставленных им целей, необходимо было немедленно принять все меры к тому, чтобы британцам не удалось убрать царя и разжечь в России смуту. Следовало предупредить Павла о грозящей ему опасности и заставить его всерьез отнестись к нашим словам.

Император принял нас в своем кабинете. Он был в хорошем настроении и мурлыкал под нос какую-то довольно легкомысленную французскую песенку. Очень жаль, но нам придется озаботить монарха вполне житейскими делами. Как говорилось в одной умной книге: «…время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий»[118].

Узнав, о чем пойдет речь, Павел и в самом деле быстро настроился на серьезный разговор. Он предложил нам присесть и сообщить ему все, что нас стало известно о тайных планах британцев.

– Прежде всего мне хотелось узнать, – сказал император, – что это за птица такая – Вильсон? Я ранее не слышал об этом человеке ничего. Откуда он родом и чем знамениты его предки?

– Государь, – ответил я. – Происхождение Роберта Вильсона незнатное. Родился он в 1777 году в Лондоне, в семье художника-портретиста Бенджамина Вильсона. Он рано потерял отца, и воспитанием его занялся дядя, имевший знакомых в лондонском высшем свете, напрямую влиявших на внешнюю политику королевства. Вильсон закончил Вестминстерскую школу, одну из старейших в Англии. У юноши были достаточно высокопоставленные покровители – например, Фредерик, герцог Йоркский – он по протекции в возрасте семнадцати лет получил чин корнета 15-го легкого драгунского полка. Впрочем, все последующие армейские чины Вильсон просто покупал – государь, вы, наверное, знаете, что в Британии высоких званий можно добиться не с помощью доблести, проявленной на поле боя, а с помощью тугого кошелька.

Павел, внимательно слушавший меня, мрачно кивнул головой. Похоже, что ему не нравились вояки, подобные Вильсону, которые делают карьеру, сражаясь на паркете королевского дворца. Впрочем, если честно, и в русской армии хватало подобных отцов-командиров, которые за годы своей службы так ни разу не поучаствовали в боевых действиях.

– А как же он тогда сумел добиться таких успехов в тайных делах? – спросил Павел. – Или у него имеется врожденная склонность к ремеслу шпиона?

– Не без этого, ваше величество, не без этого, – вступил в разговор Николай Баринов. – Хотя вернулся сэр Вильсон не с увеселительной прогулки – он был прикомандирован к британской армии, сражавшейся в Египте с французами. Кстати, мы вычислили его по южному загару, который Вильсон получил в стране пирамид.

– И еще, государь, – добавил я, – в Египте Вильсон служил вместе с другим нашим недругом – сэром Сиднеем Смитом, сражавшимся с нашим флотом во время войны со шведами.

– Это весьма любопытно, – покачал головой Павел. – А не кажется ли вам, господа, что и этот самый Сидней Смит может начать тайную войну против нас. Он ненавидит Россию и с большим удовольствием постарается сделать нам какую-нибудь гадость.

– Вы правы, государь, – согласился Баринов. – Неплохо было бы навести справки о местонахождении Сиднея Смита. Но давайте вернемся к Вильсону. Как вы считаете, неплохо было бы отловить сего шпиона и тайно доставить его в Петербург? Я могу направить в Кёнигсберг дополнительную спецгруппу, целью которой станет сэр Вильсон.

– Надеюсь, господа, – Павел подозрительно покосился на нас, – вы не собираетесь убивать этого человека?

– Нет, ваше величество, – Николай честнейшими глазами посмотрел на императора. – Зачем его убивать. Он нам нужен живым и телесно неповрежденным. Нас интересует информация, которой он обладает. А что нам может рассказать покойник?

– Ну, если так, то тогда я не против, – согласился Павел. – Поручаю это дело вам, Николай Михайлович. Если вам понадобится помощь – просите ее у меня. Я сделаю все, чтобы вам сопутствовал успех! С Богом!

* * *

22 мая (3 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Майор ФСБ Никитин Андрей Кириллович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Как там поется в известной песне: «Лишь только бой угас, звучит другой приказ, и почтальон сойдет с ума, разыскивая нас». Правда, почтальон в этой реальности нас, естественно, не найдет, но на службе императора Павла Петровича нам скучать и в самом деле не приходится.

Это я к тому, что сегодня утром вызвал меня к себе наш командир, Николай Михайлович Баринов, которого язык уже не поворачивался называть Паном. Все ж, как-никак, он теперь целый генерал. Правда, шеф намекнул мне, что и мне скоро предстоит сменить майорские погоны на полковничьи. Это пока за Ревель. А за то дело, которое он собирается мне поручить, царь-батюшка расщедрится и присвоит мне генеральский чин.

– Ты ведь, Андрей, знаешь, – сказал Баринов, – у Павла люди умные быстро делают карьеру. Впрочем, случается, что и наоборот… Но, как мне кажется, нам опала не грозит. Наших орлов император собирается использовать по полной. Так что мотай на ус.

– Понятно, – произнес я, хотя мне ничего еще не было понятно. – Нам надо будет куда-то ехать?

– Да, тут «канцлер» (так мы в шутку называли теперь Василия Васильевича Патрикеева) решил, что группе Михайлова, которая отправилась в Кёнигсберг, срочно требуется подкрепление.

– А что случилось-то? Инглизы готовят нападение на наше посольство?

– Не исключен и такой вариант. Во всяком случае, исходя из серьезности тех, кто начал работу против наших ребят, можно предполагать и возможность силового захвата Михайлова и Ростопчина. А этого ни в коем случае нельзя допустить. Так что готовься, Андрей, и сам прикинь, кого ты возьмешь с собой. Только учти – больше двух человек я тебе не дам. Не исключено, что недруги царя решат взять реванш за провал мартовской авантюры.

После разговора с Бариновым я стал ломать голову, кого же мне лучше прихватить в прусский вояж. Все мои ребята неплохо подготовлены, у каждого немалый боевой опыт. Вот, к примеру, Денис Мечников. Прекрасно стреляет, сообразителен, может импровизировать в ходе операции. К тому же он вполне сносно владеет французским языком, знает немного польский. Решено – беру Меча и Сильвера.

Но нас троих будет мало. А что, если взять с собой Крузенштерна? Похоже, что будущему мореплавателю очень понравились наши приключения с пальбой и драками. Парень он физически крепкий, храбрый. К тому же, как опытный моряк, он может нам пригодиться. Вполне вероятно, обратный путь всей нашей компании будет проходить по морю. Тут без Ивана Федоровича просто никуда.

Конечно, Крузенштерн может и отказаться от участия в нашей миссии. Ведь у него в самое ближайшее время должна состояться свадьба. А что, если пообещать его суженой место при дворе императора? Я не думаю, что Павел будет против. Во фрейлины госпожу Крузенштерн, конечно, не возьмут[119], но статс-дамой, пусть и не императрицы, а, скажем, великой княжны, она вполне может быть. Синее придворное платье с золотым шитьем будет ей к лицу.

Да, надо еще попросить у генерала Багратиона дать нам несколько егерей из числа тех, кто порасторопнее и поумнее. Они, если что, будут изображать слуг. И неплохо бы переговорить с нашим ревельским приятелем Гансом. Он неплохо себя показал во время боевых действий против эскадры адмирала Нельсона. Да и во время транспортировки выловленных со дна ревельской бухты сокровищ Ганс держался молодцом. Он пока еще находится в Питере, улаживая какие-то свои дела. Есть у меня, однако, подозрение, что дела сии в какой-то степени связаны с нарушением российских законов. Но, в конце концов, они не направлены против императора. Ведь все мы в чем-то грешны. Зато Ганс, как я понял, имеет множество полезных знакомств среди балтийских контрабандистов. И, вполне вероятно, помощь его во время нашего довольно рискованного вояжа будет нелишней.

Сказано – сделано. Озадачив Меча и Сильвера, я послал курьера с запиской к Крузенштерну, предложив Ивану Федоровичу срочно со мной встретиться. Тот прислал мне с курьером ответ, назначив мне рандеву в «Гейденрейхском трактире город Лондон имянуемом» на углу Невского и Большой Морской. Я знал это заведение – оно располагалось в четырехэтажном доме, который был своего рода постоялым двором. К указанному в записке времени я там и появился.

Иван Федорович уже ждал меня. Мы заказали по ростбифу и чай с выборгскими кренделями. Ростбиф был поджарен на английский манер – с кровью. К нему подали английский же пудинг из муки и яиц. Похоже, что Крузенштерн за время, проведенное в Англии, привык к тамошней пище. Впрочем, ростбиф оказался вкусным, как и чай с кренделями. Утолив голод, мы немного поболтали о погоде, после чего я приступил к разговору о том, ради чего, собственно, мы и встретились.

Надо сказать, что долго уговаривать Ивана Федоровича не пришлось. А когда я намекнул на щедрую государеву награду и возможность его будущей супруге стать придворной дамой, он дал согласие принять участие в некоем опасном деле за пределами России. Мы договорились встретиться завтра в Кордегардии, где Василий Васильевич Патрикеев более подробно разъяснит Крузенштерну, куда и зачем нам предстоит отправиться.

С господином Гансом – я не был уверен, что это его настоящее имя – мы встретились в тот же день на набережной Невы неподалеку от Летнего сада. Ганс, после дорожных приключений в компании Дмитрия Сапожникова, относился к нам подчеркнуто почтительно. Он немало всего повидал в своей полной приключений жизни и сумел оценить умение наших парней вести себя в опасной ситуации.

Я спросил у Ганса, нет ли у него знакомых среди контрабандистов, которые могли бы, не привлекая внимания официальных лиц, доставить десяток человек из Ревеля в Кёнигсберг. Причем контрабандисты должны быть людьми надежными и умеющими держать язык за зубами. Разумеется, за все ими сделанное будет щедро заплачено.

Ганс немного подумал и ответил, что такие люди найдутся, и за их порядочность он может поручиться. А болтать лишнее среди почтенных контрабандистов не принято – любители праздных разговоров в их среде долго не живут.

– Господин майор, – сказал Ганс, – чтобы быть полностью уверенным в успехе задуманного вами предприятия, я хотел бы сам в нем поучаствовать. Впрочем, я видел ваших людей в деле и нисколько не сомневаюсь, что у них все получится. Только я хотел бы знать, когда вы отправитесь в путь.

– Думаю, что все начнется послезавтра. Точное же время я вам сообщу завтра. Я пришлю к вам вашего хорошего знакомого – капитана Мечникова.

– Буду рад его видеть, – улыбнулся Ганс. – Итак, до завтра?

– Да, до завтра…

* * *

23 мая (4 июня) 1801 года. Кёнигсберг. Пруссия

Генерал-майор Михайлов Игорь Викторович

Ну вот я снова в Калининграде. Точнее, в Кёнигсберге – Калининградом этот город в нашей истории стал лишь через сто сорок пять лет – в 1946 году. Самое интересное, что свое название Кёнингсберг – в переводе с немецкого – «Королевская гора» – он получил в честь чешского короля Пржемысла Отакара II, который со своим войском пришел на помощь рыцарям Тевтонского ордена. Их сильно потрепали местные пруссы и, если бы не этот чех, то крестоносцам досталось бы на орехи. Правда, сам Пржемысл, получивший прозвище «Золотой король», закончил плохо – в сражении на Моравских полях в 1278 году он был разбит объединенным войском короля Германии Рудольфа Габсбурга и венгерского короля Ласло IV. В этом сражении был убит и сам «Золотой король».

Вот такая невеселая история. Город, основанный на высоком правом берегу нижнего течения реки Преголи на месте прусского городища Твангсте королем-славянином, стал гнездом крестоносной агрессии, направленной против славянских государств. Правда, в 1758 году во время Семилетней войны русские войска без боя заняли Кёнигсберг, жители которого с большой охотой принесли присягу императрице Елизавете Петровне. В числе присягнувших был и знаменитый философ Иммануил Кант. В главном городе Прусской губернии даже стали чеканить деньги с профилем русской императрицы. Правда, в 1762 году Кёнигсберг был снова передан Прусскому королевству.

Изначально Кёнигсберг состоял из трех поселений – Альтштадта (Старого города), Лёбенинхта и Кнайпхофа. Генерал Блюхер сказал, что в качестве резиденции для нашего посольства власти города предоставили нам Королевский замок, расположенный в Альтштадте – на том месте, где чешский король основал город.

– Герр генерал, – с улыбкой произнес Блюхер, – в этом замке сто с лишним лет назад курфюрст Бранденбурга Фридрих Вильгельм принимал вашего царя Петра, который тогда инкогнито путешествовал по Европе.

– Кстати, в этом замке имеется предназначенный для приема послов Зал московитов, – по-русски добавил граф Ростопчин, закончив перевод сказанного Блюхером. – Назван он так потому, что здесь в 1516 году проходили переговоры посла Великого князя Московского Василия III воеводы Алексея Заболотского с магистром Тевтонского ордена Альбрехтом Бранденбургским о заключении союзного трактата с Московским государством. Через год сей трактат был подписан.

Потом Ростопчин перевел все это генералу Блюхеру. Тот удивленно поднял брони и покачал головой.

– Граф, оказывается, вы знаете историю Пруссию лучше меня – человека, столько лет состоящего на службе короля, – с уважением произнес генерал. – Я полагаю, что вас не случайно решили поселить в этом замке.

В мою бытность в Калининграде я не раз посещал то место, где когда-то находился Королевский замок. Во время Великой Отечественной войны он сильно пострадал, но главные башни и стены сохранились. А в 1967 году по решению областного комитета КПСС развалины замка были взорваны. После сноса замка и при удалении его руин в 1969 году вершина горы, на которой стоял замок, была на несколько метров срыта. Приблизительно на месте юго-восточной части замка я видел лишь строившийся (и недостроенный) в советское время Дом Советов. Он стоял в запустении, с выбитыми окнами.

Теперь же я могу увидеть то, чего в нашем времени уже нет. Я сказал об этом графу Федору, он кивнул мне и задумался.

А мы начали заселяться в отведенные нам покои в западном флигеле дворца. Там располагался Зал московитов и замковая церковь. Неподалеку – об этом, подкручивая усы, сообщил нам генерал Блюхер – располагался знаменитый кабак «Blutgericht»[120]. Рассказывая о винах, которые подавали в этом кабачке, Блюхер поднимал вверх глаза, изображая неземное блаженство.

– Господа, я уверен, что мы не раз посетим его. Тем более что замок будут охранять мои парни, и к нашему приходу посторонних лиц в кабачке не будет, – пообещал генерал.

Я внимательно изучил план замка, который передал мне Блюхер, прикидывая, как лучше организовать охрану нашего посольства. Конечно, прусские солдаты генерала – это хорошо. Но плохо то, что в тот же «Блютгерихт» будут шляться посторонние люди. Ведь, чтобы посетить его, посетителям нужно было попасть во двор замка, а оттуда войти в небольшой незаметный подвальный вход в кабачок. А со двора легко было пробраться в помещения, занимаемые нашим посольством.

Я сказал об этом генералу, тот поморщился, но потом заявил, что на время переговоров можно будет полностью закрыть доступ посторонним в замок.

– Король дал мне большие полномочия, и, если надо, я ими воспользуюсь, – решительно произнес Блюхер. – К тому же, как мне кажется, – хитро улыбнулся генерал, – виноторговцы не будут на нас в обиде. Мы отдадим должное их запасам.

Мы с графом переглянулись. Беспробудного гусарского пьянства допустить было нельзя. Скорее, наоборот, следовало на время ввести «сухой закон». Что же касается недовольства владельцев «Блютгерихта», то мне на него было наплевать. Важно было обеспечить безопасность, как нашу, так и французов. По произошедшему в Митаве стало ясно, что британцы не оставят нас в покое. Пришедший в себя мсье Маршан рассказал мне много интересного. Я доложил об его откровениях в Петербург и со дня на день жду оттуда группу поддержки во главе с майором Никитиным. Кроме того, мне надо будет завтра встретиться с нашим «засланным казачком» Керриганом. Связным же будет некий герр Мюллер – интересно, не предок ли он «папы Мюллера», заведовавшего при Гитлере гестапо. Хотя тот был родом из Баварии. А этот откуда?[121]

Ладно, шут с ним, с этим Мюллером. Пойду, проинструктирую наших людей относительно соблюдения личной безопасности. Завтра – встреча с Керриганом, а послезавтра в Кёнигсберг должны прибыть французы. Тогда и начнется пресловутая «Большая игра».

* * *

23 мая (4 июня) 1801 года. Кёнигсберг, Пруссия.

Жюль Маршан. Куафер и тайный агент секретной службы Бонапарта

Я жив! Как приятно это осознавать. После того, как свинья Дюваль пропорол мне брюхо ножом, я уже не рассчитывал, что выживу. Но спасибо этим странным русским – я выжил и уже могу вставать с постели. Удивительно, но это так!

Не менее удивительно и то, что вылечил меня русский офицер, который, как мне кажется, с не меньшим искусством умеет отправлять людей на тот свет. Зовут его Аланом, но он явно не бретонец[122]. Алан больше похож на уроженца Гаскони или на испанца. У него черные волосы и карие глаза. Но он, похоже, не знает испанского языка или просто хорошо скрывает то, что его знает. Во всяком случае, когда я спросил его о чем-то на кастильском наречии, Алан лишь пожал плечами.

Моих спасителей очень интересовала личность того, кто меня ранил. Они попросили нарисовать портрет Дюваля, что я с большим удовольствием сделал. Если судить по сделанному мною рисунку, этот чертов иезуит выглядел, как дьявол во плоти. Похоже, что я немного перестарался и выплеснул на лист бумаги всю мою ненависть к этому мерзавцу.

Но портрет все же оказался схожим с оригиналом, и, по моему мнению, Дюваля по нему можно будет довольно просто узнать. Я уже имел возможность убедиться, что мои новые знакомые – люди слова, и если они пообещали что-либо, то непременно сделают.

Потом у меня была долгая беседа с генералом Михайловым. Он не владел французским и немецким языками, но довольно сносно мог говорить по-английски. Я же за время моей жизни в России научился русскому языку. Так что мы неплохо понимали друг друга. Мне пришлось рассказать генералу все, что я знаю о Дювале. О своей же службе у полковника Савари, с которым мне довелось вместе повоевать в Италии, я, естественно, ничего не рассказал. Но русский, похоже, знал многое, и для него не было секретом ни кто я на самом деле, ни на кого я работаю.

– Видите ли, мсье Маршан, – сказал генерал Михайлов, – в данный момент мы с вами союзники и делаем одно дело. Мы оба желаем помочь России и Франции заключить союз против Англии. Наши враги – это и ваши враги. Понимаю, что вы, мсье Маршан, чтобы узнать как можно больше о своих союзниках, которые совсем недавно были вашими врагами, вынуждены негласно собирать о нас сведения. Ничего плохого я в этом не вижу. Так уж принято в этом мире – чтобы лучше доверять друг другу, надо знать как можно больше о тех, с кем придется вместе идти в бой.

Я вынужден был согласиться с генералом. Действительно, я не желал русским ничего плохого. А то, что нам с ними пришлось уже повоевать – так кто в Европе не воевал друг с другом. Государства, как и люди, то ссорятся, то мирятся. Такова политика, и от нее никуда не деться.

– Мсье Маршан, – генерал Михайлов неожиданно подмигнул мне, – я не хочу вытягивать из вас тайны вашей службы. Нам и своих некуда девать. Но было бы неплохо, если бы вы информировали нас о том, что было бы интересно и нам. Мы же, в свою очередь, готовы делиться с вами своей информацией. Для того, чтобы вы окончательно убедились, что наши слова не расходятся с делом, мы обещаем вам, что как только вы почувствуете себя полностью здоровым, отправить вас к генералу Дюроку, чтобы вы рассказали ему о нашем сегодняшнем разговоре. Заодно вы можете продемонстрировать ему те рисунки, которые вы украдкой сделали, запечатлев на них моих подчиненных.

Мне стало вдруг стыдно. Значит, русские нашли мои наброски, на которых я, как мог, изобразил вооружение «пятнистых» и их экипировку. И, похоже, генерал не сердится за это на меня. Я напрямую спросил об этом русского, и тот в знак согласия мне кивнул.

– Передайте также генералу Дюроку, что нам стало известно о подготовке покушения на него и некоторых членов его миссии. А о подробностях мы предпочли бы рассказать ему при встрече с глазу на глаз.

Мне нечего было возразить генералу Михайлову. И я пообещал ему, что как только моя рана позволит мне более или менее свободно передвигаться, я встречусь с Дюроком и еще одним человеком, имя которого русскому генералу мне называть не хотелось.

– Ну, вот и отлично, – улыбнулся мне мсье Михайлов. – Только хочу вам сказать, что капитан Бутаев, который вам известен как Алан, просил передать, что было бы очень полезно для вас, чтобы вы хотя бы полчаса в день прогуливались во дворе замка. Это очень полезно для вашего здоровья. Но при ходьбе старайтесь не делать резких движений.

И еще. Генерал Блюхер, которому прусское правительство поручило обеспечить охрану русской и французской миссии, перекрыл все входы в Королевский замок. Пруссаки – исправные служаки, но наши враги не оставят попыток сделать нам какую-нибудь каверзу. Не исключено, что и ваш старый враг мсье Дюваль не попробует доделать то, что ему не удалось сделать в Митаве. Поэтому мы приставим к вам негласную охрану, которая помешает нашим и вашим врагам напасть на вас. Поверьте, мы вполне доверяем вам, и прошу не считать присутствие моих людей знаком недоверия к вам.

Мне пришлось согласиться с генералом Михайловым. Я только попросил у него дать мне небольшой пистолет, исключительно для самообороны. Конечно, русские хорошие бойцы, но, как у нас говорят: «Aide – toi, le ciel t‘aidera»[123].

* * *

24 мая (5 июня) 1801 года. Кёнигсберг, Пруссия.

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

В «Alte Sonne» я приплелся из «Zur Ordensburg» в два часа пополудни. Пивная была практически пуста, разве что в углу сидели двое пьяниц – впрочем, они там находились достаточно часто. И такой же завсегдатай, разве что выглядевший чуть поприличнее, сидел за стойкой. Я с ним был немного знаком – не раз приходилось рядом с ним сидеть, и он иногда угощал меня выпивкой, хотя чаще пил за мой счет. Звали его Роберт Мюллер, происходил он, по его собственным словам, из Алленштайна[124], а в Кёнигсберге осел после того, как ему пришлось покинуть службу в армии. Почему, он не рассказывал.

Увидев меня, Роберт призывно похлопал ладонью по табурету рядом с собой. Мне в общем-то было все равно – Вильсон мне поручил шастать по пивным и слушать разговоры, а от моих русских друзей я никакой весточки так и не получил. Не успел я сесть, как Мюллер обратился к прислуге:

– Эй, парень, принеси мне и Хансу – так он называл меня – еще по кружечке. Ханс, я угощаю сегодня, мне отец наконец-то пусть самую малость, но прислал денег. И шнапсу – здесь, в Кёнигсберге, его гнать не умеют, то ли дело у нас в Алленштайне!

После первой кружки последовала вторая – оплаченная, понятно, уже мной. А когда я собрался подозвать разносчицу пива, Роберт неожиданно помотал головой:

– Не помню, говорил ли я тебе, что у меня дома есть превосходный шнапс? Пойдем, я тебя угощу.

Такое со мной случилось впервые – собратья по выпивке могли угостить тебя в пивной, но домой к себе не звал никто. Не то чтобы мне очень хотелось шнапсу, но я поблагодарил его, и мы, чертыхаясь и спотыкаясь, побрели к нему домой. Точнее, спотыкался скорее Роберт, я же лишь изображал из себя вусмерть пьяного.

Жил он в небольшом домике на окраине старого города. Снаружи он производил удручающее впечатление, но, когда мы прошли через захламленную прихожую и далее в гостиную, все резко изменилось – стало чисто, аккуратно и обставлено пусть без роскоши, но с несомненным вкусом. Да и походка Мюллера стала намного более уверенной.

А еще за столом сидел мой старый знакомый по Питеру, Игорь Михайлов. Увидев меня, он улыбнулся и произнес по-английски:

– Садись! Рад тебя видеть. Кофе будешь?

Я кивнул. Мюллер этого языка, похоже, не знал, но переспросил:

– Kaffee? Für beide? Jawohl, kommt gleich![125]

И удалился на кухню, не забыв аккуратно прикрыть за собой дверь. А Михайлов начал меня расспрашивать про ситуацию в городе, и вообще обо всем, что мне известно про замыслы англичан. Услышав фамилию Вильсона, он покачал головой:

– Да уж, это не самая приятная личность. Но, вне всякого сомнения, он не дурак уж никак. Достойный противник.

Тем временем Мюллер принес кофе, а также две маленькие рюмки шнапса, добавив:

– Пей, не вороти нос. Нужно, чтобы от тебя после пивной пахло соответственно. Кстати, шнапс и правда неплохой.

После чего удалился, оставив нас вдвоем с русским.

– Ну, за встречу! – сказал Игорь, и мы выпили. – А теперь давай дальше излагай все про твоих лимонников.

Когда я закончил свой рассказ (или доклад?), он какое-то время размышлял, а потом начал задавать вопросы про Кёнигсберг. На какое-то время он погрузился в размышления, после чего тряхнул головой и произнес:

– Обратно пойдешь вместе с Робертом. Вряд ли тебя срисовали – у них и так, как я понял, почти никого из агентов не осталось – но береженого Бог бережет. А насчет инструкций… Во-первых, вся связь с этого момента – только через Роберта, и ни в коем случае не в пивной. Расскажешь Вильсону, что подружился с отставным прусским офицером, чей дядя работает в королевском дворце – это на самом деле так – и даже побывал у него дома. Так что, если ты вновь наведаешься к Роберту, никто на это косо не посмотрит. А если у тебя будут новости, ты подсядешь к нему в «Alte Sonne», и он пригласит тебя распить бутылочку шнапса. Ну, а если у него будут новости либо инструкции для тебя, то он сам сядет рядом с тобой.

– Понятно.

– А насчет того, что тебе предстоит делать… Пока не суетись, не спеши. В общем, живи, как и раньше. А когда окончательно станут планы Вильсона и его компании – дашь нам знать. Или, если придется действовать срочно, и не будет возможности посоветоваться с нами, поступишь следующим образом…

И Михайлов внимательно посмотрел мне в глаза.

* * *

25 мая (6 июня) 1801 года. Кёнигсберг.

Мсье Пьер Бланшар. Негоциант из Марселя. Он же Первый консул Франции Наполеон Бонапарт

Ну вот и подошло к концу мое несколько затянувшееся путешествие. Миновав Брауншвейг и Любек, я из Висмара добрался до Штеттина, а оттуда и до Кёнигсберга рукой подать. На пути следования меня сопровождали надежные люди, которые обеспечивали меня кровом и пищей. Надо сказать, что в молодости мне приходилось жить в спартанских условиях, и я не требовал от своих сопровождающих комфортных отелей и ресторанов с изысканной пищей. Ведь в дальний путь отправился не Первый консул Французской республики, а скромный негоциант, умеющий считать каждое су.

По пути я с интересом наблюдал за тем, как живут подданные короля Пруссии. Особой роскоши я не заметил, как и бросающейся в глаза нищеты. Я помнил, что Пруссия в свое время была разорена Семилетней войной. Тогда славному полководцу королю Фридриху II пришлось сражаться с коалицией европейских государств. Среди его противников была и Франция. Правда, войну ту король Людовик XV проиграл. Франция потеряла обширные колонии в Индии и в Северной Америке. Они достались жадной и коварной Англии, которая в этой войне проявила минимум военной доблести. Теперь же настало время потребовать у этой страны возвращения чужого имущества.

Эх, если бы мне удалось договориться с императором Павлом! Две сильнейшие армии в Европе сумели бы загнать британцев на их острова. А русский и французские флоты, действуя на торговых путях англичан, установили бы плотную блокаду и удушили эту нацию торгашей и ханжей. Захват Индии и, возможно, отвоевание Канады стали бы реваншем Франции за поражение в Семилетней войне.

Пруссаки же еще не созрели для колониальных экспансий. Они не имели достойного флота, не основали ни одной колонии и, похоже, не стремились к этому. Да, король Фридрих желал стать гегемоном в германском мире, округлив свои границы. Но все свои делишки он проворачивал в Европе и не лез в Азию, и уж тем более в Америку. Те же русские переплыли Тихий океан и обосновались в Америке. Они колонизировали большую часть Азии. Ведь если взглянуть на карту мира, Россию следует считать не европейской, а азиатской державой. Даже шведы, датчане и курляндцы обзаводились факториями в Америке и Африке. А пруссаки словно были прибиты гвоздями к своему фатерлянду.

Может быть, стоит посулить прусскому королю кое-что из британских трофеев? Скажем, пару островов в Вест-Индии… Посмотрим. А пока пруссаки пусть обеспечивают наш тыл, сводя счеты со старым своим противником – Австрией.

В Кёнигсберге я расположился в одной уютной гостинице с трактиром. Человек, который обеспечивал мою безопасность, был доверенным лицом Савари. Звали его Карл Шульмейстер. Родился он в Эльзасе и свободно владел французским и немецким языками. Он говорил, что состоит в родстве с какими-то австрийскими аристократами, но, судя по всему, это было неправдой. А вот в то, что он в молодости промышлял контрабандой, я поверил больше. На Корсике мне приходилось видеть подобных молодцов.

Впрочем, прошлое Шульмейстера меня интересовало меньше всего. То же, что он был в свое время контрабандистом, стало для него скорее достоинством, чем недостатком. Ведь контрабандисты народ тертый, храбрый, изворотливый. К тому же у них везде свои люди. Учитывая, что Кёнингсберг был портовым городом, контрабандисты водились в нем в большом изобилии.

Шульмейстер выбрался в порт, потолкался там с местным людом и, как я и рассчитывал, нашел несколько своих старых знакомых. От них он узнал много интересного.

Как оказалось, путешествие русских не прошло без приключений. В Митаве какой-то иезуит пытался зарезать моего верного Жюля Маршана. На этого молодца я обратил внимание еще в Италии, в бытность мою командующим армией Директории. Маршан был храбрым и смышленым капралом. Он с успехом выполнил несколько моих тайных поручений, после чего я велел Савари взять Маршана из линейной части и сделать из него тайного агента. Мы тогда воевали с императором Павлом, и потому Маршан был отправлен в Россию.

Я рассчитывал на помощь Маршана, но сейчас он только-только приходит в себя после ранения и может передвигаться лишь с большим трудом. А мне срочно были необходимы сведения о русском посольстве, и особенно о новых фаворитах русского царя, которые так меня заинтересовали.

Шульмейстер рассказал, что пруссаки предоставили русским Королевский замок. Он находился под совместной охраной русских и пруссаков. Охраняли они замок очень строго. Один из моих людей, попытавшийся тайком проникнуть в замок, был ими обнаружен и избит, и лишь чудом ему удалось спастись бегством.

Я мог бы, конечно, воспользоваться услугами Дюрока, который со своей свитой уже прибыл в Кёнигсберг, но за французской делегацией наверняка тщательно следили наши недруги. Они могли проследить за нашими контактами и обнаружить меня. А это было крайне нежелательно.

Проныра Шульмейстер предложил другой вариант. Он брался проникнуть в Королевский замок и встретиться там с Маршаном.

– Мсье, в замке находится известный всему городу кабачок «Блютгерихт». Сейчас он не работает, так как, чтобы попасть туда, необходимо как-то пробраться во двор замка. Но после отъезда русского посольства кабачок снова начнет работать. И его владельцы потихоньку закупают вино. Вчера в порт пришел бриг с грузом превосходного французского вина. Часть груза купили владельцы «Блютгерихта». Завтра его должны доставить во двор Королевского замка. Вы понимаете, о чем я говорю, мсье?..

Я кивнул. Если Шульмейстер сумеет вместе с вином пробраться во двор замка, то у него появится шанс встретиться с Маршаном. Так у нас появится ниточка, которая свяжет нас с русскими. Это уже кое-что…

– Послушайте, Карл, – сказал я Шульмейстеру, – если вам удастся перемолвиться с бедным Маршаном хотя бы парой слов, то передайте ему вот это, – я достал из кармана табакерку, в которой находилось зашифрованное послание. – Он все поймет и, как только у него появится возможность, он свяжется с человеком, который находится в составе посольства Дюрока.

– Я все понял, – кивнул мне Шульмейстер, – и постараюсь увидеться с Маршаном…

* * *

27 мая (8 июня) 1801 года. Кёнигсберг.

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил, двойной агент

– Капитан, – Вильсон с почтением обратился к человеку средних лет со слегка вытянутым лицом и густыми черными бровями, – я хотел бы вам представить человека, который сумел узнать о русских больше всех остальных. Джон О’Нил, из Бостона. Но он английский патриот.

– Католик? – с подозрением спросил тот, которого Вильсон назвал «капитаном».

– Нет, сэр, протестант! – ответил я с гордостью в голосе.

– А на каком корабле служил?

– На «Веселой Мэри».

– Никогда не слышал о таком корабле.

– Сэр, мы как раз в ту проклятую осень доставили груз тканей русским, а они нас интернировали.

– То есть вы моряк, но не военный?

– Так точно, сэр!

Напыщенное лицо «капитана» приняло еще более брезгливое выражение, и Вильсон поспешил вмешаться:

– Капитан, этот человек показал себя весьма полезным службе короля Георга. Позвольте ему рассказать вам последние новости.

– Сэр Роберт, и вы, сэр капитан… Русские, как я вам уже рассказывал, прибыли в город, где местные власти разместили их в западном флигеле замка. Туда теперь никого не пускают – даже кузену моего знакомого Мюллера не удалось там побывать. Но они иногда выходят, и он рассказал, что их главный – некий граф Ростофф…

– Ростопчин, – отрезал капитан, – изрядная каналья, между прочим.

– Может, и так. Он действительно русский вельможа. Но другие… Сколько их, он точно не знает, и языка их не понимает…

– Кому вообще нужен этот варварский язык? – усмехнулся «капитан».

– Но они сильно отличаются от прочих русских и манерами, и даже… взглядом. Уж очень он у них цепкий.

– Такой, как у вашей ревельской знакомой Дарьи? – вставил Вильсон.

– Она… В общем, она немного другая. – Тут я смутился – между прочим, достаточно правдоподобно. – Ну как так можно – вести себя столь… дружелюбно, а потом…

– Ну ладно, ладно. Итак, что вы еще узнали?

– Этот мсье Дюрок и его французы также поселились в замке – только в другом его флигеле. Встречаются они с русскими где-то внутри замка – кузен Мюллера полагает, что, возможно, в пивной, находящейся в западном флигеле.

– Вы что, даже имени этого кузена не знаете? – пробурчал капитан.

– Скажите спасибо, что у нас вообще появился подобный источник информации, – криво усмехнулся Вильсон. – И, насколько я знаю нашего друга, это не все. Так что с той пивной?

– Неплохая пивная, хоть цены и немного кусаются, – продолжил я. – Я даже успел в ней побывать – именуется она «Блютгерихт»… А дня три-четыре назад посетителей перестали пускать не только в пивную, но и в сам флигель.

– Интересно, конечно, но что нам это дает? – брюзгливо спросил «капитан».

– Вообще-то мало что, – согласился я, – кроме одного. Слугам никто не запрещает сплетничать, и вчера кто-то из тех, кто служит именно в западном флигеле, рассказал, что туда заходил человек, отрекомендовавшийся поставщиком мозельских вин для «Блютгерихта». Вот только известно, что это заведение пользуется услугами винной конторы, принадлежащей племяннику супруги хозяина.

– Это уже кое-что, – кивнул Вильсон. – Но вы хотя бы знаете, как этот человек выглядит, чтобы мы могли его отследить?

– Полагаю, что да. Вчера я заметил человека, не похожего ни на гостя замка, ни на прислугу. Я бы сказал, что он больше смахивает на контрабандиста – иногда наша «Веселая Мэри» выгружала в какой-нибудь укромной бухточке груз для таких парней. Да и, похоже, он не был знаком с замком – он не сразу нашел вход в тот самый флигель. Я как раз перебирался из «Старого замка» в «Альте Зонне», и мне бросилось в глаза, что охранники его сначала не хотели пускать, но потом все-таки пропустили.

Я решил немного подождать и посмотреть, чем все это кончится, тем более, в этой части замкового парка можно находиться всем, и даже есть бревна, на которые не возбраняется примоститься. Примерно через час этот самый контрабандист, или кто он там еще, ушел из флигеля и направился в гостиницу «Кроне» неподалеку – там еще вывеска такая, в форме короны с четырьмя зубцами. Я ее знаю – там находится неплохая пивная. Дороговато для меня, но для негоцианта – самое то. А потом я увидел этого контрабандиста в окне третьего этажа – причем не одного, а в компании некого купца, если судить по его одежке.

– И что? – проворчал уже Вильсон. – Если этот, как ты говоришь, контрабандист и правда приторговывает вином, то он встретился в «Кроне» то ли со своим поставщиком, то ли компаньоном.

– Осанка его и поведение наводят на мысль, что он никакой не негоциант, а военный – и не солдат, а офицер, и по манерам было похоже, что привык отдавать команды. Да и поза контрабандиста во время общения с тем человеком тоже была весьма почтительной. Лицо этого купца-офицера я, впрочем, увидел только раз и не смог разглядеть – разве что черные волосы и небольшие залысины. Да и нос скорее испанский либо итальянский, чем немецкий.

– А какого он был роста, этот купец?

– Трудно сказать – ведь я видел его с улицы, снизу вверх, но, как мне кажется, он был чуть пониже меня. Да, и еще. Мне показалось, что ладонь его была засунута за борт сюртука.

– Сдается мне, – впервые за все время нашего общения в голосе «капитана» я почувствовал живой интерес, – что это мнимый виноторговец… Впрочем, этого не может быть!

– Чего не может быть, Сидни? – спросил его Вильсон.

– Говорил я тебе, не называй меня по имени при посторонних, – раздраженно произнес «капитан». – Так вот, ставлю гинею против шиллинга, что этот «купец» – наш друг Наполеон Бонапарт. Собственной персоной. О’Нил, вы покажете мне потом, где находится эта гостиница?

– Конечно, сэр! Но чем мне заниматься в ближайшее время?

– Тем же, чем и раньше – ходить по пивным и в гости к вашему Мюллеру, а главное – внимательно слушать то, о чем говорят другие. Но будьте готовы к тому, что вам придется пострелять из пистолета и помахать кортиком. Я слышал, что вы это умеете делать с большим искусством. Возможно, что вы понадобитесь нам в ближайшие два-три дня. За день до этого вы узнаете от сэра Роберта, в чем будут заключаться ваши обязанности…

* * *

28 мая (9 июня) 1801 года. Королевство Пруссия. Кёнигсберг.

Майор ФСБ Никитин Андрей Кириллович. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Нет, это мы здорово придумали, решив взять с собой Ганса из Ревеля. С таким пройдохой можно отправляться хоть на край света. Я готов поверить, что даже в джунглях Амазонки Ганс найдет знакомого, ну или знакомого знакомого, и с помощью своих связей поможет нам решить любую задачу.

Да, именно знакомства и таланты Ганса позволили нашей группе меньше чем за неделю добраться до Кёнигсберга. Конечно, за все следовало платить, причем немало. Но, как говорил Бенджамин Франклин: «Time is money», что в переводе на наш «великий и могучий» означало: «Время – деньги». А этого самого времени у нас как раз и не было.

Задачу, которую поставили нам Пан и Патрикеев, была одновременно простой и сложной. Мы должны были как можно быстрее прибыть в Кёнигсберг, где шли переговоры наших с французами, и не дать инглизам помешать этим переговорам. Ну, и обезопасить их участников от возможных покушений. Обитатели Туманного Альбиона обожали тайные убийства и похищения тех, кто мешал им строить империю, над которой никогда не заходит солнце. Такая вот у них вредная привычка.

Помимо всего прочего, нам следовало взять во внимание «фактор Наполеона». Патрикеев почему-то считал, что будущий император Франции непременно захочет посетить Кёнигсберг, чтобы лично встретиться с генералом Михайловым и графом Ростопчиным. Мне поначалу показалось, что предположение Василия Васильевича слишком уж невероятное, но потом, раскинув мозгами, понял, что сие вполне возможно. Мсье Бонапарт всегда был склонен к разного рода авантюрам. Да и трусом назвать его было трудно. Я, правда, не стал рассказывать об этом «факторе» своим спутникам, решив сделать это по прибытии в Кёнигсберг. На месте будет виднее.

Отправиться в будущий Калининград мы решили морем. Ганс заявил, что в Ревеле он легко найдет быстроходное судно с опытным экипажем, которое доставит нас прямо к цели нашего путешествия. Тем более что никаких опасных для нас встреч не предвидится, а ветра в это время года благоприятствуют для желающих попасть в столицу Восточной Пруссии. Кстати, это мне подтвердил и Иван Крузенштерн, в знаниях морского дела которого я не сомневался.

Именно так все и произошло. Наша «великолепная десятка» на курьерских тройках за сутки домчалась до Ревеля, где Ганс на время покинул нас, чтобы встретиться со своими приятелями из числа контрабандистов. Похоже, что он был среди них весьма уважаемым человеком.

Уже вечером мы вышли в море на быстроходной шхуне, взяв курс на запад. Правда, мне пришлось изрядно облегчить свой кошелек, дабы шкипер и его команда побыстрее доставили нас к месту назначения. Ветер был попутный, шхуна, носившая игривое название «Kokette»[126], мчалась, рассекая волны Балтики. Ее экипаж, внешний вид которого смахивал на персонажей фильмов о Джеке Воробье, в общении с нами был подчеркнуто вежлив. Не знаю, что такого жуткого наговорил про нас Ганс, но, как мне показалось, моряки посматривали в нашу сторону с некоторым опасением, хотя мы были одеты в цивильное, и оружие свое старались не держать на виду. Условия обитания на корабле оказались спартанскими, но нам было не привыкать спать и в такой обстановке. Правда, спальные мешки и прочие предметы амуниции мы с собой не взяли. Во избежание, так сказать, ненужных подозрений…

В сам Кёнигсберг шхуна не заходила. Нас высадили у поселка Раушен[127], известного своими мельницами. С недавних пор эти места стали посещать состоятельные жители Кёнигсберга, чтобы искупаться в море и в небольшом озере, отделенном от моря песчаной дюной. Местное население промышляло рыбной ловлей и охотой. Немало среди жителей Раушена было и контрабандистов. С ними Ганс быстро столковался, и вот мы уже через пару часов отправились в Кёнигсберг на трех пароконных телегах.

Через несколько часов мы уже были в городе, где Ганс, пошептавшись о чем-то с двумя подозрительного вида личностями, сказал нам, что мы обоснуемся в Кнайпхофе, районе Кёнигсберга, расположенном на острове в устье Преголя. Здесь жили в основном торговцы и моряки, так что нам будет сравнительно легко затеряться среди пестрого по своему составу населения Кнайпхофа. Кроме того, отсюда было рукой подать до Королевского дворца, где разместились французская и российская миссии. Нашим пристанищем станет одна из гостиниц. Ганс пояснил мне, что хозяин гостиницы начисто лишен дурной привычки – задавать вопросы своим постояльцам, а повар неплохо готовит. У этой гостиницы было еще одно достоинство – она имела потайной выход, через который посетители, в чьи планы не входило близкое знакомство с представителями здешних правоохранительных органов, могли незаметно ее покинуть.

Я согласился с доводами Ганса, и мы вскоре заняли отведенные нам номера. Развернув рацию, я связался с Михайловым. Тот обговорил со мной время и место встречи, которое, как известно, изменить нельзя…

* * *

29 мая (10 июня) 1801 года. Кёнигсберг.

Мсье Пьер Бланшар. Негоциант из Марселя. Он же Первый консул Франции Наполеон Бонапарт

Я, наверное, сойду с ума. В Королевском замке уже идут переговоры между моим верным Дюроком и русскими. А я вынужден торчать в дыре, пышно именуемой «Кроне», сиречь «Короной», и по вечерам получать отчеты о беседах моих дипломатов с графом Ростопчиным. Мне было известно, кто этот граф и насколько он близок русскому императору. А вот второй русский, тот, собственно, ради встречи с которым я и совершил столь рискованное путешествие, пока больше молчал. Но пара сказанных им фраз дали понять Дюроку, что он очень даже неплохо знаком с политическим раскладом во Франции. Он даже обмолвился и один раз назвал меня императором. Гм… Откуда этому русскому известны мои замыслы? Нет, я обязательно должен с ним встретиться.

Союз с Россией – это единственный шанс для Франции сокрушить эту подлую Англию. Я говорил об этом не раз и готов повторить это столько, сколько понадобится для наших тугодумов. Господи, сколько сил я потратил, чтобы убедить в своей правоте этих глупцов из Директории. Ведь дурак имеет великое преимущество перед человеком образованным: он всегда доволен собой.

Я вздохнул и подошел к зашторенному окну гостиницы. По улице неспешно шли пруссаки. Они старались быть серьезными и довольными собой. Хотя нет, вот один из пешеходов внимательно зыркнул по сторонам и что-то забубнил себе под нос. Пьяный, наверное? Или шпион?

За свою безопасность я не беспокоился – трое моих телохранителей постоянно дежурили в прихожей и готовы были с оружием в руках встретить незваных гостей. Они были моими старыми боевыми соратниками и готовы были умереть, защищая меня.

Я еще раз перебрал лежащие на столе бумаги. Да, Россия – это спящий исполин. И если он проснется… Россия обильна людьми – как мне сообщили, в ней живет примерно 47 миллионов человек. С русской армией мне лично не доводилось встречаться, но в Италии и Швейцарии она показала чудеса храбрости и военного искусства. Еще осенью 1799 года французский агент в России Гюттен прислал в Директорию две записки, в которых он доказывал необходимость союза с Россией. О них я узнал лишь тогда, когда стал Первым консулом. Гюттен считал, что Россия по своему географическому положению была достаточно удалена от Франции и могла себя считать в безопасности от действий французской армии и революционных принципов.

«Франция, – писал Гюттен, – и Россия, объединившись, могли диктовать законы всей Европе». Он также считал, что обе сильнейшие в Европе державы могли объединить свои силы для действий в Азии и Африке.

Надо сказать спасибо австрийцам, которые своим предательским поведением отвратили от себя императора Павла и заставили его перестать смотреть на Францию, как на врага. Во Францию русский царь отправил в качестве своего доверенного лица генерала Спренгпортена. Официально он должен был разрешить все вопросы, связанные с возвращением русских пленных. Тайно же генерал должен был восстановить отношения с Францией. Я и пройдоха Талейран лично встретились со Спренгпортеном. Я старался убедить эмиссара императора Павла в том, что две наши державы созданы географически, чтобы быть тесно связанными между собой. Тем более что между нами нет глубоких непримиримых противоречий и территориальных споров. Внешняя экспансия России и Франции шла по несоприкасающимся направлениям.

Но Спренгпортен не был русским. Он служил России, но прежде всего думал о своей Финляндии, мечтая отобрать ее у Швеции и сделать самостоятельным государством, во главе с собой любимым. Поэтому Павел отправил в Париж официальную миссию во главе с тайным советником Колычевым. Этот опытный дипломат сообщил мне о том, что Россия готова признать нынешние границы Франции по Рейну и заключить с нами торговый договор. Кроме того, мсье Колычев приватно дал мне понять, что император Павел не будет против, если я провозглашу себя королем Франции.

В подтверждение этих слов Колычев рассказал мне, что Павел предложил претенденту на французский престол герцогу Прованскому покинуть пределы России. В свою очередь, русские попросили меня вернуть Мальту Мальтийскому ордену (то есть императору Павлу, который был главой этого ордена), восстановить права короля Сардинии, гарантировать границы Баварии и Вюртемберга. Ну и еще вернуть Египет Османской империи. Сказать по правде, не все предложения русского царя были мне по душе, но ради заключения союза России и Франции я дал общее согласие на эти предложения. Детали мы договорились обсудить позднее.

Переговоры с Колычевым шли успешно. Граф Ростопчин, который сейчас ведет переговоры с Дюроком, предложил разделить Османскую империю. Я мечтал о полном контроле французского и русского флота на Средиземном море, организовать экспедиции в Ирландию, Индию, Суринам, Америку. Понятно, что эти планы были рассчитаны не на один год, но ведь главное сделать первый шаг…

Неожиданно в дверь моего номера кто-то осторожно постучал. Я выдвинул ящик стола и достал лежавший там пистолет. Мои спутники насторожились и приготовили оружие. Стук повторился.

– Кто там? Какого черта вам надо? – грозно спросил по-немецки Пьер, гигант с лихо закрученными усами и сабельным шрамом на щеке.

– Мне надо передать записку одному господину… Меня послал мсье Маршан. И еще один русский генерал, с которым господин, которому предназначена эта записка, очень хотел бы увидеться…

– Это ловушка, – шепнул мне Жак, возглавлявший мою охрану. – Хотя…

– Жак, впустите посланца Маршана. – велел я. – Ведь если мы будем шарахаться от каждой тени, то наше путешествие в эту варварскую Пруссию окажется пустой тратой времени.

Жак кивнул мне и, подойдя к двери, осторожно отодвинул массивную задвижку…

* * *

29 мая (10 июня) 1801 года. Кёнигсберг.

Капитан ФСБ Денис Мечников. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Ну вот, сподобил меня Господь встретиться лично с самим Наполеоном Карловичем Буонапарте, без пяти минут императором Франции. А отправился я в гостиницу «Кроне», чтобы лицезреть эту знаменитость по приказу шефа. Майор Никитин сказал:

– Кроме тебя мне послать к Наполеону просто некого. Ты единственный из нас, кто шпрехает по-французски. Остальные же кроме «шерше ля фам» и «мерси боку» ничего не знают. Понимаю, что ты больше специалист по отстрелу нехороших людей, но потолковать по душам с будущим императором Франции придется тебе. На всякий случай с тобой на встречу пойдет Сильвер. Он хоть и ни бельмеса по-французски, но стреляет и ногами машет не хуже тебя.

К этой самой «Короне» мы добрались с помощью Ганса. Это прямо не человек, а золото. Все знает, все умеет, но при этом молчит и не лезет с советами. Рот открывает лишь тогда, когда надо. Ведь именно с его помощью мы нашли подземный ход, по которому можно преспокойно пробраться из нашей половины замка в неприметный подвальчик дома, расположенного рядом с ратушей. И пусть британцы до посинения следят за нами, они так и не узнают, как мы их надули.

А узнал Ганс о подземном ходе от какого-то своего старого приятеля, который использовал подобные ходы для того, чтобы прятать в них тюки с контрабандой. Правда, чтобы мы получили доступ в подземелье замка, нам пришлось раскошелиться. Здешний «крестный отец» не захотел даром поделиться конфиденциальной информацией. Ну что ж, знания – тоже товар, за который надо платить…

Выбравшись из подвальчика, мы не спеша втроем побрели по улицам старого города. Чем-то здешний Кёнигсберг напоминал нам Таллин и Ригу. Ну или наш Выборг. Чистенько, аккуратненько, народ все больше степенный – одним словом, Пруссия. Ганс по дороге рассказал нам о том, как мы попадем в гостиницу.

– За ней следят англичане, но их мало, и потому туда можно незаметно пробраться, – Ганс неожиданно подмигнул нам. – Я с вами не полезу – в ней могут оказаться люди, которые слишком хорошо меня знают. Рядом с «Короной» вас встретит человек, который доставляет в гостиницу провизию. Вы поможете ему выгрузить с повозки пару бочонков пива и деревянный короб с копчеными угрями. Ребята вы крепкие, и каждый из вас запросто возьмет по бочонку и с заднего хода войдет на кухню «Короны». Ну а потом ступайте туда, где находится человек, с которым вы так желаете увидеться.

Все произошло так, как задумал Ганс. Неразговорчивый мужик в одежде, которая пропахла копченой рыбой, проводил нас с черного хода в гостиницу. Мы осторожно поставили на пол увесистые бочонки, в которых плескалось пиво, и вопросительно посмотрели на него.

– Вам надо пройти по этой лестнице, – приятель Ганса махнул рукой, указав на полутемную лестницу, – и подняться на третий этаж.

Вот она, дверь в номер, где нас ожидает Наполеон. Правда, впустят нас к нему или нет? Могут и не впустить. Тогда придется возвращаться… Но нас все же впустили.

После недолгих переговоров с не совсем вежливым охранником Наполеона щелкнула задвижка, и крепкая дубовая дверь распахнулась. В прихожей нас встретили два здоровенных мужика, одетых в цивильное. Правда, один из них был вооружен пистолетом, а второй держал в руке острый кинжал.

– Мсье, я хочу попросить вас отдать нам ваше оружие, – стараясь быть вежливым, сказал один из них. – Вам здесь ничто не угрожает, а когда вы надумаете уходить, его вам вернут.

Мы с Сильвером переглянулись и вытащили из-за пояса свои кремневые пистоли. В подмышечной кобуре у каждого из нас было по «макарову». Здесь еще до таких хитростей не додумались, и потому, получив от нас стволы, верзилы, выполнявшие роль «секьюрити» при Бонапарте, успокоились.

– Мсье, – услышал я голос человека, сидевшего у окна в глубине комнаты, – как я понял, вы пришли от некоего русского генерала для того, чтобы сообщить мне нечто важное.

– Именно так, господин Первый консул, – кивнул я. – А для того, чтобы у вас не появились сомнения в наших полномочиях, я предлагаю вам послушать вашего доверенного человека, мсье Маршана…

Наполеон – а это был именно он – с изумлением уставился на меня. А я достал из кармана сюртука смартфон и нажал на кнопку. На него мы записали обращение Маршана к Наполеону.

«Мсье, – произнес появившийся на экране смартфона Маршан, – эти люди, которые сейчас находятся рядом с вами, действительно представляют здесь императора Павла. Они спасли мне жизнь, и я им за это благодарен.

Поверьте, они обладают неслыханными способностями и знают то, что не известно никому из ныне живущих. В прежние времена их посчитали бы колдунами или святыми. Технические приспособления, которыми они располагают, просто не поддаются описанию. Но они расскажут вам об этом сами. Прошу вас лишь об одном – поверьте им. Они не желают зла Франции и думают о том, как наказать проклятую Англию, которая пытается стравить наши государства. Как жаль, что я пока не могу лично рассказать вам, мсье, о том, что мне удалось узнать».

– Что это?! – удивленно произнес Наполеон, ткнув пальцем в смартфон.

– Это один из наших приборов, который может сохранять голос и изображение человека.

– Мсье, скажите мне – откуда вы? – Наполеон все никак не мог прийти в себя. – Вы пришли в наш мир из ада или рая?

– Мы пока не можем ответить вам, мсье. Это секрет, и раскрыть его могут лишь наш генерал и император Павел. Одно я могу вам сказать – ни к Господу, ни к его оппоненту мы не имеем никакого отношения.

– Я должен срочно встретиться с вашим генералом! – воскликнул Наполеон. – Маршан сказал, что и вашим и нашим смертельным врагом является Англия. Союз между нашими странами – это единственная возможность поставить на место эту страну лжецов и ханжей.

– Мсье, все это так, и потому хотелось бы предупредить, – сказал я, – англичане готовят покушение на вас и на нас. В Кёнигсберге сейчас лучшие шпионы и головорезы, прибывшие сюда из Британии, чтобы любой ценой сорвать заключение союза между Россией и Францией. Мы присланы императором Павлом для того, чтобы помешать им.

– И много вас? – с интересом спросил Наполеон.

– Не очень много, но мы смогли в Петербурге обезвредить заговорщиков, намеревавшихся убить русского царя. Англичане не пожалели золота, чтобы подкупить высокопоставленных вельмож из окружения императора. Но мы разрушили их замыслы.

– А разгром эскадры Нельсона у Ревеля? – спросил Наполеон. – Это тоже дело ваших рук?

– Мы лишь немного помогли русским егерям генерала Багратиона и морякам адмирала Ушакова, – ответил я. – Они прекрасно все сделали сами.

– Понятно… – задумчиво произнес Наполеон. – Мсье, я хочу предложить вам отобедать со мной… Жак, – обратился он к одному из своих телохранителей, – распорядись, чтобы нам подали обед, да побыстрее.

И тут неожиданно запищала рация в кармане у Сильвера.

– На приеме, – произнес он, достав рацию. Потом, выслушав сообщение, нахмурился и сказал: – До связи. – Выключил рацию и снова сунул ее в карман.

– Что случилось? – поинтересовался я.

– Поступило сообщение, что в доме напротив гостиницы «Корона» обнаружен наблюдатель инглизов. Вполне вероятно, что это не просто наблюдатель, но и снайпер.

– А из нынешнего оружия можно совершить прицельный выстрел с такого расстояния? – спросил я.

– Запросто. Во время гражданской войны в Англии в 1643 году некий Джон Дайот выстрелом из охотничьего мушкета с расстояния 150 ярдов – это примерно 137 метров – с крыши кафедрального собора в Личфорде наповал уложил Роберта Брука, барона Гревилла, командующего армии Парламента. Пуля Дайота вошла точнехонько в левый глаз барона.

Я разговаривал с Сильвером по-русски, и ничего не понимавший Наполеон встревоженно поглядывал на нас.

– О чем вы говорите, мсье? – спросил он. – Что вас так встревожило.

– Нам сообщили, что наши враги готовы открыть на нас охоту, – ответил я. – Они привезли метких стрелков, которые попытаются подстрелить нас, словно куропаток.

– Англичане способны на такую подлость, – кивнул Наполеон. – И что вы предлагаете предпринять?

– Лучший способ помешать охоте, – усмехнулся я, – это начать охоту на самих охотников. Нас этому учили… Сильвер, я пока побуду здесь, а ты сгоняй в замок и возьми «Винторез»[128]. Посмотрим, кто из нас лучше стреляет…

* * *

29 мая (10 июня) 1801 года. Кёнигсберг. Пруссия

Генерал-майор Михайлов Игорь Викторович

Переговоры между нами и французами шли, с моей точки зрения, ни шатко ни валко. Хотя, как говорил мне Ростопчин, все было в норме тамошних дипломатических процедур.

– Господин генерал, – с улыбкой на довольной физиономии вещал граф, – это вы вечно куда-то спешите. У нас же принято тщательно обдумывать каждую фразу и взвешивать каждое внесенное партнером предложение.

– Да я понимаю, Федор Васильевич, что дипломатия – это искусство возможного. Только я не дипломат, и мне вряд ли удастся сделать так, что обманутый мною противник будет считать, что это он меня обманул.

Ростопчин рассмеялся и покачал головой.

– Игорь Викторович, в ходе этих переговоров нам нельзя стараться кого-то объегорить. Тут все обстоит таким образом, что малейшее недоверие между участниками создаваемого нами союза может закончиться большой кровью. Поэтому уж лучше потерять время и сменить несколько промокших от пота рубашек, чем оказаться обманутым и понять, что союзник использовал тебя для достижения своих целей.

– Примерно так, как это случилось во время нашей недавней войны против французов? – спросил я. – Мы воевали с ними в Италии и Швейцарии в угоду интересов австрийцев и англичан. А когда мавр сделал свое дело, то…

– Ага. Герр Шиллер очень метко заметил в своей пьесе «Заговор Фиеско в Генуе»: «Der Mohr hat seine Schuldigkeit getan, der Mohr kann gehen»[129].

– А разве это не слова Шекспира? – удивился я.

– Нет, именно Иоганна Фридриха Шиллера. К сожалению, у нас пока еще никто не перевел эту его пьесу. Я же читал ее на немецком языке.

– Буду знать, – кивнул я. – Для нас же важно не стать подобным мавром. А как вы оцениваете дипломатическое искусство мсье Дюрока?

Ростопчин немного подумал, а потом произнес.

– Не знаю, как у вас, а у меня сложилось впечатление, что глава французской делегации не вполне самостоятелен в своих решениях. К примеру, мы долго обсуждаем очередной пункт из будущего союзного договора. В конце концов мы находим приемлемое для всех решение. Мы расстаемся с Дюроком. А утром у него появляются новые замечания к уже, казалось бы, согласованному пункту, о которых вчера не шло и речи. Словно за спиной мсье Дюрока стоит некто, кто руководит переговорами, а он лишь озвучивает этого некто.

«А Ростопчин умен, – подумал я. – Он сам, без нашей подсказки, додумался до того, что фактическим руководителем переговоров является Бонапарт. Сказать ему об этом? Пожалуй, скажу, ведь скоро сей факт станет секретом Полишинеля».

– А вы, Федор Васильевич, угадали, – с улыбкой произнес я. – Переговорами и в самом деле напрямую руководит Первый консул Наполеон Бонапарт. В данный момент он находится инкогнито в Кёнигсберге, и каждый вечер Дюрок тайно отсылает своему шефу записку с содержанием обсужденных на переговорах вопросов. А Бонапарт, ознакомившись с этой запиской, в свою очередь отсылает Дюроку замечания к полученной записке.

– Наполеон здесь, в Кёнигсберге?! – воскликнул изумленный граф. – Как вам, генерал, удалось об этом узнать?!

– Работа у нас такая, – усмехнулся я. – Самое же главное, что наши оппоненты, похоже, тоже об этом догадываются. И не исключено, что они попытаются похитить или убить мсье Бонапарта. Англичане еще те мерзавцы. Способные на подобные пакости.

– Ни в коем случае нельзя допустить того, чтобы Первый консул был убит или похищен! – взволнованный Ростопчин вскочил с места. – Это может дорого обойтись России! Новый правитель Франции наверняка договорится с британцами. Совместными усилиями они станут собирать против нас коалицию, в которую войдут все недовольные политикой, проводимой императором Павлом.

– Я все понимаю, Федор Васильевич, – попытался я успокоить Ростопчина. – Для противодействия британцам и их агентуре из Петербурга прибыла специальная группа, которая тайно наблюдает за деятельностью наших оппонентов. Кстати, сегодня один из моих людей должен тайно встретиться с Бонапартом, чтобы обеспечить с ним прямую связь. Ну и организовать для Первого консула надлежащую охрану.

– Может быть, стоит попросить генерала Блюхера, чтобы он выделил им своих людей? – предложил Ростопчин. – Как я понял, вы, Игорь Викторович, успели подружиться с этим бравым пруссаком.

– Я думаю, что это преждевременно. Мне не хочется, чтобы Блюхер и его начальство узнали о том, что на их территории находится инкогнито глава иностранного государства. Бог его знает, может быть, у кого-то из окружения короля Пруссии в голове появится мысль о том, что можно захватить в плен Наполеона, чтобы потом заставить его выполнить некоторые его требования. Ну или за немалые деньги передать его тем же британцам. Нет, пусть лучше пруссаки остаются в неведении о пребывании Бонапарта в Кёнигсберге.

– Пожалуй, вы правы, – задумчиво кивнул Ростопчин. – Дела тайные вам лучше знакомы, чем мне. Я же займусь тем, что у меня, как мне кажется, неплохо получается – то есть дипломатией.

Неожиданно запищала рация, лежащая передо мной на столе. Я взял ее и выслушал сообщение Дениса Мечникова и, дав отбой, выключил ее.

– Что-нибудь случилось? – озабоченно произнес граф. – Это связано с мсье Бонапартом?

– Именно так, – ответил я. – Мой человек сообщил, что за гостиницей, в которой расположился Первый консул, англичане установили наблюдение. И есть опасение, что они попытаются убить Бонапарта. Я сейчас направлю часть своих людей к гостинице, чтобы помешать англичанам совершить свое черное дело.

– А, может быть, имеет смысл предложить мсье Бонапарту перебраться в Королевский замок? – предложил Ростопчин. – Тогда он будет в полной безопасности – сюда-то британцам не придет в голову сунуться. Да и наши переговоры пойдут гораздо быстрее.

– Вы правы, Федор Васильевич, – согласился я. – Надо только проделать все так, чтобы жизнь Бонапарта не подверглась при этом опасности…

* * *

30 мая (11 июня) 1801 года. Кёнигсберг.

Капитан Уильям Сидни Смит

– Согласно нашему плану, мистер Вильсон, – я намеренно не назвал его «сэром Робертом», ведь дворянского титула у него не было, – вы обязаны были застрелить Буонапарте через окно, а затем ваши люди ворвались бы в эту проклятую «Корону», убили бы всех его спутников и захватили все письменные материалы, дабы мы имели доказательства преступного сговора русских и якобинцев.

Вильсон побледнел и начал оправдываться, хотя, строго говоря, у меня не было никаких прав требовать у него отчета.

– Капитан, все действительно было готово к операции, но неожиданно для всех у корсиканца появились некие гости.

– Я дал вам полномочия убить любого, кто оказался бы на вашем пути, мистер Вильсон. Вы виновны в преступном бездействии.

– Капитан, выслушайте меня…

Я достал из нагрудного кармана песочные часы, которые я носил именно для подобных случаев, поставил их на стол и отчеканил:

– Мистер Вильсон, постарайтесь уложиться в две минуты, – и перевернул стеклянную колбу.

– Капитан, гости эти ни внешностью, ни поведением не были похожи ни на французов, ни на пруссов, да и на русских тоже не особенно – разве что если это были те самые таинственные «новые русские», появившиеся в окружении проклятого Павла.

Я вновь положил часы в тот же карман – если все обстояло именно так, то Вильсона действительно стоило послушать. А если нет, то этот выскочка сильно пожалеет…

– Вы их видели?

– Лишь мельком и лишь одного, капитан.

– Так откуда вам известно, что их больше?

– По словам прикормленной нами служанки из «Короны», она видела именно двоих. И смогла их описать. Увы, заметила она в первую очередь их рост – оба были, по ее словам, прямо-таки великанами – и то, что они были «очень красивы» – причем ее лицо становилось при этом задумчиво-мечтательным. И она еще обратила внимание на то, что они вели себя весьма вежливо, но намного более непринужденно, чем любые другие мужчины.

– То есть их было двое…

– Я не удивлюсь, если их окажется больше – может, она увидела не всех.

– Понятно… Когда именно они проникли в здание?

– Готов поклясться, капитан, что они не проходили ни через парадный, ни через черный ход – и тот, и другой хорошо видны из наших окон.

– Как вы можете это утверждать, если вы их не видели?

– По росту, капитан, и по поведению – никто нам не бросился в глаза.

– А ночью?

– Ворота запираются в девять часов, когда в это время года еще светло. Исключено, капитан, что мы их не заметили – смотрят все время двое, причем меняются через каждые четыре часа. Именно поэтому я решил повременить с исполнением нашего плана.

– Вы, как мне кажется, все же приняли правильное решение, – сказал я задумчиво. – А что с тех пор делает Буонапарте?

– Он ни разу не покидал гостиницы, в этом я уверен.

– Значит, так. Попытайтесь узнать, где эти люди находятся и как они проникают к якобинцу. Самого его пока не трогать – при всей заманчивости этой цели, «пятнистые» меня интересуют намного больше. Мне хотелось бы поговорить с вашим… О’Малли.

– О’Нил здесь, капитан.

И через пять минут ирландец вошел, почтительно поклонившись мне.

– О’Нил, скажите мне. Вы говорили, что знакомы с одним из «пятнистых».

– Только с мадемуазель Дарьей, сэр. Но она жутко зла на меня.

– Этой злюки здесь нет, в отличие от ее друзей. Вам поручается под предлогом знакомства с этой… Марией?

– Дарьей, сэр.

– Ну и имя… прямо персидский царь Дарий. Так вот, попытайтесь узнать, где можно найти ее друзей, а затем войти к ним в доверие.

Я ожидал, что он начнет меня расспрашивать о том, как это сделать, и собирался устроить «пэдди» нагоняй. Но он меня удивил:

– Сэр, я слышал, что некие необычные люди объявились в одной из ночлежек. Могу разузнать поболее, а затем… я кое-что придумал. А именно…

– Как вы это сделаете, меня мало волнует. Главное – результат. Вам нужны еще деньги?

– Да, нужны, и побольше, чем обычно. Готов впоследствии отчитаться за каждый пенни.

– Хорошо, О’Нил. Напишите только мне, сколько и в каких монетах…

* * *

30 мая (11 июня) 1801 года. Кёнигсберг.

Капитан ФСБ Денис Мечников. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Интересно все же жить на свете! Если бы мне кто-нибудь пару месяцев назад сказал, что я буду вот так запросто общаться с Наполеоном Бонапартом, то человеку, сказавшему это, я посоветовал бы обратиться в учреждение, со стен которого питерская непогода так и не смыла желтую краску. В «домах хи-хи» во все времена хватало Наполеонов, Александров Македонских и прочих Гаев Юлиев Цезарей.

Но вот он, Наполеон Карлович, сидит рядом со мной в Кёнигсберге 1801 года и с большим интересом рассматривает «Винторез». Конечно, сие изделие тульских оружейников для него нечто новое, несравнимое ни с чем виденным ранее. А ведь Бонапарт был весьма продвинутым в военной технике того времени человеком.

– Послушайте, Дени, – спросил он у меня, – как эта штука работает? Ведь, как я понял, это не совсем обычное ружье…

– Да, мсье Бланшар, – мы условились с ним не произносить вслух его настоящее имя, – это не совсем обычное оружие. Оно предназначено для уверенного поражения одиночных целей, причем огонь из него ведется практически бесшумно.

– Гм, выходит, что это не боевое оружие, а средство для совершения тайных убийств, – поморщился Бонапарт.

– Ну, это как кому, – улыбнулся я. – Скажите, мсье Бланшар, разве я и мой товарищ похожи на тайных убийц? Мы находимся здесь для того, чтобы спасти вас от британских головорезов, мечтающих ухлопать вас. И сделать это надо наверняка, чтобы с вашей головы и волос не упал. На сей счет мы имеем строгий приказ нашего начальства.

– Понятно, – кивнул головой Бонапарт. – Приказ – это основа, на которой держится любая армия. Значит, как только вы заметите, что мне грозит опасность, то вы немедленно убьете людей, собирающихся меня зарезать или застрелить?

– Именно так, – сказал я. – Тем более что охотятся за вами те, кто изрядно поднаторел в тайных убийствах. Вам имя Уильям Сидни Смит ни о чем не говорит?

– Как, – вскричал Наполеон, – тот самый Сидни Смит! Конечно, этот проклятый англичанин мне хорошо известен. Еще в Тулоне, который был освобожден с моей помощью, несмотря на дурацкие приказы тусклой бездарности – генерала Карто, этот самый Смит чуть было не уничтожил остатки нашего флота.

– Только в Англии не оценили его стараний и обвинили Смита в том, что он мог уничтожить все находившиеся в Тулоне корабли, но этого не сделал.

– У этого мерзавца были не только друзья, но и враги, – махнул рукой Бонапарт. – Впрочем, еще больше Смит попортил нам крови в Египте. Мы не смогли взять Акру во многом из-за того, что Смит со своими людьми сумел заставить турок держаться до последнего. Кстати, я слышал, что и русским он сумел сильно навредить.

– Значит, мсье Бланшар, – подмигнул я Наполеону, – вы не будете сильно возражать, если мы отправим прямиком в пекло достопочтенного сэра Уильяма?

– Я буду только этому рад. Поверьте, Дени, я никогда не забуду услуги, оказанной вами Франции. А я посчитаю себя полностью отмщенным за все те подлые дела, совершенные мерзавцем Смитом.

– Кстати, это не тот ли красавчик, о котором ты так мило беседуешь с мсье Бланшаром? – произнес Сильвер, все это время наблюдавший через полуприкрытое портьерой за окнами дома напротив. – Уж очень он похож на картинки, нарисованные для нас французским цирюльником.

Я встрепенулся и протянул руку Бонапарту, чтобы забрать у него «Винторез». Тот послушно отдал его мне и с любопытством посмотрел на Сильвера.

– Что сказал мсье Антуан? – спросил у меня Наполеон. – Он увидел кого-то из англичан?

– Мсье Бланшар, взгляните, – я протянул бинокль Бонапарту. – Только осторожно, не подходя близко к окну. Может быть, вам знаком этот тип? Тот, который осторожно выглядывает из окна на третьем этаже. Посмотрите…

Наполеон взглянул в бинокль и неожиданно выругался.

– Да, вы правы, мсье, – воскликнул он. – Это именно свинья Смит, собственной персоной. Вы его убьете?

– Хорошо бы это сделать, – ответил я. – Только надо отправить в страну вечной охоты и того молодца, который изготовился убить вас, мсье Бланшар. Вон он, маячит за спиной Смита с ружьем на изготовку. Так что я попрошу вас уйти в коридор. Мы и с моим напарником прекрасно управимся. И прошу со мной не спорить – когда мы работаем, то не надо нам мешать.

Наполеон вздохнул, но не стал с нами препираться и на цыпочках вышел в коридор.

– Ну что, Сильвер, работаем? – спросил я.

– Работаем, – ответил Сильвер. – Расстояние тут небольшое, так что промахнуться ты не должен…

* * *

30 мая (11 июня) 1801 года. Кёнигсберг.

Капитан ФСБ Денис Мечников. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

…Сильвер плавно нажал на спусковой крючок «Винтореза». Выстрел прозвучал тихо – просто едва слышный хлопок. Вслед за ним раздался второй такой же.

Я в бинокль наблюдал за англичанами. Сильвер сработал четко. Первая пуля попала в голову вражеского снайпера, вторая – в человека, которого мы идентифицировали как Сидни Смита. Обе цели были поражены. Ранение в голову – это практически мгновенная смерть. Конечно, неплохо бы сделать «контрольку», только в данной ситуации нам вряд ли это удастся. Будем считать, что если кто-то из двух инглизов всего лишь ранен, то все равно он надолго выведен из строя…

Пока Сильвер собирал свои манатки, я по рации связался с Никитиным и сообщил ему о том, что нам удалось на время ликвидировать киллера, намеревавшегося убить Наполеона, и до кучи ухлопать Сидни Смита – человека, наделавшего много гадостей для России.

– Ну что ж, весть хорошая, – ответил Кир. – Только вы там, ребята, не расслабляйтесь. Скорее всего, британцы, обозленные потерей своего шефа, захотят сделать вам ответку. Так что будьте начеку. Меч, ты постарайся убедить Наполеона, чтобы он вместе со своими головорезами побыстрее покинул гостиницу. Пусть он перебирается в замок, к Дюроку. Там он будет находиться в полной безопасности.

– Хорошо, – ответил я. – а сколько у нас на все про все времени?

– Думаю, что час-полтора, не более. Потом отряд заметит потерю бойца и решит намять вам холку.

– Ну а мы что, будем на них любоваться? Может быть, отправить их вслед за Смитом?

– Я согласен. Только побыстрее уводите из гостиницы французов. А вам я подошлю подкрепление. Думаю, что вы справитесь с десятком английских «джеймсов бондов». Только вы там работайте поаккуратней, а то знаю я вас – дай вам волю, вы всю гостиницу разнесете по кирпичикам.

