Вольфганг Фауст

Танки в котле. Немецкий танкист о прорыве из Хальбского кольца. 1945

Серия «За линией фронта. Мемуары» выпускается с 2002 года

Wolfgang Faust

PANZER IM KESSEL

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2016

Возникновение котла

Весной 1945 года война, которую мы развязали с такими огромными амбициями, смыкалась вокруг нас подобно западне. В январе этого года я был механиком-водителем танка «Тигр I», стоявшего на наших оборонительных позициях на реке Одер. В феврале часть моего батальона была уничтожена в боях, а командир моего танка Хелман сгорел в башне. В апреле, после поспешной реорганизации, вызванной нашими потерями, я стал командовать другим танком, из состава 21-й танковой дивизии, бывшей частью громадной германской 9-й армии. Моим танком стала одна из великолепных «Пантер», которыми так гордились наши бронетанковые силы. Теперь я был произведен в звание фельдфебеля, и под моим командованием находился экипаж совсем молодых новобранцев, которые смотрели на меня как на обстрелянного ветерана в мои двадцать лет. Наши части старались сдерживать продвижение красных к столице Рейха. Однако это оказалось непосильной задачей, враг разметал наши боевые машины и прорвался к германской столице.

На последней неделе апреля западня захлопнулась. Войска красных окружили[1] всю 9-ю армию к югу от Берлина и загнали нас в лесную местность, где нам оставалось только укрыть и замаскировать наши боевые машины и ожидать приказов.

Ожидание в укрытии было форменными муками ада. Сидеть в кольце русского окружения, в чаще соснового леса, внутри корпуса 48-тонной «Пантеры»[2]. Лишь через некоторое время я полностью осознал, сколь незавидно наше положение, увидел себя со стороны, скорчившегося на месте командира танка в башне, и по спине у меня заструился обильный пот, а сердце заколотилось в груди, как кувалда. По кронам сосен над нашими головами то и дело скользили тени русских бомбардировщиков, а грохот русской артиллерии был хорошо слышен даже сквозь броневые листы корпуса «Пантеры».

Да, мы оказались в западне. Окруженные со всех сторон русскими, которые непременно отправят нас в Сибирь, как только возьмут нас в плен. Нашей единственной надеждой было добраться до американской линии фронта, проходившей вдоль реки Эльба к западу от нас – поскольку теперь американцы превратились для нас в самую большую надежду. Раньше они были для нас врагами, разрушителями наших городов, теперь же они стали теми спасителями, на которых мы только и могли надеяться, если бы нам удалось добраться до них. Стать пленниками янки означало для нас «горячую собаку» (хлеб с сосиской), похлебку из капусты и Женевскую конвенцию[3]. В плену же у красных, мы были убеждены, нас ждало рабство, Полярный круг и невозможность когда-либо вернуться на родину. Но между остатками наших частей и американцами находилась целая русская армия, которая преграждала путь к Эльбе нашей горстке танков, измотанным до предела нашим мотопехотинцам[4] и гражданским беженцам, которые брели за нами, всхлипывая и причитая, подобно похоронной процессии.

– И как долго нам придется здесь ждать, герр фельдфебель? – спросил меня мой башнёр[5].

– Скоро уж вернется наш Капо, – ответил я ему. – Капо скажет, что нам делать.

Капо мы называли между собой нашего лейтенанта, командовавшего танковым взводом. Первоначально состоявший из шести танков Pz V «Пантера», он уменьшился теперь до трех уцелевших боевых машин, а наш командир отправился к старшему из офицеров, который должен был сказать, какое задание нам предстояло.

Воздух в танке был тяжелым: в нем витали «ароматы» выхлопных газов двигателя, сгоревшего в снарядных гильзах кордита[6], машинного масла и тел пяти крупных парней, скрючившихся на своих сиденьях, не мывшихся в течение нескольких недель, а теперь истекавших потом. Я открыл люк своей командирской башенки. Сквозь него в танк хлынул свет и волна свежего лесного воздуха, напоенного ароматом хвои. В просвете между кронами сосен я увидел кусочек голубого неба с ползущими по нему облаками. Но уже в следующую минуту его прочертили струи выхлопов самолетных моторов и красные звезды на крыльях русских самолетов, а теплый ветерок донес до нас гром и вонь бомбовых разрывов.

Полная безнадежность нашего положения снова навалилась на меня.

Три наши «Пантеры» стояли среди стволов сосен в самой чаще леса. К востоку от нас танки с тыла прикрывала тонкая линия обороны немецких солдат, которую русские едва ли не каждую минуту испытывали на прочность. Теплый ветерок доносил до нас то нарастающий, то стихающий рокот их танковых моторов, могли мы слышать и хлопки выстрелов, которыми обменивались наши ребята и русские пехотинцы, сидевшие на броне танков красных. По своему боевому опыту мы знали, что советские командиры не очень-то любят запускать свои боевые машины в глубь лесов, то ли по тактическим соображениям, то ли из-за какого-то славянского суеверия; к тому же их громоздкие танки серии ИС («Иосиф Сталин»), размерами не уступающие нашему «Тигру I»[7], не могли маневрировать или даже развернуть башенное орудие между стволами деревьев, если только они не знали проходов между ними, которые были известны нам.

С северо-запада и юго-востока занимаемое нашими войсками пространство клещами танков и мотопехоты охватывали две русские армейские группировки, раздавив походя несколько небольших селений, раскинувшихся неподалеку от лесного массива. Деревня Хайден была сметена орудийным огнем и сожжена дотла, ее жители прятались сейчас в подвалах своих сожженных домов; Шлепциг, селение, в котором находилась молочная ферма и водяные мельницы, было накрыто залпом зажигательных ракетных снарядов «катюш». Канава, в которой последние семьи этой деревни пытались найти спасение, стала их братской могилой. Плотное кольцо русских сил замкнулось вокруг нас.

Здесь, в лесу, в котором мы скрывались, как раненые звери, наши три танка «Пантера» и несколько «Королевских Тигров»[8] из танкового корпуса войск СС очутились вместе с примерно 5 тысячами солдат. Бойцы из ополченческих дивизий вермахта, элитные части войск СС, рота парашютистов и, неизбежно, большое число отбившихся от своих частей солдат: в основном остатки разбитых частей вермахта, «безлошадные» танкисты, обозники, авиационные механики, артиллеристы, оставшиеся без своих орудий, и другие из дюжины прочих родов и видов войск.

Кроме них, сбившись в группки и кучки, виднелись между деревьями и гражданские жители этих мест, и беженцы из других районов Германии. Это были женщины, дети и пожилые мужчины, бросившие свои обжитые места с приближением Красной армии. Все нажитое ими за свою жизнь имущество умещалось теперь в тюках или ручных тележках. Они сидели в тени под деревьями, с тревогой глядя в небо над вершинами сосен, или бродили взад и вперед, как загнанные в клетки звери, по отведенному им пространству между деревьями и солдатами.

Между ними я увидел нашего Капо, возвращающегося после получения каких-то инструкций. Он шагал в своей пятнистой камуфляжной форме, нахмурив лоб и сосредоточенно размышляя о чем-то, на его шее гордо покачивался Рыцарский крест Железного креста. Он шагал мимо групп гражданских беженцев, не глядя на них. Лишь когда советский самолет прошел очень низко, почти над пологом леса, так низко, что с сосен, как игрушечные ручные гранаты, на нас посыпались шишки, лишь тогда он поднял взгляд в небо.

Его примеру последовали и все мы.

Сквозь ветки сосен и сосновую хвою вниз проскальзывали белые бумажки, разносимые ветерком, они колыхались в воздухе, застревали на ветках, но в конце концов многие все же добирались до земли. Я схватил одну из них, пролетавшую над башней «Пантеры», и взглянул на нее. Это была листовка с четко напечатанным на ней текстом на немецком языке:

«Солдаты Рейха!

Ваши позиции окружены нашими войсками, а конец войны неизбежен. Подумайте о своих жизнях. Каждый солдат, который выйдет к русским позициям с такой листовкой, получит хорошее обращение, а все гражданские лица получат еду и кров.

Все мы знаем, что война почти уже закончена.

Для чего же сражаться без всякого смысла? Спасайте свои жизни!

После наступления темноты ваша безопасность не может быть гарантирована».

Подошедший Капо вырвал листовку у меня из рук, пробежал ее глазами, смяв, бросил на крышку моторного отсека «Пантеры» и затем рассмеялся.

– Ах вот как, мы получим «хорошее обращение», – осклабился он, хлопнув меня по спине. – Как ты думаешь, Фауст? Может, нам стоит рискнуть?

Я изобразил на лице нерешительность, почесывая подбородок.

– Звучит как весьма щедрое предложение, герр лейтенант.

– Мне доводилось слышать, что отели в Сибири довольно просторны, – хмуро пошутил он и махнул рукой экипажам других танков, подзывая их к нам. – К тому же там так много снега, что мы сможем объедаться им каждый день.

– Уж и не знаю, герр лейтенант, – сказал я. – Вряд ли сибирский снег придется мне по вкусу.

– Да и мне тоже, Фауст. – Капо подмигнул мне и спрятал скомканную листовку в карман. – Ладно, пригодится, когда приспичит уединиться в кустиках.

Некоторые из беженцев тоже подобрали эти листовки и теперь изучали их, вполголоса обсуждая сделанное им предложение. Наш Капо повернулся к ним спиной и собрал экипажи трех наших «Пантер», все пятнадцать человек, у кормы нашего танка, там, где на уровне наших голов выходили большие выхлопные трубы танкового мотора.

– Ну что ж, – сказал Капо, обведя взглядом всех оставшихся у него людей. – Мы сидим в этом лесу, как крысы в мешке.

В ответ все кивнули, понимая, что это истинная правда.

– Но есть одна вещь в этой проклятой листовке, которая вполне справедлива, – продолжал Капо. – Война и в самом деле заканчивается. Нам придется признать этот факт, даже если кто-то с ним раньше и не соглашался. Но Германия будет существовать и после войны, и понадобятся люди вроде нас, чтобы возродить ее из пепла, снова сделать ее сильной страной и заботиться о населяющих ее людях. Германии мы будем нужны точно так же, как были ей нужны все эти шесть лет. Именно это я и хочу вам сказать. Но чтобы служить Германии в будущем, сейчас нам надо сдаться американцам. Теперь перед нами стоит такая задача.

Мы, экипажи танков, обменялись взглядами. Война подходит к концу? Германия будет оккупирована, но потом возродится? Поверить в это было тяжело – но Капо переключил наше внимание на более насущные задачи.

– В этом лесном массиве мы сейчас просто одна из многих окруженных групп 9-й армии. Все эти группы должны двинуться на запад и собраться в Шпревальде. Мы тронемся в путь с первыми лучами солнца. Миновав Шпре, мы соберем все наши бронетанковые силы вместе и одним скоординированным ударом прорвем себе путь на запад, с нашими самыми мощными танками на острие удара. В это же время 12-я армия от Эльбы нанесет удар навстречу нам и создаст коридор, по которому наши силы смогут вырваться на запад и добраться до американцев.

Танкисты среагировали на это инстинктивно, забросав Капо тактическими вопросами.

Кто возглавит финальный прорыв из Шпревальда?

«Королевские Тигры» танкового корпуса СС. Они станут той кувалдой, которая пробьет нам дорогу через линию фронта красных.

Кто будет прикрывать отход, когда мы вырвемся из Шпревальда?

Остатки 32-й дивизии. Они будут сдерживать напор красных с востока, пока будет существовать коридор.

Что с боеприпасами?

Их взять неоткуда. У каждой «Пантеры» будет тридцать снарядов, половина обычного боекомплекта.

Горючее?

Его тоже взять неоткуда. Придется сливать из подбитых машин и добывать по пути на запад.

При каждом ответе танкисты только хмуро кивали. Мы все обратили внимание на то, что наш Капо, обычно столь четкий при постановке боевого задания, не продемонстрировал нам ни карты или хотя бы сроков предполагаемого удара, ни схемы вражеских позиций. Это означало, что такой карты попросту не существует. Что ж, примем это к сведению.

– Герр лейтенант, а как быть штатским?

После этого вопроса Капо снова замялся – и это снова было так не похоже на него.

– Штатские? Если они смогут идти и держаться наравне с нами, то пусть идут, – негромко произнес он. – Если же нет, то им придется остаться здесь.

– Всем им?

– Да, всем им. Им придется самим искать выход из положения. У нас нет возможности эвакуировать их, и мы не можем ничем им помочь. Если мы останемся здесь, то погибнут и солдаты, и штатские. Если же мы прорвемся, то по крайней мере часть солдат будет спасена для будущего нашей страны.

– Но, герр лейтенант… как же женщины? – произнес командир одного из танков. – Оставить их красным?

Капо глубоко вздохнул и отвел взгляд, упершись им в бортовую броню нашей «Пантеры».

– Мы не в силах помочь им, – повторил он. – Это национальная трагедия. Мы пытаемся извлечь хоть что-то из этой катастрофы, из всего происходящего вокруг нас. Теперь это наш долг.

– Но, герр лейтенант…

– Таков наш долг. Мы выступаем с рассветом.

В полумраке весеннего рассвета звук боя с востока был прекрасно слышен нам. Слышен он был и беженцам, сидевшим около нас, молодым матерям с бледными лицами, согнувшимися над импровизированными печурками, в то время как их дети возились на земле в сосновой хвое. Его прекрасно слышали старики, молча глядевшие в огонь этих печурок и устало посасывающие ломтики черствого хлеба, добытого из своих рюкзаков и узелков. Все эти штатские люди не задавали нам никаких вопросов – им все было понятно по тому, что они видели, как мы готовим танки к походу, проверяем моторы и делимся друг с другом боеприпасами, – и они знали, что мы собираемся прорываться на запад. До сих пор мы двигались как можно осторожнее, позволяя беженцам спокойно бродить мимо нас со своими узлами и колясками. Теперь же мы лихорадочно снаряжались, готовясь к броску в Шпревальд вместе с остатками потрепанной в боях 9-й армии, причем явно не собираясь брать с собой гражданских беженцев.

Решив провести рекогносцировку местности, по которой нам с рассветом придется прорываться из леса, мы с Капо отправились в путь пешком. Выйдя из нашего импровизированного лагеря, мы, держа в руках автоматы, миновали несколько лесных дорог между деревьями, запоминая местность вкупе с теми участками, которые нам довелось обходить ранее. Лес дальше редел, впереди просвечивала его опушка, где деревья уступали место песчаной равнине, усеянной воронками, озерками и поросшими травой болотцами.

Перед нами лежал путь к Шпревальду и на запад.

Это было малообещавшее успех пространство, которое нам предстояло пересечь: открытое и ненадежное, переполненное природными ловушками, которые легко могли засосать в себя танк или остановить его под огнем неприятеля. Равнина была усеяна подбитыми боевыми машинами, грузовиками, тягачами и полугусеничными бронетранспортерами «Ханомаг»[9], которые пытались пересечь эту равнину два дня тому назад, когда русские клещи смыкались вокруг леса, в котором мы сейчас укрывались.

Капо и я прошли пешком дальше того места, до которого мы добирались ранее, двигаясь вдоль опушки леса, туда, где брошенное снаряжение, оружие и боеприпасы обозначали то место, где пытались прорваться наши части, когда сомкнулось русское окружение.

Здесь же, вдоль опушки, на земле нам то и дело попадались трупы. Многие из них были в униформе вермахта, сраженные артиллерийским огнем или зажигательными реактивными снарядами, от которых обуглились и стволы сосен. В воздухе плотно висел запах гари, сосновой смолы и разложения человеческой плоти, который не мог развеять даже теплый весенний ветерок. Были здесь и тела гражданских беженцев, которые явно пытались пробраться вслед за войсками. Несколько женских тел лежали вокруг ручной тележки, которую они толкали перед собой, теперь их изуродованные трупы виднелись между стволами сосен, открытые мертвые глаза были обращены к вершинам деревьев. Вещи и свертки из тележки были разбросаны вокруг них. Чуть далее…

– Бог мой, – пробормотал Капо. – Что же здесь произошло?

На самой опушке, где едва заметная грунтовая дорога вела из леса на равнину, произошла небольшая схватка. Мертвые тела целого отделения германских пехотинцев лежали в грузовике, сожженном зажигательным снарядом или ракетой. За грузовиком на земле виднелись мертвые тела нескольких женщин.

– Вот это ждет и наших беженцев, – едва слышно пробормотал Капо. – И все же мы не сможем взять их с собой.

Пригнувшись, мы бросились под кроны сосен, когда два советских истребителя пронеслись вдоль линии опушки. Они обстреляли равнину из бортового оружия с бреющего полета, снаряды их авиационных пушек попали в несколько брошенных грузовиков и подожгли их. Когда стихло эхо их моторов, стала снова слышна постоянная канонада по другую сторону леса.

Отвернувшись от мертвых женщин, Капо указал рукой на расстилающуюся перед нами равнину.

– «Королевские Тигры» СС пойдут первыми, – сказал он. – Они пойдут на скорости ближе к деревьям, где грунт прочнее. Мы будем двигаться за ними, отгоняя огнем всех красных, которые появятся на окраинах равнины. Пехотинцы будут следовать за нами, держась ближе к деревьям. Затем мы спустимся по склону, который ведет к деревне Маркхоф, и пройдем ее. Ядро 9-й армии собирается в 5 километрах за этой деревушкой, в Шпревальде за равниной. Когда мы соединимся с ними, тогда сражение и начнется.

Я кивнул, разглядывая грунтовую дорогу, проходящую вдоль деревьев опушки. Нам придется двигаться по ней, как выводку уток в ярмарочном тире, гуськом, друг за другом. Даже сейчас кто-нибудь из русских, засевших в Маркхофе, по другую сторону равнины, или замаскировавшись среди деревьев чуть в стороне от него, следит за нашей опушкой, чтобы не пропустить следов подготовки к прорыву. У русских сейчас вдоволь боеприпасов, у них неограниченное число танков[10], несметное количество бойцов[11], которое представлялось неистощимым. И всему этому противостояли несколько «Королевских Тигров», три наши «Пантеры» и собранная с бору по сосенке голодная и оборванная толпа пехотинцев, отчаявшаяся добраться до американцев. Отчаявшаяся настолько, что готова была бросить своих соотечественников на растерзание красным.

Но другого выхода у них не было.

Предрассветный сумрак начинал светлеть, а когда мы направились обратно в наш импровизированный лагерь, горизонт за равниной осветился громадными колоннами пламени, вознесшимися, казалось, до самых звезд. Мы определили, что это могли быть горящие машины одной из наших транспортных групп снабжения, обстрелянных русскими по другую сторону открытой равнины. Сколько же танков, бронетранспортеров, грузовиков и легковых автомобилей надо было сжечь, чтобы в небо вознеслись такие столбы пламени? Ближе к нам все небо было озарено осветительными ракетами, которыми русские пытались разогнать тьму леса. Одна из парашютных ракет спланировала на кроны деревьев прямо над нами, горящий в ней магний поджег сосновые сучья, ярко, как днем, осветившие всю прилегающую местность, так что мы поспешили побыстрее убраться из этого места в ту чащу, где скрывались наши войска и беженцы.

Хотя здесь маскировка тщательно соблюдалась и не было заметно ни одного огонька, впечатление было такое, что в утреннем полумраке весь лес уже проснулся и все работают как черти. Мы миновали особенно темный участок леса, где, как мы знали, стояли «Королевские Тигры», укрытые ветвями деревьев. Проходя, мы слышали шорох этих ветвей, убираемых с корпусов танков их экипажами, и глухое ворчанье прогреваемых мощных моторов. В другом месте наши пехотинцы готовились к выступлению, вполголоса переговариваясь между собой. Но никто не спал – да и как они могли спать, зная, что готовит им утро? Приглушенные разговоры солдат время от времени прорезали плач и крики детей беженцев да утешающее их баюканье матерей, что напоминало нам о нависшей над гражданскими лицами опасности, когда красные войдут в лес. Выбросив из головы эти мысли, я направился к своей «Пантере».

В моем экипаже собрались отличные бойцы: еще накануне вечером, при последних лучах заходящего солнца, они вычистили длинный орудийный ствол башенной пушки «Пантеры», используя прямые шестиметровые сучья, которыми проталкивали сквозь всю длину ствола смотанные в комок тряпки, используя каждый раз новый ком, пока он не стал выходить из ствола чистым. Таким образом они счистили с нарезов в стволе пороховой нагар. Это гарантировало, что орудие будет стрелять гораздо точнее и без деформации ствола. Мы также проверили гусеницы, гидравлическую систему управления и масляные фильтры над двигателем. Потом мы все забрались в «Пантеру» и уселись там по своим местам: я сам, мой башнёр и наш заряжающий устроились на наших штатных местах в башне; радист на своем сиденье за курсовым пулеметом в приливе корпуса, а механик-водитель слева от него у своих рычагов и панели управления.

Спали ли мы? Или же бодрствовали и думали о том сражении, которое предстоит нам утром? Я отдавал дань и тому и другому, переходя от дремы к насущным мыслям, когда приборы наблюдения в моей командирской башенке осветились снаружи огнями разрывов.

С первыми проблесками рассвета беженцы были уже на ногах, глядя, как мы уходим. Серые призрачные фигуры провожали нас, дети прижимались к ногам матерей, кое-кто уже начал выстраиваться, чтобы двинуться вслед за нами, когда мы запустили моторы наших боевых машин. Взревевшие моторы «Пантер» выбросили в воздух струи искр, высветив беженцев красными и оранжевыми волнами. Через смотровые приборы своей командирской башенки я бросил на них последний взгляд: группы бредущих, спотыкаясь, и бегущих за нами людей, когда «Пантеры» начали пробираться меж стволов деревьев к равнине.

Затем вслед за нами выступила пехота.

Через несколько секунд большие группы наших пехотинцев стали появляться вокруг нас изо всех просветов между деревьями, держась в пыли и выхлопных газах, выбрасываемых нашими боевыми машинами, и оттесняя в стороны и назад тех немногих женщин, которые еще пытались держаться наравне с нами, так что в конце концов последние из беженцев оказались за плотной стеной потрепанных серо-голубых мундиров. В свете зари были видны небритые изможденные лица пехотинцев, взгляды которых были полны яростной решимости. Беженцы, которые не могли выдерживать этот темп, были теперь предоставлены своей собственной судьбе.

Воздух в башне моей «Пантеры» был влажным, наполненным запахами и ревом мощного мотора «Майбах», доносившегося до нас сквозь перегородку моторного отсека. Мы двигались со скоростью пешехода между деревьями вдоль старой просеки, ныне усеянной по сторонам остовами брошенных грузовиков, упавшими деревьями, ранеными, которые не могли двигаться и только безнадежными взглядами провожали нашу процессию, лишь глазами моля о помощи. Каждую минуту к нашему авангарду присоединялись все новые и новые пехотинцы, выбирающиеся из лесной чащи и готовые прорываться на запад. Когда же мы приблизились к опушке леса, примерно к тому месту, где мы с Капо проводили рекогносцировку, то глазам нашим представилось необыкновенное зрелище.

Два наших громадных «Королевских Тигра» уже были готовы вырваться из леса на равнину. Каждый раза в полтора тяжелее, чем моя «Пантера», они возвышались на узкой просеке, извергая выхлопные газы, их пятнистая камуфляжная окраска надежно скрывала их от взглядов вражеских наблюдателей. Их необычно длинные 88-мм орудия были направлены на запад, прочь от лесной чащи – при такой длине их стволов существовала опасность, что ствол орудия может задеть деревья, когда боевые машины начнут маневрировать. Лица их командиров, видимые в командирских башенках, не выражали никаких чувств. Заметив наше приближение, они выждали еще несколько секунд, а затем корпуса машин дрогнули, и «Тигры», взревев моторами, рванулись на расстилающуюся перед ними равнину. Воздух за кормой танков дрожал от жара выхлопов их моторов, из-под гусениц назад отлетали раскрошенные сучья и комья земли, вырванные грунтозацепами траков.