Закончив разговор с Киром, я зашел в комнату, где находился Наполеон в окружении своих бодигардов. По выражению моего лица он понял, что его старый враг отправился в «страну вечной охоты».

– Как это вам удалось сделать, мсье Дени?! – воскликнул он. – Ни я, ни мои люди не слышали выстрела! Это просто удивительно!

– У нас свои секреты, – улыбнулся я. – Но мое начальство полагает, что вскоре сюда может примчаться десяток англичан, вооруженных до зубов, и злых, как ведьмы с Лысой горы.

– Вы думаете, мы их испугаемся?! – воскликнул Наполеон. – Мсье Дени, мои храбрецы готовы сразиться с двумя, нет, с тремя десятками британцев!

Французы, охранявшие будущего императора, дружно поддержали своего патрона.

– Мсье, – я поднял руку, успокаивая не в меру воинственных галлов, – послушайте меня и не спорьте. Никто не подвергает сомнению вашу храбрость. Только вы должны в первую очередь думать о безопасности того, кого сопровождаете. А потому вы, мсье Бланшар, должны побыстрее собраться, и мой друг отведет вас в Королевский замок, где вас с нетерпением ждет мсье Дюрок. А с англичанами мы побеседуем по-свойски. Думаю, что немногие из них доживут до конца этого дня…

Французы притихли, а Бонапарт с изумлением посмотрел на меня, но спорить не стал. Он скомандовал своим спутникам собирать манатки, а сам подошел ко мне и шепнул на ухо:

– Дени, я корсиканец, и потому у меня хорошая память на добрые дела. Вы и ваши спутники можете рассчитывать на мою благодарность. Никогда бы не подумал, что я буду когда-нибудь спасен от смерти русскими…

– Мсье Бланшар, – ответил я. – мы, русские, тоже помним добро. Но и зла не забываем. Так что отправляйтесь с мсье Антуаном, он отведет вас туда, куда надо. Скоро вы встретитесь с графом Ростопчиным и нашим генералом. Если вам удастся с ними поладить, то будут спасены сотни тысяч человеческих жизней. К сожалению, я не могу рассказать вам все, что мне известно. Пока не могу.

Сборы были закончены, Бонапарт скомандовал свои людям «Смирно!» и приложил ладонь к шапке, заменявшей на время его знаменитую треуголку. Потом он пожал мне руку и вслед за Сильвером вышел из номера гостиницы.

* * *

30 мая (11 июня) 1801 года. Кёнигсберг.

Старший лейтенант ФСБ Антон Серебрянский. РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Наполеона и его свиту удалось доставить в замок без приключений. Удивительно, но без пяти минут император вел себя скромно и тихо – права не качал, пальцы не гнул. Глядя на него, и остальные французы особо не выступали, лишь иногда, спотыкаясь в подземелье, поругивались сквозь зубы.

А в замке нас уже встречала целая делегация. Глава французской делегации на переговорах Дюрок почтительно склонился перед Бонапартом, а тот, снова почувствовав себя главным, покровительственно похлопал своего помощника по плечу. Впрочем, мне было некогда наблюдать за встречей старых однополчан. У входа в подземный ход меня уже ожидали Скат, Коп и Алан в экипировке и вооружении. При виде наших ребят в шлеме и в разгрузке у Наполеона глаза полезли на лоб. Он было захотел рассмотреть получше парней, но Дюрок что-то шепнул ему на ухо, и Бонапарт огорченно развел руками.

Времени у нас было мало, и потому на третьей скорости мы рванули в подземелье, чтобы успеть к гостинице раньше, чем туда заявятся англичане. И мы успели. По дороге я, как мне велел Кир, оставил в укромном месте закладку для нашего агента Керригана. На клочке бумажки, спрятанной в полой деревяшке, была начерчена схема отхода для него и резидента по кличке Виконт. Михайлов хотел, чтобы наш «штирлиц» вместе с вражеским шпионом целыми и невредимыми выбрались из этой заварухи и благополучно отбыли в Туманный Альбион. Похоже, у генерала в отношении Керригана имелись далеко идущие планы. Но это не моего ума дело – главное, чтобы во время перестрелки эти двое не пострадали. Думаю, что в переданной инструкции для нашего агента было четко прописано, что он должен делать и куда идти.

Верный Ганс поджидал нас у выхода из подземелья. Мы незаметно юркнули в возок, после чего вовремя успели добраться до гостиницы. Поднявшись по скрипучей деревянной лестнице, мы тщательно осмотрели покинутые Наполеоном апартаменты и быстро решили, кто где будет стоять и откуда станет вести огонь по британцам.

– Ребята, – предупредил нас Алан, – Михайлов попросил этого типуса взять по возможности живым.

И он показал нам небольшой портрет с изображенным на нем мужчиной. Лицо его было не то чтобы уродливо, а просто неприятно, и я про себя подумал, что этого инглиза я пристрелил бы с особым удовольствием. Но приказ есть приказ. Буду стрелять, если что, по конечностям.

Наблюдавший из окна Коп что-то заметил на улице и подал нам знак, пощелкав ногтем по микрофону рации. Мы сделали стойку и заняли свои позиции. На лестнице заскрипели рассохшиеся деревянные ступени. Люди, которым через пару минут придется стать покойниками, осторожно поднимались наверх.

Видимость на лестнице была плохая, но я сумел разглядеть среди десятка англичан персону, которую следовало пощадить. Не было среди незваных гостей и Керригана с Виконтом, что существенно облегчило поставленную перед нами задачу. Можно первыми же пулями обездвижить Вильсона, а остальных без особых затей пристрелить…

Все произошедшее далее было больше похоже на стрельбу по мишеням. Мы расстреляли англичан, словно в тире. Они так, наверное, и не поняли, что с ними произошло. Чпок-чпок-чпок… Лишь подстреленный мною Вильсон жалобно заверещал, когда пуля пробила ему ногу чуть выше колена. Остальные отправились к праотцам практически мгновенно. Секретная служба короля Англии понесла в этот день невосполнимую утрату. Что же касается меня, то мне убиенных было ни чуточки не жаль. Эти «рыцари плаща и кинжала» сами выбрали такую рискованную профессию. Да и в гостиницу они явились не для того, чтобы вручить мистеру Бонапарту букет роз, а чтобы его зарезать.

Подождав какое-то время, мы осмотрели поверженных врагов, Алан наскоро перевязал раненого Вильсона, а ребята обшарили остальных англичан и вывернули у них карманы. «Контролек» никому делать не пришлось – все были застрелены качественно, наповал.

Через полчаса, подхватив под руки окончательно сомлевшего Вильсона, мы осторожно выбрались из гостиницы и погрузились в его возок. На нем мы добрались до ратуши, рядом с которой был подвал, откуда начинался подземный ход, ведущий в замок.

Вот так и прошла ликвидация британской агентуры в Кёнигсберге. Конечно, в городе еще можно было найти с десяток затаившихся английских шпионов, но они, когда получат известие о бойне, устроенной нами в «Короне», залягут на дно и будут бояться высунуть нос.

Что же касается переговоров, то они теперь должны были идти напрямую. Не через Дюрока, который все время оглядывался на замаскировавшегося под купца Наполеона, а с самим Первым консулом. В этом тоже была польза – ведь чем быстрее закончатся переговоры, тем быстрее мы вернемся домой. Конечно, не в наш Петербург, а в город начала XIX века. Но я к нему уже привык и считаю его своим домом…

* * *

31 мая (12 июня) 1801 года. Кёнигсберг.

Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фолклендский, ныне в немилости

– Вы понимаете, сэр Роберт, насколько опасно то, что вы задумали? И что мы таким образом не только не добьемся желаемого, но и, вполне вероятно, еще сильнее испортим наши отношения с Пруссией.

– Сэр Чарльз, люди корсиканского ублюдка хладнокровно застрелили нашего сэра Уильяма. Такое я прощать не намерен.

Вильсон злобно взглянул на меня, словно не русские, а лично я ухлопал его старого приятеля.

– Да, и Джонсона тоже – так вроде звали стрелка?

– Не помню, – досадливо отмахнулся Вильсон. – Может, и Джонсон, а может, и Джонстон. Но не в этом дело.

– Не забывайте, что именно сэр Уильям собирался убить Наполеона. Джонстон, или как там его, лишь выполнял приказы…

– Это вы забываетесь, сэр Чарльз! – Вильсон вскочил, пунцовый от гнева, и заорал так, что задрожали стекла. – Вы отстраняетесь от участия в этом деле и останетесь в гостинице, откуда будете наблюдать за тем, чтобы никто в нее не входил и не выходил. И уж тем более, чтобы к корсиканцу и его своре не подошло подкрепление. Вы и ваш, – он показал на О’Нила, – ирландец…

А началось все с того, что Смит заявил Вильсону, что он хочет лично посмотреть, что за гости приходят к корсиканцу. И взял с собой лучшего нашего стрелка, чью фамилию никто точно не запомнил. Согласно инструкциям, Смита ни в коем случае не следовало тревожить.

– Когда дело будет сделано, джентльмены, мы придем к вам сами и выпьем за успешное выполнение задания.

Однако прошло больше часа, и Вильсон, забеспокоившись, взял с собой меня и двоих из своих головорезов, и мы отправились проведать Смита. Дверь в комнату, где он должен был находиться, оказалась заперта изнутри на засов. Один из людей Вильсона, видимо, бывший лондонский жулик из Ист-Энда, смог с помощью изогнутого куска проволоки отпереть ее снаружи.

Мы вошли в комнату, а там… В общем, Смит и Джонсон лежали на полу в луже крови – уже холодные. Судя по всему, их застрелили, причем выстрел мог быть произведен через окно – если, конечно, убийцы не научились летать и палить из своего оружия на лету. Окно, кстати, было открыто, в штуцере, лежавшем на подоконнике, порох был насыпан на полку, а пуля находилась в стволе. Похоже, что Смит велел своему спутнику изготовиться к стрельбе, но кто-то его опередил. Стреляли из гостиницы, но мы, внимательно наблюдавшие за ней, не заметили ни вспышки выстрела, ни грохота.

Как такое могло случиться – ума не приложу. Хочу лишь сказать, что чем больше я имею дело с русскими, тем больше они меня удивляют. Удивляют и пугают. Они, словно бестелесные демоны, о которых рассказывала мне моя бабушка. Появляются неизвестно откуда и исчезают неизвестно куда.

Вильсон отдал приказ своим людям доставить тело Смита к фон Штегеманну, добавив:

– И спрячьте труп этого… второго… Да так, чтобы его не сразу нашли.

А мы вернулись к фон Штегеманну. Не успели закрыться двери, как Вильсон, видимо, успев подогреть себя стаканчиком бренди, позвал всех членов отряда, а, когда они вошли, заорал, брызжа слюной:

– Как эти мерзавцы посмели поднять руку на английского офицера! Мы должны немедленно им отомстить. Сегодня же мы убьем и Буонапарте, и его визитеров!

– Подозреваю, – усмехнулся я, – что именно эти визитеры и застрелили Смита и того… второго. Они вполне могут прикончить и нас.

– Вы трус, Кэри! Жалкий трус! – презрительно произнес Вильсон.

Я хотел было ответить, что это явное оскорбление, но осёкся. Так как нельзя было считать Вильсона дворянином, я был лишен возможности вызвать его на дуэль, даже если бы мне этого и захотелось. Решив немного успокоить Вильсона, я сказал примирительным тоном ту самую фразу, после которой нас с О’Нилом отстранили от участия в этом безумном деле. К «Короне» мы с ирландцем пошли отдельно от всех.

– Сэр, – сказал мне мой верный ирландец. – Ежели что, то я знаю, как можно унести ноги отсюда. Один мой знакомый контрабандист…

– О’Нил, – перебил я его, – вижу, что у тебя в каждом порту есть знакомые контрабандисты. Скажи, а ты сам случайно не из их числа?

Ирландец усмехнулся и развел руками, из чего я понял, что мои подозрения верны. Впрочем, не раз пользуясь услугами контрабандистов, я относился к этой породе людей довольно снисходительно. Они обладали большими связями, и с их помощью можно было беспрепятственно перемещаться из одного европейского порта в другой. К тому же контрабандисты обладали еще одним немаловажным для людей моей профессии свойством – они умели держать язык за зубами.

– Простите, сэр, – произнес О’Нил, – но люди с гербами на дверцах их карет вряд ли нам помогут. Приходится иметь дело с… иными персонами.

Перед входом в «Корону» мы на всякий случай замотали нижнюю часть лиц шарфами и взвели курки пистолетов, которые мы прятали под плащами. Впрочем, люди Вильсона неплохо знали свое дело – гостиничная прислуга уже лежала на полу, связанная по рукам и ногам, а обе входные двери, как только мы вошли, тут же были заперты на засов…

Вильсон с пистолетом на изготовку стал медленно подниматься по деревянной скрипучей лестнице. Мы с О’Нилом, затаив дыхание, прислушивались ко всему происходящему…

Выстрелов мы не услышали – наверху раздалось несколько негромких хлопков, словно кто-то открывал бутылки с шампанским, потом звуки падения чего-то крупного и крик боли. О’Нил насторожился и шепнул мне:

– Сэр, я полагаю, что нам следует побыстрее уносить отсюда ноги. Тут творится что-то нечистое… Ни выстрелов, ничего… Только сверху никто не спустился. Похоже, что наших парней уже прикончили эти русские призраки.

Мне вдруг вспомнились окровавленные трупы бедняги Смита и его спутника. От ужаса волосы зашевелились у меня на голове, а по спине потекла струйка холодного пота.

О’Нил на цыпочках подошел к двери, осторожно отодвинул засов и выглянул наружу. Я вопросительно уставился на него.

– Сэр, если вы хотите остаться в живых, – свистящим шепотом произнес ирландец, – то делайте то, что я вам скажу. Сейчас мы пойдем в сторону порта, изображая двух подвыпивших матросов. Сэр, надеюсь, что у вас найдется при себе десятка два золотых монет?

Я кивнул О’Нилу. Деньги у меня были, и я не задумываясь отдал бы их тому, кто избавил бы меня от того ужаса, которого я натерпелся в этой проклятой гостинице.

Старательно шатаясь, я брел под руку с О’Нилом по вымощенной камнем улице. Ирландец затянул какую-то разухабистую морскую песню, я, как мог, подпевал ему. Так мы добрели с ним до берега Прегеля. Оглядевшись по сторонам, О’Нил уверенно направился к покосившемуся домику, стоявшему в стороне от остальных строений. Ирландец постучал в окно, прикрытое ставнями. В ответ раздался хриплый мужской голос, спросивший по-немецки:

– Кого это на ночь глядя принесли черти к дому почтенного бакенщика, и что надо незваным гостям?

О’Нил ответил на том же языке, что гостям нужна на время лодка почтенного бакенщика, и за беспокойство хозяину будет хорошо заплачено.

Скрипнула дверь, и на пороге появился пожилой человек. Он был одет бедно, но аккуратно. Видно было, что это старый морской волк – лицо его покрывал загар, полученный в тропиках, на щеке красовался шрам, по всей видимости, от ножа, а ладони были черны от въевшейся в кожу смолы.

– Вы хотите нанять лодку? – спросил моряк. – Хорошо. Только это обойдется вам в десять золотых.

Ирландец вопросительно посмотрел на меня. Вздохнув, я достал из кармана камзола кошелек. Отсчитав требуемую сумму, я передал ее моряку. Тот, довольно позвякивая деньгами, ушел в свой домик, откуда вскоре вернулся, держа под мышкой два весла.

Вскоре в полумраке мы увидели на берегу небольшую лодку.

– Сэр, я думаю, что нам следует уйти вниз по Прегелю до Хайде, где я смогу договориться о том, чтобы нашу лодку вернули бакенщику, а нас доставили в Пиллау. А в тамошнем порту можно будет нанять каюту на корабле, следующем в Швецию, откуда добраться до Англии не так уж и сложно.

Я вздрогнул. Минуту назад я собирался прикончить ирландца – да, конечно, он в очередной раз спас меня от смерти, но в нашем деле нет места для сантиментов. Но, услышав слова О’Нила про Англию, я сообразил, что он – свидетель нашего последнего разговора с Вильсоном. И в случае чего сможет подтвердить тем, кто будет разбирать правильность или неправильность наших действий, и то, что я предупреждал покойного Вильсона – а он был мертв, в этом я уже не сомневался, – что я был против всей этой аферы. Ну и, наконец, удача играет немалую роль в нашем деле, а О’Нил свою удачливость успел доказать не раз и не два.

– Хорошо, пусть будет так, – устало ответил я. Напряжение, охватившее меня, прошло, и мне сейчас захотелось просто лечь и забыться…

* * *

1 (13) июня 1801 года. Кёнигсберг. Королевский замок.

Генерал-майор Михайлов Игорь Викторович

Официальная встреча нашей делегации с Первым консулом Французской республики произошла в Зале московитов. Тем самым подчеркивалась торжественность всего происходящего – ведь сегодня будет подписан договор о союзе между Россией и Францией. Если нам удастся заставить Наполеона соблюдать статьи Союзного договора, то не будет в этой истории позора Аустерлица, кровавой бойни при Прейсиш-Эйлау, в которой с обеих сторон было убито и ранено 50 тысяч человек, разгрома под Фридландом, горящего Смоленска и пылающей Москвы, заваленного трупами Бородинского поля и Заграничного похода, когда русские сражались за интересы союзников, готовых продать своих спасителей. Не будет всего этого! А что будет? Бог весть… Будем надеяться, что России не придется пятнадцать лет сражаться с французами.

Мне впервые довелось своими глазами увидеть Наполеона. Он не был похож на того обрюзгшего и хмурого человечка, в неизменном сером сюртуке и треуголке, которого позднее изображали художники. Первый консул еще не наел брюшко, имел вполне спортивную фигуру, приятный цвет лица и живой взгляд. Он с любопытством смотрел на графа Ростопчина и меня. Особенно на меня. Думаю, что секретные агенты Бонапарта уже успели сообщить ему много интересного о людях, неожиданно появившихся в окружении императора Павла. И о том влиянии, которое они оказывают на русского царя.

Помимо всего прочего, Наполеон, как опытный полководец, сумел оценить наше оружие и средства связи. Ну и то, как мы нанесли поражение британской эскадре, намеревавшейся захватить Ревель. Англия была злейшим врагом Бонапарта, и потому разгром адмирала Нельсона, так много крови попортившего Наполеону во время Египетского похода, весьма обрадовал Первого консула.

– Мсье генерал, – сказал он, энергично пожимая мне руку, – я хочу поздравить вам со славной победой. Этот однорукий убийца получил то, что он заслужил. Непомерная гордыня англичан уязвлена, и они просто жаждут отомстить вам за то унижение, которое испытал их военно-морской флот, получивший звонкую оплеуху под Ревелем. В свою очередь, могу вам сообщить, что все французы радовались этой победе. Может быть, нам стоит продолжить эту славную традицию – делать приятное своим народам?

Мы переглянулись с графом Ростопчиным. Бонапарт недвусмысленно предложил нам объединиться и напасть на Англию. Собственно говоря, именно за этим император Павел и направил нас сюда. И не об этом ли мы несколько дней подряд вели переговоры с Дюроком? Сейчас же мы услышали это предложение из уст того, кто вскоре станет императором Франции и двинет свои армии на завоевание мирового господства. Если бы не Россия, то эти планы Наполеона вполне могли быть выполнены. Но в интересах ли России мешать Бонапарту сокрушить Англию?

– Господин Первый консул, – ответил я, – в настоящее время Британия является врагом и России, и Франции. Наш государь желает наказать тех, кто злоумышлял на его жизнь. Ведь несостоявшееся покушение на императора Павла было оплачено английскими гинеями. Что же касается совместных боевых действий против британцев, то мы должны продумать не только военные планы, но и все политические мероприятия, дабы между Россией и Франции не возникли разногласия, которые могли бы разрушить союз между нашими странами.

– Вы правы, генерал, – кивнул Наполеон. – Пусть дипломаты займутся своим делом, а военные – своим. Так оно будет лучше.

– Господин Первый консул, – вступил в разговор Ростопчин, – политика и война взаимосвязаны. Как правильно заметил генерал Михайлов, война есть продолжение политики, только другими средствами.

Я скромно промолчал, не поправив графа, что эти слова не мои, а неизвестного пока прусского офицера Карла фон Клаузевица.

– Очень правильное замечание, господин генерал! – воскликнул Наполеон. – Политика и наши военные действия должны быть согласованы.

– А политика, мсье, – добавил я, – это концентрированное выражение экономики. Так что подписанное нами соглашение можно считать лишь своего рода договором о намерениях. Необходимо будет более детально его проработать, чтобы ничто потом не могло омрачить нашу дружбу.

– Вы правы, генерал, – озабоченно произнес Бонапарт, – но время, время… Мы потеряем время и дадим нашему противнику прийти в себя и подготовиться к нашему наступлению. Куда тогда девать все правильные и умные бумаги, подготовленные нашими политиками и дипломатами?

– Господин Первый консул, – заметил я, – поверьте мне, победа над Англией – дело не одной кампании. Понадобится немало ударов, нанесенных по нашему врагу по всему миру, чтобы это зловредное государство перестало угрожать нашей безопасности.

– Я вижу, господин генерал, – рассмеялся Наполеон, – что у вас уже готов детально разработанный план действий против Англии. Не ознакомите ли вы меня с этим планом?

– Конечно, ознакомлю. Но не сейчас. Поверьте мне, вы будете весьма удивлены, узнав о некоторых вещах, которые известны немногим в этом мире.

– Господин генерал! – воскликнул Бонапарт. – Я слышал много удивительных вещей о вас и ваших друзьях. Скажите ради всего святого – кто вы и откуда появились в нашем мире?!

– Мсье, – вздохнул я, – вы станете одним из немногих, кто будет посвящен в нашу тайну. Только лучше будет, если мы при этом будем беседовать с глазу на глаз. Как говорил апостол Павел в послании к ефесянам: «Тайна сия велика есть»…

* * *

1 (13) июня 1801 года. Кёнигсберг. Королевский замок.

Первый консул Французской республики Наполеон Бонапарт

Я был потрясен! Нет, я просто потерял дар речи! Конечно, я предполагал нечто удивительное и чудесное, но чтобы такое!

Можно было и не поверить в то, что рассказал мне генерал Михайлов, но факты, им приведенные, нельзя было опровергнуть. Он знал обо мне такое, о чем я сам давно уже предпочел забыть. А еще он знал то, чего не знал никто на свете! Ему было известно то, что произойдет в будущем!

Мне не раз приходилось смотреть в лицо смерти, но тут – признаюсь честно – я испугался! А генерал ровным спокойным голосом продолжал…

– Господин Первый консул, скоро вы станете императором Франции. Вот посмотрите, как изобразит это событие Жак Луи Давид.

Генерал протянул мне свой чудо-прибор, на котором я разглядел знакомые мне стены Норт-Дам де Пари, людей в роскошной одежде и человека в красной мантии, расшитой золотом, держащего в руках корону. Человек этот был очень похож на меня. Рядом с ним на коленях стояла дама в такой же мантии, весьма смахивающая на мою супругу Жозефину. А вокруг меня были священники, причем, судя по их одежде, принадлежащие к высшим чинам церкви.

– Что это, господин генерал! – воскликнул я. – И когда произошло это событие?!

– Коронация ваша, господин Первый консул, произойдет 2 декабря 1804 года в Париже в присутствии папы Пия VII. Правда, мсье Давид немного приукрасил все происходящее, но не настолько, чтобы была искажена его суть. Вот так вы, господин Первый консул, стали императором, в присяге поклявшись «поддерживать целостность территории Республики, уважать и обеспечивать уважение к Конкордату и свободе вероисповедания, равенству прав, политической и гражданской свободе»…

Генерал Михайлов улыбнулся и сделал что-то пальцами, отчего экран его прибора потух.

– И сколько я буду править Францией?! – вырвалось у меня. – Будет ли мое правление счастливым для ее народа?!

– Я пока могу вам сказать лишь о том, что все несчастья Франции начнутся после того, как она нападет на Россию. А далее… Помнится, в детстве вы в своей тетради сделали выписку из «Современной географии» аббата Лакруа: «St. Hélène petit isle…»[130]

– А что далее было там написано? – спросил я, лихорадочно вспоминая – действительно ли я написал эту фразу в своей тетрадке по географии.

– Далее нет ни одного слова больше, фраза обрывается. Ничего, кроме названия этого забытого Богом острова… – улыбнулся русский генерал.

– И для чего вы мне об этом рассказываете? – поинтересовался я. – Это имеет какое-то отношение к моей судьбе?

– Имеет, причем самое прямое. Вы умрете на этом острове после того, как попадете в плен к англичанам, отречетесь от короны и будете преданы своими друзьями. Надеюсь, что этого все же не произойдет.

Я задумался. Мне показалось, что я беседую со Сфинксом – спокойным и невозмутимым. Этот русский генерал чем-то напоминал мне человеко-льва, громадную статую которого мне довелось увидеть в Египте. Он словно читал мои мысли. Вот и сейчас, внимательно взглянув мне в глаза, генерал Михайлов, словно прочитав мом мысли, произнес:

– Я не Сфинкс, чтобы задавать вам вопросы, а вы не Эдип, чтобы на них отвечать. Мы просто очень хотим, чтобы французы никогда больше не воевали с русскими. У нас нет общих границ и межгосударственных противоречий, которые следовало бы решать на поле боя. Давайте исходить из этого.

– Да, но у нас есть общие враги! – воскликнул я. – И этого, с моей точки зрения, вполне достаточно, чтобы всем нам вместе наказать этих врагов. Что же касается ваших знаний и вашего оружия… В конце концов вам решать, доверить ли их нам или нет. Я понимаю, что совсем недавно русские воевали с французами – хочу заметить, что происходило это на радость нашим врагам – и потому определенное недоверие между нами останется. Но мы сделали шаг навстречу, вы – тоже. А потому…

– Китайцы говорят – большое путешествие начинается с одного маленького шага, – кивнул мне генерал Михайлов. – А что касается недоверия… Нам следует лучше узнать друг друга. Император Павел хотел бы, чтобы в Петербурге постоянно находился человек, которому вы бы полностью доверяли. В свою очередь, и в Париже неплохо было бы обосноваться доверенному лицу государя. От себя лично я бы хотел, чтобы вместе с вами в Париж отправились майор Никитин и капитан Бутаев. Император Павел не возражает, чтобы они представляли в вашем окружении нас, тех, кто «знает». Только прошу учесть – любое неуважение к ним, а уж тем более попытка силой вырвать у них то, что им известно, может послужить поводом к полному разрыву между вами и императором Павлом. Прошу об этом не забывать.

Меня несколько покоробил тон генерала, но я решил закрыть на него глаза. Ведь присутствие людей из «Нового Мальтийского ордена» – так с недавних пор стали называть приближенных русского царя – помогло бы мне при планировании похода в Индию, да и не только в этом. Я уже имел возможность оценить знания этих людей. Так что я кивнул:

– Даю вам слово французского офицера, что такого не случится.

– Ну и отлично, – чуть улыбнулся Михайлов. – Будем считать, что и мы и вы не зря рисковали, отправляясь в Кёнигсберг. Думаю, что обратное путешествие не будет столь опасным. Au revoir[131], господин Первый консул.

– Всего вам доброго, генерал, – я пожал руку этому «Северному сфинксу», а потом отдал ему честь…

Эпилог

2 (14) июня 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

Император Павел I

Сегодня утром господин Патрикеев попросился принять его. Похоже, что он принес свежие новости из Кёнигсберга. И если судить по его довольному лицу, новости эти хорошие.

– Ваше императорское величество, – торжественно произнес он, – переговоры с Первым консулом Франции Наполеоном Бонапартом благополучно закончились. Обе стороны пришли к полному согласию. Можно смело утверждать, что в ближайшее время военный конфликт между нашими странами исключен.

– Василий Васильевич! – радостно воскликнул я. – Мне хочется бить в ладоши и кричать «Виват!». Если бы вы знали, как я ждал этого! Война с французами, в которую меня, грешного, обманом втянули наши недоброжелатели, была величайшей ошибкой. И, хвала Всевышнему, нам удалось исправить эту ошибку.

– Теперь следует подумать о дальнейших совместных шагах, – осторожно произнес господин Патрикеев.

– Вы имеете в виду поход в Индию? – поинтересовался я. – Предварительное согласие на участие в нем уже дадено. Настало время оговорить подробности сего грандиозного дела. Я думаю, что наши политики и военные в Кёнигсберге успели обменяться мнениями об этом.

– Государь, – лицо Патрикеева неожиданно стало серьезным. – Война – вещь кровавая и разорительная. Прежде чем отправиться в дальний поход, следует еще раз все обдумать и взвесить. Русская кровь не должна проливаться понапрасну. Следует определить наши национальные интересы, за которые мы будем сражаться, и планомерно их отстаивать.

– Гм, Василий Васильевич, – я был немного обескуражен. – А разве мы их еще не определили?

– Только в общих словах, ваше императорское величество, – ответил Патрикеев. – Очень жаль, что господин Первый консул не смог посетить Санкт-Петербург. Ну, а вам, государь, никак нельзя сейчас отправляться в зарубежный вояж.

– Вы так считаете? – удивился я. – Неужели у вас есть причины подозревать, что заговор, так успешно разгромленный с вашей помощью, может все же состояться?

– У нас есть сведения, которые заставляют соблюдать осторожность и не терять бдительность, – уклончиво ответил Патрикеев. – Думаю, что в самое ближайшее время мы с графом Аракчеевым доложим вам все более подробно.

Настроение у меня неожиданно испортилось. Нет, я не рассердился на господина Патрикеева – в его честности и преданности России и трону у меня не было никаких сомнений. К тому же тот урок, который я получил в марте этого года, лишний раз заставил меня поверить в людское коварство и неблагодарность. Те, кого я простил и возвысил, легко и просто решились на участие в страшном грехе цареубийства.

Василий Васильевич, который спас меня он ужасной смерти, снова готов встать на дороге тех, кому я ненавистен.

– Хорошо, господин Патрикеев, – сказал я. – Мне лишь остается терпеливо ждать вашего доклада. А пока подумайте как следует о планах предстоящего совместного с французами похода в Индию. Вспомните все, что вам известно о том, что происходит там, на Востоке. Нам не нужна затяжная война с ненужными потерями. А вечером я жду вас у себя с вашими друзьями. Нам будет о чем с ними поговорить…

К морю марш вперед!

Автор благодарит за помощь и поддержку Макса Д (он же Road Warrior)

Пролог

22 июля 1801 года. Ионийское море. Залив Молос. Борт французского 40-пушечного фрегата «Жюстис».

Капитан 1-го ранга Александр Андреевич Сорокин

Удивительные судьбы порой выпадают кораблям. Фрегат, на котором я сейчас следую на Корфу, был спущен на воду в Бресте в 1793 году. Еще при постройке ему не повезло – он получил имя «Куражёс», хотя в составе французского флота уже был корабль под таким же именем. Только через год, когда неразбериха, вызванная известными политическими событиями во Франции, немного успокоилась, он из «Мужества» превратился в «Правосудие»[132]. В конце 1797 года фрегат отличился – он захватил два британских капера и отвел их на остров Корфу. Да-да, именно на Корфу, куда мы сейчас держим курс.

Потом было участие «Жюстиса» в Египетской экспедиции Наполеона, когда он после проигранного французами сражения при Абукире сумел бежать и пришел на Мальту. Оттуда он добрался до Тулона, из которого совершил несколько успешных вылазок против британских кораблей, блокировавших Мальту и Александрию. Но когда англичане надежно заблокировали французские корабли на рейде Александрии, «Жюстис» вынужден был встать на якорь и ждать момента, чтобы попытаться прорваться во французские порты. И такой момент настал.

Правда, после короткого ночного боя те корабли, которым повезло прорвать блокаду британцев, как было ранее договорено, взяли курс на Корфу. Командир «Жюстиса» Жан де Вильнёв неплохо знал здешние воды.

– Мой друг, – сказал он мне, – мы, как когда-то спутники легендарного Одиссея, сейчас подходим к берегам Итаки. Вы сказали, что у берегов этого острова нас ожидает сюрприз. Что вы имели в виду?

– Мсье, – ответил я, – как я и обещал, сюрприз будет. Думаю, что довольно скоро. Прикажите своим наблюдателям внимательнее смотреть прямо по курсу.

Де Вильнёв с сомнением покачал головой, но все же подозвал своего старшего помощника и приказал усилить наблюдение. Я же раздвинул подзорную трубу и стал смотреть в сторону острова Атакос. На траверзе этого маленького и безлюдного острова и должен был поджидать меня мой фрегат. А, вот он! Я опустил подзорную трубу, протер окуляр и снова поднял ее.

Я не ошибся, навстречу «Жюстису» под всеми парусами шел мой «Святой Николай». На нем я штурмовал крепость в Бриндизи и вместе с отрядом капитана 2-го ранга Григория Белли брал Неаполь.

Отправляясь в Александрию, я велел своему старшему помощнику крейсировать у побережья Итаки, чтобы в случае необходимости оказать поддержку французским кораблям, следующим после прорыва британской блокады на Корфу. Мой фрегат имел всего 48 пушек, но морские служители, обслуживающие орудия, были натренированы изрядно. Адмирал Ушаков не жалел денег, награждая артиллеристов за меткую и спорую стрельбу, в чем имели честь убедиться турки, французы и британцы. Если британские корабли нас настигнут, то они будут неприятно удивлены, получив из наших пушек увесистые «гостинцы».

Но, как мне кажется, сейчас они ловят прорвавшиеся корабли совсем в другом месте. Перед выходом из Александрии мы распустили слух, что французы намерены следовать в Бриндизи. Учитывая, что количество английских кораблей у Александрии значительно сократилось, в погоню за нами было отправлено гораздо меньше сил, чем мы ожидали. Так что, скорее всего, большинство кораблей, вырвавшихся из Александрии, не сегодня-завтра будут на Корфу.

– Вы меня не обманули, мой друг, – с улыбкой произнес де Вильнёв. – Я вижу, что нас уже встречают друзья.

Последнее слово он произнес с особой интонацией. Было видно, что некая подозрительность, которая до последнего времени звучала в его речах, исчезла.

– Мсье, – сказал я, – прошу обратить внимание – нам навстречу идет корабль, командиром которого являюсь я. Так что скоро я смогу пригласить вас в свою каюту и угостить хорошим хиосским вином.

– Замечательно! – воскликнул француз. – Тогда с меня дюжина розового. Я хранил это вино моей родины – Прованса – до особо торжественного случая. Думаю, что такой случай уже наступил.

Часть 1

Сборы были недолги

3 (15) июня 1801 года. Кёнигсберг. Королевский замок.

Генерал-майор Игорь Викторович Михайлов

Мы блестяще выполнили свою миссию, несмотря на все преграды и опасности, подстерегавшие нас в пути. Проект договора о военном союзе между Российской империей и Французской республикой подписан. Вполне возможно, что в него с общего согласия позднее будут внесены некоторые изменения. Но это не суть важно. Мы узнали ближайшие планы Бонапарта, а он, в свою очередь, узнал наше отношение к его планам. Пока особых противоречий между нами не обнаружено. Тем не менее граф Ростопчин посоветовал мне не обольщаться.

– Игорь Викторович, мне хорошо знаком характер французов. Поверьте, народец сей весьма непостоянен в своих симпатиях и антипатиях… Не так давно они отправили на гильотину короля, потом тех, кто приговорил к смерти несчастного Людовика, причем во всех случаях толпа, наблюдавшая за казнями, аплодировала, когда голова казненного падала в корзину. И отсечению головы Робеспьера они радовались так же непосредственно, как и казни короля и его супруги.

Мне осталось только согласиться с графом. Вспомнились и слова великого Суворова: «безбожные, ветреные и сумасбродные французишки». А ведь верно сказал Александр Васильевич. Только, пока у власти во Франции будет находиться Наполеон, его подданным не дадут особо порезвиться. Я сказал об этом Ростопчину, на что тот мне ответил: «Если чернь хоть раз почувствовала в своих руках власть, то ее потом будет очень трудно поставить на место. Сие, кстати, касаемо не только Франции».

– Федор Васильевич, в конце концов, меня порядок и спокойствие во Франции интересуют только лишь потому, что они могут сказаться на положении дел в нашем отечестве. А потому нам важно иметь в Париже правительство, которое будет дружественно нам. Мы можем пока с большей или меньшей уверенностью предполагать, чего хочет Бонапарт. А вот если на его место придет кто-то другой…

Ростопчин лишь пожал плечами. Видимо, и он, умный и проницательный политик, не мог даже предположить, кто во Франции сможет стать достойным преемником Наполеона. В конечном итоге мы с ним порешили, что в Париж вместе с Первым консулом отправятся майор Никитин и капитан Бутаев, которые станут нашими глазами в пестром политическом виварии – иначе политический бомонд Французской республики я не мог назвать.

Кстати, я хотел бы впоследствии усилить группу Никитина. Работы у него с напарником и так будет выше крыши. И чтобы они просто не надорвались от свалившихся на них забот, следовало бы прислать в помощь нашим ребятам еще пяток толковых людей. Кого персонально – я еще пока не решил. Вполне вероятно, среди них будет и Ганс, который так много сделал для нас в Ревеле и Кёнигсберге.

Вчера я откровенно поговорил с ним. Мне давно уже хотелось узнать, что он за птица, и почему он симпатизирует русским. Человеком он для нас оказался весьма полезным, да и в верности его мы не сомневались. Но Ганс казался «вещью в себе», и, не узнав о нем досконально все, трудно было доверять ему полностью.

И вот весьма неразговорчивый и сдержанный Ганс вчера неожиданно «расстегнулся» и рассказал кое-что о себе и о своей жизни. Как оказалось, он наполовину русский. Мать его, из местных немок, в годы Семилетней войны полюбила русского офицера, чья часть располагалась в Ревеле. Офицер сей был из довольно знатной семьи, а мать Ганса, как он признался, могла гордиться лишь своим благородным происхождением. В числе предков Ганса по материнской линии были крестоносцы, отправившиеся в дикую для них страну ливов и эстов, чтобы те познали учение Христово, ну и заодно стали покорными слугами своих немецких господ.

А вот богатством семья матушки Ганса похвастаться не могла. Отец Анхен был бедным чиновником и умер, когда девушке исполнилось всего семь лет. Мать вскоре последовала за ним, а сиротку из жалости взял в свою семью ее дядя по матери, обедневший дворянин, сам едва сводивший концы с концами.

С бравым русским поручиком Анхен познакомилась случайно. И влюбилась в него с первого взгляда. Да и будущему отцу Ганса тоже понравилась скромная и симпатичная девица. В общем, молодые люди через какое-то время объяснились, и офицер сделал Анхен официальное предложение. Дело шло к свадьбе, но тут случилось непоправимое – корабль, на котором поручик отправился в Петербург, попал в шторм и погиб в Финском заливе со всем экипажем и пассажирами.

К тому времени Анхен была уже беременна. Ее дядя, поначалу благосклонно поглядывавший на богатого жениха племянницы, узнав о его смерти и беременности Анхен, рассердился и выгнал ее из дому. Но офицеры полка, в котором служил поручик, не остались безучастными к возлюбленной своего безвременно погибшего товарища. Они отправили письмо в Петербург родным поручика. В нем они рассказали о его невесте и о ребенке, который вот-вот должен был родиться.

Надо сказать, что родители поручика не были в восторге от сделанного им выбора. Они рассчитывали женить его на богатой невесте с хорошим приданым. Но, узнав о том, что он погиб и что у него должен появиться на свет ребенок, они решили поступить по-христиански и ежемесячно посылали деньги на содержание и воспитание внука.

Так что Анхен и ее сын первое время не бедствовали. Денег, получаемых от родственников трагически погибшего жениха, так и не ставшего ее официальным мужем, Анхен и ее сыну вполне хватало на жизнь. Как-то раз в Ревель приехал отец поручика – дедушка Ганса, пожелавший взглянуть на внука. Мальчик ему понравился, и он предложил Анхен и ее сыну отправиться вместе с ним в его имение. Там Ганс получит хорошее воспитание, а когда подрастет, его определят в Сухопутный шляхетский корпус, окончив который, наследник русского офицера сам станет офицером. Но Анхен не хотела уезжать из родного Ревеля. Она лишь согласилась на то, чтобы Ганс, повзрослев, отправился к своим родным в Петербург.

Ревель – портовый город. Поэтому многие из местных мальчишек с детства мечтали стать моряками. Гансу очень нравились корабли и море. Но его мать была категорически против того, чтобы ее сын стал моряком.

– Море забрало твоего отца, и я не хочу, чтобы ты ушел в плавание и не вернулся назад, – заявила она.

Когда Гансу было уже пятнадцать лет и он, выучив русский язык, стал готовиться к отъезду в Петербург, Анхен неожиданно заболела и умерла. Парень, похоронив мать, нанялся юнгой на купеческий корабль, ходивший из Ревеля в Стокгольм и Копенгаген. Но шхуна, принадлежавшая ревельскому арматору, как оказалось, перевозила не только легальные грузы. На ней из Швеции и Дании в Россию попадала и контрабанда. Так Ганс стал контрабандистом. У него скоро появились приятели во многих балтийских портах.

А потом он познакомился с фон Радингом. В 1787 году надворный советник прибыл в Ревель из Астрахани, где командовал Астраханским портом. Помимо всего прочего, фон Радинг ведал на Каспии пограничными делами. А они, как известно, тесно связаны с внешней разведкой. Примерно тем же эстляндский вице-губернатор стал заниматься и в Ревеле. Для резидента в первую очередь были необходимы агенты. И лучше контрабандистов их не найти. Ведь они имеют своих людей везде, а по роду занятий умеют хранить тайны.

Фон Радинг, поближе познакомившись с Гансом и оценив его ум и умение выполнять порученные ему задания, предложил Гансу стать агентом русской разведки. Тот, немного подумав, согласился. Вот так сын офицера и контрабандист стал нашим самым надежным помощником.

Я с интересом выслушал исповедь Ганса и дружески похлопал его по плечу.

– Друг мой, мы тебе верим и будем рады принять в свою компанию. Мы можем обещать тебе за верную службу российскому трону богатство и титул – наш государь щедро жалует тех, кто не за страх, а за совесть служит ему. Ты ведь знаешь, что государь не сможет отказать, если мы замолвим за тебя словечко.

Увидев, что Ганс отрицательно покачал головой, я добавил:

– Пусть будет так, как ты пожелаешь. Но, как нам кажется, все, что ты уже сделал и еще сделаешь в будущем для России, должно быть соответствующим образом вознаграждено.

– Для меня дорого уже то, что вы считаете меня своим, – просто ответил Ганс. – Я ведь давно понял, что вы не совсем обычные люди. Поверьте, на своем веку мне довелось видеть многих. Вы на них совсем не похожи. Я пока не знаю, кто вы и откуда. Но думаю, что настанет время, и вы начнете полностью доверять мне и расскажете мне о себе и о вашей тайне. Я чувствую, что за вами стоит нечто, что даже трудно себе представить.

Вот такой вот разговор состоялся у меня с Гансом. Я окончательно решил отправить его в Париж, где он поможет майору Никитину разобраться в тамошних непростых делах. Во Франции у Ганса тоже были знакомые из числа местных контрабандистов.

Конечно, вполне вероятно, что многих из них уже нет в живых. Но кому-то наверняка удалось уцелеть. Так что, как говорилось в Святом Писании: «Ищите – и найдете, стучите – и вам откроют»[133]. Будем искать…

* * *

3 (15) июня 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк

Нет, моя чуйка меня не подвела! Не зря мы с Аракчеевым рыли землю, вычисляя нехороших людей в окружении императора Павла Петровича. Алексей Андреевич был человеком достаточно циничным и потому не стал возмущаться и махать руками, когда я порекомендовал ему еще раз тщательно прощупать связи попавшего в опалу великого князя Александра Павловича. Последний в данный момент, опасаясь батюшкиного гнева, отсиживался в Павловске. Большинство его прихлебателей предусмотрительно покинули своего покровителя, и вокруг Александра остались лишь наиболее приближенные к нему люди. Точнее, наиболее информированные.

В числе них оказался и отозванный Павлом из Сардинии князь Адам Чарторыйский. Поначалу я подумал, что этот самый Адам крутится вокруг своей Евы – супруги великого князя Александра Павловича. Елизавета Алексеевна – в девичестве принцесса Луиза Баденская – давно уже состояла в интимных отношениях с польским ловеласом. В 1799 году она даже родила от него девочку, и все придворные императора вслух удивлялись – почему у светловолосых Александра и Елизаветы родился темноволосый ребенок. Статс-дама императрицы графиня Ливен на подобный вопрос Павла лишь многозначительно вознесла очи к небесам и глубокомысленно произнесла: «Государь, Бог всемогущ!» Но император счел, что в данном случае не стоит валить все на Господа нашего, и велел удалить князя Адама из Петербурга, отправив его в качестве дипломата в Сардинское королевство.

И вот князь Чарторыйский на днях вернулся оттуда. Причем не один, а еще с одной хорошо известной в нашей истории личностью – корсиканцем Шарлем-Андре Поццо ди Борго. А известен человек сей был тем, что с некоторых пор он стал личным врагом своего земляка и дальнего родственника Наполеоне Буонапарте. До этого они даже дружили, но потом, во времена Французской революции, крепко поссорились и стали кровными врагами. А для корсиканцев кровная вражда – это на всю жизнь. Слово «вендетта» – отнюдь не русское и не немецкое.

В нашей истории Поццо ди Борго по ходатайству Адама Чарторыйского был принят императором Александром I на российскую дипломатическую службу. И сделал все, чтобы развязать войну с Наполеоном. Словом, тот еще кадр.

Я проинформировал Аракчеева об этих двух подозрительных субъектах и попросил его установить за ними тщательное наблюдение. Императору я решил ничего пока не сообщать. Алексей Андреевич, услышав мои доводы, понимающе кивнул. Его агенты вскоре установили, что, кроме любовных шашней с супругой великого князя, поляк и примкнувший к нему корсиканец пытаются организовать новый заговор против царя. Они нашли сочувствующих им людей среди русских аристократов, ссыльных поляков и французов, которые являлись скрытыми роялистами. А такой «интернационал» был весьма опасен.

На этот раз заговорщики, учтя уроки своих предшественников, не действовали так прямолинейно и топорно, как в прошлый раз. Лишнего они старались не болтать и соблюдали некое подобие конспирации, заведя даже нечто вроде собственной контрразведки, следящей за тем, чтобы в тесный круг заговорщиков случайно не затесались нежелательные личности.

Заговор они готовили тщательно, без суеты. Ведь по их планам свергнуть Павла и посадить на трон великого князя Александра следовало только тогда, когда начнется планируемый совместный поход русских и французов в Индию. По их расчетам, наиболее боеспособные части российской армии будут удалены из столицы, и сил заговорщиков вполне должно хватить для захвата Михайловского дворца и убийства императора.

Деньги у князя Адама и его приятелей водились, причем немалые. Как удалось выяснить агентам Аракчеева, они через третьи руки поступали к ним от англичан, которые после разгрома эскадры Нельсона и начала франко-русских переговоров находились в состоянии перманентной паники. И скупиться в таком деле им не стоило – если Наполеон и Павел в конечном итоге договорятся о союзе, направленном против Англии, то Соединенному королевству придет полный кирдык. Союзников, которые согласятся воевать за британцев, у последних нет. Да и на своих островах им отсидеться вряд ли удастся. Как показали события в Ревеле, королевский флот хотя и силен, но отнюдь не непобедим.

Я обсудил с графом Аракчеевым и Николаем Бариновым порядок дальнейших наших действий. Общее же решение было таково – надо мочить заговорщиков, хоть в сортире, хоть в клозете. В данной ситуации рисковать было опасно. Вот только…

Самым сложным моментом предполагаемой спецоперации для нас казались действия в ближайшем окружении великого князя Александра. Тут без личной отмашки императора Павла никак не обойтись. А вот даст ли он ее? Я напрямую спросил об этом Аракчеева. Граф лишь пожал плечами и ответил, что, дескать, если правильно доложить все государю, то он может не посмотреть на то, что Александр его родной сын, и запросто отправит его туда, куда Макар коров не гонял.

– Только вы, господа, учтите, – предупредил нас Аракчеев. – Император подвержен чувствам и совершенно неожиданно не только для вас, но и для себя самого может принять решение, которое превратит в ничто всю нашу работу. Увы, это так. Уж я-то знаю его хорошо.

Аракчеев тяжело вздохнул и машинально потер ладонью звезду ордена Иоанна Иерусалимского. Видимо, графу вспомнились все выволочки и несправедливые упреки, которые ему довелось выслушать от любимого монарха.

– Учтем, – ответил я. – А вас, Алексей Андреевич, мы попросим провести разведку. От вас лично ничего не требуется – вы только дайте нам знать, что государь готов к трудному для него разговору. А пока мы будем тайно отслеживать связи заговорщиков, чтобы потом одним ударом разрушить их планы.

– Согласен, – кивнул головой Аракчеев. – Я сделаю все, чтобы государь остался жив, а враги его были повержены. С вашей помощью, господа, мы не дадим врагам отечества восторжествовать. Я верю в это!

* * *

4 (16 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Пока наши ребята геройствовали в Кёнигсберге, беспощадно изничтожая направо и налево британскую агентуру, мы, оставшиеся в Петербурге, тоже времени зря не теряли. Папа вместе с дядей Димой с головой погрузились в прогрессорство. Они, и примкнувший к ним Кулибин, в темпе «держи вора» строят паровую машину. Вообще, как я поняла, паровики в этом времени уже существуют. Но, как сказал дядя Дима, здешние паровые машины ужасно прожорливые, ненадежные и очень опасные в применении.

– Это, Дашка, не движок, а самая настоящая мина замедленного действия, – не знаешь, когда рванет, – криво усмехнулся мой «сенсей», разглядывая какую-то устрашающих размеров железяку. – А нам нужен нормальный пароход, способный рассекать не только по рекам, но и по морям. Ведь мы скоро отправимся вместе с французами на юга, чтобы надрать задницу инглизам.

Познакомил он меня и с Иваном Петровичем Кулибиным. Забавный такой дядечка. Внешне – вылитый купчина из пьесы Островского. Сила Силыч. Но добрый и не жадный, всегда спокойный и невозмутимый. Правда, от меня он вряд ли узнает что-нибудь такое, что его могло бы заинтересовать. Хотя я не отказалась бы, если бы он построил с моей помощью простейший дельтаплан. Только когда я озвучила свое желание папе, он отругал меня и велел не соваться к занятому человеку со всякой ерундой. Дескать, всему свое время.

Мне осталось лишь тяжко вздохнуть и отправиться на детскую половину Михайловского дворца, чтобы повозиться с царскими детишками. Скажу честно, они во мне просто души не чаяли. Особенно младшие. Старшая дочь Павла – Мария – была себе на уме. Да, у меня с ней были нормальные отношения, в подруги я к ней не лезла, да и думала цесаревна все больше о замужестве и о кавалерах. А в этих делах я ей не помощница. Тем более что великих княжон выдают замуж не по любви, а по расчету. Как в том мультфильме про «летучий корабль».

Правда, потом они очень часто пускаются во все тяжкие, да и их суженые-ряженые заводят себе любовниц, порой сразу несколько. Редко бывает, чтобы царственные особы жили в любви и согласии. Это скорее исключение из правил.

А вот моя подшефная – царевна Екатерина – неожиданно влюбилась. И не в какого-то там герцога или князя, а в одного из наших «градусников». Правда, майор Никитин сейчас находится далеко от Питера. Генерал Баринов услал его аж в Париж, где майор должен стать кем-то вроде тайного советника самого Наполеона.

Екатерина, весьма расстроенная этим фактом, поспешила поделиться своей сердечной тайной со мной. Но, увы, я лишь пожала плечами и сказала ей, что влюбленность – это хорошо, но я в данном случае ничем ей помочь не смогу. У нас мужчина и женщина одинаково вольны в проявлении своих чувств. Ну не может генерал Баринов приказать, чтобы майор взял и полюбил великую княжну. Тут требуется обоюдное влечение. А пока же Никитин смотрит на Екатерину, как на обычную девчонку, которой еще впору в куклы играть.

Вполне возможно, что мои слова пришлись не по вкусу Екатерине. Концом нашей дружбы это не стало – мы все еще занимаемся то конными прогулками (где в роли инструктора выступает ее высочество), то тренировками – естественно, под моим началом. Но вне этих мероприятий я вижусь с ней в последнее время довольно редко.

А вот Николай, Михаил и шестилетняя Аня… Они, играя со мной, забывали о царственной фанаберии и, развесив уши, слушали мои рассказы и байки.

– Дарья Алексеевна, ну расскажите что-нибудь еще! – канючили мелкие Павловичи, когда я выдыхалась и, как сказочная Шахерезада, «прекращала дозволенные речи». Приходилось после небольшого отдыха продолжать развлекать Николая, Михаила и Анну, которые с раскрытыми ртами слушали мои рассказы о чудесных странах, удивительной природе и людях, не похожих на здешних. Они казались им волшебными сказками, и отпрыски династии Романовых в этот момент напоминали мне обычных детишек, которые так любят мечтать о дальних странствиях и таинственных землях.

Я пела им наши детские песенки, и мелкие, обладая хорошим музыкальным слухом, скоро начинали мне подпевать. Со стороны это выглядело весьма забавно. Представьте себе: детская в Михайловском замке, два юных великих князя и великая княгиня, которые звонкими детскими голосами подтягивают мне:

А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер,

Веселый ветер, веселый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете

И все на свете песенки слыхал.

Спой нам, ветер, про чащи лесные,

Про звериный запутанный след,

Про шорохи ночные,

Про мускулы стальные,

Про радость боевых побед!

Кто привык за победу бороться,

С нами вместе пускай запоет:

Кто весел – тот смеется,

Кто хочет – тот добьется,

Кто ищет – тот всегда найдет![134]

Как-то раз во время нашего очередного музицирования в детскую заглянул сам государь император. Павел с улыбкой послушал пение своих «барашков», а потом, подойдя ко мне, поблагодарил:

– Мадемуазель Дарья, вы просто прелесть. Я вижу, как вы любите моих детей. Да и они вас обожают. Спасибо вам большое…

Павел приложил мою руку к своим устам. При этом он многозначительно посмотрел мне в глаза. Что ж, я уже давно замечала подобные взгляды императора. Только мне почему-то не хотелось стать царской фавориткой, хотя многие девицы в Государстве Российском только об этом и мечтали.

Нет, если сказать честно, Павел Петрович внешне был довольно приятным мужчиной. Он не был похож на того карикатурного императора, которого часто изображали весьма пристрастные к нему историки. Нормальное телосложение, рост – 166 сантиметров – конечно, по нормам нашего времени его можно считать чуть-чуть низкорослым. Но для начала XIX века рост Павла был средним, обычным для большинства его современников. Курносый нос немного портил физиономию царя, но некоторым моим подругам такие носы очень даже нравились.

Дело было совсем в другом. Я не желала быть чьей-то. Я – «кошка, которая гуляет сама по себе». Да и императрицу мне было жаль. С ней я подружилась. Конечно, Мария Федоровна была дама с характером, но мы преотлично ладили друг с другом. Она поначалу немного ревновала меня, наблюдая многозначительные взгляды, бросаемые ее мужем на мою особу. Но потом, убедившись, что я не спешу становиться царской фавориткой, она успокоилась и начала оказывать мне знаки внимания.

В радиограммах, которые отправляли наши ребята из Кёнигсберга, среди прочих сообщений были поклоны мне от Саши Бенкендорфа. Вот он мне нравился. Не знаю, как далеко зайдут между нами отношения, но что-то в этом молодом человеке было такое, что мне весьма импонировало. Да и по рассказам Василия Васильевича Патрикеева я много узнала о том, кого советские и не только историки называли «сатрапом и деспотом». Будущий граф и генерал всю свою жизнь верно служил России. И человеком он был порядочным. Впрочем, Саша может и не стать тем, кем он стал в нашей истории. Поживем – увидим…

В кармане у меня пронзительно запищала рация. Значит, я кому-то срочно понадобилась. Интересно, кому именно?

* * *

4 (16 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал-майор Николай Михайлович Баринов

Французы любят глубокомысленно произносить во всех непонятных для них жизненных ситуациях: «Шерше ля фам». И, наверное, они и в самом деле в чем-то правы. Начало XIX века – это время, когда дела гламурные часто плотно переплетались с делами политическими. Интриги зарождались в спальнях сильных мира сего, а любовные утехи плавно переходили в обсуждение самых зловещих замыслов. Для нас подобное было не совсем привычным, но здешний народ воспринимал все это как само собой разумеющееся.

Информацию о подготовке нового заговора против императора мне неделю назад сообщил Сыч – в миру капитан Совиных. До меня дошли слухи, что он закрутил роман со спасенной им от смерти полячкой – Барбарой Каминской. В общем, ничего удивительного для меня в этом не было. Наши парни не были ни монахами, ни евнухами. Как и всем взрослым мужикам, им требовалось, гм, скажем так, женское внимание. И они его находили по мере сил и возможностей.

Кто-то из них удовлетворял свой «основной инстинкт» с прачками и кухарками дворца. Алексей Андреевич Аракчеев с пониманием воспринял мои пожелания и не препятствовал случайным связям служительниц царского дворца с пришельцами из будущего. Для порядка он, конечно, немного поворчал, что, дескать, не следует блудить с пошлыми девками по углам. Лучше будет, если мои парни женятся на дворяночках из приличных семейств. Я хотел было ответить ему, что эти самые девицы ничем не лучше (а может быть, и хуже) простых тружениц сферы коммунально-бытовых услуг, но промолчал, не став развивать эту тему.

А вот Сыч сумел завоевать любовь прекрасной польки. Тут мне тоже все было понятно. Во-первых, он спас ее от гибели. Такое, естественно, не забывается. Во-вторых, будучи на четверть поляком, Герман воспринимался паненкой человеком, близким ей по крови. Ну а в-третьих, Сыч был бабником, всегда пользовавшимся успехом у представительниц слабого пола. Его амурные похождения были постоянной темой для шуток в нашем дружном коллективе. Так что вскоре он уже утешал Барбару не только морально, но и телесно.

Именно он и сообщил мне информацию, что в окружении великого князя Александра Павловича имеются личности, ведущие нехорошие разговоры о планах свержения императора Павла.

– А ты не думаешь, Герман, что сия девица просто сливает тебе дезу? – спросил я его.

– Не думаю, – отрицательно покачал головой Сыч. – Да и зачем ей это делать? Барбара влюбилась в меня, как кошка. Она ничего от меня не скрывает. Я не тянул ее за язык – она сама расчувствовалась и проболталась о заговоре.

– Гм, для меня женская психология – темный лес. Это тебе, донжуану записному, должны быть известны ее секреты. Впрочем, как говорила одна моя знакомая, женщины часто сами не понимают, почему они неожиданно совершают поступки, о которых потом жалеют. Скажи-ка ты мне вот что: эта самая Барбара – не внедренный ли в нашу среду агент? И можно ли ей доверять?

Сыч с минуту подумал, а потом задумчиво произнес:

– Для меня она поначалу была обычной феминой, с которой приятно провести время. В постели она – много желания, но мало умения. Пришлось провести с ней мастер-класс «Камасутры» для начинающих. Оказалось, что девица в любви – просто Везувий. А вот потом…

– А что было потом?

– А потом она влюбилась в меня всерьез. Причем Барбара была готова на всё. Она даже не требовала, чтобы я на ней женился. Просто, чтобы я был всегда рядом с нею. Знаете, Николай Михайлович, такое у меня в первый раз. Баб у меня было много, но я прекрасно видел, что я им нужен только в постели. Когда же они узнавали, что я не «богатенький Буратино» и никогда им не стану, то они как-то сразу от меня отваливали. Тут же…

– Понятно, – вздохнул я. – Давай опустим лирику и сразу перейдем к нашим скучным делам. Вспомни, что тебе рассказала твоя прелестница.

– По ее словам, главным заводилой во всех этих тайных делах является князь Адам Чарторыйский. Он старательно создает впечатление, что главное для него – амурные шашни с супругой великого князя Александра Павловича Елизаветой Алексеевной. На самом же деле князь, не испытывая недостатка в средствах, собирает всех недовольных правлением императора и его союзом с Первым консулом Наполеоном Бонапартом. Причем разговоры идут самые крамольные. Царя однозначно собираются убить, а на российский престол возвести великого князя Александра.

– Это ей что, сам Чарторыйский сказал?

– Эх, Николай Михайлович, плохо вы знаете поляков. Народец сей обожает бахвалиться и болтать языком где ни попадя. Я, к счастью, поляк лишь по бабке. Да и то она родилась в Сибири, и по характеру скорее сибирячка, чем полька. А вот гоноровая шляхта – сплошные болтуны. Особенно если перед ними прекрасная паненка, которой надо показать свою значимость и важность.

– Понятно… В общем, Герман, напиши мне подробно все, что тебе стало известно о готовящемся заговоре. Мне тут Аракчеев тоже сообщил нечто подобное. Так что будем работать вместе с ним. Только скажи мне, как твоя Барбара себя поведет, когда мы станем вязать всех этих заговорщиков? Не испортит ли она нам всю обедню? И не взыграет ли у нее голос крови?

Сыч задумчиво почесал свой коротко стриженный затылок.

– Не могу я за нее ручаться… Хотя… Скажу вам честно, Николай Михайлович, мне кажется, что в душе она уже сделала свой выбор. И если что, то я, пожалуй, женюсь на ней. Надо же когда-нибудь завязать с холостяцкой жизнью. Если уже нас занесло в прошлое, то в нем следует устраиваться основательно, пустить корни, словом, стать своим…

– Хорошо, Герман, давай думай. И держи ухо востро – как только твоя Барбара принесет тебе на хвосте что-то особо важное – срочно сообщи мне по рации. Тут медлить нельзя, британцы денег на свержение Павла дали немало, для них сейчас союз России и Франции – это полный песец. Так что ни золота, ни крови заговорщики жалеть не будут.

– Понял вас, Николай Михайлович. Буду работать с Барбарой и днем и ночью. Особенно ночью…

Сыч хитро улыбнулся и кивнул мне.

«Вот ведь кобель, – подумал я. – Любое серьезное дело к блуду сведет. Впрочем, человек он надежный, да и профессионал хороший. Думаю, что он в случае чего не оплошает».

* * *

17 июня 1801 года. Королевство Пруссия. Позен.

Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

«Дан приказ: ему на запад…» В общем, все как в старой советской песне. Правда, той, которая желала своему любимому мгновенной смерти или раны небольшой, у меня пока нет. Хотя…

Или я ничего не понимаю в этой жизни, или великая княжна Екатерина втюрилась в меня, причем далеко не по-детски. Хотя девочке сей всего-навсего тринадцать лет. Только для здешних фемин это уже вполне нормальный возраст. Вспомним Шекспира. Сколько лет было Джульетте, когда она влюбилась в Ромео? – Тоже тринадцать. А какой брачный возраст был для девушек согласно закону в Российской империи? – Тоже тринадцать… Вот именно. Так что тут не все просто. В столь юном возрасте девицы уже подыскивали себе кавалеров.

Одно меня утешало – согласно тем же законам Российской империи, брак между дочерью императора и майором из будущего просто невозможен. Пусть даже я со временем дослужусь до генерала, все равно – к ни одной из царствующих династий я не принадлежу, и потому для женитьбы на Екатерине Павловне, что называется, рылом не вышел.

Хотя, если честно, она мне нравится. Не могу понять, чем именно, но повадками своими она напоминает мне лихого пацана, бесшабашного и отчаянного. Конечно, со временем это у нее пройдет, но, если верить тому, что рассказал о ней Василий Васильевич, жизнь ее в нашей истории была полна приключений. Она дважды выходила замуж – в первом браке она была принцессой Ольденбургской, во втором – королевой Вюртембергской, родила четырех детей и умерла в возрасте тридцати лет – мне сейчас больше, чем ей было в год ее смерти. Жалко такую красивую и умную девицу, столь рано скончавшуюся от дурацкого пустяка – Екатерина расковыряла прыщик на лице, началось воспаление, а потом и сепсис…

Ладно, не буду о грустном. Тем более что компания, с которой я сейчас путешествую по пыльным дорогам Европы, вполне достойная. Сам Наполеон Бонапарт всячески выказывает мне свое расположение, осторожно расспрашивает меня о будущем, об оружии нашего времени, о войнах, которые прогремели в этом и последующем веках. Я рассказывал ему, конечно, в пределах дозволенного, помня, что о некоторых моментах Василий Васильевич попросил меня умолчать.

Но даже того, что удалось узнать будущему императору, хватило ему, чтобы тщательно взвесить и обдумать свои дальнейшие планы. Нет, Наполеон не передумал становиться императором. Этот титул давал ему власть над народом и страной, возможность продолжить войны, которые, как считал он, позволят Франции возродить ее прежнее величие.

Я же в беседах с Бонапартом старался крепко-накрепко вбить тому в голову мысль о том, что он будет непобедим лишь до той поры, пока сохранит дружбу с Россией. Роковой поход 1812 года стал в нашей истории началом конца его империи. Россия непобедима – это аксиома. А вот Франция рухнула под натиском коалиционных сил, и даже военный гений Наполеона не смог спасти ее армию от поражения.

Мой собеседник соглашался со мной, кивал и мечтал о том, как французская и русская армии разгромят британцев и заставят Англию вернуться в ее естественные границы.

– Я согласен с вами, Андре, эти проклятые островитяне назойливо суют свой длинный нос в чужие дела по всему миру. К тому же они алчны и злопамятны. Только и мы, французы, имеем хорошую память. Мы помним о землях, которые были потеряны еще при Бурбонах в Америке и Азии. И я считаю делом чести вернуть эти земли назад. Франция должна вновь стать великой!

– Да, но все войны связаны с гибелью сотен тысяч людей. Не лучше ли было попытаться поладить миром с британцами?

– Андре, вы шутите? Да разве с этими жуликами можно о чем-либо договориться? Они лгут так же легко, как пьют свой противный джин. Нет, я насмотрелся на их подлости и никаких договоров с ними заключать не стану. То есть договариваться все же когда-нибудь придется, но лишь тогда, когда Англия будет разбита и мы с вами сможем как победители диктовать им наши условия. Вы согласны со мной?

Я ответил, что у нас, русских, есть пословица о шкуре неубитого медведя, которую некоторые охотники спешат заранее поделить. Наполеону мой ответ, похоже, не понравился. Он насупился и замолчал. Чтобы снять напряжение, я стал рассказывать Бонапарту о городе, в котором мы сейчас находились.

Прусским он стал недавно – после второго раздела Польши в 1793 году. Немцы стали приводить в порядок город, до того находившийся в запустении. Ну и заодно укрепляли Позен – так стала называться Познань, – превратив его в первоклассную крепость. О том, как тяжело было брать ее в 1945 году, рассказал мне мой дядя, воевавший в составе 8-й гвардейской армии Чуйкова.

Немцы дрались за Познань отчаянно, поставив под ружье сопливых пацанов и стариков из фольксштурма. Кроме того, в составе гарнизона Познани оказались латышские части СС, которым на пощаду рассчитывать было трудно. Возглавлял же оборону города-крепости фанатичный нацист генерал-майор Эрнст Гонелл. Сражение продолжалось целый месяц и закончилось полным разгромом врага. Гарнизон частично был уничтожен, 23 тысячи солдат и офицеров сложили оружие, а генерал Гонелл завернулся во флаг со свастикой и застрелился.

Я рассказал Наполеону о том, что произошло в нашей истории через сто сорок лет. Он внимательно выслушал мой рассказ и покачал головой.

– Я не сомневался, что русские умеют не только сражаться в поле, но и брать сильные крепости. Мне рассказывали, что труды маршала Вобана[135] в России не менее популярны, чем во Франции. Вижу, что вашей стране в будущем придется много воевать. Может быть, Андре, мы сумеем сделать так, чтобы этого не произошло?

* * *

5 (17) июня 1801 года. Санкт-Петербург. Охтинские верфи.

Валерий Петрович Коновалов, водитель «скорой», а ныне просто механик

Чудны дела твои, Господи! Не думал, не гадал я, что придется мне из обычного водилы (и, по совместительству, санитара) переквалифицироваться в изобретатели. И что выпадет мне честь работать вместе со знаменитым Иваном Петровичем Кулибиным.

А занимались мы с ним не пустяками вроде очередного фейерверка для «развеселой царицы» Елизаветы Петровны, а изготовлением первого в России парохода. Понадобился же он для готовящегося совместного российско-французского похода на юг. Как я понял, пароход был нужен для того, чтобы буксировать баржи с военными грузами по Волге, а далее через Каспий в Персию. Хотя для транспортировки всего необходимого: продовольствия, амуниции, боеприпасов и прочего на Ветлуге – притоке Волги – будут построены беляны – уникальные корабли, о которых, к стыду своему, я узнал только здесь, в далеком прошлом.

Иван Петрович, сам нижегородец, рассказал о них много интересного. По его словам, начали их строить корабельные мастера, которых за какую-то провинность сослали в глухие мордовские леса. Меня удивило то, что беляны были одноразовым транспортным средством. Они совершали всего один лишь рейс по Волге – до Астрахани, где их после разгрузки продавали на дрова. Сама же беляна имела огромную грузоподъемность – до 100 тысяч пудов. Корпус ее был заострен как спереди, так и сзади, а управляли этим русским «Ноевым ковчегом» при помощи огромного руля – лота, похожего на дощатые вороты, который поворачивался с помощью огромного длинного бревна, идущего от кормы на палубу. Из-за этого лота беляна и сплавлялась вниз по реке не носом вперед, а кормой. Но, несмотря на свою внешнюю неуклюжесть, она обладала прекрасной маневренностью. Несколько таких белян могли заменить нам целую флотилию транспортных судов.

Но для нас главным все же было построить пароход. Точнее, паровую машину для него. Я вспомнил все, что знал об этих древних движках. В общем-то, ничего сложного в них не было. Конечно, выдающихся ходовых характеристик от будущего корабля никто не ожидал. К тому же первые паровые двигатели уже были построены. Цилиндр, поршень, золотник, ну и примитивный предохранительный клапан. Шток, ползун, рычаг, шатун и коленчатый вал с маховиком. Ну и котел с топкой.

Иван Петрович быстро разобрался с начерченной мною схемой и начал сразу же строить действующую модель парового двигателя. А я вместе с Димой Сапожниковым отправился на Охтинские верфи, расположенные в месте впадения реки Охты в Неву, чтобы заказать там корпус будущего парохода. Здесь когда-то находилась шведская крепость Ниеншанц, а в 1722 году Петр I переселил сюда мастеровых людей из Вологды, Холмогор и Устюга. Позднее по указу императрицы Екатерины Великой на месте шведской крепости открыли частную судоверфь, на которой строили небольшие парусные корабли.

Работали на этой верфи толковые мастера. Они быстро поняли, что именно им надо для нас построить. Лишних вопросов нам не задавали, а когда мы назвали сумму, которую мы готовы были заплатить лично им за построенный пароход, они довольно загалдели и пообещали все сделать вовремя и справно.

А мы стали прикидывать, какие именно движители должны стоять на корабле. Сошлись на том, что в данном случае лучше всего подойдут гребные колеса. Винт, он, конечно, более эффективен, но вряд ли такие дилетанты, как мы, сможем правильно рассчитать его параметры. А на эксперименты у нас просто нет времени. К тому же гребное колесо более подходит для плавания на мелководье. А нашим войскам придется действовать, скорее всего, в устьях рек и в прибрежных водах.

В общем, работа закипела. Курировал же ее лично адмирал Ушаков. Да-да, тот самый. Для меня он всегда был монументальной глыбой из старого советского фильма с актером Переверзевым в главной роли. На самом же деле Федор Федорович был совсем другим. Прославленный флотоводец быстро понял все преимущества военных кораблей с паровым двигателем и сделал все, чтобы наша работа над первым в России пароходом шла без препятствий и задержек.

Как мне стало известно от Василия Васильевича Патрикеева, встреча с французами в Кёнигсберге прошла успешно, и совместный поход с Наполеоном против британцев можно уже считать решенным делом. Подготовка к нему шла полным ходом. Мне лично пока не предложили принять в нем участие, но если предложат, то я, скорее всего, не откажусь.

* * *

5 (17) июня 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк

Сегодня меня навестил генерал Кутузов. Михаил Илларионович был назначен императором главнокомандующим российским экспедиционным корпусом. Павел неплохо знал Кутузова, его скрытный и честолюбивый характер. Кроме того, Михаил Илларионович был неплохо знаком с Востоком и нравами народов, его населявших. А это немаловажно – ведь, как у нас говорили, «Восток – дело тонкое».

Кутузов старательно продумывал каждый свой шаг. И заявился он ко мне для того, чтобы обсудить варианты развития событий. А их было немало. И самый главный – каким путем и куда следует идти. Тут чисто тактические моменты становились стратегическими. Ведь у каждой из сторон, участвовавшей в походе, были свои цели. Французов больше интересовала Индия как таковая. Точнее, те колониальные владения, которые были ими утеряны полвека назад после поражения в Семилетней войне. А ведь еще во времена кардинала Ришелье началось проникновение французов в «Страну чудес». В 1642 году была образована Французская Ост-Индская компания. Дело Ришелье продолжил министр финансов Людовика XIV Жан-Батист Кольбер.

Постепенно на территории Индии появилось множество факторий французов, а территория, которую они контролировали, занимала половину Индостанского полуострова. Все эти фактории были хорошо укреплены. Это было далеко не лишней предосторожностью, так как конкуренты французов – англичане и голландцы – не раз пытались вооруженным путем изгнать их из Индии.

В 1756 году в Западной Бенгалии произошло роковое для французов сражение, известное как битва при Плесси. Войска Британской Ост-Индской компании под командованием полковника Роберта Клайва разбили войска бенгальского наваба Сирадж уд-Даула и поддерживавший его отряд французов. Так французы потеряли Западную Бенгалию, одно из богатейших княжеств Индии. А далее началась Семилетняя война, в ходе которой Францией были окончательно утеряны колонии в Индии и Северной Америке.

Правда, по условиям Парижского мирного договора 1763 года, Франции вернули Пондишери – территорию на юго-востоке Индии, важный опорный пункт на побережье Бенгальского залива. К настоящему времени в Индии проживало немало людей, которые сочувствуют французам и были бы совсем не против с их помощью изгнать из Индии британцев.

Все это я рассказал Кутузову, который, слушая меня, кивал своей израненной головой. Видимо, историю войн между французами и англичанами в Индии он знал неплохо.

– Скажите, Василий Васильевич, – немного помолчав, произнес он, – а как наши и французские войска собираются попасть в эту самую Индию? Ведь по морю нам ходу нет. Да, мы разгромили под Ревелем эскадру адмирала Нельсона, но английский флот все еще очень силен, и даже если мы объединим с французами наши морские силы, то вряд ли осилим королевский флот. А по суше…

Михаил Илларионович подошел к большой карте, лежавшей у меня на столе. На ней была изображена восточная часть Средиземного моря. Кутузов нагнулся над картой и стал водить по ней указкой.

– Вот, посмотрите, – произнес он. – Это Левант – старинные земли, которые переходили от одних завоевателей к другим. Места сии издревле были хорошо известны французам. Многие крестоносцы, обосновавшиеся здесь, были родом из королевств и графств, входящих ныне в состав Французской республики. Ну, а в начале шестнадцатого века французские короли заключили фактический союз с турецкими султанами. Общим врагом и Стамбула, и Парижа была Вена. При этом французских королей ничуть не смущало то, что они – католики – сражались вместе с мусульманами против таких же католиков-австрийцев. Французские купцы получили от мамлюков, правивших в Египте, немалые льготы и преференции.

– Особенно тесные связи, – добавил я, – между Францией и Османской империей возникли в годы правления в Стамбуле султана Сулеймана Великолепного. Дело доходило до того, что эскадры знаменитого османского пирата Хайреддина Барбароссы базировались в средиземноморских портах Франции – Тулоне и Марселе.

– Да, я читал об этом, – кивнул Кутузов. – Зная это, легко понять, почему Бонапарт отправился в Египет. У французов осталось немало друзей среди влиятельных людей в Леванте.

– Михаил Илларионович, – улыбнулся я, – что касается Наполеона, то он мог бы гораздо раньше оказаться на Востоке. Вам, наверное, известно, что в 1795 году экстраординарный французский посланник Раймон де Вернинак-Сен-Мор попытался заключить договор о союзе с турецким султаном Селимом III. Молодой артиллерийский офицер по имени Наполеон Бонапарт также должен был быть отправлен в Константинополь в 1795 году для помощи в реорганизации османской артиллерии. Он туда не поехал лишь потому, что всего за несколько дней до того, как ему предстояло отправиться на Ближний Восток, он доказал, что может быть полезен Директории, расстреляв картечью взбунтовавшуюся в Париже толпу. Его оставили во Франции.

– Я слышал об этом, – Кутузов протер платочком слезящийся правый глаз. – Правда, я был в Константинополе тремя годами ранее и не мог быть знакомым с месье де Вернинак-Сен-Мором. Но, Василий Васильевич, давайте вернемся к теме. Как бы то ни было, но влияние французов в Леванте не может заменить им войска. А остатки египетской армии Бонапарта в Египте окружены превосходящими силами турок и англичан. Они страдают от нехватки боеприпасов и снаряжения и готовы капитулировать.

– Может быть, может быть, – ответил я. – Но то, что не удалось генералу Бонапарту, возможно, удастся Первому консулу Франции Наполеону Бонапарту. Не забывайте, Михаил Илларионович, что у нас есть прекрасный плацдарм на Средиземном море, откуда можно начать новую кампанию в Леванте.

– Вы имеете в виду Ионические острова? – осторожно поинтересовался Кутузов. – Я тоже думал об этом. Действительно, оттуда можно действовать против турок и англичан, используя корабли греков, которые чувствуют себя как дома среди островов восточной части Средиземного моря. А что думает по этому поводу Бонапарт?

– Он придерживается того же мнения. Кроме того, Бонапарт решил возобновить свои связи среди османской знати. Он хочет замириться с султаном Селимом. Думаю, что ему это удастся. Ведь в нашей истории нечто подобное произошло в 1805 году, когда Франция и Турция подписали союзный договор, направленный против Англии и России. В нынешней ситуации турки могут пойти на союз с Францией и нами, если мы предложим им некую компенсацию.

– Персию? – переспросил Кутузов. – Это интересно, очень интересно. Знаете, Василий Васильевич, намечается весьма удачная политическая конфигурация. Надо это все как следует обдумать. Если вы позволите, я покину вас, чтобы взвесить все и рассмотреть открывающиеся перед нами перспективы.

* * *

6 (18 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Этот свежеиспеченный генерал из ФСБ точно хочет сделать из меня что-то вроде Мата Хари российского розлива. Ну, или как минимум Штирлица в юбке. Если кому неясно – это я про Баринова говорю. Хотя, конечно, и его можно понять, ведь надо иметь надежную агентуру среди заговорщиков. Вот он мне и предложил, чтобы я помогла ему раскрыть очередное покушение на жизнь императора.

– Видишь ли, Даша, – сказал Баринов, лучезарно улыбаясь мне. – До нас дошла информация, что англичане, которые крепко получили по носу и здесь и в Ревеле, готовятся взять реванш. Мартовский заговор, организованный братьями Зубовыми и Паленом, провалился. Положение у джентльменов из Лондона хуже губернаторского – их престиж на континенте серьезно подорван, а союз России и Франции, направленный против Англии, заключен. Все это вызвало панику среди британских власть предержащих. Им ничего не остается, как пойти ва-банк. Уцелевшая агентура англичан собрала всех недовольных Павлом, поляков, бунтовавших при Костюшко, и роялистскую шушеру. Денег джентльмены из Сити не пожалели – всем участникам заговора заранее обещали золотые горы и реки, полные вина. Ну, а для начала, чтобы они вдохновились и воспряли духом, потенциальным цареубийцам выдали солидные авансы.

– Да я все это понимаю, Николай Михайлович, – со вздохом ответила я, – только на императора обижаться у меня нет причин, к французским роялистам, как вы понимаете, я не принадлежу, да и к мятежным полякам тоже. И потому мне не совсем понятно, как вы попытаетесь внедрить меня в их ряды. Хотя… Я, кажется, поняла, о чем идет речь. Вы предлагаете попытаться выйти на заговорщиков через Барбару Каминскую? Только, как мне кажется, зря все это. Прекрасная полька просто сходит с ума по Сычу – пардон, по Герману Совиных. У них, похоже, дела зашли слишком далеко…

Тут я покраснела, вспомнив, как однажды, вернувшись утром после свидания с Сычом, Барбара неожиданно разоткровенничалась и рассказала мне, как там у них все происходило. Оказывается, Сыч еще тот ходок, прямо Казанова в камуфляжке. Закружил, понимаешь, бедной девушке голову и затащил ее к себе в постель. Или она его? Тут дело темное… Правда, как призналась Барбара, он не был у нее первым. Где-то в Польше остался бравый хорунжий, уговорами и клятвами в вечной любви соблазнивший юную и пылкую девицу. Потом хорунжий сказал своей коханой «до видженья» и скрылся в неизвестном направлении. Такая вот грустная история. Но Барбара и слышать теперь не желает о том хорунжем.

Я прямо рассказала обо всем этом Баринову. Тот кивнул, внимательно посмотрел на меня, после чего добавил, что все это ему известно и что, похоже, у Германа тоже имеются некие нежные чувства к Барбаре.

– Пойми, Даша, мне совсем не хочется, чтобы Барбара загремела на каторгу, как участница заговора против императора. А если она окажет, пусть даже и помимо своей воли, определенное содействие в ликвидации этого самого заговора, то ее не привлекут к уголовной ответственности, и она может и дальше быть с Германом.

– Да, но я-то что могу сделать?! – честно говоря, мне не до конца была понятна моя роль во всех этих шпионских игрищах.

– Ты можешь получать от нее дополнительную информацию, – нравоучительно произнес Баринов, – которую она по той или иной причине решила не сообщать Герману. А тебе, как единственной подруге, она может рассказать между делом о планах заговорщиков.

Мне совсем не хотелось становиться агентессой при Баринове и его конторе. Только ведь, если заговорщики все же сумеют убить царя… Ведь они не пожалеют ни супругу, ни царских детишек. Возможно, что эти изверги не тронут великого князя Александра Павловича, потому что им будет нужна марионетка, обладающая правами на российский престол. Нет, лучше, чтобы такого не произошло. И я согласилась…

Сегодня вечером, как всегда, мы отправились с Барбарой в нашу «лазню» – так по-польски моя подруга называла санузел, в котором мы споласкивались перед сном. Стараниями моего отца и Кулибина для нас там сварганили что-то вроде душевой кабинки, чана с теплой водой и лавок, на которых можно было посидеть и немного обсохнуть. По указанию императрицы нас за счет казны регулярно снабжали довольно приличным душистым мылом. Только я все равно скучала по оставшимся в XXI веке шампуням, лосьонам и кондиционерам.

Барбара сегодня была явно не в настроении. Она не болтала со мной, как обычно, о разных пустяках, а все больше молчала. А на мои вопросы отвечала неохотно и односложно. Я попыталась ее разговорить, но у меня долго ничего не получалось.

Но не зря папа называл меня маленькой занудой. После того, как мы помылись и, завернувшись в простыни, присели на лавочку, чтобы расчесать волосы, Барбара неожиданно всхлипнула, а потом разревелась, да так, что слезы из ее глаз полились ручьем.

Я попыталась ее успокоить, и, в конце концов, мне это удалось. Обтерев заплаканное лицо Барбары мокрым полотенцем и приобняв ее за плечи, я стала убеждать польку, что все вокруг хорошо, мир удивителен и прекрасен, а потому надо радоваться ему и стараться не замечать разных неприятных пустяков.

Барбара немного успокоилась, с благодарностью посмотрела на меня, а потом, как обычно бывает в подобных случаях у нас, женщин, ее прорвало, и она со мной разоткровенничалась.

– Я так боюсь, что эти мерзавцы убьют Германа, – дрожащим голосом сказала она. – Они настоящие забуйцы[136]. Панна Дарья, если бы вы только знали, что они готовят. Они хотят убить самого… – тут Барбара вздернула подбородок кверху, показывая, что речь идет об очень и очень высокопоставленной особе.

– Кто они, я ничего не понимаю?.. И при чем тут Герман? – прикинувшись шлангом, спросила я.

– О, это очень страшные люди. Они готовятся напасть на царский дворец, чтобы убить императора Павла и всю его семью. Главный у них – князь Чарторыйский. Этот сын курвы наставляет рога великому князю Александру. А сам мечтает перебить все царское семейство и сесть на русский трон. «Мы, Гедиминовичи, знатнее Романовых!» – хвастался он. А ведь все в Польше знают, что никакой он не Гедиминович, а бастард, которого его мать нагуляла с князем Репниным.

– Ха-ха-ха! – рассмеялась я. – А ведь род князей Репниных идет от великого князя киевского Михаила Всеволодовича. То есть настоящий отец пана Адама – Рюрикович. Впрочем, как я слышала, Чарторыйский еще тот мерзавец – живет в доме великого князя Александра Павловича, а в благодарность за гостеприимство занимается блудом с супругой своего благодетеля.

Барбара грустно покачала головой.

– Панна Дарья, этот лайдак получил золото – много золота – от англичан. Он собирает под свои знамена всех недовольных императором Павлом и говорит, что русского царя надо непременно убить. Только сделать это будет не так-то просто. Мой Герман… – тут Барбара снова захлюпала носом, – будет защищать императора до последнего и может погибнуть. А я этого совсем не хочу…

Чтобы у прекрасной польки опять не началась истерика, я снова обняла ее за плечи. Барбара прижалась ко мне, как ребенок к матери.

– Ничего не бойся, – шепнула я ей на ухо. – Мы сделаем все, чтобы царь, его семья и твой ненаглядный Герман остались живы. Я тебе обещаю. Ты мне веришь?

Барбара радостно закивала.

– Я верю тебе, панна Дарья. Вы все необычные люди. Я смотрю на вас и не могу понять – кто вы и откуда. Иногда мне кажется, что вы не от мира сего. Я спрашивала об этом Германа, но он лишь смеялся и крепко-крепко целовал меня.

Полька вздохнула и мечтательно прикрыла свои прекрасные глаза.

«Счастливица, – подумала я. – Хорошо бы, чтобы у нее с Германом все сладилось… Интересно, а как там живет-поживает Саша Бенкендорф? Он скоро должен приехать в Петербург. А я… А я по нему очень-очень соскучилась».

* * *

6 (18 июня) 1801 года. Королевство Пруссия. Дорога неподалеку от Франкфурта.

Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

В наше время этот город назывался Франкфуртом-на-Одере. Здесь, когда еще существовал Советский Союз, стояли части ГСВГ, в одной из которых служил отец моего хорошего знакомого. Когда-то это был большой и богатый город, лежавший на торговом тракте между Позеном и Берлином.

Франкфурт сильно разрушили во время Тридцатилетней войны – его население с двенадцати тысяч человек уменьшилось до двух с половиной тысяч. А в 1759 году неподалеку от Франкфурта близ селения Кунерсдорф прусский король Фридрих II потерпел страшное поражение от русской армии, которой командовал генерал Петр Салтыков.

Я рассказал об этом сражении Наполеону. Тот признался, что читал о нем, но подробности битвы ему неизвестны. Пришлось мне на время стать лектором и поведать будущему императору про то, как Старый Фриц едва унес ноги с поля боя, потеряв свою треуголку, и в отчаянии писал: «От армии в 48 тысяч у меня в эту минуту не остается и 3 тысяч. Все бежит, и у меня нет больше власти над войском… Последствия битвы будут еще хуже самой битвы: у меня нет больше никаких средств и, сказать правду, считаю все потерянным…»

Бонапарт с сомнением покачал головой:

– Не может такого быть! Король Фридрих был великим полководцем. Ему удалось разбить даже французов под Россбахом. А тут какой-то… Как вы сказали, Андре, Салты…

– Салтыков. Петр Семенович Салтыков. Он, кстати, имел честь скрестить шпаги и с французами. Дело было в 1734 году. Тесть французского короля Станислав Лещинский, сам бывший польский король, решил снова вскарабкаться на трон в Варшаве. Король Людовик XV прислал на помощь отцу своей супруги эскадру и десант – две тысячи человек. Корпус фельдмаршала Миниха осадил Данциг, в котором укрылся Станислав Лещинский, и заставил гарнизон и французов сложить оружие. В составе корпуса Миниха и воевал будущий победитель Фридриха Великого.

– Я плохо знаю историю вашей страны, Андре, – со вздохом произнес Бонапарт. – Хочу попросить вас, если это возможно, рассказывайте мне почаще о ней. Ведь мы должны лучше знать друг друга.

Во Франкфурте мы отдыхали целый день. Наполеон рвался в Париж, но кавалькада карет и повозок двигалась довольно медленно. Следовать же домой небольшой группой, так, как он инкогнито ехал в Кёнигсберг, я Бонапарту отсоветовал. Кстати, меня в этом поддержал и генерал Баринов, с которым я связался по рации.

– Не хочу вас расстраивать, ребята, – сказал он, – но у нас тут назревает какая-то нехорошая движуха. Возможно, что готовится «второй акт марлезонского балета», сиречь цареубийство. Мы, конечно, не позволим польским недобиткам и французским роялистам убить императора, но может произойти всякое. В свою очередь, в ваших краях может начаться охота на Наполеона. Он для наших недоброжелателей не менее опасен, чем Павел. Потому вам лучше держаться вместе и смотреть в оба. Британцам терять нечего, и они могут пойти ва-банк.

Я рассказал Наполеону о разговоре с Бариновым. Тот не удивился и к предупреждению о возможных неприятностях отнесся с полной серьезностью и пониманием.

– Андре, я думаю, что союз, заключенный между нашими странами, – это страшная опасность для Британии. Там, узнав о сближении Франции с Россией, даже сменили правительство – вместо Вильяма Питта-младшего премьером сделали Аддингтона.

Я усмехнулся, вспомнив, что в досье, которое подготовил для меня Василий Васильевич Патрикеев, говорилось, что Генри Аддингтон, нынешний премьер-министр Соединенного королевства, фактически является марионеткой Питта-младшего.

Но разговоры разговорами, а меры предосторожности принять все же следовало. Я тщательно проинструктировал своих бойцов, предупредив, чтобы они смотрели в оба. Потом переговорил с французами, сопровождавшими Бонапарта. Те поначалу косились на моих парней, но после того, как те, разминаясь, показали свои умения в рукопашке, резко их зауважали. Ну и, естественно, меня, как их начальника. Кроме того, видя мои доверительные отношения с Наполеоном, они сделали соответствующие выводы и перестали со мной препираться.

А вот просить помощи у пруссаков не стоило. Расставаясь, генерал Блюхер в изрядном подпитии, правда, заявил, что если нам понадобится его помощь, то он – завсегда пожалуйста. Похоже, что старый гусар не зря трепал языком и сказал это от чистого сердца. Но к пруссакам мы обращаться не будем. Кортеж сопровождают несколько кавалеристов, только они скорее находятся при нас ради приличия, чем для обеспечения безопасности.

Мне почему-то казалось, что британцы и их подельники должны попытаться снова применить что-то вроде «шахид-телеги», как это они уже сделали в Париже на улице Сен-Никез. Но они могут дополнить взрыв адской машины огнем снайперов, которые добьют тех, кто уцелеет. Нечто подобное я видел в компьютерной игре «Ассасин’с Крид». Там ассасины помогают спасти Бонапарта. Забавно, получается… Это что, мы будем играть на стороне ассасинов?

Вечером, когда мы благополучно покинули Франкфурт и двинулись дальше, Наполеон подскакал ко мне и спросил, знакомы ли мне имена тех, кто готовит в Петербурге покушение на императора Павла. Услышав имя Карло Поццо ди Борго, он изменился в лице и даже скрипнул от злости зубами.

– Как же, как же, я хорошо знаком с этим подонком. А ведь когда-то, Андре, мы были с ним лучшими друзьями. Я тогда жил на Корсике. Мы оба сходили с ума, читая Руссо, и мечтали вместе с легендарным Паскуале Паоли бороться за независимость нашего любимого острова. А потом…

– А что было потом? – поинтересовался я у Бонапарта.

– А потом он предал меня, – с горечью произнес Наполеон. – Паоли и Поццо ди Борго снюхались с англичанами и стали готовиться к мятежу с целью отделения Корсики от Франции. Я был против этого – и потому стал их врагом. Моя попытка направить петицию в Париж о готовящемся мятеже через якобинский клуб в Аяччо – да-да, Андре, в молодости я, как и многие, был якобинцем – закончилась тем, что Паоли начал на меня охоту, как на дикого зверя. Моих братьев и меня объявили врагами корсиканской нации. Представляете, Андре, – врагом нации меня, корсиканца, готового отдать всего себя за мой прекрасный остров! Ко мне домой заявились люди Паоли. Я догадывался, что счет моей жизни пошел на часы. Меня убили бы по приказу Паоли, причем палачом стал бы мой бывший друг Поццо ди Борго.

Наполеон хмуро взглянул на меня. Я понял, что воспоминания о том, что происходило совсем недавно, когда он был всего-навсего нищим офицером, не доставляют ему большого удовольствие. Но он вздохнул и продолжил свой рассказ:

– Андре, я решил бежать, чтобы спасти свою шкуру. Ночью я сумел выбраться через окно из дома, где я фактически находился под арестом. Петляя в зарослях маки́[137], я тайком пробрался в Аяччо. Мне пришлось, словно дикарю, скрываться в пещерах и хижинах пастухов. Меня приютил мой кузен, Жан-Жером Леви. Но, видимо, кто-то донес и на него. В дом Леви пришли жандармы. Но я в последний момент успел выпрыгнуть через окно в сад и стал пробираться к морю. Там я сел на лодку и доплыл до Макинаджо. Каким-то чудом мне удалось раздобыть лошадь и, перевалив через горы, добраться до Бастии. Оттуда я переслал через верных людей записку матери в Аяччо, в которой были такие слова: «Preparatevi: questo paese non è per noi»[138]. Моя матушка все поняла правильно и той же ночью с тремя моими малолетними братьями и сестрой бежала из нашего дома на страда Малерто. Сделала она это вовремя – через несколько часов после ее бегства молодчики Паоли разнесли в щепки дом, в котором я родился и в котором долго и счастливо жила моя семья. Мы спаслись, но никогда больше я не вернусь на Корсику. «Эта страна не для нас», – написал я. Но в душе Наполеоне Буонапарте все же остался корсиканцем. И если вы, Андре, прикончите этого мерзавца Поццо ди Борго, то я стану вашим пожизненным должником.

Наполеон дружески похлопал меня перчаткой по плечу и направился к Дюроку, который внимательно разглядывал что-то на горизонте впереди нас. Я тоже достал бинокль, чтобы посмотреть, что именно так сильно заинтересовало генерала.

Навстречу нам по дороге со стороны Берлина во весь опор скакало десятка два всадников. Судя по форме – а я уже немного научился разбираться в здешних мундирах – это были гусары. Ничего особенного – прусские кавалеристы направляются куда-то по каким-то своим служебным надобностям. Но Дюрок был несколько другого мнения о происходящем.

– Странно, очень странно, – бормотал он, разглядывая мчавшихся навстречу нам гусар. – Что-то тут не так…

– А что не так? – спросил я.

– Вот, Андре, изволь, взгляни, – Дюрок указал рукой на всадников. – Судя по мундирам – это гусары. Но почему-то у двух из них вместо положенных им сабель на боку драгунские палаши. А вот еще один – у него карабин висит не через левое плечо, как положено, а опять-таки по-драгунски – на крюке портупеи. У пруссаков с униформой и снаряжением очень строго – не может быть такого, чтобы они так вольно обращались со своей формой и снаряжением. И еще – те гусары, которых мне дал в сопровождающие генерал Блюхер, куда-то подевались. Они или отстали, или…

– Понятно, – процедил я. – Значит…

– Это значит, Андре, – решительно произнес Дюрок, – что люди, которые преследуют нас, совсем не те, за кого они себя выдают.

Дюрок поднялся в стременах и громко крикнул:

– Alerte à l’arme![139]

Я же врубил рацию и гаркнул:

– Внимание! Приготовиться к бою!

* * *

6 (18 июня) 1801 года. Королевство Пруссия. Дорога неподалеку от Франкфурта.

Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Я уже начал было скучать – едем мы себе, едем по Европе, разглядываем немецких бюргеров и их жен в кружевных чепцах. Рядом с нами Наполеон Бонапарт, с которым мы не спеша беседуем. Словом, сплошная идиллия. Но, как говорил Александр Блок: «Покой нам только снится». И скучать нам не дают враги наши, как внутренние, так и внешние.

Не знаю, на что рассчитывали эти «абреки». Может быть, они решили, что у них прокатит по-наглому напасть на наш кортеж и под шумок подстрелить господина Первого консула? Если так, то замысел их был порочен с самого начала. Ну не такие уж мы с французами лохи, чтобы нас можно было вот так запросто обвести вокруг пальца.

Первым тревогу забил Дюрок. Нет, не зря Наполеон держал его при себе и давал самые деликатные поручения. Генерал сразу увидел несуразности в обмундировании и снаряжении этих ряженых и сообщил об этом Киру. Тот отдал команду, и все приготовились к бою. Броники у нас были под рукой, оружие тоже. Как действовать в подобных случаях, мы тоже знали.

Самое сложное было утащить в какое-нибудь импровизированное укрытие самого Бонапарта. Тот неожиданно заартачился и решил лично поруководить отражением вооруженного нападения. Но Никитин так цыкнул на него, что Первый консул от неожиданности даже поперхнулся и безропотно позволил своим «бодигардам» запихнуть его за одну из карет.

– Внимание! – передал по рации Кир. – Огонь открывать без команды. Как только кто-то из этих «ковбоев» попытается по нам пальнуть – валите его не раздумывая.

Правда, старший наряженных в мундиры прусских гусар налетчиков сперва попытался запудрить нам мозги, достав из кармана какую-то бумагу и заорав с расстояния двадцати шагов во всю глотку, что, дескать, в нашу делегацию затесался беглый фальшивомонетчик, которого следует немедленно выдать местной полиции.

– У нас есть приказ, подписанный самим королем Пруссии! – вдохновенно врал ряженый «пруссак». – Дайте нам осмотреть всех, кто следует с вами! Не бойтесь, честных людей мы не тронем!

– По-немецки он говорит вроде правильно, – тихо сказал мне Дюрок, – но он не немец. Похоже, что этот мерзавец родом из Эльзаса.

– Мы французы, которые с разрешения прусского короля Фридриха Вильгельма находились в Кёнигсберге, а теперь возвращаемся в Париж! – крикнул ему Дюрок. – Мы находимся под защитой прусской короны, и потому вы не имеете права что-либо от нас требовать!

Слова французского генерала явно не понравились предводителю ряженых «гусар». Он вскинул карабин, но выстрелить не успел. Я нажал на спусковой крючок раньше, и наглец, получив пулю в лоб, запрокинулся в седле.

Дальше началась пальба, и все пространство между нами и «пруссаками» быстро затянулось пороховым дымом. Но мы стреляли чаще и более метко. Потеряв половину своих людей, фальшивые «гусары» пустились наутек. Свалив одного из беглецов, я осмотрелся. Несколько французов было ранено. В числе их оказался и Дюрок, получивший пулю в левое предплечье. Я подскочил к генералу и осмотрел его рану. В общем, ничего страшного. Надо только хорошенько ее продезинфицировать и перевязать руку, что я и предложил сделать Дюроку. Тот, однако, лишь отмахнулся от меня.

– Как там Первый консул? – спросил он. – Он не ранен?

– Нет, мой верный Дюрок, – неожиданно раздался голос Наполеона у нас за спиной, – этим мерзавцам не удалось меня подстрелить. Наши русские друзья со своим удивительным оружием способны перестрелять банду и в два раза большую, чем та, которая имела наглость напасть на нас. Надо осмотреть поле боя – может быть, мы найдем среди убитых и раненых парочку тех, кто сумеет удовлетворить наше любопытство.

Дюрок, так и не дав себя перевязать, помчался в сторону лежавших на дороге тел. Вместе с ним поскакал и майор Никитин с пистолетом в руке. Кто его знает, может быть, среди раненых найдется и такой хитрец, который захочет перед тем, как отправиться в страну вечной охоты, завалить кого-нибудь из нас.

* * *

7 (19 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Старший лейтенант ФСБ Герман Совиных, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Заваруха, похоже, намечается неслабая. От своей Барби – так я про себя теперь называю Барбару – мне стало известно, что ее приятели собираются повторить попытку убийства царя. На этот раз они неплохо все просчитали и действовать будут на полном серьезе. Никаких теперь пьяных гвардейцев, размахивающих шпагами так, что от них шарахаются все встречные, никаких блужданий в потемках по коридорам Михайловского дворца. Работать будут головорезы, имеющие немалый опыт «лишения живота» своих ближних.

Имена большинства из них мне ничего не говорили. Но наш всезнающий Василий Васильевич Патрикеев сказал мне, что ребята, которые собираются напасть на императора и его семью, и в самом деле весьма опасны.

– Герман, поляки – соотечественники твоей Барбары – озлоблены до предела. Они участвовали в мятеже, который поднял Костюшко в 1794 году. Ты что-нибудь слыхал о «Варшавской заутрене»?

Я покачал головой. В школе на уроках истории нам рассказывали, что генерал Тадеуш Костюшко, оказав помощь братскому народу Соединенных Штатов в борьбе за независимость от британской короны, вернулся в Европу, решив продолжить борьбу с кровавым царским режимом, сразившись с ним за свободу Польши. Слышал я и о дивизии имени Костюшко, сформированной в СССР и воевавшей против немцев во время Великой Отечественной войны. В Питере еще есть улица Костюшко. А о какой-то там «заутрене» в Варшаве я ничего не читал.

– А зря, – нахмурившись, ответил мне Василий Васильевич. – Нас, русских, заставляют каяться за всякие там выдуманные преступления против других народов, вроде Катыни. А вот о своих кровавых подвигах «обиженные» нами почему-то категорически не желают вспоминать и каяться. Хотя им есть за что просить у нас прощения.

Произошло все в Великий четверг 17 апреля 1794 года в Варшаве. Чтобы ты лучше понял, как все происходило, я просто процитирую, к большому сожалению, забытого у нас писателя Александра Бестужева-Марлинского. Сейчас ему всего три года. За участие в восстании декабристов в нашей истории его сослали в Якутск. Оттуда, по его прошению, он отправился на Кавказ, где храбро сражался с немирными горцами. Александр Бестужев погиб в стычке с врагом у мыса Адлер. Так вот, что писал писатель и воин о кровавом четверге 1794 года: «Тысячи русских были вырезаны тогда, сонные и безоружные, в домах, которые они полагали дружескими. Заговор веден был с чрезвычайною скрытностию. Тихо, как вода, разливалась враждебная конфедерация около доверчивых земляков наших. Ксендзы тайно проповедовали кровопролитие, но в глаза льстили русским. Вельможные паны вербовали в майонтках своих буйную шляхту, а в городе пили венгерское за здоровье Станислава, которого мы поддерживали на троне. Хозяева точили ножи, – но угощали беспечных гостей, что называется, на убой; одним словом, все, начиная от командующего корпусом генерала Игельстрома до последнего денщика, дремали в гибельной оплошности. Знаком убийства долженствовал быть звон колоколов, призывающих к заутрене на светлое Христово воскресенье. В полночь раздались они – и кровь русских полилась рекою. Вооруженная чернь, под предводительством шляхтичей, собиралась в толпы и с грозными кликами устремлялась всюду, где знали и чаяли москалей. Захваченные врасплох, рассеянно, иные в постелях, другие в сборах к празднику, иные на пути к костелам, они не могли ни защищаться, ни бежать и падали под бесславными ударами, проклиная судьбу, что умирают без мести. Некоторые, однако ж, успели схватить ружья и, запершись в комнатах, в амбарах, на чердаках, отстреливались отчаянно; очень редкие успели скрыться».

– Сколько же русских погибло в тот день? – спросил я.

– Историки считают, что из восьми тысяч русских, находившихся в то время в Варшаве, погибло 2200 человек. Еще 260 было взято в плен. Участь их была незавидной – мятежные поляки вымещали на них злобу за последующие неудачи на поле боя. Учти, Герман, что многие из соотечественников твоей Барбары, которые сейчас так активно готовятся к цареубийству, семь лет назад хладнокровно резали глотки русских только за то, что они русские.

– Ну а остальные заговорщики? Вроде того, который с длинной импортной фамилией?

– Это ты о Поццо ди Борго? Да, это весьма любопытный экземпляр авантюриста и предателя. Если тебе удастся добыть его скальп, то ты заслужишь великую благодарность самого Наполеона Бонапарта.

– А что, они знакомы? – поинтересовался я.

– Они даже родственники – Шарль-Андре Поццо ди Борго приходится Наполеону пятиюродным братом. Он был однокашником старшего брата Наполеона – Жерома Бонапарта. Они вместе учились в Пизанском университете. Через Жерома Шарль-Андре и познакомился с Наполеоном. А потом… А потом начавшаяся Великая Французская революция окончательно рассорила их. Семью Бонапартов изгнали с Корсики, причем в преследовании своих земляков и родственников принял активное участие этот самый Поццо ди Борго.

– И теперь, как истинный корсиканец, господин Первый консул желает осуществить вендетту? – спросил я.

– Именно так. К тому же этот самый «кровник» Наполеона продался с потрохами британцам, и в наших краях он оказался, похоже, неслучайно. Кстати, Герман, когда вы будете ликвидировать всю эту шайку-лейку, неплохо бы Поццо ди Борго взять живым. Этот мерзавец может рассказать нам много интересного.

– Я вас понял, Василий Васильевич. А как мне быть с Барбарой? Ведь она, хоть и косвенно, но тоже имеет какое-то отношение к цареубийцам.

– Не бойся, Герман, твоя польская красавица пройдет по делу исключительно как свидетельница. Император благословит вас, и ты сможешь с чистым сердцем вести ее под венец.

Гм. Однако… Предложение Василия Васильевича показалось мне слишком уж радикальным. Но, с другой стороны, надо ведь как-то обживаться в здешних временах. Ведь, похоже, мы тут застряли надолго, если не навсегда. А Барби мне нравится. Очень даже нравится. И я был бы не против, если бы она стала моей супругой.

– И еще, Герман, – нахмурившись, произнес Василий Васильевич. – Мой тебе совет – хорошенько присматривай за Барбарой. Ее опасные друзья могут заподозрить твою мадемуазель в связях с нами. Для них прикончить человека – что рюмку старки выпить. Поганый это народец. К тому же и Барбара будет не против, если ты больше времени будешь ей уделять. Или я не прав?..

Тут Василий Васильевич неожиданно подмигнул мне и рассмеялся.

Часть 2

Дорожные войны

8 (20 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Дорога между Царским Селом и Павловском.

Алексей Алексеевич Иванов, частный предприниматель и любитель военной истории

Пока мои приятели активно занимаются большой политикой, я помогаю Димону прогрессорствовать. Мы изобретаем велосипед, то есть вспоминаем те вещи, которые здесь в новинку, а в нашем времени давно уже устарели. Например, локомобиль. Что это за штука такая, в моем времени помнили немногие. На самом же деле это обычный передвижной паровой двигатель, используемый для сельскохозяйственных нужд и выработки электричества в полевых условиях. Именно для привода генератора мы и собирались использовать локомобиль.

Аккумуляторы для раций и других приборов мы заряжали с помощью солнечных батарей. Но сии штуки можно было использовать лишь в светлое время суток. К тому же они привлекали внимание здешних хроноаборигенов, и для охраны их в момент зарядки приходилось использовать Джексона либо выставлять охранника из числа «градусников». Во избежание, так сказать…

Если же сварганить локомобиль и заставить его вращать вал электрогенератора, то получится вполне неплохое сочетание двигателя XIX века и динамо века двадцать первого. Да и для других целей локомобиль может пригодиться. Ведь для него подходит любое топливо – уголь, дрова, словом, все, что горит.

Как мог, я набросал схему парового двигателя для здешних мастеров. К тому времени они под руководством Кулибина уже вовсю работали над созданием парового двигателя для корабля, и потому смышленые медники, кузнецы и токари довольно быстро разобрались, что к чему. Димон, правда, начал было утверждать, что пароход важнее, и потому мой локомобиль может и подождать. Но я убедил его, что наши радиостанции надо будет в походе чем-то заряжать, причем не всегда это можно делать спокойно, под ласковыми лучами южного солнышка. Свежеиспеченный лейтенант Российского флота почесал свою уже изрядную лысину и вынужден был согласиться, что одно другому не помеха. На том мы с ним и порешили.

А вчера императрица Мария Федоровна вытащила меня из Петербурга в Павловск. Она решила похвастаться своей резиденцией, в которой, по ее словам, будучи еще великой княгиней, чувствовала себя счастливой и беззаботной.

– Ах, Алексей Алексеевич! – кокетливо воскликнула императрица. – Сразу же после того, как покойная государыня Екатерина подарила нам эти земли, мы построили два небольших домика. Первый мы назвали Паульлуст – Утеха для Павла, а второй – Мариенталь – Долина Марии. Они так были похожи на домики, которые мой батюшка, герцог Вюртембергский, построил в Этюпе неподалеку от Монбельяра. Мне все так там понравилось, что, когда мой супруг получил в подарок мызу Гатчино[140], он подарил мне это райское место, где я уже на правах хозяйки начала строить дворец. Если бы вы знали, сколько сил я потратила для того, чтобы здесь наконец появилось чудо, которое я буду рада вам сегодня показать.

Я не сказал императрице о том, что мне уже приходилось не раз бывать в Павловске, и что я полностью согласен с ее словами. Место это удивительное. Каждый раз, бродя по прекрасному парку, я наслаждался природой и постройками, возведенными среди деревьев. В долине реки Славянки возвышалась колоннада Аполлона, Холодная баня, павильон «Храм дружбы» и Пиль-башня, неказистая снаружи и роскошно обустроенная внутри.

Мария Федоровна хотела не только показать мне дворец и парк, но и посоветоваться со мной насчет своего нового проекта. Как-то раз я показал ей фотографии некоторых своих творений, срубленных для заказчиков, которые не скупились на расходы и желали, чтобы я возвел для них «фазенду» в русском стиле. Дома и бани, украшенные резными наличниками, ставнями и балясинами, настолько понравились императрице, что она захотела построить на территории Павловского парка нечто вроде русской деревни. Я попытался было возразить, что у меня нет нужного инструмента, а самое главное, времени, но мои возражения не остановили ее.

– Алексей Алексеевич, – Мария Федоровна томно взглянула на меня своими прекрасными глазами, – я очень вас прошу, помогите мне осуществить мою мечту. Очень хочется, чтобы у меня были такие же красивые и уютные избушки, как те, что изображены на ваших чудесных картинках.

В этом мире не принято отказывать в чем-либо коронованным особам, а уж тем более женщинам. Вздохнув, я согласился, и вот теперь в карете Придворного ведомства мы едем в Павловск. Что ж, скоро только сказка сказывается… Посмотрим на парк, прикинем, что и где можно будет в нем построить. Перед строительством не мешает определиться, где именно расположить новостройки. К тому же надо будет подготовить фундаменты, найти выдержанный лес, нанять хороших плотников, словом, к тому времени, когда можно будет приступать к делу, возможно, что у императрицы и пропадет охота к строительству русской деревни.

Вместе со мной в поездку в другой карете отправилась моя неугомонная дочурка. В последний момент Баринов настоятельно приказал мне захватить на всякий случай Сыча – Германа Совиных, который должен обеспечить нашу безопасность. Старлей же, в свою очередь, попросил взять в поездку его фемину – польку Барбару. Честно говоря, вот ее-то брать мне не очень-то и хотелось, но за нее попросила моя Дашка.

– Папа, да ты не бойся, все будет нормально. Барби просто с ума сходит по Герману. И пакостить нам она уже больше не будет. А мы хотим просто выбраться на природу – надоело нам торчать в этом замке, словно под арестом.

Мое отцовское сердце не выдержало, и я согласился. Дашка, Герман и Барбара чинно и вежливо, словно пай-мальчик и пай-девочки, поздоровались с императрицей и со мной. А потом загрузили в свою карету винтовку СВД, «калаш» с глушителем и подствольником и несколько броников. Я вспомнил, что Баринов говорил о безопасности нашей поездки, и тяжело вздохнул. Мне почему-то вдруг резко расхотелось ехать в Павловск, но я уже дал слово, и теперь мне некуда было деваться. Для себя я прихватил в дорогу ПМ в подмышечной кобуре и несколько снаряженных магазинов к нему. Во избежание, так сказать…

Миновав Царское Село, мы выехали на дорогу, ведущую к Павловску. Ее окружал густой хвойный лес, в котором так любила охотиться покойная императрица Екатерина Великая. День выдался хороший, припекало солнце, и от сосен исходил приятный запах смолы и хвои. Лошади похрапывали и мягко шлепали копытами по влажной грунтовой дороге. Красота!

Я закрыл глаза и на мгновение представил, что все произошедшее со мной и моими друзьями мне лишь приснилось, и что вечером я буду сидеть в своей квартире и обсуждать с женой дневные события…

Неожиданно впереди нас раздался треск и шум упавшего дерева. Я вздрогнул, сунул руку под мышку и нащупал рукоятку пистолета.

– Что это! – испуганно воскликнула императрица. Она побледнела и непроизвольно схватила меня за рукав. – Скажите, это разбойники?!

Сидевшая рядом с ней статс-дама побледнела и едва не хлопнулась в обморок.

– Сидите спокойно, ваше величество, я сейчас все узнаю.

Достав пистолет и дослав патрон в патронник, я осторожно выглянул из кареты…

* * *

8 (20 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Дорога между Царским Селом и Павловском.

Старший лейтенант ФСБ Герман Совиных, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

После вчерашнего разговора с Василием Васильевичем я крепко задумался. Раньше мне как-то не приходила в голову мысль о том, что в этих веселых временах мы застряли надолго, если не навсегда, и надо здесь обживаться. Да и о женитьбе, даже в нашем XXI веке, я тоже не помышлял. Во-первых, мне не встречались особы, коих я посчитал бы достойными кандидатками для похода в загс. А, во-вторых, работа у меня была такая, что супруга моя в любой момент могла бы оказаться вдовой. Такое у нас случалось время от времени. Как говорил наш шеф, Николай Михайлович: «Это рабочие моменты».

А вот с Барбарой, я считаю, мне повезло. Легкая и поначалу и ни к чему не обязывающая интрижка неожиданно для меня превратилась в нечто большее. Конечно, в голове прекрасной польки было много дури, но постепенно она начала мыслить вполне адекватно, и больше я не слышал от нее слов о «Польше от моря до моря» и о «пшеклентых москалях», которые «загубили Речь Посполитую». Главным же во всем этом было то, что она влюбилась в меня, что называется, без памяти. И даже не за те постельные гимнастические упражнения, которые мы проделывали с ней по ночам к общему для нас удовольствию. Я же взрослый мужик и уже могу отличить стремление самки к совокуплению от настоящего женского чувства к любимому человеку.

Словом, когда мы окончательно разберемся с заговорщиками, я предложу Барбаре как-то узаконить наши отношения. Правда, она категорически не желает переходить в православие, а я – становиться католиком. Но, думаю, можно будет найти консенсус, как говорил один бывший генсек.

Пока же я рассказал Барбаре о том, что утром отправляюсь с императрицей Марией Федоровной и Алексеем Алексеевичем Ивановым в Павловск. Моя Барби о чем-то задумалась, а потом спросила, дозволено ли будет ей поехать вместе с нами. Вообще-то такие вопросы решал не я, и потому предложил Барбаре хитрый ход – воздействовать на Алексея Алексеевича через его дочку Дарью. Как я успел заметить, эта новоявленная амазонка имела немалое влияние на отца. К тому же Барбара успела подружиться с Дарьей.

В общем, вопрос в итоге был решен положительно, и мы уже несколько часов не спеша, расположившись на мягких сиденьях, едем втроем в роскошной карете в Павловск. Мы с Дарьей бывали там в нашем времени, и потому мы вкратце рассказали Барбаре о дворце и о замечательном парке, который искусствоведы считали одним из лучших пейзажных парков мира. Дарья со смехом рассказала, как белки, которые во множестве водились в парке, требуя от посетителей гостинцев – орешков и семечек, карабкались по ее одежде и прямо с ладоней хватали лакомства. Я же рассказал о наших сибирских бурундуках, которые не были такими же ручными, как павловские белки, но тоже любили получать от людей разные вкусняшки, которые тут же прятали в своих тайничках.

Так, с шутками и прибаутками, мы миновали Царское Село и свернули на дорогу, ведущую в Павловск. Скоро мы оказались в лесу, и мне почему-то стало неуютно. Не знаю, из-за чего, собственно, возник дискомфорт – погода стояла отличная, светило яркое солнце, грунтовка была почти ровная, и карету не трясло. Но в подсознании у меня появилась мысль о том, что что-то непременно должно произойти.

Барбара, словно прочитав мои мысли, тоже насторожилась. Веселая беседа, которую она вела с Дарьей, как-то сама по себе прекратилась. Все будто ждали чего-то. И дождались.

Впереди нас раздался шум падающего дерева. Конечно, это могло быть и простой случайностью, но мне подобные случайности категорически не нравились. Дарья, как более опытная в подобных вещах, тоже сделала стойку и потянулась к оружию.

Карета остановилась. Я схватил лежавший на сиденье рядом со мной автомат и, велев дамам сидеть тихо и не рыпаться, осторожно приоткрыл дверцу и выглянул наружу. У кареты, в которой ехала императрица, стоял Алексей Алексеевич с пистолетом в руке. Похоже, и он заподозрил нечто опасное для всех. Внимательно оглядевшись по сторонам, я подошел к нему.

– Что случилось, Алексеич?

– Вон, видишь, дерево впереди упало и перегородило дорогу. И, похоже, не само упало, а кто-то ему помог это сделать.

– Думаешь, наши заклятые друзья шалят?

– Все может быть. Надо оглядеться как следует.

Я достал из кармана небольшой бинокль и, вскочив на козлы к испуганно озиравшемуся кучеру, стал осматривать местность. Вроде ничего подозрительного, только вот впереди поперек дороги лежало свежесрубленное дерево – были хорошо видны свежие щепки на грунтовке.

Вывод – это засада. А огонь неизвестные не открыли лишь потому, что кое-кто из нас им нужен был живым. Они ждали, когда кучер и лакеи попытаются убрать с дороги дерево. Тогда в каретах останутся женщины и некомбатанты, коих легко захватить в полон. Сопровождавшие наш кортеж кавалергарды – не в счет. Их всего шестеро, они сидят на лошадях, и пристрелить их – дело пары минут. Надо, кстати, их предупредить.

Я подошел к старшему конвоя, поручику, и предложил ему отдать команду своим подчиненным спешиться и приготовить оружие. Взглянув на меня, красавец в белых лосинах и в красном мундире не стал возражать и приказал всем слезть с коней и достать из седельных кобур пистолеты.

Прошло несколько минут, но противник так себя и не обнаружил.

Гм, сие означает лишь одно – «группа захвата» немногочисленна и собирается действовать наверняка. Это очень даже приятно – если бы налетчиков оказалось много, то они просто смяли бы нас своей массой. Тут и наше оружие не помогло бы.

Ага, вон что-то шевельнулось в кустах впереди. Я присмотрелся – это был человек, причем вооруженный.

– Алексеич, беги в нашу карету и возьми броник. Дай его Дашке – пусть она наденет его на императрицу. И сама тоже накинет броник – я захватил на всякий случай парочку. Мария Федоровна должна остаться живой и невредимой. Остальные – по возможности.

Пока Иванов объяснялся с императрицей, я снова взглянул в бинокль. За уже засветившимся человеком, сидевшим в кустах, мне удалось обнаружить еще двоих. Но несомненно, что нападавших было гораздо больше. Они обошли по лесу наши кареты и готовы были по команде своего главаря открыть по ним огонь.

Я опять направился к кавалергардам и велел им защищать нас с тыла. Поручик, видимо, проинструктированный заранее императором или Аракчеевым, и в этот раз не стал мне возражать. «Вот и славно, трам-пам-пам…»

Алексей Алексеевич, закрывая собой Марию Федоровну, довел ее до кареты с нашими девицами, а я тем временем продолжил наблюдение за налетчиками.

Похоже, что терпение у них лопнуло, и они решили пойти ва-банк. Их главарь громко крикнул: «Напшуд!»[141] и, размахивая пистолетом, начал перебираться через поваленное дерево. Я вспомнил старый и добрый совет: гасить самого главного – и одиночным выстрелом из «калаша» уложил его наповал. Остальные, последовавшие за ним, – их было четверо – на мгновение замялись, но затем, перебравшись через ствол поваленной сосны и пальнув в нашу сторону из пистолетов, выхватили из ножен сабли. В карете императрицы со звоном разлетелось стекло и испуганно закричала статс-дама, которой его осколки порезали щеку. Кучер, сидевший на козлах, мешком упал на землю.

Четырьмя короткими очередями я снес бандюков и стал осматриваться по сторонам, пытаясь обнаружить подельников убитых поляков – я теперь уже не сомневался, что это были именно поляки. И тут рядом со мной раздался выстрел из СВД. Повернувшись, я увидел Алексеича с винтовкой в руках.

– Гера, – сказал он, – тут сбоку один гад с мушкетоном нарисовался. Пришлось его пристрелить.

Мушкетон – он же тромблон – это серьезно. Короткоствольное ружье, стреляющее картечью, на близком расстоянии могло поразить сразу несколько целей. Алексей Алексеевич, заваливший бандита с таким опасным оружием, спас многих из нас от больших неприятностей.

Неожиданно в нашем тылу прогремело несколько выстрелов. Похоже, что и наши кавалергарды вступили в бой. Я бросился туда. В кустах мелькнуло несколько фигур. Не заморачиваясь, я выпустил туда несколько очередей из «калаша». Видимо, мое появление окончательно спугнуло злодеев. Кто-то из них истошно заверещал: «Ратуй се, панове!», после чего стрельба затихла и кусты снова затрещали. Недобитки с позором покидали поле боя.

«Ну, вот и все, – подумал я. – Это была славная охота…»

Повернувшись, я посмотрел на кареты. Видно было, что их немного покоцали пули. Сердце у меня сжалось от тревожного предчувствия. «Только бы эти сволочи не подранили никого из наших. Как там моя Барби?»

* * *

8 (20 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Дорога между Царским Селом и Павловском.

Алексей Алексеевич Иванов, частный предприниматель и любитель военной истории

Ну вот, что называется, «сходили, попили пивка»… Сволочи англичане, сволочи поляки – их холуи! Это ж надо додуматься – напасть на кортеж императрицы! Теперь им точно не будет никакой пощады. Я уже немного успел узнать характер императора Павла и потому не завидовал всем причастным к этому нападению. Кроме тех, естественно, кому уже не был страшен суд царский, так как они теперь предстанут перед судом Божьим…

Само боестолкновение запомнилось мне как-то фрагментарно. Видимо, не военный я человек, не могу мыслить и воспринимать окружающую действительность так, как люди в форме.

Вот я уговариваю перепуганную Марию Федоровну отправиться в карету, где ехали моя дочь, полька и наш супермен – Сыч. Вот он, что называется, не моргнув глазом отстреливает лезущих через поваленное дерево поляков, а те как подкошенные падают на дорогу. Вот я вижу, как сбоку, через кусты к нам продирается здоровенный мужик в синем камзоле и треуголке, держащий в руках ружье со стволом, похожим на дудку. «Тромблон!» – мелькнуло у меня в голове. Страшная штука, между прочим. Надо срочно его завалить. Я бросился к карете, схватил лежавшую на сиденье СВД и успел опередить амбала с тромблоном буквально на полсекунды. Тот, получив пулю в грудь, рухнул как подкошенный.

Ну а дальше началась беспорядочная пальба – кавалергарды палили из пистолетов по бандитам, те в ответ стреляли по ним и по каретам с нашими дамами. Похоже, что кого-то там они зацепили – я услышал звон разбитого стекла и женский крик. «Вроде не моей Дашки голос, – мелькнуло у меня в голове. – Неужели ранили императрицу?!»

Я рванулся к карете. Внутри сидела белая как полотно Мария Федоровна в наспех напяленном на нее бронике. Она вытаращенными от страха глазами смотрела, как Дашка деловито бинтует индпакетом окровавленное плечо польки.

– Варя! – услышал я голос Германа. – Что с тобой?!

– Гера, ничего с ней страшного не произошло, – Дашка была на удивление спокойна и деловита. – Ее просто слегка царапнуло пулей по касательной. Шрамчик, конечно, останется, но жизни ничего не угрожает.

– Надо вызвать подкрепление, – я старался говорить спокойно, чтобы не беспокоить императрицу, которая готова была вот-вот хлопнуться в обморок от всего увиденного, – ну и осмотреться. Может, тут поблизости бродят польские недобитки.

– Сейчас, Алексеич, – Сыч снова стал невозмутим, как голливудский индеец. – Я обойду вокруг и посмотрю на «двухсотых» и «трехсотых».

– Если что, ты не спеши переводить «трехсотых» в «двухсотые». Надо допросить уцелевших, чтобы узнать, какая сволочь устроила весь этот дурацкий кордебалет.

Я, держа наготове ПМ, подошел к карете, в которой мы ехали с императрицей. Кучер был убит наповал. Один из лакеев держался окровавленными пальцами за ляжку и жалобно скулил.

– Ступай к Дарье, – сказал я ему. – Она тебя перевяжет. А то кровью изойдешь.

Тот согласно кивнул и с помощью другого лакея, который внешне выглядел целым и невредимым, заковылял к карете, превращенной моей дочкой в импровизированный пункт первой медицинской помощи.

Статс-дамы императрицы были хотя и напуганы до смерти, но тоже целы. Во всяком случае, несколько неглубоких порезов от осколков выбитого пулями стекла я не посчитал серьезными ранениями.

Сзади я услышал стоны и мужские голоса. К карете кавалергарды принесли на руках двух своих раненых. Один был тяжелый – пуля угодила ему в живот. Тут ему даже моя Дашка ничем не могла помочь. Второй держался браво, хотя бандитская пуля отсекла ему два пальца на левой руке, и кровь обильно стекала на землю.

Дашка, закончив перебинтовывать лакея, с треском вскрыла очередной индпакет и, подойдя к раненному в руку кавалергарду, начала умело перебинтовывать ему кисть.

Раненный же в живот протяжно застонал, а потом вытянулся, словно по стойке «смирно». Глаза его остекленели, дыхание остановилось.

– Умер, – хмуро произнес поручик. – Царствие ему Небесное.

Он снял с головы треуголку, а потом, немного подумав, и парик. Им он, словно платком, вытер потное и грязное лицо.

– Господин поручик, – сказал я ему. – Раненым мы окажем помощь, мертвым же никто и ничто уже не поможет. Надо послать кого-нибудь порасторопней в Петербург, чтобы доложить о случившемся государю. Самое главное – ему следует сообщить, что императрица жива и невредима.

Поручик кивнул, снова напялил на голову серый от пыли парик и треуголку и направился к своим подчиненным. Вскоре раздался конский топот. Пригнувшись к гриве коня, один из кавалергардов помчался в сторону Царского Села.

Тем временем вернулся с обхода Сыч, подгоняя пинками две понурые личности в окровавленных одеждах со связанными руками.

– Значит так, Алексеич, – сказал он. – Мы имеем в наличии восемь «двухсотых» и троих «трехсотых». Скажу сразу – один из раненых скоро отправится в ад, где ему самое место. А вот эти двое засранцев вполне транспортабельны. Раны легкие, я бы на них даже перевязочный материал не стал тратить.

– Ты хоть узнал, кто они и откуда? – спросил я Сыча. – А то, не ровен час, они от страха загнутся.

– Как я понял, компашка, напавшая на нас, больше похожа на Ноев ковчег – каждой твари по паре. Эти два «храбреца» – поляки. Но среди гордых шляхтичей оказалось несколько французов, один итальянец и один англичанин. К сожалению, британца мы пристрелили, а макаронник успел слинять. В общем, надо пленных доставить в Кордегардию, где ими вдумчиво займутся наши «заплечных дел мастера».

– Так-то оно так, – кивнул я, – но нам все же следует дождаться подкрепления. Я попросил поручика отправить кавалергарда в Петербург. Думаю, что как только императору станет известно о нападении на кортеж его августейшей супруги, он тут же помчится ей на выручку.

– Хорошо, – кивнул Сыч. – А пока давай займемся проведением первоначальных следственных действий. Ты меня прикроешь в случае чего, а я пороюсь в карманах убиенных. Глядишь, и найдем нечто интересное и полезное, что позволит потом повязать всю их шайку-лейку…

* * *

8 (20) июня 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк

Не хотел бы я еще раз увидеть императора Павла во гневе. Зрелище не для слабонервных.

– Как! Рядом с моей столицей вооруженные злодеи напали на мою супругу и моих друзей! Это просто… – тут император задохнулся от возмущения, и лицо его побагровело. Мне показалось, что его может хватить удар, и я громко прокашлялся, отвлекая внимание Павла от стоявшего перед ним навытяжку бедняги Аракчеева.

– Извините, Василий Васильевич, – сказал он, справившись с приступом бешенства. – Я благодарен вашим людям, которые сумели дать отпор негодяям, посмевшим поднять руку на императрицу. Все те, кто вел себя достойно, будут мною награждены. Так им и передайте.

– Ваше величество, – я поймал благодарный взгляд Аракчеева и постарался переключить внимание царя на себя, – старший лейтенант Совиных захватил двух относительно целых злоумышленников и тщательно их допросил.

– И что они сказали? – Павел повернулся ко мне и, словно охотничья собака, сделал стойку. – Кем они оказались, и кто велел им напасть на императрицу и сопровождавших ее людей?

– Они долго не хотели ни в чем сознаваться. Пришлось применить к ним… Гм… Особые методы допроса, – я осторожно взглянул на самодержца, который недолюбливал эти самые «особые методы». Но Павел лишь слегка поморщился.

– В общем, выяснилось, что эти двое – поляки, участники мятежа Костюшко. Они были прощены вами, государь, но тем не менее не прекратили гадить России и русским где только можно. А вот кто их послал… Тут все гораздо сложнее. С их слов, они точно не знают, от кого именно поступил приказ напасть на кортеж императрицы. Главарь, который знал намного больше, чем они, был убит Сычом, простите, старшим лейтенантом Совиных.

– Что это за чин у вас такой – старший лейтенант?! – неожиданно снова взвился Павел. – Это что-то вроде поручика? Да такой молодец достоин более высокого чина! Передайте, что я поздравляю его капитаном гвардии. Это, как-никак, чин седьмого класса согласно Табели о рангах. Хотя нет, не надо… Я сам лично поздравлю вашего храбреца. Надо наградить и уважаемого господина Иванова. Да и дочка его, прекрасная амазонка, как я слышал, тоже отличилась, защищая мою супругу. Не знаю даже, как ее отметить. Ладно, что-нибудь придумаю… А вы, Василий Васильевич, продолжайте. Так что вам еще поведали эти мерзавцы?

– Из всего ими сказанного можно предположить, что нападение это – скорее частная инициатива одного из заговорщиков. Уж больно некстати для них оно произошло. Да и организовано оно было из рук вон плохо. Полагаю, что кто-то, не входивший в ближний круг заговорщиков, но достаточно авторитетный, чтобы найти исполнителей своего замысла, решил напасть на императорский кортеж. Цель – захват императрицы и «новых людей», появившихся в вашем окружении, то есть кого-то из нас. Герман считает, что это была инициатива англичан, которым не дает покоя поражение британского флота у Ревеля.

– Да, но зачем? – изумленно воскликнул Павел. – Ну, захватили, а дальше что? Неужели у них хватило бы наглости потребовать за них выкуп?

– От этих бандитов можно было ожидать чего угодно. Только, как я понял, интересовали организатора нападения в основном господин Иванов и его дочь. О присутствии Совиных они могли и не знать – решение отправить его вместе с Алексеем Алексеевичем и Дарьей было принято в последний момент. Знай они о нем, то, возможно, злодеи побоялись бы напасть на кортеж.

– Поляки говорите, британцы… – Павел на мгновение задумался. – А ведь там была польская девица, как там ее звали, кажется, Барбара? Может быть, она была лазутчицей, которая сообщила своим соплеменникам о намерении императрицы посетить Павловск?

– Не думаю, ваше величество. Она тоже получила разрешение отправиться в Павловск в самый последний момент и просто не успела бы ничего сообщить своим соплеменникам. К тому же она была ранена во время нападения. А ведь ее могли и убить. Кроме того, эта полька по уши влюблена в Германа Совиных, – тут я покосился на Павла, который услышав мои слова, удивленно причмокнул губами и покачал головой, – а потому она не стала бы желать ему смерти, да и сама вряд ли полезла бы под пули.

– Пожалуй, вы правы, – немного подумав, произнес Павел. – Наверное, эта девица ничего не знала о гнусных замыслах бандитов. Кстати, как она себя чувствует? Она не тяжело ранена? Может быть, есть необходимость послать к ней моего лейб-медика?

– Ее жизнь вне опасности. Наш врач осмотрел Барбару и сообщил, что через недельку-другую она будет в полном порядке.

– Вы сказали, что она влюблена в капитана Совиных? А как он – любит ли ее?

– Как я понял, ваше величество, их чувства взаимны. Капитан Совиных хотел даже жениться на Барбаре.

– Так в чем же дело? – улыбнулся Павел. – Пусть женится. Правда, она, как я слышал, бедна, как церковная мышь. Но я помогу ей и дам за нее вашему добру молодцу богатое приданое.

– Ваше величество, пока заговор не искоренен, о свадьбах думать, пожалуй, рановато. Мы тут с генералом Бариновым выявили ядро заговорщиков, теперь ждем вашего приказа арестовать всех, кто причастен к заговору.

– Так в чем же дело, Василий Васильевич? Немедленно предоставьте мне список заговорщиков, и я тут же отдам распоряжение взять под стражу тех, кто замыслил насильственно свергнуть с трона помазанника Божьего.

Павел гордо вскинул голову, показывая мне, что он, этот самый «помазанник», готов железной рукой покарать злодеев, намеревавшихся покуситься на его священную особу.

– Я вас понял, государь, – кивнул я. – позвольте мне отправиться к себе, чтобы подготовить сей список. Завтра утром я вам его вручу.

– Ступайте, мой друг, – император подошел ко мне вплотную и взял за рукав. – Я стольким вам всем обязан. Могу ли я попросить вас прислать ко мне господина Иванова и его дочь? Я хотел бы лично поблагодарить их за то, что они, не щадя своей жизни, защищали мою супругу от головорезов, посмевших напасть на нее…

– Вас, граф, я тоже не задерживаю, – сказал Павел Аракчееву. – Я не вижу вашей вины в случившемся. И на вас не сержусь.

* * *

9 (21) июня 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Валерий Петрович Коновалов, водитель «скорой», а ныне просто механик

Сегодня на дворе ясный и погожий денек. Самое то, что нам сейчас нужно. Кому нам? Мне, Алексеичу и Кулибину. Для чего? А вот для чего.

Дело в том, что мы сегодня собрались испытать гелиограф. Ну, или если сказать проще – оптический телеграф. Вещь простая, но как средство связи на сравнительно небольшие расстояния – довольно надежная. При хорошей погоде с помощью гелиографа можно передавать информацию на расстояние до пятидесяти километров. Даже горы для него не помехи, скорее, наоборот.

Я где-то вычитал, что в конце XIX века был установлен рекорд – два гелиографа обменивались сигналами, находясь на вершинах гор, причем расстояние между ними было чуть ли не три сотни верст[142]. Я вспомнил об этом нехитром приборе, увидев, как здешние ребятишки играли, пуская «зайчики» в глаза друг другу осколками зеркала.

Кулибин, которому я рассказал о гелиографе, загорелся идеей создать для нужд нашей армии сей весьма полезный прибор.

– Валерий Петрович, нарисуйте мне чертежик этого самого гелиографа! – попросил он меня. – А я уж сам его сделаю. Зеркала у меня есть, причем довольно неплохие.

– Зеркала, Иван Петрович, это, конечно, хорошо. Но ведь в походе их легко разбить. Если мне память не изменяет, то для военных нужд в гелиографах использовали полированные металлические поверхности.

– Да, так оно, пожалуй, лучше будет, – согласился со мной Кулибин. – Надо будет изготовить с десяток таких металлических зеркал.

Немного подумав, Кулибин покачал головой и спросил у меня:

– Только как нам передавать сведения по этому самому гелиографу?

– У нас существует так называемая азбука Морзе, – ответил я. – Названа она так по имени американского художника Сэмюэля Морзе, который придумал азбуку для передачи различных сообщений. Любую букву и цифру в ней можно изобразить в виде чередований точек и тире – сиречь длинных и коротких сигналов. У нас до сих пор пользуются этой азбукой.

– А вы знакомы с ней? – спросил у меня Кулибин.

– Нет, но Алексей Алексеевич Иванов ее знает. Он как-то проговорился, что служил в армии радиотелеграфистом. А сие означает, что азбука Морзе должна ему быть хорошо знакома.

– Валерий Петрович, переговорите с ним. Если нам удастся раздобыть эту самую азбуку, то наши войска, отправляющиеся в дальний поход, смогут переговариваться друг с другом, находясь на большом расстоянии.

Вот так мы и создали первый действующий образец гелиографа. Мудреного же в нем ничего не было. Пучок солнечных лучей, падая от солнца на плоское зеркало, отражается от него. При отклонении зеркала меняется угол падения света, соответственно чему меняется и угол отражения света, и световой пучок отбрасывается по направлению наблюдателя. Глаз его при первом положении зеркала не улавливает светового сигнала, так как свет отбрасывается зеркалом ниже места расположения наблюдателя. При отклонении зеркала отраженный световой пучок поднимается, и наблюдатель воспринимает яркий световой сигнал. Прием сигналов осуществляется невооруженным глазом, либо с помощью бинокля или подзорной трубы.

Гелиографирование заключается в посылках сигналов соответственно обозначениям, принятым в азбуке Морзе. При расположении наблюдателя с зеркалом гелиографирование возможно посредством применения вспомогательного зеркала. Солнечный свет отбрасывается зеркалом на вспомогательное зеркало, а от него – к наблюдателю.

Приводимое в колебание для сигнализации зеркало называется рабочим. Рабочее зеркало снабжено ключом. Чтобы во время передачи одним зеркалом была уверенность, что сигналы действительно посылаются по направлению другой станции, следует использовать прицел. При работе двумя зеркалами вспомогательное зеркало выполняет назначение прицела. Прицел устанавливается таким образом, чтобы, смотря сбоку в рабочее зеркало, достигнуть совмещения с центром этого зеркала отражений мушки прицела и света другой станции. Вспомогательное зеркало устанавливается так, чтобы, смотря в рабочее зеркало, видеть совмещенными отражения центра вспомогательного зеркала и света другой станции с центром рабочего зеркала. Затем изменяется положение рабочего зеркала, пока мушка прицела или центр вспомогательного зеркала не окажутся освещенными центральными лучами отраженного светового пучка. При этом наблюдатель окажется в наиболее освещенной части поля отраженного света.

С течением времени, вследствие суточного вращения Земли, взаимное расположение солнца и рабочего зеркала изменяется, в связи с чем отраженный световой пучок перемещается. Чтобы устранить влияние этого явления на отчетливость подаваемых сигналов, необходимо время от времени исправлять с помощью поворотного приспособления положение рабочего зеркала. Вспомогательное зеркало и прицел также снабжены такими приспособлениями, но ими пользуются лишь при установке гелиографа.

Только не стоит думать, что все, что я сейчас с умным видом процитировал, я запомнил наизусть. Вообще-то я видел гелиограф, что называется, «живьем» – во время посещения Музея связи в Питере. А то, что я продиктовал Кулибину, переписал из Российской военной энциклопедии 1911 года. Она была для чего-то скачана на флешку Алексеем Ивановым. И весьма пригодилась в веке девятнадцатом.

Алексеич напомнил Кулибину и об оптическом телеграфе, который Иван Петрович сделал еще в 1794 году. Кстати, в том же году во Франции тоже построили подобный телеграф. Изобрели его братья Шапп. Первое извещение по этому телеграфу было получено Лазаром Карно, членом Комитета общественного спасения, отвечавшего за оборону. В нем говорилось о взятии французами в тот же день утром (1 сентября) города Конде, захваченного австрийцами.

Французы сразу же оценили всю полезность изобретения братьев Шапп. На протяжении 225 километров ими были устроены 22 станции – башни с шестами и подвижными планками. Для передачи одного знака требовалось всего две минуты. Вскоре были построены другие линии. От Парижа до Бреста депеша передавалась в течение семи минут, от Берлина до Кёльна – за десять минут. Три подвижные планки такой системы могли принимать 196 различных относительных положений и изображать таким образом столько же отдельных знаков, букв и слов, наблюдаемых при помощи зрительных труб.

Кулибинский же телеграф оказался во многом совершеннее французского. К примеру, приводной механизм был гораздо проще и оригинальнее. А телеграфный код, с помощью которого передавалась информация, был составлен у Кулибина по совершенно другому принципу и позволял вести передачу значительно быстрее.

Только недаром говорится, что нет пророка в своем отечестве. Императрица Екатерина II, которой Иван Петрович показал свое творение, осмотрела его, поблагодарила изобретателя, после чего… велела модель оптического телеграфа и его чертежи отнести в Кунсткамеру. Там он и пылился среди чучел и заспиртованных уродов.

Я напомнил об этому Кулибину, но тот лишь огорченно развел руками. Алексей Алексеевич, который внимательно слушал наш разговор, пообещал на очередной аудиенции у императора рассказать об изобретении Кулибина. Посмотрим, что из этого получится.

А испытание гелиографа прошло успешно. Дарья Иванова, которую мы позвали полюбоваться на это зрелище, пообещала подкинуть нам еще одну идею. Какую, правда, не сказала. Вот ведь шкодливая амазонка – не знаешь, какой сюрприз она преподнесет нам на этот раз.

* * *

9 (21) июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Да, мы помимо нашего желания угодили в суровые времена, когда любая оплошность может закончиться печально, – как для нас, так и для тех, кто нас окружает. Вот собрались мы и отправились в совершенно обычную, можно сказать, экскурсионно-развлекательную поездку в Павловск. И чем все закончилось? Пальбой, трупами и ранеными, которых теперь старательно врачуют наши эскулапы. Правда, Гера Совиных ухлопал изрядное количество негодяев, которые намеревались похитить нас и императрицу.

Отец рассказал, что Павел Петрович поначалу был очень сердит на нашего Василия Васильевича, который в данном случае был явно не при делах. Но он не стал препираться с императором, а попытался спокойно и четко рассказать ему о том, что и как все произошло. Причем хитроумный Вась-Вась преподнес наше участие в сем приключении так, что Павел пришел в восторг и пригласил папу и меня к себе.

– Мадемуазель, – с улыбкой сказал мне император, – я вижу, что вам хочется стяжать лавры российской Жанны д’Арк. Все бы вам стрелять и шпагой махать! Ну, только не обижайтесь, я шучу, – продолжил он, заметив, что я поморщилась, услышав его слова.

– Вы достойная дочь своего отца, – тут Павел повернулся к папе. – Уважаемый Алексей Алексеевич, мне доложили, что вы лично приняли участие в схватке со злодеями, которые посмели напасть на вас и мою супругу. И своими руками уложили наповал нескольких из них.

– Я защищал дочь и императрицу Марию Федоровну, – ответил отец. – У нас не принято прятаться за спины женщин.

– Похвально, похвально… – произнес император. – За достойный поступок должна последовать достойная награда. Что касается вас, мадемуазель, то я советую побыстрее сшить платье из серебряного глазета со шнурами. И обязательно зайдите на половину императрицы. А вы, господин Иванов, как я слышал, все свое свободное время посвящаете изготовлению новых машин и механизмов, которые приносят, или принесут в самом ближайшем будущем, немалую пользу нашему Отечеству. Понятно, что вам приходится нести при этом немалые расходы. А посему, помимо награды, которая будет вручена вам в ближайшее время, я разрешаю тратить столько денег на ваши труды, сколько будет необходимо. Я знаю, что они вернутся в государственную казну с немалой прибылью.

– Благодарю вас, государь, – обрадовался папа. – Могу заверить вас, что я не стану напрасно расходовать казенные деньги.

– Вот и отлично! – довольно кивнул Павел. – Ступайте с Богом. Думаю, что вскоре я снова с вами увижусь.

Отец отправился к своему приятелю Валерию Павловичу Коновалову, с которым они вместе строили паровой двигатель для корабля, который станет первым русским пароходом. Я же направилась на половину императрицы. У меня все никак не выходила из головы просьба-пожелание Павла, чтобы я в самое ближайшее время сшила нарядное платье из глазета. К чему все это было сказано?

А в царицыных покоях меня уже ждали младшие Романовы. Великая княжна Екатерина от полноты чувств чуть было при всех не бросилась обнимать меня. Но она сумела сдержаться, и лишь ее сияющая физиономия говорила, что она несказанно рада меня видеть. Мелкие же – Николай, Анна и Михаил – свободные от придворных предрассудков, стали с визгом кружиться вокруг меня, хватать за рукава и просить рассказать, как я расправилась со страшными разбойниками, которые напали на их любимую мама́.

– Мадемуазель Дарья, вы взаправду стреляли по ним из пистолета?! – с азартом спрашивал меня Николай. – Эх, жалко меня там не было – я бы показал им, где раки зимуют!

Мне вспомнилась вдруг стрельба, звон разлетающихся стекол царских экипажей, стоны раненого лакея, бледное лицо отца, застрелившего бандита с мушкетоном.

Видимо заметив, что лицо мое напряглось, Екатерина оттерла от меня своих братьев и сестру и, приобняв за плечи, потянула в сторону покоев императрицы.

– Мама́ хочет вас лично поблагодарить, – шепнула она. – Поблагодарить и наградить.

«Гм, – подумала я, – подарит, наверное, какую-нибудь драгоценную брошь или серьги. Я, хотя и несильно падкая на подобные блестящие цацки, но все же не откажусь от царской награды».

– Да, – продолжила Екатерина, – а вам еще не предлагали сшить парадное платье?

– Государь мне сегодня предложил это сделать, но только зачем все это? Я, к сожалению, не смогу танцевать на придворном балу. Танцам вашим я не обучена, да и светским манерам тоже. Мне не хочется выглядеть смешной и неуклюжей.

– Мадемуазель Дарья, – хихикнула Екатерина, – нарядное платье вам будет необходимо для того, чтобы выглядеть так, как положено кавалерственной даме императорского ордена Святой Великомученицы Екатерины.

– Меня собираются наградить орденом?! – воскликнула я. – Да что я такого геройского совершила?!

– Мадемуазель, – неожиданно я услышала за спиной голос императрицы, – вы и ваши люди храбро вступили в бой с негодяями, посмевшими напасть на меня. И, если бы не вы, то я вряд ли осталась бы в живых. За это я, как орденомейстер ордена Святой Екатерины, решила наградить вас малым крестом этого ордена.

– Благодарю вас, ваше императорское величество, – я обернулась и сделала книксен. – Только я хочу снова сказать вам, что не совершила ничего такого, что стало бы поводом для награждения меня столь высоким орденом.

– Я ценю вашу скромность, мадемуазель, – с улыбкой произнесла Мария Федоровна. – Но коль я все же решила вас наградить, значит, так тому и быть. И вам необходимо платье, в котором вы могли бы появиться с этой наградой в свете. Я пришлю к вам мастерицу, которая сошьет вам такое платье…

* * *

10 (22 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

Капитан гвардии Герман Совиных

– Он прямо так и сказал, – кивнул головой Василий Васильевич, – дескать, что это за звание такое – старший лейтенант? Пусть ваш герой будет капитаном гвардии. А это, дружище, чин седьмого класса по Табели о рангах, что соответствует армейскому подполковнику. Так что цени!

Я поежился. Вот так сразу – взял и запрыгнул в старшие офицеры. Был старлеем – и стал подполковником. Или капитаном, зато гвардейским. Не к добру все это.

– Ты что, недоволен? – насторожился Патрикеев, увидев мою далеко не восторженную физиономию. – Смотри, не вздумай об этом брякнуть императору. И себе навредишь, и Варьке своей тоже. За твои подвиги Павел обещал наградить тебя по-царски. Между прочим, император человек щедрый. Захочет он, и получишь ты в личную собственность пару сел с сотней-другой крестьянских душ. Будут твои крепостные кликать тебя барином, отцом родным, поклоны земные тебе бить…

И Василий Васильевич жизнерадостно заржал. Я, честно говоря, так и не понял, всерьез он это мне все говорил или просто прикалывался. Он такой – с него станется.