На самом краю опушки лихорадочно работали топорами саперы, валя несколько оставшихся деревьев, которые закрывали от посторонних наблюдателей то, что происходило на опушке, но они же мешали транспорту въезжать или выезжать из леса. Одно за другим эти деревья рухнули, и, когда на землю величаво опустилось последнее из них, «Тигры» вырвались на простор. Кроша гусеницами стволы и сучья, отбрасывая в сторону остовы сожженных грузовиков, два «Тигра» выползли на край равнины. Вслед за ними из-под деревьев появился еще один «Королевский Тигр», его наклонный передний броневой лист и длинная, узкая спереди башня несли на себе остатки древесных ветвей, которыми они были замаскированы. Не вписавшись в узкий проход между деревьями просеки, он был вынужден свалить своим корпусом несколько мощных сосен, чтобы выбраться на свободу, теряя при этом время и расходуя драгоценное горючее, а также рискуя порвать гусеницу в сражении с деревьями. Наконец, в хаосе выхлопов, искр, падающих деревьев и рева мотора, и этот «Королевский Тигр» выбрался на равнину и стал продвигаться вперед вдоль опушки леса на запад.

Ответ русских не заставил себя ждать.

Пока наша «Пантера» прокладывала себе путь к выходу на равнину, минуя плотную массу пехотинцев, которых офицеры придерживали, не давая им обойти танки, я прильнул к смотровому прибору и обшарил взглядом всю линию опушки леса. Я видел и идущий перед нами последний «Королевский Тигр», выбрасывающий вместе с выхлопами снопы искр в серые сумерки. Ствол его орудия был направлен влево, через равнину на противоположную ее окраину. Через несколько секунд в борт башни ударил трассирующий снаряд и, срикошетировав от наклонного броневого листа, отлетел к деревьям опушки, с продолжающим ярко гореть пиротехническим составом. «Тигр» качнулся, но продолжал свой путь, развертывая свое орудие в ту сторону, откуда мог прилететь снаряд. Я приказал моему башнёру, который управлял поворотами башни, нажимая ногами на педали, развернуть наше орудие примерно в том же направлении. Сквозь прицельное приспособление в моей командирской башенке я видел в той стороне только темную стену деревьев с висящим между ними утренним туманом, но не замечал никаких следов деятельности неприятеля. Однако над равниной снова протянулся след трассирующего снаряда, несущегося к «Королевскому Тигру».

Я видел, как снаряд ударил в «Тигр», на этот раз в его корму, ближе к гусеницам и натяжному колесу. Трассирующий снаряд на этот раз был осколочно-фугасным и разорвался с ослепительно-белой вспышкой. На моих глазах задний ленивец «Тигра» – металлический диск, который с трудом поднимали три человека, – слетел со своего места и исчез в траве в десятке метров от танка. Гусеница «Тигра» соскочила с поддерживающих катков и разлетелась на части, сматываясь по инерции вперед. 68-тонный танк развернулся поперек своего хода, потеряв управление с одной стороны, и зарылся опорными катками в землю, подняв волну земли и камней. Наконец он замер, порванная гусеница свисала с катков, подрагивая от работы его мотора. Красный «башнёр» прекрасно знал, как поэтапно выводить из строя таких зверей: не пытаясь пробить корпус «Королевского Тигра» бронебойным снарядом, он сначала фугасным боеприпасом лишил его хода и теперь мог перейти ко второму этапу.

Я успел заметить место, откуда был сделан этот выстрел, и приказал моему башнёру навести туда наше орудие. Между деревьев, где уже рассеялся утренний туман, чуть выше небольшой поросли камыша… вот тут! Там просматривались очертания русского Т-34, несколько искаженные пороховым дымом после выстрела.

По моему приказу механик-водитель замедлил наш ход и остановился, чтобы дать возможность прицелиться для выстрела. Мой заряжающий хмыкнул, когда «Пантера» дернулась и остановилась, затем дослал снаряд в ствол, закрыл клиновой затвор и выстрелил. Трассирующий снаряд устремился к цели, а «Пантера» лишь слегка дрогнула, поскольку дульный тормоз и противооткатные устройства орудия поглотили силу отдачи.

Мы снова двинулись вперед и подошли к подбитому «Королевскому Тигру». Сквозь подлесок я различил, что наш снаряд попал в Т-34, поскольку из его переднего броневого листа валил черный дым, а сам танк, видимо потеряв управление, начал выкатываться с линии опушки, сокращая расстояние до нас. Перед нами подбитый танк открыл огонь по Т-34, при каждом выстреле весь его корпус вздрагивал от отдачи. Выстрел следовал за выстрелом, и я понял, что его экипаж намеревается расстрелять весь имевшийся в танке боезапас, прежде чем покинуть обреченную боевую машину. Через свои приборы наблюдения я различил, как на противоположной опушке леса из-за деревьев появляются все новые и новые Т-34, валя на ходу деревья, которые закрывали им вид на нас. И хотя эти русские танки изрядно уступали нашим «Пантерам» в бронировании и вооружении, не говоря уже о «Королевских Тиграх», они явно намеревались вступить с ними в бой, спускаясь по более или менее пригодным маршрутам на равнину[12].

«Королевский Тигр» впереди нас вел беглый огонь, посылая снаряд за снарядом по строю из шести русских Т-34, двигавшихся на нас. Мощное 88-миллиметровое башенное орудие «Тигра» быстро разделалось с двумя из красных танков. Один из них получил попадание снаряда в башню, в результате чего из нее был вырван большой пласт брони, который со свистом улетел далеко на равнину в клубке искр. После этого Т-34, потеряв управление, закрутился вокруг вертикальной оси и замер, уткнувшись носом в островок камыша. Я велел моему башнёру не стрелять в него, чтобы сэкономить боеприпасы, поскольку подбитая машина уже загорелась. Другому Т-34 снаряд «Тигра» пробил передний наклонный броневой лист, и на моих глазах большие куски броневого корпуса разлетелись во все стороны, когда внутри красного танка произошел взрыв.

Башнёр моего танка подбил третий Т-34, попав ему снарядом в маску башенного орудия. Сила удара была такова, что сорвала всю верхнюю часть танковой башни. Т-34 продолжал двигаться на нас, его мертвый командир свесился через остатки изуродованной башни, тело его лизали языки огня. Мы не стали больше стрелять по нему, позволив медленно проехать мимо нас по инерции. Наконец, остановившись, он взорвался в облаке оранжевого пламени.

Я осмотрелся по сторонам через приборы наблюдения, чтобы оценить сложившуюся обстановку. Оставшиеся три Т-34 отступали задним ходом, держась к нам наиболее толстой броней в носовой проекции[13] и ведя непрерывный огонь, без оглядки расходуя свой, вне всякого сомнения, обильный боезапас. «Королевский Тигр» вел по ним огонь, явно намереваясь поразить какой-нибудь из них последними оставшимися снарядами. Ему это удалось – один из снарядов попал в гусеницу отступающего Т-34, которая лопнула и слетела с катков. Этот Т-34 по инерции развернулся, накренился на один борт и замер на месте, обратив к нам всю верхнюю часть корпуса со все еще вращающейся вхолостую уцелевшей гусеницей. «Тигр» выпустил, похоже, свой последний снаряд, попавший в моторный отсек подбитого Т-34. От взрыва снаряда и последовавшего тут же за ним взрыва мотора весь танк вздрогнул, а когда русские танкисты стали выбираться через люки, то полыхнуло горючее, превратив боевую машину в громадную печь, жар от которой распространился далеко вокруг. Я отвел взгляд от фигурок сгоравших в неистовом пламени русских танкистов и увидел, как экипаж подбитого и расстрелявшего весь боезапас «Королевского Тигра» выбирается из корпуса танка наружу и знаками просит нашу «Пантеру» о помощи.

В лесу, вдоль опушки, чуть позади «Королевских Тигров», между деревьями пробирались плотные цепи наших пехотинцев, двигаясь вперед за «Тиграми», которые вели их на запад. Позади нас «Пантера» Капо и наша третья «Пантера» замыкали движение, как и было задумано, прикрывая пехотинцев от новых атак.

Притормозив, я дал возможность экипажу подбитого «Тигра» забраться на корпус нашей машины, и через несколько секунд они уже были там, стоя сзади башни на кормовом броневом листе в дыму от выхлопов из моторного отсека. Когда мы миновали их подбитый танк, я увидел, как он содрогнулся от взрыва изнутри, а сорванные взрывом крышки люков, крутясь, взлетели в воздух. Его экипаж, будучи профессионалами до последней минуты, перед покиданием танка заложил в нем подрывные заряды, чтобы искалеченная, но могущая быть восстановленной боевая машина не досталась в целости красным. После этого мы снова двинулись вперед, держась чуть правее опушки леса с пробирающейся между деревьями массой пехотинцев и имея слева от себя открытую равнину. Примерно в 600 метрах впереди нас прокладывали путь «Королевские Тигры», их башни с длинными орудиями то опускались, то вздымались, когда боевые машины преодолевали неровную местность. Мы уже проделали около двух километров, и нам оставалось пройти еще около трех километров до указанной деревни. Светало, и при свете начинающегося дня становилось возможным уже различить темную хвою сосен.

Я позволил себе стереть пот с лица. Неужели нам повезет и мы сумеем все же прорваться? Красные, похоже, никак не реагировали на наши действия, кроме той краткой контратаки силами шести Т-34. Однако я слишком хорошо знал красных, чтобы допустить, что они сейчас еще спят или отвлечены на что-то другое. Каждую секунду, с каждым скрежетом гусениц, с каждым взревыванием майбаховского мотора, я ожидал какой-нибудь новой угрозы.

И такая беда пришла в виде массированного обстрела, целого града ракет, поднявшихся из-за лесного массива на западе, оставляющих за собой огненные хвосты и через долю секунды обрушившихся на нашу колонну.

– «Катюши»! – крикнул я в ТПУ (танковое переговорное устройство). – Водитель, гони, ради бога, не останавливайся!

Ракеты ударили в землю вдоль опушки, взорвавшись между моим танком и «Королевским Тигром» впереди нас, обдав нашу броню градом отразившихся от нее осколков. Я взглянул в прибор наблюдения назад и успел заметить, что экипаж «Тигра», стоявший на крышке моторного отсека, поспешил укрыться от осколков за нашей башней. Еще один ракетный снаряд взорвался за нами, и двое ребят из экипажа «Тигра» были сброшены взрывной волной едва ли не под гусеницы следующей за нами «Пантеры» нашего Капо. Увидел я и то, как его «Пантера» отвернула чуть в сторону, но так и не понял, удалось ли ей миновать сброшенных взрывом танкистов. Взрываясь среди деревьев справа от нас, ракеты «катюш» породили целый смерч, поднимая в воздух стволы деревьев и заставляя их крутиться волчком, молотя все вокруг. Внизу, на земле, плотная масса наших пехотинцев неслась вперед как одержимая, перепрыгивая через раненых и умирающих, спеша выйти из этой зоны убийственного огня.

Следующий залп ракет нес не осколочно-фугасные, но зажигательные снаряды. Чувствительные взрыватели срабатывали даже от касания веток деревьев, и боеголовки разбрасывали полотнища жидкого пламени, которые каскадом обрушивались на бегущих внизу солдат, погребая несчастных под потоками огня. Люди бежали по огню, прыгали и падали в горящей форме и с тлеющими винтовками на спину. Другие перепрыгивали через них, согнувшись пополам, проскакивали между струями пламени, в отчаянных попытках уйти от всеуничтожающего огня.

Взглянув вперед, я увидел силуэты двух «Королевских Тигров», вырисовывающиеся на фоне пламени. Они подходили в той границе, где заканчивался лес и начинался длинный склон, тянущийся к деревне Маркхоф, которую мы должны были миновать. Я увидел, что громадные боевые машины замедляют ход, а затем и вообще останавливаются у начала склона, удалившись от горящих деревьев. Почему же они остановились там, на кромке водораздела, на самом верху склона, где они отлично видны? Не обращая особого внимания на ракетные снаряды «катюш», по-прежнему рвущиеся вокруг нас, мы приблизились к «Королевским Тиграм», а затем и поравнялись с ними. Наша «Пантера» даже накренилась немного вниз, перевалившись носом через гривку склона, открыв нам все его пространство.

И я тут же понял, почему даже «Королевские Тигры» остановились при виде того, что творится на склоне.

Сама деревушка Маркхоф просматривалась прекрасно, ее разбросанные домишки были охвачены языками пламени, шпиль церкви возносился к небу из окутывавшего здание дыма. Склон, идущий от нас к селению, постоянно понижался на протяжении всех двух километров и был покрыт жестким кустарником, на котором кое-где еще поблескивала не успевшая высохнуть в утренней теплоте роса. И склон этот ходил ходуном от взрывов.

Весь склон непрерывно обстреливался тяжелой артиллерией из занимаемого русскими сектора, снаряды большого калибра, взрываясь, выворачивали из земли пласты почвы размером с хороший автомобиль и взбрасывали их высоко в воздух; падая вниз, они рассыпались на более мелкие части. Склон был усеян брошенными и сгоревшими автомобилями и боевыми машинами, скорбными обломками наших последних частей, которым удалось прорваться на запад до полного окружения. Пока я всматривался в эту картину, в один брошенный восьмиколесный бронетранспортер попал крупный снаряд, подбросивший его своим взрывом на высоту дома, колеса бронетранспортера, крутясь, разлетелись во все стороны. Для любого транспорта попытка пересечь эту зону смерти означала почти неминуемую гибель.

Наш Капо связался с нашим танком по радио, мой радист подключил его к танковому переговорному устройству.

– Нам придется идти вперед! – крикнул он, перекрывая грохот взрывов. – Мы не можем стоять на месте. Смотри, «Тигры» уже двинулись вперед.

И в самом деле – два громадных «Королевских Тигра» начали медленно спускаться по склону, их угловатые передние броневые листы смотрели прямо на горящую деревню внизу, стволы их башенных орудий были направлены туда же.

– Если мы сможем захватить эту деревню и дорогу сквозь нее, – снова раздался в наушниках моего ТПУ голос Капо, – пехота сможет пройти по ней. Двигай за «Тиграми».

– Бог мой! – неожиданно воскликнул наш башнёр. – Боже мой, герр фельдфебель, там внизу раненые!

Как только мы начали двигаться вниз по склону, в хаосе взрывов и осколков, то и дело гремящих о наш корпус, я сразу же увидел, что наш башнёр был прав. По одну сторону склона стояли брошенные прицепы на колесах с резиновыми шинами. Некоторые из них еще были прицеплены к пустым тягачам, другие покоились просто брошенными на открытом месте. Это были металлические прицепы открытого типа, часто используемые медиками для перевозки раненых. Сквозь открытые двери этих прицепов я мог видеть лежащих на носилках раненых, кое-кто из них делал слабые жесты, пытаясь привлечь к себе внимание. Там было пять таких прицепов, в которых лежали, возможно, пятьдесят или шестьдесят раненых.

Мы миновали один из этих прицепов, идя на полной скорости и не имея возможности остановиться, чтобы оказать им помощь. Нашей единственной надеждой на прорыв было нестись как можно скорее и как можно меньше провести времени на простреливаемом пространстве. Когда мы почти поравнялись с первым прицепом, в него попал осколочно-фугасный снаряд, сорвавший своим разрывом боковые стенки прицепа и разбросавший носилки вместе с телами раненых по земле вокруг. Никакой возможности свернуть у нас не было: наша «Пантера» подмяла их под свои гусеницы, даже не покачнувшись, и вдавила тела вместе с носилками в землю. Наш механик-водитель издал стон и выругался в голос, когда это произошло, но никак не мог избежать этого ужаса. В других прицепах, мимо которых мы проносились, были видны искаженные ужасом лица раненых, сбившихся в кучки при виде снарядов, разрывающихся вокруг них, и понимающих, что смерть может поразить их в любой момент. Наконец мы миновали этих обреченных и продолжили свой спуск по склону к деревне, ныряя и покачиваясь с борта на борт от близких разрывов снарядов.

Перед нами я видел, как два «Королевских Тигра», двигавшихся вниз по склону как два паровых катка, смяли в лепешки несколько пустых бронемашин, при этом бензин, оставшийся в баке одной из них, воспламенился, полыхнув из-под гусениц одного «Тигра». Другой «Тигр» угодил в поросшее камышом небольшое болотце, вынырнул из него, весь покрытый грязью и стекавшей водой, но за счет инерции движения проскочил его, потому что шел на такой скорости, что даже топкий грунт не смог задержать его. Этот «Тигр» получил снаряд в борт по касательной, поэтому был только сорван броневой лист, прикрывающий сверху гусеницу, который улетел прочь в облаке искр, но танк не замедлил движения ни на секунду.

Когда мы двигались за «Королевскими Тиграми», я осмотрелся по сторонам, ища взглядом две наши остальные «Пантеры». Капо, узнаваемый по антенне командирской радиостанции, двигался сразу за нами, но наша третья «Пантера» плелась позади, все больше замедляя ход. У нее были какие-то проблемы с двигателем, либо она получила попадание снарядом в ходовую часть. Она замедлила ход до такой степени, что отстала очень далеко от нас, так что я был вынужден снова следить за ситуацией впереди нас.

Мы приближались к деревне и уже могли различить русские противотанковые орудия, установленные за насыпными земляными брустверами по границе луга. Один противотанковый снаряд ударил нас в передний броневой лист с такой силой, что я лязгнул зубами, а затем другой срикошетировал от нашей башни рядом с моей головой, отчего я испытал нечто вроде удара по темени. Хотя мы продолжали двигаться, я успел заметить, как несколько противотанковых снарядов один за другим срикошетили от мощной брони «Тигров», идущих перед нами. Эти снаряды, снабженные трассирующими элементами, спирально закручивались в воздухе, отразившись от брони «Тигров», которые продолжали как ни в чем не бывало двигаться посреди моря осколков. В один из «Тигров» попал осколочно-фугасный снаряд, но он взорвался, ударившись о башню, и не повредил гусеницы.

Во время движения все наши танки качались, то вздымаясь вверх, то клонясь вниз, поскольку мы двигались по неровной поверхности, – и эти резкие движения делали крайне трудной задачу для наводчиков русских противотанковых орудий: попасть снарядом в какое-то определенное место корпуса наших боевых машин. Мы шли на скорости 30 километров в час, то и дело отклоняясь от прямолинейного движения, будучи едва в состоянии управлять нашими монстрами, и буквально через несколько секунд позиции вражеских противотанковых орудий уже закачались в смотровых приборах прямо перед нами.

У нас не было времени тормозить – да и делать это было совершенно незачем. «Королевские Тигры» сначала смяли земляной бруствер так, что из-под гусениц во все стороны полетели только комья земли. Я увидел, как весь расчет русского противотанкового орудия развернулся и побежал во все стороны от летящего на них колосса. Но сначала гусеницы «Тигра» размолотили на части их орудие, а потом пулеметный огонь из танка скосил пытающийся спастись бегством расчет. Уцелевшие и раненые нашли свою смерть под широкими гусеницами «Тигров» – я увидел, как их траки окрасились красным, но затем над той же позицией пронеслись и мы, совершив те же разрушения.

Ствол и колеса противотанкового орудия оказались прямо перед нашим носом, когда мы, в свою очередь, проломили земляной бруствер. От удара всей массой нашего танка орудие, вращаясь, взмыло в воздух и отлетело в сторону. Его судьба постигла и его расчет, их сапоги и каски взлетели до уровня нашей башни, когда наш механик-водитель несколько развернул машину, чтобы разделаться с другим противотанковым орудием. Когда мы на него наехали, это даже подбросило нашу машину вверх, – и мы, как мне показалось, даже повисли на какую-то долю секунды в воздухе, а потом всей массой обрушились вниз, вминая орудие в почву. Я даже услышал и почувствовал, как при этом взорвались разложенные около орудия и подготовленные к стрельбе снаряды, но уже в следующую секунду наша «Пантера» оставила за кормой эту позицию и устремилась к домам деревеньки.

Я мог видеть, как некоторые красные убегают от нас по главной (и единственной) улице деревеньки, а другие их сотоварищи обстреливают нас из стрелкового оружия и бросают в нас гранаты. Приняв решение израсходовать часть нашего драгоценного боезапаса, я приказал моему башнёру расчистить нам путь. Два осколочно-фугасных снаряда разметали по сторонам всех оставшихся красных, и стрельба вокруг нас прекратилась.

С резким рывком мы остановились около земляной стены загона для скота какого-то фермера. В этом загоне валялось много туш разных домашних животных, с ногами, задранными вверх. Справа от нас два «Королевских Тигра» время от времени вели огонь по деревне, а рядом со мной «Пантера» Капо продвинулась вперед по главной улице, послав несколько снарядов вдоль нее, в небольшую площадь, которая просматривалась в конце улицы.

Я оглянулся на склон у нас за кормой. Третья «Пантера», оставшаяся от нашего взвода, застряла на склоне, из ее моторного отсека тянулась струйка черного дыма. Она дергалась и делала рывки вперед, как будто намереваясь продолжить свой путь, но было ясно, что ее шасси заклинило. За ней масса германских пехотинцев неслась вниз по склону, отнюдь не дисциплинированными группами, но единой ордой в голубых пятнистых камуфляжных комбинезонах и форме цвета «фельдграу»[14], каждый сам по себе, сквозь еще витающий в воздухе сизый дым разрывов, стараясь как можно быстрее добраться до нас. Всходившее за их спинами солнце заливало своим сиянием обуглившиеся стволы сосен, вырисовывая длинными тенями неровности почвы на склоне и массы людей, старающихся преодолеть их.

Эта толпа исступленно спасающихся людей преодолела около сотни метров склона, когда на нее снова обрушился залп реактивных снарядов «катюш». За то время, пока мы в танках спускались вниз по склону, расчеты советских реактивных установок явным образом поменяли наводку так, чтобы залп пришелся по склону, – и вот теперь снаряды с осколочно-фугасными и зажигательными боевыми частями обрушились прямо в толпу бегущих по склону пехотинцев.

Первой жертвой этого залпа стала застрявшая на склоне «Пантера», причем именно в тот момент, когда толпа солдат огибала ее. Колоссальной силы удар реактивного снаряда начисто сорвал башню танка с его корпуса, швырнув экипаж танка прямо в массу бегущих солдат, где они сразу же исчезли под тысячами полевых ботинок. Второй снаряд взорвался прямо посреди бегущих людей, а потом и еще один – и я отвел взгляд от этой бойни и вида летящих во все стороны частей человеческих тел.

Сквозь уже порядком запылившийся смотровой прибор я мог видеть перед нами обширный выгон у околицы деревни, разбитые дома и кормовой броневой лист «Пантеры» Капо, который двигал стволом орудия влево и вправо от осевой линии главной улицы деревни, высматривая возможные очаги сопротивления. Я увидел группу советских солдат, выскользнувших из пустого проема двери справа от танка Капо, держащих в руках небольшие угловатые предметы, в которых я тут же узнал русские противотанковые мины – мне приходилось их видеть. Мой башнёр тоже увидел и узнал их – и дал очередь из спаренного с башенным орудием пулемета МГ. Красные рухнули на мощенную булыжником улицу, их тела катились по камням мостовой под ударами пулеметных пуль. Слева от меня два громадных «Королевских Тигра» прогромыхали к окраине деревеньки и остановились около живописного деревянного здания как олицетворенная мощь войны. Затем они медленно объехали всю деревню, использовав незамощенный проселок, который проходил рядом с селением через заливной луг.

Как только моя «Пантера» начала входить в селение, тут же, следуя по пятам за ней, его стала заполнять и германская пехота. Сотни наших оборванных и истощенных товарищей, сумевших спуститься сквозь ад огня на склоне, бежали, шли или брели, хромая, за «Королевскими Тиграми», тогда как другие – лучше вооруженные и явно более бдительные – осторожно продвигались вслед за нами к центру селения, внимательно осматривая фасады домов и проверяя сады в поисках спрятавшихся неприятельских солдат.