– Да какой из меня помещик! – я с досадой махнул рукой. – А вот что Павел сказал о Барбаре?

Патрикеев перестал шутить и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Видишь ли, Герман, царь поначалу заподозрил твою паненку в соучастии в нападении на кортеж с императрицей. Я сказал ему, что Барбара в данном случае совершенно ни при чем и что вела она во время перестрелки геройски. Тогда он захотел вас обвенчать. А учитывая то, что полька твоя фактически бесприданница, царь обещал справить ей богатое приданое. Так что ты, господин гвардии капитан, хошь не хошь, а помещиком все же ты станешь.

– Васильич, – я попытался сменить тему разговора, – а что там слышно о тех мерзавцах, которые устроили нам сей пикник со стрельбой? И на кой ляд им все это было надо?

– Твой шеф вместе с Аракчеевым пока еще не раскрутили до конца это дело. Император, не на шутку рассердившись на злодеев, дал полный карт-бланш на задержание всех причастных к нападению на его супругу и ее свиту, а также на нас, грешных, невзирая при этом на чины и титулы.

– Значит, не сегодня-завтра мы их всех прихлопнем?

– Может быть, может быть… – Патрикеев криво улыбнулся. – Думаю, что Павел устроит судебный процесс, ничуть не меньший по размаху, чем процесс декабристов. И на этот раз точно прикажет кого-нибудь казнить. Впрочем, поживем – увидим. А ты, Герман, пока ступай и порадуй свою паненку. Ты, кстати, не передумал на ней жениться?

– Да нет, Василий Васильевич, не передумал. Вот только как технически все это сделать? Я православный и не желаю переходить в католичество. Она – католичка и тоже вроде бы не собирается менять веру. А загса здесь нет, чтобы просто расписаться и получить свидетельство о браке.

– Ладно, – махнул рукой Патрикеев. – Было бы у нее желание выйти замуж, а остальное мы уладим. Нет таких крепостей на свете, которые не смогли бы взять большевики… Есть тут у меня одна зацепка…

И он весело мне подмигнул. Я же задумался обо всем, что со мной произошло за последние несколько дней. К пальбе и крови я давно привык – работа у меня такая. А вот ко всему остальному – общению с коронованными особами, любви прекрасной паненки, которая сперва меня ненавидела, а теперь готова перерезать глотку любому, кто попытается на меня покуситься, и скорой свадьбе, на которой шафером может быть сам император Всероссийский Павел Петрович, – все это с трудом укладывалось у меня в голове.

Надо переговорить с Барбарой и окончательно решить с ней, станем ли мы создавать семью, или нам вполне достаточно будет неформальных отношений, когда мужчине и женщине вполне хватает регулярных сексуальных утех, а в промежутках – легкого флирта.

Но как тогда быть с желанием императора пренепременно обвенчать нас? Ведь Павел очень болезненно относится к тем, кто проявляет строптивость и желает все сделать по-своему. Тут стоит как следует все взвесить. И ошибка в этом деле чревата большими неприятностями в будущем.

* * *

10 (22) июня 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал-майор Николай Михайлович Баринов

Суум куиквэ[143], как говорили древние. Сие означает, что каждому воздастся за все им содеянное. В данном случае речь пойдет о заговоре против российского императора, в котором приняли участие как люди, близкие к престолу, так и иностранцы, коварно воспользовавшиеся русским гостеприимством.

Терпение Павла наконец лопнуло, и он дал отмашку на реализацию информации, которую мы с графом Аракчеевым так долго и тщательно собирали и обобщали. Под замес правосудия попадут многие. Среди них окажутся те, кто сумел отсидеться в тишине во время зачистки примкнувших к банде цареубийц во главе с Паленом и Беннигсеном, и те, кто позарился на британские гинеи и решил сменить нынешнего императора на опального цесаревича Александра. Ну, и как обычно бывает в подобных случаях, рискнуть своей буйной головушкой решили ухари, рассчитывавшие половить рыбку в мутной воде и стать в одно мгновение богатыми и знатными.

Национальный состав заговорщиков тоже был разношерстным. Тут были и поляки, без которых на Руси, наверное, не обходилась ни одна смута. Были англичане, для которых нынешняя политика царя могла стать смертным приговором для их еще не созданной империи. Были в числе мятежников и французы-роялисты, которые не могли простить Павлу союз с Бонапартом, не желавшим предоставить пока еще пустой трон Бурбонов королю без королевства Людовику XVIII, чаще именуемому графом Прованским.

В общем, пора уже было, как говорила в подобных случаях героиня одного известного отечественного кинофильма, «резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов!». Что мы с графом Аракчеевым и собирались предпринять в ближайшее время. Тянуть было, действительно, больше нельзя. Нападение на кортеж императрицы Марии Федоровны с пальбой и трупами стало лучшим подтверждением необходимости раз и навсегда покончить с заговором.

Нам уже были известны места, в которых концентрировались злодеи. Самыми опасными из них мы считали Адама Чарторыйского и Поццо ди Борго. Было еще несколько зловредных личностей, которых следовало в обязательном порядке арестовать или нейтрализовать (тут уж как получится!). Особую аккуратность при задержании следовало проявить в отношении великого князя Александра Павловича. И хотя император Павел недвусмысленно дал нам понять, что с его старшим сыном следует обращаться, как и с прочими заговорщиками, все же, посоветовавшись с Василием Васильевичем Патрикеевым и графом Аракчеевым, мы пришли к выводу, что лучшим вариантом стало бы щадящее задержание великого князя без нанесения значительного ущерба его здоровью. Пусть сам император решает, как ему следует поступить с непутевым сыном, который раз за разом ухитряется вляпываться в скверные истории.

Проводить аресты причастных к заговору мы решили силами местных кадров. Во-первых, моих орлов, после того как часть из них отправилась в зарубежную командировку, осталось и без того мало. Да и поднатасканные нами здешние силовики тоже кое-чему научились. Пусть они попробуют себя в настоящем деле. Конечно, вполне возможны потери – их оппоненты прекрасно понимают, что за такое серьезное преступление, как вооруженный мятеж и последующее за этим цареубийство, в любом государстве наказывают смертной казнью. И потому сопротивляться они будут отчаянно.

Троих своих парней я отправлю вместе с группами, которые будут задерживать Адама Чарторыйского, Поццо ди Борго и великого князя Александра. Их мы хотели бы заполучить живыми и телесно неповрежденными. Павел, во всяком случае, лично заявил нам, что ему очень хочется задать им несколько весьма неприятных для них вопросов. Сам же я вместе с Василием Васильевичем и Аракчеевым буду руководить всей операцией из Кордегардии. На всякий случай у нас будет стоять наготове «Тигр». В случае каких-либо осложнений я лично со своим резервом отправлюсь туда, где может понадобиться наша помощь. Но, даст Бог, введение в бой техники и огневых средств из XXI века вряд ли нам понадобится.

Для получения команды к началу операции я попросил императора принять всю нашу «тройку» – так с мрачным юмором Василий Васильевич окрестил нашу честную компанию – меня, его и Аракчеева. Ну что ж, «тройка» так «тройка». Пусть Патрикеев позубоскалит чуток – для дела это не помеха. Аракчееву же разъяснять, что означает слово «тройка», я не стал. Намекнул только, что это нечто связанное со всадниками Апокалипсиса. Алексею Андреевичу такое сравнение почему-то не понравилось. Он порой не понимал наш юмор и воспринимал неоднозначно некоторые наши шутки. Что ж, налицо конфликт поколений, иначе все это по-другому никак не назовешь.

Павел был готов вечером принять нас. Как я понял, хотя он внутренне и настроился на то, что придется прибегнуть к массовым арестам заговорщиков, но все же какие-то сомнения чисто морального плана у него оставались. У его младшего сына, который в нашей истории станет императором Николаем I, в нужный момент нашлось больше решительности и жесткости. Он не побоялся в декабре 1825 года дать команду артиллеристам «пли!» и сыпануть картечью по собравшимся на Сенатской площади доморощенным якобинцам, желавшим кардинально изменить историю России. А вот его отец пока колеблется, хотя цареубийцы, ворвавшиеся в Михайловский дворец в нашей реальности, не побоялись убить императора. Если Павел во время аудиенции попробует высказать свои сомнения, то я напомню ему о том, что его ожидало в марте. Жестоко? Возможно. Но иначе никак нельзя.

* * *

11 (23) июня 1801 года. Санкт-Петербургская губерния. Местность неподалеку от Ропши.

Капитан гвардии Герман Совиных

В кустах что-то подозрительно шевельнулось. Я успел нырнуть за ствол дерева прежде, чем грянул ружейный выстрел. Здоровенная свинцовая пуля выбила щепку из дерева у меня над головой. Да, тот, кто ее выпустил, был метким стрелком. Еще бы еще чуть-чуть…

«Ну что ж, парень, – подумал я, – ты хочешь посоревноваться со мной в игре со смертью? Ладно, давай. Только потом, честное слово, прошу не обижаться…»

Я прикинул – неизвестный мне стрелок уже должен успеть перезарядить свой мушкет и теперь ждет, когда я снова неосторожно высуну свою башку, чтобы тут же получить в нее увесистую пулю. А меня такой вариант совсем не устраивал.

Вообще-то я был сам немного виноват – никто не заставлял меня рисковать жизнью и лезть под выстрелы отмороженных поляков. Для их задержания в усадьбу под Ропшу отправился отряд местного «спецназа», который мы натаскивали в течение последних нескольких недель. Но я посчитал бы себя нехорошим человеком, если кто-то из моих подопечных превратится в «груз 200», а я в это время преспокойно бы отсиживался в Михайловском дворце в обществе прекрасной Барби. Потому-то я прямо сказал Пану, который на днях стал генералом, что должен быть среди тех, кого учил всем премудростям задержания людей, решивших умереть, но не сдаться. И, как показали последующие за этим события, опасения мои оказались не напрасны.

В усадьбе, как доложили люди графа Аракчеева, скрывался один из главарей заговора – князь Адам Чарторыйский. Положение осложнялось тем, что он собрал вокруг себя отъявленных злодеев, которые поклялись умереть, но не выдать москалям своего вожака. Наших парней, попытавшихся незаметно подобраться к убежищу «надежды Речи Посполитой», поляки встретили меткими выстрелами. Двое из них сразу же были убиты наповал, остальные успели залечь и теперь вели оживленную перестрелку с защитниками усадьбы.

Я прикинул, что мы этих ершистых ребят в конце концов ухайдакаем, но вот пана Адама, скорее всего, упустим. И потому велел своим «спецам» не лезть на рожон и вести тщательное наблюдение за поляками, не проворонив того решающего момента, когда они соберутся с силами и ломанутся на прорыв. По рации я запросил у Пана подмогу. Тот обещал прислать мне еще десятка три егерей.

Но для начала следовало немного проредить ляхов. Итак, начнем…

Я прислушался. В кустах, откуда в меня прилетела пуля, было тихо. Достав «кочергу»[144], я осторожно стал осматривать местность впереди меня.

– Ага, вот ты где! – пробормотал я, заметив движение за ровно подстриженным кустом сирени. – Сейчас мы посмотрим, кто из нас лучше стреляет…

Я приготовил свой «винторез», взял в левую руку здоровенный камень и со всей дури зашвырнул его в кусты напротив. Раздался треск сломанных веток. Я на мгновение высунулся из-за дерева и выстрелил. И, похоже, не промахнулся. Обследовав с помощью «кочерги» местность, я увидел лежащее на земле тело в нарядном синем кафтане. Тело несколько раз вздрогнуло, а потом застыло неподвижно.

«Ну вот, пан, ты и проиграл „игру в жмурки“, – подумал я. – Ты славно сражался, но сегодня удача оказалась на моей стороне. Ты умер как мужчина – от пули, а не на виселице, куда тебя наверняка отправили бы за участие в вооруженном мятеже против императора».

Однако вылезать из-за дерева я не спешил. Наверняка убитый мною стрелок был не один. И его смерть должна была вызвать некие телодвижения среди поляков.

Я не ошибся. Вскоре со стороны противника раздались истошные крики:

– Пана Мацея забили! Ратуйте пана Адама!

– Ага, сейчас-то вы и попрете, как алкаши к прилавку ликеро-водочного отдела в понедельник! – усмехнулся я.

– Эй, парни, – крикнул я своим «спецам», из-за укрытий лениво постреливавшим по полякам, – приготовьтесь! Они попытаются нас атаковать! Цельтесь тщательно, стреляйте только наверняка. Вспомните, чему вас учили!

– Все сделаем в лучшем виде, ваше благородие! – отозвался фельдфебель Попов, один из самых толковых здешних «спецов». – Ужо мы покажем супостатам, где раки зимуют!

И, действительно, мои орлы не сплоховали. Когда десятка два конных поляков неожиданно выскочили из ворот усадьбы, их встретили меткие выстрелы «спецов». Через несколько минут все ляхи были убиты или ранены. Но они были, скажем так, отвлекающей группой. Следом за ними также верхами следовали еще десятка полтора поляков, среди которых я заметил и Адама Чарторыйского.

Твердо помня, что этого мерзкого типуса следовало взять живьем, я тщательно прицелился и всадил ему пулю, пардон, в ягодицу. С такой раной далеко верхом не ускачешь. К тому же Чарторыйский оказался довольно чувствительным к ранениям. Он отчаянно заверещал и мешком свалился с лошади. Под прикрытием огня «спецов» я перебежками добежал до лежавшего ничком пана Адама и обезоружил его. Оглянувшись, я увидел, что поляки или убиты, или ранены, или стоят, задрав руки «в гору».

Убедившись, что дело сделано и один из главных участников заговора задержан, я сообщил об этом Пану.

– Молодец, Сыч, чисто сработано. Я скоро к вам сам подъеду. Тогда ты мне доложишь обо всем на месте. Скажу тебе только, что и остальных фигурантов мы уже повязали.

– Наши все целы?

– Все. А вот местный контингент потерял несколько человек. Печально… Но у ребят еще мало опыта. А опыт добывается кровью. Впрочем, что тебе объяснять – ты и сам все хорошо знаешь…

– Понятно, жду, до связи, – произнес я и, почувствовав вдруг неимоверную усталость, присел на камень. Как там моя Барби? Чем она сейчас занимается? Мне неожиданно захотелось увидеть любимую и услышать ее ласковый голос…

* * *

12 (24) июня 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Джон Мак-Криди, на свободе

– Заходите, мистер Мак-Криди, – сказал немолодой человек, встретивший меня на пороге кабинета. Он был похож на отца Джона Квигли, пастора церкви святого Патрика, куда меня в детстве и юности часто водили на воскресную службу – хоть моя мама и была католичкой, католических храмов в нашем городе не осталось, и она скрепя сердце обычно молилась у англикан.

Вот только в отличие от того доброго пастора, за которым водился один небольшой грешок – уж очень он уважал ирландский виски, – у моего нового знакомого не было никаких признаков подобных предпочтений и в помине. Зато в его облике неуловимо прослеживался облик власти.

Да, для меня у каждого человека – свой отпечаток. Еще ребенком я любил рисовать. Мать меня за это нещадно драла – бумага была недешева, а проку от моих «художеств» она не видела. Вот если бы я стал учеником аптекаря, а когда-нибудь и сам открыл свою аптеку, то это стало бы пределом ее мечтаний. Увы, аптекарь наотрез отказался брать «маленького паписта», сколько мама его ни уговаривала. А другие профессии – пекаря, кузнеца, плотника – меня не прельщали. И я тогда убежал в море юнгой. Для мамы это был серьезный удар – ведь мой отец пропал вместе с его кораблем, а, кроме меня, других сыновей у нее не было. Конечно, у меня были две сестры, но для ирландской матери главное – сын. И этот сын отправился в ту же стихию, где когда-то погиб ее муж.

Но, как ни странно, мое юношеское увлечение сослужило мне неплохую службу. Жизнь моряка – ежедневный тяжелый труд. Но время от времени у меня появлялось немного свободного времени. И я от нечего делать набрасывал карандашом портреты некоторых моих товарищей, потом кое-кого из матросов, а когда их увидел боцман, пришлось рисовать и его, а затем и капитана с первым помощником. Не могу сказать, что мне стало от этого намного легче, но меня с тех пор ни разу серьезно не наказывали, на мою задницу не покушались – в отличие от других юнг.

Время шло, я стал матросом, и теперь уже большим спросом пользовались картины с обнаженными прелестницами, которые я продавал или обменивал на табак. Потом в портах местные умельцы по части татуировок по моим картинкам накалывали изображения развеселых девиц. Надо сказать, что для офицеров я все, как и раньше, делал бесплатно – и они у меня и дальше заказывали портреты.

С тех пор при виде каждого человека я первым делом пытаюсь увидеть его некую внутреннюю сущность. Так, О’Нил – настоящей его фамилии я не знаю – для меня нечто вроде рыцаря без страха и упрека, и это несмотря на теперешний его род деятельности. Виконт больше похож на крысу – они умные, изворотливые, но подлые и не гнушаются пожирать себе подобных. Интересно, что сходство это не только внутреннее, но и в какой-то мере внешнее…

Помню, как прусские жандармы пришли по мою душу. Ничего не спрашивая, они схватили меня, побили и поволокли в каталажку. Оказался я тогда в подземелье мемельского замка – если сам замок потихоньку разваливается, то в подземелье находятся несколько камер, которые используются для содержания арестантов. Камер холодных, мрачных, промозглых – с потолка капает холодная вода, а по полу бегают те самые крысы, которые мне так напоминают виконта…

Проблема была в том, что я совсем не знал немецкого – я всегда смеялся, что говорю на двух языках, английском и ольстерском шотландском, который англичанин не поймет, хоть это по сути тот же язык[145]. Ещё я знаю несколько слов на французском и самые начатки латыни – все-таки я пусть и нерадивый, но католик. Но немецкий, увы, не знаю вовсе.

А мои надсмотрщики каждый день вытаскивали меня на допрос и орали на меня по-немецки. Я им каждый раз отвечал, что знаю только английский, а также просил передать русскому консулу, что «птица вернулась в гнездо». Именно эту фразу заставил меня заучить мой друг О’Нил на случай, если я попаду в руки пруссаков. В ответ меня били – ничего мне не сломали и не выбили, но в камеру я возвращался окровавленным.

Так продолжалось несколько дней. Потом пришел человек, одетый получше и немного говорящий на английском. Я ему разъяснил, что я всего лишь путешествовал по Пруссии – и попросил его передать фразу про птицу русскому консулу. Тот хмыкнул и сказал:

– А говорите, что не при делах.

Но через день меня приодели, смыли кровь, развязали, посадили на повозку и отвезли к консулу. Тот посмотрел на меня, как на пустое место, и произнес:

– Завтра вас отвезут, куда надо.

На следующий день я оказался в Тауроггене, где меня уже ждала карета – самая настоящая! И мы поехали в Петербург, куда прибыли вчера вечером. А сегодня меня привели в замок, в котором, как мне сказали, живет сам император Павел, к этому господину. Говорил он по-английски весьма неплохо, но со странным акцентом, похожим на колониальный.

– Меня зовут Василий, или Бэйзил, а это, – показал он на человека чуть помоложе, – Игор[146]. А вы, я так понял, Джон Мак-Криди. Можно, я буду называть вас просто Джоном?

– Конечно, Бэйзил.

– Я очень рад, что ваши мучения кончились. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, если вы не против, конечно.

– Конечно, нет. И благодарю вас за мое чудесное избавление.

– Расскажите мне своими словами про вашу одиссею. С момента побега и до того, как вас взяли пруссаки.

– Означает ли это, что я опять попаду в тюрьму в Ревеле? – сник я.

– Нет, конечно! После нашего разговора вы можете быть абсолютно свободны, хотя я надеюсь, что вы примете наше предложение.

– Но я же… враг…

– Уже нет. За вас поручился ваш друг – вы знаете, о ком я говорю.

Я кивнул и начал рассказ. Когда я его закончил, Бэйзил переглянулся с Игором и вопрос задал уже этот:

– Опишите, пожалуйста, этого виконта.

– Если вы дадите мне бумагу и карандаш, я смогу его изобразить.

– Однако… – И Бэйзил выдал мне и то, и другое.

Я принялся за работу и минут через пятнадцать протянул им листок.

– Готово!

Бэйзил посмотрел на мое произведение и сказал:

– Джон, а вы не думали о том, чтобы стать художником? Это великолепно! Но вот насколько это похоже на оригинал?

Я взял другой листок и изобразил на нем Керригана, на втором – самого Бэйзила, а на третьем – Игора.

– Поразительно! Джон, у вас редкий дар – люди у вас получаются как живые! Не хотите ли поработать на нас? Причем не только по художественной части – хотя и это будет весьма востребовано, ведь еще никто не изобрел фотографию.

Я не стал спрашивать, что это за фотография такая, и лишь ответил:

– Я очень вам благодарен, Бэйзил, и с радостью принимаю ваше предложение.

– Вы даже не спросили про ваше вознаграждение.

– Я не сомневаюсь, что вы меня не обидите, – улыбнулся я.

– Одна просьба – учите поскорее русский язык. Если надо, мы вам найдем учителя. А потом это даст вам возможность поступить в Академию художеств. Если захотите, конечно. А пока вас отведут туда, где вы будете жить, а затем мы хотели бы показать вас врачу – особенно после того, что вы пережили в прусской тюрьме.

– Спасибо. Но у меня тоже есть просьба. Не позволите ли мне увидеть мадемуазель Ольгу? Ей мой друг О’Нил просил кое-что передать на словах…

– Она и будет тем врачом, который вас осмотрит.

* * *

24 июня 1801 года. Пляж у Сент-Лоренса, Восточная Англия.

Джон О’Нил, на службе его величества короля Объединенного Королевства Великобритании и Ирландии Георга III.

А на самом деле Джулиан Керриган, который этого самого короля не слишком любит

– Ну что ж, выходите, джентльмены, – насмешливо произнес Джереми. – Ваша очередь.

Я закутался в парусиновый плащ и взлетел на палубу корабля. За мной, держась за все, за что можно держаться, последовал виконт.

Дул сильный ветер с моря, из-за чего дождь лил практически параллельно земле – точнее, палубе. Несмотря на то что уже было, как мне показалось, около двух или трех часов дня, берега сквозь пелену дождя было практически не видно. Мы спустились в баркас по веревочной лестнице – мне пришлось поддерживать своего спутника – после чего, повинуясь гребцам, наша посудина сначала резво помчалась вдоль берега, потом повернула в какую-то бухточку, а затем вошла в речку и причалила к пологому берегу.

– Выходите. Вон там, в двух милях, и находится Сент-Лоренс. Там спросите дом старого Вилли. Передадите ему привет от Джерри и скажете, чтобы он доставил вас в Молдон. Оттуда ходит дилижанс до Уитэма. А в Уитэме останавливаются дилижансы из Нориджа, Ипсвича и Колчестера в Лондон.

– А сколько нам туда ехать? – спросил виконт.

– Если повезет, доберетесь до Уитэма сегодня к ночи. Если же нет… В Молдоне найти комнату на ночь – не проблема. Спросите у Вилли, к кому лучше обратиться. Вот только не вздумайте давать самому Вилли больше шиллинга – он, паршивец, увидев, что вы не местные, попробует заломить вам такую цену…

– Да и шиллинг за семь-восемь миль на баркасе – весьма недешево, – ввернул я.

– Ирландец, судя по говору? Знаю я вас, вы все скряги… Ну что ж, можете и пешком прогуляться, если хотите… Вот только это миль пятнадцать, наверное, или чуть меньше. Да и погода к этому не очень-то располагает.

– Благодарю, – кивнул я, выскочил из лодки и помог выбраться виконту, а затем протянул шиллинг Джереми, хотя за все ему было давно оплачено.

– Не ожидал, не ожидал такого от гибернианца[147], - покачал головой Джереми. – Спасибо. Если что, то я всегда к вашим услугам.

«Да, – подумал я, – куда мне точно не хотелось бы снова попасть, так это в Англию. Моя самая, наверное, нелюбимая страна. Но русские друзья меня попросили, и я не сумел отказаться».

Когда мы бежали из Кёнигсберга, то сначала добрались до Пиллау, откуда я надеялся уйти если не в Англию, то хоть в Гётеборг. Увы, там мне объяснили, что по ту сторону Эресунна сейчас все глухо – особенно после «копенгагирования». Можно дойти до Мальмё, но не дальше. И аккурат на следующее утро туда уходил корабль, на котором мы и заночевали перед выходом.

Но в Мальмё, где я спросил про корабли, следующие в Англию, мне сказали, что торговля с Англией полностью прекратилась после обстрела Копенгагена и разгрома Нельсона у Ревеля. И вряд ли в ближайшее время возобновится – таков приказ его величества короля Швеции Густава Адольфа. Кэри было приуныл, но я завел его в пивную и сказал:

– Ждите здесь.

– Так, может, лучше я с тобой?

– Люди, к которым я иду, не любят незнакомцев.

Как мне и рассказал Ганс, домик, который был мне нужен, находился на улочке Простгатан, что недалеко от порта. Он мало чем отличался от соседей, кроме синей окантовки окон. Я постучал, как мне и было велено – два раза, пауза, один раз, пауза, три раза.

Дверь медленно открылась, и на меня без особой приязни посмотрел здоровенный бородатый детина с пистолетом в руке. Он спросил что-то по-шведски, причем, судя по его интонации, фраза означала что-то вроде: «А ты кто такой?» и «Какого черта тебе надо?»

– Привет тебе от Ганса, – сказал я по-немецки. – Из Ревеля.

– Это тот рыжий коротышка?

– Да нет, светловолосый, и коротышка только по сравнению со мной. А тебя даже чуть повыше.

– Похоже, знаешь ты эту старую бестию…

– Не такой уж он и старый. Старше меня лет на пять, наверное.

– Ладно, вижу, что ты его и правда знаешь. Заходи.

Узнав о том, что мне нужно, он лишь сказал:

– Непросто сейчас попасть в Англию. Тем более с товаром.

– А товара-то у нас и нет. Еле-еле сами ноги унесли из Пруссии.

– Слыхал я что-то про заварушку в Мемеле. Вы не оттуда?

– Да нет, из Пиллау.

– А зачем в Англию? Ты что, англичанин?

– Ирландец. Но нам нужно именно в Англию. Желательно в Лондон.

– В Лондон? А может, и в Букингемский дворец?

– Нет, конечно. И тем более не в Тауэр и не на «Тайбернское дерево»[148]. Впрочем, там уже лет двадцать никого не вешали.

Тот впервые за весь наш разговор улыбнулся, но потом неожиданно посерьезнел.

– Да, теперь таких джентльменов, как мы, вешают в Ньюгейте. Только, скажи мне, дружище, при чем здесь я?

– Ганс мне сказал, что если кто-то это и сможет устроить, то это Свен. Просил меня напомнить о некой истории в Либаве…

– Так и сказал, паршивец? Да, мы смогли тогда уйти прямо из-под носа русских – точнее, местных немцев, которым я щедро заплатил. Ладно, есть у меня одна зацепка. Приходите завтра пораньше, а переночевать можете вон там, в доме с зеленой дверью. Скажете фру Янссон, я вас прислал – тогда она не будет наглеть.

На следующее утро нам объявили, что один его «хороший знакомый» уходит через день в Восточную Англию[149]. Вот только не отсюда, а из деревни Викен, севернее Гельсингборга, куда нас Свен готов был доставить «за умеренную плату». Конечно, «умеренная плата» оказалась неприкрытым грабежом, но, как говорится, «у нищих нет выбора».

Так мы и попали на «Смазливую Бетси», корабль Уолтера Кидда. Являлся ли он родственником знаменитого пирата, не знаю, но ободрал он нас, как липку, причем качественно. Зато на следующее утро мы уже шли под парусами, все дальше удаляясь и от Швеции, и от Петербурга, где живет Ольга.

Сегодня утром к нам заглянул Джереми, наш «цербер», и сказал:

– Значит, так, парни. Пока я вам не скажу, из каюты не высовываться. Еду вам принесут, ведро вынесут. Все ясно?

И на всякий случай запер дверь снаружи. Каюта наша находилась на правом борту и напоминала собачью конуру. Через крохотный иллюминатор виднелся только кусочек моря. По звукам, раздававшимся с палубы, я понял, что выгружают какой-то груз и, наверное, загружают новый. После чего корабль снялся с якоря и пошел куда-то в другое место – вскоре я увидел, что в иллюминаторе появился берег. Судя по всему, мы находились то ли в бухте, то ли в широком устье какой-то реки. Наконец пришел и наш черед.

А далее все прошло без особых хлопот. Вот только меньше, чем на два шиллинга, проклятый Вилли никак не соглашался. Но мы все-таки успели и на дилижанс из Молдона в Уитэм, и даже на припозднившийся лондонский курьерский. И около полуночи попали в пасть ко льву – в столицу ненавистной мне Англии, в Лондон.

Часть 3

Туманы Лондона

26 июня 1801 года. Лондонский Тауэр.

Чарльз Джон Кэри, девятый виконт Фолклендский

Когда мой отец, Луциус Чарльз Кэри, седьмой виконт Фолклендский стал членом Палаты лордов после смерти моего деда, ему пришлось проводить много времени в Лондоне. Сначала он, как и многие прочие лорды, в это время жил в своем клубе. Но когда ежегодная майская ярмарка переехала из района Мэйфэйр в Вестминстере, он подсуетился и купил там огромный участок – еще до того, как это место стало самой фешенебельной частью Лондона. Над проектом особняка работали самые модные архитекторы того времени. Помимо него, в Вестминстере построили дом для прислуги, гостевой дом и ряд подсобных помещений. А между зданиями разбили парк, считавшийся одним из чудес Лондона.

Все это вместе с поместьем, титулом и большей частью имущества унаследовал в 1785 году мой старший брат Генри Томас – не только старший сын, но и любимец отца. Меня же папа не жаловал, в завещании оставил мне лишь ежегодный пенсион в сто фунтов стерлингов. Для кого-то это огромные деньги, но я-то привык к совсем другому образу жизни… Причем сумму эту было поручено выплачивать не семейному адвокату и не банку, как это обычно делается, а моему братцу.

Единственный раз, когда я побывал в родительском доме после того, как он перешел к Генри, было через три месяца после смерти отца. Братец пригласил меня к себе, чтобы объявить мне, что ежегодные выплаты он урезал до тридцати фунтов. Так что мне ничего не оставалось, как пойти на службу – для начала офицером в королевский флот. А через некоторое время меня вызвал к себе лорд Уильям Уиндхам Гренвилль, который только что вступил в должность министра иностранных дел, и предложил мне заняться тайными делами на службе ее величества.

Пять лет назад я исполнял одно довольно щекотливое задание в Копенгагене, когда мне сообщили, что мой брат скончался в Лондоне. В семейной адвокатской конторе мне объявили, что Генри Томас так и не женился, других наследников у него не было, а завещания он не оставил. Поэтому все его имущество досталось мне – а неприятным сюрпризом оказалось то, что довеском к нему перешли ко мне и все его долги.

Я-то ожидал получить родовой замок в Шотландии, семейное имение в Йоркшире и отцовские накопления, хранившиеся в лондонских банках. Оказалось, что счета давно уже пусты, замок и поместье проданы, равно как и большая часть участка в Мэйфэйре. Мне пришлось потратить все свои сбережения, а еще и продать гостевой дом и конюшню, чтобы расплатиться с долгами проклятого Генри. Оставались лишь особняк и дом для прислуги.

Тогда же я явился в Палату лордов, членом которой я теперь являлся. Но там кто-то успел распустить слух, что Генри Томаса отравили и что сделал это именно я. Поэтому со мной демонстративно не здоровались, слова мне не давали, и я решил отложить свою законотворческую карьеру до лучших времен и вернулся на службу королю.

Особняк в Вестминстере я очень люблю – для меня он тихая гавань, в которой я чувствую себя в безопасности, хоть и бываю здесь нечасто. И, когда мы приехали сюда позавчера вечером, я отдал распоряжение, чтобы О’Нила поселили в домике для слуг, а сам я, впервые за долгое время, принял ванну, а затем основательно отоспался.

Утром я первым делом написал письмо новому государственному секретарю по иностранным делам, Роберту Банксу Дженкинсону, графу Ливерпулу, в котором сообщил о своем возвращении. Именно ему я теперь подчинялся, что меня не очень радовало – в отличие от Гренвилля, Дженкинсон был приятелем Генри, а после его смерти именно он стал одним из инициаторов моей травли в Палате лордов.

К моему удивлению, ответа на свое послание я не получил. А сегодня рано утром, когда я еще почивал, приехала карета, охраняемая йоменами Тауэра, и мне вручили бумагу с требованием немедленно отправиться на этой карете «вместе с человеком, именуемым Джоном О’Нилом». Они даже не дали мне времени как следует одеться – пришлось обрядиться в тот костюм, в котором я приехал и который едва ли подходил для подобного визита.

Отвезли нас прямиком в Тауэр и сдали с рук на руки другим йоменам, которые повели нас в одно из небольших зданий, служивших, как я понял, гостиницей. Несмотря на июнь, в Лондоне было не более пятидесяти градусов[150], а в помещении, куда нас привели, отсутствовал камин, и холод пронизывал меня до костей. Но самое скверное, что первым на допрос – а то, что нас сюда привезли не для того, чтобы побеседовать о поэзии Шекспира, я понял сразу – вызвали О’Нила. Когда же я попытался возразить, что среди нас главный я, мне было сказано издевательским тоном:

– Виконт, меня послали именно за вашим человеком. Вас же я попрошу подождать. А пока изложите все ваши… скажем так, приключения, начиная с неудавшегося покушения на русского императора, в письменной форме. Бумага и чернильница – вон на том столе.

За мной пришли лишь через полтора часа. Там, куда меня отвели, весело пылали дрова в камине и было тепло. Но люди, которые меня допрашивали, были мне незнакомы, а, судя по акцентам, двое из трех даже не принадлежали к высшему классу. Они, кстати, так мне и не представились.

– Виконт, – обратился ко мне один из них – единственный, чей акцент выдавал выпускника не просто Оксфорда либо Кембриджа, а одного из более престижных их колледжей. – Лорд Хоксбери сейчас очень занят, поэтому он поручил побеседовать с вами мне и моим людям.

– Простите, не знаю вашего имени.

– Зовите меня капитан Смит.

Я подозревал, что это вряд ли было его настоящим именем, но сделал вид, что меня удовлетворил такой ответ, и спросил:

– Капитан Смит, не потрудитесь ли вы мне объяснить, почему со мной обращаются столь негостеприимно?

– Виконт, – он взял бумагу, лежащую на столе. Я увидел написанное лишь мельком, но это была несомненно рука самого Дженкинсона. – До недавнего времени, все, что вы делали, как правило, не вызывало сомнений и признавалось правильным. Но почему-то с недавних пор вы попадаете из одной переделки в другую – причем только вы и остаетесь живым и на свободе. Все же остальные либо погибают, либо попадают в руки врагов.

– Нет, погодите, – он увидел, что я хотел ему возразить. – Давайте обо всем по порядку. Смотрите – в России император Павел жив и здоров, а практически все участники заговора против него арестованы. Все, кроме наследника императора, на которого мы возлагали такие надежды. Но он больше не наследник, и то, что его не посадили в крепость, нас, конечно, радует, но пользы в том мало.

– Но…

– Обождите, виконт. Смотрим, что произошло потом. В Ревеле ваша группа была полностью уничтожена. Русские откуда-то узнали, что вы планировали, и где и когда все должно было произойти. Более того, каким-то образом был убит адмирал Нельсон, а нападение на Ревель сорвалось. И это после того, как аналогичная акция в Копенгагене увенчалась полным успехом. Успели унести ноги только вы и ваш новый человек.

– Но…

– Виконт, я повторяю – наберитесь терпения. В Мемеле вы беседовали с капитаном «Бланш» и одним из его людей. Последний опознал вашего подчиненного – якобы это был некто Керримэн, некогда бежавший с «Бланш». А сразу после этого экипаж «Бланш» попадает под арест, а потом попросту исчезает вместе с фрегатом. Та же судьба постигла наших агентов в том проклятом городе. И, опять же, ушли лишь двое – вы и ваш О’Брайен.

– О’Нил, капитан.

– Или Керримэн? И, наконец, операция в Кёнигсберге закончилась смертью или пленением всех ее участников – опять же, кроме вас и вашего человека. Имейте в виду, что сэр Роберт написал мне подробную записку, где усомнился и в ваших действиях, и в bona fides[151] этого вашего О’Доннела, или как там его. Именно с его слов мы узнали про то, что он, возможно, Керримэн.

– Вы, как я понял, уже успели побеседовать с ним.

– Именно так. И на вопрос, не Керримэн ли он, этот человек лишь улыбнулся и сказал, что готов на очную ставку с любым членом экипажа корабля, на котором он якобы служил, хоть прямо сегодня. Увы, весь экипаж «Бланш» бесследно исчез в Мемеле, кроме его бывшего капитана, который командовал другим кораблем, потерянным в Ревеле, и чья судьба нам неизвестна.

– Но был еще боцман, которого уличили в мужеложестве, во всяком случае, такие слухи ходили…

– Был, и, между нами говоря, он и на самом деле являлся мужеложцем – более того, этот мерзавец принуждал матросов к этому богопротивному делу. Тогда было принято решение не предавать это огласке, и боцмана арестовали всего лишь «за нанесение побоев матросам». Но через несколько дней его нашли повесившимся в камере. Сам ли он это сделал или ему помогли, нам неизвестно. Так что нет никого, кто мог бы опознать вашего спутника. Да, мы нашли описание бежавшего с «Бланш» – только там его именовали Кэрриган.

Капитан достал из папки бумагу и зачитал:

– «Высокий, волосы светлые, глаза голубые, бороду бреет, говорит с акцентом жителя наших южных американских колоний».

Я возразил:

– Акцент у О’Нила скорее ирландский, хотя он говорил, что какое-то время жил в Северной Америке. А под остальную часть описания кто только ни подойдет… Но он вроде служил на каком-то корабле, перевозившем контрабанду.

– Именно так, на «Веселой Мэри». Вот только мы не нашли никого, кто бы признался, что он на ней ходил, – тут Смит, или как его звали на самом деле, сардонически ухмыльнулся. – Так что никто не может нам сказать, был ли в их команде человек по фамилии О’Нил или нет. А если был, то как он выглядел. И тем более нет никого, кто был бы готов его опознать. Единственной зацепкой было то, что сам корабль нам описать смогли. И, как ни странно, ваш О’Нил правильно ответил на все вопросы – и единственным отличием был цвет волос обнаженной по пояс галеонной фигуры на носу корабля. Когда же ему было сказано, что свидетель назвал ее темноволосой, он ответил, что много раз ходил рядом с ней по нужде[152], и волосы фигуры всегда были рыжими.

– Не кажется ли вам, что слова какого-то офицера с «Бланш» вы принимаете на веру, когда никаких других доказательств нет, а все в описании О’Нила сходится? Ведь он на деле доказал свою преданность ее величеству – и, более того, спасал меня в самых безвыходных ситуациях.

– Возможно, так оно и есть. Вот только… По его словам, все ваши провалы – про то, что случилось в Петербурге, он, естественно, ничего не знает – череда случайностей. Так что давайте сравним то, что рассказал ваш ирландец, с тем, что написали вы.

Он взял пачку листов с подробным описанием того, что мне довелось пережить, внимательно все прочитал, а потом кивнул тщательно выбритым подбородком и произнес:

– Понятно… Все сходится. Вот только мне хотелось бы уточнить некоторые подробности. Как именно вы смогли уйти из Ревеля? Я знаю, вы об это написали достаточно подробно, но скажите – на какой высоте было окно с другой стороны двора, через которое вы ушли от погони? И в каком порядке вы бежали через это окно? И на какой улице оказались, когда выбрались из того дома? И какого цвета была у него дверь – изнутри и снаружи?

Мне пришлось лихорадочно вспоминать случившееся… А потом примерно такому же допросу меня этот проклятый Смит подверг и по другим нашим неудачам.

– Ну что ж, виконт, все сходится, кроме пары моментов, которые вы, по вашим же словам, точно не помните. Значит, вы пытались отговорить Вильсона от операции, во время которой он, по вашим словам, погиб?

Я обратил внимание на несколько фамильярное обращение ко мне, но ничего не сказал.

– Наверное, погиб – я не видел его трупа, нам пришлось срочно уходить.

– Понятно… Нет, не думайте – у нас нет сведений о его судьбе, так что, скорее всего, его действительно убили. Ну что ж, скажите спасибо вашему О’Нилу – похоже, все обстояло именно так, как вы утверждаете.

– И что теперь будет?

– Знаете, подобная череда неудач обычно означает лишь одно – вам неплохо бы на какое-то время остаться в старой доброй Англии и заняться другими делами. Например, планированием операций. А вот ваш ирландец показал не только весьма незаурядный склад ума, но и то, что фортуна на его стороне. А это в нашем деле немаловажно. Так что мы, наверное, заберем его у вас на некоторое время.

– Но что он сам думает по этому поводу?

– Он как раз просит, чтобы его оставили с вами. Говорит, что вы сработались и под вашим началом он готов идти хоть к черту в пекло. Может, через какое-то время мы его вам вернем. Но сейчас вас отвезут в Мэйфэйр, а заодно и заберут вещи О’Нила.

* * *

14 (26 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Охтинские верфи.

Валерий Петрович Коновалов, водитель «скорой», а ныне просто механик

Война – войной, а дела – делами. Пока наши силовики успешно боролись с заговорами, мы с Иваном Петровичем Кулибиным ударно трудились над действующей моделью паровой машины. Время поджимало, и мы не жалея себя дневали и ночевали на верфи, где в нашем распоряжении были все здешние кузнецы, медники и другие мастеровые, коих мы с Кулибиным по именному указу императора имели право использовать по нашему усмотрению. Кроме того, из казны на все наши расходы была выделена солидная сумма, которой мы стимулировали труд наиболее толковых работяг.

Я беспокоился лишь за здоровье Ивана Петровича, который был уже немолод и порой прихварывал. Но тот только подшучивал над своими болячками и готов был трудиться с утра и до вечера. По мере сил и возможностей нам помогал Алексей Алексеевич Иванов. Но последние события, когда ему пришлось заниматься несвойственным для него делом – палить из винтовки, спасая императрицу и дам ее свиты от злодеев, напавших на кортеж Марии Федоровны по дороге в Павловск, – помешали ему потрудиться на нас в полную силу.

И вот сделанный нами двигатель был готов. Внешне он напоминал паровую машину Уатта. Она относилась к так называемым паровым машинам двойного действия. Подобные агрегаты работали на паре низкого давления при небольшом числе оборотов. Но более сложные двигатели нам изобретать было просто некогда. Если сделанная нами действующая модель окажется вполне работоспособной, то тогда можно будет заказать Кулибину, который вполне мог справиться с обязанностями главного инженера и руководителя производства, выпускающего паровые двигатели, еще несколько таких машин.

Одновременно охтинские корабелы спешно строили корпуса будущих буксиров, которые потянут за собой баржи с военным снаряжением и амуницией. На Каспийском море, куда будут сплавлены «вниз по матушке по Волге» суда с войсками для последующей экспедиции в Персию и Индию, пока можно обойтись и такими примитивными паровичками. А вот на Черном море и Балтике, откуда рубежам России могла грозить реальная опасность нападения превосходящих сил неприятеля, необходимы будут военные паровые корабли, возможно даже бронированные.

Для машинных команд будущих русских броненосцев понадобятся опытные кадры. Именно те, кто пойдет вместе с войсками Михаила Илларионовича Кутузова на юг и станут механиками российского парового флота. Федор Федорович Ушаков, влюбленный в многопушечные парусные корабли, познакомившись с историей развития мировых флотов, понял, что вскоре должны наступить совсем другие времена, когда рассекающих синие волны парусных красавцев вытеснят коптящие черным дымом небо военные пароходы.

А все начнется именно отсюда – со скромной паровой машины, построенной, можно сказать, «на колене» гениальным русским изобретателем Иваном Петровичем Кулибиным и случайно заброшенным из будущего в прошлое обычным водилой с питерской «скорой».

– Ну что, почнем помолясь? – спросил я Кулибина.

– С Богом, – Кулибин по-староверски, двуперстно перекрестился и махнул рукой механику Степану Хлебникову. Тот тоже перекрестился и запустил пар из котла в цилиндр.

Машина запыхтела, застучала, залязгала. Шток поршня задвигался, планетарный механизм преобразовал возвратно-поступательные движения штока во вращательные.

– Смотрите! Смотрите! Она крутится! – заорал кто-то из мастеровых.

Мы с Кулибиным переглянулись и, не сговариваясь, обнялись.

– Ну что, Иван Петрович, мы это сделали! Может быть, поднимем чарку-другую в честь такого праздника?

– Валерий Петрович, – укоризненно покачал головой Кулибин, – ты ведь знаешь, что я не пью это бесовское зелье. А мастеровым – почему бы и не выпить. Они это заслужили.

Наши работяги радостно загалдели.

– Только, чур, ребята, – сказал я, отсыпав горсть мелочи Степану Хлебникову, – смотрите не упейтесь. И в кабак идите лишь после того, как машина остановится и топка потухнет. И еще – надо кому-нибудь остаться здесь, чтобы присматривать за машиной. Я сейчас отправлюсь в царский дворец, чтобы доложить о том, что машина работает, самому государю императору. Оттуда пришлют солдат, которые будут охранять машину днем и ночью. Вы ведь знаете, что у нас недругов немало, и они рады будут сделать нам какую-нибудь гадость.

– Знаем, Петрович, – ответил за всех Хлебников. – Я, пожалуй, и останусь. А ребята пусть гуляют. И пусть только кто-нибудь из них завтра не выйдет на работу! Я тогда им покажу, где раки зимуют!

– Ну, если ты, Степан, сам за всем приглядишь, – кивнул Кулибин, – то я спокоен. Поеду домой, отдохну чуток. А то устал я за эти дни. А ты, Валерий Петрович, поезжай во дворец к царю. Надо порадовать государя!

* * *

14 (26 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк

Сегодня в мое логово заглянул генерал Кутузов. Михаил Илларионович в порядке подготовки нашей заморской экспедиции теперь все чаще бывал у меня. Как человек умный и хитрый, он прекрасно понимал, что мое знание всего произошедшего в нашей истории дает мне большую фору перед его современниками, для которых будущее пока еще неведомо.

Надо сказать, что подготовкой экспедиции Кутузов занимался с большим старанием, тщательно продумывая последовательность действий и согласованность наступления объединенного российско-французского войска. Внешне медлительный, даже ленивый, Михаил Илларионович скрывал под маской светского жуира и вельможи талант полководца, который должен быть не только воителем, но и политиком, который в первую очередь добивается не разгрома армии противника на поле боя, а победоносного завершения всей военной кампании.

Внимательно изучив рапорта своих помощников и донесения шпионов, Кутузов пришел к неутешительному выводу – этим летом объединенная армия вряд ли сможет достигнуть границ Персии и индийских княжеств.

– Василий Васильевич, голубчик, – говорил мне Михаил Илларионович, расстегнув мундир и вытирая большим батистовым платком вспотевшую грудь, – посмотрите – половина лета уже позади. А у нас, как говорят мужики, и конь не валялся. Мы не сможем подготовить необходимое количество провианта, необходимого для войска, боеприпасов и военного снаряжения. А если бы даже случилось чудо и нам бы удалось создать необходимый запас, то мы вряд ли сможем доставить его до Астрахани, откуда, собственно, и должен начаться наш поход. Прошу заметить, Василий Васильевич, что идти нам придется по местам диким, где добыть нужное количество продовольствия и фуража вряд ли удастся. Ну, за исключением, пожалуй, баранов – у жителей горных аулов большие отары, и, как я узнал от моих людей, за хорошую цену обитатели тех мест с большим удовольствием продадут нам овец и коз.

– И что же вы предлагаете, Михаил Илларионович? – спросил я. – Отложить поход на следующий год? Учтите, что к тому времени остатки войск Бонапарта в Египте, которые терпят нужду во всем, не получая снабжения, могут сложить оружие. Вы прекрасно знаете, что на Востоке люди в первую очередь уважают силу. Капитуляцию или уничтожение французского войска наши недруги британцы используют для дискредитации господина Первого консула. Ну, и нас грешных, кои заключили союз с Бонапартом. А нам это надо?

Кутузов тяжело вздохнул, еще раз вытер льющийся по его лицу пот и покачал головой.

– Вы правы, Василий Васильевич. Именно подобные действия, скорее всего, предпримут британцы. После этого нам будет довольно трудно разговаривать с турками, которые почувствуют себя причастными к победе над остатками экспедиции Бонапарта. А потому я хочу предложить господину Первому консулу попытаться заключить почетное перемирие с англичанами и турками, после чего эвакуировать французов на Ионические острова. Там они могут привести себя в порядок, отдохнуть, после чего их можно будет использовать для нанесения вспомогательного удара в Леванте.

– Да, все это так, Михаил Илларионович, но в таком случае нам следует срочно связаться с Наполеоном, чтобы тот принял тяжелое, но вынужденное решение и отдал команду своим генералам в Египте подписать с англичанами конвенцию об оставлении Александрии и Каира и отправке уцелевших войск на Корфу.

В нашей истории так оно и было. Примерно шеститысячный отряд генерала Огюстена Бельяра в конце июня оставит Каир. По условиям капитуляции его на английских судах отправят во Францию. Другой французский генерал Жак-Франсуа Мену в конце августа с пятитысячным отрядом сдался в Александрии. А теперь представьте – десять тысяч опытных солдат и офицеров, умеющих сражаться в пустыне, успевших привыкнуть к жаркому южному солнцу… Из них можно сформировать отборный отряд, который может причинить немало хлопот британцам и туркам.

– Вы правы, Василий Васильевич. Только не стоит забывать, что тот, кто сообщит государю о неготовности наших войск к походу на юг, может стать «черным вестником», который примет на себя гнев императора. Я, честно говоря, не решусь попросить у царя аудиенции, чтобы сообщить то, о чем мы сейчас с вами говорили.

– Михаил Илларионович, но мы ведь не маленькие дети, которые при испуге закрывают ладошками лицо, считая, что таким образом они спрячутся от вещей, их пугающих. Только вы правы в одном – сообщить о неготовности наших войск к походу и об изменении планов государю должен Первый консул. С мнением Бонапарта император считается, и его доводы он воспримет совсем не так, как наши с вами.

– Следовательно…

– Следовательно, Михаил Илларионович, необходимо составить подробную докладную записку и отправить ее в Париж майору Никитину. Пусть он обсудит ее с Первым консулом. Наполеон умный человек и прекрасно поймет, что в данном случае рисковать не стоит.

– Хорошо, Василий Васильевич. Если будет нужно, то я подпишусь под вашей, как вы говорите, докладной запиской. Негоже будет, если я стану прятаться за вашу спину.

– И еще, Михаил Илларионович. Экспедиция может быть отложена на год. Но сие совсем не означает, что мы будем все это время сидеть сложа руки и ждать у моря погоды. Необходимо провести ряд мероприятий, которые могут стать подготовкой к походу. Я переговорю с генералом Бариновым, и мы подготовим план действий, которые необходимо будет заблаговременно провести, готовясь к совместной с французами экспедиции. Если у вас появятся на сей счет какие-либо мысли, то не стесняйтесь, Михаил Илларионович, изложите их на бумаге. Они войдут в план действий.

– Именно так я и сделаю, – кивнул Кутузов. – А пока я пойду домой, прилягу. Что-то сердце у меня разболелось. Наверное, скоро будет гроза…

* * *

14 (26 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Да, у императора Павла Петровича все делается быстро. Любая бумага, будь то любовная записка или именной указ, тут же попадает туда, куда надо. И исполняется в кратчайшие сроки. Иначе нерадивый чиновник или вельможа рискует получить полновесную клизму из скипидара пополам с патефонными иголками. Это вам не императрица Елизавета Петровна, у которой указы валялись на ее столе неподписанными по году и более. А были и такие, которые она подписывала лишь наполовину. Накарябав перышком лишь первую часть своего имени «Ели…», дщерь Петра дописывала вторую часть после неоднократных напоминаний канцлера через полгода или год. Такой вот характер был у «веселой царицы».

А у Павла Петровича не забалуешь. Решение (правильное или не очень – это уже другой вопрос) он принимал почти сразу. А далее, получив пинок в обтянутые бархатом ягодицы, исполнители начинали носиться со скоростью, близкой к скорости звука.

Об этом обо всем я подумала, получив предписание явиться в покои императрицы в Михайловском замке при полном при параде, дабы там получить из рук супруги самодержца орден Святой Екатерины. По мнению царской четы, я его заслужила своим геройским поведением во время нападения злоумышленников на кортеж Марии Федоровны во время нашего не совсем удачного путешествия в Павловск.

Если же кого-то интересует мое скромное мнение, то я вела себя отнюдь не геройски, в душе трусила, как и все, а что с императрицей ничего не произошло – так это заслуга Геры Совиных и моего отца. А мы в данном случае были обычными статистами. Но с власть предержащими спорить себе дороже. Потому я заранее поблагодарила Марию Федоровну за высокую награду (это без стеба – орден Святой Екатерины считался одной из высших наград Российской империи) и, как положено в таких случаях, обещала «не уронить честь и оправдать верной службой»…

И еще мне ужасно не понравился дурацкий парадный костюм, образец которого был утвержден лично императором Павлом. «Серебряного глазета, по местам вышитое золотом с золотыми снурками и кистями, шлейф же зеленый бархатный» – так значилось в описании церемониального костюма. Для полноты впечатлений на голову мне нахлобучили зеленую бархатную широкополую шляпу. Увидев себя в зеркале, я откровенно заржала. Статс-дама императрицы, которую Мария Федоровна прислала мне, дабы научить меня правилам этикета во время награждения, укоризненно покачала головой. А папа, с трудом скрывая улыбку, тайком показал мне кулак.

Ладно, где наша не пропадала! Напялив на себя церемониальный костюм, я, с непривычки цепляясь за ручки дверей и выступы, кое-как доковыляла до покоев императрицы. Там, после небольшой приветственной речи – опять меня сравнивали то с богиней Афиной Палладой, то с Орлеанской Девственницей, – мне вручили долгожданную награду. Сам знак ордена делали из золота. Он имел крупный овальный медальон в центре креста с короткими широкими лучами. На медальоне была изображена сидящая святая Екатерина, держащая в руке большой белый крест с раздвоенными на концах перекладинами, в центре которого укреплен небольшой бриллиантовый крестик. Над рисунком стояли литеры СВЕ, то есть Святая Великомученица Екатерина, а в углах перекладин – DSFR, от латинского Domine, salvum fac regem, то есть «Боже, царя храни!».

Необычно выглядел и реверс знака ордена. На медальоне с обратной стороны была изображена башня с гнездом на макушке, из которого выглядывали два птенца орла. Их родители сражались внизу со змеями, пытающимися добраться до детенышей, а по верху шла надпись на латыни: «Aequat munia comparis» – «Трудами сравнивается (с супругом)». Только вот супруга у меня пока нет. Но Мария Федоровна, вручая мне орден, шепнула мне, что супруга они мне подберут в ближайшее время. Интересно, кого они хотят мне всучить?

Знак малого креста носился на левой стороне груди на банте из белой ленты, на котором был начертан девиз ордена. Именно туда мне и пришпилили этот самый бант.

К концу процедуры вручения я уже мечтала лишь об одном – скорее бы сбросить это нелепое платье и одеться в привычную для меня одежду. Нет, женские моды начала XIX века – не для меня. Терпеть ненавижу, когда где-то что-то жмет, стесняет и мешает. А вот дамочки из здешнего времени воспринимают эту одежду как само собой разумеющееся. Бедняжки – как они все это терпят!

– А вы знаете, мадемуазель, – сказал император, подойдя ко мне после окончания церемонии, – кроме вас лишь одна женщина была награждена сим орденом за воинские заслуги. Это супруга лейтенанта Романа Кроуна, который командовал 22-пушечным катером «Меркурий». Это произошло в 1789 году, когда Россия воевала со Швецией. Супруга лейтенанта Кроуна Марфа сопровождала в походе своего мужа. Командир «Меркурия» был лихим воякой. В мае 1789 года он атаковал в Христиан-фьорде[153] 44-пушечный шведский фрегат «Венус». После жаркой баталии «Венус» был захвачен. Во время боя Марфа Кроун была под вражеским огнем на верхней палубе, оказывая посильную помощь раненым русским морякам. За что она и была награждена малым крестом ордена Святой Екатерины.

– Ваше величество, – поспешил добавить подошедший ко мне Василий Васильевич Патрикеев, – самое интересное – Роман Кроун англичанин, точнее, шотландец, перешедший на русскую службу в 1788 году. Он честно служил своей новой родине и ушел в отставку в чине адмирала. Его потомки пошли по стопам отца, продолжив службу в русском флоте.

– Достойные люди, – одобрительно кивнул Павел. – А вы, мадемуазель, и дальше продолжайте честно служить России. Полагаю, что сегодня вас не в последний раз награждали за ваше усердие и доблесть. За спасение же своей супруги я поблагодарю вас отдельно.

* * *

15 (27 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

Капитан гвардии Герман Совиных

Заживает, как на кошке – так, кажется, говорят в народе про людей, у которых ранения буквально в считаные дни перестают кровоточить, и вскоре о них напоминает лишь небольшой шрамик на теле. Похоже, что к породе кошачьих принадлежит и моя Варенька. Прошло всего ничего, а рана на ее прекрасном плечике уже затянулась, и лишь красноватая полоска напоминала о перестрелке с бандитами на дороге в Павловск.

Я все же стараюсь быть поаккуратней, когда обнимаю ее. А в порыве страсти – как звучит это словосочетание! – иногда не удается сдержать себя. Впрочем, чувства у нас с ней друг к другу схожие, и ночами мы порой устраиваем такие «обнимашки», что я просто диву даюсь. Вроде я не пацан молодой, а мужик, повидавший такое, чего не стоило бы видеть. А с моей Барби веду себя, как страстный испанский мачо.

– Коханый, радосць мойя, – шептала она мне и крепко обнимала своими прелестными ручками, в которых неожиданно появлялась неженская сила. Волосы ее рассыпались по подушкам, и я тонул в них. Сердце у меня гулко ухало в груди, и я, собравшийся было хорошенько отоспаться после трудного дня, не мог устоять перед чарами прелестной польки. Вспомнился вдруг «наше всё», Александр Сергеевич Пушкин. Он, правда, сейчас еще под стол пешком ходил. Но, повзрослев и набравшись любовного опыта, завзятый ловелас и бабник так напишет о польских женщинах:

Нет на свете царицы краше польской девицы.

Весела – что котенок у печки -

И как роза румяна, а бела, что сметана;

Очи светятся будто две свечки![154]

Генерал Баринов и Василий Васильевич Патрикеев уже не раз намекали мне, что неплохо было бы мне как-то узаконить наши с Варенькой взаимоотношения. Я был не против, она вроде тоже. Но в здешних краях брака гражданского не существовало. Можно было, конечно, жить, махнув на все рукой. В конце концов, делить нам с ней нажитое непосильным трудом вряд ли придется. Правда, придворный (да и не только) люд будет на нас коситься. Времена сейчас здесь такие, что для большинства нет ничего зазорного в том, что супруги с азартом изменяют друг другу, причем особо и не скрывая сам факт супружеской измены. А вот связь незамужней девушки с человеком «из общества» становится предметом вечных пересудов здешних кумушек.

– Не ломай голову, Гера, а просто обвенчайся со своей паненкой, – как-то раз сказал мне Василий Васильевич. – Я понимаю, что вы принадлежите к разным конфессиям, и твоя Барби не горит желанием из католички стать православной. Ну и бог с ней. Пусть ходит в костел и крестится не так, как принято на Руси.

– А что, так можно? – спросил я с замиранием сердца.

– Эх, молодо – зелено, – вздохнул Патрикеев, – а что вы знаете о законах Российской империи, которым подчиняется даже государь Павел Петрович. Ты слышал что-нибудь о «Послании Святейшего Синода к православным о беспрепятственном им вступлении в брак с иноверцами»? Между прочим, бумага сия появилась на свет еще в 1721 году, в правление императора Петра Великого.

А история этого «Послания» такова. За три месяца до его принятия в Синод поступило доношение из Берг-коллегии, инициатором которого был артиллерии капитан Василий Татищев. В своем письме Татищев ходатайствовал о желании поселившихся в России шведских специалистов (из числа офицеров и солдат, взятых в плен русской армией) «жениться на русских девках без переменения веры». Похоже, что к тому времени проблема эта реально обострилась. О сем можно судить по той скорости, с какой она была решена: письмо Татищева было написано 18 марта, а доношение Берг-коллегии датировано 17 мая. Итого, весь вопрос решился высшими государственными инстанциями за какие-то пять месяцев и одиннадцать дней – скорость для российской бюрократии прямо-таки сверхзвуковая. Причину такой резвости легко понять. Российская империя остро нуждалась в европейских специалистах, особенно в горных инженерах. Надо было сделать все, чтобы поощрить их натурализацию в России и затруднить возвращение на родину в преддверии близкого мира со Швецией и неминуемого размена военнопленными. Петр Алексеевич был человеком в меру прагматичным. Он решил таким способом укоренить подданных короля Карла XII в России путем брака их с русскими девицами. Ведь иным способом трудно уговорить европейца остаться на ПМЖ в Тобольске или Оренбурге.

Как бы то ни было, но бумага, принятая Святейшим Синодом, все еще является законом, а в ней черным по-русски говорится, что брак «верного мужа с иноверной женой не есть сам собою нечист или богомерзок». Главное в этом браке то, что «если угрозы совращения (перехода в иную веру) нет, то брак с иноверным не только не опасен, но и „подается благонадежие, что и инославные лица обратятся к православию“». Правда, при этом «иноверный супруг должен дать предшествующую браку клятву („под штрафом жестокого истязания“) о „несовращении супруга и о непрепятствовании воспитания будущих детей в православии“».

– Только, как мне кажется, Гера, скорее ты совратишь свою Барби, чем она тебя. Ну, а что касается детей, то до них еще надо дожить. Впрочем, как я понял, вы с твоей паненкой ведете активную работу по улучшению демографической ситуации, – тут Васильич лукаво посмотрел на меня и покачал головой.

Вот так сравнительно легко и безболезненно был снято одно из главных препятствий для моего брака с Варенькой. Пойду порадую ее хорошей новостью…

* * *

15 (27 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

Алексей Алексеевич Иванов, частный предприниматель и любитель военной истории

Да, переплюнула меня моя лихая дочурка. Правда, за ту стычку на дороге в Павловск император и меня наградил по-царски, но Дашку он просто осыпал наградами. Она теперь ходит гордая, задрав нос. А я продолжаю тянуть свою лямку, вместе с Кутузовым и Ушаковым готовя русские войска к дальнему и трудному походу.

Правда, как мне приватно сообщил Василий Васильевич Патрикеев, скорее всего в этом году он может и не состояться. Потеряно слишком много времени на всю эту возню с заговорами и неудачной попыткой британцев напасть на Ревель. Прав, прав был великий Суворов, который говорил: «Деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже, а время дороже всего». Недоброжелатели часто насмехались над Александром Васильевичем, называли его торопыгой. Но они так и не поняли, что в военном деле упущенная минута может обернуться проигрышем всей кампании.

Патрикеев опасался, что известие о том, что поход не состоится, может вызвать недовольство царя. Поэтому хитрюга Василий Васильевич попросил меня при случае завести разговор с Павлом на эту тему.

– Ты пойми, Иваныч, – говорил он, – ломиться напропалую на юг – это дело, чреватое большими неприятностями. На Востоке ценят силу. Любое поражение отпугнет от нас возможных союзников и ободрит наших противников. А их у нас – как блох на бродячей собаке.

– И что же ты предлагаешь? – спросил я. – Учти, что нравы в государстве нашем таковы, что если не подгонять пенделями доморощенных бюрократов, то дело окончательно забуксует, и мы запросто можем потерять и следующий год.

– Я предлагаю поискать и найти людей, которых не надо подгонять пенделями. Поверь мне, таких здесь тоже хватает. А если взвалить все на себя, то можно благополучно надорваться и ни хрена не сделать.

– А кто эти люди? Я их знаю?

– Наверняка знаешь. Взять, к примеру, тех, которые в конце царствования Екатерины II под командованием Валериана Зубова участвовали в походе в Персию. Ведь у них все получилось неплохо. И если бы император Павел Петрович не поспешил, то у нас уже был бы неплохой плацдарм для продолжения движения на юг.

– Да, но Валериан Зубов оказался вовлеченным в заговор против Павла, и доверия к нему нет. К тому же он инвалид, и вроде должен вскорости умереть. Во всяком случае, так случилось в нашей истории.

– Все так. Но пока живы и полны сил и энергии его генералы – князь Павел Цицианов и генерал Иван Лазарев. Подрастает и набирается боевого опыта чудо-богатырь Петр Котляревский. Не забывай, что эти ребята имеют не только немалый опыт войны на Кавказе, но и умение вести дела с тамошними правителями.

– Ну, ты тут хватил – вспомни, что Лазарева вероломно зарезала вдова царя Картли-Кахетии Мариам, кстати, родственница Цицианова, а самого князя предательски убили в 1806 году под стенами Баку. Нет, Васильич, с восточными ребятами следует быть настороже. И глазом не успеешь моргнуть, как окажешься без головы.

– Да, но из тех же восточных людей вышло немало достойных людей, которые верно служили России.

– Не буду с тобой спорить. Ты на делах здешних, что называется, собаку съел. Я же всего-навсего дилетант, который в свободное от основной работы время почитывал кое-что о нашей истории.

– Теперь та история – наше настоящее. Не знаю, вернемся ли мы когда-нибудь в свое время. Скорее всего, нет. Так что будем обживаться в девятнадцатом веке. Не знаю, как мы – люди уже пожилые, а вот за Дашку у меня душа болит.

– Ну, насчет нее не переживай, – Васильич улыбнулся и подмигнул мне. – Похоже, что у нее с Сашей Бенкендорфом роман. Пока чисто платонический, но ты же знаешь, как это бывает. А что, из них бы получилась отличная пара. Впрочем, Дарья твоя – девица взрослая и умная. Ей и решать… Кстати, Иваныч, а что у тебя за сверток в руке? Презент кому-то хочешь преподнести?

– Тут на днях у великого князя Николая Павловича будет день рождения. Хочу ему подарок сделать. Драгоценностями и побрякушками его не удивишь. Вот я и решил для него сварганить что-то вроде деревянного конструктора. Помнишь, у нас такие продавались. Из его деталей можно было стены, башни, здания разные строить.

Я вспомнил, что в нашей истории Николай был военным инженером, причем неплохим. Может, и в этой у него тоже проявится страсть к разным сооружениям? Толковый строитель – он ничем не хуже хорошего военного. Ну, а если подарок Николаю не понравится – пусть передарит его Михаилу. Тот тоже малец рукастый.

– Это ты хорошо придумал. Детишки будут развивать не только руки, но и голову. Да и дочка твоя у них часто бывает, сказки им рассказывает, песенки поет.

– Она детишек любит, – вздохнул Иваныч. – Надеюсь, что и своих полюбит. Мне тоже внуков хочется увидеть побыстрее. Насчет же твоей просьбы я все помню. Будет возможность – скажу ненавязчиво царю насчет похода. Дело большое надо подготовить как следует. А то получится не пойми чего. Конфузия, одним словом…

* * *

15 (27 июня) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Дело было вечером, делать было нечего… Я сидела с Барби в своей комнате и вела с ней типичный женский разговор – ни о чем. Точнее, так думала только я, а панночка, которую, похоже, чем-то очень обрадовал Гера Совиных, болтала без умолку.

Она смешала все в кучу – и мое вчерашнее награждение, и победу при Ревеле, и то, что Петербург гораздо лучше Варшавы (тоже мне, открыла Америку!), а большинство молодых польских шляхтичей – хвастуны и нахалы.

Вот с последним я была полностью согласна. Не так давно один такой пшют с фамилией, состоящей из одних шипящих, попытался за мной поухаживать. Я – девушка простая, и потому, услышав в его бормотании нечто меня весьма оскорбившее, провела ему болевой прием, отчего он стал орать благим матом. Слух о случившемся дошел до императора, после чего нахал был моментально удален из Петербурга. Теперь, наверное, он трясется на перекладных по дороге в свой родной Клецк, проклиная всех москалей и szaloną rosjankę[155], которая недостойна внимания благородного шляхтича.

Оказывается, Барби тоже откуда-то узнала об этом случае, и он немало ее повеселил.

– Я знаю, что с тобой опасно связываться, – с улыбкой сказала она. – Интересно, как ты будешь обращаться со своим будущим мужем? Наверное, он при виде тебя будет вести себя тихо, словно мышь, увидевшая кошку.

– А все женщины в душе кошки, – усмехнулась я. – И, если надо, выпускаем коготки. А так мы белые и пушистые.

Барбара захихикала и потянулась, словно она и в самом деле была кошкой. Красивая она все-таки. Красивая какой-то старинной красотой. Моим подругам до нее, как медному котелку до китайской границы. Герке с ней явно повезло. А вот я…

Сашу Бенкендорфа император отправил с каким-то очередным поручением на юг. Когда он вернется – бог весть. С оказией Саша шлет мне записочки, в которых прозрачно намекает мне о своих чувствах. Я его стараюсь держать на некотором расстоянии, но ухаживания его не отвергаю. Есть все-таки в нем что-то, что заставляет биться сильнее девичье сердце…

Нашу грустную посиделку неожиданно нарушил папа, который пришел усталый и пропахший то ли бензином, то ли керосином. Он с Валерием Павловичем – водителем «скорой» – помогает Кулибину построить первый в России пароход. Ну, и заодно довести до ума перегонный куб, с помощью которого из нефти можно будет получать горючее для наших «Тигров» и электрогенераторов.

Кажется, у наших «Винтика и Шпунтика» дела идут неплохо. Папа пришел уставший, но довольный. Он чмокнул меня в щеку, вежливо поздоровался с Барбарой, после чего попросил напоить его чаем. Моя гостья засобиралась было домой, но я уговорила ее посидеть с нами, поболтать. Видимо, Геру сегодня припахал генерал Баринов, и к своему суженому-ряженому Барби не спешила.

К тому же, как я поняла, ей нравилось общаться с нами – пришельцами из будущего. Естественно, о том, что мы пришли в этот мир именно оттуда, она не знала. Герман поклялся, что об этом он своей даме сердца не проболтается. Я тоже помалкивала, а на некоторые вопросы Барби давала уклончивые ответы. Но полька была девицей неглупой и, похоже, кое о чем догадывалась. Тем не менее догадки – это только догадки, и к делу их не пришьешь.

Барби влекло к нам не только то, что мы были своего рода «родственниками» ее любимого. С нами она чувствовала себя своей, она не следила за каждым своим словом и поступком, опасаясь выглядеть неловко. Мы были людьми простыми, но в то же время не совсем простыми. С нами считался император, уважали многие из его окружения. Барби понимала, что это не за красивые глазки. Так что общение с нами было ей не только в удовольствие, но и делом полезным.

За чаем зашел разговор о том, что англичане никак не угомонятся, и что рано или поздно боевые действия возобновятся – папа из-за присутствия Барбары не вдавался в конкретику.

– И Германа могут послать на войну? – испуганно произнесла Барби.

– Могут, – ответил папа, – отхлебывая чай. – Гера воин, и ему не пристало отсиживаться в тылу.

– А как же я? – голос Барби задрожал. – Я хочу отправиться на войну вместе с ним.

– А ты будешь его боевой подругой, – наставительно произнес папа. – Вот поженим вас, и получится такая сладкая парочка, что другие будут смотреть на вас с завистью. Так что, красавица, признавайся – пойдешь ли замуж за Германа нашего?

Барбара залилась краской и кивнула.

– Ну, вот и ладушки, – обрадовалась я. – Так что скоро ты переберешься в дом мужа. Пусть Гера поймет, чем жизнь семейная лучше холостой.

– А ты милая, – папа подмигнул мне, – тоже мотай на ус. Глядишь, подойдет и твой черед идти к венцу.

Часть 4

Зарницы далеких гроз

28 июня 1801 года. Французская республика. Дворец Мальмезон.

Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Пока Наполеон отсутствовал во Франции, стало известно о событиях, которые вряд ли можно назвать счастливыми для Первого консула. Это касалось прежде всего Египетской армии, которую Наполеон тайно покинул в августе позапрошлого года. Дивизионному генералу Жану-Батисту Клеберу, которому было передано командование всеми французскими войсками в Египте, Наполеон оставил запечатанный конверт, в котором лежала записка, объясняющая его поступок, и долг в семь миллионов франков. Для прочих же было заявлено, что главнокомандующий уехал во Францию, чтобы собрать новый флот взамен погибшего при Абукире и подкрепления. Наполеон обещал вернуться через три месяца.

Клебер, впрочем, не сомневался в том, что «этот типчик» – так он презрительно называл своего бывшего начальника – в Египет больше не вернется. Старый служака, однако, не опустил руки, а сумел нанести в марте 1800 года мамелюкскому вождю Ибрагим-бею поражение при Гелиополисе и подавить вспыхнувшее весной того же года восстание египтян. Турки были разбиты и отброшены в Сирию. А Клебер начал переговоры с турками и англичанами о почетной эвакуации остатков армии во Францию.

Но 14 июня 1800 года (по иронии судьбы, в день победного для Наполеона сражения при Маренго) генерала Клебера убил мусульманский фанатик. А дальше началась агония когда-то победоносной армии. 8 марта 1801 года неподалеку от Абукира высадился британский десант под командованием генерала Ральфа Аберкромби. Потеряв 1100 человек из высаженных шести тысяч, турки и англичане начали теснить французов.

Принявший командование после смерти Клебера генерал Мену, перешедший в магометанство и сменивший имя Жан-Франсуа на Абдаллах, попытался снова начать переговоры с противником. 20 марта 1801 года под Александрией он дал сражение 14-тысячной армии генерала Аберкромби. Французы потерпели поражение. Слабым утешением для них стало то, что в бою получил смертельное ранение командующий британскими войсками.

16 мая французский генерал Огюстен Бельяр разбил противника при Аль-Зауме. Но эта победа стала «лебединой песней» Египетской армии, которая к тому времени удерживала лишь Александрию и Каир.

Наполеон, прекрасно понимая, что дни французской армии в Египте сочтены, все же тешил себя надеждой на то, что еще можно как-то продержаться, а потом и попытаться выручить опытных и храбрых солдат и офицеров, получивших бесценный опыт войны на Востоке.

Но в июне этого года наступила развязка. В Каире, окруженный турками и британцами, генерал Бельяр подписал конвенцию о сдаче города. Известие об этом только что поступило в Париж. Наполеон был в ярости.

– Как Бельяр, герой многих сражений, не принудив противника развернуть свои силы, не сражаясь, не попытав счастья, капитулировал перед британцами! Он сдал столицу Египта со всеми ее складами, с четырьмя сотнями вполне исправных пушек, мощными фортами, не сделав ни единого ружейного выстрела! И кто капитулировал? Лучшие в мире солдаты!

Первый консул бегал по своему кабинету, мимоходом смахивая на пол со стола бумаги и в раздражении пиная ногами некстати подвернувшийся ему стул.

– Когда армии полагают, что из критического положения можно выйти без бесчестья посредством заключения конвенций – тогда все потеряно. Это все равно, что доверить оборону и честь оружия старухам с веретенами! Почему Бельяр капитулировал? Кто дал ему право вести себя так пацифистски? Ведь он получил от Республики право посылать ее солдат на смерть ради ее защиты, но не право спасать их за счет общественного блага!

– Скажите, Андре, – спросил он у меня, – как у вас в России поступили с таким вот Бельяром?

Я замялся, пытаясь объяснить Наполеону, что в русской армии не принято сдаваться врагу. А командиров, которые решатся это сделать, ждет суровое наказание.

– Эх, Андре, – с горечью произнес Наполеон, – а ведь Бельяр был одним из храбрейших моих командиров. Он доказал это во время Итальянской кампании. При Арколе он закрыл меня своим телом, и предназначенная мне пуля попала в него.

Первый консул еще раз перечитал донесение.

– Это ужасно, Андре! В Каире капитулировала армия численностью 14 тысяч человек. Правда, согласно конвенции, всех их должны отправить на английских и турецких кораблях во Францию. Я щедро награжу всех – кроме, естественно, Бельяра – и создам из моих египетских храбрецов что-то вроде «восточной гвардии». Такие солдаты понадобятся нам во время совместного с русскими похода в Индию. Кроме того, меня радует то, что вместе с моими храбрецами во Францию отправят пушки, знамена, оружие и все те драгоценные раритеты, которые мы нашли в Египте.

– Простите, но вы уверены, что британцы не нарушат условия подписанной генералом Бельяром конвенции? Ведь обитатели Туманного Альбиона всегда славились свойством не соблюдать данные ими обещания.

Наполеон мрачно кивнул и покачал головой. У него тоже сложилось вполне определенное мнение о британцах.

– Андре, – со вздохом сказал он, – мы сейчас только можем гадать, как оно будет на самом деле. А пока я приложу все силы для того, чтобы вытащить из Египта своих храбрецов. В том, что произошло, есть доля и моей вины. А если император Павел поможет мне, то я буду перед ним в большом долгу. Впрочем, почему-то так получается, что я больше должен русским, чем они мне. А это непорядок…

* * *

16 (28 июня) 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк

Мой собеседник, граф Федор Васильевич Ростопчин был немного взволнован, хотя и старался скрыть сей факт. Он зашел ко мне, чтобы, как он заявил, обсудить некоторые возникшие внешнеполитические вопросы. Касались они Республики Семи Соединенных Островов – некоего псевдогосударственного союза, созданного русскими на отвоеванных у французов Ионических островах.

Я знал, что эти острова ранее принадлежали Венецианской республике. Но по Кампо-Формийскому мирному договору, подписанному в мае 1797 года, территория Венеции была поделена между Австрией и Францией. Представитель Парижа Талейран на переговорах настоял на том, чтобы Ионические острова были переданы Франции. На их территории создали три департамента. Местные жители, сперва встретившие французов как освободителей, вскоре возненавидели их. Захватчики ввели на островах военное управление и всячески притесняли и унижали местных жителей.

Все изменилось с появлением в Средиземном море русской эскадры под командованием Федора Федоровича Ушакова. Заключив военный договор со своим недавним противником – Османской империей, – объединенный русско-турецкий флот изгнал французов с Ионических островов. Кульминацией стал штурм неприступной крепости на острове Корфу. К началу марта 1799 года все Ионические острова были освобождены от французских войск. А 21 марта 1800 года в Константинополе Российская и Османская империи подписали конвенцию, согласно которой на территории трех бывших французских департаментов, за исключением городов Первеза, Воница, Бутринти и Парга, расположенных на континенте, была образована Республика Семи Соединенных Островов под покровительством двух империй.

Тогда же в Константинополе султаном Селимом III была одобрена «венецианская» конституция аристократической Республики, которая формально определяла вассальную зависимость от Османской империи. На флаге Республике красовался крылатый лев святого Марка, который указывал на преемственность от Венецианской республики. Официальным языком был принят сначала итальянский язык, а затем в 1803 году к нему присоединился греческий. Большинство населения были православными христианами.

В настоящее время секретарем законодательного совета Республики Семи Соединенных Островов являлся Иван Антонович Каподистрия, уроженец острова Корфу, но состоящий на службе России. Ловкий и хитрый грек вел дела так, что хотя Республика официально и была данницей Османской империи, но де-факто находилась под управлением России. На островах находились русские войска, базировались боевые корабли российского флота.

Несмотря на незначительные размеры и немногочисленность населения, Ионические острова имели большое стратегическое значение. Они были чем-то вроде трамплина на Балканы и на Ближний Восток. Наполеон заявил однажды, что если бы пришлось выбирать, то он лучше бы отказался от только что завоеванной Италии, чем от Ионических островов.

Потому-то Ростопчин и пришел ко мне, чтобы потолковать о Республике Семи Соединенных Островов. Формально Россия пока не была в состоянии войны с Османской империей. Но у турок все делалось быстро – достаточно султану принять окончательное решение, и русского посла под стражей отведут в Семибашенный замок (именно таким образом турки объявляли войну другим государствам).

– Кто сейчас посол России в Константинополе? – не удержавшись, спросил я у Ростопчина.

– Чрезвычайным посланником и полномочным министром в Константинополе сейчас служит тайный советник Василий Степанович Томара. Это опытный дипломат и весьма достойный человек.

– Если мне не изменяет память, ему уже за шестьдесят, – вздохнул я. – Бедняга… Ему будет нелегко в тюрьме.

– Возможно, что турки уже не такие кровожадные и дикие, какими они были во времена предшественников султана Селима, – пожал плечами Ростопчин. – Как я слышал, нынешний султан не чужд европейским веяниям и даже собирается распустить янычарское войско и создать что-то вроде «полков нового строя».

– Если это так, то возможно, нам следует, не теряя времени даром, попытаться договориться с турками, дабы они сохранили нейтралитет на время нашего совместного с французами похода в Индию. Естественно, надо будет им что-нибудь пообещать. Мне сообщили, что Первый консул собирается направить в Константинополь полковника Ораса Франсуа Себастиани, чтобы помириться с турками. Во всяком случае, именно так было в нашей истории.

– Это не тот драгунский полковник, который воевал против нас в Италии и попал в плен к Суворову? – поинтересовался Ростопчин.

– Тот самый. Этот корсиканец – отчаянный рубака. Но в то же время он не лишен таланта дипломата. Именно он уговорил турок в нашей истории объявить в 1806 году войну России, а когда этому воспротивилась Британия, вооружил и подготовил к обороне турецкие батареи в Проливах и воспрепятствовал входу в них британских кораблей. Вершиной же его карьеры стал портфель министра иностранных дел Франции и звание маршала.

– Интересный молодой человек. Ему, кажется, нет и тридцати. Нельзя ли пригласить его на нашу службу?

– А стоит ли? В качестве французского дипломата он принесет нам больше пользы. Неплохо было бы познакомить его с майором Никитиным. Я передам в Париж, чтобы Андрей Кириллович ненавязчиво попросил Наполеона свести его с полковником Себастиани. Думаю, что тот послушает своего земляка.

– Ну, земляки бывают разными, – криво усмехнулся Ростопчин. – Вспомните того же Поццо ди Борго.

– Исключения лишь подтверждают правило. – Я развел руками. – А майору Никитину я сегодня же сообщу о желательности знакомства с полковником Себастиани. Думаю, что он все поймет правильно.

* * *

17 (29 июня) 1801 года. Кронштадт.

Алексей Алексеевич Иванов, частный предприниматель и любитель военной истории

Работы над паровой машиной у нас шли вполне успешно. Во всяком случае, ее макет исправно дымил, пыхтел и вращал колесо, которое на настоящем пароходе двигало бы его вперед. Не менее старательно мастера с Охтинской верфи работали над корпусом первого русского парохода. Но, с моей точки зрения, это все было кустарщиной. Паровые суда были необходимы флоту российскому как воздух. И в качестве транспортов, и в качестве боевых кораблей. Их надо строить как можно быстрее, чтобы наш русский военно-морской флот стал самым сильным в мире. Для этого надо уже сейчас думать о строительстве бронированных кораблей. Надо миновать период, когда уже построенные многопушечные деревянные корабли превращали в паровые установкой в их корпусе паровой машины.

Кроме того, надо было бы сразу определиться с типами кораблей, которые нам необходимы. Пока не налажено серийное производство надежных паровых двигателей, массовое строительство нового флота невозможно. А двигатели эти – не кролики, их строить в большом количестве просто невозможно – не хватит для этого ни ресурсов, ни производственных мощностей. Как говорится, по одежке следует протягивать ножки.

Именно поэтому я и решил потратить пару дней на то, чтобы посетить Кронштадт и своими глазами взглянуть на корабли Балтийского флота, которые находятся в боевой готовности в настоящее время. В качестве своего рода «гида» я попросил адмирала Ушакова дать мне Ивана Крузенштерна. Для того, чтобы и с нашей стороны на Кронштадт и его окрестности взглянул знаток морского дела, я взял своего друга Дмитрия. Он все же как-никак лейтенант флота российского. Ну а уже на конечном этапе подготовки к командировке в Кронштадт к нам, словно репей, прицепилась моя доченька.

– Папа, вы что, с дядей Димой хотите ехать в Кронштадт без меня? – возмущенно воскликнула Дашка. – Какое коварство! Да я вам бы этого никогда бы не простила!

Тяжело вздохнув, я кивнул Дашке, после чего с радостным визгом она умчалась в свою комнату готовиться к завтрашнему вояжу. Я обреченно переглянулся с Димоном, поняв, что эти два дня наши нервы будут все время натянуты, как струны на балалайке. Дочь у меня, конечно, замечательная, только хлопот от нее бывает полон рот.

Предчувствия меня не обманули. Утром к месту сбора – Кордегардии Михайловского замка – Дашка вышла наряженная в тельник, плотно обтягивающий ее верхнюю часть тела, и в обтягивающие джинсы. Дополняли сей авангардный для начала девятнадцатого века костюмчик кроссовки на ногах и бандана на голове.

Иван Федорович Крузенштерн, которого к Кордегардии провожала невеста, густо покраснел, крякнул и потом старательно отводил взгляд от Дашки. Прочие же мужчины, как статские, так и военные, откровенно и с удовольствием разглядывали филейные и прочие части тела моей дочурки. Особенно возбудились молодые офицеры. Они начали что-то оживленно обсуждать по-французски. Хорошо, что Дашка еще плохо владела этим языком.

Федор Федорович Ушаков, пришедший проводить нас и уже немного привыкший к экстравагантным поступкам и эпатажной одежде Дарьи Алексеевны (между прочим, кавалера двух российских орденов и наградного оружия), напутствовал нас, пожелав счастливого пути.

* * *

17 (29 июня) 1801 года. Кронштадт.

Дарья Алексеевна Иванова, русская амазонка и кавалер ордена Святой Екатерины

Мы погрузились в кареты дворцового ведомства. Мы должны были выбраться на Петергофскую дорогу, по ней миновать Стрельну и добраться до Петергофа. Далее нас ждал Рамбов – так моряки по-свойски называли Ораниенбаум, откуда уже рукой будет подать до Кронштадта. С собой мы, помня ЧП на дороге в Павловск, захватили кое-что из стрелковки, а в грузовую бричку положили два заряженных акваланга и дайверную снарягу. Вполне вероятно, что мне с дядей Димой придется омыть телеса в водах Финского залива.

Дело в том, что сейчас в Кронштадте было полным-полно работы – туда из Ревеля отбуксировали поврежденные корабли британской эскадры. Наши корабелы внимательно осмотрели плавучие трофеи и определили степень повреждения каждого из них. Парочку захваченных кораблей не мудрствуя лукаво было решено разобрать на запчасти – уж очень сильно они оказались побитыми русскими ядрами. Остальные можно было отремонтировать и использовать против их прежних хозяев. Англичане строили корабли качественно, так что Балтийский флот вскорости пополнится несколькими боевыми единицами.

А вот два корабля имели пробоины ниже ватерлинии и нуждались в доковом ремонте. В Кронштадте имелся Петровский док, который начал строить еще Петр I. Работы затянулись на тридцать три года, и открыт он был в 1752 году. Сооружение получилось грандиозное – длина ремонтного канала была четыреста метров, ширина – тридцать метров. Одновременно в нем могли находиться пять кораблей. Построен он был настолько качественно, что его механизмы вполне исправно работали еще в начале двухтысячных. Удивительно и то, что док этот строили, что называется, «на вырост». В Российском флоте того времени просто не было тогда таких судов, для которых он был предназначен.

Проблема же заключалась в том, что к моменту появления в Кронштадте британских «трофеев» док был заполнен до отказа кораблями Балтийского флота. А подводные части подбитых кораблей эскадры Нельсона требовалось тщательно осмотреть. Так что, вполне вероятно, что Дмитрий и я облачимся в свои гидрокостюмы и из-под воды осмотрим днища английских кораблей, чтобы определить размеры пробоин и оценить полученные ими повреждения, полученные в бою.

* * *

17 (29 июня) 1801 года. Кронштадт.

Дарья Алексеевна Иванова, русская амазонка и кавалер ордена Святой Екатерины

По дороге мы вели непринужденную беседу с Иваном Федоровичем Крузенштерном. Тот за время своей службы на флоте успел повидать немало интересного. Особенно папу и дядю Диму интересовал британский флот, в котором «пароход и человек» прослужил несколько лет в качестве стажера. Он побывал в США, где ему посчастливилось поручкаться с самим Джорджем Вашингтоном. Крузенштерн был на Барбадосе, в британской Индии и в Кантоне.

Иван Федорович не был чужд и коммерции – еще два года назад он составил и передал в верха проект развития торговли с Китаем через Кантон. Российская империя имела сухопутный центр торговли с Поднебесной в Кяхте – ныне это райцентр в Бурятии. А вот в начале XIX века место сие славилось тем, что именно там шла бойкая торговля Европы с Азией. Через Кяхту в Китай вывозились сукно, мануфактура, пушные товары и юфть (выделанная кожа), а из Китая шел главный товар – чай. В небольших количествах из Китая в Европу доставлялись шелковые и хлопчатобумажные ткани и фарфоровые изделия. Длительное время (около века) именно Кяхта снабжала чаем всю Россию и почти монопольно – Западную Европу. Причем в России этот китайский чай называли кяхтинским, a в прочих европейских странах – русским. В девятнадцатом веке современники называли богатый купеческий город Троицкосавск – так русские называли Кяхту – «Песчаной Венецией».

Я кое-что слышала от Николая Петровича Резанова о перспективах торговли с Китаем и потому была полностью согласна с Крузенштерном – надо начинать вести дела с китайцами и через Кантон, пока этот порт не успел превратиться в центр наркоторговли. Но британцы уже начали в широких масштабах завозить в Поднебесную опиум из Бенгалии. Купцы из Ост-Индской компании крупно рисковали – ведь продажа опиума в Китае была запрещена декретом императора 1799 года, зато прибыль от этой торговли была просто баснословная. И даже угроза строгого наказания не пугала британских наркоторговцев.

– Вы правы, мадемуазель, – кивнул головой Крузенштерн. – Я сам наблюдал в Кантоне, как алчные китайские купцы по ночам причаливали к кораблям британской Ост-Индской компании и тайком от своих таможенников покупали опиум. А в самом Кантоне мы нагляделись на тех, кто пристрастился к этому дьявольскому зелью. На курильщиков опиума было просто страшно смотреть. Эти люди готовы были отдать последнее, продать самих себя и своих родных, лишь бы добыть вожделенный опиум, дававший им забытье от всех земных забот.

– Иван Федорович, – вздохнул папа, – все закончится тем, что британцы (да и не только они) силой заставят китайцев покупать эту заразу и отторгнут от Поднебесной земли, в которых они будут чувствовать себя полными хозяевами… Впрочем, давайте поговорим о том, ради чего мы едем в Кронштадт. То есть о Российском флоте и морских служителях…

– Уважаемый Алексей Алексеевич, – спросил Крузенштерн, – а что именно вы хотите узнать о нашем флоте? Как я понял, вы и так неплохо осведомлены обо всем.

– Думаю, что после Ревельской виктории развитие флота Российского ускорится. Наша эскадра в Средиземном море во время Архипелагской экспедиции адмирала Ушакова оказалась выше всяких похвал. Другое дело, что у нас в тех краях есть только одна база, где наши корабли могут получить продовольствие, воду и дать отдых экипажам. Но, как рассказывали мне мои знакомые, служившие на кораблях Средиземноморской эскадры, с продовольствием на Корфу часто возникали большие трудности. По союзному договору провизию поставлять были обязаны наши союзники – турки. Но они часто манкировали своими обязанностями, и порой адмиралу Ушакову приходилось покупать у местных жителей еду за свои деньги.

– С турками все понятно, – усмехнулся дядя Дима, – они были союзниками вынужденными и делали все, чтобы наша эскадра, побив французов, побыстрее убиралась в Черное море.

– Да, и прочие наши союзники тоже были ненамного лучше, – кивнул папа. – С такими союзниками и врагов не надо. А вот как мы сживемся с французами?

– Французы – хорошие моряки, – задумчиво произнес Крузенштерн. – Да и в бою они храбро дерутся. Особенно изрядные у них корабли. Французские кораблестроители строят прочные и быстроходные суда, недаром британцы так высоко ценили захваченные у французов корабли. Думаю, что мы могли бы сражаться с ними против общего врага.

– Так-то оно так, – согласился папа. – Только политика Франции последнее время подвержена резким колебаниям. И с ними тоже придется держать ухо востро.

– Правильно говорил Александр Александрович, – я тоже решила встрять в мужскую беседу, – «Во всем свете у нас только два верных союзника – наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас».

– Хорошо сказано! – воскликнул Крузенштерн. – А кто такой Александр Александрович?

– Один умный человек, – усмехнулся дядя Дима. – Вы его не знаете. Кстати, если я не ошибаюсь, мы подъезжаем к Петергофу. Думаю, что неплохо было бы сделать остановку, перекусить и ехать дальше.

Историческая справка

«Плавно Амур свои волны несет…»

Историки считают, что впервые русские люди вступили на берега Амура еще в первой половине XVII века. Именно тогда отряд казачьего атамана Василия Пояркова увидел воды огромной реки, которые местные жители – тунгусы именовали «Амар». Китайцы же, появлявшиеся на берегу Амура в основном в качестве торговцев, называли ее «Хэйхэ» – Черная река.

Казаки объясачили племена орочёнов и дючеров, принудив их платить ясак мехами. Это не понравилось маньчжурам, которые примерно в это же время захватили Пекин и основали новую правящую династию – Цин. Первое вооруженное столкновение между маньчжурами и казаками произошло в 1652 году, когда немногочисленная ватага атамана Ерофея Хабарова разгромила атаковавший ее отряд маньчжуров, превосходящий казаков по численности в три раза.

«Здесь, на великой реке Амур, стоят драки сильные с воинскими людьми, что прислали от царя богдойскова…[156]» – докладывал в письме на имя якутского воеводы служилый человек Онуфрий Степанов.

Государство Российское в те годы только-только приходило в себя после Великой Смуты, войн со Швецией и Польшей. Поэтому царь Алексей Михайлович не мог выделить больших сил для защиты новых восточных рубежей своего царства. В свою очередь, Китай, объединенный под знаменами новой династии, был на подъеме. Вполне закономерно, что маньчжуры потребовали от русского царя, чтобы тот побыстрее покинул берега Амура и отвел своих подданных на запад и север. «Вам, русским, следует побыстрее вернуться в Якутск, который и должен служить границей», – грозно требовал император Сюанье.

К тому времени на реке Зея уже вовсю действовал 10-тысячный отряд маньчжуров, имевший 172 пушки. Уничтожив несколько русских поселений и острожков, маньчжуры осадили Албазин – центр российской колонизации на Амуре, который обороняло четыре сотни казаков. Но даже при таком огромном численном превосходстве русские оказали отчаянное сопротивление. Понеся огромные потери, маньчжуры после двухгодичных боев за Албазин сумели-таки добиться, чтобы казаки сожгли свой острог и покинули берега Амура.

Но отчаянное сопротивление русских произвело впечатление на власти Поднебесной. И они согласились пойти на мировую. В подписанном в 1689 году в Нерчинске трактате была установлена граница между двумя державами. Самое забавное, что трактат сей был написан на трех языках: по-маньчжурски, по-русски и по-латыни. Китайский вариант отсутствовал. Латинский же вариант появился потому, что ни в России, ни в Китае тогда не было квалифицированных переводчиков, знавших оба языка. С маньчжурского на латынь тексты переводили жившие в Пекине иностранцы – монахи-миссионеры француз Франсуа Жербийон и португалец Томазо Перейра. В российской делегации латынью достаточно свободно владел Андрей Белобоцкий – русин, выходец из Польши, богослов, учившийся в университетах Италии, Франции и Испании. Он бежал в Россию от преследования инквизиции.

С учетом трудностей перевода все три экземпляра Нерчинского трактата оказались абсолютно неидентичными. Географические названия рек и гор, по которым проходила весьма условная граница, на всех трех языках звучали по-разному. В результате из текста трактата можно было сделать лишь два однозначных вывода: русские покидают Албазин, и в Приморье границей между Россией и Китаем становится правый исток Амура, река Аргунь.

Сами дипломаты прекрасно понимали недостаток подписанного ими документа. Поэтому в нем появилась такая фраза о границах в устье Амура: они «не ограничены до иного благополучного времени». Несомненным положительным моментом во всей этой запутанной истории было и то, что согласно 5-й статье трактата было установлено место, где можно было осуществлять торговые сделки. В Китай уходили сибирские меха, из Китая – знаменитый чай. Обороты взаимовыгодной торговли были огромными: в иные годы выручка и таможенные сборы покрывали половину бюджетного дефицита страны.

Закончилась Северная война, Россия из царства стала империей. По инициативе Петра I на границы России и Китая были направлены экспедиции картографов, которые попытались распутать ребус, именуемый Нерчинским трактатом. Кое-что картографам и дипломатам (в их числе был и знаменитый Савва Рагузинский) удалось сделать. Но работы оказалось невпроворот.

Государственные мужи России прекрасно понимали: именно Амур – самая удобная дорога на Дальний Восток. Якутский воевода Яков Ельчин писал в Петербург: «Ежели б Амур-река была в российском владении и можно быть от Нерчинска выходить судами в амурское устье, то от Якутска до Охотска пути старания иметь надлежало б». Еще бы – связь Камчатки с Сибирью и Европейской Россией поддерживалась через порт Охотска, до которого добирались вьючными караванами из Якутска по непроходимому тракту, через тайгу, горы и болота.

В 1758 году Иностранная коллегия Российской империи попыталась было договориться с правителями Поднебесной о разрешении пользоваться Амуром для доставки продовольствия и грузов в порты на Камчатке и Охотском море. Но маньчжуры были категорически против присутствия русских на Амуре.

Еще одна попытка наладить судоходство по Амуру была сделана в годы царствования императрицы Екатерины II. Но китайцы оставались по-прежнему непреклонными. К тому же Россия в этот момент была занята решением турецкого и польского вопросов.

Император Павел I уделял много внимания делам Дальнего Востока. Именно при нем была учреждена Российско-Американская компания. Но процарствовал Павел Петрович недолго. Сменивший его на престоле Александр I в 1805 году отправил в Китай посольство во главе с графом Юрием Головкиным. Вместе с ним на восточные рубежи страны выехал и полковник Теодор д’Овре, или, как его называли в России, Федор Федорович Довре. Француз, родившийся в Дрездене, он честно служил России с 1785 года. Довре прошел через все войны с Наполеоном, участвовал в сражениях при Фридланде, Клястицах, Бауцене, Фершампенуазе, а в 1814 году в составе победоносной русской армии вошел в Париж. Его портрет в генеральской форме находится в воспетой Пушкиным Военной галерее Зимнего дворца.

Но мало кому известно, что Довре в русской армии ведал военной разведкой. В инструкции, которую Федор Федорович получил накануне своего отъезда с посольством графа Головкина, было сказано: «Собрать все возможные сведения о военном положении страны между Байкалом и чертою китайской границы. Развить представления относительно военной части у китайцев в Маньчжурии по Амуру. Представить заключение, возможно ли будет со временем совершить небольшую тайную экспедицию в страны, лежащие между Амуром и Становым хребтом. Сохранять тайну и осторожность».

Довре добросовестно выполнил порученное ему задание. С удивлением он установил, что местные «тунгусы» не считают себя подданными цинского императора, а все присутствие Китая на здешних землях ограничивается лишь несколькими «пограничными столбами с надписями на пяти языках». В итоге Довре представил русскому царю проект «О способах к осмотру и описи Амура и совершению экспедиции по левому берегу этой реки, не подав подозрения китайцам». Но тут начались войны с Наполеоном, и продвижение России на Дальний Восток пришлось снова отложить.

Неудачей закончилась и миссия графа Головкина. Его просто не пустили в страну, потому что граф отказался выполнять унизительные ритуалы, которые, по мнению маньчжурских чиновников, должен был выполнить русский посол. Ради интересов России Головкин согласился на «девятикратное касание пола лбом» перед императором Поднебесной, но он категорически был против репетировать «земные поклоны» перед пограничными чиновниками империи Цин.

В мае 1805 года граф Головкин направил в Министерство иностранных дел Российской империи «Записку о реке Амур», в которой он тщательно проанализировал все варианты развития событий вокруг великой дальневосточной реки. Дипломат считал, что нет природных рубежей между Россией и Китаем, «кроме реки Амур, коя могла бы служить естественною границею».

«Свободное плавание по Амуру важно для нас, – доказывал Головкин, – дабы приобрести более легкое, нежели ныне, сообщение меж Сибирью и учреждениями на Камчатке и в Охотске. Нет сомнения, что преимущества более умеренного климата, плодородия берегов сей реки, леса, который можно там обрести для строительства судов, составляли бы весьма выгодные средства для снабжения продуктами и торговли с этими бесплодными областями. Судоходство по Амуру предоставило бы нам также возможность установить деятельную торговлю с маньчжурами и обитателями Кореи».

Но, как доказывал граф Головкин, несмотря на все неточности и изъяны Нерчинского трактата, власти Китая никогда не пойдут на добровольные уступки в отношении России: «Напрасно стремились бы мы доказать наши права на сию территорию – китайцы никогда не согласятся их признать». Однако, по мнению дипломата, путь вооруженного конфликта с Китаем тоже недопустим: «Путь переговоров обещает лишь весьма сомнительный успех. Путь оружия представляется ещё менее благоприятным… Ежели мы сравним ту легкость, с каковой китайцы соберут 100 тысяч человек на берегах Амура, с теми препятствиями, которые нам придется преодолеть, чтоб собрать там армию в 15–20 тысяч человек и содержать их там, то можно видеть, что сие значит слишком дорого платить за завоевание…»

Головкин доказывал, что решить вопрос о границе по Амуру можно только в одном-единственном случае – если китайцам когда-либо потребуется политическая или военная помощь России: «Наша помощь либо даже посредничество дали бы нам право выставлять требования и добиться, чтоб вместо прямой линии к востоку нам был уступлен левый берег Амура».

Удивительно, но русский дипломат попал, что называется, в яблочко. Именно так оно и произошло через пятьдесят с лишним лет. В марте 1859 года генерал-майор Николай Павлович Игнатьев будет назначен императором Александром II посланником в Китай. Поднебесная в тот момент находилась в весьма сложном положении. Она с треском проигрывала 2-ю опиумную войну, и правителям империи Цин срочно был необходим посредник, который помог бы Китаю с наименьшими потерями заключить мир с Англией и Францией. В сентябре 1860 года европейцы взяли штурмом Пекин и разграбили Запретный город цинских императоров. Китайцы готовы были согласиться со всеми условиями подготовленного Игнатьевым договора об установлении окончательной границы между Россией и Китаем. Игнатьев же помог китайцам уладить все дела с европейцами и добиться того, чтобы они покинули Пекин.

Признательность китайского правительства за спасение столицы от европейской оккупации и ускорение удаления союзных войск выразилось в заключении и немедленной ратификации договора 14 ноября 1860 года, по которому за Россией утвержден как левый берег реки Амур, так и правый реки Уссури со всеми приморскими гаванями. За Россией было обеспечено право сухопутной торговли в китайских владениях и устройство консульств в Урге и Кашгаре.

* * *

17 (29 июня) 1801 года. Санкт-Петербург – Кронштадт.

Дмитрий Викторович Сапожников, лейтенант Российского флота и кавалер

Давно не бывал я в Кронштадте. Не в том, в который в XXI веке может попасть любой желающий, а в том, которым он был на протяжении веков. Я еще помню его «до дамбы», когда в Кронштадт можно было добраться лишь на пароме, а на пирсе прибывших гостеприимно встречали погранцы и люди с добрыми и немного усталыми глазами. Нынешний Кронштадт, забитый туристами, не производит в двадцать первом веке впечатление военно-морской базы, где все связано с кораблями и флотом.

Кронштадт «образца 1801 года» встретил нас не сиянием золотого купола Морского собора, а сотнями матч кораблей, стоящих на рейде. Наш йол[157], на который мы погрузились на пристани в Ораниенбауме, легко рассекал серые воды Финского залива. Крузенштерн чувствовал себя на его палубе как дома – сказывался многолетний опыт давних плаваний. Дашка же – вот бестия! – как всегда лезла туда, куда ей не следовало, и рисковала при резком повороте оказаться за бортом. Ну а Леша с видом профессионала осмотрел йол, поковырял доски на борту корабля и покачал головой.

Я знал, что корабли Балтийского флота России отличались недолговечностью. Некоторые из них несли службу менее десяти лет. На то было немало причин, главная из которых – сырой лес, из которого изготовлялись корабли. Об этом стоило бы поговорить потом в Адмиралтействе.

А в Кронштадте в настоящее время главным был полный адмирал Петр Ханыков. Дядечка сей не вызывал у меня доверия. В свое время он командовал русской эскадрой, которая вместе с британской эскадрой блокировала побережье Голландии, захваченное французскими войсками. Да и потом, в нашей истории, действуя в 1808 году против англичан и шведов, был признан виновным «в неосмотрительной оплошности, слабости в командовании, медлительности, так как не воспрепятствовал соединению английских кораблей со шведским флотом и удалился, „не имея причин“, в Балтийский порт, потеряв при этом 74-пушечный корабль „Всеволод“». За это Ханыков был осужден к разжалованию в матросы на месяц, но император Александр I отказался конфирмовать приговор военного суда. В конце концов Ханыкова «за невыполнение высочайших предписаний» в 1809 году уволили в отставку. Я пытался поговорить о нынешнем командире Кронштадтского порта с Федором Федоровичем Ушаковым, но тот, чуждый всем служебным дрязгам и сплетням, категорически отказался продолжить этот разговор. Жаль, очень жаль…

Впрочем, Ханыков, ссылаясь на самочувствие и возраст, вежливо извинился за то, что не сможет лично поприветствовать посланцев государя, и отправил на встречу с нами адмирала Михаила Кондратьевича Макарова, нашего старого знакомого еще по Ревелю. У меня сложилось впечатление, что с ним мы найдем общий язык.

Прежде всего мы хотели осмотреть Кронштадтское адмиралтейство и доки. Ну и посмотреть, в каком состоянии находится Балтийский флот. Нам предстояла долгая и жестокая борьба с Британией, которая, как известно, сильна своим флотом. А что мы можем ему противопоставить? Одно дело, встретить эскадру неприятеля в своей гавани, где нашим кораблям помогало все: извилистый фарватер, береговые батареи, заграждения в виде ряжей. И другое дело – сражение двух парусных эскадр в открытом море, где немаловажное значение имеет выучка экипажей, а также умение командиров маневрировать и ловить ветер парусами.

И тут я вспомнил о письме Крузенштерна адмиралу Де Рибасу. Тому самому, в честь которого в Одессе названа знаменитая улица. Дело было в 1800 году, и уже тогда отношения между Россией и Англией стали хуже некуда. Вот как Крузенштерн предполагал действовать в случае начала войны с Британией: «Будет чрезвычайно важно вредить всячески торговле, единственному источнику богатства Англии. В этих видах я предлагаю назначить, в начале мая, эскадру из двух линейных кораблей и нескольких обшитых медью фрегатов, с тем чтобы она, обогнув Шотландию, отправилась на высоту Азорских островов, где нет английских крейсеров и где обыкновенно проходят суда, возвращающиеся в июле и августе месяцах из Восточной и Западной Индий и из большого Южного моря. Я по собственному опыту знаю, что конвой этих кораблей бывает всегда слабый и редко состоит более чем из одного или двух военных кораблей. На пути не следует забавляться захватыванием призов, чтобы тем не возбудить подозрения; но по приходе ограничиться взятием только этих больших кораблей, из которых каждый, возвращаясь из Индии и из Китая, представляет собою ценность в 1 1/2 или в 2 миллиона рублей; суда же меньшей важности надо просто потоплять».

Кстати, Крузенштерн учел и такой фактор: «Англичанам не придет в голову, чтобы мы пошли на такое предприятие, и беспечность их подает нам счастливую надежду на исполнение».

Иван Федорович мыслил вполне конкретно: британцев следует бить по их кошелькам. На индийских богатствах поднялась промышленность будущей Империи, над которой никогда не заходит солнце. Если перекрыть морские пути, которые, как пуповина, связывали колонии и метрополию, то алчная Британия скоро загнется от анемии.

– Иван Федорович, – спросил я у Крузенштерна, – а вы не хотели бы стать каперским адмиралом? Да-да, это я вполне серьезно спрашиваю…

Крузенштерн сделал удивленные глаза. А я подмигнул ему и приложил палец ко рту – дескать, разговор об этом еще впереди.

* * *

17 (29 июня) 1801 года. Кронштадт. Петровский док.

Алексей Алексеевич Иванов, частный предприниматель и любитель военной истории

Скажу прямо – хотя я и не один раз видел Петровский док в Кронштадте, только сегодня впервые оценил его размеры и добротность. И тем обидней мне было то, что корабли Балтийского флота, по своей конструкции мало уступающие иностранным, имели такой малый срок службы. По дороге я не поленился и внимательно осмотрел йол, на котором мы следовали из Ораниенбаума в Кронштадт.

Я убедился, что все болезни, которые снижают срок службы военных кораблей, в наличии и на этом небольшом двухмачтовом паруснике. Корпус был изготовлен из плохо просушенной древесины, из-за чего уже через лет пять дерево начинало гнить. Я не говорю уже об откровенной халтуре, когда стальные болты, соединяющие детали корпуса, не проходили насквозь, а служили лишь декорацией. Иной раз стальной крепеж заменялся обычными деревянными нагелями. Результат – не отслужив в боевом строю и десяти лет, корабль приходилось списывать для разборки на дрова.

Что же касается Петровского дока, то открыли его лишь в 1752 году, в царствование дщери Петра Великого императрицы Елизаветы Петровны. Она лично соблаговолила своей царственной ручкой запустить шлюзовые механизмы. К моему стыду, я узнал от адмирала Макарова (меня так и подмывало назвать его Степаном Осиповичем, а не Михаилом Кондратьевичем), что еще с 1774 года в доке установлена паровая машина, купленная в Шотландии. И с ее помощью огромный доковой бассейн можно осушить всего за девять дней. А совсем недавно – в 1792 году – Кронштадтская портовая мастерская самостоятельно построила для этих же целей паровую машину еще более совершенной конструкции. А мы с Кулибиным изобретали велосипед! Мне даже стало стыдно за свое незнание истории…

Я укоризненно посмотрел на Димона, который в свою очередь лишь огорченно развел руками. Оказывается, наши предки были не такими уж отсталыми, как о них любили писать в советских и российских учебниках истории. Да и делали они все добротно – я помню, как в начале двухтысячных побывал по делам фирмы в Кронштадте, посетив при этом и док. Мне сказали, что система удержания и спуска воды работает и через двести пятьдесят лет. А подгонка огромных гранитных глыб, которыми выложены стенки дока, такова, что между ними нельзя заметить ни мха, ни травинки!

Сейчас в сухом отсеке Петровского дока стоял трофейный британский 74-пушечный корабль «Уорриор», захваченный нами в Ревельском сражении. Нельзя сказать, что корабль сей был новый – на воду его спустили в Портсмуте в 1781 году. Но наши корабелы осмотрели его и пришли к выводу, что после ремонта он вполне может быть использован на Балтике и Северном море. В нашей истории он под британским флагом попортил немало крови французам у атлантического побережья, а в 1809 году в составе британской эскадры ликвидировал просуществовавшую почти десять лет Республику Семи Соединенных Островов. В нынешнем варианте истории такое произойти не должно.

На бортах трофея выше и ниже ватерлинии мы заметили пробоины от русских ядер. Впрочем, как пояснил мне адмирал Макаров, повреждения эти не были смертельными, и корабельные плотники рассчитывали в ближайшее время отремонтировали британца.

– Только вы, Алексей Алексеевич, учтите, – осторожно сказал мне Макаров. – Ремонт может закончиться не ранее середины осени. Ну нет у нас сейчас никакой возможности управиться с ним быстро. Ведь, помимо этого корабля, у нас нуждаются в ремонте, причем серьезном, еще не менее десятка наших и трофейных судов. Для качественного ремонта нужна сухая древесина, медные листы, материал на рангоут и такелаж. А где все это взять? Вы уж постарайтесь объяснить государю ситуацию. Пусть он не гневается на нас.

Я кивнул адмиралу. Уж мне ли не знать, когда вдруг заказчикам неожиданно приспичит построить дом или баню к определенному числу. И мои объяснения, что то, что у нас получится в спешке, их потом заставит поминать меня «незлым тихим словом», в расчет не брались.

Я не стал ничего говорить адмиралу Макарову о том, что мы всерьез рассчитываем на помощь кронштадтских судостроителей. Он меня просто бы не понял. Надо было поискать другие верфи – скажем, Олонецкую или Соломбальскую на Белом море. Только Олонецкая верфь не могла быстро строить новые корабли, а Соломбальская верфь, хотя и имела необходимые кадры и опыт, все же обладала одним большим минусом – построенные на ней корабли приходилось гнать с Севера на Балтику вокруг Скандинавии и в непосредственной близости от британских военно-морских баз. А англичане, имевшие мощную резидентуру в Архангельске, наверняка заранее подготовились бы к перехвату вновь построенного русского судна с необученным экипажем и практически безоружного.

Нет, надо было искать какой-нибудь другой выход. Димон недавно беседовал с Крузенштерном о возможности вести каперскую войну против британского торгового судоходства. А мне вдруг вспомнились эскадры русских клиперов (правда, паровых), которые в напряженные моменты взаимоотношений между Британией и Россией по приказу царя выходили в море и располагались на торговых путях англичан. Гордая Британия тут же поджимала хвост, оценив тот ущерб, который она могла бы понести во время действий русских рейдеров.

– Скажите, Михаил Кондратьевич, – спросил я у Макарова, – можно ли в сравнительно небольшое время построить на наших верфях небольшие, но быстроходные корабли, которые в случае военных действий могли бы действовать на вражеских коммуникациях?

– Алексей Алексеевич, – хитро улыбнувшись, произнес Макаров, – вы имеете в виду корабли для каперов? Что ж, подобными вещами часто грешили британцы. Так почему бы им самим не испытать на своей шкуре атаки русских удальцов? Во время войны в Средиземном море туркам весьма досаждали греческие каперские флотилии. Правда, греки часто мало чем отличались от обычных пиратов… да и бог с ними, с греками, уверен, что русские моряки покажут лучшую выучку и мужество, которыми всегда славился наш флот.

– Я понимаю, Михаил Кондратьевич, что действия российских каперов очень опасны. Британцы приложат все силы для того, чтобы уничтожить наши корабли. Ну а что они сделают с членами экипажей…

Макаров крякнул и покачал головой.

– Эти островитяне требуют от всех остальных моряков строгого соблюдения законов ведения войны на море. А вот сами они… Да, я согласен с вами, что с пленными русскими моряками британцы могут обойтись весьма жестоко. Только русские не привыкли сдаваться в плен. Помните подвиг капитана 2-го ранга Остен-Сакена?[158]

– Конечно, помню, Михаил Кондратьевич. Ведь еще киевский князь Святослав Игоревич говорил: «Не посрамим же земли Русской, ляжем тут костьми. Мертвым нет срама».

– Да, я тоже читал об этом. – Макаров пристально посмотрел на меня, потом на Димона, Крузенштерна и Дашку. – Господа, вы с дороги, и вы устали. Я хочу пригласить вас к себе, чтобы немного отдохнуть. У меня и продолжим нашу увлекательную беседу…

Часть 5

Парижские тайны

30 июня 1801 года. Французская республика. Дворец Мальмезон.

Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Удивительно, как при той неразберихе, которая царила во Франции во времена консулата Наполеона, государство нормально функционировало и отражало наскоки враждебных ему держав. Правда, Первый консул не один управлял Францией. У него были талантливые помощники, а соратники его военных походов обеспечивали устойчивость курса, которым Наполеон вел политику страны.

Однако, помимо друзей, у Бонапарта хватало и врагов. Даже его родной брат Люсьен плел интриги против Наполеона. Да и среди военных были те, кого не устраивала политика Первого консула. Бернадот, Моро – эти имена пользовались большой популярностью во Франции. Хуже всего было то, что многие их числа тех, кто для вида выказывали преданность Наполеону, при первой же возможности предали бы его. Талейран и Фуше – эти люди занимали ключевые посты в правительстве Французской республики, обладали немалым влиянием в стране, и хотя я в свое время подробно рассказал Наполеону об этих оборотнях, тот не рискнул отправить их в отставку.

– Талейран, Андре, – задумчиво произнес Наполеон, – конечно, мерзавец. Только об этом я знаю и без вас. Эта хромая бестия, святоша-расстрига, готов за деньги продать кого угодно и кому угодно. Но он весьма полезен на посту министра иностранных дел Республики. Он помог мне во время событий 18 брюмера[159]. У него неплохо получается обманывать наших врагов. Пусть он и продолжает этим заниматься, а я буду внимательно следить за ним, чтобы он помнил – гильотина сносила головы и не таким хитроумным ловкачам.

– Да, но гражданин Фуше, кстати, бывший член конгрегации ораторианцев, проявивший далеко не ангельское смирение в Лионе, где он приказывал расстреливать картечью из пушек всех, кто высказывал недовольство новой властью, тоже в нашей истории переметнется на сторону Бурбонов. А ведь он был председателем якобинского клуба, где стал одним из организаторов кампании по вынесению смертного приговора королю Людовику XVI!

– И это мне хорошо известно, Андре, – вздохнул Бонапарт. – Но Фуше непревзойденный мастер шпионажа. Он сумел наладить работу полиции. А чтобы следить за всеми его телодвижениями, я завел свою полицию. Конечно, моему адъютанту Савари далеко до Фуше, но он недостаток таланта восполняет своим трудолюбием. А самое главное – я ему верю…

Мне осталось лишь развести руками и прекратить этот не совсем приятный для Наполеона разговор. Я лишь сумел взять с него обещание избавить меня от общения с Фуше. Мастер провокаций и интриг не вызывал у меня доверия. К тому же можно было решать все возникшие вопросы через генерала Дюрока, с которым у меня сложились неплохие отношения.

В данный момент Бонапарт прилагал все силы, чтобы капитулировавшие в Каире французские войска побыстрее были доставлены в порты Франции. Наполеон предполагал, что британцы сделают все, чтобы пленные солдаты и офицеры вообще не вернулись на родину. Поражение эскадры Нельсона у Ревеля не на шутку разозлило англичан. По данным, полученным Бонапартом, французов должны были выгрузить на Мальте, после чего продержать их там до морковкина заговенья под предлогом нехватки транспортных средств. Наполеона такой вариант совершенно не устраивал. Но ничего поделать он не мог. Флота в Средиземном море французы не имели. Нет, в портах стояли под охраной береговых батарей несколько многопушечных кораблей и фрегатов. Кое-какие силы были заблокированы в Александрии, которая пока еще держалась. Но, после того как в Каире сложила оружие основная часть французской армии под командованием генерала Бельяра, участь тех сил, которые оставались в Александрии, была предрешена.

Наполеон не раз просил меня узнать, сможет ли Россия помочь французам, заблокированным в Египте. Но, даже при всем нашем желании, кораблей в Средиземном море, способных представлять угрозу для британцев, у нас не было. А турки, несмотря на договор, подписанный с Высокой Портой, не пропустят наши корабли через Проливы из Черного в Средиземное море.

Все эти неприятности сделали Наполеона нервным и раздражительным. Нет, с нами он вел себя вполне корректно, но на своих подчиненных он порой покрикивал, называя их болванами и тупицами. Отчаянные рубаки и храбрецы покорно выслушивали брань своего начальника и даже не пытались возражать.

Пока я беседовал с Наполеоном о высокой политике, мой помощник Алан тоже зря времени не терял. Он быстро подружился с французскими военачальниками. Дюрок лично представлял Алана заслуженным генералам, делая упор на храбрость и отвагу русского офицера. Рекомендация такого человека, как Дюрок, дорогого стоила. В числе новых знакомых Алана оказался и лихой гасконец, шурин Наполеона, Иоахим Мюрат. Человек отчаянной храбрости и любитель амурных приключений, он не раз предлагал Алану посетить салоны парижских дам полусвета, чтобы отвести душу с феминами. Блудливая улыбка на лице Мюрата обещала «райское наслаждение». Стоило Алану согласиться, и «народ на разврат будет собран».

Но я предупредил Алана, что в Париже подцепить триппер или что похуже так же просто, как получить насморк. И что задирание юбок может грозить большими неприятностями. Геннадий же, наш главмедик, заявил любителям «железного болеро», что количество антибиотиков у него ограничено, и вензаболевания он не будет лечить из принципа. Так что, к огорчению Мюрата, Алан под благовидным предлогом отклонил все его заманчивые предложения.

Будущий неаполитанский король лишь посетовал на странности русских и пригласил Алана в кабачок, где можно было выпить хорошего вина и отведать блюда его родины – Гаскони. Тут Алан отказываться не стал.

Фуагра и сосиски из свинины ему понравились, как и знаменитый перигорский паштет. Потягивая душистый арманьяк, Алан произнес витиеватый кавказский тост, который привел в дикий восторг потомков шевалье д’Артаньяна. В числе участников этой пирушки оказались и несколько сослуживцев Мюрата по Египту. Один из них был моряком и рассказал Алану нечто весьма его заинтересовавшее.

– Шер ами, у нас в Александрии заблокировано несколько кораблей, среди которых: 64-пушечный «Коссе», 50-пушечный «Египтянин» и два 40-пушечных – «Регенере» и «Джастис». Целая эскадра! Есть и люди, и порох. Жаль только, что нет храброго командира, который бы рискнул пойти на прорыв и добраться до берегов Франции. Впрочем, такой храбрец был, и звали его Пьер Лежуаль, командир 74-пушечного корабля «Женерё». Этот храбрец сумел прорваться сквозь строй русской и турецкой эскадр у острова Корфу и дойти до Анконы. Бедняге не повезло – в феврале 1799 года он был смертельно ранен ядром во время штурма Бриндизи.

– Неужели во французском флоте только Лежуаль был храбрецом, не побоявшимся бросить вызов судьбе? – спросил Алан.

Собеседник пожал плечами и налил себе в бокал еще арманьяка.

А я задумался над тем, что мне рассказал Алан…

* * *

30 июня 1801 года. Поместье в пригороде Лондона.

Генерал Жорж Кадудаль, один из предводителей шуанерии

– Мсье генерал, к вас посетитель, – сказал мне дворецкий, как обычно, на ломаном французском. Я ответил по-английски (что поделаешь, язык я выучил за то время, что провел в этой проклятой стране):

– Кто он?

– Он два человек, – чуть поклонился слуга. – Рекомендательное письмо от лорд Хоксбери. – И протянул мне бумагу.

Дворецкий, равно как и все поместье, были предоставлены мне английским правительством. Впрочем, «предоставлены» – не совсем правильно. На самом деле я собирался, как и ранее, подготовить свою следующую акцию на нормандском острове Джерси, на котором, хоть он и принадлежит англичанам, говорят пусть на своеобразном, но французском. И планы у меня были – продолжать войну с теми, кто убил моего короля, кто сделал все, что можно, против католической веры, кто отнял автономию у моей родной Бретани…

Я не могу иначе. Ведь даже моя фамилия, Кадудаль, означает на моем родном бретонском «воин, возвращающийся с битвы» – в ожидании следующей. Правы были спартанские женщины, когда говорили своим сыновьям – «со щитом или на щите». Я буду «со щитом» до тех пор, пока мы либо победим, либо меня принесут «на щите» – то есть я либо погибну в бою, либо в застенках врагов. Третьего не дано.

На Джерси я провел около трех месяцев, когда ко мне прибыл человек от этого самого лорда Хоксбери и «пригласил» меня к нему в Лондон, – а оттуда меня в сопровождении «почетного караула» отвезли в эту усадьбу. Где именно она находится, я не знаю, но ехали мы туда в карете с занавешенными окнами чуть более получаса – следовательно, это пригород Лондона, причем не самый дальний. Вокруг поместья – парк, окруженный высокой глухой стеной, а на воротах всегда дежурит «охрана». По парку мне гулять дозволяется, но выходить за его пределы – нет, видите ли, «слишком опасно, вас могут узнать».

Я бы, конечно, мог уйти – достаточно было бы оглушить и связать охранников, но куда бы я пошел? На данный момент, кроме Англии, у меня нет пристанища и, более того, нет плана – и не будет, пока я не встречусь с кем-нибудь из своих людей и не узнаю, что происходит во Франции и как обстоит дело с шуанерией. Если кто не знает, что это такое – так мы назвали наше восстание за восстановление монархии и древних свобод в честь братьев Шуанов, наших ранних лидеров.

А теперь лорд Хоксбери вспомнил обо мне, подумал я, срезая ножом печать с конверта. Он же Роберт Бэнкс Дженкинсон, секретарь по иностранным делам. Лорда он получил, когда его отца сделали графом Ливерпульским, лет пять назад. Не самый приятный человек, конечно… А кого он рекомендует? Виконта Кэри я, увы, знаю, а вот что это за О’Нил такой?

– Ну что ж, пригласите их войти.

Кэри был таким же, как тогда, когда я встречался с ним два года назад у Роберта д’Оверня на Джерси. Мне он тогда уже показался очень скользким, и мне было ясно, что особо доверять ему – равно как и д’Оверню – нельзя. И, действительно, обещанные деньги и оружие на продолжение шуанерии так и не материализовались. Интересно, что они мне принесли на этот раз? Еще обещания? Небось более щедрые, чем в прошлый раз?

– Рад вас видеть, мсье генерал, – осклабился виконт. – Позвольте вам представить мсье О’Нила.

– Очень рад с вами познакомиться, генерал, – сказал тот с акцентом, в котором я услышал и Ирландию, и Америку. Знаете, хоть я и не слишком хорошо говорю по-английски, я бретонец, а у нас там какие только корабли ни приходят и какие только моряки ни шатаются по улицам… Помню, в молодости мне довелось несколько раз, простите за грубость, бить морды тем из них, кто себя не слишком хорошо вел.

Впрочем, и среди них разные бывали – особенно ирландцы, они ведь тоже кельты, как и мы, бретонцы. И этот О’Нил мне тоже сразу понравился – у меня возникло впечатление, что он не так прост, как казался, но мужчина надежный. Ведь часто первое впечатление – самое верное. И меня оно редко подводит. Вот, например, про то, что англичанам не нужно доверять, я почувствовал сразу. Впрочем, один раз я действительно ошибся по-крупному – при знакомстве с неким корсиканцем по фамилии Буонапарте.

– Ну и что же вам поручили передать? – насмешливо спросил я, наблюдая, как Кэри удерживает себя со всех сил, чтобы не нагрубить в ответ. Ведь он, видите ли, цельный виконт, белая кость, и никто ему не приказывает, кроме его британского величества.

– Мы готовы помочь шуанам, мсье генерал. И деньгами, и оружием, и боеприпасами.

– Что-то мне кажется, что вы такое уже предлагали, – усмехнулся я. – Вот только тогда денег до нас дошло хорошо если десятая часть того, что вы пообещали, а оружие… Даже если не принимать во внимание то, что оно было свидетелем еще Столетней войны…[160] Да и было его столь мало, что вооружить им можно при желании было хорошо если взвод.

– Мсье генерал, самое старое было времен Семилетней войны[161], и было его не менее сотни стволов…

Я заметил, что на лице ирландца на мгновение появилась сардоническая улыбка, и подумал, что в нем, похоже, не ошибся.

– А обещано было две тысячи.

– Ну, если бы вы так быстро не были разгромлены…

– Мы продержались еще несколько месяцев – а деньги и оружие было обещано не позднее чем через тридцать дней.

– Обещали – да. Но не успели…

– Знаете, что, мсье виконт. Я готов поговорить с вашим напарником, но вас я видеть не хочу. Здоровья!

Кэри побледнел – вероятно, от гнева, – но вышел и оставил меня наедине с ирландцем.

* * *

18 (30) июня 1801 года. Санкт-Петербург.

Жюль Маршан, куафер и доверенное лицо Первого консула Наполеона Бонапарта

К моему глубокому удовлетворению, тяжелое ранение, которое нанес мне в Митаве проклятый иезуит и мой личный враг Дюваль, зажило. Я снова чувствовал себя здоровым и полным сил. Большое спасибо русским врачам, которые спасли меня от смерти. К сожалению, я не могу поблагодарить лично Алана, человека, который оказал мне первую помощь. Как мне сказали, он сейчас в Париже, а я вот снова в Петербурге.

Дело в том, что в Кёнигсберге у меня состоялась беседа с генералом Дюроком и Первым консулом. Они похвалили меня, сказав, что собранные мною сведения очень помогли им установить правильные и доверительные отношения с русскими.

В свою очередь, мне пришлось рассказать им, что русские догадались, кто я и кого представляю. Так что маскироваться под услужливого и старательного куафера мне уже не удастся.

– Ну и что, – пожал плечами Бонапарт. – Будешь просто моим доверенным лицом. Ты ведь знаешь, что я могу доверять только тем, с кем вместе ходил в бой и делил кусок заплесневелого хлеба на походном биваке. Жюль, я помню тебя еще по Итальянскому походу. Уже тогда я понял, что ты рожден с маршальским жезлом в солдатском ранце. Поверь мне, я никогда не забываю тех, кто помог мне в трудную минуту.

Мне, конечно, было приятно услышать эти слова, но справедливости ради я напомнил Первому консулу, что мне уготована участь не боевого офицера, а шпиона.

Услышав это, Бонапарт поморщился.

– Жюль, друг мой, я знаю, что один хороший шпион приносит своей державе больше пользы, чем десять напыщенных и блестящих штабных болванов. Я начал большую игру с русскими партнерами. И мне нужны верные и умные люди, которые тактично и незаметно докладывали бы мне о ходах моих новых союзников. Я знаю, что ты благодарен русским за свое спасение. Поверь мне, я хочу, чтобы ты действовал не во вред своим спасителям, а на пользу. Ведь сейчас у нас общие враги – англичане и роялисты. Так что вдвоем нам бороться с ними будет гораздо легче. А если знать, что эти «пятнистые»…

Тут Наполеон, не закончив свою мысль, заговорил с Дюроком. Он потребовал, чтобы генерал передал мне в России несколько работающих там французских агентов. Таким образом, я становился кем-то вроде резидента, на которого замыкались информаторы, сообщавшие мне все интересное, произошедшее в Петербурге и не только в нем.

Не знаю, как, но генерал Михайлов тут же узнал об этом разговоре. При очередной встрече он приветливо похлопал меня по плечу и поздравил с повышением. Когда же я попытался уточнить, что он имеет в виду, генерал таинственно приложил указательный палец ко рту и произнес:

– Silence![162]

Из чего я сделал вывод, что русские непонятно как прослушивали все наши разговоры.

После окончания переговоров французская делегация отправилась в Париж, а русская – в Петербург. По пути мы завернули в проклятую Митаву. Генерал Михайлов встретился с чиновниками, которые занимались розыском бывшего иезуита и агента роялистов Дюваля. Не знаю, насколько старательно они занимались порученным им делом, но ни самого Дюваля, ни его следов обнаружено не было. Генерал остался этим очень недоволен и произнес несколько русских бранных слов, которые по прибытии в Россию я выучил в первую очередь.

Впрочем, мне удалось установить, что помимо полицейских «пятнистые» имеют и свою секретную службу. Вечером генерал пригласил меня к себе и поинтересовался, не доводилось ли мне встречаться с моим врагом в Дании?

– Дело в том, Жюль, что похожего человека видели в Копенгагене накануне нападения на столицу Датского королевства британской эскадры. Мы послали туда сделанные тобой композиционные портреты этого мерзавца. И несколько человек, вполне вызывающих доверие, сказали, что якобы встречали его в порту.

– Мсье генерал, – взмолился я, – отпустите меня в Копенгаген. Я найду этого подонка и задушу его собственными руками.

– Ты думаешь, что он будет сидеть и ждать тебя в Копенгагене? – саркастически усмехнулся генерал. – Как бы не так. Мне кажется, что у тебя будет гораздо больше шансов встретить его в Петербурге. Только давай договоримся – ловить его будем сообща. И желательно, чтобы он попал к нам в руки живым и невредимым.

– Но он же убийца! – воскликнул я.

– Жюль, я не говорю, что его наградят за все его темные делишки тульским пряником и отпустят на волю. Когда он перестанет быть нам полезен, мы передадим его в руки французского правосудия. Ты говорил, что этот Дюваль обожал отправлять людей на гильотину. Пусть и он почувствует на своей шее остроту «национальной бритвы»[163].

– Ну, если так, мсье генерал…

Я не стал спорить. Общение с русскими приучило меня к тому, что они редко дают невыполнимые обещания. Пусть они вытрясут из Дюваля все, что им нужно, а потом…

Довольно быстро мы доехали до русской столицы, где я снял квартиру в центре. Парики и прически я больше не делал (ну, если только тем, кого я уважал, и мог рассчитывать в обычном разговоре куафера с клиентом получить интересующую мне информацию). Прощаясь со мной, генерал Дюрок дал мне солидную сумму денег, так что я мог теперь без особых трудностей оплатить жилье и все необходимые мне товары. Время от времени меня посещал генерал Михайлов, которому я передавал информацию, полученную мною из Парижа. В свою очередь, он сообщал и мне нечто конфиденциальное, то, что я сам бы вряд ли узнал даже с помощью своих агентов.

А сегодня генерал, заглянув ко мне, хитро улыбнулся и сказал:

– Жюль, а что вы скажете, увидев такую вот картинку?

Он протянул мне маленький прямоугольный предмет, одна сторона которого представляла собой цветную картинку, сделанную таинственным прибором русских. На ней на фоне базилики Святой Екатерины в Санкт-Петербурге я разглядел… довольную рожу Дюваля.

– Как, эта свинья уже в Петербурге! – воскликнул я.

– Да, Жюль. Пока мы решили не трогать его и установить все его связи. А вот потом…

Тут генерал сделал рукой жест, похожий на то, которым кошка ловит потерявшую осторожность мышь.

– Мсье генерал, – я не сумел скрыть волнения, – помните – этот человек – мой враг, и я не успокоюсь, пока не отправлю его в ад…

Русский кивнул мне, потом попрощался и отправился по своим делам…

* * *

30 июня 1801 года. Поместье в пригороде Лондона.

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

Генерал мне показался поистине сказочным героем – этакая гора ростом не менее шести с половиной футов[164], могучего телосложения и с лицом, как будто вырубленным топором. Больше всего он был похож на великана Финна Мак-Кула из ирландских сказок, которые отец рассказывал мне в детстве, – а если учесть, что бретонцы тоже кельты, то это вполне логично. В отличие от виконта, на меня он смотрел вполне приязненно.

Как только Кэри ушел, тот улыбнулся и неожиданно с силой распахнул дверь. Я услышал стук, чей-то визг и звук падения тела. Выглянув в проем, я увидел лежащего на полу дворецкого – судя по всему, он подслушивал. Кадудаль усмехнулся и обратился ко мне на французском – из фразы я понял лишь, что он предлагал пройти в какое-то другое место. После чего он нацедил в две огромных кружки пива из бочонка, стоявшего в уголке, вручил одну из них мне и сказал:

– Следуйте за мной.

В парке находилась застекленная со всех сторон беседка со столиком и четырьмя стульями. Он закрыл дверь и уселся так, чтобы видеть главное здание усадьбы. Я примостился справа от него, дабы не загораживать ему обзор, – было понятно, что он не хотел, чтобы еще кто-нибудь подслушал наш разговор.

Я пытался построить в уме пару фраз на французском, когда великан неожиданно перешел на английский, пусть и со странным акцентом:

– Значит, господин О’Нил? Интересно, интересно. Не знал, что лорд Хоксбери берет на работу ирландцев. Тем более, судя по фамилии, католиков. А еще более странно, что он послал именно вас – не спорьте, я сразу догадался, что Кэри был прислан лишь для того, чтобы нас представить.

– Лорд Хоксбери мне доверяет, – усмехнулся я.

– Положим. Вот только… вы говорите, что вы ирландец?

– Я такого не говорил, но да, я ирландец.

– Тогда почему у вас в английском нет-нет да и проскальзывает американский акцент?

– Я несколько лет жил в Бостоне.

– Может, и так. Но у вас не бостонский выговор; мне кажется, что вы скорее уроженец одного из южных штатов. Видите ли… английский я знаю не очень хорошо, это так. Но у нас в Бретани каких только моряков ни встретишь. Так что отличить ирландца от уроженца Северной или Южной Каролины я вполне могу.

Я вздрогнул. Конечно, в Северной Каролине несколько другие акценты – более того, даже у нас в Южной в Колумбии и Чарльстоне говорят немного по-разному. Но в общем и целом этот француз оказался прав. А виконт еще говорил, что он деревенщина, которому по недоразумению присвоили чин генерала…

Да, план у нас был простой. Дженкинсон вызвал нас к себе и заявил, что пошлет на встречу с этим, как он выразился, «бешеным шуаном», нас обоих, и объяснил, почему.

– Кадудаль знает совсем немногих из нашего ведомства – меня, д’Оверня и вас, виконт. И, должен сказать, он нас не очень жалует – во-первых, потому, что вы не доставили ему обещанной помощи: ни финансовой, ни в виде оружия. Это, конечно, вина моего предшественника – я бы проследил за тем, чтобы слишком многого бретонцу не обещали, но обещанное все же выполнили бы.

Лицо виконта ровно на мгновение приняло чуть ироническое выражение, из чего я понял, что Дженкинсон, похоже, говорит не вполне искренне. Но тот продолжал:

– Итак, вы предложите этому несносному французу денег – пусть даже тысячу… нет, пятьсот фунтов – за то, что он устроит покушение на проклятого Буонапарте. И еще пятьсот, если это покушение увенчается успехом. Возможно, он не захочет говорить с вами, виконт, – он бретонец, а они все помнят. И хорошее, и особенно плохое. В таком случае дозвольте О’Нилу пообщаться с ним наедине; мне кажется, наш ирландский друг должен ему понравиться. Тем более он, как и Кадудаль, не дворянин.

– Но, милорд, я почти не говорю по-французски.

– Не беспокойтесь. Кадудаль хоть и делает вид, что плохо понимает по-английски, но я слышал, что это далеко не так. Вот только говорите с ним простым и понятным языком – наш бретонский знакомый, скажем так, простой мужик, причем недалекий.

«Ага, недалекий», – подумал я, внимательно наблюдая за мягко прохаживающимся по беседке гигантом.

Я чуть замешкался, на что Кадудаль усмехнулся:

– Вот именно. Так кто вы на самом деле? Не бойтесь, я не выдам ваши секреты никому, но мне нужно знать, стоит ли вам доверять.

– Генерал, признаюсь, вы действительно правы – я родился в Южной Каролине. И я, скажем так, не большой сторонник английской короны и тем более лорда Хоксбери и виконта Кэри.

– Рад это слышать. Так что же вы хотите мне предложить?

– Видите ли, генерал… Во-первых, я примерно представляю себе, за что вы не любите Французскую республику и ее Первого консула.

– Интересно, интересно… Расскажите!

– Ну, во-первых, вы – монархист.

– Это не секрет. Я давал присягу его величеству. Да, его величество был убит нехристями, но я никогда не буду служить их так называемой республике, построенной на костях тысяч невинных людей.

– Во-вторых, вы сохранили верность католической Церкви.

– Тоже не секрет, но это действительно так. Знаете, когда огромное количество священников и монахов закончили свои дни на гильотине, когда храмы либо порушены, либо осквернены, когда святые мощи выброшены, сожжены либо оказались в выгребной яме, трудно не возненавидеть тех, кто это делал, если они не раскаялись в своих действиях.

– И, в-третьих, вы желаете, чтобы Бретань вновь обрела те права, которые она имела при французской короне.

– Это, конечно, знают немногие, но и здесь вы правы. Мне не нужна независимая Бретань, но у нас свой язык, свои традиции, свой уклад жизни. Не только у нас – у эльзасцев, провансальцев, фламандцев и многих других точно так же. Но для меня главное – мои бретонские сородичи и их право на достойную жизнь.

– Ну хорошо. Допустим, вы убили Первого консула. А вы думали, что будет дальше?

– Дальше? Надеюсь, что народ восстанет, и восторжествует справедливость.

– А каким образом? Даже если восстание будет успешным, Наполеон получит ореол мученика. Появятся новые фигуры на доске из числа его соратников, вполне вероятно, настроенные намного более радикально. Вспомните генерала Лазаря Гоша, который залил кровью Вандею. Он уже попал в свой котел с кипящей смолой, но сколько других таких еще состоит на службе Республики? Не исключено возвращение к террору – массовые аресты и казни всех, кого лишь заподозрят в сочувствии монархии. Единственные, кому от этого станет лучше – англичане, которые боятся, что Наполеон в союзе с русскими отберет у них Индию. А если покушение не удастся… Вспомните, что было в прошлый раз, когда он уцелел во время взрыва бомбы на улице Сен-Никез – Бонапарт прибыл в оперу под аплодисменты всего зала, и его слава упрочилась. А монархистов заклеймили как подлых убийц, ведь при взрыве погибло и было покалечено несколько человек.

Кадудаль задумался.

– Может быть, вы и правы. Но как добиться наших целей?

– Могу вам кое-что рассказать. Во-первых, Первый консул вскоре примет императорскую корону из рук папы римского – и между Святым Престолом и французской империей будет заключен конкордат, который восстановит права Церкви во Франции. Да, убитых не вернешь, но это решает две из трех проблем, не находите?

– Откуда вам это известно? – Кадудаль впился в меня взглядом.

– Скажем так, я не могу раскрыть свои источники, но это на самом деле так.

– Понятно. А что насчет Бретани и ее автономии?

– Над этим придется поработать, но и это тоже вполне достижимо.

– Ладно. Но я все равно не смогу работать на человека, которого я расцениваю как самозванца.

– А не хотели бы вы послужить другому суверену – природному монарху, который будет по заслугам ценить ваши таланты?

Лицо Кадудаля брезгливо сморщилось.

– Если вы имеете в виду английского короля Георга – то никогда в жизни я не присягну этому кровопийце. Так и сообщите своим начальникам.

– Но ведь есть и другие монархи. А как вы смотрите на то, чтобы перейти на службу российскому императору Павлу?

– Вот, значит, на кого вы работаете… Скажу прямо – его матушке я бы с удовольствием послужил. А ему самому… я разное про него слышал.

– А про то, как появились люди, которые предотвратили его убийство, организованное клевретами короля Георга?

– Даже так? И когда это было? А то меня здесь держат, как в клетке, и я ничего не знаю о том, что происходит в большом мире.

– Было это примерно три месяца назад. С тех пор русские разгромили флот Нельсона у Ревеля, а самого его убили.

– Очень странно. Нельсон, хоть и не самый приятный в общении человек, но он все же незаурядный флотоводец. Но я вам почему-то доверяю. Хорошо, наверное, стоит подумать над вашим предложением.

– В любом случае вам надо отсюда уходить. Предлагаю такой вариант – я сообщу лорду Хоксбери, что вы согласились выполнить их поручение, но при этом гонорар должен быть не менее чем две тысячи фунтов сейчас и две тысячи потом.

– Мне не нужны их проклятые деньги! – рассердился Кадудаль.

– Генерал, иначе они вас попросту не будут уважать – для них все сводится к деньгам, и эти люди будут искать подвох, если вы отвергнете деньги либо согласитесь работать за малую толику. Так что не стоит с ходу отвергать предложение Дженкинсона. Конечно, я бы не стал им доверять. У этих людей очень циничное отношение к тем, кто им нужен. Они используют вас, а потом… А потом, вполне вероятно, сдадут вас ищейкам Фуше. Уже потому, что таким образом они сэкономят две тысячи фунтов.

Или мне показалось, или этот гигант, который, как я знал, не боялся ничего на свете, при слове «Фуше» едва заметно вздрогнул. Я сделал вид, что ничего не заметил, и продолжил:

– Далее. Я бы потребовал, чтобы вас высадили не на французском берегу, где сейчас вовсю шныряют конные дозоры, а, например, в одном из прусских портов. Вы можете сказать, что, воспользовавшись некими своими связями, через Ганновер проберетесь во Францию с той стороны, откуда вас не ждут.

– Хорошо, – кивнул Кадудаль, – а что дальше?

– Там вас встретят наши люди, которые тайно переправят вас в Россию. Причем мы можем обставить все так, будто пруссаки заподозрили неладное, и вы либо находитесь в их руках, либо скрываетесь от них. Ну, а мы постараемся обставить все так, будто вас кто-то предал. И тогда люди Дженкинсона начнут искать предателя.

– А что будет с вами?

– Я полагаю, что и меня тоже отправят вместе с вами. И «пруссаки» нас задержат вдвоем. Можно будет устроить так, что подозрение падет на виконта Кэри – мол, именно он, обидевшись на меня, доложил о наших планах «не тем, кому следовало».

Кадудаль поморщился. Я слышал, что он не любил подобные штуки, но другого выхода у него не было. К тому же мои слова о возможности примирения Наполеона с католической церковью заставили его призадуматься.

– Скажите, а Россия не выдаст меня французам или британцам? – спросил он.

– Насчет британцев – точно нет. А французы, которые с недавних пор стали союзниками русских, вряд ли будут ссориться из-за вас с императором Павлом. Кстати, он с недавних пор возглавляет католический орден иоаннитов.

– Интересно, интересно, – покачал головой Кадудаль. – А вы, мой друг, и в самом деле не так просты, как стараетесь казаться. Однако мне потребуется время, чтобы обдумать ваше предложение.

Я подумал про себя, что и Кадудаль оказался далеко не так недалёк, как об этом говорили Дженкинсон и Кэри, а вслух напомнил:

– Хорошо, но помните, времени у нас не так много. Поэтому постарайтесь решить все в течение нескольких дней…

– Знаете, что, дружище, – неожиданно кивнул Кадудаль. – Чего переливать из пустого в порожнее… я принимаю ваше предложение. Выпьем за это! – И он поднял пивную кружку.

* * *

1 июля 1801 года. Французская республика. Дворец Мальмезон.

Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Сегодня у меня день свободный от обычных секретных дел. Может ведь обычный человек, даже если он капитан УФСБ и судьба забросила его в XIX век, отметить свой день рождения в кругу друзей! Правда, здесь, во Франции, у меня их не так уж много. Но, как говорил в таких случаях классик, «лучше меньше, да лучше».

По совету генерала Дюрока я купил у знакомого ему лавочника хорошего вина, кое-что из закуски. Потом нашел несколько килограммов хорошей баранины и решил соорудить в парке импровизированный мангал и сделать шашлыки. У нас в Осетии их называют «физонаг». Я лично замариновал мясо, развел костер на полянке и дал дереву как следует прогореть до образования углей. Уже нанизанные на импровизированные шампуры куски мяса я разместил на вбитые в землю рогульки и приступил к священнодействию. Тут важно не пережарить мясо и не подать его гостям сырым. Вооружившись бутылкой с водой и импровизированным веером, я то раздувал угольки, то поливал водой пламя, которое могло высушить мясо.

Тем временем слуги принесли на поляну стол и стулья, на которых гости должны были вкушать приготовленный мною шашлык. Жаль, конечно, что во Франции не достать осетинские пироги, и лывжу – осетинский суп из мяса и картофеля. Но, как говорится, за неимением гербовой…

Скажу только, что запах шашлыка привлек внимание и хозяина дворца, который вышел прогуляться по аллеям парка. Наполеон не стал чиниться и сел за стол вместе с прочими моими гостями – майором Никитиным и генералом Дюроком. Я пригласил на праздник и Мюрата, но тот, занятый какой-то очередной своей любовной интрижкой, довольно неопределенно пообещал мне заглянуть на огонек.

Готовые кусочки мяса я снял с шампуров и сложил в большую кастрюлю, где уже лежал нарезанный колечками лук, затем сбрызнул все уксусом. Пусть мясо немного настоится перед тем, как я подам его гостям.

А пока я налил вино в бокалы и предложил выпить за гостей, которые почтили меня своим присутствием. Французы произносят тосты за столом, но они у них куцые и скучные. Эх, вот бы их на наш осетинский праздник – они такое бы услышали. Правда, боюсь, что французы скоро стали бы похожи на Шурика – собирателя фольклора из «Кавказской пленницы». Отведав полный рог нашего вина, они вряд ли устояли бы на ногах. А поскольку развалин часовен сейчас во Франции немало, им пришлось бы долго доказывать здешним стражам порядка, что не они их порушили.

Но вместо рога в руке у меня был обычный бокал, и я ограничился всего-навсего минутным тостом.

Шашлык привел их в восторг. И хотя зловредный Бонапарт брякнул, что, дескать, мясо очень похоже на арабский кебаб, однако челюстями он работал активно, и скоро его тарелка опустела.