На центральной площади деревни, где остановились «Пантеры» Капо и моя, наше внимание тут же привлекла колонна русских грузовиков, у которой можно было разжиться горючим, и группа русских пленных солдат, согнанных вместе. Мы тут же приспособили их к делу, как только убедились, что грузовики заправлены бензином, а не дизельным топливом. Снабдив пленных ручными насосами, мы поручили им перекачивать драгоценное для нас топливо из бензобаков грузовиков в две оставшиеся «Пантеры».

Несколько снарядов упали и разорвались среди домов деревеньки, сорвав с них крыши и заставив сложиться стены, но обстрел явно стал терять интенсивность – русские артиллеристы, похоже, еще не сообразили, что их солдат в деревне уже нет. Когда обстрел несколько утих, гражданские жители деревни и беженцы сгрудились вокруг наших «Пантер» и стали упрашивать нас взять их с собой, увезя от окружающих красных.

– Нам предстоит прорываться сквозь Шпревальд на запад, – отвечал им Капо. – Это опаснейшая задача, и мы не можем задерживаться здесь ради вас.

Жители деревни, беженцы, солдаты и наши танки покинули деревню и двинулись к редколесью, которым начинался Шпревальд, наша цель, под первыми деревьями которого стояли два «Королевских Тигра». Вслед за нашими «Пантерами» устремилась пешком толпа в несколько сотен гражданских жителей и беженцев. Миновав «Королевских Тигров», мы стали ведущими. Местные жители оказались кстати – одна из женщин с карабином через плечо, плотно прижавшись к нашей башне, указывала нам самые широкие просеки, помогая как можно быстрее добраться до самой чащи леса.

Когда деревня, пропав из вида, осталась далеко позади, я услышал рев самолетных двигателей.

Троица красных самолетов того типа, известного как штурмовики[15], пронеслась над оставшейся за нашими спинами деревней, обстреливая ее с бреющего полета из всего бортового оружия. Я увидел, как крайние, еще видные над деревьями крыши ее домов, крытых красной черепицей, разлетелись на куски. К тому времени, когда мы заворачивали за поворот дороги и втягивались в лес, вся деревня уже окуталась непроглядным облаком дыма и пепла.

Русские наконец-то поняли, что мы прорвались сквозь их огонь. Судьба Маркхофа нас больше не интересовала, он остался за нашими спинами, и мы должны были забыть про него. Теперь мы были там, куда и стремились, в самом Шпревальде, так что нам оставалось только пересечь его и прорваться на запад.

– Что ж, вот мы и в котле, – сказал мне Капо, связавшись со мной по радио из своей «Пантеры». – Теперь мы стали котловыми танками.

Немецкое слово «Kessel» означает: котел, емкость для кипячения воды. В переносном значении котел представляет собой группу войск, окруженную врагами, но не желающую сдаваться окружившим ее. Так что котел – это живая, дышащая масса солдат и гражданских, танков, транспортных средств, лошадей и телег. Теперь мы были частью такого котла.

Прорыв из котла

Сказать, что мы были в котле не одни, было бы чертовским преуменьшением. Котлом был весь Шпревальд, расположенный несколько восточнее небольшого городка Хальбе, места, названия которого я никогда ранее не слышал, но никогда не смогу забыть. В Шпревальде росли в основном древние дубы, сосны и березовый подлесок, этот лесной массив протянулся километров на тридцать с востока на запад, перемежаясь небольшими озерами, вересковыми пустошами и противопожарными полосами, где не росли никакие деревья. Вся эта местность теперь кишела людьми – десятками тысяч людей, как мы стали понимать, когда углубились в чащу леса, направляясь на запад.

Лесные просеки – полосы ничем не покрытой земли, служащие для вывоза сухих деревьев, но никак не для прохода армии, – были переполнены людьми, идущими, ковыляющими, едущими и скачущими на запад. Часть их была военнослужащими всех званий, знаков различия и формы одежды, в том числе вермахта, войск СС и подразделений фольксштурма, все перемешанные между собой. Фольксштурмисты были одеты в гражданскую одежду, но были вооружены «панцерфаустами» (фаустпатронами) и грубо сделанными автоматами, производившимися специально для их вооружения. Среди военных было много раненых, они брели на костылях или ехали, усевшись на любой транспорт, который согласился принять их, – будь то танк, грузовик или запряженная лошадью телега. Люди спали, примостившись на броне танков, медленно ползших вдоль просек, или сидели на их башнях, свесах брони над гусеницами или даже верхом на башенных орудиях, время от времени клюя во сне головой и на минуту просыпаясь.

С военными смешивались и гражданские беженцы – пожилые мужчины, женщины всех возрастов, множество детей; все они устало брели или просили подсадить их на какой-нибудь транспорт. Кое-кто из гражданских были вооружены охотничьими ружьями, пистолетами или армейскими карабинами, выглядели они похожими на солдат – с одним только вещевым мешком за плечами и с карабином в руке. Другие двигались вместе со своим немудреным домашним скарбом, который везли в ручных тележках или на телегах, запряженных лошадьми или волами. Некоторые из беженцев гнали с собой и домашний скот, и довольно часто нашим танкистам приходилось спрыгивать с «Пантеры» и расчищать себе путь среди стада коров, свиней или овец, которых гнал перед собой длинной палкой фермер.

Двигавшиеся позади нас эсэсовские «Королевские Тигры» позволяли подсаживаться только солдатам из войск СС – на каждом из них ехало по дюжине солдат, камуфляжная форма хорошо маскировала их среди густой листвы и солнечных пятен.

Продвижение наше по узкой просеке среди различных препятствий и брошенной техники происходило мучительно медленно, и, осторожно продвигаясь между дубовыми деревьями, мы несколько раз становились свидетелями ужасных картин. Порой низко над пологом деревьев на бреющем полете проносились советские самолеты, ведя наугад огонь из бортового оружия по всему, находящемуся на земле, и не особо беспокоясь о том, попали они или нет, и по чему, собственно, они стреляли. Во время одной из таких атак с бреющего полета самолет послал поперек нашей просеки очередь трассирующих снарядов, которая срезала несколько тяжелых сучьев с деревьев. Один из них обрушился прямо на семью, толкавшую перед собой ручную тележку с вещами, – мать, бабушку и детей, – убив двух женщин. Их тела были оставлены среди подлеска, а потрясенные дети просто взяли из коляски кое-что из вещей и продолжили путь, оставшись без всякой защиты, и вскоре затерялись в бесконечной толпе пеших беженцев. Среди деревьев также взорвались несколько реактивных снарядов «катюш», обдав нас дождем осколков и кусков древесины, которые ранили сидящих на броне людей.

Женщина из деревни, которая помогала мне ориентироваться в лесу, стоя на броне танка рядом с моим башенным люком, была ранена в руку крупным обломком дерева, и я дал ей бинт из нашей медицинской укладки. Стиснув от боли зубы, она сама перевязала себя, глаза ее были полны слез.

Уже во второй половине дня мы остановились, чтобы долить масло в двигатель и дать ему остыть, поскольку на малом ходу он опасно перегревался. Отведя с просеки две наши «Пантеры», мы свалили несколько молодых невысоких деревьев, чтобы сделать себе место для остановки рядом с просекой и не создать просвета в кронах деревьев над головой. Когда двигатель «Пантеры» был выключен, его металл начал потрескивать, сокращаясь при охлаждении, и большая глыба майбаховского мотора тихо шипела в тени. «Королевские Тигры» расположились рядом с нами, из их моторных отсеков поднимался дымок перегретого масла, а их механики-водители открыли вентиляционные жалюзи, чтобы дать моторам остыть.

Двигатели «Пантеры» и «Тигра» имели сходную конструкцию: моторный агрегат был заключен в мощный короб из броневой стали, а радиаторы охлаждения размещались в двух отдельных отсеках, разнесенных по бортам танка. Сделано так было для того, чтобы вода не заливала двигатель, если танку придется переправляться вброд через реку, поскольку лишь немногие из мостов могли выдержать вес 48-тонной (44,8 тонны. – Ред.) «Пантеры» или почти 70-тонного «Королевского Тигра». Но в результате такого технического решения двигатель легко перегревался в своем стальном гробу и возгорания в моторном отсеке были постоянной проблемой.

Мы залили в мотор последнее остававшееся у нас масло, а затем сказали прибившимся к нам пехотинцам, что останавливаемся на час. Мы использовали это время, чтобы проверить гусеницы нашего танка и шасси, а пехотинцы расползлись вокруг, чтобы пошарить по окружающему нас лесу. Когда мы уже заканчивали осмотр ходовой части танка, несколько человек из пехоты наткнулись на стоявший в густом кустарнике «Хорьх», германский автомобиль того класса, который предпочитали крупные чиновники и старшие офицеры. Солдаты, обнаружившие его, позвали нас, чтобы мы осмотрели находку.

За рулем автомобиля сидел офицер СС, уставившись невидящим взглядом сквозь ветровое стекло, голова его склонилась к дверце машины. Очевидно, совсем недавно он покончил с собой выстрелом в рот – пистолет еще был зажат в его руке, а с головы стекала не успевшая свернуться кровь. Рядом с ним на переднем сиденье располагалась женщина в гражданской одежде – элегантный летний костюм и шляпа. Она тоже была мертва, руки кротко сложены на коленях, глаза закрыты, во рту – незажженная сигарета.

Теперь эсэсовцы панически боялись Красной армии. После нескольких лет опустошения России, после противотанковых рвов, полных мертвых тел, после обычая не брать пленных эсэсовцы прекрасно знали, что от красных им не приходится ждать снисхождения. Да и почему, после всего этого, они могли надеяться на снисхождение? За три года на территории России эсэсовцы натворили таких дел, которые невозможно описать словами. Так что для эсэсовца было куда лучше лежать сейчас мертвым рядом с красивой любовницей, чем попасть в руки мстительных красных.

Для этих двух мертвых тел в «Хорьхе» мы уже ничего не могли сделать. Мы лишь досуха выкачали бензин из бензобака их автомобиля, который оказался заполненным доверху, и поделили бензин между нашими танками.

Тени уже стали удлиняться, когда мы снова двинулись в путь. Лесной массив, по которому мы двигались, был так полон жизнью и смертью, что за каждым поворотом дороги нам открывались новые препятствия и страдания. Бредущие пешком штатские то и дело окликали нас, спрашивая, куда им нужно держать путь, умоляли дать им возможность поехать на танках. Некоторые протягивали нам своих детей, демонстрируя, как они измождены и больны, убеждая нас, что они не смогут пройти весь тот путь – 100 или 200 километров до вожделенного запада. Но мы ничего не могли сделать для этих людей, и порой наш башнёр был вынужден пускать в ход лопату, чтобы отогнать штатских мужчин, которые пытались забраться на корпус нашего танка.

Когда стали сгущаться вечерние сумерки, моя проводница из деревни сказала мне, что до центра лесного массива осталось 3 или 4 километра.

– Мы должны быть там очень осторожными, – прибавила она.

– «Мы»? – переспросил я ее.

– Я думала, что могу остаться при вашем танке, – сказала она, – поскольку была полезна вашей группе.

– Как ваша рука?

– Болит.

– Если бы у нас остался морфий, я бы вам дал.

– Неужели его нет в вашей аптечке? Рука болит просто чертовски. Неужели вы не можете дать мне морфий, герр фельдфебель?

– Мы использовали его весь, мадам.

– Я вам не верю, – произнесла она сквозь зубы, баюкая свою руку. – Думаю, вы бережете его для себя.

Я ничего не ответил на это, поскольку танк, в очередной раз дернувшись, остановился на распутье трех лесных дорог, перекресток этот был весь забит телегами, к тому же здесь стоял даже автобус, весь заполненный ранеными. Теперь я в первый раз внимательно посмотрел на эту женщину. Ей было на вид лет сорок, ее серые глаза пылали негодованием.

– Хоть немного морфия, – повторила она. – Пожалуйста.

Перед нашей «Пантерой» застряла телега с ранеными, запряженная в нее изможденная лошадь бессильно опустилась на согнутые в коленях передние ноги. Лежавшие в телеге раненые вскрикивали от боли, когда проходившие мимо люди невольно толкали эту телегу.

– Я израсходовал последний морфий из нашей танковой укладки два дня тому назад, – сказал я женщине. – Один человек из нашего экипажа был ранен осколком снаряда. В почки. Он умирал три дня, и мы давали ему морфий, чтобы он не мучился от боли. Когда весь морфий вышел, он стал умолять пристрелить его.

Женщина вытерла нос здоровой рукой, явно смягчаясь.

– И вы застрелили его?

– Да, выстрелом в голову. Надеюсь, кто-нибудь поможет и мне умереть, если я попаду в такое же положение. Но послушайте, я найду вам морфий где-нибудь по дороге. Вы нам очень помогли.

С юга и востока стали слышны звуки боя, было похоже на то, что русские пытаются даже в котле испытывать наши силы, чтобы совершенно измотать нас. Проходящие солдаты кричали нам, что русские углубляются в котел группами по два-три танка[16].

По мере нашего продвижения деревья начали мало-помалу редеть, и время от времени можно было видеть очертания русских самолетов, пролетающих над кронами деревьев на фоне голубого вечернего неба. Нам пришлось наломать побольше веток, чтобы их листвой плотнее замаскировать корпуса и башни наших танков, и тщательно следить за небом, прежде чем пересекать каждый отрезок дороги, лишенный плотной завесы деревьев.

На открытом пространстве между деревьями мы наткнулись на остатки взвода из трех штурмовых орудий – низкопрофильных истребителей танков на шасси танка Pz-IV, весьма грозное оружие[17]. Мы остановились за ними, пока их внимание было приковано к просвету в кронах деревьев, где в любую минуту могли появиться русские самолеты. Первое штурмовое орудие двинулось вперед, съехав с просеки и держась под кронами растущих вдоль нее деревьев. Второе орудие выждало несколько минут, взревело мотором и двинулось вслед за первым, также держась подальше от просвета в пологе леса. Последний истребитель танков долго не решался двинуться в путь, его командир всматривался в небо так долго, что наши солдаты уже начали кричать ему, чтобы он начинал движение или освободил бы путь.

Его командир не обращал на эти крики никакого внимания, даже если и слышал их, и в конце концов скомандовал механику-водителю двигаться.

Как только низкая, приземистая боевая машина, кренясь, стала пересекать открытое пространство, в небе над нами появились силуэты русских штурмовиков, их тени скользили по лесной просеке. Истребитель танков увеличил скорость, теперь он решил все же укрыться под кронами сосен, и он уже наполовину проделал это. Но тут сквозь полог леса прорвался ракетный залп[18], сбивая наземь древесные сучья, поразивший истребитель танков прямо в борт.

Боевую машину подбросило в воздух, затем она рухнула гусеницами на землю, потеряв, очевидно, всякую возможность управления ею. Влача за собой струю дыма, выходившего сквозь жалюзи моторного отсека, она по инерции проехала боком на группу деревьев, растущих около просеки, свалила несколько из них и встала, опрокинувшись на борт. Деревья зашатались и рухнули на землю – что сразу увеличило открытый прогал над просекой, дав русским летчикам возможность прекрасно видеть то, что происходит под покровом леса. Из моторного отсека боевой машины выбилось пламя, и она наконец остановилась в гуще поваленных деревьев, прекрасно видимая с неба в разрыв между кронами сосен.

Люди, облепившие мою «Пантеру», попрыгали на землю и изо всех сил рванули в глубину леса, поскольку каждый из них понимал, что последует далее. Гражданские, солдаты и медики – все широкими прыжками стремились побыстрее оторваться от нас, ставших столь явной мишенью для штурмовиков. Только беженка из деревни осталась с нами, прижавшись к задней части башни, по-видимому чересчур испуганная, чтобы скрываться в лесу, пока я осматривал небо, ожидая возвращения штурмовиков. Но я не увидел и не услышал ничего – и приказал моему механику-водителю гнать через открытое пространство. Это было довольно рискованно – но еще более рискованно было оставаться там, где мы находились, в просвете среди поваленных деревьев, где огромный столб дыма от горящего истребителя танков, прекрасно указывал место, где находится цель.

Я опустился на свое место в башне, и мой механик-водитель рванул танк с места с такой скоростью, что меня прижало к задней стенке башни. Сквозь приборы наблюдения я видел, как мимо нас проносятся деревья, горящий истребитель танков, один член экипажа которого пытается выбраться из него через люк, с объятым пламенем телом. Затем просека перед нами осветилась взрывами падающих ракет, разносящими на части землю и деревья, их осколки барабанили по броне, когда мы прорывались сквозь дым разрывов.

Сгрудившиеся позади нас танки не стали терять времени, и через минуту обе наши «Пантеры» и оба «Королевских Тигра» миновали просвет в лесном пологе и уже двигались в относительной безопасности под густыми кронами деревьев. Пройдя несколько сот метров, мы остановились, и я выбрался из башни, чтобы оценить состояние нашего корпуса. Вокруг нас стали понемногу собираться солдаты и штатские, которые прибились к нам и проделали путь вокруг просвета под покровом деревьев.

Деревенская беженка лежала на моторном отсеке моей «Пантеры», спиной на вентиляционных жалюзи, ее одежда почернела от дыма горящего масла и в нескольких местах была порвана осколками ракет. Глаза ее были открыты, она еще дышала, но воздух выходил из ее легких сквозь раны в груди с протяжным свистящим звуком. Подняв на руки, я отнес ее к толпе беженцев и солдат и опустил на землю. Это причинило ей изрядную боль, она застонала и закатила глаза. Капо подошел ко мне и встал рядом.

– Мы должны двигаться, – сказал он, глядя на женщину. – Штурмовики шныряют повсюду.

– Я обещал этой женщине найти для нее морфий, – ответил я. – У нас уже ничего не осталось.

– Она умирает.

– Она помогла найти нам дорогу. Да и вообще очень нам помогала.

Капо вздохнул и, повернувшись, крикнул, чтобы из его танка принесли медицинскую укладку. Достав оттуда шприц-тюбик с морфием, он ввел ей в руку лекарство. Когда морфий подействовал, женщина застонала и открыла глаза. Неуклюже двигая рукой, она пошарила ею в кармане, достала оттуда фотографию и протянула ее мне. Я взял ее, а женщина затихла. По моим прикидкам, ей оставалось жить десять – двадцать минут. Под действием морфия она заснула.

Я бросил взгляд на фото, которое она мне отдала. На нем была изображена молодая девушка лет восемнадцати или двадцати, ее сходство с умирающей женщиной говорило, что это, по всей видимости, ее дочь. Нахмурившись, я спрятал фотографию в карман кителя. Несколько самолетов пронеслось на бреющем полете над кронами деревьев, и участок дороги, который мы только что миновали, взорвался клубами оранжевого пламени. Лишь много позднее я снова вспомнил об этой фотографии.

Далее по нашей просеке эта примитивная лесная дорога была изрыта воронками после недавней бомбардировки, и наше продвижение еще более замедлилось, поскольку мы были вынуждены объезжать эти воронки вместе с другими участниками движения. В ряде случаев эти воронки были наскоро перекрыты досками и бревнами; эту работу проделали обреченные на смерть и муки люди, которых мы называли хиви.

Хиви было сокращением немецкого слова Hilfswilliger, «хильфсвиллигер» – «добровольный помощник». Так называли советских солдат, которые попали в плен в годы наших успехов, в 1941 и 1942 годах, когда ни у кого не было сомнения в том, что германский «паровой каток» раскатает СССР тонким слоем. В то время эти люди содержались в германских лагерях для военнопленных, которые представляли собой квадратные участки земли, огражденные колючей проволокой, – никаких бараков, никаких палаток, никакой, даже самой примитивной, крыши над головой. Никакой еды, кроме травы под ногами; никакой воды, кроме дождя с неба. Скольких мы убили таким образом в этих лагерях, когда наша охрана из-за проволоки равнодушно смотрела на то, как красные убивают друг друга? Доходило ли их число до миллиона, или – как шепотом передавалось в слухах – мы довели до голодной смерти скорее два миллиона человек? Хиви – это те из пленных, кто добровольно соглашался помогать германским войскам, чтобы выбраться из этого ада, они трудились на нас как рабочие, строители, водители и на других должностях, не требующих ношения оружия. Вознаграждением за это им была возможность жить, получать каждый день солдатский рацион и одеяло на ночь. После поражения под Курском в 1943 году красные солдаты далеко не так быстро сдавались в плен, а те, кто все же попадал в плен, куда менее охотно шли на службу в германскую армию. Они рассказывали нам, что в наказание за сдачу в плен их семьи могут быть отправлены в ГУЛАГ за Полярный круг.

Теперь на территории Германии хиви оказались между молотком и наковальней. Если бы они прекратили помогать нам, то от них не было бы никакого толку и они не заслуживали бы своей пайки. Наказанием им стала бы пуля или петля. Единственным их утешением было то, что они в свое время попали в плен, а поэтому их семьи находятся в безопасности. Но если они сейчас будут схвачены русскими, то их личности в конце концов будут установлены – а потом и хиви, и их семьям последует смертный приговор[19]. Что же делать человеку в такой ситуации, какой выбор ему предпочесть? Кое-кто из хиви кончал жизнь самоубийством теми средствами, которые они могли найти, тогда как другие продолжали работать на нашу армию, надеясь на то, что каким-нибудь образом смогут избежать такой судьбы[20]. На их лицах застыло выражение напряженности и страха, а их работа была трудом обреченных людей, угрюмых и методичных.

Мы миновали группу таких хиви, числом человек в десять, все они были одеты в смешанные обрывки русской и германской военной формы и в столь же рваную гражданскую одежду. Они голыми руками поднимали из воронки 75-миллиметровое противотанковое орудие, тогда как расчет орудия просто стоял рядом и наблюдал за происходящим. Тягач орудия стоял в придорожной канаве, из его двигателя валил дым. Когда мы поравнялись с ним, мимо нас пробежал пехотинец, громким криком предупреждая, что красные уже рядом.

Деревья слева от нас зашатались, падая, и, когда они коснулись земли, мы увидели зеленую «морду» танка Т-34, пробивающегося сквозь лес менее чем в пятидесяти метрах от нас. За его кормой я увидел еще один русский танк и взвод русских пехотинцев, пробирающихся через поваленные стволы деревьев по направлению к нам[21]. Неподалеку от нас раздались панические крики беженцев, поскольку, после стольких лет пропагандистских рассказов о «красных зверях», эти звери неожиданно появились совсем рядом во плоти и крови.

Тем временем хиви просто нырнули в воронку от бомбы, оставив противотанковое орудие торчать на ее краю и предоставив расчету орудия хвататься за карабины. Если беженцы в панике бросились во все стороны, то я опустился на свое сиденье в башне, приказав механику-водителю остановить «Пантеру», развернув носом к красным, а башнёру – изготовиться к стрельбе и открыть огонь.

Мы с русскими наперегонки стремились сделать первый выстрел. В танковой дуэли зачастую побеждает тот, кто сделает первый выстрел, если он, разумеется, попадет в цель. Пусть даже первый снаряд и не уничтожит вражеский танк, он может перебить тому гусеницы или оглушить экипаж и выиграть несколько решающих секунд для второго выстрела. Задача состоит в том, чтобы быстро использовать положение корпуса своего танка, развернув его носом к вражескому, и, развернув башенное орудие с помощью гидравлических устройств, нацелить его на врага и произвести выстрел.

Странная особенность конструкции «Пантеры» состояла в том, что развернуть башню мог только наводчик-башнёр – у командира не было педали для разворота башни. Так что в эти бесценные секунды, когда башнёр разворачивал башню вправо и влево и наводил орудие, припав лицом к подбитому резиной орудийному прицелу, он становился самым ценным членом экипажа боевой машины. Башня «Пантеры» разворачивалась довольно медленно, но у нас имелось преимущество: мы уже были неподвижны, тогда как Т-34 все еще продолжал ломиться сквозь падающие деревья по направлению к нам.

Грянул наш выстрел, вспышки трассера снаряда слились в одну сплошную красную линию – и с такого расстояния наш 75-миллиметровый снаряд пробил башню Т-34 чуть пониже маски башенного орудия. Сквозь приборы наблюдения я видел, как вражеский танк от силы удара подался назад и уперся кормой в молодой дубок, выворотив его корни из земли. Красные пехотинцы рассыпались вокруг подбитого танка и продолжали подбираться к нам, не обращая внимания даже на то, что взрыв боеукладки сорвал башню Т-34 с корпуса танка и подбросил ее вверх на столбе пламени. Упав после этого на землю, башня похоронила под собой нескольких пехотинцев – но остальные даже не замедлили своего продвижения к нам.

Мы открыли по ним огонь из курсового пулемета и свалили нескольких на землю, и тут мой башнёр заметил второй Т-34, который, переползая через поваленные деревья, изо всех сил рвался к нам. Когда его нос задрался вверх, мы выпустили снаряд ему в днище – но выстрел пропал бесцельно, поскольку в следующий момент вражеский танк снова занял горизонтальное положение, а посланный нами снаряд срикошетировал от скошенного под большим углом переднего броневого листа в облаке металлических осколков. Мой башнёр от досады только выругался и снова припал к прицелу орудия, а заряжающий с дьявольской быстротой дослал в замок новый снаряд – но, как только он закрыл клиновой затвор, второй Т-34 открыл огонь по нас.

Я ожидал, что это будет трассирующий снаряд или же осколочно-фугасный снаряд, которым противник намеревается перебить нам гусеницы, но вместо этого из башни Т-34 вырвалась длинная прямая струя горящей жидкости, стремительный поток огня, который понесся сквозь стволы деревьев в нашу сторону, мельком задев при этом одного из красных пехотинцев, пытавшихся увернуться от этого огненного потока, и превратив того в горящий факел. Его товарищи не сделали даже попытки погасить его, но продолжали пробираться сквозь лес, норовя зайти к нам во фланг.

Этот Т-34 оказался танком, оснащенным огнеметом, напоминавшим обычное орудие, и выброс пламени из него сквозь деревья сопровождался столь обильным дымом, что сквозь него несколько секунд не было видно самого танка[22]. Мой башнёр вполголоса выругался, не отрывая лица от рамки прицела орудия. Он понемногу разворачивал башню, стараясь угадать, где из дыма появится наш противник, чтобы как можно быстрее послать туда снаряд. Я приказал заряжающему держать наготове осколочно-фугасный снаряд, намереваясь снести им ствол огнеметной установки противника. По нашему правому борту красные пехотинцы вели перестрелку с расчетом противотанкового орудия и взводом германских пехотинцев, которые подтянулись из леса к месту нашей схватки, – но из тех тысяч, которые должны были скрываться вблизи среди деревьев, только около пятидесяти человек вышли вперед, чтобы дать отпор врагу.

Когда я снова всмотрелся через смотровой прибор в рассеивающийся дым, то увидел, что огнеметный танк вновь появился сквозь пламя и дым и опять целится в нас. Новая струя горящей жидкости пронеслась сквозь деревья леса, минуя нас, потому что вражеский танк то и дело кренился на поваленных деревьях. Однако я прекрасно понимал, что стоит хоть небольшому количеству этой жидкости попасть нам на кормовой отсек, как она тут же проникнет сквозь жалюзи охлаждения на мотор – и мощнейшего взрыва не миновать. Мы, экипаж танка, тут же превратимся в кучки пепла, поскольку не успеем выбраться из обреченной машины. Я уже ощущал отвратительную вонь горючей жидкости и чувствовал ее нестерпимый жар даже сквозь броневые листы.

Прогремел наш торопливый выстрел, снаряд ударил в край башни Т-34 и, срикошетив от наклонного листа брони, с визгом унесся в лес. Огнеметный танк наклонил свой корпус вперед, разворачивая орудие так, чтобы следующий выстрел пришелся прямо по нас, и поднимая ствол огнемета так, чтобы струя огня рухнула на нас сверху вниз. Но командир русского танка не успел осуществить этот замысел. Наш осколочно-фугасный снаряд разорвался на маске орудия, сила взрыва, как я и рассчитывал, сорвала тонкий ствол огнемета[23], который, крутясь, со свистом улетел в лес, унося с собой огонек воспламенителя. Из развороченного отверстия в маске орудия хлынула жидкость, каскадом рушась на переднюю часть Т-34, – и, как только он врубил задний ход, чтобы оторваться от нас и скрыться между деревьями, мы влепили ему еще один осколочно-фугасный снаряд в то же самое место.

Эффект от этого попадания не заставил себя ждать. Должно быть, осколки снаряда пробили резервуар с горючей жидкостью для огнемета, потому что крышку башни сорвало взрывом и вверх взметнулся столб пламени. Мы все, экипаж «Пантеры», вполголоса вознесли молитвы небесным силам, что такая судьба постигла наших врагов, а не нас. Можно только было догадываться, что происходило в исковерканном корпусе Т-34, когда воспламенился весь запас горючего, а пламя вымахнуло на 30 или 40 метров в воздух. Через несколько секунд пламя опало, а боеукладка танка взорвалась, разметав его на части среди леса.

Но бой еще не закончился. Красные пехотинцы после гибели своих танков начали отступать, удерживая, однако, на приличном расстоянии пулеметным огнем преследующую их нашу пехоту. Я увидел, что, проходя мимо воронки с лежащим на ее краю противотанковым орудием, красные разразились криками и принялись бурно жестикулировать в восторге от того, что обнаружили укрывшихся на ее дне безоружных хиви. Наши пехотинцы обстреливали их уже не так интенсивно – возможно, экономя драгоценные боеприпасы, но также, как я подозревал, и для того, чтобы посмотреть, что русские будут делать со своими бывшими соотечественниками, обнаруженными в воронке. Я выбрался из башни на крышку моторного отсека, чтобы как следует осмотреться, и не увидел больше ни одного вражеского танка, приближающегося с того или другого направления. Остатки огнеметного танка продолжали догорать неподалеку, выбрасывая языки оранжевого пламени.

Я также видел, как русские пехотинцы окружили воронку, закладывая гранаты в ствол противотанкового орудия, чтобы вывести его из строя, а потом открыли огонь из своих автоматов по дну воронки. Еще я успел увидеть, как корчатся и дергаются тела хиви, поражаемых пулями своих соотечественников. Я крикнул одному из стоявших на земле наших пехотинцев, молодому фельдфебелю, чтобы они открыли по красным огонь и спасли хиви, но было уже поздно. Закончив, красные пехотинцы бросились сквозь лес к своим позициям, крича что-то во весь голос по-русски и размахивая руками.

На несколько минут во всем лесу наступила тишина, нарушаемая только шипением и треском догорающего среди деревьев Т-34. Я спросил пехотного фельдфебеля, почему его люди не поспешили спасти хиви в воронке. Он пожал плечами.

– Да и так уже хиви в котле становится слишком много, – ответил он. – Они начинают превращаться в проблему. Если красные хотят решить ее за нас, то пусть делают это.

Когда наш танк обходил воронку и двинулся дальше, я высунулся из башенного люка и взглянул вниз. Хиви лежали бесформенной кучей на ее дне, их тела еще дымились от попавших в них пуль. Поверх их тел покоилось сброшенное вниз противотанковое орудие с изуродованным стволом. Когда колонна двинулась на запад, эта картина постепенно стерлась из нашей памяти.

В Хальбском котле тела мертвых лежали там, где они упали, либо были оттащены на обочину дороги и брошены там среди деревьев. Я заметил несколько трупов, брошенных в болото, и еще несколько, сброшенных в воронки от бомб. Но я ни разу не видел, чтобы тело погибшего человека было погребено в выкопанной могиле или хотя бы присыпано землей.

Вперед мы продвигались довольно медленно, в сгущающихся сумерках позднего вечера. В теплом, насыщенном пылью воздухе картины, звуки и запахи котла отмечались моими органами чувств и впечатывались в память с потрясающей четкостью. В башне «Пантеры» воздух был горяч и насыщен запахами масла и взрывчатки, внизу под башней на дне моторного отсека глухо урчала трансмиссия. Мы собрали стреляные гильзы 75-миллиметровых снарядов из гильзоуловителя под орудием, выбросили их наружу через люк заряжающего в заднем броневом листе башни и открыли все крышки люков в попытке провентилировать наше внутреннее пространство танка. Отсутствие в «Пантере» верхнего люка для заряжающего в башне делало эту задачу нелегким делом. Ведя наблюдение обстановки по сторонам через смотровые приборы моей командирской башенки, я видел мерное покачивание за нами двух эсэсовских «Королевских Тигров», везущих на своей броне груз измотанных в боях солдат войск СС. Да и на нашем танке каждый сантиметр брони был занят телами раненых, которые умолили нас позволить им добраться до чаемого запада на транспорте; они цеплялись перебинтованными руками за любую неровность на корпусе танка, даже за срезы открытых люков в башне. Даже на скошенном переднем броневом листе нашего корпуса, с выбоинами и канавками от вражеских снарядов, не пробивших броню, сидели раненые, упираясь ногами в звенья запасных траков, закрепленные спереди на нашем корпусе.

Вокруг нас со всех сторон раздавались взрывы, со стороны границ котла гремела артиллерийская канонада, и случайно долетавшие до нас шальные снаряды время от времени взрывались в кронах деревьев. Нам пришлось, чтобы освободить себе дорогу, столкнуть в придорожную канаву брошенные авиаторами грузовики со все еще свисающими из их бензобаков ручными насосами. В столь трудные времена эти грузовики оказались загруженными картинами и серебряными сосудами, явно награбленными в каких-то церквях. Все это добро было разбросано по сторонам теми, кто пытался отыскать среди их груза самое необходимое – горючее, воду и боеприпасы. Большая воронка рядом с одним из грузовиков была полна трупами солдат и штатских, взрослых и детей, сваленных туда без всякого порядка и церемоний. Когда мы проезжали мимо нее, тошнотворный запах разложения заставил мой желудок сжаться и подступить к горлу. На болотистой лужайке в лесной прогалине зеленая поверхность мха была усеяна различными транспортными средствами, сброшенными сюда с дороги. Среди них была и великолепная «Ягдпантера», самоходно-артиллерийская установка класса истребителей танков[24], утонувшая в болоте уже почти по крышу, по которой привольно разгуливали лесные птицы.

Сквозь несколько поредевшие деревья мы рассмотрели открытое луговое пространство, на которое рухнул американский бомбардировщик «Летающая крепость», при этом его фюзеляж ушел глубоко в землю, а хвостовой стабилизатор вздымался вверх едва ли не до крон деревьев. Но по этому лугу вела огонь артиллерия, и хотя нас так и подмывало поискать в обломках этого самолета горючее или что-нибудь съестное, мы видели, как снаряды падают все ближе и ближе к поверженному гиганту. Наконец один снаряд попал точно в фюзеляж и, взорвавшись, превратил остатки самолета в фонтан разлетающихся во все стороны обломков металла. Несколько снарядов разорвалось среди деревьев неподалеку от нас, и через минуту лес был полон криков боли беженцев, перемешанных с грохотом взрывов. Наконец обстрел сместился в сторону от нас, оставив после себя целую колонну горящих автомобилей и мертвые тела беженцев, разбросанные в подлеске. Затем толпа пеших беженцев и различных транспортных средств снова двинулась вперед. Движущиеся вокруг нас беженцы и солдаты то и дело просили подвезти их, умоляли дать им воду, еду, лекарство или хотя бы сказать, куда им идти. Никто из них не знал точно, где находятся их друзья или подразделения. Часть военнослужащих держались вместе группами, будучи под командой своих офицеров, но большинство брели без всякого руководства, сбиваясь в кучки так, как того требовала обстановка.

Деньги, похоже, потеряли в котле всякую ценность. Я своими глазами видел, как штабной офицер протягивал бумажник, набитый рейхсмарками, водителю «Ханомага» за то, чтобы его подвезли на бронетранспортере. Предложение это было с негодованием отвергнуто, но водитель «Ханомага» подсадил пожилую пару, которая отдала ему за это золотое кольцо. Единственными ценностями были золото, вода, бензин, еда и морфий – именно ими люди в котле дорожили больше всего. Никакого порядка уже не существовало, а если кое-где еще силой поддерживалось какое-то подобие дисциплины, то она была грубой и деспотичной.

На одном участке в этом секторе мы заметили что-то, что показалось нам полевой танкоремонтной мастерской, стоявшей около какого-то сарая. Я сначала увидел мощную стальную раму крана, которая использовалась, чтобы снимать башни и поднимать моторы из кормовых отсеков наших танков для их замены: высокая стальная конструкция, которая могла надвигаться поверх даже самых тяжелых наших танков. Я испытал неимоверное облегчение, увидев эту ремонтную мастерскую, поскольку блок трансмиссии в моей «Пантере» буквально дышал на ладан. Мощная силовая цепь была рассчитана только на 800 километров, а у нас с момента попадания танка в котел с ней было пройдено 900 километров. Стальной картер в носовой части корпуса имел значительную течь, а когда механик-водитель переключал скорости, я слышал, как проскальзывает зацепление шестерней к коробке передач. Если какой-нибудь агрегат двигательной системы откажет в бою, для всех нас это, безусловно, будет концом всего.

Но есть ли у нас время, чтобы произвести замену, если замена благодаря какой-то чудесной случайности вообще возможна здесь?

Я увидел, что под рамой крана уже стоит другая «Пантера», а на передней части ее корпуса расположились три механика, с грустью смотрящие вниз на крышку, закрывающую доступ к трансмиссии. Я прекрасно знал всю последовательность действий: переднее расположение трансмиссии «Пантеры», приводящей в движение передние ведущие колеса – «звездочки», требовало от механиков предварительно снять прямоугольную броневую плиту, закрывавшую сиденья радиста и механика-водителя. Эта плита, часть общего бронирования корпуса, должна была быть освобождена от крепящих ее болтов и затем поднята с помощью крана. Механикам предстояло залезть в открытый корпус, освободить от креплений целиком весь агрегат трансмиссии и также вынуть ее краном из корпуса. Затем нужно было поместить на посадочное место новый агрегат, устройство столь громоздкое, что его надо было опускать буквально по миллиметру зараз, чтобы быть уверенным в правильной его посадке.

После того как все это будет проделано, требовалось открыть моторный отсек в корме танка и вынуть броневую вентиляционную решетку. Затем предстояло вынуть краном весь блок мотора фирмы «Майбах», а затем установить новый блок в бронированный корпус внутри моторного отсека. Опытные механики могли проделать все эти операции за день, дав тем самым «Пантере» возможность пройти еще 800 километров вплоть до новой замены целиком мотора и трансмиссии.

Поэтому, когда я увидел рядом с сараем этот кран над «Пантерой» и трех механиков, стоявших на корпусе танка, я решил, что подобная операция как раз находится в процессе ее осуществления. Но затем я обратил внимание на то, что нигде не видно запасных частей и инструментов, обычно разложенных вокруг, лишь «Пантера» с краном над ней и механики, стоящие на корпусе. Затем я осознал, что эти механики зачем-то соединены с краном: от их шей тянулись веревки к стальной балке крана. Вглядевшись, я понял, что веревки обвивают шеи механиков, другие их концы закреплены на балке.

Заслонив глаза рукой от солнца, я всмотрелся в происходящее у сарая. «Пантера» взревела мотором, выбросив из выхлопных отверстий дым, и быстро отъехала задним ходом на несколько метров. Механики, стоявшие на корпусе, потеряли опору под ногами, повисли на веревках, их ноги теперь словно выбивали чечетку, а тела конвульсивно подергивались в петлях. Командир «Пантеры», стоявший в башне танка, бросил на них беглый взгляд, а затем повернулся лицом вперед, по ходу машины, двигатель снова взревел, и танк двинулся вперед по лесной просеке. На его борту я заметил маркировку танкового корпуса СС.

Время поджимало, и мы не могли останавливаться, чтобы разобраться во всем происходящем. Но когда мы миновали сарай и кран, я отметил для себя, что эти три человека, качающиеся сейчас в петлях, были одеты в вермахтовскую форму танковых механиков: заляпанные машинным маслом черные комбинезоны, которые я видел множество раз. На шее каждого из них висела табличка с надписью, которую я успел прочитать на ходу:

«Этот человек помог красным, отказавшись помочь войскам СС».

Выезжая на лесную дорогу, я снова оглянулся, на балке крана уже рассаживалось налетевшее воронье.

Котел не был тем местом, где можно было бы высказывать протесты или сожаления или обсуждать вопросы вынесения смертных приговоров. Это было место, где необходимо двигаться вперед, стиснув зубы, и слушать только рычание своей трансмиссии, а не стоны раненых или умирающих.

Разобравшись с различными советами относительно направления, мы даже в сгустившейся темноте сумели найти дорогу к тому месту, где среди вековых дубов сосредоточились танки и другие бронированные боевые машины. Здесь собрались три истребителя танков «Хетцер»[25], эти проворные небольшие самоходные орудия, с которыми сейчас возились их экипажи, и взвод танков Pz IV. Эти машины находились в плохом состоянии: их дополнительные сетчатые экраны смяты и порваны, из лючков доступа к двигателям шел темно-коричневый дым. Один из этих танков тащил на буксире трофейный русский Т-34 без башни. Этот надежный русский танк (сейчас – одно его шасси) прошел бог весть сколько километров и сменил множество хозяев – но все так же надежно и без жалоб служил тому, кто им управлял.

Мы медленно проползли мимо этих боевых машин, по-прежнему неся на броне наш груз раненых и влача за собой колонну прибившихся к нам пеших беженцев, пока одиночный «цепной пес»[26] не указал нам на лесную поляну, где можно было разжиться информацией. К тому времени, когда мы добрались до этого места, тьма ночи уже изрядно сгустилась, а наши моторы снова здорово перегрелись. Эсэсовские «Королевские Тигры» со скоростью пешехода уползли в сторону, ведомые пешим провожатым, который был соединен телефонным кабелем с механиками-водителями этих машин. Танки, принадлежавшие танковому корпусу СС, собирались в лесу где-то севернее. Капо и его башнёр отправились переговорить с другими собравшимися здесь танкистами, мы же открыли решетки моторного отсека и принялись обследовать майбаховский двигатель, который потрескивал, остывая.

Окружавшие нас пешие беженцы, похоже, были готовы идти всю ночь. Поведение людей начинало становиться непредсказуемым, многие, похоже, уже отринули все свои страхи. В посвежевшем ночном воздухе стоны раненых смешивались со звуками импровизированных попоек, скорбные молитвы перекрывал звон бутылок.

Кое-кто из мужчин и женщин, разбившись попарно, нашли себе укромные местечки в темноте под кустами и предавались там любви, звуки их любовного общения прекрасно были слышны в воздухе весенней ночи: звуки существ, отчаявшихся найти какую-нибудь надежду в ужасе котла. Одна женщина-зенитчица даже не дала себе труда найти хоть какое-то укрытие, но приняла в себя парня из войск СС прямо на земле между деревьями, ее глаза, смотрящие в небо из-под его плеча, ничего не выражали. При виде такого ее отчаяния мы только покачали головой, но у кого достало бы духу заклеймить ее позором – потому что кто мог бы сказать, когда оборвется ее жизнь и сколько времени их тела останутся не изуродованными войной? Высоко в небе над нами вспыхнула осветительная парашютная ракета и стала медленно снижаться, ее резкий, безжизненный свет во всех деталях обрисовал происходящее вокруг нас. За удачливым эсэсовцем выстроилась целая толпа, его товарищи ждали своей очереди.

Весь Рейх пришел в эти дни к подобному состоянию.

И сколь глубоко еще ему придется пасть?

Было уже около 23 часов, но небо порой становилось светлым как днем, когда на кроны деревьев опускались осветительные ракеты или над нашими головами перекрещивались светящиеся следы трассирующих снарядов, падавших и взрывавшихся где-то далеко от нас. Звуки боя по периметру котла теперь были слышны гораздо громче, походило на то, что красные затягивали петлю все туже. Мимо нас то и дело брели группы раненых солдат, умоляя оказать им медицинскую помощь, кучки беженцев толкали ручные коляски со своими ранеными или больными, говоря нам, что русские подходят все ближе и ближе. На наших глазах одна беженка покончила с собой выстрелом из пистолета; ее мертвое тело лежало на земле между деревьев, неподалеку от бесстыжей зенитчицы и страстного эсэсовца.

Вернулся наш Капо, а вместе с ним и группа командиров других бронетанковых подразделений, собравшихся в этой части леса. Они несколько минут постояли около нашей «Пантеры», негромко разговаривая между собой, а потом разошлись. Капо собрал нас, отдельно от кучек пеших солдат, в узком пространстве между двумя параллельно стоящими нашими «Пантерами», так что по обе стороны от нас всю группу танкистов скрывали большие опорные катки танков. Наши механики-водители инстинктивно проводили руками по тракам гусениц, бессознательно прикидывая степень их натяжения. Над кронами деревьев высоко в небе зажглась зеленая ракета, бросая призрачный свет на наши лица по мере своего снижения.

– Котел невелик, но переполнен, – без всяких эмоций стал рассказывать наш Капо. – В нем собрались около ста тысяч военных и, возможно, тысяч двадцать или тридцать гражданских беженцев[27]. Вокруг нас красные дислоцировали свежие части, новую бронетехнику и постоянно давят на нас. Через день или два от котла ничего не останется.

Он взглянул в пространство между танками на группу беженцев, в основном женщин и детей, спящих в кузове подбитого грузовика, стоящего между деревьями. Дети спали, положив голову на грудь матерей, в гаснущем свете зеленой ракеты их лица уже напоминали трупы.

– Так что те, кто может вырваться из этого котла, сейчас пойдут на прорыв. В полночь.

– Через сорок пять минут, герр лейтенант? – уточнил я. – Но наше горючее…

– Через сорок пять минут, – кивнул Капо. – Мы будем пробиваться через местечко Хальбе, это деревня сразу к западу отсюда. Ее удерживают красные, но у нас сосредоточено много бронетехники на узком участке. Мы рассчитываем прорваться через Хальбе на равнину, которая расстилается за ней, а потом пересечь автостраду Север – Юг у городка Барут или рядом с ним. После этого останется 40 или 50 километров до позиций 12-й армии, которая готова принять нас. Мы пройдем по коридору 12-й армии и выйдем к Эльбе. Мы знаем, что западный берег Эльбы в руках американцев. Мы будем взяты в плен на западе, в американской зоне. Мы все знаем, почему это следует сделать таким образом. По окончании войны Германия будет нуждаться в нас, а если мы попадем в лапы русских, мы никогда снова не увидим Германию.

Опускавшаяся на парашюте зеленая ракета запуталась в кронах деревьев и подожгла их. В это же время послышался свист падающих снарядов, и мы инстинктивно попадали на землю между танками, надеясь, что броня «Пантер» сможет защитить нас от осколков. Приподняв немного голову, я увидел, что грузовик, кузов которого был полон женщин и детей, разлетелся от разрыва снаряда на части. Тела беженцев, видные в свете горящих крон деревьев, вращаясь, летели в воздухе. Когда корпуса танков вздрогнули от разрывов, я инстинктивно прижался лицом к земле и вцепился в нее пальцами, ноздри забило запахом взрывчатки и дымом, а в ушах стояли стоны и крики раненых, перекрывавшие грохот взрывов.

Когда артиллерийский обстрел прекратился и снаряды перестали падать, я поднялся на ноги, не в силах взглянуть в сторону разорванного на части грузовика. Капо был уже на ногах и смотрел на остатки автомобиля. Изуродованные тела беженцев были разбросаны вокруг него силой взрыва, видные в зеленом свете другой ракеты. Неподалеку от них, тоже мертвые, лежали тела женщины-зенитчицы и ее любовников-эсэсовцев. Их тела оказались в одной дымящейся куче, глаза женщины по-прежнему были открыты и ничего не выражали.

Мы запустили моторы наших танков.

Дорогу к исходному пункту начала прорыва показывали «цепные псы» и офицеры-танкисты, державшие в руках фонарики с синими стеклами и сгонявшие всех пеших с лесной дороги, при необходимости применяя при этом силу. Мы видели, как один из «цепных псов» отшвырнул нарушившего это правило пешего пехотинца, освобождая нам дорогу для проезда, а потом просто пристрелил его из автомата, когда тот попытался все же вернуться на дорогу. Уцелевшие тележки и телеги просто переворачивались, очищая проезд, их штатские владельцы молча смотрели на нас в свете парашютных ракет и снарядных разрывов по периметру котла. Мы миновали один из дубов, горевший жарким пламенем, вокруг него были разбросаны тела раненых солдат, которые пытались укрыться под ним, когда в дерево попал снаряд.