Тут встал мой шеф, Андрей, и предложил выпить за виновника торжества, то есть за меня. При этом он так много сказал обо мне хорошего, что я невольно засмущался. Майор предложил выпить за меня Cul sec![165], что гости и проделали с большим удовольствием.

Погода стояла теплая, солнце уже садилось, импровизированный мангал, на котором я приготовил шашлык, едва дымил. Корсиканцы, хотя и не считающие себя стопроцентными французами, как и прочие жители Галлии, любят попеть за столом. Правда, языковый барьер несколько мешал нам найти подходящую песню, слова которой знали все. Я на всякий случай прихватил в парк гитару – Андрей неплохо на ней играл и под настроение мог спеть одну из наших любимых песен. Но вряд ли Наполеон и Дюрок оценят «Позови меня тихо по имени» или «Комбат». А если по-французски?..

Я взял гитару, побренчал немного по струнам, а потом запел, стараясь, чтобы мой голос был похож на голос уже умершего в нашем мире шансонье:

Et si tu n’existais pas,

Dis-moi pourquoi j’existerais.

Pour traîner dans un monde sans toi,

Sans espoir et sans regrets[166].

Наполеон и Дюрок слушали песню, написанную в XX веке, с восторгом. Что сказать, Джо Дассен умел достучаться до сердца истинного ценителя музыки, на каком бы языке тот ни изъяснялся. Потом, когда я кончил петь, мои слушатели громко зааплодировали и стали просить меня спеть еще что-нибудь. Что ж, пришлось исполнить «Елисейские поля» и «Индейское лето». Потом я спел (Андрей мне подпевал) «Коня» и «Синее море». Правда, пришлось предварительно сделать вольный перевод текстов, которые я исполнял. Наполеон вошел в раж и а капелла затянул какую-то корсиканскую песню, слова которой были не похожи на французские, и, честно говоря, мы с Андреем так толком и не поняли, о чем эта песня. Но мелодия ее мне понравилась.

Вскоре мы с удивлением обнаружили, что вино, которое я приготовил для застолья, уже кончилось. И, поскольку во Франции не принято «посылать гонца за бутылочкой винца», мы потихоньку стали прощаться. Хорошего помаленьку. Завтра будет день, будет и пища.

* * *

19 июня (1 июля) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал-майор Николай Михайлович Баринов

Операция по обезвреживанию Дюваля – шпиона и наемного убийцы французских роялистов – подходила к концу. Мои ребята вместе с местными сыщиками тщательно проследили все контакты иезуита в Санкт-Петербурге. С помощью видеорегистраторов удалось зафиксировать физиономии тех, кто выходил на связь с Дювалем. Потом мы показали их фото Маршану. Большинство лиц были ему незнакомы, но кое-кого он все же узнал. К огромному изумлению Маршана, один из контактов иезуита оказался человеком, давно уже работавшим на французскую разведку. Его передали Маршану во время последней его встречи с Дюроком, причем генерал неоднократно подчеркивал, что этот человек заслуживает абсолютного доверия.

– Интересно, сколько иудиных сребреников дали этому мерзавцу за то, что он продался нашим врагам? – скрипнул зубами Маршан. – Мсье генерал, вы обещали, что если выследите иезуита, то отправите его на суд во Францию. Жаль только, что я лично не смогу его придушить.

– Был такой уговор, Жюль, – я кивнул головой, подтверждая свое обещание. – Но, если ты помнишь, иезуит будет передан твоим кураторам лишь тогда, когда он перестанет быть нужен нам. Потерпи немного. На востоке говорят: «Быстрые реки до моря не доходят». Научись ждать, ведь терпение – одно из качеств настоящего разведчика.

Когда же мы убедились, что Дюваль никаких новых контактов для нас не откроет, было решено его задержать. Однако иезуит обладал просто феноменальным свойством чувствовать неладное. Он по десятку раз на дню перепроверялся, нет ли за ним слежки, старался не ночевать более двух раз в одном и том же месте. Так что в любой момент Дюваль мог «встать на лыжи»[167], и снова его обнаружить, а уж тем более задержать, будет для нас проблематично.

Мы стали прикидывать, как удобней и безопасней повязать Дюваля. Сделать все надо было так, чтобы иезуит – человек опытный и осторожный – не успел даже опомниться, когда за ним захлопнется дверь в камере Секретного дома Алексеевского равелина Петропавловки. Хотя население этого богоугодного заведения за последнее время изрядно увеличилось, но персонально для мсье Дюваля мы все же найдем маленькую и уютную камеру.

Мсье Маршана к задержанию иезуита мы решили не привлекать. Ведь они хорошо знали друг друга и испытывали обоюдные «нежные чувства» еще со времен Робеспьера. На этой почве у них могли возникнуть разные непредвиденные обстоятельства, для нас совсем нежелательные. Я поручил руководить операцией Сычу – Герман был хорошим профессионалом и знал, как следует поступать в случае осложнения обстановки.

У нас существует такая народная примета – если все в ходе операции поначалу идет как по маслу, то под конец обязательно следует ждать какой-нибудь гадости. Не подвела эта примета и на сей раз. Как оказалось, по дороге к месту очередного рандеву со своим агентом Дюваль «срисовал» одного из местных сыщиков и попытался оторваться от слежки. Началась погоня за иезуитом в стиле детективных сериалов времен «лихих 90-х». Не хватало только визга тормозов, пальбы от бедра и истошных воплей: «Не двигаться! Работает ОМОН!»

Правда, шпиону-роялисту все же было далеко до наших «братков». Дюваль успел дважды пальнуть из пистолетов, но попасть из них по движущейся цели можно было только стреляя чуть ли не в упор. Сыч мог бы легко пристрелить беглеца, но он получил от меня строгий приказ – задержать иезуита следовало живым и желательно не очень сильно подраненным. Потому-то Герман, вдоволь набегавшись за Дювалем по улицам и дворам в центре Питера, под конец сделал спринтерский рывок, поймал его за рукав и нокаутировал прямым в челюсть.

Силовая подготовка у наших оппонентов, похоже, сильно хромала. Дюваль выпал в осадок и был связан. Но, к сожалению, свидетелями произошедшего стало слишком много посторонних людей. Поэтому мне пришлось дать команду: «Хватать всех согласно спискам!» Ведь те, кто сотрудничал с Дювалем, узнав о случившемся, могли переполошиться и попытаться сбежать из Петербурга.

А пока обезоруженного и тщательно обысканного иезуита доставили в Кордегардию. Он смотрел на всех злыми глазами, кряхтел, потирал бока и время от времени совал в рот грязный палец, трогая шатающийся зуб на нижней челюсти. Дюваль был при этом очень похож на бандита Фокса из сериала «Место встречи изменить нельзя» после его задержания в ресторане.

Но нам некогда было любоваться на вражеского резидента. Следовало ковать железо, пока оно горячо. К допросу Дюваля приступил Денис Мечников, который довольно сносно мог изъясняться по-французски и обладал навыками «экстренного потрошения». Однако, учитывая, что Дюваль работает и на британцев, не исключено было, что он неплохо знает и английский язык.

Поначалу пойманный шпион категорически отказался отвечать на все наши вопросы. Мне даже показалось, что для стимулирования взаимного общения нам придется прибегнуть к разным хитрым препаратам. Но Денис проявил свои профессиональные умения, и после «закрытого массажа печени» Дюваль заговорил. Он все же был неглупым человеком и прекрасно понимал, с кем имеет дело.

А вот тут-то и надо было держать ухо востро. Как человек опытный, шпион мог применить тактику дозированного раскаяния. Отвечая на наши вопросы, он может давать как достоверные, так и ложные ответы. Причем и те и другие были вполне правдоподобны. И потому все сказанное им потребует тщательной проверки, а следовательно, и времени. А у нас его было не так уж и много.

Хорошо еще, что Дюваль не догадывался, что многое о нем нам уже было известно. В случае чего мы могли провести для него очную ставку с Маршаном. Вот будет потеха-то! Только после этого Дюваль, дабы не усугублять и без того безнадежное для себя положение, мог совсем замолчать. А нам надо было, прежде чем пароконный «автозак» увезет его в Париж, выжать из него всё. Потому следовало выбрать правильную тактику допроса, чтобы выдавить из иезуита как можно больше нужных для нас сведений.

И я прервал допрос – тягучий и липкий, как сгущенное молоко, велев отправить Дюваля под конвоем в Петропавловскую крепость. Пусть он там посидит в одиночестве и немного подумает о своем житье-бытье. Почему-то мне кажется, что на следующем допросе он станет более разговорчивым.

* * *

1 июля 1801 года. Ли, графство Эссекс, Англия, трактир «Питер Боут Инн».

Йоханнес Маттиас «Ганс» Розен, контрабандист, и не только

Для человека со стороны «Питер Боут Инн» – обыкновенная пивная, коих по всей Англии полным-полно. А вот для человека моей профессии здесь можно не только неплохо поесть, выпить и переночевать, но и продать или купить любой груз, не привлекая пристального внимания Таможни Его Величества, чтобы ему, этому самому величеству, пусто было.

А у меня в амбаре одного моего знакомого припрятаны тюки с русской пенькой и кяхтинским чаем. И то, и другое – весьма ходовой товар в этой проклятой стране. Русский чай и дешевле, и лучше, чем то, что привозят из Кантона, а пенька… После того, как Англия потеряла свою эскадру при Ревеле, она очень даже востребована на Острове. Можно ее, конечно, было провезти и легально, но мне что-то не очень хочется пополнять казну вышеуказанного величества – пусть лучше деньги эти осядут в моих карманах. Все равно мне дадут за нее больше, и даже после вычета той суммы, которую заломил мой знакомый, которому принадлежит амбар, мне достанется неплохой куш.

Конечно, складские помещения есть и в этом трактире – и берет за них Джон Осборн, хозяин трактира, примерно столько же. Вот только не хочется мне завозить мой далеко не законный груз в этот городок – один раз я так потерял весь свой товар и еле унес ноги, когда кто-то стукнул в таможню. Было это, конечно, не здесь, а в Пуле, на юге Англии возле Борнмута, но с меня и того хватило.

Я окликнул Джона, стоявшего за стойкой вместе со своим младшим, которого по семейной традиции тоже звали Джоном[168]. Тот бросил на меня равнодушный взгляд, который неожиданно потеплел.

– Джонни (так меня именовали в Англии), давно я тебя не видел. Ты здесь просто так, или кто-нибудь тебе нужен?

– Оказывается, нельзя навестить старого приятеля и выпить твоего великолепного эля, – притворно обиделся я. Кстати, эль у Джона и правда был замечательным – это если вам нравится его английский вариант. Я его, кстати, люблю, даже очень, хоть к его вкусу я привык не сразу.

– Ладно, ладно. Ваши, – он подчеркнул это слово, – все на втором этаже. Ты знаешь, где вход. – И он поставил передо мной огромную глиняную кружку – в нее вмещалась кварта[169], не меньше. – Только прости, пришлось цену поднять – война и все такое, сам понимаешь… И ячмень, и хмель – все подорожало. С тебя три пенса. Жрать будешь?

«Однако!» – подумал я. В мой предыдущий визит три пенса стоил целый ужин – хлеб, сыр и пиво к нему. Но жаловаться я не стал, а лишь спросил:

– А что дают?

– Тушеную говядину или ростбиф. Первое – десять пенсов и фартинг[170], второе – шиллинг и два пенса[171].

– Ладно, давай ростбиф. Он с хреном?

– И с куском хлеба. С тебя за все про все – шиллинг и пять.

Я протянул ему две монетки по шиллингу, добавив:

– И возьми себе тоже пива.

Если бы я дал ему на чай, Джон бы просто обиделся – здесь это не принято. Понятно, что три пенса он возьмет себе, но так хоть все приличия были соблюдены.

– Благодарю. Выпью за твое здоровье, – кивнул Джон, отсчитав мне четыре пенса сдачи. – Ростбиф тебе принесут.

Я кивнул в ответ и пошел в закуток справа от стойки, толкнул ногой еле приметную дверь и поднялся на второй этаж. У входа сидел Мэтью – младший сын Джона. Увидев меня, он заулыбался:

– Привет, Джонни! Если тебе нужен Чарли, то тебе в третий кабинет. Когда твою жратву принесут, я постучусь.

– Благодарю, Мэтт! Что нового произошло, пока меня не было?

– Да все то же самое. – И он замолчал – в этом заведении никто не расскажет, как его дела, даже его об этом спросить прямо.

Я постучался – два раза, пауза, один раз, пауза, три раза.

– Ты кто? – послышался голос.

– Старый друг, – ответил я.

Дверь открылась, и Чарли Браун – не знаю, настоящее ли это имя, да и никогда этим особо не интересовался – приоткрыл дверь, увидел меня и кивнул:

– Заходи. Зря ты пива взял – у меня тут целый кувшин. – И он показал глазами на огромный глиняный сосуд на полтора или два галлона[172].

Я уселся, а Чарли продолжил:

– Ну, чем порадуешь старого приятеля?

– Пенька нужна? И чай?

– Русский? Беру и то, и другое. Сколько всего этого у тебя? И сколько за все это ты хочешь?

Опущу наши переговоры – должен сказать, что завершились они к полному согласию сторон. Да, я здесь совсем не для этого, но можно ведь и совместить, как говорят «новые русские», приятное с полезным. А, главное, теперь все подумают, что я здесь лишь по пусть не вполне легальным, но делам. Даже если я случайно попаду в лапы наших друзей с таможни.

– А что хочешь купить? – поинтересовался Чарли.

– Мне нужно в Лондон к кое-кому.

– Пряности? – хмыкнул тот.

Я лишь улыбнулся – подобного рода вещи здесь не афишируются – и ответил:

– Вот если ты мне скажешь, кто и куда уходит в ближайшее время, то я буду тебе очень благодарен. А то человек, с которым я прибыл, уйдет уже завтра.

– Дейви собрался в Кнокке, насколько я слышал. Уйдет где-нибудь через неделю. Если хочешь, я ему шепну, что ты ищешь перевоз.

– Шепни. А если я не успею?

– Тогда… Тогда вроде Хэнк собирался – но недели через полторы или две. Можешь с ним сам переговорить – он как раз во втором кабинете со своим боцманом. Вот только…

– А что такое?

– Видишь ли… Ходят слухи, что в Ли вот-вот войдет небольшая эскадра. Если так, то надо будет действовать очень осторожно, и я не знаю, кто из ребят решится выйти в море. Может, имеет тебе смысл уйти из другого порта.

– Да ладно… Как будто в первый раз. Они же придут явно не по нашу душу.

– Тут ты прав. Здесь заночуешь?

– Да нет, отправлюсь в Лондон на вечернем дилижансе. А ты пока забери товар. Вернусь – расплатишься.

– А куда я денусь? Только вычту ту деньгу, которую ты должен будешь Томми за хранение.

Хорошо иметь дело с людьми, которые понимают тебя с полуслова и не задают лишние вопросы. Тут живут по принципу: «Меньше знаешь – крепче спишь»…

* * *

19 июня (1 июля) 1801 года. Кронштадт.

Дарья Алексеевна Иванова, русская амазонка и кавалер ордена Святой Екатерины

Засиделись мы, однако, в Кронштадте. Уж очень здесь много всего интересного оказалось. Конечно, мне ужасно захотелось полазать по мачтам, забраться на марсы, «заглянуть за горизонт». Естественно, папе ужасно не понравилась моя идея, но дядя Дима лишь слегка посмеивался, слушая меня. Я подумала, что если бы не возраст, то и он сам бы с удовольствием прошелся по рее, послушал, как посвистывает ветер в снастях.

Ваня Крузенштерн, сопровождающий нас, уже знал, что я могу и на что способна. Посовещавшись с адмиралом Макаровым, он кивнул мне:

– Мадемуазель Дарья, вы можете взобраться на фок-мачту 74-пушечного корабля «Борис-Глеб». Только командир «Глеба» капитан первого ранга Дмитрий Александрович Игнатьев настаивает, чтобы вас, мадемуазель, при этом сопровождал его вестовой, Петро Криничный. Если что, – тут Крузенштерн неожиданно подмигнул мне, – он поймает вас и не даст разбиться о палубу. Только, как мне кажется, вы не предоставите ему такой возможности.

Я лишь пожала плечами. Страховка, значит, страховка. Все правильно. Как будто мне самой жить не хочется. Пусть этот Петро мечтает сжать меня в своих объятьях – обломится.

В общем, на марс взобралась, по рее прошлась, на окрестности Кронштадта с верхотуры полюбовалась. Потом так же спокойно спустилась по вантам и, посмотрев на расстроенное лицо вестового командира корабля, чмокнула его в загорелую щеку. Тот от неожиданности вздрогнул и зарделся, словно красна девица.

Потом каперанг Игнатьев лично провел меня, папу и дядю Диму по всем палубам (здесь их называю деками) корабля. Это ужас какой-то! Я никогда бы не подумала, что экипаж живет в такой тесноте. У матросов вообще не было постоянного места жительства. Спали они на пушечной палубе на парусиновой койке, рискуя во время сна выпасть из нее и поломать кости о ствол пушки. Эта же койка служила морякам импровизированной защитой во время боя. Свернутая в тугую трубку и плотно зашнурованная, она стояла вертикально в специальной коечной сетке, натянутой вдоль борта, и защищала моряков от пуль противника. Она же становилась саваном – умершего или убитого матроса заворачивали в койку и после отпевания отправляли за борт.

Санитарная служба на парусных кораблях находилась в зачаточном состоянии. Антисанитария царила отчаянная. Провизия быстро портилась, вода протухала. Везде шастали под ногами нахальные крысы – разносчики заразы. Дело доходило до того, что командиры кораблей, которых доставали эти твари, выдавали матросам за каждую убитую крысу награду – чарку водки. Правда, находились ловкачи, которые пытались убитую крысу предъявить начальству дважды, а то и трижды. Таких наказывали за обман.

Побывали мы и в шкиперской, где хранилась парусина, кожа и прочие нужные для мелкого ремонта корпуса и мачт корабля материалы. Заставив нас вывернуть карманы и надеть войлочные тапки – попуши, командир «Глеба» показал нам святая святых – крюйт-камеру. Констапель – первый офицерский чин в морской артиллерии – шел впереди, освещая темное нутро крюйт-камеры специальным фонарем, дно которого было залито водой. Мы осмотрели внутри обитый свинцовыми листами бассейн, в который перед боем ссыпали порох, чтобы набивать матерчатые картузы для орудий. Вдоль стен крюйт-камеры на решетчатых полках стояли бочки с порохом и пороховой мякотью, фальшфейеры и прочие взрывоопасные штучки.

Внимательно разглядывая все это, я не удержалась и заметила:

– А на британских кораблях все примерно так же расположено…

Командир «Глеба» внимательно посмотрел на меня:

– Мадемуазель приходилось бывать в крюйт-камере британских кораблей?

– Пришлось, Дмитрий Александрович. Это было в Ревеле, когда я с дядей Димой, извините, лейтенантом Сапожниковым, обследовали потопленные британские корабли…

– Мадемуазель, так вы и есть та самая Ревельская Русалка! – воскликнул изумленный каперанг. – Мне никогда бы не пришла в голову мысль, что такая очаровательная девица может плавать под водой, в окружении мертвецов…

Я вздохнула и скромно потупила очи. Действительно, «стоящие на мертвом якоре» английские жмуры – зрелище не особо аппетитное. Но если не я, то кто? Дяде Диме одному трудно было бы справиться с этим делом.

Потом мы прогулялись по Кронштадту. Во дворах матросских казарм еще при адмирале Грейге были изготовлены из досок макеты кораблей с полным парусным вооружением. На них тренировались рекруты, которые под надзором старослужащих моряков и унтер-офицеров постигали все премудрости флотской службы.

А сами морские офицеры и имеющие семьи нижние чины жили едва ли не впроголодь. Дело доходило до того, что осенью с разрешения начальства в финские шхеры уходили баркасы и вельботы, набитые кадками и ведрами. И офицеры, и матросы занимались заготовкой… грибов и ягод. Смех смехом, но засоленные и высушенные грибы, замоченные ягоды и варенье здорово выручали моряков зимой.

Бывали и более замысловатые коммерческие операции. К примеру, предприимчивые члены экипажей кораблей, построенных на Соломбальских верфях, скупали по дешевке у поморов на вес старые екатерининские пятаки. Потом, во время стоянки в Копенгагене, медяки с большой выгодой сбывали датчанам, а на вырученные деньги закупалась контрабанда, которую, в свою очередь, реализовали верным людям в Ревеле и Кронштадте.

– А что делать, мадемуазель, – разводил руками Крузенштерн, рассказав мне о способах выживания морских служителей российского флота. – Не умирать же нам с голоду? Правда, при нынешнем императоре, Павле Петровиче, стало немного полегче. Офицерам начали выплачивать квартирные деньги, которыми можно было оплачивать семейное жилье. Конечно, и этих денег не хватает, но все же…

Много еще интересного мы увидели в граде, о котором император Петр Великий сказал: «Оборону флота и сего места иметь до последней силы и живота, яко наиглавнейшее дело». Балтийские моряки помнили завет императора. Кронштадт за всю его историю так и не коснулась нога завоевателя.

* * *

21 июня (2 июля) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал-майор Николай Михайлович Баринов

Сегодня я собрал то, что Василий Васильевич Патрикеев в шутку называет «Политбюро». На совещание к себе в Кордегардию я пригласил Михаила Илларионовича Кутузова, Федора Федоровича Ушакова, Федора Васильевича Ростопчина, Алексея Андреевича Аракчеева и Василия Васильевича Патрикеева. Все приглашенные были в курсе всех наших дел, и потому разговор оказался достаточно откровенным.

А поводом для сегодняшнего совещания стали дела провалившихся британских агентов, которые в той или иной степени подстреленности оказались в наших руках. Кроме того, граф Ростопчин поделился со мной конфиденциальной информацией, полученной по дипломатическим каналам. Последний задержанный – иезуит-роялист Дюваль – сообщил нам такое, что стало вишенкой на торте. Я понял дальнейшие замыслы британского правительства в отношении России и планы нанесения удара по успешно складывающемуся русско-французскому альянсу. Если замысел британцев осуществится, то мы сможем получить немало шишек и синяков.

Но англичане, как это часто у них происходит, решили действовать рискованно и дерзко. И в случае неудачи они могут оказаться в большой заднице, из которой им придется выбираться с позором и немалыми материальными потерями. Я посоветовался с нашим «великим канцлером» Василием Васильевичем Патрикеевым, после чего мы пришли к выводу – надо выработать консолидированное решение с «ближними боярами» царя, с которым и явиться пред светлые очи самодержца. Павел – натура импульсивная, и часто в запальчивости принимает не всегда верные решения. Когда же мы сообщим ему о наших планах и предположениях, то, скорее всего, он не будет возражать и даст нам карт-бланш на проведение спецоперации, которую я предложил назвать «Мышеловкой».

Суть же создавшейся ситуации я сейчас излагал собравшимся.

– Господа, как вы знаете, наш британский противник, потерпев поражение под Ревелем и не сумев совершить государственный переворот, на время притих и не проявляет инициативы. Но сие не означает, что он остался с мыслью оставить нас в покое. Британцы упрямы в достижении своих целей, и если им надо, не жалеют ни сил ни денег для того, чтобы добиться их.

– Вы узнали что-то новое, Николай Михайлович? – поинтересовался Кутузов. – Какую очередную пакость они нам готовят?

– На Балтике, скорее всего, особой активности они не проявят. После Ревеля им тут ловить нечего. Но есть и другие места, где можно нам подгадить…

– Где именно подобное может случиться? – спросил Ростопчин. Он достал из кармана кружевной платок и вытер им вспотевший лоб.

– Нам удалось узнать, что британцы готовят набег на наши порты на Черном море. Пользуясь тем, что часть Черноморского флота находится в Средиземноморье, британцы рассчитывают внезапным ударом уничтожить верфи Николаева и Херсона, военно-морскую базу и корабли в Севастополе. Удерживать их они не собираются, их главная цель – нанесение нам максимального вреда.

– Да, но для того, чтобы попасть в Черное море, – произнес Ушаков, – им надобно пройти проливы Босфор и Дарданеллы. Вы полагаете, что турки свободно пропустят мимо Константинополя британскую эскадру?

– Турки сейчас союзны британцам и вместе с ними воюют против французов, – ответил я. – Почему бы им не разрешить английским кораблям пройти через проливы, соединяющие Средиземное море с Черным? Ведь они же позволили нечто подобное и вашим кораблям, Федор Федорович.

– Возможно, возможно, – Ушаков наморщил лоб. – От этих шарлатанов следует ожидать всего чего угодно. Но что нам тогда делать, Николай Михайлович?

– Следует превратить Черное море в огромную мышеловку, из которой не могли бы выбраться британские корабли.

– Да, но для этого надо превратить турок из союзников Англии в ее противников! – воскликнул Ростопчин.

– Нечто подобное произошло в нашей истории в январе 1807 года, когда турки неожиданно для многих из союзников англичан стали их врагами, а французы из врагов – союзниками.

– Османы весьма переменчивы, – произнес Кутузов, который внимательно слушал наш разговор. – Многое в политике Высокой Порты зачинается в Серале, где различные придворные группировки стараются склонить султана к нужному для них решению.

– Вот и мы так считаем, – кивнул головой Василий Васильевич. – Поэтому я хотел бы попросить вас, Михаил Илларионович, возобновить общение с вашими турецкими знакомыми, которые появились у вас в бытность вашу посланником в Константинополе. И еще – пользуясь доверительными отношениями, сложившимися с господином Первым консулом, мы хотим попросить французов по своим каналам помочь нам обратить турок против англичан. Думаю, что это они сделают с большим удовольствием.

– Неплохо, неплохо… – пробормотал Кутузов. – Я постараюсь сделать все, что в моих силах. К тому же наши успехи у Ревеля должны убедить турок в том, что с русскими ссориться невыгодно. Ну, и необходим немалый «бакшиш», который в турецкой политике играет немалую роль.

– А какие еще меры противодействия британцам вы хотели бы предпринять в Средиземноморье? – поинтересовался Ушаков. – Наши силы там весьма ограничены. Турки, даже перестав быть союзниками англичан, вряд ли позволят усилить нашу эскадру, базирующуюся на острове Корфу новыми кораблями. А у французов на Средиземном море силы весьма слабы.

– Поодиночке наша и французская эскадра действительно намного слабее британской. Но если их объединить…

– Николай Михайлович, – покачал головой Ушаков, – французы вряд ли согласятся на то, чтобы их силами командовали иностранцы. Мы же не видим среди французов флотоводца, который мог бы успешно командовать объединенной эскадрой.

Мы с Патрикеевым переглянулись. Наступил момент, которого мы, честно говоря, побаивались. Но, как говорится, волков бояться…

– А что, если главой объединенной эскадрой поставить капитана первого ранга и кавалера Дмитрия Сенявина? С нашей точки зрения, он достаточно подготовлен для того, чтобы повести в бой франко-русскую эскадру.

Услышав фамилию Сенявина, Ушаков нахмурился. Он недолюбливал «потемкинского любимчика», который порой непочтительно высказывался в адрес Ушакова. С другой стороны, Федор Федорович ценил Сенявина как храброго офицера и умного тактика, из которого со временем мог получиться блестящий флотоводец.

– Я понимаю ваши сомнения, Федор Федорович, – сказал Патрикеев. – Но я вам потом покажу кое-какие документы, которые помогут вам понять, что кандидатура будущего адмирала Дмитрия Сенявина в этом варианте наиболее подходящая.

– Не буду с вами спорить, Василий Васильевич, – примирительно произнес Ушаков. – Вам из вашего будущего виднее. В конце концов, главное – решить вопрос в принципе, а второстепенные вопросы можно решить чуть позднее.

– Итак, господа, – подвел я итог совещания, – о планах британцев следует незамедлительно доложить государю. Если вы не против, то возможные меры противодействия им мы подготовим и доложим отдельно. Если нам удастся заманить британский флот в мышеловку, то планируемый совместный с французами поход состоится. Чуть раньше это произойдет или чуть позже – не суть важно.

Все присутствующие со мной согласились. Единственно, что я еще сделал – попросил никому не рассказывать про услышанное здесь.

– Если враг узнает о наших планах, то мы проиграем битву еще до ее начала. А потому рот на замке – лучшая гарантия того, что британцы потерпят очередное поражение. Как у нас говорят: «Болтун – находка для врага!» До скорого свидания. Время не ждет, и к работе по отражению вражеского набега надо приступать прямо сейчас…

Часть 6

Восток – дело тонкое!

22-й день месяца сафар 1216 года от Хиджры (2 июля 1801 года). Дворец Топкапы. Константинополь, Османская империя.

Султан Селим III

Фонтан в моей комнате мелодично журчал. Звук водяных струй успокаивал меня, а сама вода увлажняла летний жар и навевала прохладу. Но этот фонтан, вокруг которого на мягких подушках расположился я, моя почтенная матушка и двоюродная сестра Эсме, имел и еще одно предназначение. Плеск журчащей воды заглушал слова тех, кто беседовал сидя у фонтана, и посторонним было бы трудно понять, о чем шел разговор.

А разговор сегодня был серьезный и секретный. Никто из посторонних не должен был о нем знать. Речь шла о том, как следовало поступить Османской империи в создавшейся ситуации.

Империя была больна, серьезно больна. Еще мой почтенный отец султан Мустафа III и дядя Абдул-Гамид пытались провести в стране реформы, которые сделали бы нашу державу великой и могучей, такой, какой она была при султане Сулеймане Кануни. Страна нуждалась в грамотных людях. Я возобновил работу первой в Империи типографии, нашел переводчиков, которые перевели на турецкий язык научные работы европейцев. Я хотел стать кем-то вроде Дели-Петро[173], который смог превратить отставшую в развитии от своих соседей страну в великую мировую державу. Он не жалел себя и не жалел своих подданных. Московия вела нескончаемые войны, границы ее расширялись, к голосу ее правителей (и, о ужас, даже правительниц!) прислушивались европейские короли.

Нашей Империи пришлось несколько раз воевать с Московией. Позор правоверным – из войн с ними мы выходили побежденными! И я не удивлялся этому. Армия Османской империи выглядела грозно – ее полководцы могли вывести в поход десятки тысяч человек. Но воины из них были…

Корпус янычар, когда-то наводивший ужас на врага, нынче представлял собой жалкое зрелище. Янычары, раньше целыми днями учившиеся сражаться с врагом, теперь предавались ничегонеделанью и были похожи на толстопузых ишаков, которые не знали, как зарядить мушкет и как снести ятаганом голову врагу. Не в лучшей ситуации находился и флот. Турки не желали служить в нем, и мы были вынуждены набирать матросов-галонджи среди неверных греков. Несмотря на то что французские и шведские кораблестроители помогли построить туркам новые мощные корабли, русские эскадры на Черном море регулярно били флотоводцев Империи. Причем досталось и опытным варварийским адмиралам вроде Саида-Али, который поклялся привезти в Константинополь в железной клетке Ушак-пашу, лучшего адмирала московитов, но был им разбит и сам еле-еле сумел унести ноги.

А потом на Османскую империю свалилась напасть. Французы – когда-то лучшие друзья турок – казнили своего короля и начали войну в Европе. Они захватили Италию, а потом вторглись в Египет, которым управляли мамлюки, считавшие своим владыкой его, султана Селима III. Во главе нечестивых франков стоял Наполеон Бонапарт, или как называли его в Египте, «султан эль-кабир»[174]. Он разбил войско мамлюков и подчинил себе Египет.

Османы, наверное, навсегда бы потеряли его, если бы не другие европейцы, которые оказались злейшими врагами французов. Английский флот под командованием однорукого адмирала Нельсона уничтожил французский флот в устье Нила. Русские под командованием неистового Топал-паши[175] вместе с австрийцами изгнали французов из Италии. В Египте союзные английские и турецкие войска стали теснить армию Наполеона. Сам он позорно бежал во Францию, бросив свои войска.

Но европейцы – воистину люди, у которых все в голове идет кувырком. Русские неожиданно поссорились с англичанами и решили замириться с французами. Славный адмирал Нельсон напал на русский порт, желая проучить их и заставить признать силу британского оружия. Но московиты оказались крепким орешком – русский флот, которым командовал непобедимый Ушак-паша, и войска, руководимые одноглазым генералом Кутузовым, разгромили англичан. А с Наполеоном русские заключили союз. И вот теперь они собираются вместе идти походом в далекую страну Синд, чтобы изгнать оттуда британцев.

Что же касается англичан, то они готовят коварное нападение на владения русского императора в Крыму. Но для этого им необходимо провести свои корабли через проливы. Просьбу об этом через великого визиря мне передали, и я ее не отклонил. Но и твердого согласия не дал. Все-таки это очень опасно – ведь таким образом Османская империя снова окажется в состоянии войны с Россией. А ведь с ней сейчас союзна Франция. Выдержит ли она удар объединенных сил, во главе которых стоят умелые и храбрые полководцы, такие как Кутузов и Наполеон?

Для того, чтобы посоветоваться с теми, кому я больше всех доверял, пригласил я сегодня к себе своих самых близких – мать и двоюродную сестру. И пусть они женщины, но ум у них мужской, да и в храбрости они вряд ли уступят многим мужчинам.

И моя матушка и Эсме были против войны с французами. Да и я ни за что не вступил бы в войну с этой державой, если бы Директория не решила отправить в Египет армию, возглавляемую Бонапартом. Конечно, эти бездельники, посчитавшие, что они могут управлять такой огромной страной, как Франция, прежде всего хотели избавиться от опасного соперника – генерала Бонапарта, который продемонстрировал блеск своего клинка во время кампании в Италии.

В свое время я переписывался с королем Людовиком XVI, казненным взбунтовавшейся чернью. Мне нравилась эта страна, которая еще со времен султана Сулеймана Кануни была верной союзницей Османской империи. И мне совсем не нравилась Англия, вломившаяся в Индию, изгнавшая оттуда французов и начавшая грабить мусульман, которых в Индии было не меньше, чем последователей язычества. А ведь я помимо всего прочего был верховным халифом всех правоверных!

Мне довелось обменяться письмами с правителем Майсура Типу Султаном, верным вассалом Великого Могола Шах-Алама. Типу Султан послал в Константинополь и в Париж посольства. К сожалению, до берегов Босфора оно так и не добралось. Но в Париж посланники правителя Майсура все же прибыли. Король Людовик XVI принял их с почетом, и, когда посольство отправилось назад, вместе с ним в Майсур выехали французские мастера, в том числе и оружейники, которые помогли Типу Султану наладить производство мушкетов и артиллерии. Но, несмотря на это, повелитель Майсура потерпел поражение в очередной войне с британцами и погиб в одном из сражений. Я пытался спасти отважного Типу Султана и предлагал стать посредником во время переговоров Британии с Майсуром. Но письма в Индию шли медленно, и когда они прибыли туда, Типу Султан был уже мертв.

Все это, естественно, не прибавило мне любви к англичанам. Но после вторжения Наполеона в Египет они стали временными союзниками Османской империи, так же, как и русские. Но если русские твердо держали данное мне слово и не искали себе особых выгод в землях, захваченных французами, англичане мечтали лишь о том, чтобы занять как можно больше земель в Средиземноморье. Так случилось и с Мальтой. Хотя остров и принадлежал русскому царю Павлу, взявшему под свое покровительство владения рыцарей-госпитальеров, англичане категорически отказались передавать его законным владельцам. Думаю, что после того, как французы будут окончательно изгнаны из Египта, британцы наложат руку на эти богатейшие земли, и мне вряд ли удастся вернуть их Османской империи. И захотят ли они покидать Черное море и Проливы? Тут есть о чем подумать.

А не так давно я получил приватное письмо из Франции с весьма любопытным предложением. Один мой знакомый еще с тех времен, когда я не стал султаном, предложил Империи начать переговоры с Францией о заключении мира.

«Ваше величество, – писал он, – войны не могут длиться вечно. Нашим державам стоит помнить не о недавних раздорах, а о столетиях дружбы, когда Париж и Константинополь с большой выгодой для себя торговали друг с другом. К дружественному союзу готова присоединиться и Российская империя. Поверьте – две самые могучие державы в Европе могут удержать от посягательств на их союзников любую третью страну».

К своему письму мой знакомый приложил копии некоторых документов, которые прямо указывали на то, что Британия ведет переговоры с Персией и заключила два договора с шахом, которые, будучи направленными против русских, могут вызвать опасения и у нас. Во всяком случае, реформа персидской армии нам явно придется не по вкусу.

Словом, Османская империя в ближайшее время может сменить политический курс и снова вернуться к добрым отношениям с Францией. К тому же франко-русский альянс и поход объединенных сил этих стран в Индию был бы нам на пользу. Напряжение на наших северных границах ослабло бы, Персия, которая оказалась бы на пути войск Российской империи и Французской республики, вынуждена была бы стать покладистой и послушной. Ну, а наша Империя, оказав помощь войскам альянса, получила бы немалые преференции, например, некоторые территориальные приращения за счет той же Персии.

Я рассказал обо всем этом валиде и Эсме. Оказывается, и они получили записки от своих знакомых из числа русских и французов. Например, моей матушке пришло полное почтения и наилучших пожеланий письмо от генерала Кутузова, с которым она познакомилась в бытность его посланником России в Константинополе.

– Сын мой, генерал клянется, что временная ссора между нашими странами – это не более чем недоразумение. И в ней виновны наши недоброжелатели, прежде всего – британцы, которые весной этого года организовали заговор с целью убийства русского императора Павла. Какой ужас!

Валиде осуждающе покачала головой.

А Эсме сказала, что получила письмо от своей родственницы, супруги Первого консула Наполеона Бонапарта. В свое время кузина Жозефины Бонапарт попала в плен к алжирским пиратам, которые продали ее в гарем султану Абдул Гамиду. Она стала четвертой женой султана и получила имя Накшедиль (Драгоценное сердце). Именно она учила меня, своего племянника, французскому языку и рассказала мне много интересного про жизнь в Европе. И теперь Жозефина через кузину просила меня побыстрее заключить мир между Францией и Османской империей, дабы «родственные страны больше никогда не знали вражды и вечно пребывали в спокойствии и благоденствии».

Я внимательно выслушал женщин. Мне было над чем подумать. Действительно, события в мире развивались так быстро, что ум человеческий просто не успевал за ними следить. Нужно было тщательно обдумать и взвесить то, что мне стало известно. Попрощавшись с матерью и Эсме, я отпустил их, а сам задумался, вслушиваясь в серебряный звон струй фонтана…

«Нет, – подумал я, – наверное, умнее и осторожнее будет, если Османская империя останется в стороне от большой драки, в которую вскоре окажутся втянуты европейцы. А то, что я согласился на проход британских кораблей через Проливы в Черное море… Так согласие дал не я, а великий визирь Юсуф-паша, которого, честно говоря, давно бы следовало сменить на его посту. Так что повод для отставки вполне весомый – этот одноглазый святоша превысил свои полномочия и дал англичанам обещание, которое не имел права давать. Пусть он отдохнет от трудов праведных, а на его место я назначу Ахмед-пашу. Этот бывший разбойник в свое время подружился с генералом Кутузовым. Думаю, что он сумеет найти с ним общий язык и сделает все, чтобы войска французов и русских не начали войну с моей державой…»

* * *

21 июня (2 июля) 1801 года. Борт 50-пушечного фрегата «Святой Михаил». Рейд острова Корфу. Республика Семи Соединенных Островов.

Лейтенант Российского флота Егор Павлович Метакса

Еще совсем недавно «Святой Михаил» находился в Неаполе по просьбе короля Фердинанда IV. Но происходящие в Европе и в России события заставили нашего командира капитана 1-го ранга Александра Андреевича Сорокина распрощаться с этим чудесным городом и отправиться на Ионические острова. Именно там собирались корабли нашей Средиземноморской эскадры. После поражения британцев у Ревеля и гибели адмирала Нельсона отношения между Англией и Россией ухудшились настолько, что со дня на день следовало ожидать объявления войны.

В секретном пакете, который получил наш командир, была вложена записка, касаемая лично меня. В ней говорилось, что по прибытии фрегата на остров Корфу я должен срочно отбыть в Санкт-Петербург. Причем сделать это мне предписывалось тайно, в цивильной одежде, выдавая себя за грека, подданного короля Неаполя.

Похоже, что Федор Федорович Ушаков, в свое время отозванный с Черного моря на Балтику, вспомнил обо мне. Во время захвата Ионических островов мне пришлось выполнять некоторые дипломатические (и не только) поручения адмирала Ушакова. Вполне вероятно, что Федор Федорович решил снова воспользоваться моими связями с некоторыми турецкими вельможами и морскими офицерами. Что ж, если это так, то придется опять послужить России не только шпагой…

Я родился на острове Крит, но еще ребенком вместе со своей семьей уехал в Россию. В десятилетнем возрасте отец отдал меня в Корпус чужестранных единоверцев («Греческую гимназию») в Санкт-Петербурге. Как истинный грек, я решил посвятить себя морскому делу. После того, как я получил первый офицерский чин мичмана, меня перевели с Балтики на Черное море. Там, в 1791 году, на эскадре, которой командовал адмирал Ушаков, я участвовал в разгроме турецкой эскадры у мыса Калиакрия. В 1798 году началась славная Средиземноморская экспедиция, в которой Российский военно-морской флаг прославил себя блестящими победами.

Федор Федорович использовал знание мною трех языков – русского, родного греческого и турецкого – для ведения политических переговоров с командующим союзной нам турецкой эскадрой Кадыр-беем и с правителями албанских земель, расположенных на берегах Адриатики. Некоторые из этих правителей доставляли нам больше хлопот, чем наши враги – французы.

Адмирал Ушаков остался доволен моими успехами, хотя в чине меня, в отличие от многих, не повысили. Я так и оставался лейтенантом. Что ж, я служу России не за деньги. Для меня большая честь быть русским офицером. А звания и богатство… Бог с ними.

Как военный человек, я был готов в любой момент выполнить полученный приказ. На всякий случай я привел в порядок свои бумаги, некоторые сжег, а некоторые сложил в сундучок, опечатал его и отдал на хранение капитану 1-го ранга Сорокину. С собой я взял лишь самые важные и самые секретные документы, которые наверняка заинтересуют адмирала Ушакова и графа Ростопчина – в настоящее время руководителя российскими иностранными делами. Все эти бумаги я сложил в специальный футляр, изготовленный из бумаги, пропитанной селитрой. В случае опасности его можно было сжечь со всем содержимым. На дно футляра я положил свинцовый груз. Если меня настигнут недруги, то я выброшу футляр в воду, и он камнем уйдет на дно.

Мои приятели – греки с Корфу – подобрали для меня соответствующую одежду, дали адреса надежных людей, которые приютили бы меня и обеспечили пищей и кровом. Путешествовать в наше неспокойное время по дорогам Балкан было чрезвычайно опасно, на них рыскали шайки разбойников, которые грабили всех подряд, невзирая на веру путника. Но я был молод, храбр и умел обращаться с оружием. К тому же я верил в свою счастливую звезду.

На прощание я посетил святого Спиридона Тримифунтского, почитаемого как православной, так и католической церковью, и поклонился мощам святителя и чудотворца. Он, как и я, родился на острове Крит, и я уповал на помощь святого Спиридона в моем опасном путешествии.

* * *

2 июля 1801 года. Лондон, пивная «The Prospect of Whitby».

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

– А вас кто-то искал, – сказал мне Том. Был ли он просто барменом или хозяином сего заведения, мне доподлинно неизвестно. Но то, что он всем здесь заправлял, это было несомненно. Вообще здешний паб был местом, где собирались люди определенного типа. Представителей преступного мира здесь не было, они околачивались в других местах, а вот моряки, а также контрабандисты всех мастей и другие подобные личности чувствовали себя тут, как дома. Мрачной шуткой, или не только шуткой, была балка со свешивающейся с неё петлей на фасаде здания[176].

Дженкинсон сам предложил мне время от времени наведываться в подобного рода пивные для сбора информации и слухов – именно этим, как вы помните, я и занимался в свое время в Мемеле и Кёнигсберге. Причем по вполне понятным причинам ходил я не в «Семь звезд», где собирались адвокаты из близлежащих Королевских залов суда, а в заведения совсем другого пошиба. Это могли быть «Ягненок и флаг», известный среди его завсегдатаев под названием «Ведро крови», «Виноград», где время от времени бесследно исчезали случайно завернувшие туда незнакомцы, трупы которых потом вылавливали в Темзе, и «Вид на Уитби», где я и находился сегодня. Во всех трех местах я сказал, что от Ганса, и везде у меня там не возникло проблем.

– Этот кто-то случайно не…

– Именно он. Третий кабинет сверху. Пиво и еда тебя там уже ждут.

Я постучал в дверь кабинета так, как меня когда-то проинструктировали, и отпрянул – вдруг это ловушка? Но человек, стоявший в дверях, полностью соответствовал словесному портрету Ганса. Я улыбнулся:

– Извините, наверное, я не туда попал. Я ищу моего друга Джерри.

– Джерри скоро будет. Заходи!

Я закрыл за собой дверь, и мы поздоровались. Несложные пароль и отзыв, но я мог быть уверен, что передо мной именно тот человек, который был мне нужен – ведь мы никогда раньше не виделись. На столе уже стояли кувшин пива, миска с грубо порезанным хлебом и тарелка с холодным ростбифом. Ганс налил мне эля, мы сдвинули кружки, после чего закусили хлебом с ростбифом.

Я рассказал ему про Кадудаля и про то, что его неплохо бы доставить в какой-нибудь германский, желательно прусский порт, присовокупив:

– Вообще-то с ним собирался путешествовать я. Но мне придется отправиться в Америку, а с генералом хотят послать Кэри – мол, это для него последний шанс показать, на что он способен. Конечно, лучше было бы умыкнуть Кадудаля и Кэри, вот только виконту неплохо дать чуть позже возможность бежать.

– Даже так, – усмехнулся Ганс. – Хочешь подставить эту сволочь? Устроим. Десятого числа из Ли уходит «Пьяная Бесс» капитана Генри Уоллеса. Вот только… В Ли идет какая-то эскадра, так что вояж, возможно, придется отложить.

– Про эскадру эту я тоже слышал краем уха. Сейчас Адмиралтейство лихорадочно создает новую флотилию взамен потерянным на Балтике кораблям. Кроме того, загублено немалое количество первоклассных моряков – они теперь на дне морском или, кому повезло, в России в плену.

Ганс задумался, а затем сказал:

– Я слышал от своих приятелей-контрабандистов, что эскадра Нельсона состояла из четырех десятков вымпелов или даже меньше[177]. А всего у наших английских друзей их тогда было не менее трех сотен[178].

– Ты прав, но большинство их находится в море либо в колониях. А для новых кораблей нужны матросы, желательно с опытом. Так что сейчас британцы усиленно захватывают моряков на американских торговых кораблях и направляют в эту флотилию. Вот только в Адмиралтействе побаиваются, что они однажды вздумают поднять мятеж. Потому они и решили эскадру рассредоточить по разным портам – по каким, я не знаю, но, похоже, один из них – Ли.

– Понятно… То есть нам, честным контрабандистам, бояться нечего.

– Наверное, нет. Вряд ли им доверят патрулирование акватории.

– Ясно. Ну что ж, спасибо за информацию.

И Ганс криво ухмыльнулся.

Я задумался – может, то, что я услышал, сродни превращению холмика, оставленного кротом, в гору[179], и добавил:

– Есть еще один момент, не знаю только, насколько он важен. Но я услышал обрывок фразы о том, что султан Селим якобы согласился пропустить английскую эскадру через проливы в Черное море. А это, если я не ошибаюсь, нынешний правитель Османской империи.

Ганс насторожился:

– Если это так, то сие может означать только одно – Англия готовит какую-то пакость для русских в Черном море. Даже если этого не случится, то все равно о твоих сведениях нужно срочно сообщить в Петербург. Ведь ты знаешь, что говорили древние – praemonitus praemunitus.

– Предупрежден, значит, вооружен, – перевел я фразу с латыни.

Ганс кивнул, а затем налил мне и себе еще по кружке пива. Какое-то время мы цедили его молча, а затем он поднял голову и спросил:

– А какие у них планы на твою особу?

– Ты не поверишь. Хотят меня послать в Америку. Почему меня? А я ведь для них не только ирландец, но и американец. Ведь, согласно легенде, я пару лет жил в Бостоне.

– Ну и зачем ты там понадобился?

– Официальная версия – встретиться там с английскими агентами и передать им некие поручения. А что там будет на самом деле, я узнаю лишь перед выходом в море.

– Не знаешь, куда именно?

– Это мне уже сообщили. В Бостон, Нью-Йорк, Балтимор и Вашингтон.

– Очень интересно. Видишь ли, дружище, у тебя появится возможность совместить, так сказать, приятное с полезным. Ведь тебя наши общие друзья собирались послать именно в Балтимор, и вот по какому делу…

* * *

21 июня (2 июля) 1801 года. Михайловский замок. Санкт-Петербург. Российская империя.

Дарья Алексеевна Иванова, русская амазонка и кавалер ордена Святой Екатерины

С глубоким сожалением мы покинули Кронштадт и вернулись в Питер. Все-таки для меня ближе эта база Балтийского флота, где все связано с морем и кораблями. Причем кораблями парусными. Какие все же они красавцы. Нет, я понимаю, конечно, что век их уже подходит к концу, и скоро флот станет паровым, пахнущим углем.

Но это будет еще нескоро. Папа и дядя Дима с Кулибиным трудятся не покладая рук, чтобы построить паровой двигатель, а самое главное – сделать его надежным и мощным. Вроде у них это получается, но уровень техники в начале XIX века еще не позволяет начать массовое производство паровых двигателей. Россия еще сильно отстает от Британии, которая постепенно превращается в «мастерскую мира». В нашей истории для этого потребовалось ограбить полмира. Весь стартовый капитал – это доведенные до голодной смерти индийские ткачи и ремесленники, китайцы, готовые ради дозы опиума продать все, вплоть до своих детей. К сожалению, люди этого времени еще не знают всего этого. И они с трудом верят в то, что я им рассказываю.

Мне приходится часто беседовать о Востоке с принцем Вюртембергским. Женя – так я его порой называю – хороший мальчик, умный и добрый. Как я поняла, император и Василий Васильевич решили сделать из него наместника России на Дальнем Востоке. Конечно, Женя еще молод, но мужчины здесь довольно быстро взрослеют. К тому же Павел дал ему авансом генеральский чин. Смешно даже – такой молодой генерал, ему бы в футбол гонять и за девочками ухаживать.

Но, с другой стороны, принц, несмотря на молодость, внимательно слушает мои импровизированные лекции по экономике. С чисто немецким старанием он делал записи, задавал мне вопросы, которые показывали, что он не просто запомнил мною сказанное, но и понял основные мысли того, что я ему сообщила.

Еще я заметила, что Женя в меня влюблен. Бедный мальчик – он достиг возраста, когда хочется любить всех красивых девушек подряд. Думаю, что он еще не встретил ту, которая его полюбит и станет его спутницей жизни. Но я не собираюсь разочаровывать Женю, отношусь к нему ровно, но держа на некотором расстоянии. Не знаю, обижается ли он на меня за это или нет, но свои чувства он старается не показывать, хотя это ему не всегда удается.

В общем, война – войной, а чувства – чувствами. Я тоже скучаю по Саше Бенкендорфу, который мне нравится все больше и больше. Надеюсь, что он не станет бегать за актрисками и танцорками, и мадемуазель Жорж не придется вместе с ним уносить ноги из Парижа[180].

Тут возникла другая проблема. За время моего отсутствия роман между Барби и Герой Совиных достиг своей кульминации. Ребята, похоже, заигрались. Ольга, наша медичка, по моему приезду из Кронштадта отозвала меня в сторону, чтобы, как она сказала, «пошептаться о нашем, о девичьем». Правда, девичьим разговор назвать было трудно.

– Даша, слушай, тут вот какое дело… – Ольга мялась, видимо, разговор был настолько деликатным, что она не знала, с чего начать. – Ты, наверное, в курсе, что у Германа и Барбары бурный роман. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Ну, ты меня понимаешь…

Я кивнула головой, то, что Гера и Барби, махнув рукой на все, фактически живут, как супруги, мне было хорошо известно. Я все-таки не слепая, да и Барби пару раз не выдерживала и, закатив глазки, рассказывала мне о том, какой Герман нежный и ласковый.

– Так вот, – продолжила Ольги, – пару дней назад ко мне подошла Барбара и, покраснев, как маков цвет, сообщила мне, что у нее задержка.

– Может, приболела. Или еще по какой причине? – спросила я. – Ведь теста у тебя, наверное, нет?

– Теста нет, только нас в техникуме учили обходиться и подручными средствами. Я ее осмотрела, и с вероятностью девяносто процентов могу сказать – наша Барби к концу года подарит Герману сына или дочку…

– Дело у них, конечно, молодое, но тогда ребятам следует как-то узаконить свои отношения. Здесь нравы не такие уж строгие, но все же народ предпочитает, чтобы все было по закону. Надо будет переговорить с Василием Васильевичем, чтобы он уладил это дело. Плохо то, что она папистка и веру свою менять не хочет. Но наш Вась-Вась вроде что-то там удумал и сказал, что все уладит. Да и император благоволит Герману.

– Хорошо, чтобы все так оно и было, – вздохнула Ольга. – Ты, Дашка, смотри, не загуляй. Знаю я, что ты неровно дышишь по нашему жандарму – Сашке Бенкендорфу. Но у тебя, в отличие от нашей пылкой польки, ума хватит не заходить так далеко… И еще, ты помалкивай пока. Не обязательно всем нашим знать об этом маленьком секрете. Придет время – все узнают…

– А папе можно рассказать?

– Алексею Алексеевичу, пожалуй, можно. Он мужик толковый, рассудительный. К тому же к царю и царице вхож. Но только ему и никому больше. Хотя наша сладкая парочка может сама разболтать свой секрет. Но тогда им обижаться уже будет не на кого. Ладно, Дашка, побегу я. У меня сейчас, как у практикующего врача, сплошные приемы. И, как ты понимаешь, почти все приватные. Эх, знала бы ты – как тут все запущено! Я тебе как-нибудь расскажу об этом. А пока – до свидания!

* * *

29-й день месяца сафар 1216 года от Хиджры (9 июля 1801 года). Дворец Топкапы. Константинополь, Османская империя.

Султан Селим III

Я пригласил сегодня к себе мужа моей кузины Эсме, главнокомандующего османским флотом Кючюк Хюсейн-пашу и адмирала Кадыр-бея, который находился в подчинении Ушак-паши во время взятия крепости Корфу. Поскольку вопрос, который я намеревался решить, был связан с военно-морским флотом, то советы этих храбрых и опытных моряков для меня очень были бы полезны.

Черноволосый и носатый Хюсейн-паша был маленького роста, за что и получил свое прозвище[181]. А Кадыр-бей был наоборот, высокого роста. Вместе эти два моих флотоводца смотрелись забавно. Они напоминали столь мною любимые фигурки из нашего театра кукол «карагёз». Впрочем, морское дело они знали, и я с вниманием слушал рассуждения этих достойных людей о том, что происходило сейчас в восточной части Средиземного моря.

А ситуация там была непростая. После завоевания британцами Мальты, а русскими Ионических островов, здесь, помимо османского флота, как у себя дома расположились те, кому здесь находиться не следовало. Кроме того, в Александрии и в Венеции нашли себе приют корабли французского флота. Это были осколки той эскадры, которую у Абукира разгромил грозный британский адмирал Нельсон.

Только самого Нельсона уже нет в живых. Его эскадра попыталась захватить русский порт на Балтике, но была разбита флотом московитов, а сам Нельсон убит. И вот теперь озлобленные поражением британцы намерены войти через Проливы в Черное море и напасть на русские порты, чтобы разорить их и разграбить. Только получится ли это у них?

Я спросил у Хюсейн-паши, насколько велики шансы на успех у британцев? Тот подумал и ответил, что, дескать, на все воля Аллаха, только нападение на Севастополь или Одессу может обернуться для англичан очередным поражением.

– Повелитель, боюсь, что виноватым во всем случившемся русские объявят нас. Дескать, Османская империя не находится в состоянии войны с Россией, и пропуск британцев через Босфор в Черное море является фактическим объявлением войны. После разгрома английского флота, а в том, что он произойдет, я не сомневаюсь, грозный Ушак-паша может собрать все свои силы и попытаться захватить Проливы и Константинополь. А что мы сможем ему противопоставить? Наш флот разбросан по всему Средиземному морю. Значительная его часть блокирует уцелевшие французские корабли в гавани Александрии. Другая часть флота вместе с англичанами патрулирует восточную часть Средиземного моря, охотясь за французскими торговыми судами. Кораблей же, способных надежно защитить Проливы и Константинополь, явно недостаточно.

– Так, может быть, надо отозвать корабли от Александрии и Мальты? – спросил я у Хюсейн-паши. – Французская опасность миновала, а с русскими у нас мир.

– Это было бы неплохо, повелитель, – ответил Хюсейн-паша. – Только возвращением наших кораблей в Константинополь будут очень недовольны англичане. Этот народ считает своих союзников кем-то вроде рабочего скота, и для них совместные с другой нацией действия сродни союзу всадника и его лошади. Это не русские, которые, наоборот, старались использовать корабли достопочтимого Кадыр-бея на самых слабых участках блокады крепости Корфу и не ставили его корабли у многопушечных береговых батарей, способных нанести нашим судам тяжелые повреждения.

– Кстати, Кадыр-бей, – спросил я у долговязого адмирала, который внимательно слушал мой разговор с Хюсейн-пашой, – скажи мне, трудно ли тебе было служить под началом Ушак-паши? И что он вообще за человек?

– Повелитель, – Кадыр-бей низко поклонился мне, но все равно его голова возвышалась над головой сидящего рядом с ним Хюсейн-паши, – Ушак-паша великий воин. Он мудр, храбр и справедлив. Служить же с ним было нелегко, потому что, в отличие от русских, некоторые мои капитаны недостаточно серьезно относились к его приказам и позволяли себе их не выполнять. Был даже случай, когда одного такого нарушителя дисциплины Ушак-паша пообещал повесить на рее его корабля.

– Если бы он так поступил, то я бы на него не рассердился, – сказал я. – Сколько бед случилось с нами, сколько побед не состоялось исключительно из-за того, что османы не слушались своих командиров и поступали так, как им хотелось. Скажи, Кадыр-бей, когда ты расстался с Ушак-пашой и отправился со своей эскадрой домой, был ли этот русский адмирал доволен тобой и твоими подчиненными?

– Повелитель, Ушак-паша поблагодарил меня за службу и даже выдал мне документ, в котором он написал собственноручно, что эскадра падишаха достойно воевала с французами и во многом помогла русским завоевать Ионические острова.

– А можно ли договориться с русскими, и насколько твердо они держат данные ими обещания?

– Ушак-паша, повелитель, человек слова. Он даже не побоялся поссориться с британским адмиралом Нельсоном, который в нарушение данных англичанами обещаний приказал казнить пленных республиканцев, сдавшихся русским и британцам в Неаполе.

– Да, и вскоре Ушак-паша разбил адмирала Нельсона у Ревеля. Не сдержавший данное слово англичанин лишился головы.

– Именно так, повелитель, – подтвердил Хюсейн-паша. – Рассказывают, что русское ядро разнесло вдребезги голову Нельсона. Что же касается обещаний, то стоит вспомнить адмирала Саида-Али. Этот алжирец поклялся вам, повелитель, привезти в Константинополь Ушак-пашу в цепях и железной клетке. Но русский адмирал в ярости разгромил османский флот и во время боя старался взять на абордаж флагманский корабль Саида-Али. Рассказывают, что когда корабль Ушак-паши приблизился к флагману Саида-Али, русский адмирал прокричал с мостика: «Саид, бездельник – я отучу тебя давать такие обещания!»[182]

Я прикрыл глаза и вспомнил, как искалеченный русскими ядрами флагманский корабль Саида-Али с трудом дополз до Константинополя и ночью пошел ко дну напротив моего дворца. А сам хвастливый алжирец лишился подбородка, раздробленного русской пулей.

– Да, британцам трудно будет справиться с русскими, если они рискнут напасть на Севастополь или Одессу, – сказал я. – Так что лучше будет не трогать этих медведей. Пусть они воюют с британцами и оставят нас в покое. Хюсейн-паша, я приказываю отозвать все наши корабли, которые находятся у Александрии и на Мальте. Пусть они стоят в Мраморном море и охраняют Константинополь и Проливы. И вообще, нам следует возобновить дружеские отношения с русскими и… с французами. Ну не век же нам с ними воевать. Кадыр-бей, я приказываю тебе под каким-нибудь благовидным предлогом посетить Корфу и вручить подарки и награды русским офицерам, которые участвовали во взятии этой неприступной крепости. И заодно передать им, что мы с благодарностью вспоминаем о тех временах, когда русские и османы вместе сражались против общего врага. А я приглашу к себе русского посла Томару и попробую поговорить с ним о наших совместных действиях. Он опытный дипломат и сразу поймет, о чем пойдет речь.

Часть 7

Выбор за вами!

12 июля 1801 года. Французская республика. Дворец Мальмезон.

Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Дела наши в Париже шли ни шатко ни валко. Впрочем, мы с Аланом обрастали полезными знакомствами. К примеру, Наполеон представил меня знаменитому химику Клоду Луи Бертолле. Ученый, открывший бертолетову соль, был в шаге от создания капсюля для огнестрельного оружия. Ведь именно он открыл нитрид серебра, который называли также «гремучим серебром». Помня, что уже была известна гремучая ртуть, можно было начать производство капсюлей типа «жевело», основой которых являлись эта самая гремучая ртуть и бертолетова соль. В этой истории капсюли изобрел в 1814 году американец Шоу, но мы можем опередить американца и запатентовать капсюли. Я предложил Бертолле поучаствовать в грядущем Восточном походе объединенной франко-русской армии. Ученый ничего мне не обещал, но по тому, как загорелись его глаза, стало понятно, что он, скорее всего, согласится отправиться в далекую Индию, которая для европейцев была настоящей страной чудес.

Что же касается самого похода… Из Петербурга пришло известие, что в этом году похода не будет. На совещании у царя тщательно взвесили все «за» и «против» и вынесли вердикт – поход желательно перенести на следующий год. А все оставшееся до него время посвятить подготовке к нему. Но это совсем не означало, что французы и русские перестанут щипать своих британских оппонентов. Было задумано несколько спецопераций на периферии, о которых мне следовало переговорить с Первым консулом.

У меня сложилось впечатление, что информация о совещании в Петербурге уже дошла до Парижа. Наполеон, пожелавший меня увидеть, начал беседу со мной подчеркнуто официально. Впрочем, помня, что мы сделали для него лично и насколько для него важен союз наших держав, он не переходил границу приличий.

– Мсье генерал, – начал он, – до меня дошли слухи о том, что ваш император единолично перенес срок начала совместного похода против англичан на лето будущего года. Так ли это?

– Да, мсье Первый консул, – ответил я. – Именно таково решение российского императора. О чем я вам официально и заявляю. На военном совете, в котором участвовали и люди из будущего, мы единодушно пришли к выводу, что в этом году поход – если он состоится – вряд ли закончится для нас успешно. Мы к нему просто еще не готовы. А вот уже на будущий год, когда и российская и французская сторона тщательно к нему подготовятся, он принесет нам победу. Не стоит спешить, мсье Первый консул…

Наполеон поморщился, но не стал со мной спорить и жестом пригласил меня присесть.

– Видите ли, Андре, я рассчитываю на то, что совместными усилиями мы сокрушим эту проклятую Британию. Как римский сенатор Марк Порций Катон, повторявший все время: «Carthago delenda est»[183], я считаю, что пока мы общими усилиями не сотрем с лица земли Британию, весь мир будет страдать из-за происков страны, погрязшей в грехах и пороках. Да вы и сами это знаете. Ведь совсем недавно британские агенты подготовили заговор против императора Павла, который едва не закончился успехом.

– Мы не менее вас ненавидим эту страну, которая является нашим общим врагом. И потому хотели бы предложить вам провести вместе несколько совместных атак на Британию, которые подорвали бы ее силы и нанесли ее экономике серьезный ущерб.

– Я вас внимательно слушаю, Андре, – Наполеон оживился и бросил на стол гусиное перо, которое до сего момента крутил в руках.

– Речь пойдет о тех французских кораблях, которые в данный момент находятся в гавани Александрии. В нашей истории они капитулировали вместе с остатками французских сил и попали в руки британцев. Мы считаем, что французские моряки все еще готовы сражаться с врагом и, если у них появится возможность, попытаются прорвать британскую блокаду и прибыть во французские порты. Или… – тут я внимательно посмотрел в глаза Бонапарту, – в порты союзных Франции государств.

– Андре, это все так, только мои адмиралы в один голос заявляют мне, что силы британцев, блокировавших с моря Александрию, во много раз превосходят наши силы, и французские корабли, рискнувшие вступить с ними в бой, будут разбиты и пленены.

– Да, может быть, во время прорыва какие-то французские корабли и будут потоплены или пленены, – ответил я, – но они перед этим нанесут ущерб врагу. Да и для военного гибель в бою предпочтительнее плену.

Наполеон покачал головой. Русское: «Погибаю, но не сдаюсь» для европейцев было не совсем понятно. Но мои слова, похоже, пришлись Бонапарту по душе.

– Скажите, Андре, а о каких портах союзных Франции стран вы упомянули? В восточной части Средиземного моря у нас нет союзников.

– Я имел в виду Ионические острова, где в данный момент находятся корабли русской Средиземноморской эскадры, и куда могли бы отправиться прорвавшиеся через британскую эскадру французские корабли. Там, под прикрытием орудий крепости Корфу, они могли бы отремонтировать полученные в бою повреждения, а раненые моряки получили бы медицинскую помощь. Имея под рукой немалые силы, мы могли бы оказать политическое давление на Турцию, которую, как нам стало известно, уже тяготит зависимость от Британии.

– Я тоже думал о Турции, – задумчиво произнес Наполеон. – Полагаю, что нам следует сделать все, чтобы разрушить ее странный союз с англичанами и снова возобновить нормальные отношения с Францией.

– Тем более, – продолжил я, – позиция Турции во многом определит направление нашего движения во время грядущего Восточного похода. В нашей истории миссия, возглавляемая генералом Себастиани, сумела превратить Турцию из врага в союзника, а Британию из союзника во врага. Почему бы вам не отправить этого вашего земляка – если не ошибаюсь, он родом с Корсики – в Константинополь? Там ему будут помогать наши люди. Вместе они смогут убедить султана Селима сделать правильный выбор.

– К тому же, Андре, – подмигнул мне Бонапарт, – этот молодой человек имеет представление о силах и возможностях России. В Италии он попал в плен к русским и прожил год в России. Что ж, я соглашусь с вашими предложениями. Что же касается планов прорыва французских кораблей из Александрии, я, как человек сугубо сухопутный, советую вам согласовать их с нашими адмиралами. К сожалению, мало кто из них обладает такой же дерзостью и умом, как ваш адмирал Ушаков. Но он, по вполне понятным причинам, не сможет лично отправиться в Египет, чтобы принять на себя командование над укрывшимися там кораблями.

– Россия богата хорошими моряками, – ответил я. – Полагаю, что в ближайшее время мы предложим кандидатуру русского военно-морского офицера достаточно высокого ранга, который смог бы взять на себя командование французскими силами, отстаивающимися без всякой пользы в Александрии. Но для того, чтобы этот человек добрался до Корфу, откуда он сможет попасть в Александрию, потребуется некоторое время. А вас же я попрошу подготовить приказ, согласно которому все французские военно-морские офицеры будут обязаны безоговорочно подчиняться нашему флагману. Без такой бумаги нам будет трудно рассчитывать на успех.

Наполеон несколько раз прошелся по своему кабинету, потом подошел к письменному столу и сделал в своих бумагах какую-то пометку.

– Андре, я обещаю вам, что такой приказ будет. Я вам доверяю. Имя вашего человека будет в нее вписано сразу же после того, как вы его назовете. Можете все услышанное сегодня здесь передать императору Павлу.

* * *

12 июля 1801 года. Атлантический океан к северо-востоку от Азорских островов. Борт клипера «Фэйр Леди».

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил, представитель компании «Твайнингс»

– Не нравится мне это, – сказал капитан Джонсон, указав на два корабля, появившихся одновременно с двух сторон. Один из них болтался у нас за кормой, другой под всеми парусами обходил нас с правого борта. – От одного мы бы еще сумели бы удрать, а вот от двух… Надеюсь, что они не по нашу душу.

Мы с капитаном успели немного сдружиться. Как пассажир первого класса (хотя какой там первый класс на клипере – каюта, может, чуть побольше, и на койке можно растянуться во весь рост, да в углу имеется какое-то жалкое подобие умывальника), я принимал пищу за столом капитана. Сначала он относился ко мне несколько пренебрежительно, но очень быстро заметил, что я слишком уж хорошо разбираюсь в морском деле для обычной «сухопутной крысы». Я ему разъяснил, что ходил несколько лет на купце в Вест-Индию, даже бывал в Бостоне несколько раз – Джонсон как раз был родом из Бостона. Мать его была ирландкой, так что и здесь я был для него почти «своим» – ведь я назвался ирландцем. Ну и, кроме того, он всегда закупал чай в конторе «Твайнингс», когда приходил в Бристоль, так что подарок в виде пачки лучшего чая этой фирмы он оценил по достоинству.

Семья Дженкинсона была клиентами «Твайнингов» еще с семнадцатого века, и получить у владельца фирмы письмо о том, что я буду представлять именно эту фирму в Североамериканских Соединенных Штатах, было для него проще простого. Вот только Ричард-старший, глава компании, поручил своему сыну, Ричарду-младшему, ввести меня в курс дела. После того, как я попробовал несколько сортов чая и практически сразу же научился распознавать их на вкус, а также находить их сильные и слабые стороны, наследник престола, тьфу ты, компании, сказал мне:

– Джон, у вас феноменальное чутье на чай. Если вам надоест работать на лорда Хоксбери, я вас с удовольствием возьму к себе – вы не пожалеете, уверяю вас. Давайте, впрочем, я дам вам попробовать еще один сорт.

Этот затмил все те, которые я пробовал ранее, о чем я и сказал Ричарду:

– Он более насыщенный и более свежий на вкус.

– Это один из сортов русского чая. Русского не потому, что он растет в России, а потому, что его китайцы продают русским напрямую, а нам этот сорт они ни разу не предлагали… Чайные листья, из которых делают так называемый «фамильный сорт» этого чая, китайцы обертывают в несколько слоев тончайшей свинцовой фольгой, потом бамбуковыми листьями и бумагой. Его везут из южных провинций Поднебесной исключительно посуху, на верблюдах через степи и пустыни. Каждый верблюд несет по четыре-пять ящиков с китайским чаем весом не менее четырехсот фунтов. Ящики с чаем перед отправкой оборачивают толстым шерстяным сукном. В Кяхте, где происходит торговля этим чаем, сукно убирают, обшивают ящики кожей, грузят на телеги или сани и отправляют дальше в Россию и Европу. Ранее мы ввозили некоторое его количество через Россию, а теперь, сами понимаете, мистер О’Нил, это стало невозможным. Зато другие страны, которые сохранили дружеские отношения с царем Павлом, неплохо на этом зарабатывают.

На прощанье Ричард подарил мне две унции русского чая – «для вас персонально, мистер О’Нил» и шесть фунтов «на подарки» – об этом попросил его Дженкинсон. И добавил:

– Лорд Хоксбери попросил нас оформить вас нашим агентом в Северной Америке. Я с радостью это сделаю – а если вам паче чаяния получится договориться о поставках чая, мы будем очень благодарны, в том числе и с точки зрения финансов.

– Ладно. Давайте обсудим, сколько вы готовы поставлять, самовывозом либо с доставкой в определённое место, а также ценовые параметры.

– Ну и ваше вознаграждение, – засмеялся он. – Мистер О’Нил, мое предложение остается в силе, подумайте над ним.

Тогда мы расстались весьма довольные друг другом. И этот чай уже сослужил мне неплохую службу – для Джонсона я стал «своим».

Более того, если в первые два-три дня он все еще присматривался ко мне, то потом пригласил меня к себе на стаканчик виски и разоткровенничался. Больше всего меня поразили его разговоры о том, что южные штаты всячески угнетают северные.

– Джон, ты не понимаешь, – горячо доказывал мне он. – Первый президент – Вашингтон – был из Виргинии. Потом четыре года был наш, Адамс, но даже у него вице-президентом был Джефферсон из той же Виргинии. Теперь они к себе перенесли столицу, названную в честь все того же виргинца Вашингтона, а теперь и президент, и вице-президент – Джефферсон и Мадисон – оба из той же треклятой Виргинии. Мы работаем в поте лица, они же… Они сидят себе в своих особняках, многие из которых побольше, чем королевские дворцы в вашей Англии, и наслаждаются жизнью, пока за них работают рабы. И мы…

– Но разве на вашем Юге все такие?

– Ну, может, не все, но почти все. Помяни мое слово, не пройдет и дюжины лет, как мы, северные штаты, отделимся от этих бездельников[184]. Посмотрю тогда, как они запоют. Для меня, ты не поверишь, англичанин вроде тебя ближе, чем южанин-рабовладелец из какой-нибудь Каролины, все равно Северной или Южной, не говоря уж о Виргинии![185] Тем более наши штаты – Массачусетс, Коннектикут, Нью-Гемпшир, Вермонт и Род-Айленд – называются Новой Англией.

Я благоразумно не стал ему рассказывать, что я на самом деле из Южной Каролины, и вместо этого возразил:

– Я вообще-то ирландец…

– Ирландцы нам тем более ближе. Если, конечно, они не католики.

Да, подумал я тогда, что, интересно, ждет в будущем ту несчастную страну, в которой я родился и вырос? Англичане так и не смирились с ее потерей, а такие, как Джонсон, выступают за ее разделение… Но вместо того, чтобы поддержать тему, я предложил тост за успешное завершение вояжа, после чего сослался на усталость и упорхнул к себе в каюту. Капитан еще тогда посмеялся, мол, ирландец, а так плохо переносит виски.

Но при виде этих двух кораблей, неотвратимо приближавшихся к нашей бедной «прекрасной леди» – вскоре мы разглядели, что они шли под британскими военно-морскими флагами – я подумал, что, возможно, наш тост не сбудется. А еще через некоторое время один из них, тот, который обрезал нам корму, выстрелил из носового орудия – ядро плюхнулось в воду в двух кабельтовых от нас – и Джонсон с горечью сказал:

– Проклятье – надо было все-таки попытаться уйти.