Наш путь был освещен пламенем горящего русского самолета, который, идя на бреющем полете, задел кроны деревьев, рухнул справа от нас и взорвался, пламя его взрыва было похоже на восходящее солнце. Мы двигались за двумя самоходными «охотниками за танками» – «Хетцерами», – и, когда на один из них упало дерево, обездвижив его, мы просто сдвинули его с дороги, упершись в него своим носом, и освободили путь. За нами двигалось целое сборище различной бронетехники, тоже добирающееся к исходному пункту прорыва, а за ним, как мы знали, колонна пеших солдат и беженцев на телегах, в машинах и грузовиках, старающихся не отстать от бронированного острия, которое должно было пронзить район городка Хальбе и двинуться далее на запад.

План прорыва был достаточно грубым – но другим он быть и не мог, потому что советские войска все время сжимали кольцо вокруг нас, минуту за минутой, метр за метром. Первые удары должны были нанести «Королевские Тигры» танкового корпуса СС, поддержанные оставшейся на ходу бронетехникой, артиллерией и мотопехотинцами из 21-й танковой дивизии вермахта.

– Парни из СС отчаянно рвутся быть первыми, кто выскользнет из этого котла, – с кривой усмешкой на лице сказал нам Капо. – Они прекрасно знают, что ни в лагерь, ни в тюрьму они не попадут – даже в Сибири. Любой эсэсовец, который попадет в лапы красных, будет пристрелен или забит до смерти на месте. Поэтому мы можем рассчитывать на них как на лидеров прорыва.

Я видел вспышки залпов наших артиллеристов, заметные между стволами деревьев по обе стороны от лесной дороги. Артиллеристы имели приказ расстрелять все свои снаряды, затем привести в негодность замки орудий и следовать пешим ходом к исходному месту начала прорыва. Но предварительно они должны были слить бензин из бензобаков своих тягачей, чтобы обеспечить горючим танковый удар. Впереди нас двигалась «Пантера» Капо, из выхлопных труб вылетали искры, обозначавшие ее путь, а впереди танка просматривалось открытое пространство, ведущее к Хальбе. Я видел сквозь деревья опушки леса, что там уже разгорался бой. Вспышки выстрелов, падающие ракеты и рассыпающие звезды разрывы снарядов освещали вересковую пустошь сполохами огня. Я опустился на сиденье в своей командирской башенке, захлопнул над собой крышку люка и покачнулся, когда мы съехали с пригорка лесной дороги на открытое пространство пустоши.

Сквозь смотровые приборы моей командирской башенки я различил профиль церкви в Хальбе, силуэт которой выделялся на фоне огненного занавеса. Независимо от того, что происходило в этом маленьком городке, сейчас он напоминал средневековый ад, полный искр и огней. Наша «Пантера» двинулась по вересковой пустоши, отбрасывая в стороны неподвижные легковые машины и грузовики, застывшие на открытом пространстве. Осветительные ракеты, непрерывно взлетавшие в небо, создавали освещение, варьировавшееся от полумглы до яркого солнечного полудня, что заставляло зрение постоянно адаптироваться к происходящему снаружи. При свете одной из таких ракет я увидел, как «Пантера» Капо на полном ходу таранила мотоцикл с коляской, который от удара взлетел в воздух и, кувыркаясь, перекрыл мне все поле зрения, рухнув на нашу башню, после чего соскользнул вниз и пропал из виду. Мы нырнули в не замеченную нами низину – и я вознес молитву, чтобы это оказался не противотанковый ров. Когда мы выбирались на противоположную ее сторону, я заметил след трассирующего снаряда, прошедшего рядом с нами, а затем, когда танк снова выравнивался на равнине, получили еще два попадания в передний броневой лист. Оказалось, что по окраине городка установлены русские противотанковые орудия. Теперь нам следовало сделать выбор: либо остановиться на месте и открыть по ним огонь, либо продолжить движение, став для них трудной подвижной целью. Капо, однако, не колебался ни секунды: я видел, как кренился и раскачивался его танк, двигаясь на полном ходу зигзагообразным курсом к городку. При каждом повороте командирской «Пантеры» мимо нее бил снаряд противника.

Мы последовали его примеру, но, когда до городка оставалось две-три сотни метров, были вынуждены замедлить ход, чтобы найти дорогу и не попасть в какую-нибудь воронку или ров, которые наверняка стали бы для нас роковыми. На этом отрезке своего пути мы сблизились с «Королевским Тигром», который стоял неподвижно, уткнувшись опущенным носом в большую воронку, очевидно влетев в нее на полном ходу. Его длинноствольное орудие было поднято таким образом, что могло вести огонь по противотанковым орудиям русских, и через пару секунд обрушило на них море огня. Когда мы миновали застрявший танк, я увидел, как в борт его башни ударил трассирующий снаряд, а через долю секунды другой. Громадная 70-тонная машина вздрогнула всем корпусом, крышки ее люков отлетели вверх, а из самих люков вырвались столбы пламени, затем взрыв изнутри сорвал с нее башню, а из корпуса взмыла к небесам колонна огня.

Освещенные этим огнем, мы представляли отличную цель для врага, но уже буквально были поверх уцелевших противотанковых орудий, которым теперь было не до ведения огня.

Противотанковые орудия русских были частично вкопаны в землю и установлены на позициях по окраине городка, но шедшие в передовой волне «Королевские Тигры» уже ужасно их перемололи своими гусеницами. В неровном свете ракет я увидел, что несколько этих орудий перевернуты и раздавлены танками, их стволы и колеса представляли теперь собой бесформенные кучи стали, вокруг которых были разбросаны изуродованные тела их расчетов. Однако одно орудие еще уцелело, и вокруг него суетились номера расчета. С раздирающим душу скрежетом металла мы остановились, чтобы дать нашему башнёру возможность прицелиться. С дистанции в 50 метров мы одним осколочно-фугасным снарядом уничтожили позицию орудия. Некоторые солдаты из расчета орудия, видимые на фоне пламени горящего городка, подняли вверх руки в знак того, что они сдаются. Мой башнёр положил их всех одной очередью из спаренного с башенным орудием пулемета, и мы ворвались в предместья городка.

Открытое пространство сменилось сараями фермеров, а затем первыми очертаниями домов жителей Хальбе, стоящих пока еще на некотором отдалении от самого городка. «Пантера» Капо уже двигалась среди фермерских построек, а впереди нее я различил один из тех «Королевских Тигров», которые возглавляли прорыв, его профиль четко вырисовывался на фоне бушующего пламени. Повсюду вокруг рвались снаряды, откалывая большие куски от построек и раскачивая наш танк. В неровном свете мы едва не столкнулись с танком Pz IV[28], который неподвижно застрял у какого-то сарая. Глядя сквозь смотровые приборы, было трудно понять, что точно творится вокруг, все поле зрения застилали дым и пыль. Я высунул голову из командирской башенки, чтобы разобрать наш путь вперед.

Грохот взрывов и вспышки пламени оглушили и ослепили меня.

Танк Pz IV, остановившийся перед нами, порвал гусеницы, которые теперь по инерции слетели с поддерживающих катков и бесформенной кучей громоздились перед ним. Экипаж танка выбирался на его корпус, жестами прося нас подобрать их. Когда я крикнул им, чтобы они забирались к нам на броню, из траншей и окопов рядом с нами показались фигуры солдат в форме Красной армии, они стали окружать подбитый Pz IV, пытаясь залезть на его корпус. Буквально через несколько секунд весь экипаж Pz IV был мертв, один из танкистов, который попытался было перепрыгнуть осаждавших, был убит ударом штыка в шею одним из этих русских охотников за танками. Мои стрелок-радист и башнёр открыли огонь из пулеметов и длинными очередями буквально изрешетили и нападавших, и уже мертвые тела немецких танкистов. Тела недавних врагов лежали теперь одно на другом, едва ли не в обнимку, их кровь, смешиваясь, стекала по танковой броне.

Но как только эта опасность миновала, появились русские танки.

И это были отнюдь не обычные, уже ставшие привычными Т-34 – я понял это сразу, когда один из этих монстров стал наводить на нас свою приплюснутую продолговатую башню с длинным стволом орудия. Это были танки серии ИС, то есть «Иосиф Сталин» – некий эквивалент «Королевского Тигра», с более медленным в работе, но смертельно опасным башенным орудием[29], значительно более мощным, чем 88-миллиметровое орудие «Тигра». Я сообщил направление на один из них моему башнёру.

– ИС! – пробормотал он в ларингофон, и я почувствовал, как разворачивается башня нашей «Пантеры», когда он начал наводить свое 75-миллиметровое орудие на русский танк.

Я откинулся к задней стенке башни, откуда через смотровые приборы едва мог различить ИС, стоявший на отдалении примерно ста метров от нас, весь окутанный дымом. Этот тяжелый советский танк обычно располагался на определенном расстоянии от передовой и вел огонь по своим противникам с расстояния километра в два или даже больше – но ночью, да еще в дыму, ему пришлось подойти куда ближе, чтобы обнаружить свои жертвы. Его колоссальное башенное орудие уже было частично повернуто в нашу сторону, но наша башня разворачивалась быстрее, к тому же наводчику помог наш механик-водитель, который, притормозив гусеницу одного борта, развернул весь корпус танка в нужном направлении, так что наводчику осталось довернуть наше орудие на незначительный угол и быстро прицелиться. Пока русский танк еще разворачивал свое башенное орудие, наше уже выстрелило. Снаряд рикошетировал от брони русского колосса и с воем унесся куда-то в лес. Дым нашего выстрела заполнил башню, но мой заряжающий почти на ощупь дослал снаряд в патронник орудия и закрыл затвор. Прогремел новый выстрел нашего орудия. Я моргнул, протер глаза и уставился на нашего противника.

– Наш снаряд, – пробормотал я. – Он же…

– Ну да, – хмыкнул башнёр, – он просто воткнулся в броню.

Наш 75-миллиметровый снаряд, все еще дымясь, больше чем наполовину торчал из брони башни ИС, подобно рогу дьявола.

– Задний ход!

Мы резко подали танк назад, снеся стену какого-то сарая, когда ИС выстрелил по нас. Его снаряд прошел рядом с нами и унесся куда-то в Шпревальд. Мы были на расстоянии пистолетного выстрела от этого русского танка, почти ничего не видя в дыму, в совершенно незнакомой для нас местности. Наверняка мы знали только одно – мы должны прорваться сквозь этот городок Хальбе, а русский ИС перекрывает нам путь.

«Пантеры» Капо нигде не было видно – а где же наши «Королевские Тигры»? Как же нам прорваться мимо этих русских монстров в город, а оттуда на запад? Каждая мысль, каждое дыхание обострялись грохотом разрывов минометных мин, рвущихся между нами и этими ИС. Если мы не сумеем прорваться мимо них, выход из котла будет снова перекрыт, а сотню тысяч его обитателей ждет ужасная судьба.

Русский танк ИС был значительно медленнее при перезарядке своего мощного орудия, которое, как мы знали, имело систему раздельно-гильзового заряжания, при которой собственно снаряд и метательный заряд заряжались по отдельности, как у орудия линкора. За это время мой заряжающий уже успел подать новый унитарный снаряд в патронник орудия, и я приказал моему башнёру снова вести огонь по ИС, который стрелял по нас – но поразить на этот раз его ходовую часть, а не корпус или башню. Такой прицел было трудно взять в окружающем нас дыму, в котором в качестве цели была видна только носовая часть «Сталина». Прогремел наш выстрел, но снаряд рикошетировал от наклонного переднего броневого листа советского танка.

Всего за пару секунд нам удалось перезарядить наше орудие и изготовить его к выстрелу, который оказался удачнее, – наш снаряд сорвал правый передний трак «Сталина» с его ведущего колеса, заставив боевую машину тяжело осесть на землю до осей опорных катков.

Прежде чем его экипаж смог как-то среагировать на это, я велел механику-водителю как можно быстрее двигаться и обойти «Сталина» таким образом, чтобы зайти ему в корму, где броня, закрывавшая двигатель, была куда тоньше лобовой. Не обращая внимания на гремящие вокруг нас разрывы мин, мы выбрались из остатков сарая, обошли «Сталина» справа, а затем сбавили ход и развернулись так, что наше орудие оказалось направленным в кормовой броневой лист красного танка. Я увидел, что «Сталин» пытается развернуться на одной уцелевшей гусенице, но его движение было очень медленным, а наш башнёр смог прицелиться куда быстрее.

Наш точно нацеленный бронебойный снаряд пробил относительно тонкую (60 мм) кормовую броню русского монстра. Опускающиеся на парашютах ракеты так ярко освещали все происходящее, что я ясно увидел, как наш снаряд пронизал броневой лист, выбив из него тучу металлических осколков. Затем снаряд изменил направление движения, отразившись от чего-то внутри моторного отсека и вылетев вертикально вверх через жалюзи охлаждения, сопровождаемый фонтаном искр. От удара жалюзи охлаждения вылетели в разные стороны, а весь ИС охватило вспыхнувшее пламя, сменившееся дымом горящего масла, который щупальцами обволакивал танк, пытавшийся в это время рывками стронуться с места.

Мы начали отходить задним ходом от места схватки, чтобы сэкономить драгоценные для нас снаряды, но экипажу «Сталина» было уже не до нас. Я увидел, как открылись крышки люков и из танка выбрался, спокойно и сохраняя порядок, его экипаж: пять человек, некоторые из них были вооружены автоматами. Наш стрелок-радист открыл огонь из курсового пулемета и уничтожил двоих из них, но вооруженные члены русского экипажа увернулись от огня и бросились к нашему танку, подойдя так близко к борту «Пантеры», что оказались в «мертвой зоне» – я не видел их через смотровые приборы командирской башенки. Мы немедленно двинулись задним ходом – тут же, в дыму, уперлись кормой в какой-то холм, который не могли преодолеть. Наши проклятия слились в мощный хор, когда опорные катки танка стали проскальзывать, а когда мы все же попробовали задним ходом преодолеть этот холм, то его корма оказалась на весу в воздухе, а гусеницы стали выбрасывать вверх землю, поскольку вес машины тянул нас вниз. Когда же мы соскользнули с холма, танк всем корпусом рухнул на землю, а двигатель взвыл и тут же замолчал.

Наша «Пантера» потеряла ход, мы не могли сдвинуться с места.

Никому из нас не пришло в голову обрушить град проклятий на нашего механика-водителя – он точно знал, что ему следует делать. Он нажал на кнопку стартера, чтобы вновь запустить двигатель, стартер взвыл, но двигатель так и не заработал, его молчание терзало наши сердца. Я взглянул в глаза заряжающего, полные слез, но не нашел слов, чтобы утешить его. Неужели мы застрянем здесь и будем вынуждены присоединиться к беззащитной толпе беженцев, потоком прорывающихся через Хальбе?

– Ради бога… – пробормотал наш башнёр. – Давай же, ну пожалуйста…

– Не схватывает, – едва слышно произнес механик-водитель. – Ну никак не…

Я услышал какие-то звуки на кормовой части танка.

Были ли это германские солдаты, взбирающиеся на броню танка, стоящего в центре сражения?

Взглянув через задний смотровой прибор командирской башенки, я разглядел силуэт русского танкиста в столь узнаваемом ребристом шлеме, пытающегося разбить вентиляционные жалюзи двигателя прикладом своего автомата. Этот verdammt[30] красный горел желанием отомстить нам за гибель своего прекрасного танка ИС. Я выстрелил из пистолета сквозь лючок в задней стенке башни, специально имевшийся там для подобных случаев. Однако угол стрельбы был слишком большим, а без работающего двигателя мы могли провернуть башню только очень медленно с помощью ручного маховика. Хватило бы одной пули из автомата русского, которая пробила бы наш бензинопровод, или гранаты под вентиляционные жалюзи, чтобы «Пантера» больше не сдвинулась с места. Тогда я открыл крышку моего люка в башне, снял со стенки башни свой МП-40[31] и высунул его ствол наружу, намереваясь стрелять над головой. Но тут же сообразил, что стрелять таким образом нельзя – мои собственные пули вполне могли пройти сквозь вентиляционные жалюзи. Не видя никакого другого выхода, я высунулся из люка и оказался лицом к лицу с русским танкистом, который как раз пытался взвести курок ракетницы, направленной на моторный отсек.

Моя очередь смела его с корпуса танка – но на меня тут же набросился его товарищ. Будучи безоружным, он просто ударил меня в лицо кулаком, и я сразу же почувствовал вкус своей крови во рту. Извернувшись, я выстрелил и в него и увидел, как он спрыгнул с «Пантеры» на землю. Ну а там на него набросилась группа наших солдат, среди которых были и штатские, и даже женщины, вооруженные винтовками и пистолетами. Они схватились с русским танкистом и вскоре буквально разорвали его на части – пока одна женщина, вооруженная охотничьим ружьем, не прикончила его выстрелом в упор. В тот же самый момент наш двигатель ожил и зарокотал, «Пантера» подо мной вернулась к жизни.

– Товарищи, захватите нас с собой! – попросили меня с земли, перекрикивая грохот боя.

Я не мог отказать моим боевым товарищам и беженцам в этом, не мог и растолковывать им, насколько это опасная затея – прорываться сквозь кипящий боем котел Хальбе на броне танка, – что ж, если они готовы к такой опасности, то так тому и быть. Да и их прикрытие от неожиданного удара русских пехотинцев будет весьма кстати. Когда на корме танка оказалось с полдюжины вооруженных бойцов, я забрался обратно в башню. Мы обогнули холм, в который было уперлись кормой, и двинулись в направлении собственно Хальбе, пытаясь отыскать другие наши танки и дорогу на запад.

Когда танк миновал окраинные строения фермеров, я, пристально вглядываясь в окружающее пространство через смотровые приборы башенки, вскоре заметил наши сражающиеся «Королевские Тигры». Света от пожаров и парашютных ракет еще хватало, чтобы различить, что наши тяжелые танки ведут дуэль с новым рядом ИС. Эти русские танки были вкопаны в землю на окраине городка, так что над землей оставались только их башни. Со своей позиции я мог видеть только три «Сталина», их трапециевидные башни казались черными на фоне полыхающего в отдалении пламени.

Наши «Королевские Тигры» вели по ним огонь с расстояния менее километра, их осколочно-фугасные снаряды вздымали фонтаны земли вокруг вкопанных ИС. Один из «Тигров», похоже, выпустил по противнику бронебойно-трассирующий снаряд, и я видел, как он закрутился штопором, отрикошетив от башни «Сталина», оставляя после себя дымный след. По другую сторону от «Тигров», мне показалось, я различил «Пантеру» нашего Капо, которая, стоя за грядой невысоких холмов, время от времени вела огонь по ИС.

Позади этих немногих красных танков полыхали дома города Хальбе, над ними постоянно взрывались в воздухе артиллерийские снаряды, взрывные волны от которых срывали с крыш горящих домов плитки и черепицу, расшвыривая их на сотни метров. Я прикинул, что этот обстрел мог быть последними залпами нашей артиллерии, которая использовала свои последние снаряды, чтобы подавить позиции советской артиллерии в городке. Последняя, однако, поставила довольно плотный заслон артиллерийского огня перед въездом в городок, который нам пришлось бы преодолевать, даже если бы мы смогли справиться с ИС. Не думаю, что наша «Пантера» стала бы большим подспорьем, вмешайся она в эту схватку – сражаться с ИС под силу только «Королевским Тиграм». К тому же мне не надо было даже пересчитывать наши боеприпасы – я и так прекрасно знал, что у нас осталось едва ли двадцать бронебойных снарядов да десяток осколочно-фугасных. Этого едва бы хватило на то, чтобы прорваться через городок, через равнину до соединения с 12-й армией и на проход по пробитому ею коридору.

Поэтому я старался спрятать мою «Пантеру» среди остатков разрушенного сарая, где балки и обломки стен скрывали наш профиль, и, зная, что группа «наездников» прикрывает наш тыл, лихорадочно соображал, как бы нам получше добраться до городка.

Я видел, как все четыре «Королевских Тигра» ведут огонь по трем стоящим в танковых окопах ИС, более высокую скорострельность башенных орудий наших танков как преимущество компенсировала ультранизкая позиция врытых в землю ИС. «Тиграм» не удавалось поразить советские машины, тогда как они сами получали попадания в свою носовую броню снарядов мощных орудий, которыми были вооружены «Сталины». Один такой снаряд попал «Тигру» в маску орудия, рикошетировал от нее вниз и пробил крышку люка механика-водителя, расположенного под стволом орудия. Сорванная крышка люка взлетела в воздух, а затем сквозь открытый люк изнутри «Тигра» вырвался сноп искр. Меня передернуло при мысли о том, что сейчас советский снаряд мечется внутри корпуса танка, отражаясь от его стальных бортов и прокладывая себе дорогу сквозь любую человеческую плоть, которую встречает на своем пути. Мне пришлось видеть немало внутренностей подбитых танков – наших и советских, – и я хорошо знал, что подобные попадания творят с плотью и костями экипажа. Крышки башенных люков «Тигра» вылетели от взрыва боеприпасов в танке, из всех его отверстий выплеснулись языки пламени. Танк стал окутываться пламенем горящего бензина – и в этот момент остальные «Тигры» отомстили за своего погибшего собрата, секунд на десять сосредоточив свой огонь на одном из врытых в землю «Сталинов».

При виде этого мой башнёр негромко хмыкнул. Через свой телескопический прицел он куда лучше меня мог наблюдать все происходящее – но даже я увидел, как «Сталин» получил подряд три, а затем еще четыре попадания снарядов, как большой пласт металла отлетел от его башни и закрутился по земле. Находившиеся в его башне боеприпасы сдетонировали и взорвались, выбросив тела экипажа в воздух, окутанные искрами и пламенем. Они еще только падали на землю, как «Королевские Тигры» перенесли весь сосредоточенный огонь на другой ИС, который тут же получил попадание в ствол башенного орудия там, где оно соединяется с башней.

Орудие «Сталина» тут же грохнулось вниз, а громадная машина стала задним ходом выползать из своего танкового окопа. В небе вспыхнули зеленые и оранжевые ракеты, и в этом зловещем освещении мы увидели, как ИС отошел на несколько метров, выставив свою корму под прицел наших «Тигров», поскольку забирался задним ходом на скат окопа. В этот момент один 88-миллиметровый снаряд пробил ему передний броневой лист, а другой поразил моторный отсек. Потеряв ход, русский танк сполз вниз, в свой окоп, его экипаж в горящей одежде и тлеющих шлемах стал выбираться через люки. Я было решил, что «Тигры» уже покончили с ним – но один из упорных эсэсовских башнёров все же решил добить этого монстра осколочно-фугасным снарядом, который взорвался прямо посреди корпуса «Сталина».

Мой башнёр снова хмыкнул.

Русские танкисты, выбирающиеся сквозь люки, были разорваны этим взрывом точно напополам – их торсы взрывная волна отбросила далеко от танка, а остатки их тел остались в люках, блокировав все выходы из машины. Когда ИС загорелся, последовавший вслед за этим взрыв разнес его корпус на части.

Третий ИС, оставшийся теперь один против трех противников, все же продолжал вести огонь по «Королевским Тиграм». Я восхитился его командиром, когда его боевая машина, избиваемая рикошетирующими от башни снарядами, задним ходом выползла из своего окопа на открытое пространство. Для этого героя не существовало отступления, даже если никто и никогда не узнает про его подвиг. Он отважно бросился на превосходящего противника, увлекая с собой свою машину и свой экипаж.

Все закончилось через несколько секунд, когда «Сталин» стал набирать скорость навстречу трем «Тиграм», явно намереваясь таранить одного из них. Выстрелы «Тигров» перебили ему гусеницу, советский танк по инерции развернуло на равнине, а три германских танка молча стояли, наблюдая, как советский колосс медленно сползает в большую воронку и утыкается там орудием в землю, воздев задние катки к небесам. Машину стали медленно лизать языки пламени, но «Тигры» уже двигались к ней, а затем миновали ее, и их угловатые очертания высветились на фоне предместий горящего города, куда они стали удаляться.

Моя «Пантера» также последовала за ними, прикрывая сзади боевую машину нашего Капо, которая тоже покинула укрытие и заняла свое место в колонне. Оглянувшись назад, я сквозь смотровые приборы командирской башенки увидел при свете опускающихся парашютных ракет и горящих машин, что едва ли не вплотную за нами следуют сотни людей: фронтовые части вермахта, войск СС и беженцы в машинах, на телегах, пешком и на бронетранспортерах – вся наша колонна, идущая на прорыв, медленно втягивается в хаос горящего городка Хальбе.

Битва при Хальбе

Хальбе некогда был похож на один из тысяч маленьких городков, рассыпанных по всей Германии: деревянные дома, лавки торговцев, рыночная площадь, кирха, простенькая железнодорожная станция. В его домах, квадратных и опрятных, жили зажиточные фермеры и торговцы. Но в эту апрельскую ночь городок был освещен парашютными ракетами и пламенем, вырывающимся из-под его черепичных крыш и из-за деревянных ставен.

Я высунулся из люка башни, чтобы лучше видеть дорогу и при необходимости давать указания механику-водителю. Первое, что я увидел в садах на окраине города, были тела его мертвых жителей, разбросанные повсюду, – двадцать или тридцать человек всех возрастов, похоже попавших под артиллерийский обстрел. Миновав их мертвенно-бледные тела, мы проследовали за другими танками на главную улицу городка.

Когда все остановились, я осмотрелся по сторонам.

Наши «Королевские Тигры» остановились вдоль главной улицы городка, их башни находились на уровне верхних окон старинных домов. «Пантера» Капо стояла прямо перед нашей. Догнав нас, беженцы и солдаты стали заполнять промежутки между домами, выбираться на главную улицу, держась поближе к нашим танкам. Несколько групп солдат, которые сохранили дисциплину и оружие, медленно двинулись вдоль фасадов домов, отыскивая спрятавшихся русских пехотинцев. Они обнаружили русских в первых же домах и завязали с ними перестрелку – стреляли в окна, а потом забросали их гранатами, чтобы очистить помещения от врагов. Каждый выстрел и каждый разрыв гранаты заставлял беженцев плотнее прижиматься к танкам – и не только одних штатских. Довольно много солдат остались без оружия и просто шли за нами, подобно беженцам, даже не думая принять участие в таких схватках. Эти солдаты – кое-кто из них был ранен, но у остальных ран не было видно – просто предоставили своим товарищам заниматься опасной работой, тогда как сами держались поближе к танкам, прячась в их тени.

В небе над нашими головами одна за другой стали гаснуть парашютные ракеты, причем над городом новые не загорались, только отдельные вспыхивали за его границами. Это могло означать только одно – красные уже знали, что мы захватили город, и они не хотели давать нам преимущество тем, чтобы освещать его. Схватки в домах продолжались в уже наступившей темноте, нарушаемой только пламенем пожаров и вспышками выстрелов среди развалин домов.

Я видел, как германские пехотинцы выволокли из одного дома за воротники военной формы и ремни скрывавшихся там русских, швырнули их на мощенную булыжником улицу и окружили их. Чтобы не тратить на них столь ценные для нас патроны, они расправились с ними прикладами винтовок, сапогами и саперными лопатками, забив их до смерти. Жавшиеся к танкам беженцы даже отошли от них, чтобы видеть эту расправу, – старики, женщины и даже дети. К тому времени, как все это закончилось, этот конец улицы был усеян изуродованными телами русских, видимыми в свете горящих домов.

После зачистки улицы пришла пора пускаться в путь и двигаться сквозь город на запад. Взглянув назад, я поразился: вся главная улица города представляла собой одну сплошную человеческую реку: пешие беженцы, лошади, автомобили и телеги сгрудились здесь, забив ее, как пробка закрывает горлышко бутылки. Когда «Королевские Тигры» двинулись вперед, окруженные пехотным прикрытием, вслед за ними медленно пустились и наши две «Пантеры», а уже за нами – и вся масса людей, запрудившая улицу. Поначалу они еще держались позади наших «Пантер», но уже через несколько метров многие стали обгонять нас, протискиваясь между бредущими медленнее их, задерживаясь то у одного, то у другого танка, – и наконец вся улица была плотно забита тысячами пеших людей, стремящихся поскорее миновать город.

Когда этот людской поток набрал силу, а улица превратилась в сплошную движущуюся реку человеческих тел, огибающих медленно продвигавшиеся танки, похожие на острова в реке, – в этот момент красная артиллерия открыла огонь по городу.

Само собой разумеется, у красных были где-то поблизости скрыты артиллерийские наблюдатели или корректировщики огня, которые передавали ситуацию в городе своим командирам, и они загодя также сообщили им же координаты главной улицы. Артиллерийский налет, который они инициировали, был беспощаден и опустошителен в своей точности огня.

Первый снаряд разорвался позади нас, взметнул в воздух множество людских тел и вырвал из мостовой кучу камней, превратив их тем самым в дополнительные снаряды, пущенные вдоль плотного людского потока. Последующие снаряды ложились явно по рассчитанной линии, идущей от конца колонны беженцев вперед, к ее началу. Взрывы рвали плотную массу людей на части, швыряя порой тела о фасады горящих домов, а другие сквозь разбитые окна горящих лавок. На моих глазах один такой взрыв, подняв в воздух тела солдата и беженки с оторванными этим же взрывом ногами, швырнул их в горящую лавку, где они упали посреди полыхающих товаров, тогда как сверху на них падали объятые огнем деревянные части лавки.

Мой механик-водитель прокричал в ларингофон:

– Что мне делать, герр фельдфебель? Прорываться на скорости вперед, к началу улицы?

Я попробовал сквозь передние смотровые приборы оценить обстановку впереди нас.

«Королевские Тигры» набирали скорость, – и, стараясь как можно быстрее уйти из-под обстрела, они попросту отбрасывали в стороны и давили множество сгрудившихся вокруг них пеших людей. Некоторые из пешеходов просто отлетали в сторону, тогда как другие исчезали под широкими танковыми гусеницами или под массивными корпусами «Королевских Тигров». В это же время обстрел стал более интенсивным, так что снаряды рвались посреди улицы и около домов каждые несколько секунд, как осколочные снаряды артиллерийских орудий, так и зажигательные реактивные ракеты «катюш».

В этот момент дорога перед моей «Пантерой» озарилась вспышкой ярчайшего белого пламени, свет этот был столь интенсивен, что едва не ослепил меня даже сквозь смотровой прибор. Я понял, что это был зажигательный снаряд с начинкой из магния или белого фосфора, ярчайший шар по мере горения все разрастался, так что исходящий от него жар чувствовался даже внутри танка. Горящий химический состав разбрасывался в воздухе, образовав растущую спираль высотой в несколько метров, обрушившуюся на фасад дома рядом с улицей. Дом загорелся, когда белая субстанция водопадом обрушилась на его крышу и стены. В доме оказалось несколько его обитателей, и я видел, как они пытались спастись от этого адского огня, выбираясь через окна. Однако огненный шар все разрастался и охватил их, когда они уже почти выбрались на улицу. Полностью объятые огнем, они все же выпрыгнули и упали на землю – и в этот момент горящий дом обрушился на них.

Перед нашим танком стоял бронеавтомобиль – восьмиколесный командирский бронетранспортер, – и этот бронеавтомобиль, спасаясь от адского пламени, резко сдал назад, довольно сильно ударившись о носовую часть нашего танка. Я услышал, как его двигатель взревел на повышенных оборотах, а колеса, скрипя, буксовали о булыжники, но мой стрелок-радист крикнул мне, что задний буфер бронеавтомобиля прочно застрял под нашим передним броневым листом. Затем последовала вспышка в моторном отсеке самого бронеавтомобиля, и пламя стало распространяться по его угловатому корпусу. Сидевший в нем экипаж начал выбираться через верхние люки. Было похоже на то, что бензобак бронеавтомобиля был поврежден и дал течь, а бензин подтекает по мостовой под наш танк. Снаряды начали рваться и вокруг нас, а фасадная стена горящего дома обрушилась на улицу. Я приказал механику-водителю двигаться вперед, не обращая внимания на то, что находится перед нами.

Мы подмяли танком кормовую часть бронеавтомобиля и сдвинули его с дороги. Задрав нос, «Пантера» перевалила через остатки горевшего дома, прорвалась сквозь фосфорное пламя и вылетела на улицу за ним.

Я приказал механику-водителю не ускорять ход, сколь бы ни была велика опасность от артобстрела, поскольку мне была невыносима мысль о том, что под гусеницами нашего танка могут погибнуть женщины и дети. Люди уже сами оценили такую возможность, исходящую от нас опасность, и старались уйти с центральной части улицы, стремясь двигаться ближе к остаткам разрушенных домов, по дорожкам вдоль улицы или даже под деревьями, которые росли вдоль улицы, чтобы иметь хоть какое-то укрытие от обстрела. Те, которым удалось это сделать, брели там в страшной тесноте, остававшиеся на самой улице старались как можно быстрее пройти ее и добраться до ее конца, откуда, как они знали, начинался путь на запад. Наконец, довольно медленно, но все же пространство перед нами расчистилось от беженцев.

Поскольку улица опустела, мы смогли увеличить скорость и некоторое время двигались, делая около 20 километров в час, направляясь к западному концу улицы, который можно было узнать по двум высоким домам. Я по-прежнему ехал, высунувшись из люка башни, хотя обломки домов и осколки все так же свистели вокруг; прибившиеся к нам беженцы по-прежнему сидели, скрючившись, на крышке моторного отсека, судорожно хватаясь за вентиляционные решетки и крепления для наружного снаряжения. Мне уже начинало казаться, что мы так успешно доберемся до западной оконечности улицы, – но тут без всякого предупреждения один из идущих перед нами «Королевских Тигров» резко затормозил, даже сдал назад от замыкающих улицу высоких домов, выпустив целый сноп искр из выхлопных горловин. Остановившись, он развернул башню и открыл огонь из орудия, направленного со снижением, по пространству за улицей, по какой-то цели, закрытой для нас углом здания.

У меня появилось чувство, что красные как бы играют с нами – просто маневрируют вокруг нас ради спортивного интереса. Они дали нашей колонне войти в город и заполнить собой узкую улицу, потом открыли огонь в тот момент, когда мы были наиболее уязвимы. Теперь они зажали нас здесь, заперев в тесном пространстве, в этом туннеле смерти, когда наши самые мощные танки уже ушли куда-то из этого города.

Еще один артиллерийский снаряд взорвался позади нашей «Пантеры», и я услышал стоны и крики тех, кто ехал на нашей броне, когда осколки снаряда попали в них. Часть этих осколков хлестнула и по башне, большинство рикошетировало от нее, но какие-то, отразившись от командирской башенки, вонзились мне в спину, и я буквально рухнул вниз, в башню, раздираемый болью в спине. Чтобы удержаться на ногах, мне пришлось опереться на замок 75-миллиметрового орудия, а заряжающий поддержал меня и принялся снимать с меня куртку, чтобы осмотреть рану. Рядом с «Пантерой» гремели новые разрывы, стальные осколки хлестали по броне и раскачивали танк, как лодку на волнах. Боль в спине отвлекла меня от мыслей о том, что стало после этих разрывов с людьми, остававшимися на улице. Пока заряжающий добирался до моей раны в спине, в промежутках между разрывами снарядов и грохотом орудия «Тигра», я слышал громкие крики о помощи и стоны снаружи. Еще мне показалось, что я слышу стук по броне от людей, пытающихся взобраться на корпус «Пантеры» и отчаянно вопиющих о помощи. На одно мгновение в открытом люке башни появилось перекошенное от ужаса лицо женщины, умоляющей пустить ее в танк. Вероятно, я разрешил бы ей забраться к нам, но в этот момент раздался новый разрыв снаряда близко от нас, и женщина исчезла в облаке дыма и рое осколков.

Я понял, что Хальбе методично уничтожается – от одного конца до другого, секунда за секундой. Когда мой заряжающий удалил из моей спины второй из двух осколков, а потом плеснул в рану обеззараживающее средство, я невольно зарычал от боли, хотя понимал, что мне надо быть благодарным за то, что я нахожусь в танке, под прикрытием брони, а не на улице, в самом водовороте беспощадной бойни.

Я проглотил таблетку амфетамина и позволил заряжающему вколоть мне дозу морфия из шприц-тюбика, достаточную, чтобы избавить меня от боли, но недостаточную, чтобы погрузить в глубокий сон. Когда эти средства начали действовать, я почувствовал, что тело мое будто одеревенело, а руки и ноги мне не принадлежат. Я припал к переднему прибору наблюдения и увидел, что стоявший перед нами «Королевский Тигр» медленно продвигается вперед, окруженный толпой вооруженных солдат, беженцев и других людей. Рядом с кормой танка стоял «Кюбельваген»[32], и солдаты дрались за место в нем, осыпая друг друга дождем ударов. Один из солдат выхватил пистолет и выстрелил офицеру в грудь, а затем, когда «Королевский Тигр» стал рывками набирать скорость, его занесло вбок, широкие гусеницы танка подмяли под себя «Кюбельваген», мертвого офицера, убившего его солдата и всех остальных, успевших забраться в автомобиль.

Среди разрывов снарядов, крушащих стены домов вокруг нас, и горящих зданий, рушащихся в клубах дыма и тучах искр, мы продвигались вслед за «Королевским Тигром», покинув главную улицу городка. При этом нам пришлось еще раз проехаться по уже раздавленному «Тигром» «Кюбельвагену» с перемолотыми человеческими останками в нем. Заворачивая за угол, я увидел цель, по которой «Тигр» вел огонь: это были два танка Т-34, стоявшие между двумя зданиями, их передние броневые плиты были снесены снарядами «Тигра», тела членов их экипажей в тлеющем обмундировании свешивались из открытых люков. Была ли это последняя засада красных, или они приготовили нам новые «сюрпризы» в будущем?

Рядом с нашей «Пантерой» брела, спотыкаясь и порой падая, неровная масса беженцев. Новая дорога предоставляла меньше возможностей для укрытия, поскольку была открыта с одной стороны, но это обстоятельство позволяло людям рассредоточиться в открытом пространстве слева от нас, чтобы избежать снарядных разрывов, которые продолжали греметь вокруг. За все время, проведенное мной на Восточном фронте, мне не приходилось видеть артобстрел такой интенсивности: снаряды падали буквально один за другим, земля и пыль, поднятые одним разрывом, не успевая осесть, снова поднимались еще выше в воздух разрывом нового снаряда. Наряду со снарядами на улицу и открытую местность падали и воспламенялись зажигательные ракеты.

Возможно, причиной тому были принятые мной обезболивающие препараты, но я почему-то оставался равнодушен к зрелищу этих реактивных снарядов, взрывающихся посреди толп беженцев и солдат, превращая их в гротескные горящие фигуры, извивающиеся от нестерпимой боли. Их горящие очертания еще оставались жить на сетчатке моих глаз, тогда как сами они падали и исчезали в дыму. Один из взорвавшихся реактивных снарядов обрушил свое адское содержимое на двух лошадей, тянувших телегу с беженцами. Бедные животные поднялись на дыбы и стали метаться во все стороны от боли, разбрасывая вокруг лежавших и сидевших в телеге людей, забивая ударами копыт всех, кто имел несчастье оказаться у них на пути. Разрыв артиллерийского снаряда положил конец страданиям животных и людей.

Несколько раз нам приходилось останавливаться и ждать, пока идущий впереди нас «Королевский Тигр» устранит опасности, которые поджидали нас то с одной, то с другой стороны. Его башня разворачивалась то направо, то налево и выбрасывала в ночь длинную очередь трассирующих пуль из спаренного с башенным орудием пулемета. На корме этого тяжелого танка примостилась группа солдат войск СС, которые всякий раз открывали также огонь из своих МП-40 и крупнокалиберного пулемета по домам, в которых замечали засевших русских солдат.

Мы подошли к частично разрушенному зданию, из остатков каменного фундамента которого вели огонь красные пехотинцы. Из амбразуры этого опорного пункта вылетела противотанковая ракета и, влача за собой огненный хвост, взорвалась, ударившись об один из вогнутых опорных катков «Королевского Тигра». Каток отлетел, крутясь в воздухе подобно подброшенной монете, и в какую-то секунду я решил, что танк обречен. Но эсэсовцы спрыгнули с корпуса танка и стали штурмовать позицию русских, несмотря на их огонь. Оставшиеся в живых русские покинули свое убежище и бросились в гущу беженцев и бредущих солдат, ведя неприцельный огонь из своих автоматов.

Я высунулся из люка башни, чтобы рассмотреть происходящее, и, схватив свой автомат, уже вылез на корпус танка, когда сообразил, что в действительности имеет место. При свете горящих зданий я увидел этих десять или двенадцать русских пехотинцев – которые знали, что им предстоит погибнуть, но хотели взять с собой как можно больше немцев и стреляли во все стороны. Половина этих красных уже через несколько секунд была повергнута наземь выстрелами или ударами германских солдат и исчезла под их сапогами, будучи забита и затоптана насмерть. Но остальные продолжали поливать непрерывным огнем из своих автоматов.

Я спрыгнул с «Пантеры», не чувствуя боли от своих ран, и короткими очередями уложил двух красных. Несколько наших солдат пришли мне на помощь, покончив с еще парой русских, но остальные наши пехотинцы, даже имевшие оружие, просто стояли, словно прилипнув к земле, обессиленные или объятые страхом, и просто смотрели на то, как мы, более энергичные бойцы, сражаемся с нашими общими врагами. За несколько секунд мы покончили с ними всеми, а беженцы начали обшаривать их тела в поисках еды или оружия, хотя пролитая кровь еще дымилась паром в неверном свете пожаров.

Я вернулся на свое место в «Пантеру», тело мое снова словно онемело, сознание было затуманено. Наш танк продвинулся метров на пятьдесят от того места, где кончалась улица, затем мы проделали еще метров сто несколько в сторону, чтобы уйти подальше от зоны самого интенсивного обстрела. Здесь снаряды ложились куда реже, похоже было на то, что русские артиллеристы по-прежнему продолжали осыпать снарядами центральную часть городка, где не кончалась ужасная бойня.

Посмотрев назад, на центральную часть городка, я смог различить массу людей – не сотни, но многие тысячи, – выбегающих с оконечности центральной улицы, спасающихся из зоны обстрела. За их спинами все здания центра Хальбе полыхали огнем, но снаряды продолжали рваться среди них в безумном ритме. Какова же была судьба тех тысяч, которые все еще надеялись прорваться сквозь ракеты и взрывы, между горящими и рушащимися зданиями?

Словно в ответ на мой вопрос, в конце главной улицы появилась автомашина: открытый грузовик с кабиной и грузовой платформой без бортов. Платформа грузовика была полна солдатами и беженцами, одежда на которых тлела и порой вспыхивала искрами. Грузовик тоже горел, пламя вырывалось из-под капота его двигателя. Очевидно, потеряв управление, он врезался в толпу на открытой местности, сбив множество людей, которые остались лежать там, где упали. От ударов о людей грузовик стал замедлять ход и остановился, пламя с ревом охватило его целиком. Я увидел, что никто из людей, находившихся на его открытой платформе, даже не попытался двинуться, спрыгнуть или сползти с нее на землю. Либо очень тяжелораненые, либо слишком запуганные, либо уже безразличные к своей судьбе, они остались лежать грудой на платформе, пока пламя не поглотило их.

Я снова взглянул вперед, в темноту лежащей перед нами дороги, – мрачное пространство, не освещенное ни ракетами, ни пламенем пожаров, ни вспышками разрывов. Вокруг нас шли выжившие в огненном аду пешие беженцы, следуя за танками в надежде на спасение. Мы тоже двинулись в путь со скоростью пешего путника, при этом я уселся на башне танка, общаясь с механиком-водителем по танковому переговорному устройству и стараясь рассмотреть, что происходит впереди. Как я ни старался, так и не смог увидеть «Королевских Тигров», но различил в темноте искры из выхлопных труб «Пантеры» нашего Капо, идущей с такой же скоростью. Через несколько сотен метров я обратил внимание на то, что пешие беженцы, идущие вокруг нас, начинают прибавлять шагу и из последних сил едва ли не бегут в какое-то темное и тихое пространство впереди нас. Мимо двигались мотоциклы, грузовики и телеги, едва различимые в обступившей нас темноте, все эти транспортные средства и отклоняющийся вместе с ними поток пеших беженцев старались вместе с нами как можно дальше отойти от Хальбе.

– Кажется, мы прорвались, герр фельдфебель, – раздался в моих наушниках ТПУ голос механика-водителя. – Вроде бы вокруг ничего нет. А это похоже на дорогу, ведущую на запад.

Я только буркнул в ответ – отчасти потому, что сомневался, отчасти из-за того, что боль в спине снова стала донимать меня. Спине было холодно и мокро, – ощупав ее рукой, я понял, что она покрыта кровью. Оставалось надеяться только на то, что, когда мы пересечем пространство за Хальбе и вырвемся из этого ада, мне удастся найти медицинскую помощь и перевязать свои раны.

– Я начинаю верить, что мы и в самом деле прорвались, – сказал механик-водитель, сидевший на своем месте внизу, ближе к носовой части танка. – Вижу впереди по дороге какой-то знак. Что на нем написано, герр фельдфебель?

Я стал всматриваться в темноту, в глазах у меня двоилось, словно я изрядно выпил. Наконец мне удалось увидеть этот знак: на растущем у обочины дороги дереве было примотано нечто вроде плаката, на котором черными буквами было что-то написано. Когда мы приблизились, я смог прочитать написанное от руки объявление:

«Всем немцам, идущим на запад.

Безопасный маршрут проходит через железнодорожную станцию.

Распоряжение полевой жандармерии рейха».

Я велел механику-водителю принять левее и медленно продвигаться по направлению к станции. Масса людей, окружавшая нас, сбилась в одну кучу, читая это указание, в толпе раздались возгласы облегчения: люди полагали, что они уже вырвались из котла.

Еще метров через сто мы миновали одиночного германского солдата в чистой и аккуратной воинской форме, выглядевшего хорошо упитанным и здоровым. Я настолько привык к виду наших пехотинцев в оборванной и кое-как залатанной форме, что тут же обратил внимание на это, даже при лунном свете и в моем затуманенном состоянии. Он поворачивал поток транспорта и людей направо, используя стандартный жезл фельджандармерии, и вполне профессионально отдал мне честь. У меня не было времени рассмотреть его знаки различия – да к тому же было еще довольно темно. Двигаясь в указанном направлении, мы стали уклоняться вправо – и через несколько минут я увидел прямо перед нами пешеходный железный мост железнодорожной станции, освещенный луной. Рядом с дорогой стояло еще несколько этих германских фельджандармов в чистенькой полевой форме, которые знаками указывали нам направление на железнодорожную станцию.

– Мы прорвались, – сказал мой механик-водитель. – Видите этих ребят из полевой жандармерии? Они, должно быть, из района расположения 12-й армии. И вскоре мы должны соединиться с ним, не правда ли, герр фельдфебель?

– Если это 12-я армия, то она должна быть гораздо дальше отсюда, – сказал мой башнёр. – Они должны быть километрах в тридцати к западу.

На эти его слова я согласно кивнул, глядя на очередного фельджандарма в аккуратно отглаженной форме, указывающего нам жезлом дорогу к железнодорожной станции. Словно получив какой-то толчок изнутри сознания, я крикнул механику-водителю, чтобы он остановился. Резко дернувшись, «Пантера» остановилась, подняв кучу пыли. Пешие беженцы, однако, не остановились, но, огибая нас, продолжали шагать к железнодорожной станции, куда им указывали фельджандармы. Даже солдаты, ехавшие у нас на броне, соскочили на землю и влились в толпу, бредущую вперед по дороге. Я взглянул на фельджандарма, выражение его глаз под козырьком каски различить было невозможно, на униформе отсутствовали всякие знаки различия.