Тем не менее он приказал спустить паруса и лечь в дрейф – и, если честно, другого выбора я тоже уже не видел. И вскоре на корабль прибыла вооруженная партия «вареных раков» на двух шлюпках – хлыщ в богато украшенном мундире, коренастый моряк, заросший бородой, – я его определил как боцмана – и два десятка морских пехотинцев, вооружённых мушкетами. Хлыщ сделал знак боцману, и тот приказал выстроить всех моряков, а пока они собирались, у меня сложилось впечатление, что где-то я этого боцмана видел.

Когда все выстроились, он заорал:

– Все вы – подданные его величества, незаконно устроившие мятеж против Богом данной власти. Всех вас следует повесить на рее, но вместо этого я отберу три четверти из вас для службы во флоте его величества.

Я не выдержал и подошел к нему. Лучше бы я этого не делал…

– Почитайте вот эту бумагу, – и я показал ему то, что мне выдал Дженкинсон.

– Я читать не умею, – сплюнул тот. – А вот твоя рожа мне вроде бы знакома… Конечно! Плимут в позапрошлом году! Я никогда не забываю тех, кого я отправил во флот его величества.

– Какой еще Плимут? – возмутился я, хотя внутри все похолодело – ведь это именно он и еще парочка его людей опоили нас тогда с Билли, после чего мы очухались уже матросами этого проклятого величества.

– Выходит, что ты дезертир! Эй, ребята, взять его!

– Если вы не умеете читать, покажите эту бумагу тому, кто умеет, или вы об этом пожалеете, – я постарался произнести эти слова грозно, презрительно поглядывая на краснорожего, хотя все мои внутренности похолодели от страха.

Тот скривился, словно сжевав целиком лайм, но все же протянул бумагу, изрядно помяв ее, хлыщу со словами, в которых так и сквозила издевка:

– Взгляните, сэр!

Похоже, что именно он был номинальным командиром рейдовой партии. Многие дворянские семьи отправляли своих младших отпрысков во флот в надежде, что те дослужатся до высших офицерских чинов. Но начинали они, как правило, в звании мичмана, и этот, похоже, не был исключением.

Просмотрев бумагу, «сэр» резко побледнел и проглотил слюну. Он подошел к боцману и тихо сказал ему на ухо несколько слов. Тот переспросил у хлыща:

– Ты уверен, что эта бумага из секретариата иностранных дел?

– Уверен. Я знаю и печать, и подпись. И если этот джентльмен не доберется до того места, которое указано в этой бумаге, и это свяжут с нами, то кончиться это может весьма печально. И для меня, и для вас. Суд в Олд-Бейли и петля в Ньюгейте для вас, и плаха в Тауэре для меня[186] – это еще не самое страшное, что может нас ожидать.

Боцман покраснел, как рак, потом побледнел. Он взял письмо, попробовал его разгладить (при этом помяв его еще сильнее) и протянул с поклоном мне.

– Прошу у вас прощения, господин… – он посмотрел в письмо.

Хлыщ, заглянув через его плечо, подсказал:

– О’Нил.

– Господин О’Нил. Я вас, похоже, принял за кого-то другого. Конечно же вы свободны!

– Вы, кажется, не совсем поняли. – Я решил ковать железо, пока оно горячо. – Если вы заберете с собой часть команды этого судна, то я не смогу вовремя добраться до американского континента, а это чревато невыполнением моей миссии. Так что вам следует немедленно освободить всех моряков, принести извинения капитану и убраться вон с корабля!

Что и было сделано, хотя выражение лица боцмана трудно было описать. Лишь когда их шлюпка отошла от «Прекрасной леди», наш корабль поднял паруса и направился в сторону Бостона. Вот только вечером, когда я пришел на ужин, капитан холодно взглянул на меня и сказал:

– Для вас, господин О’Нил, накрыт отдельный стол в соседнем кубрике.

– Но почему?

– Я ценю, что вы смогли предотвратить насильственный захват большей части моей команды. Но я не собираюсь обедать за одним столом с человеком, работающим на британского монарха. Вам будут подавать те же блюда, что и за капитанским столом, вот только прошу избавить меня от вашего присутствия.

* * *

12 (24) июля 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал Жорж Кадудаль, один из предводителей шуанерии

Начавшееся для меня схваткой и ночной погоней путешествие в далекую Россию закончилось вполне мирно и спокойно. Никто больше не пытался меня задержать, никто не требовал у меня документы, а спокойное путешествие по Балтийскому морю напоминало больше не рискованное мероприятие, а увеселительную прогулку…

После того, как я оторвался от преследовавших меня прусских таможенников, на берегу моря меня подобрал в условленном месте мой приятель-валлиец и доставил на «Пьяную Бесс». Капитан оказался человеком на удивление нелюбопытным. Он даже не поинтересовался, куда делся мой спутник. Ну, остался пассажир на берегу – значит, так надо. Главное, он получит оговоренную сумму, и хорошо.

Как мы и договаривались, меня доставили в Данию, где в Копенгагене я был передан с рук на руки людям из русской службы, которая должна была обеспечить мою безопасность. Получив за услуги увесистый мешочек с чем-то побрякивающим, хозяин «Пьяной Бесс» пожелал мне счастливого пути, после чего откланялся. А немногословные русские поспешили доставить меня на русский же торговый корабль, на корме и носу которого, однако, стояли небольшие пушки.

– Мы поставили их тогда, когда эскадра адмирала Нельсона еще не добралась до Ревеля, и их крейсера рыскали по всему Балтийскому морю, – сказал на неплохом французском языке один из моих новых знакомых. – Конечно, напади на нас настоящий британский военный корабль, мы вряд ли продержались бы больше получаса. Но так просто сдаваться мы не собирались. Мы решили, что если англичане пойдут на абордаж, то мы взорвем свой корабль вместе с ними.

Я покачал головой. Похоже, русские были отчаянными ребятами. Они даже начали мне нравиться. Были и у нас среди шуанов сорвиголовы, которые предпочли бы смерть плену. Они бы подружились с русскими.

Мы прошли через проливы, соединяющие Северное и Балтийское моря, и, миновав прусские порты, двигались к столице страны, о которой я слышал столько разных небылиц, что перестал верить в рассказы тех, кто якобы видел на улицах Петербурга кареты русских придворных, в которые были запряжены огромные и злые медведи.

Где-то дней через десять человек, который назвался Пьером, сообщил мне, что мы уже вошли в воды, омывающие русское побережье.

– Скоро вы увидите форты Кронштадта, – сказал он. – Это крепость, защищающая Петербург с моря.

– А разве кто-нибудь пытался захватить эти дикие места? – поинтересовался я.

– Почему дикие? – обиделся Пьер. – Наша столица застроена прекрасными домами. И люди, которые в ней живут, не менее образованны, чем те, кто живет в Марселе или Париже. Что же касается желающих захватить эти места… Шведы, которые пытались это сделать, получили пару раз по зубам от царя Петра Великого, после чего других желающих почему-то не нашлось.

Я не стал спорить с Пьером, решив, что окончательный вывод о России я сделаю лишь тогда, когда увижу все собственными глазами.

На следующий день на горизонте я заметил маяк и приземистые укрепления. Попросив Пьера принести мне подзорную трубу, я внимательно осмотрел Кронштадт. Да, крепость, которая, как сообщил мне мой спутник, располагалась на острове, была вооружена множеством пушек. Даже сильный британский флот – а я видел корабли под флагом Соединенного королевства в портах Англии – вряд ли сумел бы прорваться через русские форты и напасть на Петербург.

Кстати, столица Российской империи оказалась довольно близко от Кронштадта. И скажу прямо – она меня удивила. Я сравнивал этот город с Парижем и Лондоном, и честно признаюсь – Петербург был во много раз красивее и внушительней обеих этих столиц. Попался бы мне тот британец, который рассказывал про медведей на улицах Петербурга и русских, которые и зимой и летом ходят в шубах и меховых шапках…

На причале, недалеко от дворца императора, меня уже встречали. Я обратил внимание на двух русских, которые были одеты в невиданную мною ранее военную форму. Она была пятниста, словно шкура леопарда. Про этих ребят тоже ходило много слухов. Говорили даже, что если бы не они, адмирал Нельсон пренепременно остался бы жив и разнес бы орудиями своих кораблей Ревель вдребезги, проделав с этим русским городом то, что он сделал накануне с Копенгагеном. Я с удивлением смотрел на этих «пятнистых», а они, в свою очередь, с неменьшим любопытством разглядывали меня.

– Мсье Кадудаль? – наконец произнес один на не совсем правильном французском языке. – Вас ждут в Михайловском дворце.

Я вспомнил, что русский император недавно переехал из своего роскошного дворца на набережной реки в специально построенный для него замок. Значит, я буду рядом с царем, и если мне повезет, то увижу его.

Михайловский дворец показался мне не таким красивым, как старый дворец императора. Он больше был похож на замки германской и английской знати, которые мне довелось увидеть за годы моих странствий за пределами моей милой Франции.

Я сразу понял, что, скорее всего, русского царя сегодня не увижу. Меня проводили в помещение, расположенное в здании, похожее на обычную караулку. Как мне потом сказали, именно для этой цели оно и было изначально построено. Там меня встретил пожилой мужчина с короткой седой бородкой и внимательными прищуренными глазами. Он не говорил по-французски, и наш разговор переводил еще один военный в странной пятнистой форме.

– Приветствую вас в Петербурге, – произнес седобородый. – Мы много слышали о вас. Знаю, что вы стали генералом, сражаясь против якобинцев, которые огнем и мечом прошлись по вашей любимой Бретани. Мы рады, что вы решили посетить Россию. Здесь вы будете в полной безопасности. Чувствуйте себя, как дома…

* * *

12 июля 1801 года. Фишерхаузен, Восточная Фризия.

Чарльз Джон Кэри, девятый виконт Фолклендский

– Выходите, – буркнул матрос. – Вам пора.

На этот раз нам не стали завязывать глаза, как было, когда нас доставили на этот, с вашего позволения, корабль. На небе не было видно ни единой звездочки, лишь тоненький серп луны, просвечивавший сквозь тучи, давал хоть какой-то свет. Но все равно ничего толком разобрать было невозможно. Дул довольно-таки сильный ветер, пронизывавший нас до костей – хоть мы и покинули Лондон, здешняя погода была ничуть не лучше, а, пожалуй, даже хуже. Хорошо еще, что не шел дождь.

– Лодка вас ждет, – произнес с издевкой незнакомый мне голос – лица нашего собеседника мы рассмотреть при всем желании не могли. – Она доставит вас на берег, а там уж как-нибудь сами.

– Но, – начал было возмущаться я, – вам заплатили за то, чтобы вы нас доставили прямо в Норден.

– В сам Норден ни нам, ни вам дороги нет – пруссаки там так закрутили гайки, что нам приходится пользоваться близлежащими к городу пляжами, – тон собеседника посерьёзнел. – Да и море здесь, скажу вам сразу, ваттовое – то есть сплошные отмели, а в отлив часть дна выходит из-под воды. Ночью идти к берегу – самоубийство, а днём нас сразу же сцапают местные таможенники. Поэтому только на лодках. Либо на баркасе – но он нам и самим нужен.

– Так что прикажете делать? – обескураженно спросил я, сообразив, что ситуация практически безвыходная.

– Вас доставят на берег недалеко от Круммхёрна, там, где начинается старая тропа, вытоптанная такими купцами, как мы, – он вновь усмехнулся. – В сам Круммхёрн не заходите, там теперь то и дело шастают прусские патрули, обойдите его, пока еще темно. После него можете вернуться на дорогу. Где-то через час выйдете на развилку и пойдете налево в городок Хинте. Там есть пара трактиров, где вы сможете не только поесть, но и заночевать.

– Но…

– Не теряйте времени, спускайтесь в лодку.

Помнится, два дня назад мы пришли туда, куда нам велел явиться О’Нил. Там нам завязали глаза и куда-то повели. При этом нас поддерживали под руки, чтобы мы ненароком не споткнулись. Потом мы оказались в лодке, а затем нас на веревках втянули на палубу – по веревочной лестнице мы с завязанными глазами вряд ли смогли бы передвигаться. Нас вели дальше, спускали по каким-то трапам, вели, велев согнуться, коридорами, где Кадудаль, как он мне потом рассказал, все равно пару раз приложился головой о какие-то предметы, висевшие на подволоке.

Наконец с наших глаз сняли повязку, и мы обнаружили, что находимся в крохотной каморке. На полу лежали два тощих соломенных матраса, а в углу стояло ведро. На соломенном коврике между матрасами – места было очень мало – стояли кувшин с пивом, два оловянных бокала и две тарелки с хлебом и солониной. Время от времени приходил молчаливый матрос, приносил нам пиво и еду и выносил за нами ведро.

Один раз он споткнулся и выругался на каком-то непонятном языке. Кадудаль воспрял и задал ему вопрос то ли на той же самой тарабарщине, то ли на чем-то похожем. Тот удивленно ответил, и с тех пор они не раз и не два разговаривали между собой. На все мои попытки задать ему вопрос на английском моряк либо не реагировал, либо отвечал односложно. Я наконец-то спросил у Кадудаля, что это за язык, и тот усмехнулся:

– Он валлиец. Валлийский немного похож на бретонский, а он еще не раз и не два бывал в Бретани, а я в свое время общался довольно много с валлийцами. Так что кое-как объясниться мы сможем.

Когда мы спустились в лодку, тот же матрос сел за весла, и лодка медленно пошла в сторону берега – по крайней мере, я очень на это надеялся, хоть и не знал, откуда наш Харон знал, куда именно надо грести. И действительно, где-то через час наша лодка заскребла днищем по камням и выползла на пологий берег. Черная ночь уже потихоньку превращалась в предрассветные сумерки, и матрос, приятель моего спутника, махнув куда-то рукой, сказал:

– Прибыли. Вам в ту сторону. – И что-то сказал Кадудалю на своей тарабарщине, на что тот ответил что-то вроде:

– Тругарез, ма миньон!

Тот лишь кивнул, оттолкнул лодку от берега и плюхнулся животом на банку. Вставив весла в уключины, он погреб куда-то вдоль берега.

– Что вы ему сказали? – спросил я.

– Спасибо, друг, – усмехнулся Кадудаль. – Ну что, пойдем?

Как назло, вскоре пошел дождь, а ветер, хоть мы были уже на суше, усилился. Тропинка постепенно превратилась в колею, по которой, такое впечатление, ездили телеги. Кадудаль неожиданно остановился:

– Пойдемте-ка чуть правее.

– Нам же нужно влево.

Кадудаль лишь вздохнул:

– Потише, мсье… Удольф. – Я предупредил его, что меня надлежит именовать именно так, пока мы находимся в этой проклятой Пруссии. – Нам нужно обойти этот проклятый Крумм-чего-то там. Потом дорога на Эмден должна сойтись воедино. Так мне сказал наш валлийский друг. А влево пойдем, когда дойдем до развилки. И давайте не будем спорить – мы теряем время.

– А вы в этом уверены? – Не знаю, что меня толкнуло возразить этому проклятому мужлану. Может быть, то, что Кадудаль меня откровенно бесил. – Скажите, а вы правильно поняли этого вашего… валлийца?

– Еще раз вас прошу говорить потише, – свистящим шепотом произнес Кадудаль. – И пойдем, наконец. А то мы можем угодить в лапы здешних таможенников.

– Но…

Неожиданно мы услышали голос, грозно произнесший на берлинском диалекте немецкого:

– Стой! Стой, кому говорят!

Я остановился, а Кадудаль неожиданно пригнулся и сорвался с места. У меня за спиной грохнуло несколько выстрелов, но мой спутник, несмотря на свой огромный рост, словно растворился в полумгле – бегал он явно быстрее, чем те, кто за ним погнался. А вот меня схватили и заломили мне руки за спину.

– Ага, попался, контрабандист!

– Я не контрабандист, – я решил, что в данной ситуации лучше быть английским дворянином, чем невесть кем. – Я – вик… граф Эссекс. Мы с мсье бароном шли в Гамбург на каком-то корабле, когда нас схватили, ограбили и высадили без единой монеты на этот берег.

Я развел руками, и тут, как назло, монеты в моем кошельке предательски забренчала.

– Без денег, говоришь, остался, граф? Разберемся. Свяжите-ка его получше.

Пока меня вязали – должен признать, надежно, со знанием дела – руки скрутили за спиной, ноги стреножили, под мышками привязали к веревке-поводку – прибежали запыхавшиеся те двое, которые погнались за Кадудалем.

– Ушел, сволочь, – этот стражник коверкал слова. Судя по всему, в отличие от офицера, он был местным и не очень хорошо говорил на «правильном» немецком. – Ничего, в Круммхёрне его поймают. Такого верзилу видно издалека – он похож на гренадеров покойного короля Фридриха Великого. Ну, если не там, то в Эмдене точно – больше ему некуда бежать.

– Ваалькес, молнией в Круммхёрн, пусть срочно пошлют кого-нибудь в Хинте. Да и в Норден не мешало бы, вдруг он, как заяц, решит сделать петлю. А мы с вик… графом пока сделаем небольшой променад.

* * *

12 (24) июля 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, магистр Мальтийского ордена и по совместительству историк

«Так вот ты какой, Жорж Кадудаль!» – подумал я, разглядывая гигантскую фигуру легендарного вождя шуанов. Сын мельника, за свою яростную борьбу против якобинцев, казнивших короля Людовика XVI и его жену Марию-Антуанетту, он слыл среди мятежников «непримиримым» и продолжил свою войну даже после того, как захвативший власть во Франции генерал Наполеон Бонапарт предложил вандейцам заключить перемирие.

Удивительно – аристократы с родословной чуть ли не от Карла Великого сложили оружие и перешли на службу Первого консула. А этот мужик, в котором не было ни капли дворянской крови, оставался самым яростным противником Наполеона, несмотря на все попытки последнего найти почву для компромисса. У гражданской войны своя логика и законы. Тут уж ничего не поделаешь…

Я плохо знал (точнее, практически не знал) французский язык, и потому переводчиком во время моего разговора с Кадудалем стал капитан Денис Мечников, «градовец» из Санкт-Петербурга XXI века. Ему уже довелось познакомиться с Наполеоном во время переговоров в Кёнигсберге. А сейчас он общается с другим известным человеком того времени.

Поприветствовав Кадудаля, я решил сразу же взять быка за рога. Дело в том, что в ходе переговоров о заключении военного союза имя вождя шуанов прозвучало несколько раз. Наполеон вполне резонно заявил, что готов амнистировать Кадудаля и предложить ему на выбор: дать слово прекратить вооруженную борьбу против власти и остаться во Франции на положении частного лица, или навсегда покинуть страну, получив, как изящно выразился Первый консул, «отступное», которого ему должно хватить как минимум на несколько лет безбедной жизни. Разговор о переходе Кадудаля в армию Французской республики с сохранением генеральского чина даже не шел – мы прекрасно понимали, что неистовому бретонцу тяжело будет ужиться с бывшими врагами, и он будет вынужден чуть ли не ежедневно драться на дуэли со своими оппонентами.

Все это я озвучил своему гостю. Кадудаль, что называется, не моргнув выслушал меня и сказал, что он вряд ли сможет жить у себя Бретани как обычный фермер даже на генеральскую пенсию.

– Боюсь, мсье, что политические течения снова подхватят меня и вынесут туда, где мне придется иметь в качестве противника генерала Бонапарта. А он, как я слышал, крайне нетерпим к своим недоброжелателям. И все повторится сначала. Нет, уж лучше я спокойно дождусь, когда этот новый Цезарь свернет себе шею во время очередной военной авантюры. Правда, после его смерти в стране начнется смута, которой воспользуются алчные соседи Франции. Прожив некоторое время в Англии, я понял, что эта страна первой окажется в числе тех, кто бросится делить наше наследство. И деньги, которые она выплачивала мне – это не пожертвования на нужды изгнанного из страны пока еще претендента на престол графа Прованского, а субсидии на то, чтобы во Франции как можно дальше шла гражданская война.

– Вы правы, генерал, – ответил я. – Именно этого и добиваются англичане. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. За деньги, которые Британия выплатила роялистам, она получит сполна после того, как брат казненного якобинцами короля усядется в Париже на трон своих предков. Только что тогда останется от Франции?

– Я не стану с вами спорить, мсье. – Кадудаль нахмурился и покрутил головой, словно воротник рубашки резал его могучую шею. – Но что тогда мне остается? Вечно торчать в эмиграции, вдалеке от своей милой Бретани? Поверьте, эта пытка будет пострашнее той, которой бы меня подвергли якобинцы, если бы им удалось поймать меня и бросить в камеры Консьержери[187].

– Генерал, а вы знаете, что, уладив дела домашние и примирив французов, Первый консул Бонапарт намерен провозгласить себя императором Франции? – спросил я. – Учитывая, что Наполеон еще сравнительно молодой человек, он сможет основать новую династию, которая и станет править Францией. А Бурбоны останутся вечными эмигрантами, которые ради того, чтобы свести концы с концами, будут вынуждены выпрашивать деньги у недоброжелателей Франции.

Кадудаль после моих слов поморщился. Похоже, что и он в душе пришел к такому же выводу. Этот сильный и энергичный человек не годился для политических интриг. Его стихией была борьба. Роль же просителя, покорно ожидающего в прихожей милостыни, генералу явно не нравилась.

– Мсье, – наконец произнес он, – я полагаю, что вы пригласили меня в Петербург для того, чтобы сделать мне какое-то предложение? Мне было бы интересно его услышать.

– Вы правы, генерал, – ответил я. – Самое простое и бесхитростное предложение – перейти на службу Российской империи. Наш государь ценит храбрых и умных военачальников. Чин вам сохранят, должность найдут. Мы можем вам обещать, генерал, что вам не придется сражаться со своими бывшими боевыми друзьями. У России много врагов, и нам приходится отбивать нападения на наши рубежи не только с запада… Второе предложение – вы возглавите подразделение, которое мы назовем «партизанским». Опыт ведения боевых действий в условиях гражданской войны у вас имеется. Мы хотели бы использовать ваш опыт, оружие, специально предназначенное для ведения боевых действий не на поле боя, а в тылу противника, и создать подразделение, которое могло бы с началом боевых действий нападать на вражеские обозы и небольшие отряды, помогая тем самым своим войскам.

Я заметил, что второе предложение Кадудалю пришлось по душе. Поэтому я решил ковать железо, пока оно горячо.

– Кстати, генерал, как нам удалось узнать, Наполеон Бонапарт, став императором, готовится, помимо всего прочего, начать освобождение бывших французских заморских владений, потерянных в 1763 году по условиям Парижского мирного договора[188]. Так вот, вы могли бы посодействовать своей стране в возврате потерянного. Если сформировать отряд, который действовал бы в Канаде и наносил удары по британским коммуникациям, помогая тем самым войскам Французской республики отвоевывать земли, принадлежавшие когда-то Французскому королевству…

Кадудаль встрепенулся, словно боевой конь, услышавший звук трубы.

– Мсье, я могу подумать над вашими предложениями?

– Да, конечно. А пока monsieur le capitaine[189] проведет для вас небольшую экскурсию по нашим владениям и покажет вам образцы нашей боевой техники и оружия. Поверьте, вы будете одним из немногих французов, которые все это увидят.

Кадудаль легко (и как это у него получается – при огромном росте и весе парить, словно балерина?) поднялся со стула и протянул мне свою огромную ладонь. Я с опаской пожал ее. Впрочем, генерал воздержался от демонстрации своей медвежьей силы. Рукопожатие его было крепким, но в то же время аккуратным. Мы расстались, но, как мне кажется, встречаться нам предстоит еще не один раз…

* * *

13 июля 1801 года. Османская империя. Город Варна.

Лейтенант Российского флота Егор Павлович Метакса

Хвала Господу нашему, Иисусу Христу, до Варны я добрался без особых приключений. Ехать через земли, охваченные мятежами, было опасно. Но мои друзья помнили о том, кто я и куда направляюсь, и делали все, чтобы мой путь проходил без каких-либо случайностей. Меня, словно ценный груз, передавали из рук в руки. Удивительно, что среди тех, кто помогал мне, были не только православные греки, но и католики-хорваты и даже мусульмане-турки. Я лишний раз убедился, что моя Отчизна – Россия, страна великая и уважаемая многими народами.

В Варне я должен был сесть на быстроходную чекерму[190], которая доставит меня прямиком в Севастополь. Чекерма принадлежала одному греку-контрабандисту, который, помимо всего прочего, выполнял некоторые деликатные поручения. Ну а в Севастополе меня уже ждала фельдъегерская тройка, которая быстро домчит меня до Петербурга.

Вот только в Варне этой я едва не стал жертвой британцев, которые испытывали ко мне давнюю неприязнь. Им не нравилось, что я завел хорошие отношения с некоторыми знатными турками и своими советами помогал нашей эскадре на Корфу нести службу и поддерживать авторитет Российской империи среди тамошних народов.

Этого мерзавца Дэвиса я впервые встретил в Янине, куда мне довелось отправиться по поручению адмирала Ушакова. Правивший там Али-паша Тепелен был коварным и жестоким человеком. Он сумел добиться от султана почти полной независимости и беспощадно расправлялся с теми, кто пытался выразить недовольство его правлением.

Он был нашим союзником во время освобождения Ионических островов от французов. Только адмирал Ушаков милостиво обошелся с гарнизонами сдавшихся ему крепостей, а Али-паша, захватив Паргу, приказал отрубить головы всем французам, не пощадив даже консула Французской республики. Проходя мимо пирамид, сложенных из отрезанных голов, я зажимал нос – дни стояли жаркие, и мертвые тела стремительно разлагались.

А Дэвис, представившись посланцем самого адмирала Нельсона, принялся набиваться мне в приятели, обещая щедрые подарки, если я стану делиться с ним информацией о состоянии нашей эскадры и планах адмирала Ушакова. Я, конечно, с негодованием отверг предложение британского наглеца. Он же рассердился на меня и пообещал, что у меня в будущем будут большие неприятности. И слово свое он попытался сдержать в Варне.

Увидев меня, он гнусно ухмыльнулся и поднял крик на базаре, пытаясь привлечь внимание турецких полицейских. Только мои сопровождающие оказались храбрыми людьми. Они схватили англичанина, затащили его в укромный уголок базара, где его и задушили. Жестоко, конечно, но мне не хотелось оказаться в турецкой тюрьме, где христианину трудно добиться справедливости. За солидный бакшиш продажные кадии[191] признали бы меня виновным в каком-нибудь тяжком преступлении, и моя голова вскоре торчала бы на шесте на рыночной площади.

Меня же от греха подальше препроводили на чекерму, где я, укрывшись от посторонних глаз за мешками с контрабандным товаром, терпеливо ждал того момента, когда судно отойдет от пристани Варны.

Мне надо было хорошенько обдумать то, что нужно будет сообщить адмиралу Ушакову, графу Ростопчину, а может быть, и самому государю императору. После нашей победы под Ревелем многие в Константинополе (и не только в нем) задумались над тем, стоит ли ссориться с Россией. Греки, которые до сего времени все еще колебались, чью власть им стоит принять, теперь уже в этом не сомневаются. Турки же считают, что воевать против объединенных сил России и Франции – безумие. Да, у Британии сильный флот, но сможет ли их армия противостоять континентальным державам?

И еще, до меня дошли слухи, что события, которые так сильно изменили политику России и способствовали нашей победе над эскадрой адмирала Нельсона, произошли после того, как в окружении государя появились какие-то странные люди. То, что о них рассказывали, я сначала воспринимал как небылицы. Но те, кто видел этих людей и их удивительные вещи, о которых можно было услышать лишь в сказках, клянутся, что в их словах нет ни слова неправды.

Эх, побыстрее бы попасть в Петербург, и узнать, так ли это на самом деле!

* * *

16 июля 1801 года. Цоппот, Пруссия.

Йоханнес Маттиас «Ганс» Розен, письмоносец

– Вам кого? – спросил меня человек лет примерно сорока или чуть больше. На моего нового друга Джулиана Керригана он был похож разве что носом и разрезом глаз, которые у него были серыми, а не голубыми.

– Я ищу Андреаса Пипера, мастера оружейного цеха, – ответил я.

– Ну я Пипер. И что вам от меня нужно?

– Мне от вас – ничего, скорее, наоборот.

– Интересно. И что же вы имеете в виду?

– У меня к вам письмо от вашего двоюродного племянника, – и я протянул ему запечатанный сургучом конверт. – Если у вас возникнут ко мне вопросы, то я буду рад на них ответить. Я остановился в «Шведенхофе» и буду там до послезавтра.

И я повернулся, чтобы уйти. Что я ему, мальчик на побегушках? Тем более что я зачем-то отправился в этот заштатный Цоппот, вместо того чтобы сбыть свои пряности в Данциге, закупить кое-каких товаров, пользующихся спросом у нас в России, и поискать корабль, идущий либо в Ревель, либо в Петербург. Да и подустал я, если честно – четвертого числа мне шепнули, что кое-кто уходит из Ли в Гронинген, и не успел я туда прибыть, как сумел найти человечка, направлявшегося в Данциг. И мне вновь повезло, что высадились они у Цоппота, и я оказался у цели. Но, тем не менее, последние двенадцать дней я провел в море. А этот родственник вполне приличного человека меня даже не пригласил присесть…

Я уже поворачивал за угол, когда Пипер меня окликнул:

– Подождите, герр…

– Розен.

– Заходите, я хочу угостить вас пивом из соседнего трактира. Поверьте, оно весьма и весьма неплохое.

Вскоре мы сидели на лавках за грубо сколоченным, но тщательно выструганным столом. Пиво и правда оказалось великолепным, равно как и круг местной колбасы, и нарезанная большими кусками головка сыра. Все это принес мастеру долговязый подмастерье, и с поклоном поставил перед нами на чистую льняную скатерть.

– Видите ли, в последнее время нас просто одолели нищие, коробейники, словом, люди, желающие заинтересовать меня и заставить принять участие в каких-то сомнительных прожектах… Они отвлекают меня от работы. Простите меня – я принял вас за одного из них. А теперь позвольте мне посмотреть, что именно мне написал… как, кстати, зовут моего племянника?

– По-английски Джулиан, а по-нашему, стало быть, Юлиан.

– Да, похоже, вы его знаете. – И он срезал острым ножом сургучную печать и углубился в чтение.

– Слава богу, – воскликнул он, – что он более не служит этим проклятым англичанам! Впрочем, он пишет, что все остальное вы мне расскажете лично.

Я вкратце обрисовал судьбу моего друга с момента, когда он смог бежать из плена – Керриган попросил меня ничего не утаивать от дяди, естественно, кроме рода его теперешних занятий. Тот лишь кивал, а потом предложил мне выпить за племянника.

– Увы, детей у меня нет – супруга так мне никого и не родила, а полгода назад она умерла от чахотки. Теперь я совсем один, и единственные родственники, про которых я что-либо знаю – это Джулиан и его мать, моя кузина. Но что именно он просил вас передать мне лично?

– Мне рассказал Юлиан, – я выговорил имя так, как оно произносится по-немецки, – что вы – мастер по производству охотничьих ружей.

– Да, ружья мастера Пипера еще совсем недавно славились во всей Западной Пруссии. Но это было раньше. Сейчас, из-за последних событий, заказы в основном поступают от прусской армии. Вот только платят они мало, а попробуй откажись… Да и то, что я теперь произвожу – пехотные ружья образца сорокового года, введенные еще при Фридрихе Великом – мне совсем не интересно. Я предложил им целый ряд усовершенствований, даже подарил три ружья с различными характеристиками, но они их забраковали и пригрозили, что если я еще раз подсуну им, как они выразились, «некондиционный товар», то они меня оштрафуют на солидную сумму. К счастью, я почти закончил очередной заказ, но помяните мои слова – пройдет какой-нибудь месяц-два, и меня опять завалят работой. Хоть бы платили за нее столько, сколько она стоит…

Все тот же подмастерье принес жареной свинины и крупно нарезанные ломти хлеба. Когда он удалился и дверь за ним закрылась, я осторожно спросил:

– Герр Пипер, а не хотели бы вы поработать над передовыми образцами оружия? Причем такими, которых пока еще не существует на свете.

– Сколько я получал подобных предложений, вы бы только знали… – отмахнулся тот.

Я решил взять быка за рога.

– Герр Пипер, а вы слыхали о людях, появившихся в окружении русского императора Павла?

Тот встрепенулся и впервые взглянул на меня с неприкрытым интересом.

– Про них много чего рассказывали, герр Розен. Тем более что они проезжали через эти места, хоть в самом Цоппоте так и не побывали. Но кое-что я слышал – скорее всего, небылицы. А вы имеете к ним какое-то отношение?

– Я не являюсь одним из них, если вам это интересно. Но я с ними работаю. И ваш племянник тоже.

– Вот, значит, как… А они что, правда маги и чародеи?

– Нет, они не маги. И даже не чародеи. Но они – совсем другие, чем мы. И знают и умеют много такого, о чем мы даже и не подозреваем. Но, самое главное, они славные люди и всегда держат слово. Что, согласитесь, редко случается в наши дни.

– Понятно. Но зачем им понадобился именно я?

– Им нужны хорошие оружейники. Они же готовы поделиться с вами наработками в этой области, а также помочь с организацией крупномасштабного производства. Есть, конечно, одна загвоздка – вам придется обосноваться в Санкт-Петербурге, причем на весьма длительный срок. Но, поверьте, вы об этом не пожалеете.

– А какие там у меня будут условия?

– Вам будут предоставлены дом и мастерские. Вашей задачей будет в первую очередь работать над новыми моделями – и платить за все это вам будут очень хорошо.

– Не подскажете, сколько именно? А то прусские заказчики тоже считают, что платят мне по весьма щедрым расценкам, – усмехнулся мастер.

– Для начала не менее… – и я шепотом назвал ему сумму, которая должна была стать началом торга.

Но Пипер лишь покачал головой.

– Однако… Вот только у меня сейчас всего трое подмастерьев, причем двое из них через год должны закончить обучение.

– Вы можете за них поручиться? И за их умения, и за то, что они смогут держать язык за зубами?

Пипер чуть помолчал, затем сказал:

– За двух из них – могу. А вот за Беккера – боюсь, что нет. Он уже успел выболтать кое-какие мои наработки чужим подмастерьям.

– Вы не могли бы передать Беккера кому-нибудь из других мастеров? Знаю, что так обычно не делается. Но, как вы понимаете, ситуация не совсем обычная…

– Да он и сам не захочет никуда уезжать – его отец – глава нашего цеха в Данциге. Беккер уже угрожал мне, что уйдет к отцу.

– Ну и пусть уходит. А двух других мы возьмем – при условии, что и они согласятся на какое-то время остаться в России. Увы, мы не можем им позволить странствовать по германскому миру, как это обычно делается. Но платить им будут уже сейчас столько, сколько обычно получает ремесленник, а после окончания обучения – намного больше.

– Понимаю. Ну что ж, я с ними осторожно поговорю на эту тему и дам вам знать. А зачем вам в Шведенхоф? У меня здесь немало места. Поверьте, у меня масса вопросов, которые я хотел бы вам задать.

– Сегодня мне придется туда вернуться, герр Пипер. – Я не стал говорить, что у меня там остался товар и что хозяева согласились его у меня перекупить, надо только договориться о цене. Конечно, она будет меньше, чем в Данциге, ну и ладно – все равно я кое-что наварю. Но этого я, понятно, не стал говорить, а вместо этого продолжил: – Да и потом мне почти сразу нужно будет следовать дальше. Но я еще раз зайду к вам с точными инструкциями, с рекомендательными письмами, а также с деньгами на переезд и авансом. Это будет завтра или послезавтра.

– Благодарю вас, герр Розен. До скорого!

– Рад буду увидеть вас в Санкт-Петербурге, герр Пипер.

* * *

16 (28) июля 1801 года. Российская империя. Севастополь.

Лейтенант Российского флота Егор Павлович Метакса

Мне повезло. До Ахтиара, который снова стал Севастополем[192], чекерма греческих контрабандистов домчалась всего за несколько дней. Ветер был попутный, море спокойное.

А в самом Севастополе я не стал докладывать о своем прибытии командующему Черноморским флотом адмиралу Фондезину, поскольку в полученном мною предписании говорилось, чтобы я, не привлекая к себе внимания, прямиком направлялся в Петербург. Но ехать мне туда не пришлось.

Ранним утром в гостиницу, в которой я остановился, явился посыльный с запиской от адмирала Федора Федоровича Ушакова. Оказалось, он приехал еще вчера на курьерской тройке из столицы. И теперь старшим в Севастополе стал он, а не Фондезин, которого, если сказать честно, на флоте недолюбливали. А Ушакова, наоборот, любили.

Я постарался привести себя в порядок, обрядился в мундир, который одолжил у одного своего знакомого, и отправился на встречу с адмиралом, с которым мы вместе воевали с турками и французами. Скажу честно – Ушаков был моим кумиром, и я во всем старался ему подражать.

Федор Федорович встретил меня любезно, не чинясь. Первым делом он поздравил меня чином капитан-лейтенанта, сказав, что звание это я выслужил своим трудом и храбростью во время Средиземноморской экспедиции.

– Только, друг мой, – ласково сказал адмирал, – твои приключения еще не закончились. Тебе предстоит выполнить еще несколько опасных поручений, с которыми можешь справиться только ты. Скажу тебе больше – задание, которое ты сейчас получишь, тебе дал сам государь. Он велел тебе передать: за Богом молитва, а за царем служба не пропадет. И награда тебе, если ты сумеешь справиться с заданием императора нашего Павла Петровича, будет тоже царской.

Слова адмирала заинтриговали меня. Я, конечно, как всякий русский офицер, служил Отчизне не за чины и награды. Но если государь наградит меня, я буду ему за это премного благодарен.

Кроме Ушакова, в кабинете находился еще один человек. Поначалу я не обратил на него особого внимания. Ну сидит себе человек, молчит. Может, это секретарь Федора Федоровича. Он сидел в цивильной одежде, и лицо его мне было незнакомо. Единственное, на что я обратил внимание – на голове его не было парика. Но, как я слышал, парики нынче выходили из моды, и если в Петербурге их ношение и было обязательным, то в нашем крымском захолустье на отсутствие парика и на прочие вольности в одежде смотрели сквозь пальцы.

Но адмирал, разговаривая со мной, время от времени бросал взгляд на этого человека, из чего я сделал вывод, что его присутствие в кабинете совсем не случайно. Может быть, он числа тех странных людей, о которых я так много слышал?

– Ваше высокопревосходительство, Федор Федорович, – произнес я. – Доверие и похвала государя для меня высшая награда. Я готов выполнить любое поручение императора, каким бы опасным оно ни было.

– А никто и не сомневается в этом, Егор Павлович, – подал наконец голос незнакомец. – Надо только хорошенько подумать, как его лучше исполнить. Ведь, пожалуй, никто кроме вас так хорошо не знает порядки флота османов, а также многих его высших офицеров.

– Позвольте вам представить гвардии капитана Рыбина, – произнес Ушаков. – Он отличился во время сражения у Ревеля и помог нам блестяще провести переговоры с Первым консулом Франции в Кёнигсберге.

«Так и есть, – подумал я. – Этот капитан из числа тех самых „странных людей“. Значит, поручение, которое мне собираются дать, и в самом деле весьма важное и секретное».

– Егор Павлович, – продолжил капитан, – насколько нам известно, вам удалось сохранить дружеские отношения с турецким адмиралом Кадыр-беем и некоторыми турецкими офицерами, с которыми вас свела судьба во время взятия острова Корфу и прочих Ионических островов.

– Да, мы расстались вполне дружелюбно. Надеюсь, что и Кадыр-бей, и его подчиненные помнят меня и будут рады еще раз со мной увидеться. Только, насколько мне известно, отношения между Россией и Османской империей сейчас далеко не такие, какими они были два года назад. Хотя война и не объявлена, турки относятся к нам с плохо скрываемой неприязнью.

– Все турки, или… – капитан Рыбин с хитрым прищуром взглянул на меня. – Ведь далеко не все приближенные султана Селима в восторге от союза Высокой Порты с Британией. Опасность французского завоевания Египта миновала, и надобность в английском флоте и английском войске вскоре отпадет. К тому же, как я слышал, и сам султан предпочел бы союз с Францией союзу с Британией.

– Из того, что мне удалось узнать во время пребывания в Неаполе, и во время моих встреч с совершенно разными людьми по дороге сюда, турки опасаются того, что англичане не удовлетворятся изгнанием французов из Египта и постараются сами там обосноваться. Только вместо солдат они отправят в атаку своих купцов и банкиров, которые не силой оружия, а с помощью блеска золота попытаются завоевать богатейшие земли Леванта.

– Это так, – согласился со мною капитан. – И нам бы очень не хотелось, чтобы алчные обитатели Туманного Альбиона сумели подчинить себе политику Османской империи, как это им удалось сделать в Индии.

– Но Османская империя, в отличие от империи Великих Моголов, еще сильна и сможет дать отпор британцам, – возразил я.

– Пока сильна, – усмехнулся капитан. – Но вы же прекрасно знаете, что если султану Селиму не удастся провести столь необходимые стране реформы, то скоро Высокая Порта окончательно разорится и развалится, подобно колоссу на глиняных ногах. Ведь многие паши в своих санджаках лишь номинально подчиняются власти султана. Вспомните того же Али-пашу из Янины, мамлюкских беев, главарей янычар, захвативших власть в Белградском пашалыке.

«А этот капитан неплохо знает о турецких делах, – мелькнуло у меня в голове. – Не имеет ли он отношение к графу Ростопчину?»

– Вы правы, Сергей Сергеевич, – согласился я. – Но то, о чем вы только что говорили, может произойти даже не завтра. Султан Селим пытается создать войско нового строя, чтобы ими заменить янычарскую вольницу, привести в порядок финансы и заняться образованием народа. Только все это вызывает ярость у тех, кто не намерен ничего менять и кто вполне вольготно себя чувствует при старых порядках.

– Егор Павлович, нам хотелось бы, что вы, используя свои старые знакомства, довели до султана и вменяемых людей из его окружения предложение нашего императора. А заключается оно в следующем: Россия и Турция продлевают трактат, который помог османам в союзе с нами прогнать французов с Ионических островов. Учитывая, что мы сейчас союзны и с Францией, турки будут защищены от повторных ударов со стороны Первого консула, который вместе с нами готовит поход в Индию.

– А что еще можно пообещать туркам?

– За доброжелательный нейтралитет и помощь мы можем выплатить туркам некую сумму, которая вполне их удовлетворит за все неудобства, причиненные войсками, проходящими вдоль границ Османской империи на юг. Ну и, кроме того, кое-какие земли из владений персидского шаха вполне могут перейти под руку султана Селима. В общем, тема для разговора с султаном Селимом имеется. Я дам вам, Егор Павлович, почитать несколько документов, которые помогут вам лучше понять, так сказать, диспозицию перед началом переговоров.

– А с вами я, Сергей Сергеевич, передам бумаги, которые я сумел раздобыть во время моего пребывания в Неаполе. Думаю, что они будут полезны и вам, и графу Ростопчину.

Я достал из кармана бумажный цилиндр с секретными бумагами и положил его перед капитаном. Адмирал с любопытством смотрел на меня. Как мне показалось, он хотел что-то сказать капитану, но в последний момент удержался. Тот же взвесил на ладони цилиндр, покачал головой и начал осторожно его вскрывать…

* * *

18 июля 1801 года. Аурих, Восточная Фризия.

Кристиан фон Аммон, президент[193] восточнофризского отделения Тайной полиции

– Господин президент, английский консул, сэр Чарльз Вильям Стюарт, просит вас его принять.

Я скривился, словно только что съел ломоть лимона, но сказал:

– Пусть подождет минут десять, а потом пригласите его.

Только его мне не хватало. Тут еще эта история с двумя контрабандистами, один из которых сумел сбежать, а другой, по словам старшего инспектора Литке, сначала утверждал, что он виконт, а потом назвался графом Эссексом, отказываясь при этом отвечать на любые вопросы. Он постоянно требовал британского консула. Такового в Восточной Фризии не было, и я послал соответствующий запрос в Берлин. Кто же знал, что он здесь появится уже через четыре дня после моего запроса…

Я имел сомнительное удовольствие быть представленным этому Стюарту, когда он в апреле этого года прибыл в Эмден, чтобы проследовать отсюда в Ганновер – владения английской королевской семьи – и далее в Берлин. Тогда он заехал в Аурих, чтобы «выразить свое почтение», хотя запомнился он мне своей заносчивостью. Еще бы, он – сын маркиза Лондондерри и наследник этого титула, а моя семья получила дворянство всего лишь несколько десятков лет назад.

Впрочем, он вел себя примерно так же, как и его начальник – посол Британии при королевском дворе в Берлине, Джон Проби, первый граф Карисфортский. Ага, граф. Злые языки шептали за его спиной, что графом он был ирландским, да и то новоназначенным – в Англии он никто и звать его никак. Как бы то ни было, когда я еще служил в управлении иностранных дел в Берлине, мне несколько раз приходилось с ним сталкиваться, и он запомнился мне тем, что всегда говорил со мной через губу и всячески пытался дать мне понять, что я для него не более чем плебей, каким-то чудом попавший в приличное общество. В точности как это делает Стюарт. Ну что ж, теперь настала моя очередь, с некоторым злорадством подумал я.

Когда он наконец вошел и выразил свою благодарность за то, что я соблагоизволил его принять – сопровождалось это еле заметным поклоном. Я еще менее заметно склонил свою голову и ответил:

– Рад вас видеть, сэр Чарльз. Слушаю вас.

– Герр президент, я как раз направляюсь в Лондон, чтобы принять титул барона Британской империи, присвоенный мне его величеством королем Георгом.

– Поздравляю вас, сэр Чарльз, – титул ему пока еще не присвоили, так что пусть он особо не радуется. Конечно, он рано или поздно станет маркизом, но это еще когда. – Рад, что вы нашли время посетить наш городок. Надеюсь, что у вас найдется время составить мне компанию за обедом.

– Герр президент, с большой радостью!

«Что-то здесь не так, – подумал я. – Никогда еще этот Стюарт не вел себя столь скромно, тем более если его собираются сделать бароном Британской империи – титул, дающий ему право на место в Палате лордов – у его отца это место уже имеется. А тут он ведет себя чересчур уж вежливо – интересно, почему?»

За обедом он похвалил мастерство моих поваров (достаточно посредственное, если честно – впрочем, для англичанина любая кухня лучше той, с которой он вырос) и выбор вин (тут я и правда распорядился принести весьма неплохое рейнское, из замка Йоханнисберг, а также пожертвовал бутылочкой недавно привезенного мне из Австрии токайского). А когда принесли кофе, он наконец-то озвучил цель своего визита.

– Герр президент, насколько мне известно, вы недавно задержали некоего английского контрабандиста, назвавшегося графом Эссексом. Я бы очень хотел увидеть этого самозванца. Дело в том, что я хорошо знаком с настоящим графом Эссексом и хочу вас уверить, что он в данный момент находится в Леминстере, где является верховным стюардом этого города и графства Херфордшир.

– И если наш контрабандист окажется самозванцем…

– Тогда можете его повесить, мне будет абсолютно все равно.

Через несколько минут ко мне ввели лже-Эссекса. Стюарт, увидев его, побледнел, а затем воскликнул:

– Виконт, вот кого я точно не ожидал здесь увидеть, так это вас! Но почему вы назвались графом Эссексом?

– Вы знаете этого человека? – удивился я.

– Это Чарльз Джон Кэри, девятый виконт Фолклендский.

– Я был здесь инкогнито, – бесцветным голосом сказал виконт. – Я прибыл сюда по пути в Батавийскую республику[194]. Уверяю вас, у меня не было никаких дурных намерений против Прусского королевства.

– Понятно. – Стюарт посмотрел на меня и добавил: – Герр президент, умоляю вас, отпустите виконта под мою ответственность. Ведь он дал слово, что и в самом деле не злоумышлял ни против короля Пруссии, ни против его подданных.

– Виконт так и не ответил нам, что он делал на территории Пруссии. И почему он назвался чужим именем.

– Этого я вам сказать не имею права, – поднял голову виконт.

Конечно, стоило его допросить как следует, но я подумал, что негоже портить отношения с британцами, даже если они были мне, если честно, глубоко несимпатичны.

– Хорошо, сэр Чарльз, я отпущу его под вашу ответственность. Но прошу вас, виконт, более никогда не пересекать границу вверенной мне прусской провинции.

– Обещаю, – сказал виконт.

На мое предложение выпить бокальчик токайского на дорогу – хоть мне и претило с ним общаться, подобного предложения требовали правила вежливости – он ответил отказом:

– Герр президент, увы, я не в том виде, чтобы пользоваться вашим гостеприимством. Позвольте мне хотя бы привести себя в порядок.

– И нам нужно срочно отправляться дальше, – кивнул Стюарт. – В Эмдене нас ждет корабль. Огромное вам спасибо за ваше гостеприимство.

– Тогда я благодарен вам, сэр Чарльз, за то, что вы меня посетили, и буду всегда рад вас видеть в Аурихе – либо в Берлине, когда я туда вернусь.

Что-то их отъезд выглядит слишком уж поспешным, подумал я, но не мог понять, почему, и решил зазря не ломать голову. Тем более путь из Ауриха в Эмден занимал не более двух-трех часов даже при неспешной езде, и я понадеялся на то, что больше я этого виконта никогда не увижу.

А через шесть часов после того, как они покинули Аурих, ко мне прибыл срочный курьер из Берлина с письмом от Кристиана фон Хаугвица, министра иностранных дел королевства. В нем было указано, что мне предписывается задержать некого убийцу, буде такового найдут в Восточной Фризии, и срочно отправить его под надежным конвоем в Берлин. К письму прилагался портрет этого самого преступника – судя по всему, перерисованный с некого оригинала, но, тем не менее, мне не составляло труда узнать в этом портрете Чарльза Кэри, какого-то там по счету виконта чего-то там.

– Ферфлюхтес швайн! – выругался я. – Нет, этим британцам нельзя верить! Увы, они теперь далеко отсюда и мчатся под всеми парусами на свой остров – пристанище убийц и мошенников.

Доннерветтер, что же мне теперь ответить герру министру? Каким же идиотом я буду выглядеть в его глазах?! Тяжело вздохнув, я налил в бокал токайского – вина, сотворённого Господом для того, чтобы смаковать его мелкими глоточками – и залпом его выпил.

Часть 8

Рывок на волю

19 июля 1801 года. Александрия, Египет. Крепость Кайт-бея.

Генерал Жан Франсуа (Абдаллах) де Мену, главнокомандующий Восточной армии Франции

Я стоял на верхнем этаже донжона цитадели, охранявшей гавань Александрии. Муэдзины уже успели призвать правоверных к первому намазу. Меня они не касались. Глупцы думали, что я стал мусульманином, уверовав в Аллаха. На самом деле я взял еще одно имя – арабское – и распустил слух, что якобы сделал обрезание. Нужно же мне было все это для того, чтобы родители моей невесты Зубейды, богатые купца из Александрии, не возражали против нашего брака. Ну и, конечно, чтобы местный люд с уважением относился ко мне. Ведь я все же был одним из сподвижников «султана аль-Кабира» – так арабы прозвали генерала Бонапарта. Потом, когда тот бежал во Францию, я стал заместителем генерала Жана-Батиста Клебера, командующего нашей армии, которого мы прозвали Нестором. Но в июне прошлого года он был убит фанатиком-арабом, и мне пришлось занять его место. Лучше бы убили меня! Мне достались измученные непрерывными боями солдаты, которые потеряли веру в то, что когда-нибудь они вернутся домой, и которым оставалось лишь одно – подороже продать свою жизнь.

Мы были полностью блокированы, как с суши, так и с моря. Безуспешные попытки прорвать эту блокаду, как правило, были безуспешными. Лишь изредка рыбацкие лодки арабов доставляли нам депеши из Франции, из которых нам стало известно о том, что генерал Бонапарт стал Первым консулом – фактически правителем Республики. Мы узнали о его блестящих победах в Италии над австрийцами и о том, что русские перестали быть нашими врагами.

А недавно до нас дошло известие о разгроме у русского порта на Балтике с труднопроизносимым названием британской эскадры однорукого адмирала Нельсона. Узнав об этом, наши моряки, которых было немало в Александрии, радовались, как дети – это была расплата за Абукир. И пусть за разгром французского флота проклятым англичанам отомстили русские, но это все равно была месть, которая, как известно, изысканное блюдо.

Только смерть Нельсона вызвала ярость у экипажей британских кораблей, охранявших вход в гавань Александрии. Точнее, две гавани. Здешний порт состоял из двух гаваней, разделенных мысом. При мамлюках Западный порт служил стоянкой для мусульманских кораблей, а Восточный порт, более мелкий, принимал корабли христианских купцов.

Сейчас в Западном порту стояли под надежной охраной наших береговых батарей корабли под трехцветным флагом. Это были 64-пушечный «Коссе», захваченный в свое время у венецианцев, 50-пушечный фрегат «Египтянка» и два 40-пушечных – «Реженере» и «Жюстис». Там же находились трофейные фрегаты «Леобен» и «Мантуя», ранее принадлежавшие Венеции, а также два турецких корвета. Это не считая купеческих кораблей, которые застряли в гавани и боялись высунуть нос из нее, чтобы не стать жертвой врага.

А вот сегодня, похоже, количество кораблей в гавани Александрии увеличится. Я протянул руку, и сопровождавший меня адъютант протянул мне подзорную трубу. Зрение у меня было неплохое, и я с высоты донжона (наши ученые поговаривали, что он построен на том самом месте, где находился знаменитый Фаросский маяк, который древние считали одним из чудес света) увидел парус небольшой лодки, которая двигалась в сторону турецких кораблей, прикрывавших вход в гавань с востока.

Турки, похоже, приняли этот кораблик за обычную рыбачью лодку и не обратили на нее никакого внимания. К тому же они совершали намаз, и какие-то там рыбаки их не интересовали. Воспользовавшись этим, лодка спокойно миновала блокадную линию турок и двинулась ко входу в гавань. На ее мачте неожиданно затрепетал трехцветный французский флаг.

Я опустил подзорную трубу и приказал своему адъютанту:

– Прикажите береговым батареям и кораблям не стрелять по этому храбрецу. Похоже, что мы скоро узнаем новости из Франции.

Через час я в цитадели встречал тех, кто так дерзко прорвал вражескую блокаду и принес нам весточку с далекой родины.

Одного из трех человек, одетых в просторную восточную одежду, я знал. Это был бригадный генерал Жозеф Лагранж, вместе с которым мне довелось поучаствовать в сражениях в Италии, а в Египте он отличился при осаде Акры, а затем и в битве при Гелиополисе. Год назад он отбыл во Францию и, похоже, благополучно до нее добрался. И вот теперь Лагранж снова в Египте. Мне стало любопытно, почему Первый консул послал в Александрию столь высокопоставленного гонца.

Лицо второго мне тоже показалось знакомым. Я его видел когда-то, но где именно и при каких обстоятельствах – не помню. На вид ему было за сорок и, судя по его загорелому и обветренному лицу, он был моряком. Третий же – черноволосый и черноглазый мужчина лет тридцати – был скорее всего греком.

Генерал Лагранж поздоровался со мной, а потом, так и не представив мне своих спутников, предложил уединиться, так как разговор предстоял, по его словам, важный и секретный.

Дождавшись, когда последний офицер моего штаба покинет кабинет, я поставил снаружи у его дверей часового и предложил гостям перекусить с дороги. Но Лагранж сказал, что дело не терпит отлагательств, и потому лучше будет, если он сразу же приступит к нему.

Что ж, действительно, судя по всему, эти люди подвергали себя смертельной опасности и прорывались сквозь вражескую блокаду совсем не для того, чтобы отведать египетского вина и закусить пшеничной лепешкой. Я кивнул Лагранжу и стал ждать, что он мне скажет.

Но тот для начала предложил мне ознакомиться с письмом, которое прислал мне Первый консул генерал Бонапарт. То, что в нем было написано, являлось боевым приказом. Мне предписывалось в кратчайший срок – в течение не более трех дней – подготовить к прорыву из гавани Александрии всех боеспособных кораблей французского флота. К письму было приложено распоряжение, подписанное Бонапартом и морским министром Республики Пьером-Александром Форфе.

В этом распоряжении говорилось, что я, командующий французскими войсками в Египте, обязан выполнять все распоряжения дивизионного генерала (ого, надо не забыть поздравить Лагранжа с повышением!) Жозефа Лагранжа и… Тут от изумления у меня чуть было не выпало из рук эта грозная бумага. Оказывается вторым человеком, который мог отдавать мне распоряжения, был русский капитан 1-го ранга Александр Сорокин.

Теперь я вспомнил, почему его лицо показалось мне знакомым. Ведь всего пару лет назад он командовал русским отрядом, присланным адмиралом Ушаковым к Александрии для блокады порта. А сегодня он сам вместе со своим бывшим врагом прорвал эту самую блокаду.

Заметив мое изумление, генерал Лагранж улыбнулся:

– Друг мой, – сказал он, – вы, наверное, не знаете, что с недавних пор Россия и Франция стали союзниками. Русские разгромили британскую эскадру адмирала Нельсона, а пленных лаймиз, как баранов, прогнали по главной улице своей столицы. Теперь же настало время намять бока англичанам и здесь, в Средиземном море. Нам предложили объединить русские и французские эскадры и сообща изгнать британцев с Мальты и из Неаполя. Да и в Гибралтаре они явно засиделись. Во всяком случае, если мы пожелаем захватить Скалу[195], то мы сможем рассчитывать на помощь испанцев. Капитан Сорокин, который вместе со мной решил возглавить прорыв французских кораблей из Александрии, оказался здесь не случайно. Он хорошо знает здешние воды, знаком с британскими и турецкими морскими офицерами. В случае удачного прорыва наши корабли направятся прямиком на Корфу. Там они смогут пройти ремонт, получить из Франции нужное им имущество и заменить тех моряков из своих экипажей, кто не готов продолжить войну с проклятыми британцами.

– А если англичане попробуют напасть на Корфу? – спросил я. – Не станут ли находящиеся там русские и французские корабли для них легкой добычей?

– Пусть только попробуют, – усмехнулся русский с труднопроизносимой для меня фамилией. – Думаю, что мы сможем повторить то, что произошло в Ревеле. Тем более что второго Нельсона у них нет и, скорее всего, уже не будет.

– Что ж, я выполню то, что мне приказано Первым консулом и министром, – согласился я. – К вечеру я соберу здесь командиров кораблей, находящихся в гавани Александрии. Вы сможете с ними побеседовать и узнать, насколько они готовы к выполнению боевого приказа. А пока я предлагаю вам немного отдохнуть и поесть с дороги…

* * *

19 июля 1801 года. Лондон, Тауэр.

Чарльз Джон Кэри, девятый виконт Фолклендский

Я третий час сидел в приемной лорда Хоксбери, чтобы ему гореть в аду. Еще бы, я был не просто агентом, на счету которого было огромное множество успешных операций, но и человеком с древней родословной. Его же дед был всего лишь полковник Дженкинсон, его отца сделали сначала бароном Хоксбери, а потом – каких-то пять лет назад – графом Ливерпульским, этот титул и он рано или поздно унаследует. Да, граф лучше, чем виконт – но только если он настоящий граф, а не выскочка, вроде мсье Журдена[196]. Поэтому для меня он – Дженкинсон, какими бы придуманными титулами он ни рядился.

Впрочем, подобное отношение ко мне я почувствовал еще тогда, когда сэр Чарльз Стюарт – еще один человек без титула – сопровождал меня в Англию. На все мои вопросы он отвечал односложно, отказался даже обедать и ужинать в моей компании, а когда мы вернулись в Англию, меня встретил человек Дженкинсона и сообщил мне, что моя задача – оставаться в моем доме в Мэйфэйре и никуда не отлучаться – меня хочет, видите ли, видеть сам «лорд Хоксбери». Меня никто не охранял, и вполне возможно, что они надеялись на то, что я уеду из Лондона, но я не дал им подобной сатисфакции.

А сегодня с утра, когда я даже еще не встал, за мной пришла закрытая карета. Я попросил дать мне возможность хотя бы одеться и умыться, но меня заставили сесть в эту колымагу, повезли к Дженкинсону – и начали мариновать меня в этой воняющей плесенью комнате с необыкновенно неудобными стульями. Каким-то образом я даже задремал.

– Виконт, – слово было произнесено издевательски, – вас ожидает лорд Хоксбери.

Должен сказать, что сей «лорд» мне хотя бы предложил сесть, после чего началась экзекуция.

– Виконт, вы понимаете, что из-за вас мы потеряли генерала Кадудаля, на которого возлагали большие надежды?

– Это произошло абсолютно случайно, и от такого никто не застрахован.

– А как вы объясните тот факт, что в последнее время подобные «случаи» происходят только с вами, виконт?

Я хотел было возразить, что неудачи были не только у меня, но понял, что это бесполезно – виновного уже назначили. Но, подумав, я осторожно сказал:

– Дженкинсон, подумай. В каждом из этих «случаев» так или иначе участвовал О’Нил.

– Во-первых, не во всех, – нахмурился тот, возможно от того, что я назвал его по его совсем не дворянской настоящей фамилии. – Не забывайте, что в Петербурге О’Нила не было, но первый ваш серьезный промах произошел именно там.

– То было просто случайностью. Зато потом он участвовал во всех наших серьезных неудачах.

– И он спас вас от плена и позора, а может, и от смерти целых два раза. Не так ли?

– Может, он работает на русских и у него были на то некие причины.

– Вы понимаете, что облыжно обвиняете вашего спасителя? Виконт, – он подчеркнул это слово, – это недостойно дворянина.

Я хотел было возмутиться, но вовремя сообразил, что это бесполезно.

– Да, но… Даже в истории с Кадудалем торчат уши О’Нила. Ведь именно он, через какого-то своего знакомого контрабандиста, договорился о том, что нас доставят в Норден. А там, словно из-под земли, появились проклятые пруссаки, которые меня и повязали.

– Виконт, сэр Чарльз узнал подробности вашего задержания – и был вынужден изменить свой маршрут, чтобы заехать в этот проклятый Аурих – после того, как один его… источник сообщил о вашем задержании под Норденом. По его словам, прусские таможенники услышали, как на берегу громко ругаются двое по-французски. Если бы не это, то вы, скорее всего, достигли бы цели. А потом ваша абсолютно идиотская выходка – иначе ее не назовешь – когда вы ко всему прочему назвались графом Эссексом… Хорошо еще, что сэр Чарльз сумел это дело замять.

– А что случилось с Кадудалем? Пруссаки сообщили мне, что его задержали и что он во всем сознался. Но в чем именно, они не сказали.

– Вероятно, его действительно схватили – но вряд ли из него смогли бы что-либо выбить. Не тот он человек. Но молите Господа, виконт, чтобы это было действительно так – ведь он может столько о нас порассказать. А если он действительно от них ушел, то тогда где он? Во Франции у нас есть люди, которые сообщили бы, если бы он там вдруг появился. В Нидерландах – как бы они теперь ни назывались – тоже ничего о нем не слышно, да и отдали бы они его французам как пить дать. В Дании… да, там нас не любят, да и людей, которые нам помогают, после «копенгагирования» там почти не осталось. Но, я полагаю, мы все равно бы об этом так или иначе узнали.

– Может, он подался в Россию?

– И как вы себе это представляете? Каким образом он из Восточной Фризии мог перебраться в эту проклятую Россию? Да и в Данию так просто не попадешь.

– Может, его подобрал корабль и доставил в Данию? А из Дании, например, в Россию?

– Виконт, вам бы книжки писать навроде господина Дефо. Читали про путешествия этого, как там его, Гулливера? Кстати, этот самый Дефо довольно успешно работал в секретной службе королевы Анны. То, что вы здесь плетете, намного менее вероятно. В любом случае О’Нил обо всем договорился, а вы сумели превратить вполне успешную операцию в очередной провал.

– Неужто вы подозреваете меня в измене? – возмутился я.

– Упаси господи, виконт. Просто в последнее время у вас идет сплошная полоса невезения. Вам неплохо бы какое-то время отдохнуть. У вас же есть поместье где-то в Шотландии?

– Уже нет, мой брат его продал за долги.

– Не буду вспоминать, как вы ему наследовали, виконт, – тут слово «виконт» вновь прозвучало как плеть. – В любом случае я бы на вашем месте уехал куда-нибудь из Лондона, отдохнул, набрался сил. Вот только не покидайте пределы Империи и дайте мне знать, где именно вы будете находиться, чтобы я мог в будущем вас вызвать и, возможно, поручить вам какое-нибудь дело полегче. Вдруг у вас наконец хоть что-то получится?

– А почему не в Лондоне? У меня же есть место в Палате лордов.

– Там вас не ждут, виконт. Ну что ж, ступайте, я вас больше не задерживаю.

* * *

8 (20) июля 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист, историк и магистр Мальтийского ордена

Оставшись к комнате вдвоем с императором, я немного помолчал, дав тому время собраться с мыслями. Павел немного постоял у окна. Потом задумчиво потер гладко выбритый подбородок и повернулся ко мне.

– Скажите, Василий Васильевич, – наконец произнес он, – вы тоже настаиваете на том, что нам весьма важно захватить Мальту? Я понимаю, что рано или поздно она станет нашей. Ведь я намеревался превратить этот остров в военно-морскую базу России на Средиземном море. И власть над ней передавать одному из великих князей. Например, моему младшему сыну Михаилу. Ведь к тому времени, когда он станет взрослым, Мальта уже будет принадлежать России.

– Ваше величество, – ответил я, – Мальта и Корфу должны стать нашими владениями. Владея этими первоклассными крепостями с хорошими гаванями, мы сможем контролировать восточную и центральную части Средиземного моря. Кроме того, Корфу – это мостик, переброшенный на Балканы, где скоро начнется восстание сербов под предводительством Карагеоргия. Этот храбрый черногорец из рода Васоевичей после резни, устроенной главарями янычар, возглавит народ сербский и сумеет добиться самостоятельности. В нашей истории он будет убит Милошем Обреновичем – другим вождем сербов во время подготовки нового восстания против турок. А Мальта – остров, с которого рукой подать до юга Италии. С него можно контролировать морские пути из Европы в Азию и Африку. В нашей истории англичане после изгнания с Мальты французов сделали остров своим протекторатом. А потом, уже после отречения Наполеона Бонапарта от имперской короны, Мальта окончательно стала английским владением.

– Я понял вас, Василий Васильевич, – Павел прошелся несколько раз по своему кабинету. – Значит, эти два небольших острова должны стать моими владениями… А не испортим ли мы из-за этого отношение с Первым консулом? Хотя он вроде бы и не против вместе с нами выкинуть англичан с Мальты.

– Не против. Наполеон занял остров во время своего следования в Египет. Поначалу мальтийцы были рады приходу французов. Но неразумное поведение солдат и офицеров, которые совсем недавно сняли якобинские колпаки, оттолкнули жителей острова от своих новых хозяев. Они подняли восстание и с помощью высадившихся на острове англичан и солдат неаполитанского короля сумели принудить французов к капитуляции. Думаю, что британцы, отличающиеся далеко не ангельскими нравами, тоже уже успели изрядно поднадоесть мальтийцам. И они будут только рады, когда на остров ступят наши войска.

– Вы так считаете? – император с сомнением покачал головой. – Хотя вам виднее.

– Мы можем порой только предполагать, как оно будет на самом деле. Надо получить достоверные разведывательные данные, чтобы примерно знать, какие настроения на той же Мальте, к чему готовятся оккупирующие остров британцы и какими силами они располагают. Придется задействовать всех наших и французских разведчиков.

– Хорошо, пусть будет так. У вас это хорошо получается, – вздохнул Павел. – А что тогда будет с походом в Индию?

– К нему надо продолжать готовиться. Одно другому не помеха. Давление на Англию должно быть непрерывным. Чуть только мы его ослабим, дадим британцам перевести дух, и можно будет начинать все сначала. Что ни говори, этой нации не откажешь в упорстве и терпении. Если что-то у них не ладится, то они не опускают руки, а повторяют свои попытки и в конце концов добиваются поставленной цели. Именно потому, ваше величество, мы продолжаем следить за происками британцев против вашей персоны.

– Вы считаете, что заговор против меня, во главе которого стояли друг детства Бонапарта и любвеобильный польский князь, не последняя попытка свергнуть меня с престола?

– Извините, государь, но вы, скорее всего, правы. И потому надо сделать так, чтобы британцы большую часть своего времени тратили на решение своих проблем. И чтобы у них не оставалось времени на гадости для других.

«А еще надо, – подумал я про себя, – создать структуру, которая занялась бы тем, что в наше время называлось разведывательно-диверсионными операциями. Рвануть у противника склад со взрывчаткой, поджечь корабли на стапеле, отправить в „страну вечной охоты“ высокопоставленного чиновника или старшего офицера врага. Вот только вам, Павел Петрович, лучше ничего не знать о тех, кто будет заниматься этими операциями». Император в душе рыцарь, и ему очень не понравятся некоторые специфические моменты в этих самых операциях. Мне вспомнилась вдруг цитата из древнего китайского трактата «Искусство войны», написанного философом и полководцем Сунь-Цзы: «Война – это путь обмана. Поэтому, если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко; заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его; если у него все полно, будь наготове; если он силен, уклоняйся от него; вызвав в нем гнев, приведи его в состояние расстройства; приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение; если его силы свежи, утоми его; если у него дружны воины, разъедини; нападай на него, когда он не готов; выступай, когда он не ожидает».

Так что, дабы не заставлять царя думать нехорошо о наших бойцах невидимого фронта, будет лучше держать его в неведении. А вот граф Аракчеев, как человек, лишенный сантиментов, нас поймет.

– Вы о чем-то задумались, Василий Васильевич, – участливо спросил Павел. – У вас, наверное, тоже разболелась голова. У меня она тоже болит с самого утра. Надо будет попросить господина Антонова изготовить еще целебных пилюль для меня. Удивительно, но после их приема я чувствую облегчение.

– Да, государь, – кивнул я. – Голова у меня болит, и потому я, к несчастью, не могу сейчас думать о важных государственных делах. С вашего позволения, я выйду на плац и подышу воздухом. Если не поможет, то пойду у себе в Кордегардию и прилягу, полежу. Ну, а если совсем будет невмоготу, то обращусь за помощью к Геннадию Михайловичу.

– Да-да, – кивнул Павел, – ступайте и постарайтесь хоть немного отдохнуть. Вы уже немолоды, и пора бы поберечь свое здоровье.

Историческая справка

Остров средь синего моря…

Люди заселили мальтийский архипелаг еще в незапамятные времена. На Мальте и сейчас можно встретить менгиры, кольца «стоячих камней» и целые мегалитические храмы. Стены массивных плит испещрены рунами, значение которых безуспешно силятся разгадать ученые.

В центре же самого большого острова уже тогда существовала примитивная цитадель – довольно большое поселение было обнесено каменной стеной и рвом.

Кем были эти загадочные люди, неизвестно. Но каменные постройки на Мальте старше на целое тысячелетие египетских пирамид. Но неожиданно люди, их построившие, по какой-то непонятной причине оставили обжитые места, как будто вымерли в одночасье. Однако руины древних поселений долго не пустовали. Следующими хозяевами Мальты стали финикийцы. Именно они и дали архипелагу имя – «мелот», что в переводе с финикийского означает «убежище».

Одновременно с ними, примерно в VIII веке до н. э., на острове появились и греческие воины. С тех пор архипелаг постоянно переходил из рук в руки, привлекая хозяев удобными естественными гаванями и целебным климатом. Местные жители, как правило, оставались нейтральными. Невзлюбили они только карфагенян. Те раздражали миролюбивых мальтийцев своими непонятными религиозными обрядами, в которых практиковались в том числе и человеческие жертвоприношения.

Еще со времен финикийского владычества можно говорить о мальтийских крепостных сооружениях. В центре Мальты – большего по размерам острова архипелага – была отстроена древняя столица архипелага Мдина. Ее укрепления были вполне заурядными для своего времени, но, тем не менее, со своей задачей они справлялись неплохо. Например, во время Пунических войн карфагенский гарнизон продержался в римской осаде почти полгода.

Римляне по достоинству оценили важное расположение Мальты в Средиземном море. Они назначили на архипелаг наместника, оборудовали несколько естественных гаваней для нужд флота, обновили городские укрепления Мдины и заложили небольшой форт на меньшем острове – Гозо. На несколько сотен лет Мальта стала важной военно-морской базой в борьбе с пиратами. Кроме того, при римлянах на островах были созданы ирригационные системы, что позволило местному населению эффективно заниматься сельским хозяйством.

После раздела Римской империи Мальта досталась византийцам, при которых пришла в упадок. А в 870 году на архипелаг обрушились арабы. Почти все население укрылось в цитадели Мдины, и около года островитяне держали осаду. В итоге сарацины предложили мальтийцам почетную капитуляцию, пообещав уважать их автономию. От арабов на Мальте осталась привычка строить дома с плоскими крышами и разводить бахчевые культуры.

В XI веке арабов в Средиземноморье начали теснить норманны. Роберт Гвискар сначала получил от Византии под управление Сицилию, затем изгнал оттуда сарацин, а потом захватил и обширные области в Южной Италии. В 1091 году, когда королем сицилийским был младший брат Роберта – Роджер, дошла очередь и до Мальты. Арабы были разбиты в нескольких сражениях и навсегда покинули архипелаг, но оставили свой язык – мальтийский диалект арабского.

С этого времени Мальта начинает постепенно приобретать европейские черты. По всему острову появляются замки, крепости, церкви, небольшие городки, обнесенные стенами. Мальта постоянно переходила из рук в руки, оказываясь в центре династических и политических интриг. Здесь успели похозяйничать кастильцы, арагонцы, французы, германцы. В конце концов, она оказалась под управлением Священной Римской империи германской нации. Каждый новый хозяин, естественно, вносил в архитектуру и культуру архипелага что-то свое.

В 1522 году произошло событие, развернувшее историю Мальты в совершенно неожиданном направлении. Многолетняя борьба турецкого султана Сулеймана Великолепного с орденом иоаннитов (госпитальеров) пришла к логическому завершению. Двухсоттысячная турецкая армия высадилась на острове Родос, который был владением ордена. Рыцари смогли противопоставить невиданному нашествию не больше семитысячного гарнизона и крепостные укрепления.

После полугода осады иоанниты были вынуждены капитулировать, потому что ни один европейский монарх не посмел оказать им помощь. Оставшимся в живых защитникам Родоса турки разрешили отплыть на Сицилию. Сулейман легкомысленно решил, что разделался с иоаннитами навсегда. Но те оказались на удивление живучими.