– Из какой вы части? – спросил я его, перекрывая доносящиеся из городка звуки разрывов снарядов и топот солдат и беженцев, направляющихся к железнодорожной станции.

– Полевая жандармерия, герр фельдфебель, – ответил солдат, отдавая мне честь.

Я медленно спустился с корпуса «Пантеры», преодолевая боль в спине, и встал лицом к лицу с ним. Топот ног солдат и беженцев, обтекавших нас, висел в воздухе.

– Из какой вы части полевой жандармерии? – спросил я через головы бредущих между нами людей.

– Вы должны спешить, герр фельдфебель, – поторопил он меня. – Красные уже близко.

– К какой части полевой жандармерии вы относитесь?! – уже кричал я, со всех сторон толкаемый беженцами, спешившими к станции.

Между нами протиснулась беженка, которая не то что вела, а тащила в каждой руке двух детей пяти или шести лет – те уже даже не могли поднимать ноги от усталости.

– Железнодорожная станция, – твердила она детям. – Там мы будем в безопасности.

– Из какой вы части?! – снова заорал я на фельджандарма. – Какое подразделение?

Но его уже не было.

Он отступил в тень в стороне от дороги, и я заметил лишь его спину, когда он, пригнувшись, мелькал среди деревьев, убегая к пастбищу, протянувшемуся вдали.

– Подразделения Зейдлица![33] – крикнул я во весь голос. – Здесь орудуют ребята Зейдлица!

Части под командованием Зейдлица были проклятием для всех нас.

Подразделения Зейдлица состояли из германских солдат, попавших в русский плен на Восточном фронте и согласившихся работать на красных, чтобы вносить смятение в наши ряды и осложнять обстановку в германском ближнем тылу. Они были известны тем, что, будучи обмундированы в германскую форму, устанавливали фальшивые дорожные знаки и, направляя движение не туда, куда надо, сбивали с толку целые полки.

Сотни людей рвались и бежали мимо наших танков, освещенные лунным светом, по ответвлению от дороги, стремясь попасть туда, где, как они полагали, могли оказаться в безопасности.

– Там люди Зейдлица! – кричал я бегущим к станции людям, пытаясь остановить их и повернуть назад.

Несколько человек остановились, а вскоре вокруг меня уже собралась небольшая группа солдат и беженцев. Однако основная масса этих людей неслась мимо нас, не обращая внимания на мои попытки предупредить их и убедить держаться подальше от станции.

Буквально через несколько секунд внутри станционного здания и вокруг него началась стрельба.

Я видел в темноте вспышки выстрелов с пешеходного перехода, причем не только с одной стороны, но и с другой оконечности станции. Отчаянные вопли раненых перекрывали даже непрерывный автоматный огонь, а волна людей, так стремившихся к станции, остановилась, словно запнувшись, многие попадали наземь. Шедшие за ними люди были ошарашены и продолжали идти вслепую, не видя и не понимая, откуда по ним стреляют, спотыкаясь о тех, кто уже погиб, и падая на них. Через несколько секунд, вдобавок к смертоубийству на станции, все пространство вокруг нашего танка было усеяно ранеными и затоптанными пехотинцами, гражданскими беженцами и детьми, после того как толпа бросилась во все стороны искать хоть какого-нибудь укрытия.

Я забрался обратно в «Пантеру» и приказал механику-водителю двигаться к станции. Однако это оказалось безнадежной попыткой – все подступы к станции были плотно усеяны людьми, особенно штатскими беженцами с ручными колясками, сбившимися в кучки и не представляющими, куда бежать. Стрельба у станции достигла уже максимальной интенсивности, послышались разрывы ручных гранат, узнаваемые по их характерному глухому хлопанью, с которым они разбрасывали свои ужасные осколки. Все это темное пространство освещалось только разрывами гранат да пламенем горящего Хальбе и огнем артиллерийских и реактивных снарядов в оставленном нами позади городе. В промежутках между разрывами становились слышны стоны и крики несчастных жертв, запертых в пределах станции.

От ее здания к нам пробрался раненый солдат, все лицо его было залито кровью, расширенные глаза смотрели остановившимся взором.

– Уведите отсюда за собой людей! – прокричал он мне. – Они пойдут за танком, герр фельдфебель. Бога ради, уведите их от станции.

– Но люди на станции…

– Они мертвы, все мертвы! – снова прокричал он. – Уведите отсюда оставшихся, во имя Господа!

По моей команде механик-водитель медленно двинул «Пантеру» от станции, через открытое пространство, усеянное беспорядочно бредущими толпами потерявших своих командиров солдат и обезумевших гражданских беженцев. Постепенно они стали подтягиваться к нам по привычке отбившихся от своих и побрели за нами, когда мы двинулись прочь.

Один из гражданских беженцев, знавших эти места, забрался на броню танка и, встав рядом со мной у башни, указывал нам путь. С его помощью мы отошли от Хальбе и выбрались на узкую дорогу, которая Пересекала железнодорожную ветку к Хальбе почти у тупика[34]. Это пересечение было усеяно брошенными грузовиками и снаряжением, а за ним начиналась уходящая на запад дорога, которая вела под нависающими кронами деревьев в глубину леса. Она освещалась лишь редкими вспышками разрывов артиллерийских снарядов, время от времени долетавших до нее, но они падали неприцельно у обочины и вызвали лишь несколько ранений в толпе людей, бредущих за нами. В сгустившемся мраке ночи стало опасно двигаться – мы могли влететь в какую-нибудь яму и повредить шасси танка. Впереди удалось вовремя различить во мраке еще более темную массу с двумя красными точками раскаленных выхлопных горловин – мы едва не столкнулись с «Пантерой» нашего Капо, стоявшей на повороте лесной дороги. Переговорив с Капо, мы приняли решение сделать здесь остановку и двинуться в путь с первыми проблесками зари.

Спустя несколько минут, около двух часов ночи, наши две «Пантеры» были укрыты под деревьями на обочине дороги, а толпа пеших солдат и беженцев, которые следовали с нами от станции, смогли устроиться на толстом слое хвои между стволами сосен. Нескольких пехотинцев мы поставили охранять место отдыха, а сами укрылись в тесной лесной сторожке, которую разыскал для нас наш проводник-беженец. Внутри ее, в темноте, Капо сказал:

– Итак, мы прорвались сквозь Хальбе. «Королевские Тигры» где-то впереди нас, мы просто потеряли с ними контакт. Так что придется выбираться самостоятельно. Мы должны остерегаться людей Зейдлица.

– Людей Зейдлица можно опознать по их форме, – заметил я. – Она у них новенькая и чистая.

Капо приоткрыл оконные ставни и посмотрел на лежащих и сидящих на земле солдат и беженцев.

– Наши солдаты понимают, что война проиграна, – произнес он. – Сколько же из них хотят сейчас сражаться? Лишь четверть или треть наших ребят будут продолжать борьбу. Все остальные предпочтут, чтобы другие сражались за них.

– Тогда мы будем сражаться вместе с этой четвертью или третью, – сказал я.

Капо зажег керосиновую лампу, убавил огонь до минимума и развернул карту.

– Я взял ее у мертвого артиллериста, – сказал он. – Смотри сюда, здесь хорошо видно наше местоположение.

Он показал по карте, где мы находимся. Мы сейчас остановились в треугольном участке лесного массива к юго-западу от Хальбе, который пересекали железная дорога и несколько лесных просек. На карте была изображена местность до самой Эльбы, где 12-я армия сейчас удерживала открытым коридор, который должен был вывести нас к американцам. Между нашим участком леса и Эльбой нам предстояло пересечь еще два важных рубежа.

Первым из них был автобан, пересекающий эту часть Германии точно с севера на юг. Русские только что перерезали этот автобан в ходе своего наступления на Берлин в северном направлении. Мы рассчитывали на то, что их основные силы сейчас должны сражаться в Берлине, оставив в тылу лишь незначительное прикрытие.

– Вот таков план, – подвел итог Капо. – А после того, как мы пересечем автобан, нам предстоит пересечь еще одну железнодорожную линию – до нее около двадцати километров. После чего останется только найти ребят из 12-й армии, дожидающихся нас. А уж затем – здравствуй, Америка.

Говоря это, он двигал пальцем по карте. Автобан, железнодорожная линия, а потом река Эльба. Проследив по карте этот путь, я хмуро усмехнулся, но это лишь обострило боль в моей спине.

В былые времена я довольно просто устраивался спать в танке: металлическое сиденье из тонких трубок служило надежным насестом, изголовьем – стенка башни или замок орудия, ну а переплетенные пальцы рук вполне сходили за подушку. Если вам приходилось провести в танке всю ночь, туалетом служила снарядная гильза, а свежий воздух поступал в башню, когда вы открывали крышку люка, чтобы опорожнить гильзу. Подобным образом три человека вполне могли переночевать в танковой башне, тогда как остальным двум членам экипажа спальней служило моторное отделение танка.

Но той ночью в лесу западнее Хальбе я не хотел спать. Приняв еще одну порцию амфетаминов и обезболивающих средств, я запил их шнапсом. Не спал и лес вокруг моей «Пантеры»: он был полон криков, стонов, детского плача и клацанья снаряжения, подготавливаемого для следующего этапа прорыва. В поисках аспирина я пошарил в кармане мундира и обнаружил там фотографию молодой девушки, которую женщина, ехавшая на броне танка, дала мне перед смертью. Первые лучи рассвета уже начали пробиваться сквозь смотровые приборы моей командирской башенки, и я высунулся из люка, чтобы получше рассмотреть ее. Девушка была настоящей красавицей, и, как все одинокие солдаты, я стал воображать, что она могла бы стать хорошей, понимающей подругой для такого человека, как я. На обороте фотографии был написан адрес, улица и дом в небольшом городке к западу от Эльбы, в американском оккупационном секторе Германии. Но имени девушки написано не было. Я улыбнулся и аккуратно спрятал фото обратно в карман.

Несколько птиц начали было свое утреннее пение, но тут же замолкли при звуках артобстрела, донесшихся до нас с запада. Куда ближе, в лесу недалеко от нас, послышались другие звуки – крики, проклятия, там собрались люди, требовавшие к себе внимания.

Я протиснулся между деревьями, чтобы посмотреть, что там происходит. Оказалось, что там стоит толпа наших солдат, склонившихся к чему-то на земле. Я стал протискиваться сквозь них, и благодаря уважению к танковой форме они медленно расступились, давая мне проход. Оказалось, что группа наших солдат поймала одного из людей Зейдлица.

Этот человек сидел на земле, прижатый спиной к комлю дерева, сжав кисти рук в кулаки и стиснув зубы. На его полевой форме цвета «фельдграу» имелся германский орел, но без свастики. Один из солдат протянул мне нарукавную повязку, которая была найдена в кармане этого агента Зейдлица. На повязке имелась надпись: «На службе Национального комитета «Свободная Германия».

Именно так агенты Зейдлица называли свою организацию. Оглядевшись, я отметил, что толпа состоит не только из солдат. Здесь были и немецкие женщины разных возрастов, причем некоторые с оружием, а также горстка детей и несколько подростков в возрасте от 10 до 15 лет. Одна из женщин вышла из толпы и забросила веревку на толстый сук ближайшего дерева.

Над кронами деревьев пролетел самолет, потом еще два, причем последние прошли так низко, что струи воздуха от их винтов заставили раскачиваться кроны деревьев. Я услышал звук стрельбы из бортового вооружения где-то к востоку от нас, затем оттуда донесся грохот взрывающихся грузовиков.

Под аккомпанемент этих звуков агент Зейдлица был вздернут на древесном суку. Из его рта доносился ужасающий стук зубов, а стоящие внизу полукругом солдаты, женщины и дети наблюдали это зрелище. Дергающиеся в агонии ноги повешенного обхватил какой-то мальчишка лет десяти – двенадцати и повис на них, чтобы переломить шейные позвонки повешенного и прекратить ужасные звуки, издаваемые им.

– Это неприлично, – услышал я его слова, обращенные к матери, когда ноги казненного стали описывать круги над нашими головами. – Таких звуков не должно быть в немецком лесу[35].

Шоссе и железная дорога

Двинувшись в путь, мы медленно вышли на основную лесную дорогу, по которой уже брели еще не пришедшие в себя люди и продвигался всевозможный транспорт, сумевшие вырваться в эту часть леса из огненного кошмара Хальбе. Определившись по компасу, мы взяли курс на запад. Наш танк двигался впереди «Пантеры» Капо, а оба наших танка шли впереди колонны прибившихся к нам солдат из различных подразделений и гражданских беженцев. Мы шли на малой скорости, с частыми остановками, приноравливаясь к скорости движения пешеходов, освещенные перламутровым сиянием наступающего весеннего утра. Слева от нас, почти на горизонте, вспыхивали разрывы зажигательных снарядов, и сквозь смотровые приборы командирской башенки я мог видеть, как на дальних полях падают и занимаются огнем деревья, снесенные этими реактивными снарядами. Поразмыслив, я сообразил, что там сражаются мотопехотинцы из остатков 21-й танковой дивизии, удерживая красных и прикрывая наш отход. Время от времени на прилегающих к нашей дороге полянах появлялись раненые пехотинцы, ковыляющие или поддерживаемые своими товарищами. Они сообщали нам, что их части еще удерживают красных, но те постоянно пытаются прорвать наши фланги силами своих танков, пехотинцев и солдат-предателей Зейдлица.

В небе над нами постоянно появлялись советские штурмовики, да так часто, что в воздухе, почти не затихая, был слышен гул их двигателей. В одном месте около дороги мы миновали зенитку на полуразбитом самоходном шасси, которую обслуживал расчет из гитлерюгенда, пары летчиков и нескольких гражданских девушек. Этот сборный расчет при очередной атаке завывающих штурмовиков откинул маскировочную сеть с прикрепленными к ней ветвями деревьев и открыл по самолетам огонь. Им удалось подбить одного из атакующих – трассирующий снаряд пробил одно крыло самолета, из которого вырвался фонтан пламени. Штурмовик перевернулся своим шасси вверх, из пламени стали вырываться детали набора его корпуса и исчезать в воздушной струе за ним. Самолет стал снижаться и упал, взорвавшись, в лесу впереди нас. Победа, увы, стала преходящей: следующие два самолета тут же засекли местоположение зенитки и осыпали ее снарядами, оставив тела ее расчета гореть среди стволов их орудий.

С рассветом силы русских решили испытать нас на прочность и усилили напор на наши позиции. Две наши «Пантеры» двигались вместе с группой из примерно 500 солдат и беженцев, сумевших прорваться вместе с нами сквозь ад Хальбе, и мы не могли противостоять постоянным атакам красных с флангов. Когда солнце поднялось нал лесом, мои худшие опасения в этом отношении полностью оправдались.

Сквозь стену деревьев мы увидели три танка типа «Иосиф Сталин», идущих на довольно большом расстоянии от леса, по вересковой пустоши, патрулируя открытое пространство. При этом, просматривая наш сегмент лесного массива, они зловеще поводили стволами своих башенных орудий. Едва заметив их, мы сразу же остановились, надеясь на то, что мы не видны им за прикрытием лесной растительности, и наблюдали, как они рыщут в поисках добычи. Вступить с ними в бой значило, безусловно, привлечь к себе внимание еще нескольких подразделений красных танков, что, несомненно, привело бы к уничтожению тех нескольких сотен человек, которых мы провели через Хальбе. Следовавшая за нами колонна пеших солдат и беженцев, сразу же упав, залегла на лесной почве, а сельские хозяева загнали свой скот в кустарники и между деревьями.

В эти моменты мы все молча, тысячами наших глаз, следили за тем, как три ИС медленно двигаются мимо нашей части опушки леса, на расстоянии примерно в километр от нас.

Я сидел внутри башни, а мой башнёр припал к прицелу орудия, держа руку на маховике подъемного механизма орудия, на котором также размещалась кнопка электроспуска. Время от времени нажимая ногой на педаль, он постоянно поворачивал башню на небольшой угол, держа вражеские танки в прицеле орудия. Со своего командирского места я мог видеть, как капельки пота стекают по его шее и как подрагивают его пальцы, лежащие на маховике рядом с кнопкой.

Как командир танка, пребывающего в ситуации скрытности от противника, я должен был немедленно принять важное тактическое решение: заглушить двигатель танка или нет. Двигатель, даже работающий на холостых оборотах, всегда шумит; и если противник по какой-либо причине заглушит свой двигатель, то непременно услышит вас; или если противник идет в сопровождении пехотного прикрытия, то эти пехотинцы могут услышать урчание вражеского двигателя, находясь на некотором отдалении от своего танка. С другой стороны, если вы примете решение все-таки заглушить двигатель своего танка, то можете, если возникнет необходимость в быстром броске боевой машины, остаться без нужной мощности двигателя, который только будет набирать обороты. И еще одно обстоятельство – без работающей трансмиссии вам остается только вручную проворачивать башню танка механическим приводом с помощью ручного маховика, что осуществляется гораздо медленнее. Взвесив все эти обстоятельства, я продолжал держать двигатель «Пантеры» работающим – поскольку вражеские ИС были на довольно приличном расстоянии от нас, а никакого пехотного прикрытия рядом с ними я не видел[36].

В качестве другой предосторожности я велел заряжающему держать в замке башенного орудия осколочно-фугасный снаряд и иметь наготове в руках бронебойный снаряд. Подобно «тридцатьчетверкам» в сражении против «Королевских Тигров», я знал, что наилучшим способом справиться с более крупным и тяжелым танком[37] является первым выстрелом перебить ему гусеницы, а уже затем добивать его бронебойными снарядами. Три ИС приблизились к нам и остановились, испуская выхлопы двигателей, на расстоянии от 600 до 800 метров от первых деревьев.

У меня пересохло в горле от напряжения, и я непроизвольно сглотнул.

ИС выбросили клубы черного выхлопа, а затем продолжили свое медленное движение мимо нас. Я уверен, что все пять сотен сердец бились в едином ритме с работой их двигателей. Когда они уже тронулись с места, последний из русских танков развернул башню в нашу сторону и выпустил длинную очередь из своего спаренного с башенным орудием пулемета. Пули выбили щепки из стволов сосен на высоте человеческого роста и срикошетили от брони нашей «Пантеры». Явно удовлетворившись этим, «Сталин» медленно двинулся вперед.

С большим облегчением я глубоко вздохнул – но именно в этот момент из зарослей кустарника неподалеку от нас выскочил лежавший до этого на земле беженец и бросился вперед, размахивая над головой руками в знак того, что он сдается.

– Scheisse[38], да у него просто не выдержали нервы от страха, – пробормотал наш радист.

Этот беженец был пожилым человеком, а вслед за ним бросилось еще двое – женщина и девушка, очевидно его родственники. Они то ли хотели тоже сдаться, то ли пытались удержать своего родственника от сдачи, пока он не выдал всех нас. Затем я увидел, как рядом с моим танком вскочил вермахтовский пехотинец, вскинул свой карабин к плечу и тремя прицельными выстрелами покончил с бегущими. Они только дернулись на бегу и рухнули в высокую траву, как зайцы. У меня не было времени сочувствовать им – я наблюдал за последним «Сталином». Громадный танк остановился и стал разворачиваться всем корпусом по направлению к нам.

– Он услышал стрельбу, – сказал мой механик-водитель, – или увидел бегущих.

Да, нам крупно не повезло – командир «Сталина» явно увидел, что из леса выбежали трое штатских и упали, и решил проверить, в чем тут дело. Орудие «Сталина» рявкнуло: осколочно-фугасный снаряд разорвался в кронах деревьев над нами, обдав лежащих осколками и древесными щепками. Осколки зацепили группу беженцев, которые, запаниковав, начали выскакивать на вересковую пустошь. За ними последовали и несколько солдат, подняв руки над головой в знак сдачи. Все они были немедленно скошены очередью из танкового пулемета «Сталина», которая прошла на уровне их плеч, сорвав у нескольких человек головы. Два других ИС тоже развернулись фронтом к нам и открыли огонь из своих орудий.

Их снаряды свалили ряд деревьев, за которыми мы скрывались, и, несмотря на дым от разрывов, врагам стало видно множество человек, бегающих и скрывающихся в лесу. Стоявшее рядом с нами дерево тоже рухнуло на землю, полностью открыв нашу «Пантеру» взору врагов. В определенном отношении я даже испытал от этого облегчение – теперь мы снова могли сражаться, как подобало танкистам, машина против машины, а не прятаться в лесу вместе со стариками и трусливыми женщинами. Я приказал моему башнёру открыть огонь тем осколочно-фугасным снарядом, который уже лежал в замке башенного орудия.

Прицел был взят максимально точно, и снаряд взорвался точно по центру переднего броневого листа того самого «Сталина», который обнаружил нас. Через смотровой прибор в командирской башенке я видел, как от этого разрыва отлетело в сторону, крутясь, зубчатое ведущее колесо, унося с собой и всю гусеницу танка[39]. Ствол башенного орудия «Сталина» был все еще опущен для более длительной, чем у нас, перезарядки, и в эти моменты вражеский танк был особенно уязвим.

Снова прогремело наше орудие, заряженное на этот раз бронебойным снарядом, который поразил врага в маску его пушки. Я видел, как от его удара дернулась назад вся башня, а выбитые снарядом металлические осколки обдали все пространство вокруг ИС. «Сталин» начал было сдавать задним ходом, по-прежнему держась фронтом к нам, но его отсутствующая гусеница стала причиной того, что это движение происходило весьма медленно, да к тому же еще и разворачивало корпус вражеского танка по отношению к нам. Если его механик-водитель поддастся панике и прибавит газу, то, крутясь на одной гусенице, он подставит нам свой борт, защищенный куда менее мощной броней. Я приказал башнёру пока не стрелять, дожидаясь этого момента. Тем временем мы вышли из леса на равнину, чтобы вести бой с противником, имея максимум свободы маневра.

Справа от меня «Пантера» Капо вела огонь по двум другим ИС: я увидел, как выпущенный ею снаряд срикошетировал от одного из них, ударился о другой и отлетел от него на вересковую пустошь. Капо тоже выдвинулся на равнину, наводя орудие для следующего выстрела. Снаряд, выпущенный одним из ИС, ударил его «Пантеру» в лоб башни и срикошетировал в лес, свалив несколько деревьев между нашими танками. Я заметил, что группа наших пехотинцев, вооруженная «панцерфаустами», подбирается к этим ИС сбоку, чего русские танкисты, похоже, не видят.

Я услышал, как мой башнёр удовлетворенно буркнул, и увидел, что подбитый «Сталин» прибавил скорости заднего хода, вследствие чего его развернуло бортом по отношению к нам. «Сталин» дергался, поскольку его единственная уцелевшая гусеница скребла грунт и наконец, в фонтане земли, полностью развернула его бортом к нам, его крупный силуэт прекрасно вырисовался в легком утреннем тумане. Мой башнёр четко всадил ему снаряд в нижнюю часть корпуса, чуть выше ходовой части. Пару секунд «Сталин» продолжал вращательное движение, словно снаряд не пробил броню, но затем его башня стала бешено вращаться, а весь корпус затрясся. Я понимал, что происходит внутри его: детонирующие в корпусе боеприпасы создают волну давления, которая неизбежно сорвет башню с корпуса или разорвет сам корпус. Ни один когда-либо построенный танк не способен противостоять подобному внутреннему давлению. В самом деле, длинная продолговатая башня «Сталина» взлетела в воздух, поднявшись на столбе ревущего пламени, и отлетела в сторону, разбрасывая тела находившегося в ней экипажа. Корпус танка, подрагивая от взрывов, остался на земле, из отверстия башенного погона в утренний свет спирально вылетали взрывающиеся боеприпасы.