Однако через семь лет скитаний по Европе германский император и по совместительству король Испании Карл V принял решение возродить славу ордена. За символическую плату он уступил иоаннитам Мальту, в то время бывшую практически независимым княжеством. В качестве благодарности рыцари пообещали бороться с пиратами и посылать ко двору императора ежегодно одного обученного охотничьего сокола.

Иоанниты прибыли на архипелаг в 1530 году и поначалу облюбовали прибрежную деревушку Бирга на берегу залива Гранд-Харбор. С обеих сторон вход в гавань они прикрыли мощными фортами Сант-Анджело и Сант-Эльмо, а саму Биргу превратили в отлично укрепленный замок. Стены высотой в двенадцать метров и толщиной в пять спускались к самой воде, как бы образовывая двойное кольцо. Их прикрывали несколько мощных башен, позволявших вести огонь не только по гавани, но и по сухопутным подступам. Центральным узлом обороны служила резиденция великого магистра, составлявшая с замком одно целое. В подвалах цитадели можно было разместить припасы, воду и вооружение в расчете на многолетнюю осаду.

Но Сулейман воспринял само существование ордена иоаннитов как личную обиду. В 1551 году на архипелаге высадилась турецкая армия. С Биргой она ничего поделать не смогла, а вот остров Гозо был практически весь разорен – в плен угнали все взрослое население. Рыцари понимали, что в любой момент может последовать решительный штурм, и не покладая рук возводили укрепления.

Путешественники, знакомые с Мальтой прошлых лет, удивлялись: на новом месте, с нуля, за неполные двадцать лет иоанниты возвели мощную крепость, создали флот из десятков боевых кораблей и практически возродили былую славу ордена.

Кстати, отстраиваться на месте Мдины, что было бы гораздо удобнее и дешевле, иоанниты не стали совершенно осознанно. Местное население поначалу приняло новых хозяев острова настороженно, и великому магистру пришлось принести клятву уважать самостоятельность островного правительства и горожан.

В мае 1565 года 180 турецких кораблей высадили на Мальте тридцатитысячную армию. Иоанниты могли выставить против нее всего шестьсот рыцарей и девять тысяч воинов мальтийского ополчения. Но шел месяц за месяцем, а турки так и топтались под стенами крепости, ежедневно теряя сотни воинов. В конце концов, воины Сулеймана, число которых сократилось вдвое, вынуждены были погрузиться на свои суда и отплыть восвояси. Но и среди защитников крепости к концу осады в состоянии держать оружие осталось не более пятисот бойцов.

Великий магистр Ла Валетт сразу же после снятия осады задумал превратить цитадель иоаннитов в неприступный город-крепость. Буквально сразу же им был заложен первый камень, и закипела работа.

С самого начала крепость строилась по четкому плану, на первое место были выдвинуты именно военные функции. Все форты соединены в общую систему, крепость обнесена двойной стеной, а внутри города многие здания легко превращались в опорные пункты. Строители рассчитывали на то, что даже если стена будет прорвана в одном месте, это не приведет к падению всего города. Сам Ла Валетт окончания строительства не увидел, но город получил его имя.

На какое-то время иоанниты, располагая такой первоклассной базой и большим флотом, взяли под контроль средиземноморскую торговлю и борьбу с пиратством. Но постепенно средневековые понятия о чести и долге уступили место стремлению к богатству и комфорту.

Когда в 1798 году Наполеон по дороге в Египет подплыл к мальтийским берегам, орден уже не представлял собой военной силы. Форты Валетты прикрывали более тысячи орудий, но к ним встали всего семь канониров. Не пожелал отражать французский десант и гарнизон из местных жителей. Орден капитулировал, а большинство его рыцарей Наполеон приказал с Мальты выслать.

Они попытались найти покровительство у российского императора Павла I, но из этого не вышло ничего, кроме шума. В 1800 году архипелаг со всеми его фортами и гаванями без особых хлопот захватили англичане, которые и правили им до 1964 года.

В годы Второй мировой войны Мальта выполняла важную функцию военно-воздушной базы союзников. С ее аэродромов поднимались самолеты, которые бомбили итальянские военные караваны, идущие в Северную Африку, а ее бастионы и форты выдерживали ответные налеты. За два года осады на остров было совершено около трех тысяч вражеских налетов. Снабжение острова осуществлялось морскими конвоями и частично по воздуху. Черчилль назвал остров «непотопляемым авианосцем». 15 апреля 1942 года король Георг VI наградил Георгиевским крестом (высшей гражданской наградой за доблесть) «остров-крепость Мальту – ее народ и защитников». В декабре 1942 года воздушные и морские силы, действовавшие с Мальты, перешли в наступление, к маю 1943 года они потопили двести тридцать кораблей стран Оси.

В 1964 году Мальта получила независимость от Великобритании; с 1974 года провозглашена республика, однако вплоть до 1979 года, когда на Мальте была ликвидирована последняя британская военно-морская база, главой государства по-прежнему считалась королева Англии.

* * *

9 (21) июля 1801 года Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дмитрий Викторович Сапожников, лейтенант Российского флота и кавалер

Как-то между делом, в поисках подходящего инструмента, я заглянул в оружейную комнату дворца, где хранилось огнестрельное и колюще-режущее оружие, принадлежащее императору. Полюбовавшись пистолетами с гравировкой и золотой насечкой, шпагами, украшенными драгоценными и полудрагоценными камнями, я обратил внимание на странное ружье, которое раньше мне не встречалось в экспозициях наших военных музеев.

Хранитель всего этого богатства, мужчина примерно моего возраста, одетый в скромный сюртук и напудренный парик, пояснил, что это английская нарезная винтовка, которая появилась в коллекции оружия цесаревича Павла Петровича еще при жизни его матушки, императрицы Екатерины II.

– Это ружье ей подарил светлейший князь Потемкин-Таврический, – со вздохом произнес хранитель. – Григорий Александрович был большой любитель разных курьезов. Он купил это оружие у одного англичанина, который хвастался, будто оно может прицельно стрелять на расстояние двухсот ярдов[197], и за одну минуту из этого ружья можно сделать шесть-семь выстрелов.

Я внимательно осмотрел чудо-ружье. Оно не было похоже на обычные кремневые ружья, которые стояли на вооружении солдат русской армии. Во-первых, оно было нарезным. Ну, подобные винтовки здесь я видел и раньше. Чаще всего ими были вооружены егеря, ведь нарезы в стволе позволяли стрелку вести прицельный огонь на большие расстояния. Только нарезки быстро забивались свинцом, и кучность оружия ухудшалась. К тому же и заряжать такое оружие приходилось дольше, чем обычное, гладкоствольное. А тут такая скорострельность… Да и стоимость нарезного оружия была выше, чем обычного, гладкоствольного.

И тут меня словно током ударило! Я еще раз осмотрел это винтовку, и только сейчас до меня дошло – это оружие кроме всего прочего заряжалось с казны. Другими словами, передо мной лежала первая в мире казнозарядная винтовка. Стоп-стоп, а я ведь читал про нее.

– Послушай, голубчик, а это не винтовка системы Фергюсона? – спросил я у хранителя царского оружия.

– Она самая, – с улыбкой ответил он мне. – А вы, оказывается, разбираетесь в ружьях…

– Если мне не изменяет память, – ответил я, – ее изобрел лет тридцать назад шотландец Фергюсон. Сам он успел повоевать в Новом Свете во время войны Англии с Францией[198], где своими глазами увидел, как важно для успеха на поле боя быстро и метко стрелять. Вернувшись в Англию, он начал работу над своим изобретением, которое, как он считал, должно было сделать британскую пехоту непобедимой.

– Все правильно, – кивнул мой собеседник, – только сей шотландец не изобрел схему запирания ствола ружья с казны, а позаимствовал патент, полученный еще в 1731 году маршалом Саксом[199].

– Вот как, а я этого и не знал. Только, как бы то ни было, а ружье, которое можно было заряжать, не забивая шомполом заряд в дуло, а закладывая все с казны, изготовил Патрик Фергюсон.

– Этому умному шотландцу удалось создать оружие, которое стало лучшим в мире.

– Так уж и лучшим? – удивился я. – Хотя…

Я внимательно рассмотрел устройство ружья Фергюсона. Оно имело стандартный для того времени калибр – миллиметров пятнадцать. Затвор представлял собой поперечную, вертикально расположенную пробку, ввинченную снизу в казенную часть ствола. Закручивалась и вкручивалась эта пробка спусковой скобой, причем шаг у резьбы был такой, что один полный оборот воротка полностью опускал затвор. Как только доступ к каналу ствола открывался, в патронник вкатывалась стандартная мушкетная пуля. За ней засыпался пороховой заряд в дозе чуть большей, чем требовалось для выстрела. Закрытый затвор выталкивал лишний порох наружу, зато при плотной герметизации решалась актуальная проблема обтюрации (когда энергия пороховых газов не рассеивалась, а устремляла пулю строго в требуемом направлении). А вот ударно-кремневый замок имел такую же конструкцию, что и замки у обычных мушкетов.

После того, как пуля и пороховой заряд закладывались в патронник, затвор завинчивался в исходное положение. Курок ставился на предохранение, порох насыпался на полку замка, курок взводился на боевой взвод, а далее производился выстрел.

Я взвесил винтовку Фергюсона на руке. Она весила примерно три-четыре килограмма. Не так уж и много. Если таким оружием вооружить наших егерей… А что, тогда они просто выкашивали бы противника, поражая с большой дистанции вражеских офицеров, артиллеристов, словом, всех тех, кто представляет для нас наибольшую опасность.

– А вы знаете, – оторвал меня от размышлений хранитель, – когда Фергюсон показал сделанное им оружие королю Англии, то тот пришел в восторг. Еще бы – для демонстрации дальнобойности конструктор сделал за минуту четыре выстрела по цели, находящейся на расстоянии в 200 ярдов[200]. Чтобы продемонстрировать скорострельность, он произвел шесть выстрелов за минуту и еще четыре выстрела за минуту, маршируя походным шагом. Особенно удивила всех демонстрация неприхотливости оружия: зарядив винтовку, Фергюсон вылил в дуло бутылку воды, подождал, когда порох пропитался, вытряхнул его, засыпал сухой порох и, защелкнув затвор, произвел выстрел. Потом он выстрелил со ста ярдов лежа на спине и попал в цель. Из пятнадцати выстрелов не попало только три пули.

– А почему это оружие так и не поступило на вооружение британской армии? – спросил я.

– Все дело в цене, – вздохнул мой собеседник. – Стоимость изготовления такого ружья была примерно в четыре раза больше, чем производство обычного мушкета.

– Я слышал, что Фергюсон, получив в награду за свое изобретение чин майора, изготовил около сотни ружей, вооружил ими отряд стрелков и отправился с ними в Америку. Там как раз началась война между британцами и их мятежными колонистами.

– Да, там он сражался в неудачной для британской короны войне и погиб во время одного из сражений. После его смерти ружей его конструкции никто больше не делал. Неизвестно, каким путем одно из ружей Фергюсона попало в руки светлейшего князя Потемкина.

Я еще раз взглянул на винтовку. Конструкция сравнительно простая. А что она дорогая, так хорошие вещи всегда стоят дорого. К тому же жизнь наших солдат вообще бесценна. Егеря генерала Багратиона, получив ее и научившись правильно вести из нее огонь, маскируясь на местности, станут лучшими бойцами в мире.

Надо показать ее нашим «градусникам» и государю. Думаю, что они оценят ее по достоинству. А если в ближайшее время будет изобретен капсюль… Я вспомнил, что о возможности их изготовления говорил мне Василий Васильевич Патрикеев.

Попрощавшись с хранителем, я зашагал в Кордегардию, чтобы рассказать нашим ребятам о том, что я только что увидел.

* * *

13 (25) июля 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал Жорж Кадудаль, один из предводителей шуанерии

Нет, не зря я сюда отправился, рискуя по дороге целостью своей шкуры. То, что мне здесь показали странные люди в не менее странной пятнистой форме, мне вряд ли удалось увидеть где-либо ещё.

После моей беседы с седобородым мсье Базилем капитан, имя которого звучало почти по-французски – Дени, проводил меня к их главному воинскому начальнику, который, как и я, был генералом. Он был ненамного старше меня, и одет был в такую же форму, как и его подчиненные. Я уже обратил внимание, что у «пятнистых» взаимоотношения между собой довольно простые, независимо от их старшинства и чина. Чем-то они этим напоминали мне армию якобинцев. Только служили они своему императору, и судя по иконе, которую я заметил в кабинете Базиля, он верил в Бога. Правда, вера у русских была не католическая, а греческая. Что ж, пусть хотя бы такая. Это гораздо лучше, чем показной атеизм (я бы сказал даже – сатанизм) сторонников Шометта, которые устраивали оргии с парижскими блудницами на алтаре Нотр-Дам-де-Пари.

Генерал назвал свое имя, которое по-французски должно было звучать как Николя. А фамилию его я не смог бы выговорить даже под страхом гильотины. Обменявшись с ним рукопожатиями, мы договорились, что будем обращаться друг к другу по имени.

Николя проводил меня в расположение своих подчиненных и показал их оружие. Вот тут-то у меня глаза сами по себе полезли на лоб. Ни о чем подобном я даже не слышал. Удивительные ружья, способные без перезарядки сделать несколько десятков выстрелов в течение минуты! Вообще ни на что не похожие устройства, способные извергать огонь и смерть, выкашивая противника целыми рядами! Приспособления, с помощью которых «пятнистые» переговаривались друг с другом, находясь на расстоянии нескольких лье[201] друг от друга! Откуда у них все это?

– Жорж, а вы не желали бы посмотреть, как мои ребята умеют драться без оружия, расправляясь с противником голыми руками? – спросил меня Николя.

Я кивнул, и мне снова пришлось удивляться. В центр огромного манежа вышли две пары «пятнистых», которые стали изображать схватку не на жизнь, а на смерть. На их лицах была неподдельная ярость, а удары, которые они пытались нанести своему противнику, могли бы отправить его на тот свет. Насколько сильны были эти удары, я убедился, увидев, как «пятнистые» кулаками и ребром ладони ломают толстые доски и раскалывают кирпичи.

Все было без обмана – я попросил осмотреть один из кирпичей и убедился, что он абсолютно целый, безо всяких трещин. Через мгновение он был разбит ударом кулака моего переводчика. Оказывается, Дени умел драться не хуже своих сослуживцев. Он же потом продемонстрировал искусство владения ножом. Мне довелось как-то раз видеть одного испанца, который вступил в бой с якобинцем, пытавшимся отобрать у него наваху. Испанец сумел выхватить наваху раньше, чем якобинец достал саблю. Я не успел и глазом моргнуть, как испанец проткнул своим кривым ножом обидчика, а затем четверых его товарищей, бросившихся к тому на помощь.

Так вот, Дени запросто справился бы с тем испанцем. Нож, как бабочка, порхал в его руке, а удары в воображаемого противника сыпались со всех сторон. Потом нож превратился в метательное оружие и, пролетев по воздуху, воткнулся в центр мишени, расположенной на расстоянии от Дени не менее пяти туазов[202].

Потом Николя предложил пообедать вместе с ним. Мы ели вкусные, хотя и непривычные для меня блюда. Но я уже понемногу стал привыкать к русской кухне. Могу сказать, что она довольно сильно отличается от бретонской. Русские не едят устриц и почти не употребляют сыр. Они, как и мы, любят блины, но пекут их не из гречневой муки, а из пшеничной. Рыбу они едят, но не так часто, как мы. Впрочем, русская еда сытная, и я встаю из-за стола с набитым животом.

Во время разговора за столом я узнал, что все подчиненные генерала – дворяне, но они не кичатся своим происхождением и умеют делать все сами, обходясь без слуг. Этим они снова напомнили мне якобинцев. Не удержавшись, я спросил Николя, что он думает о Робеспьере, чтоб его черти как следует поджаривали в аду, а также о Марате и прочих членах Конвента, которых разогнал Наполеон.

– Что вам сказать, – пожал плечами Николя, – люди, которые призывают убивать всех, кто думает по-другому, мне весьма неприятны. А разрушать то, чем по праву гордились французы – с моей точки зрения, просто безумие. Но ведь, Жорж, согласитесь, что если бы не революция, то и вы вряд ли когда-нибудь стали генералом. Сословные перегородки мешали нормальному развитию Франции. И редко человек из третьего сословия получал шанс выбиться в люди.

В этом Николя, конечно, был прав. Я поинтересовался у него, может ли в России купец или мещанин стать дворянином. Оказалось, может. Правда, для этого ему надо проявить себя на государственной службе. Получив первый классный чин, его обладатель одновременно получает и личное дворянство. Ну, а далее все будет зависеть от него. При прадедушке нынешнего императора многие проявившие себя люди могли стать даже не просто дворянами, но и получить титул барона или даже графа.

Я покачал головой. Все же Россия – удивительная страна. Мне она все больше и больше нравилась. Предложение Базиля мне тоже понравилось. Если мне удастся собрать войско и обучить его, как этих «пятнистых», то мы сможем отобрать у англичан Канаду. Ведь те земли открыл и объявил принадлежащими французской короне мой земляк, Жак Картье. Именно он дал имя заливу и реке, назвав их в честь Святого Лаврентия. Картье основал Мон-Руаяль[203]. А потом эти мерзкие англичане отобрали все, что принадлежало нам по праву. Нам же, как в насмешку, оставили лишь два островка – Сен-Пьер и Микелон.

Нет, предложение Базиля мне было по душе. Я решил, что при следующей нашей встрече я скажу ему об этом. Лучше погибнуть за Францию, чем скитаться по чужим странам, жить на подачки чужих монархов и скучать по любимой Бретани. Думаю, что с будущим императором Франции я смогу помириться. Русские замолвят за меня словечко. Эти ребята, в отличие от британских скряг и лицемеров, помнят добро и отвечают на него тем же.

В конце нашей трапезы к Николя заглянул мсье Базиль. Он пожелал нам приятного аппетита и сообщил мне, что в ближайшее время император Павел удостоит меня аудиенции.

– Наш государь, – сказал Базиль, – хотел бы поближе познакомиться с вами, генерал. Он наслышан о ваших подвигах и восхищен ими. Так что готовьтесь и еще раз подумайте над тем, о чем мы с вами говорили.

Я кивнул и поблагодарил Базиля. Если император Павел предложит мне то же, что и Базиль, то я дам свое согласие и начну собирать под свои знамена французов, готовых сразиться против британцев и освободить захваченные у нас земли. Да будет так!

* * *

25 июля 1801 года. Бостон, штат Массачусетс. Североамериканские Соединенные Штаты.

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

– Смотри! Это наш друг Джулиан! А как одет, не иначе как денежек поднакопил! Эй, Мик!

«Мик» – это довольно-таки нелицеприятный термин для ирландцев в Америке – это потому, что у многих из нас фамилии начинаются на «Мак», которое нередко произносится как «Мик». Означает это на гэльском, насколько мне известно, «сын». И хотя моя фамилия не имеет этого префикса, когда я ходил на бостонских кораблях пару лет назад, я получил именно это прозвище. Сначала я счел его обидным, а потом привык.

Навстречу же мне шли двое бывших собутыльников, братья Джордж и Майкл Ренфро – именно в их компании я обычно напивался, когда приходил в Бостон. Ребята хорошие, вот только входить в контакт с бывшими знакомыми мне никак не хотелось – глядишь, информация о том, что Керриган вновь в Бостоне, могла бы дойти до ушей тех, кому не следовало бы об этом знать.

Ведь Бостон оставался одним из тех городов, куда время от времени наведывались английские военные корабли в поисках тех, кого можно было бы похитить и заставить служить их проклятому королю. При президенте Адамсе на это закрывали глаза, новый президент Джефферсон пообещал положить конец подобной практике, но, как мне рассказал капитан Джонсон, пока мы с ним еще общались, англичане до сих пор чувствовали себя в Бостоне и Нью-Йорке весьма вольготно[204].

Именно поэтому я попросту пошел мимо, и когда один из братьев ухватил меня за полу с возгласом: «Мик, это же я, Майки», я посмотрел на него с недоумением и с лучшим своим ирландским акцентом сказал:

– Sir, I beg your pardon?[205]

– Пойдем отсюда, Джорди, – повернулся он к брату. – Это настоящий мик, хоть и похож на нашего друга.

– Может, набьем ему морду? – предложил тот.

– А если он нам? – парировал Майки – ребята были довольно-таки малорослыми, и познакомился я с ними, когда в одной из этих пивных уложил их обоих. Оба они пошли дальше в направлении набережной с матросскими пивными. Если бы они уже приняли на грудь, драка, скорее всего, состоялась бы, но, к их – да и моему – счастью, я их застал в самом начале их вечерней пьянки.

Впрочем… может, так было и лучше. Имелась вероятность, что меня опознает кто-нибудь из матросов «Прекрасной леди». И тогда всё могло быть – вплоть до того, что меня избили бы толпой. А мне никак не улыбалось безвинно страдать, а еще и ради этих сволочей-англичан.

А было все так. Третьего числа с утра я вновь зашел в «Prospect of Whitby», где меня поджидала весточка от Ганса – он договорился с Генри Томлинсоном, капитаном «Рыжей Бесс», и последний готов был взять Кэри и Кадудаля и высадить их «недалеко от Нордена», хотя денег тот захотел немерено. Ну и ладно, не из моего же кармана, подумал я и поспешил с этой информацией к Дженкинсону, он же лорд Хоксбери.

Тот поблагодарил меня и тут же огорошил:

– О’Нил, вам надлежит сегодня во второй половине дня отправиться в Бристоль, откуда завтра рано утром уходит в Бостон клипер «Fair Lady».

– А кем я туда поеду? И что должен буду там делать?

– Официально вы поедете туда представителем Twinings. Вот, держите, – и он передал мне конверт и серебряный футляр. В футляре – туда я посмотрел первым – были визитные карточки с оттиском герба Twinings, под которым каллиграфическим почерком было указано:

John O’Neil

Company representative for North America

Письмо же было от Ричарда-младшего. В нем он написал, что, если я смогу уговорить кого-либо закупать их товар, то буду иметь пять процентов с прибыли от торговли с этими фирмами. Там же были указаны возможный объём поставок, а также желательная и минимальная цена при самовывозе из нескольких портов.

Конечно, О’Нила скоро не будет, а Керригану никто этих денег платить не будет. Но я лишь улыбнулся и сказал:

– А каким будет мое задание?

– Во-первых, у нас в наших колониях до недавнего времени имелись пусть не агенты, но люди, которые снабжали нас информацией и время от времени оказывали нам разнообразные… услуги. Здесь – список этих людей и последние известные их адреса. Должен вам сообщить, что после последнего… охлаждения наших отношений я дважды посылал к ним людей, и безуспешно – с ними попросту отказывались говорить. Ваша задача – попробовать договориться с ними и сообщить мне, с кем можно работать, а где придется искать новых агентов. Если вы найдете людей, готовых за вознаграждение работать на нас, еще лучше. В любом случае я вам передам определенную сумму для нынешних либо новых агентов, а также на жильё, питание и разнообразные расходы.

– Милорд[206], если ваши бывшие агенты уже отказались говорить с вашими другими посланниками, вероятность, что они будут говорить со мной, довольно-таки мала.

– Понимаю. Но вы попробуйте – почему-то мне кажется, что у вас может получиться. И ещё. Походите по тамошним пивным – и матросским, и более высокого класса – и послушайте, о чем там говорят люди. Иногда это более действенно.

– В матросских незнакомца могут и побить. А в Бостоне меня, скорее всего, узнают, что тоже не очень хорошо.

– А вы попробуйте. И ещё – мы потеряли множество лучших кораблей нашего флота. Если бы вы смогли найти возможность строить эти корабли в Новом Свете, было бы здорово. Кроме того, для этих кораблей нам понадобятся не только матросы, но и морские офицеры.

– Вряд ли что-нибудь получится, милорд. Особенно после насильственных захватов моряков британским флотом.

– Согласен, это многим не нравится. Но вы всё равно попробуйте. Кстати, на случай каких-либо… проблем… с нашим флотом, вот вам бумага из министерства. Но она – на самый крайний случай.

– Понятно…

Потом пришел портной, снял с меня мерки, и через несколько часов мне принесли несколько комплектов одежды – богатой, но неброской, такой, которая подходила бы настоящему агенту Твайнингов. После чего меня посадили в карету, где меня уже ждал поздний обед, и повезли в Бристоль.

Прибыл я туда поздно вечером и сразу же был препровожден на «Прекрасную леди», а как только начало рассветать, карета отправилась в Бристоль.

После прибытия в Бостон я понял, что англичан там ненавидят лютой ненавистью, и вряд ли то, что от меня хотел Дженкинсон, могло бы иметь хоть какой-нибудь успех – особенно в свете насильственного набора американцев во флот – причем уже не только в английских пивных, но и в самом Бостоне, и даже – как я видел собственными глазами – в открытом море. Все мои попытки посетить контору кого-нибудь из кораблестроителей были безуспешными – как только я представлялся англичанином, меня даже не пускали на порог, а один раз даже грозились затравить собаками.

А в припортовый район – туда, где собирались как матросы, так и – в отдельных кабаках – офицеры и судостроители, – путь мне был отныне заказан. Конечно, в своих отчетах я буду это мотивировать не так – мол, пришлось открыться во время пиратского рейда английских кораблей у Азор, после чего мне стало небезопасно появляться в местах, куда ходят моряки.

Так что моя миссия – по крайней мере в работе на англичан – была в этом городе практически невыполнимой. Оставалось лишь одно – навестить местного английского агента, Эндрю Адамса, который, по счастливому совпадению, был чаеторговцем.

* * *

14 (26) июля 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист, историк и по совместительству канцлер Мальтийского ордена

Чем только мне ни приходится заниматься! Высокой политикой, дворцовыми дрязгами, делами финансовыми и военными. А вот сегодня мне довелось решать лично-семейные заморочки. И связаны они были со «сладкой парочкой» – Германом Совиных и его невестой-полькой.

Они наконец порешили сочетаться законным браком, тем более что отношения у них давно не платонические. Герман шепнул мне, что совместными усилиями они заделали киндера, который должен родиться у них месяцев через семь-восемь. Тут хочешь не хочешь, а с женитьбой надо поспешить.

Чтобы все было как положено в таких случаях, Барбара отправила письмо своему отцу, где достаточно подробно изложила все, что произошло с ней в Петербурге, и порадовала его известием о том, что он скоро станет дедушкой. Конечно, ни она, ни Герман не рассчитывали на то, что пан Каминский придет в восторг от того, что ему сообщила дочь. Но поставить отца в известность Барбара все же посчитала нужным.

А сегодня утром в Петербург примчался Казимир Каминский собственной персоной. Сказать, что он был зол – это значит ничего не сказать. Он просто извергал пламя, как разъяренный дракон. Пан Казимир хотел как можно быстрее найти свою дочь, чтобы лично ее прикончить. Чего, естественно, мы ему позволить не могли. Задержанный часовым у входа в Кордегардию, он ругался на двух языках, призывая все кары небесные на головы «пшеклентых москалей», которые покусились на честь его кровиночки. О том, что она могла полюбить кого-нибудь из них, ему просто не приходило в голову.

Когда мне доложили о будущем родственнике Сыча, я пораскинул мозгами и попросил часового проводить пана Каминского в мой кабинет. Все же Гера был одним из наших, да и Барби мне понравилась. Главное же – я хотел, чтобы они были счастливы.

Пан Казимир в моем присутствии сбавил обороты и уже не изрыгал в адрес русских проклятия. Он лишь бросал на меня полные злобы взгляды и воинственно подкручивал усы. Я предложил ему присесть и поинтересовался, что он предпочитает – чай или кофе.

Отец Барби – кстати, дочка была весьма похожа на него – лишь фыркнул и на довольно приличном русском языке поинтересовался, когда он сможет увидеть свое чадо. Я же, в свою очередь, попросил его успокоиться и переговорить для начала со мной, добавив, что в моем лице он имеет дело с родственником будущего мужа Барбары.

Поляк после этих слов попробовал продолжить разговор со мной на повышенных тонах, но я намекнул ему, что могу просто выставить его за дверь, после чего он отправится домой, так и не повстречавшись с дочерью. К тому же воспитанному пану не следовало бы забывать, что он разговаривает с человеком старше его по возрасту и по положению. Последний аргумент, похоже, подействовал, и пан Казимир замолчал, ожидая, о чем дальше пойдет речь.

– Пан Каминский, я не вижу причин для вашего гнева. Вы, наоборот, должны радоваться – ваша дочь выходит замуж за порядочного и умного человека, который любит ее.

– Да, но он москаль, то есть из числа тех, кто отобрал у нас, поляков, родину и свободу! – воскликнул мой собеседник.

– Начнем с того, что Герман лично не участвовал в разделе Польши. Ни его, ни меня в это время в России не было. К тому же император Павел вернул Костюшко и родину и свободу. А пан Тадеуш дал честное слово больше не поднимать оружие против русских.

Пан Каминский задумался. Потом он хмуро посмотрел на меня и произнес:

– Это так. Но я верю, что Польша когда-нибудь станет единой и свободной!

– Может быть, может быть… Только, чтобы Польша стала единой, потребуется согласие Вены и Берлина. Ведь и они при разделе получили часть земель Речи Посполитой. Как вы считаете, они согласятся вернуть полученные при разделе земли?

Мой собеседник пожал плечами и задумчиво почесал небритый подбородок. Похоже, что он так спешил побыстрее попасть в Петербург, что не успел даже побриться. А я, дабы прекратить разговор, который меньше всего касался его семейных проблем, спросил:

– Пан Казимир, ваша дочь, став супругой капитана Совиных, получит богатое приданое от нашего императора. Он относится благосклонно и к ее будущему мужу, и к ней. При этом император Павел не требует, чтобы Барбара сменила веру. Она останется католичкой, и ей не будет запрещено посещать костел.

– Быть того не может! – воскликнул пан Каминский. – Мне говорили, что русские заставляют поляков отрекаться от веры своих отцов.

– Вам говорили неправду. Многие представители знатных польских родов служат русским царям, оставаясь католиками. В центре Петербурга на Невском проспекте стоит большой собор Святой Екатерины Александрийской, куда вы можете сегодня зайти и помолиться за здравие своей дочери и попросить Господа нашего Иисуса Христа дать ей и ее мужу счастья в супружеской жизни. В этом соборе, кстати, похоронен с отданием ему всех королевский почестей последний король Речи Посполитой Станислав Август Понятовский.

– Я обязательно схожу в этот собор, – кивнул пан Казимир. – Но перед этим я все же хотел бы увидеть свою дочь.

– Надеюсь, что вы не будете отговаривать ее от брака с капитаном Совиных? – спросил я. – Учтите, что он не просто капитан, а капитан гвардии. Не удивлюсь, если этот достойный молодой человек скоро станет генералом.

Пан Каминский удивленно покачал головой. А я, чтобы окончательно добить кичливого ляха, добавил:

– Кстати, ее руки у вас может попросить сам император Павел. Надеюсь, ему вы не откажете?

Поляк недоверчиво посмотрел на меня.

– Сам император? Быть того не может!

– Очень даже может. А вам, пан Казимир, он может предложить хорошую должность в Санкт-Петербурге. Так что все зависит от вас.

Каминский задумался. Потом он вздохнул и подкрутил свои длинные усы.

– Нет, пан Василий, я благодарю вас за ваши щедрые предложения, но, наверное, я поеду назад, туда, где мне сейчас хорошо. Все же там я чаще буду слышать родную речь, видеться с друзьями, которые не бросили меня в беде. А к дочери я буду приезжать в гости. С зятем же я надеюсь подружиться – ведь если моя Бася его полюбила, то, видимо, он и в самом деле хороший человек.

– Ну вот и отлично!

Я достал рацию и связался с Дарьей Ивановой. Она должна была знать, где сейчас находится Барбара. Пусть она найдет ее и приведет ко мне.

* * *

26 июля 1801 года. Бостон, штат Массачусетс. Североамериканские Соединенные Штаты.

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

По адресу, который мне дал Дженкинсон, жила совсем другая семья, но они мне сказали, что Адамс теперь живет в Бикон-Хилле, новомодном районе рядом с новой ратушей. Когда я там спросил про его дом, мне указали на трехэтажный особняк в классическом стиле. Я постучал бронзовым молоточком по бронзовой же пластине, и дверь открыл черный дворецкий. Негров в Бостоне практически не было, тем более что рабство здесь отменили еще в 1760-х, так что хорошо вышколенный темнокожий дворецкий был здесь весьма редкой птицей. А этот, одетый в строгий костюм, был именно таким. Он пригласил меня войти в прихожую и только тогда спросил, что мне угодно.

– Я хотел бы видеть мистера Адамса. Скажите ему, что я прибыл от его старых друзей в Вестминстере.

И я протянул ему визитку из серебряного футляра.

– Садитесь, сэр! – он показал мне на стул, стоявший у небольшого столика. – Я сейчас приду. Может быть, вы хотите глоточек портвейна?

– Да нет, спасибо! – сказал я, и негр растаял в воздухе, чтобы через минуту материализоваться и сообщить мне:

– Мистер Адамс просит вас пройти в курительную. Давайте я вас провожу, мистер О’Нил!

На столе в немалого размера кабинете, названном дворецким курительной, уже стояли бутылка портвейна, бутылка какого-то местного виски с немецкой фамилией на этикетке и два бокала. А через минуту в дверь вошел улыбчивый пузатый коротышка, ничуть не похожий на другого Адамса – Джона, второго президента Североамериканских Соединенных Штатов.

– Мистер О’Нил, очень рад вас видеть. Чего желаете – виски, портвейна?

– Благодарю, мистер Адамс, пока ничего не надо. Отбивает нюх, знаете ли, а он – первое дело, когда мы говорим о чае.

Тот посмотрел на меня уже другими глазами.

– Ну что ж, молодой человек, покажите, что вы мне привезли.

Я заранее подготовил четыре пакетика разных сортов и выложил их на стол. Адамс вскрыл каждую из них, понюхал чай, а затем проэкзаменовал меня на предмет того, какие это были сорта – на пачках ничего указано не было. Когда я все ответил правильно, он одобрительно кивнул:

– Похоже, вы и правда разбираетесь в чае. Но вот что интересно. С Ричардом Твайнингом я познакомился в Лондоне лет десять назад. У него был весьма качественный товар, но мы тогда так и не сошлись в цене. Поэтому меня несколько удивило, что представитель этой компании посетил меня здесь, в Бостоне.

– Времена меняются, мистер Адамс.

– Скажите, а как дела у Ричарда-младшего? Ведь он, насколько я помню, женился недавно на… не помню, как ее звали… Луиза? Или вроде Фиона?

– Луиза, мистер Адамс, – соврал я. – И у них скоро будет ребенок.

– А я почти поверил, что вы настоящий представитель фирмы, – усмехнулся Адамс. – Мне на днях привезли лондонский «Таймс» месячной давности, там писали, что Ричард Твайнинг объявил о своей помолвке с Элизабет Мэри Смайзис, дочерью пастора Джона Смайзиса. А у них все сотрудники считаются практически членами семьи, и вы бы об этом определенно знали. Скажите мне правду, вы от Дженкинсона?

Сказал он это с таким презрением и ядом в голосе, что я поежился – сразу стало ясно, что если Адамс когда-то и имел сношения с Лондоном, то это в далеком прошлом.

– И да, и нет, – решился я.

– Расскажите тогда, что за «нет». Впрочем… почему-то мне кажется, что вы не из Ирландии. Так-то ваш акцент соответствует Ольстеру, но время от времени у вас проскальзывают интонации, более свойственные южным штатам – я бы сказал, вы из Саванны либо даже скорее Чарльстона. Тем более, когда вы забываетесь, вы так же растягиваете гласные, как это делают тамошние жители.

– Вы необыкновенно проницательны, мистер Адамс.

– И на кого же вы еще работаете?

Вопрос поставил меня в тупик, но я почему-то подумал, что в данной ситуации можно было ответить честно. И я решился:

– Вы правы, я из Чарльстона. В свое время меня опоили в одном из английских портов, и я проснулся матросом его величества, чтобы ему, этому дерьмовому величеству, было пусто. Мне каким-то чудом посчастливилось бежать, и я оказался в России.

– И работаете на эту страну.

– Именно так.

– Вы знаете, я один раз побывал в Санкт-Петербурге, и мне очень там понравилось. Но еще больше мне понравилось, когда русские разбили флот Нельсона у Ревеля. Поставили этих сволочей на место. А еще рассказывают, что у них появились какие-то люди с необыкновенными способностями. И что именно они имели непосредственное отношение к разгрому англичан.

Я кивнул, потом до меня дошло, что этой информацией делиться никак было нельзя. Но Адамс лишь сказал:

– Значит, и вы имели к этому какое-то отношение. Но вы не один из них, вы из Южной Каролины. Но вы с ними определенно имели дело. И, как мне кажется, каким-то образом участвовали во всех этих делах.

– Вы знаете, мистер Адамс, есть вопросы, на которые я не могу дать ответы. И вы прекрасно понимаете, почему.

– Мне этого достаточно. Да, мистер О’Нил, или как вас зовут на самом деле, я согласен помогать вашей новой родине. С одним условием – это не должно никоим образом навредить моей родине.

– Вы имеете в виду Североамериканские Соединенные Штаты?

– Я имею в виду Массачусетс, который, я надеюсь, вскоре получит свою независимость – возможно, в союзе с другими штатами Новой Англии.

– Я несколько другого мнения, мистер Адамс, но одно я вам могу обещать – вам не придется делать ничего, что могло бы нанести вред вашему штату.

– Вот и прекрасно. Спрашивайте. Только сначала позвольте вас кое-чем угостить… Джедедайя, принеси-ка нам ТОГО чая. Ну что скажете, молодой человек? – спросил он, когда дворецкий налил мне чая из чашки.

– Если я не ошибаюсь, это – русский чай, – ответил я. – Но именно этот сорт я еще не пробовал. Хотя, конечно, он у вас несколько менее свежий, чем тот, который я пил в Петербурге. И в Лондоне, у Ричарда Твайнинга.

– Знаете ли, вояж из Санкт-Петербурга либо Ревеля продолжается долго. Да и на Балтику сейчас никто не ходит – боятся. Чай этот доставляется по земле в Гамбург и отправляется в Новый Свет уже оттуда. А это долго и весьма накладно. Так что чай этот стоит у нас в Бостоне баснословных денег. И мне хотелось бы – в обмен на… скажем так, на определенные услуги… – получить пусть не монополию для закупок чая в России, но условия получше, чем у других американских компаний.

– Все, что я могу пообещать – это то, что я передам ваши пожелания… одному из советников его императорского величества. Но я полагаю, что ваше пожелание будет встречено благосклонно. Тем более что наше сотрудничество должно быть полезно обеим сторонам.

– Ну что ж, мне этого на данный момент достаточно. Давайте выпьем за то, чтобы наше соглашение претворилось в жизнь. Только не этого портвейна – он неплохой, но у меня есть и получше. Джедедайя, принеси-ка нам бутылочку от Крофта!

Портвейн и правда оказался отменным, а я, подумав, добавил:

– Мистер Адамс, мои русские друзья попросили меня о трех вещах, с которыми вы могли бы нам помочь – и одна из которых могла бы быть полезной и вам.

– Вы меня заинтриговали, молодой человек, – улыбнулся Адамс. – Ну что ж, начинайте!

– Во-первых, мое правительство заинтересовано в постройке кораблей для нужд как своего торгового, так и военного флота.

– А мне показалось, что русские строят неплохие корабли. Во всяком случае, я видел в Кронштадте корабли, построенные на местных верфях, которые были не хуже британских или французских.

– Но есть один класс кораблей, которые мы, американцы, делаем лучше. Это – клипера.

– Мне всегда казалось, что это скорее игрушка. Не спорю, они – хорошие почтовые корабли, а также подходят для пассажирских перевозок – но только для тех, кому нужно как можно скорее добраться из одного порта в другой. Иначе они слишком дороги в эксплуатации.

– Ну, во-первых, позвольте вам подкинуть идею, – улыбнулся я. – Чай – весьма дорогостоящий товар, он достаточно легкий и занимает не так много места. А скорость такого клипера превосходит в полтора-два раза любой другой корабль. Ведь обычная средняя скорость даже быстрых купцов – три-четыре, максимум пять узлов, и это при идеальных условиях. А клипер может делать в зависимости от ветра от шести до десяти, и даже больше. Я прибыл в Бостон из Бристоля именно на клипере, причем всего за шестнадцать дней против обычных пяти-шести недель. Смею полагать, что мы добрались бы на день раньше, если бы не досадный инцидент у Азор.

– Это не вы ли были тем самым пассажиром, который…

– Я.

– Именно поэтому никто не хочет с вами общаться. Ладно, тогда сделаем так. Ваша идея мне очень нравится, и я, пожалуй, сделаю именно так, как вы предлагаете. Но зачем русским военные клипера? Один удачный выстрел – и нет клипера.

– Полагаю, что не только военные. И грузовые, и пассажирские, и авизо, скорее всего, также в их планах. Но военные хороши для действий на коммуникациях противника, а также против его торгового флота. И если они увидят вражеские военные корабли, они смогут без проблем от них уйти. Как смог бы наш капитан Джонсон, если бы вовремя спохватился.

– А что, в этом что-то есть. Тогда слушайте. В Бостоне есть две верфи, которые делают клипера. Одна из них – Квинси – более известная, зато другая – Джонсона – строит суда намного лучше качеством. Да, Эбенизер Джонсон – двоюродный брат вашего капитана. Военные клипера я бы заказал у него.

– А он захочет с нами работать?

– Если я ему напишу пару строк, то да, захочет. А вот торговые лучше заказывать в Балтиморе – они более легкие и более быстрые. Я свои чайные клипера там и закажу. Кстати, если вы туда поедете, я вам передам письмо с заказом – и подскажу, к кому обратиться.

– Буду очень вам благодарен.

– Но-но, благодарен в первую очередь должен быть я. Но вы говорили, у вас есть еще два момента?

– Именно так. Во-первых, хотелось бы сманить какое-то количество корабельных мастеров в Россию.

– Интересно… Вообще-то в таком случае большинство хозяев верфей на вас обидятся. В лучшем случае откажутся с тобой работать, а в худшем… Впрочем, один выход я вижу. У Джонсона младший сын просит отца построить ему собственную верфь, а отец ни в какую – излишняя конкуренция приведет к «войне кораблестроителей» в Англии. Зато, если он с командой отправится в Россию, то все будут этим довольны. Тем более что он, так мне кажется, получше будет, чем его старший брат. Тот все делает так, как делали его отцы и деды, а Джимми все время пытается придумать что-нибудь новое.

– Ну и третье. Хотелось бы найти команды для новопостроенных кораблей. По возможности с боевым опытом.

– Эк вы куда хватили… Откуда у наших парней боевой опыт? Давно уже войн на море не было. Но просто хорошие люди… Я дам вам письмецо к капитану Мерривезеру. Он сейчас без работы – слишком строптив для некоторых, но капитан отменный. Он и людей подберет, и других капитанов знает, не только в Бостоне, но и в других городах. А теперь вопрос к вам. Видите ли, русский чай – это лучшее, что у меня есть, но он очень дорогой, и я бы договорился и о поставках от Твайнингов. Вы и правда их представляете?

– Получил соответствующие полномочия от Ричарда-младшего. Могу договориться и по цене, и по количеству, в определенных пределах, разумеется.

– Тогда давайте обсудим и этот вопрос.

Вскоре Эндрю – мы перешли на имена, что в английском соответствует переходу на «ты» в русском или немецком – пригласил меня переехать к себе, мол, у него всяко лучше, чем в гостинице, да и бесплатно. Но я ему ответил:

– Эндрю, увы, я вынужден отказаться. Если узнают, что я жил у вас, а вы отказались сотрудничать с Дженкинсоном, то могут быть весьма неприятные вопросы.

– Вы, наверное, правы. Тогда хотя бы пообедайте с нами!

Супруга Эндрю Мэриэнн оказалась весьма интересной женщиной в летах, а их дочери – Абигейл и Сьюзан – были достаточно миловидны и приветливы. Я даже подумал, что, если бы я не был влюблен в мисс Ольгу, я бы подумал о том, чтобы породниться с Эндрю.

А перед прощанием я не выдержал и спросил у Эндрю:

– Кстати, Энди, ты случайно не родственник президенту Адамсу? Просто интересно.

– Дальний – мой отец был его троюродным братом. И они друг друга не слишком любили. Мы с ним знакомы, но не более того.

Историческая справка

Балтиморские клипера

Быстроходные парусники всегда пользовались спросом у тех, кто был в неладах с законом. Контрабандисты, пираты и прочие «джентльмены удачи» старались раздобыть судно, которое могло бы выследить и догнать потенциальную жертву или, если надо было, уйти от погони.

Идеальный для конца XVIII века корабль был создан на северо-востоке Соединенных Штатов. Строить их начали в Балтиморе, за что они и получили название «балтиморских клиперов». Слово клипер, образовано от английского глагола to clip – «стричь, обрезать, отсекать, обрывать». Моряки считали, что эти быстроходные корабли в море как бы «подстригают» верхушки волн.

Изначально клипера предназначались в основном для каботажных плаваний вдоль побережья Соединенных Штатов и рейсов к островам Вест-Индии. Парусное вооружение их в принципе ничем не отличалось от парусного вооружения обычных шхун. Не совсем обычными были обводы корпуса – они отличались от других судов очень острыми обводами корпусов, поперечное сечение которых имело ниже ватерлинии V-образную форму и ярко выраженный наклон форштевня, ахтерштевня и мачт. Такая форма корпуса имела, однако, и свои недостатки. В частности, ухудшала остойчивость корабля. Такие корпуса плохо подходили для установки пушек, поэтому клипера изначально не прижились в военных флотах ведущих морских держав.

А вот в США они пришлись ко двору. Особенно прославились клипера в годы Войны за независимость и Англо-американской войны 1812 года. Владельцем таких клиперов правительство США охотно выдавало каперские свидетельства. По сути, капер был тем же пиратом, только, как бы его сейчас назвали, это был «пират в законе». Он получал право, не состоя официально в составе регулярного флота государства, выдавшего каперское свидетельство, нападать и захватывать торговые суда страны, с которой это государство находилось в состоянии войны. Понятно, что под сурдинку каперы часть грабили торговые суда и других, нейтральных стран.

Один из таких каперов, балтиморский клипер «Chasseur»[207], захватил восемнадцать британских торговых судов и был переименован в «Pride of Baltimore»[208]. Кстати, по количеству захваченных кораблей «Chasseur» опередил все остальные корабли военно-морского флота США.

Правда, позднее корабли этого типа «демобилизовались» и уже не рыскали на торговых путях в поисках добычи. В своем дальнейшем развитии балтиморские клипера превратились в «королей морей» – чайные клипера, которые считались идеальными ходоками, совершающими почти кругосветные рейсы с грузами чая из Китая или шерсти из Австралии.

В Российском флоте в середине XIX века несли службу так называемые парусно-винтовые клипера, основным назначением которых были в военное время крейсерские операции на коммуникациях противника. В мирное время они охраняли морские границы России и участвовали в гидрографических экспедициях. Но эти «внуки» балтиморских клиперов были мало похожи на своих достопочтенных предков.

Эпилог

28 июля (9 августа) 1801 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Церковь Святых праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк, он же магистр Мальтийского ордена

Итак, завершилось все, как обычно бывает в русских сказках: честным пирком да свадебкой. В церкви, которая стояла буквально в нескольких шагах от Михайловского замка, и обвенчался наш ясный сокол Гера Совиных с прекрасной паненкой Барбарой Каминской.

Этот храм предложил император Павел. Ведь церковь Симеона и Анны считалась придворным храмом и являлась орденской церковью любимого царем ордена Святой Анны. А провести обряд венчания должен был духовник императора протопресвитер Исидор Петров. Он был не только духовником, но и другом Павла – в 1780 году отец Исидор стал настоятелем собора Троицкой церкви в Гатчине. Все признавали за ним талант проповедника. Он по-отечески побеседовал с паном Казимиром Каминским и его дочерью. В результате последние сомнения поляка были развеяны, и он дал согласие на брак Барби с Германом Совиных.

Как пояснил отец Исидор, венчание в православном храме православного жениха с невестой, которая исповедует католичество, признается вполне законным. При этом лишь невеста должна дать обещание не склонять будущего мужа к переходу в католичество, а дети, рожденные в этом браке, будут крещены по православному обряду. Со времен Петра Великого подобные венчания происходили на Руси сплошь и рядом и не считались чем-то особенным.

Единственное, что требовалось – это благословение правящего архиерея. Обычно на это уходило достаточно много времени, но митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Выборгский Амвросий выдал соответствующий документ по просьбе императора на следующий же день после подания прошения. А так как первого августа по юлианскому календарю начинался Успенский пост, во время которого обыкновенно не венчают, да и отпраздновать как следует не получилось бы, венчание было организовано в рекордно короткие сроки – уже двадцать восьмого июля по старому стилю и девятого августа по новому. Причина спешки была двояка – во-первых, чтобы не заставлять пана Каминского чересчур долго задерживаться в столице и, что было еще важнее, чтобы ребенок после его рождения не считался зачатым в блуде. А он ожидался в конце февраля либо начале марта следующего года, и его вполне можно было бы объявить семимесячным – кто докажет, что это не так?

В подготовке невесты к свадьбе приняли активное участие наши дамы – Дарья и Ольга. Они постарались на славу – макияж на лице Барби убивал всех мужчин наповал, а сама новобрачная благоухала невиданными в здешних краях ароматами – для нее наши представительницы прекрасной половины рода человеческого не пожалели остатков своего парфюма.

Свадебное же платье невесты блистало украшениями, искрящимися и переливающимися в лучах яркого солнца. Император сдержал слово – он по-царски одарил прекрасную польку. Да и императрица, которой запомнилось отважное поведение Барби во время памятной поездки в Павловск, тоже преподнесла подарок – драгоценную диадему.

Приглашенных на свадебное торжество, которое состоялось в одном из помещений Михайловского дворца, было немного. Но, как говорится, главное – не число. Среди тех, кто «приземлился за столом», были генералы Кутузов и Багратион, наш же Николай Михайлов стал посаженым отцом жениха. Со стороны невесты приглашенных было совсем мало – трое или четверо шляхтичей, которые, как оказалось, давно уже жили в северной столице. Поляки чувствовали себя, как мыши на кошачьей свадьбе. Они о чем-то шептались между собой и с завистью смотрели на Казимира Каминского. Мол, повезло ему, за такого важного человека он выдает свою дочь.

А затем в зал, где сидели гости, заглянули сам император с супругой, поздравил новобрачных и вручил Барбаре огромный букет белых роз, а Герману орден Святого Владимира 4-й степени с бантом.

– Это тебе за прежние твои подвиги, – сказал Павел, приобняв за плечи нашего молодца. – Знаю, что и в недалеком будущем ты совершишь еще немало храбрых поступков.

При этом отец Барби гордо посмотрел на своих земляков, мол, знай наших. А те лишь завздыхали так, что их было слышно на другом конце стола.

Наши же ребята веселились так, как веселятся бойцы, которые в любой момент могут оказаться в самой гуще боя. А то, что им скоро придется воевать, никто уже не сомневался. Все к этому и шло. Генерал Михайлов не скрывал от своих ребят того, что готовится операция по захвату Мальты. А там возможен и, как говорил Жириновский, «последний бросок на юг».

За свадебным столом по негласному уговору никто не вел разговоры о войне. Место для таких бесед было не совсем подходящим. И потому гости старались веселиться от души, тем более что император велел своему мундшенку подать на стол лучшие вина из своего погреба.

Тамадой, как это и предполагалось, стал князь Багратион, который произносил витиеватые тосты с пожеланием новобрачным счастья, множество детей и долгих лет жизни. А генерал Кутузов шутил, рассказывал разные веселые истории, словом, веселил всех присутствующих.

Потом, как и положено, наступило время «художественной самодеятельности». Кто-то сгонял в Кордегардию за гитарой, и Сильвер – в миру старший лейтенант Антон Серебрянский – спел несколько наших песен, которые понравились всем. Даже поляки, которые не совсем еще освоили русский язык, подпевали Антону: «Мы идем с конем по полю вдвоем…»

А пан Казимир так расчувствовался, что смахнул ладонью слезу со щеки. Потом Багратион затянул какую-то красивую грузинскую песню. Жаль, подумал я, что наш Казбек Бутаев сейчас далеко отсюда – в Париже. Он бы перевел бы для нас, о чем пел князь.

Веселье длилось до вечера. В царском дворце спать ложились довольно рано. Об этом ненавязчиво напомнил нам один из лакеев, заменявший в подсвечниках и жирандолях свечи. Что ж, и новобрачным пора было отдохнуть. Они за этот памятный для них день тоже порядком устали.

Я предложил пану Каминскому продолжить веселье в мужской компании. Он кивнул, попрощался со своими земляками и в окружении наших ребят вышел во двор и зашагал в сторону Кордегардии. Видимо, поляк изрядно выпил винца – его ноги немного заплетались, а в разговоре то и дело с русского переходил на польский. Я поддакивал ему и думал: вот у нас и появилась первая межвременная (и межнациональная) супружеская пара. Как оно будет дальше?..

Примечания

1

ГМ-94 – российский помповый гранатомет с подвижным стволом.

2

В доме 4 по Литейному проспекту находится Управление ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. В народе это огромное мрачное здание называют Большим домом.

3

Военно-медицинская академия имени С. М. Кирова.

4

Память святого святителя Софрония патриарха Иерусалимского Православная церковь отмечает 11 (24) марта.

5

28 июня 1762 года Екатерина свергла с престола своего мужа – императора Петра III.

6

Средства индивидуальной бронезащиты.

7

ОКД – общий курс дрессировки; ЗКС – защитно-караульная служба.

8

Шутливое прозвище бойцов питерского спецотряда «Град».

9

Соответствует примерно девятистам километрам.

10

Так сами себя именуют лютеране.

11

Эти слова в качестве девиза были начертаны в гербе Аракчеева.

12

Книга Екклесиаста, 1:18.

13

Свобода, равенство, братство – лозунг Великой французской революции.

14

«И ты, Брут? Тогда умри, Цезарь!» – Шекспир, «Юлий Цезарь», акт III, сцена 1.

15

На жаргоне моряков – в могиле.

16

Так тогда называли игрушку «ванька-встанька».

17

Джефферсон стал президентом 4 марта 1801 года по новому стилю.

18

Филадельфия являлась столицей САСШ до ноября 1800 года, после чего ею стала Коламбия – будущий Вашингтон. Название «Вашингтон» она получила только в 1802 году, а округ, состоящий только из Вашингтона, до сих пор называется округ Коламбия.

19

Британский король Георг III был одновременно и курфюрстом Ганновера.

20

«Бричеры» – на жаргоне спецназа ФСБ – те, кто обеспечивает остальным бойцам возможность проникнуть в помещение, используя накладные заряды, спецсредства и прочие хитрые штучки.

21

Английская поговорка, примерно соответствующая русской «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».

22

В данном случае имеется в виду персонаж поэмы Данте «Божественная комедия», древнеримский поэт Вергилий, который служит спутником и проводником Данте в мире мертвых.

23

Арматор – судовладелец; лицо, эксплуатирующее морское судно безотносительно к тому, принадлежит ли оно ему на праве собственности или нет.

24

Так британцы называли сражение при Абукире.

25

Запеченная свинина.

26

Gnädige Frau – милостивая госпожа (нем.).

27

Знаменитый десерт из Ганновера. Состоит из сливок и безе, покрытых перетертыми яичными желтками с добавкой вина.

28

Gaststätte – ресторан (нем.).

29

Христианский праздник, отмечаемый на 25-й день после Пасхи.

30

Сарва́ер – от английского surveyor, инспектор. Чин и должность VI класса в Табели о рангах в русском флоте в XVIII веке. В обязанности сарваера входило наблюдение за строительством кораблей, состоянием верфей и судов действующего флота. Чин сарваера приравнивался к чину капитана 1-го ранга во флоте и чину полковника в армии.

31

Организация, запрещенная в Российской Федерации.

32

«Вектор» – полуавтоматический самозарядный пистолет, разработанный для замены АПС. Используется в спецподразделениях силовых ведомств.

33

Игра слов: по английски shot не только укол, но и выстрел.

34

Палатин – высшая после короля государственная должность в Венгерском королевстве. Королем же считался император Австрии, а потому палатин именовался еще вице-королем Венгрии. Палатин совмещал функции премьер-министра и верховного судьи королевства.

35

Боже мой! (груз.)

36

Горя желанием избавиться от всего, что напоминало бы ему о деяниях его матери, императрицы Екатерины II, Павел издал указ о переименовании Севастополя в Ахтиар.

37

Звание, соответствующее ефрейтору в пехоте, введенное в русской армии Павлом I.

38

Реальный случай. Сей подвиг в сражении при Мутене совершил унтер-офицер гренадерского полка Иван Махотин.

39

Капральство – часть роты, которой заведует капрал. Соответствует современному отделению.

40

Так в армии и частях спецназа ласково называли короткоствольные автоматы АКС-74 УБ.

41

24 декабря 1800 года роялисты взорвали рядом с проезжавшей каретой Бонапарта повозку, в которой находился мощный пороховой заряд. Но экипаж Наполеона двигался с большей скоростью, чем рассчитывали роялисты, и первый консул с супругой отделались лишь легкой контузией.

42

Шпринг – трос, заведенный в скобу станового якоря или взятый за якорь-цепь, другим концом проведенный на корму для удержания корабля в заданном положении. В парусном флоте заводился для наиболее эффективного использования бортовой артиллерии, стоя на якоре.

43

Речь идет о ревельском монахе Элиасе Кристиане Панике, который в 1694 году зарубил топором служанку корчмы «Рига», трижды подавшую ему омлет, по жесткости напоминавший подошву. Правда, судьи, не приняв это за смягчающую вину обстоятельство, приговорили монаха к отсечению головы.

44

Вести бой на ближней дистанции.

45

Михаил Кондратьевич Макаров – не родственник, а просто однофамилец знаменитого адмирала Степана Осиповича Макарова, командовавшего Тихоокеанским флотом, и погибшего в Порт-Артуре в 1904 году.

46

Во время Северной войны английский, датский и голландский адмиралы, действовавшие на Балтике против шведского флота, предложили Петру I взять на себя командование союзными силами. В память этого события в России была изготовлена медаль с изображение императора и надписью «Владычествует четырьмя».

47

«Тритон-1М» – сверхмалая подводная лодка «мокрого» типа, у которой отсутствует прочный корпус для экипажа, и боевые пловцы с включенными индивидуальными дыхательными аппаратами находятся в проницаемой для забортной воды кабине.

48

Михаил Лермонтов, «Валерик».

49

«Сэвил Роу» – центр британской мужской моды в Лондоне и место паломничества всех английских денди. Уважаемые джентльмены заказывали здесь эксклюзивные костюмы.

50

Дорога – это жизнь.

51

Месье Журден – персонаж пьесы Мольера «Мещанин во дворянстве».

52

АПС – автоматический пистолет Стечкина.

53

Так называли морских пехотинцев Британского королевского флота за их красные мундиры.

54

Ныне финский город и порт Котка.

55

Того самого, в бытность которого морским министром России флот пришел в полный упадок, а военные корабли Балтийского флота проводили рутинные учения в восточной части Финского залива, получившей ироничное название «Маркизова лужа». Примечательно также, что за тридцать семь лет службы под Андреевским флагом маркиз так и не удосужился выучить русский язык. И все свои донесения он писал по-французски.

56

«Марнские такси» – автомобили фирмы «Рено», выпускавшиеся в начале XX века и использовавшиеся в Париже как таксомоторы. Во время битвы на Марне в 1914 году с их помощью из Парижа на фронт было переброшено около 6 тысяч солдат подкрепления, благодаря чему французы сумели остановить германское наступление.

57

Лютер перевел Библию на диалект Северной Тюрингии, принадлежавший к саксонской группе; именно этот язык и стал основой Hochdeutsch.

58

Ныне улица Лай.

59

Ныне церковь Олевисте.

60

К евреям сие никакого отношения не имело, а означало лишь то, что в этом месте продавали свежее пиво.

61

Вимба – или по-русски – сырть. Рыба из семейства карповых.

62

Ныне улица Пикк.

63

Англичане, как ни странно, именуют сие French leave, сиречь «уходом по-французски».

64

Сейчас это парк Кадриорг.

65

Бесшумный самозарядный пистолет, при создании которого был использован ударно-спусковой механизм и магазин от пистолета ПМ.

66

«Рука-копье» – ладонь со сжатыми четырьмя прямыми пальцами.

67

Английское идиоматическое выражение started seeing snakes, эквивалент русского «допился до чертиков».

68

ВЧ-5402, дислоцируемая на Измайловском проспекте Северной столицы, получила это прозвище за цвет мундиров военнослужащих. Она принадлежала к СМЧМ – специальным моторизированным частям милиции, и службу в ней несли солдаты и сержанты-срочники.

69

Полуавтоматический пистолет Ярыгина.

70

Граф Георг Магнус Спренгтпортен – шведский генерал, перешедший на русскую службу в 1786 году, был назначен императором Павлом своим личным представителем в Париж.

71

Гогландское сражение между русским и шведским флотом произошло 17 июля 1788 года.

72

Выстрел с «подпрыгивающей» осколочной гранатой. При попадании в преграду выстрел подскакивает и взрывается в воздухе на высоте около 1,5 метра. Такой боеприпас позволяет эффективнее поражать лежащего и находящегося в траншее или окопе противника.

73

В 1830 году эту башню переименовали в «Толстую Маргариту», каковое название используется и по сей день. Часто название сокращают до «Толстая Марта». Тогда же башню городские власти начали использовать как тюрьму.

74

Скотч (scotch) по-английски «шотландское».

75

Paddy – уменьшительное от «Патрик» – пренебрежительное название ирландца.

76

После изгнания большинства ирландцев из Ольстера и некоторых других территорий, на их место расселили равнинных шотландцев, исповедовавших шотландскую версию англиканской религии.

77

Интрепель – оружие абордажников, представляющее собой род топора, с обухом в форме четырехгранного заостренного зуба, загнутого несколько назад.

78

3,66 м.

79

Один английский фунт – 0,45 кг.

80

С распростертыми объятиями (англ.).

81

137 м.

82

«Погонными» называли орудия парусного корабля, установленные в носовой части, – они могли стрелять только вперед.

83

«Браун Бесс» – «Смуглая Бесс». Такое прозвище имел английский мушкет калибра 19-мм, стоявший на вооружении британской армии и морской пехоты.

84

«Вперед, ребята!» (англ.)

85

«Заря-2» – светозвуковая граната, применяемая спецподразделениями РФ.

86

Так поначалу назывался Никольский рынок на Садовой улице.

87

Шведы.

88

Так в Петербурге называли Никольский морской собор.

89

«Adler» – орел (нем.).

90

С начала наполеоновских войн англичане посылали свои военные корабли в Бостон и другие порты новообразованных САСШ и насильно забирали моряков-британцев для службы на своих кораблях. Американцы ограничивались лишь протестами. Лишь при президенте Джефферсоне, начиная с марта 1801 года, этой практике был положен конец.

91

«Через тернии к звездам» (лат.).

92

Кашин мост – мост через Крюков канал, соединяет Коломенский и Казанский острова.

93

Пистолет системы Ярыгина.

94

Жанетта Грудзинская – вторая (морганатическая) супруга Константина Павловича, получившая от императора Александра I титул княгини Лович.

95

God helps those who help themselves – английский эквивалент поговорки «Береженого Бог бережет».

96

«Новая забота» (нем.).

97

Латинское название Шотландии.

98

Этот виски существует и поныне, но теперь называется «Стратайла».

99

Предупрежден – вооружен (лат.).

100

До Орфографической конференции 1901 года слово «rot» (красный) писалось, как правило, «roth».

101

В «Божественной комедии» Данте его гидом по кругам ада являлся именно Вергилий.

102

Оксфорд и Кембридж исторически являлись неким нагромождением «колледжей», каждый со своими профессорами, общежитиями, библиотеками и традициями. Сент-Бенет’с, ныне Корпус Кристи, был самым бедным из них.

103

Почти пять метров.

104

Викбольд – село близ Кёнигсберга, известное своим пивом. «Бок» (Bock) – «козел» (нем.), крепкое пиво с козлом на этикетке.

105

В английском языке того времени «расами» часто называли другие народы.

106

ВМСЗ – высшая мера социальной защиты – так в УК РСФСР 20-40-х годов прошлого века именовалась смертная казнь.

107

Венден – нынешний Цесис, Митава – Елгава, Шавли – Шауляй, Тауроген – Таураге, Инстербург – Черняховск.

108

Франсуа-Жозеф Тальма, знаменитый французский актер, хороший знакомый Наполеона.

109

Редьярд Киплинг. «Баллада о Востоке и Западе».

110

«Я мыслю, следовательно, я существую» (лат.) – Рене Декарт.

111

Иезуит… проклятый иезуит (фр.).

112

Антуан Кантен Фукье де Тенвиль, или во время революции Фукье-Тенвиль – обвинитель Чрезвычайного уголовного трибунала.

113

Сават – французское боевое искусство, в котором используются в равной мере и руки, и ноги, комбинируя элементы западного бокса и удары ногами.

114

5 ноября 1757 года у селения Россбах в Саксонии войска Фридриха Великого нанесли сокрушительное поражение объединенной франко-имперской армии.

115

Дядюшку Наполеона.

116

Порядка (нем.).

117

Региональную службу специального назначения УФСБ.

118

Книга Екклесиаст, 3-я глава.

119

Придворные фрейлины должны были быть незамужними девицами. Выходя замуж, они сдавали фрейлинский шифр.

120

«Кровавый суд» (нем.).

121

Вообще-то Мюллер – «мельник» – одна из самых распространенных фамилий в Германии.

122

Святой Аланус был очень популярен в Бретани, и его имя часто давали при крещении мальчикам.

123

«Поможешь себе – тебе поможет небо», французский эквивалент русской пословицы «Береженого и Бог бережет».

124

Нынешний польский Ольштын.

125

Кофе? Для обоих? Сейчас будет!

126

«Кокетка» (нем.).

127

Ныне город Светлогорск Калининградской области.

128

«Винторез» – название ВСС – винтовки снайперской специальной, стоящей на вооружении подразделений спецназа.

129

«Мавр сделал свое дело, мавр может уходить» (нем.).

130

«Святая Елена, маленький остров…»

131

До свидания (фр.).

132

«Courageuse» – по-французски «Мужественная», «Justice» – «Правосудие».

133

Евангелие от Матфея.

134

Слова Василия Лебедева-Кумача.

135

Себастьен Ле Претр де Вобан – французский маршал, фортификатор и военный инженер. Построенные им крепости объявлены Всемирным наследием человечества.

136

Убийцы (польск.).

137

Во Франции густые заросли вечнозеленых и колючих растений называют «маки». Отсюда, кстати, и получили свое прозвище бойцы французского Сопротивления в годы Второй мировой войны.

138

«Приготовьтесь, эта страна не для нас» (итал.).

139

Тревога! К оружию! (фр.)

140

Именно так изначально писалось название Гатчины.

141

«Вперед!» (польск.)

142

В 1894 году в США с помощью гелиографов удалось установить связь между точками передачи и приема, отдаленными друг от друга на расстояние 295 километров. Обе точки располагались на горных вершинах.

143

Suum cuique (лат.) – в переводе на русский: «каждому свое». Эта фраза приписывается римскому юристу Ульпиану.

144

Зеркальце, закрепленное на палке, с помощью которого из-за укрытия ведут наблюдение за противником.

145

Шотландский (самоназвание scots, не путать с гэльским) происходит от саксонских диалектов англо-саксонского языка, тогда как английский – от английских диалектов, и в нем отличаются и произношение, и лексика, и даже в некоторой степени грамматика.

146

В английском нет мягкого знака, и имя Игорь звучит именно так.

147

Прозвище ирландцев, по латинскому названию Ирландии («Hibernia»).

148

Место казни преступников в Лондоне.

149

East Anglia, местность северо-восточнее Лондона со столицей в Норидже.

150

По Фаренгейту – соответствует десяти градусам тепла по Цельсию.

151

Латинский юридический термин, означающий «честные средства», «добрые услуги», «добросовестность».

152

Общепринятая практика в те времена. Именно поэтому в английском сортир на корабле именуется head – голова, а в русском «гальюн» от «галеон».

153

Ныне он носит название Осло-фьорд.

154

Стихотворение «Будрыс и его сыновья».

155

Сумасшедшую русскую девку (польск.).

156

«Богдойским царем» русские именовали маньчжурского императора.

157

Йол – прибрежный двухмачтовый бот. Он использовался в военных целях, особенно у побережья, где ценили его малую осадку.

158

Командир дубель-шлюпки капитан 2-го ранга Христиан Иванович Остен-Сакен 20 мая 1788 года неподалеку от Очакова был окружен четырьмя турецкими галерами. Когда захват дубель-шлюпки был неизбежен, капитан Остен-Сакен выстрелил из пистолета в крюйт-камеру. От чудовищного взрыва погибла дубель-шлюпка и четыре вражеские галеры. После этого случая турки опасались брать на абордаж русские корабли.

159

17 ноября 1799 года Наполеон совершил государственный переворот, разогнав Директорию, установив Консулат, в котором он занял должность Первого консула.

160

Война между Англией и Францией с 1337 по 1453 год за обладание французским троном.

161

1756–1763 гг.

162

Молчание! (фр.)

163

Так во Франции называли гильотину.

164

Примерно 1,96 м.

165

До дна (фр.).

166

«Если б не было тебя». Джо Дассен.

167

На блатном жаргоне – податься в бега.

168

Трактир «Питер Боут Инн» действительно существует (ныне он именуется просто The Peterboat), причем как минимум с 1695 года. И им действительно владел на тот момент Джон Осборн; точно так же звали и его отца, и деда. Приставка «младший» тогда для лиц незнатного происхождения не была в ходу. Когда же в 1930-х пивную решили модернизировать, то нашли под ней целый лабиринт с тайными складскими помещениями, предназначавшимися для товаров, которые «случайно» миновали таможню.

169

Английская кварта – четверть английского галлона, 1,1365 литра.

170

Фартинг – четверть пенни.

171

Шиллинг – 12 пенсов.

172

Британский галлон – 4,546 литра.

173

Бешеного Петра – так турки называли императора Петра Великого.

174

Великий султан (араб.).

175

«Хромого генерала» – так турки называли Суворова.

176

Паб этот известен как минимум с семнадцатого века, и балка с петлей там находится до сих пор.

177

На самом деле их было тридцать восемь, включая корабли обеспечения.

178

На 1800 год в английском флоте числилось 128 линкоров и 157 крейсеров, и это не считая более мелких судов.

179

Making a mountain out of a molehill – английская поговорка, эквивалентная русской «делать из мухи слона».

180

Маргарита Жозефина Веймер – французская трагическая актриса, известная как мадемуазель Жорж. В 1808 году мадемуазель Жорж, будучи любовницей Наполеона, внезапно нарушила контракт с «Комеди Франсэз» (что грозило ей огромной неустойкой) и отбыла с Александром Бенкендорфом (к этому моменту ставшим ее любовником) в Петербург.

181

Кючюк – по-турецки – короткий.

182

Реальный эпизод сражения у мыса Калиакрия 11 августа 1791 года.

183

«Карфаген должен быть разрушен» (лат.).

184

Подобные идеи действительно обсуждались в северных штатах в начале 1800-х.

185

На самом деле рабы были у относительно немногих – например, в Северной Каролине в 1860 году рабовладельцами было около 2 % населения, в других южных штатах, как правило, примерно столько же или немногим больше; рабы были весьма недешёвым «товаром», равно как их содержание.

186

Олд-Бейли – главный суд в Лондоне, который имел полномочия разбирать дела, касаемые пиратства. Ньюгейт – лондонская тюрьма, рядом с которой стояла виселица.

187

Консьержери – бывший королевский замок и тюрьма в самом центре Парижа в 1-м его округе, на западной оконечности острова Сите недалеко от собора Парижской Богоматери.

188

Этот договор подвел итог Семилетней войны (1756–1763). Франция передала Англии значительную часть своих колоний – Канаду, Восточную Луизиану, некоторые острова в Вест-Индии и большинство владений в Индии.

189

Мсье капитан.

190

Чекерма – парусное одно- или двухмачтовое турецкое легкое торговое судно.

191

Турецкие судьи.

192

По указу императора Павла I в 1797 году велено было называть Севастополь Ахтиаром, хотя допускалось употребление и прежнего названия.

193

Глава.

194

Тогдашнее название Нидерландов.

195

Так часто называли крепость в Гибралтаре, находившуюся на высокой скале.

196

Персонаж комедии Мольера «Мещанин во дворянстве».

197

1 ярд равен 0,91 м.

198

Речь идет о Семилетней войне 1756–1763 гг.

199

Так французы называли знаменитого полководца Морица Саксонского. На самом деле Мориц позаимствовал разработку у Исаака де ля Шометта.

200

Более 180 метров.

201

Лье – старинная французская единица измерения расстояния, равная 4444,4 метра.

202

1 туаз равен 1,95 м.

203

Нынешний Монреаль.

204

Томас Джефферсон, ставший президентом в марте 1801 года, действительно боролся с подобными «визитами» английских кораблей, но успеха добился не сразу.

205

«Сэр, прошу прощения» – говорится обычно, когда не понял сказанное собеседником.

206

My lord, произносится милорд – «мой лорд», форма обращения к человеку с титулом лорда.

207

«Охотник» (фр.).

208

«Гордость Балтимора» (англ.).

Content

Александр Харников
Канцлер Мальтийского ордена: Вежливые люди императора. Северный Сфинкс. К морю марш вперед!

Вежливые люди императора

Пролог

Глава 1 Они спасут тебя

Глава 2 Необычные гости царя

Глава 3 Стой! Стрелять буду!

Глава 4 Пехотные огни открывают победу

Глава 5 Раскаты грома уже слышны

Глава 6 Копенгагенская побудка

Северный Сфинкс

Пролог

Глава 1 С моря тянет гарью

Глава 2 Шпионские страсти

Глава 3 «И грянул бой…»

Глава 4 Пейзаж после битвы

Глава 5 Покой нам только снится

Глава 6 «Маска, а я вас знаю…»

Эпилог

К морю марш вперед!

Пролог

Часть 1 Сборы были недолги

Часть 2 Дорожные войны

Часть 3 Туманы Лондона

Часть 4 Зарницы далеких гроз

Часть 5 Парижские тайны

Часть 6 Восток – дело тонкое!

Часть 7 Выбор за вами!

Часть 8 Рывок на волю

Эпилог

Примечания