Теперь обе наши «Пантеры» противостояли двум оставшимся красным ИС. Стволы их орудий снова были подняты, а по направлению вращения башен я понял, что они собираются обстрелять мою «Пантеру». Скомандовав механику-водителю прибавить ходу, я велел ему вырваться дальше на равнину, надеясь на то, что мы сможем опередить вражеские танки в скорости открытия огня. За это время мы развернули башню в направлении вражеских машин и завершили наш короткий пробег разворотом со скольжением, чтобы наводчику осталось лишь немного скорректировать прицел на враге. После отданной команды мой башнёр довернул ствол орудия на несколько градусов и поднял его, наводя прицел. Пока «Сталин» разворачивал свое мощное орудие на нас, мы были уже готовы всадить снаряд в ближайший к нам танк, и снаряд этот со столь близкого расстояния разворотил ему верх башни, попав в шов между крышей башни и ее бортовым листом.

Я видел, как снаряд прошел сквозь башню, сорвав крышку люка и унося с собой части тел экипажа и металлических конструкций. Из развороченной башни повалил густой дым, а из корпуса наружу стали выбираться оставшиеся в живых члены экипажа[40].

Другой ИС, который еще только собирался обстрелять нас, был уничтожен «панцерфаустом». Я видел, как наши пехотинцы подобрались к вражеской машине с тыла, продравшись сквозь густой кустарник, а затем длинный огненный хвост реактивной гранаты, ударившей в корму танка. За этим последовал мощный взрыв в двигательном отсеке, выплеснувший волну горящей солярки на землю равнины. Весь экипаж танка успел выбраться наружу, и наши пехотинцы окружили русских танкистов, взяв их на прицел своих карабинов. Наши «Пантеры» проползли между деревьями и вернулись на лесную дорогу. Мы выиграли это маленькое сражение – но дым горящих ИС предельно ясно обозначал наше местоположение даже в утреннем тумане, и на место каждого уничтоженного нами вражеского танка могло прийти пять других.

Пока мы выстраивались в походную колонну на лесной дороге с танком Капо впереди, я заметил, как наши пехотинцы одиночными выстрелами покончили с захваченными русскими танкистами. Затем они обыскали лежавшие на земле тела, забирая все, что походило на сигареты и съестное. Да, наши воины опустились столь низко, что позволили себе разжиться добычей с вражеских трупов.

Я сказал механику-водителю, что нам надо как можно быстрее двигаться по этой узкой неровной дороге. Было просто необходимо как можно дальше уйти от места этой кратковременной схватки. Выбравшись из люка, я осмотрелся. Около пяти сотен пехотинцев и беженцев собирались в колонну позади нас, готовые тащиться, хромать или брести за нами. Если я ожидал поздравления с победой в этой скоротечной схватке, то их не последовало: раненые пребывали в своем собственном мире, а беженцы стояли с пепельно-серыми лицами и трясущимися губами. Туман над нашими головами начинал рассеиваться от солнечных лучей. Через несколько минут должна была возобновиться бомбардировка, штурмовики будут утюжить лес над нашими головами и бросать бомбы наугад сквозь лесной полог.

Я стоял у кормы танка, когда раненые и выбившиеся из сил люди стали забираться на его броню, и обследовал состояние «Пантеры». У нас оставалось горючего самое большее километров на двадцать. Трансмиссия была совершенно изношена. Двигатель при работе перегревался, а гусеницы было необходимо снять, подтянуть и проверить соединительные пальцы траков, что при нормальных условиях заняло бы полдня. Для башенного орудия осталось всего несколько снарядов, патроны для пулеметов почти закончились. Радиостанция работать отказалась наотрез, не было ни огнетушителей, ни смазочного масла. Превосходная, великолепно бронированная «Пантера» продолжала двигаться на запад со скоростью пешехода, но как долго это продлится?

Дорога проходила мимо места, где русские несколькими днями ранее наткнулись на наши части и схватились с ними в беглом бою. Мы миновали несколько германских автомобилей для эвакуации раненых. Останавливались у каждого неповрежденного автомобиля, проверяя его бензобак, но кто-то, видимо, прошел здесь еще до нас и осушил все бензобаки до капли. Правда, нам попался целехонький русский Т-34, вокруг которого лежали тела его экипажа, но двигатели русских танков работали не на бензине, а на дизельном топливе, а оно почти наверняка вывело бы из строя наши майбаховские двигатели. Я буквально молился, чтобы небо послало нам хоть несколько литров бензина, уже не обращая внимания на разрывы бомб и артиллерийских снарядов, которые доносились до нас.

Ближе к полудню, на поляне, примыкающей к дороге и не затронутой боем, мы увидели нечто, почти не веря своим глазам.

Это была «Пантера».

Танк застыл на месте посреди зарослей папоротников, по всей видимости неповрежденный. Он казался совершенно новым, краска нигде не была поцарапана, гусеницы идеально натянуты, на них не было видно ни пятна грязи, ни застрявшей веточки. Крышки люков закрыты, башенное орудие расположено горизонтально.

Остановившись, мы около минуты смотрели на это чудо. Ни в танке, ни вокруг него не было заметно ни признака жизни. Я подошел к танку Капо, забрался на броню, примостившись между ранеными, и обсудил с командиром эту ситуацию.

– Ни маркировки нет, ни каких-либо знаков, – сказал Капо, вперившись взглядом в испещренный светлыми и темными пятнами корпус прекрасной машины. – Может быть, его просто бросили здесь. Возможно, у него просто закончилось горючее. Но тогда почему экипаж не взорвал его, чтобы он не достался врагу?

– А что, если экипаж сдался и был убит где-нибудь поблизости? – сказал я. – И он под завязку полон бензином? И боезапас целехонький? Глядишь, заведется с полоборота.

Капо пристально посмотрел на меня:

– Ты предлагаешь бросить вашу «Пантеру» и пересесть на эту?

– Или посадить туда нашего радиста. Он сможет вести ее, а радиостанция сейчас у него не работает, да и патроны к пулемету почти закончились. По дороге сможем найти кого-нибудь из «безлошадных» танкистов. Тогда у нас будет три танка.

Капо поскреб щетину на подбородке.

– Но кто бросил бы здесь такой танк? Мне кажется, что это какой-то фокус красных. Возможно, они захватили эту «Пантеру» и пристроили ее здесь как ловушку.

– Разрешите мне все же взглянуть, герр лейтенант.

– Только по-быстрому. И будь осторожен.

Я приблизился к «Пантере» и обошел ее кругом. Нигде не было видно шнура к электродетонатору или проволоки-растяжки, на земле не было заметно никаких следов. Боевая машина выглядела так, как я хотел бы, чтобы выглядела моя: нетронутая, хорошо ухоженная и очень мощная. Я забрался на корпус и приподнял крышку командирского люка. Она не была закреплена и легко откинулась в сторону. Я подождал несколько секунд.

Внутри танка раздался взрыв, взметнувший в воздух над люком башни столб огня высотой метров в двадцать. Я услышал, как внутри хлещут по стенкам корпуса осколки от взорвавшихся боеприпасов, а потом, когда я спрыгнул с корпуса и побежал прочь, рванули топливные баки танка, причем с такой силой, которая свидетельствовала, что они были полны до краев. Я споткнулся и упал, когда над танком расцвел огненный шар от горящего бензина. Добравшись до наших машин, я услышал смешок Капо и приказ двигаться дальше.

– Ты перепутал сегодняшний день с утром Рождества, Фауст, – не преминул подначить меня он, – и подумал, что русские оставили тебе в подарок новенькую «Пантеру». Но они мастера на сюрпризы, это уж точно.

Мы оставили позади себя горящей великолепную «Пантеру», поскольку вокруг нее уже начали заниматься огнем деревья, а на пробивающийся сквозь полог леса дым стали слетаться штурмовики[41].

Ближе к вечеру наша дорога слилась с несколькими другими в районе, где среди дубов были разбросаны маленькие крестьянские домишки. Узкие проезжие части дорог были забиты транспортом и пешими людьми, двигающимися на запад к шоссе Север – Юг. В этом районе уже не поддерживалась никакая воинская дисциплина. Движение никто не регулировал, и танки, колесно-гусеничные бронетранспортеры, мотоциклы и автомашины буквально терлись друг о друга, когда конечный отрезок дороги принял в себя всю эту массу техники и людей. Лесной покров над нашими головами был довольно плотен, но дальше по обе стороны дороги имелось широкое открытое пространство, и до нас справа и слева доносились звуки боя – это сражались наши фланговые прикрытия, обеспечивая нам узкий маршрут выхода из котла.

Неспешно двигаясь в общем потоке, я стал замечать на придорожных кустарниках какие-то полоски и предметы, которые, зацепившись за ветви, колыхались на легком ветру. Это были погоны, нарукавные нашивки и носимые в петлицах знаки различия офицеров и унтер-офицеров, боявшихся попасть в руки врага, который мог сразу же узнать их ранг. Поэтому они срывали и выбрасывали их. Почти все из этих предметов были обычными нашивками мундиров вермахта или люфтваффе, тускло смотрящимися в свете дня. Но заметил я на обочине и несколько знаков различия войск СС – нашивки с «мертвой головой» и рунические «молнии» из петлиц, – которые тут же бы выдали их как самого ненавидимого врага русских. Хотя большинство членов СС можно было определить по их камуфляжной форме, сделанной из высококачественного материала, или по татуировке на предплечье с указанием группы крови. Единственным шансом спастись для членов СС было добраться до западных союзников. Альтернативой этому была просто смерть на месте[42]. Несколько лет они сеяли смерть и разрушение на Востоке, а теперь противник сжимал их в железные клещи.

Так, медленно двигаясь, мы проделали путь до западной оконечности лесного массива и большого шоссе за ним. Нам даже удалось разжиться толикой бензина, откачав его из застрявшего на обочине из-за какой-то поломки грузовика, полного курсантов люфтваффе. Для этого нам пришлось держать этих ребят на прицеле башенного орудия, пока мы сливали из их канистр бензин в бак нашего танка, обеспечив себе этим еще 10–12 километров хода. Увы, такие законы царили в котле: тот, кто мог взять необходимое для себя, должен был это брать. Курсанты люфтваффе проклинали нас и грозились отомстить, когда мы оставили их за своей спиной, тронувшись далее в путь.

Когда мы подошли к опушке леса, ракетный обстрел обрушился на хвостовую часть нашей колонны. Реактивные снаряды «катюш» разрывали стволы дубов, рикошетировали от одних толстых стволов, чтобы удариться о другие, поджигали их кроны и обрушивали водопады горящей жидкости на прятавшихся под деревьями людей. Было жизненно необходимо как можно быстрее покинуть этот лес, иначе через несколько часов мы останемся в нем навсегда.

От начала колонны вдоль нее прошел танкист войск СС, объявляя, чтобы все танки и бронированная техника выдвигались вперед. За ним следовал взвод эсэсовцев, которые очищали часть дороги от небронированного транспорта и пеших, чтобы дать проезд бронетанковой технике. Выполняя этот призыв, «Пантера» Капо и моя продвинулись к началу колонны, подминая все автомобили и тележки, которые загромождали путь и не были сдвинуты в сторону. Нам даже пришлось сдвинуть с дороги 88-миллиметровое зенитное орудие, лафет которого попал в воронку и застрял там, перекрыв путь.

Позади нас, из дыма горящего леса, появилась колонна из нескольких «Хетцеров» – небольших самоходных орудий класса истребителей танков, быстрых и приземистых, с легкой броней[43], но пригодных для использования почти в любой боевой ситуации. Было удивительно думать, что весь «Хетцер», весивший чуть меньше 16 тонн, имеет вес меньший, чем одна только башня «Королевского Тигра», которая, насколько мне было известно, весила 18 тонн. Как много «Хетцеров» могла бы выпустить Германия за цену, в которую ей обошлись 500 «Королевских Тигров», построенных за время войны всеми ее заводами? Две тысячи «Хетцеров» или даже три тысячи?[44] И как бы это повлияло на ход войны? Подобные вопросы могли привести к множеству различных вычислений и альтернатив.

К нам также присоединился и танк Pz IV из состава учебного танкового полка, экипаж которого состоял из молодых новобранцев под командованием опытного унтер-офицера, стоявшего в люке башни в мундире старого образца, как будто сейчас он катился в своей боевой машине по Польше в начале войны. В составе этой «сборной солянки» мы добрались до головы колонны и тут же рассредоточились между деревьями, густо росшими вдоль кромки старого гравийного карьера.

В самом карьере были размещены раненые, они лежали прямо на земле между камнями и жалобно молили нас не бросать их здесь. Я отвернулся от этого зрелища и постарался не слышать их голосов, когда мы, экипажи танков, собрались вместе с эсэсовцами и быстро двинулись к опушке леса.

Здесь стояли замаскированными три «Королевских Тигра», маскировочные сети и ветви деревьев скрывали их массивные очертания. Но это были не те боевые машины, с которыми вместе мы прошли сквозь горящий Хальбе, а остатки 10-й танковой дивизии СС[45], весь состав которой уменьшился теперь до этих трех танков. Ими командовал майор войск СС с перебинтованной головой и следами ожогов на лице. У эсэсовцев были мрачные лица с плотно сжатыми губами – как и полагается мужчинам, которые твердо вознамерились избежать верной смерти от рук своих преследователей, – а их потемневшие глаза с расширенными зрачками свидетельствовали о том, что свои последние силы они черпают из своих запасов коньяка и амфетаминов.

Эсэсовцы установили здесь мощную стереотрубу, сквозь которую мы могли наблюдать опушку леса, узкое открытое пространство за ней и чуть дальше – темную полосу, пересекающую пространство с севера на юг.

– Это и есть шоссе, – сказал майор СС. – Дальше за ним проходит железная дорога, а потом и расположение 12-й армии.

– А где красные? – спросил его Капо. – Представляется, что обстрел по открытому пространству куда слабее.

– Я думаю, красные просто выжидают, – ответил эсэсовец. – Они подошли к этому шоссе, наступая на Берлин, три дня тому назад. Почти все их силы сосредоточены на севере, но те, что здесь, должны предполагать, что мы будем пытаться прорваться где-то здесь. Сегодня утром мы взяли в плен красного офицера, который сообщил, что они собираются отвести часть своих бронетанковых сил от Берлина сегодня вечером на юг по шоссе. Они намереваются укрепить шоссе так, чтобы здесь никто не прорвался. Вы видите, что шоссе проходит по насыпи, которую легко оборонять. Если красные здесь закрепятся, мы ни за что не сможем продвинуться дальше этого рубежа.

– А где ваш пленник? – спросил Капо.

– Он уже умер. Но его информация верная, мы в этом убедились. – Эсэсовец закурил сигарету и неожиданно усмехнулся. – Сигареты американские, – пояснил он. – У меня есть один парень, который захватил целый грузовик таких сигарет в Арденнах. Вот, возьмите пачку. Каждому по пачке.

Вдоль линии опушки пролетел русский штурмовик, выпуская реактивные снаряды вправо от нас. Тем не менее мы все взяли сигареты и затянулись ароматным дымом. Табак в них был свежим, крепким и напомнил мне вкус первой сигареты, выкуренной мною еще до войны. Аромат их был богатым и… как же это слово-то?

– Качество, – сказал один из экипажа «Хетцера». – Да, табачок отменный.

– Это называется – такова жизнь под американцами[46], – произнес майор СС. – И американцам нужны будут такие люди, как мы с вами, чтобы восстановить эту страну. Не знаю, как вы, а я немного говорю по-английски.

Он даже не вздрогнул, когда еще несколько советских штурмовиков с ревом пронеслись над кронами деревьев, стреляя наугад из бортовых пушек. Стреляные гильзы от них посыпались сквозь полог леса и усеяли землю вокруг нас.

– Каким же образом будем пересекать шоссе? – спросил танкист из экипажа Pz IV. – Полагаю, вам с вашими тяжелыми танками придется возглавлять прорыв.

– Да, – кивнул майор, глядя в наши лица. – Мы начнем в сумерках. Мои три «Королевских Тигра» пойдут впереди и пересекут шоссе первыми. И будут держать открытым путь для колонн, которые двинутся за нами. – Он указал сигаретой в сторону леса. – Но нам нужны будут и танки прикрытия к северу и югу от точки пересечения. Задача этих танков – не дать вражеской бронетехнике подойти и перекрыть коридор. Поэтому три «Хетцера» и одна «Пантера» займут позиции к югу, а один Pz IV и одна «Пантера» – к северу от «Королевских Тигров», каждая из групп вдоль насыпи шоссе. Вас будут сопровождать для прикрытия мотопехотинцы СС, а также те солдаты из колонн, которые могут сражаться. Есть и хорошо вооруженные штатские, их также можно задействовать. Подобным образом мы пересечем шоссе – в темноте и как можно быстрее. После этого будем продвигаться на запад без остановок. Повторяю, ни в коем случае не останавливаемся. Вы должны выдерживать темп, иначе достанетесь русским.

Он неожиданно усмехнулся.

– А потом встретимся на Эльбе. Там мы станем пленниками, но у нас будет вдоволь сигарет, друзья мои.

Капо стоял на краю гравийного карьера, глядя вниз на обреченных раненых, лежавших на своих темных подстилках: там были люди, которые знали, что их здесь бросают на милость врага.

– Еще два боя, – задумчиво произнес он. – Шоссе и за ним железнодорожная линия. Для меня другого выбора нет. Я ни в коем случае не должен попасть в плен к красным. Моя семья на западе, и все будущее, которое может у меня быть, тоже на западе. Я не смогу провести десять или двадцать лет в советском лагере в Сибири. Столько я просто не протяну.

– А если мы будем ранены?

– Я готов к этому. Послушай, Фауст. Если хочешь, ты можешь остаться. Если хочешь сдаться в плен или перейти шоссе в хвосте колонны, после нас, это все понятно. Война уже почти закончена, и я не могу заставить тебя сражаться. Посмотри сюда – только взгляни на все это.

Он показал на дерево, росшее на краю карьера. Громадное число воинских знаков различия было оставлено здесь, сотни погон и воротников болтались на ветру. Кроме них, здесь было множество сорванных с германских мундиров орлов со свастикой; широкие серебряные крылья орлов праздно трепетали между листьев, опутанные нитями, с мясом вырванными из мундиров, множество свастик, брошенных здесь как символы поражения.

– Ты видишь, все кончено, – продолжал Капо. – Но моя жизнь еще не кончена. Я должен жить хотя бы ради своих детей. Для тебя, Фауст, все, возможно, обстоит иначе. У тебя ведь нет семьи, не правда ли?

Я достал из кармана мундира помятую фотографию незнакомой мне девушки, которую дала мне ее мать в первый день моего пребывания в котле, и показал ее лейтенанту.

– Я пойду с вами на запад, – сказал я.

– Ты странный парень, Фауст. Наполовину убийца, а наполовину романтик.

– Благодарю, герр лейтенант.

Я достал таблетку амфетамина и проглотил ее, запив глотком шнапса, а потом вылил в рот последнюю ампулу морфия и тоже проглотил. Подождал несколько секунд, пока не подействовали оба средства. Затем вспрыгнул на башню «Пантеры», словно ничего не весил. Надел наушники и ларингофон ТПУ и принял на себя командование танком. Боковым зрением я видел ряды оставляемых нами раненых, лежащих на дне карьера, и заставил себя не смотреть в ту сторону. Наушники шлемофона частично заглушали их крики. Но за пару секунд до того, как заработал двигатель танка, я тем не менее услышал несколько одиночных хлопков пистолетных выстрелов, раздавшихся один за другим через неравные интервалы.

Я не смог удержаться от того, чтобы не обернуться назад.

Мне предстояло перекрыть шоссе с южного направления силами трех «Хетцеров» и самоходной зенитки на шасси ФАМО[47], которая представляла собой счетверенную 20-миллиметровую установку. Для этой задачи наша группа была достаточно сильным подразделением, к тому же нам были приданы два «Ханомага» с мотопехотинцами СС, которые должны были обеспечивать безопасность перехода шоссе беженцами, а потом, после начала отхода войск СС на запад, их должны были сменить солдаты вермахта. В целом же это была вполне достойная боевая группа, и я был убежден в том, что мы сможем держать открытым переход через шоссе на ранних этапах, обеспечивая возможность выхода из котла войскам и беженцам грядущей ночью.

Мы выдвинулись к шоссе, когда солнце стало опускаться за горизонт. Западный горизонт, куда мы с такой надеждой стремились, был расчерчен полосами красного цвета. Пространство вокруг шоссе было усеяно обломками и останками русского наступления на север к Берлину, которое рассекло наши силы надвое и перекрыло выход из котла на запад в предшествующие дни. Обгорелые обломки Т-34 и Pz IV, сцепившихся в последней схватке, перемешались друг с другом. Самолет-разведчик люфтваффе лежал брюхом фюзеляжа вверх, из его кабины свешивались тела двух мертвых пилотов. Воронки от взрывов бомб и снарядов были полны телами солдат Красной армии, вермахта и гражданских беженцев, остекленевшие взгляды их покрытых восковой бледностью лиц были устремлены в небо.

Как только наши гусеницы вгрызлись в землю доходившей до шоссе равнины и выбросили в воздух первые клубы пыли, в небе над нашими головами появился аэроплан. Это была русская «Хромая утка», маленький биплан, применяемый для разведки и точечного бомбометания. Наша самоходная зенитная установка тут же выдвинулась и приветствовала его несколькими очередями трассирующих снарядов, но самолет все же успел сбросить белую парашютную ракету, обозначившую наше местопребывание.

В зловещем сиянии этой ракеты я отсалютовал, прощаясь, нашему Капо, когда его «Пантера» и видавший виды танк Pz IV отправились прикрывать северный фланг пересечения шоссе, тогда как я вместе с «Хетце-рами» двинулся южнее.

Как только мы подошли к самому шоссе, тут же попали под огонь врага из скрытой позиции по другую его сторону. Трассирующий снаряд, оставлявший за собой красный след, ударил из группы деревьев и попал в «Хетцер», шедший рядом со мной. Дистанция до стрелявшего составляла менее километра, и мощный снаряд буквально сорвал весь верх корпуса «Хетцера», подняв его в воздух прямо передо мной. Маленькое самоходное орудие немедленно вспыхнуло, но продолжало еще двигаться вперед какое-то время, когда его экипаж заживо сгорал в покореженном корпусе. Мой башнёр ответил на эту атаку осколочно-фугасным снарядом, который разорвался поблизости от группы деревьев, среди которых скрывался противник. Я успел различить очертания большой угловатой боевой машины, вооруженной мощным орудием: истребитель танков СУ[48]. Эти громадные боевые машины представляли собой подвижные стальные крепости, а снарядам их пушек не мог противостоять ни один встретившийся им танк.

К северу от меня два «Королевских Тигра» перебрались через шоссе и остановились в пространстве между его черной полосой и грудами обломков боевой техники. Они вступили в артиллерийскую дуэль с русской СУ, обстреливая ее вдвоем с расстояния около 1,5 километра сквозь открытое пространство позади шоссе. Через несколько мгновений одна из СУ получила попадание снаряда «Тигра» в маску своего орудия, которое оказалось свернутым на сторону, а из корпуса боевой машины пошел дым.

Моя «Пантера» с двумя оставшимися «Хетцерами» тоже перебралась через шоссе, мы заняли позиции вдоль него следующим образом: «Пантера» слева от полотна шоссе, а оставшиеся «Хетцеры» справа от него. Эсэсовцы на двух «Ханомагах» выбрались из своих бронетранспортеров и залегли вдоль шоссе, имея при себе, кроме легкого стрелкового оружия, еще и крупнокалиберный пулемет и «панцерфаусты». Сумрак ночи густел, но медленно спускающаяся на парашюте осветительная ракета освещала округу похожим на закат солнца огнем; к счастью, довольно сильный ветер относил ее от нас на юго-запад.

Сквозь смотровые приборы командирской башенки я внимательно просмотрел весь видимый мне длинный прямой отрезок шоссе, целиком веря, что «Королевские Тигры» справа от меня защитят наш тыл, коль скоро они прорвались сквозь линию фронта красных. Я бросил быстрый взгляд в том направлении и, будучи под действием средств, обостривших все мои чувства, замер от увиденной мною картины.

На большом открытом пространстве один «Королевский Тигр» стоял в туче пыли, выделяясь своим силуэтом на фоне еще освещенного зашедшим солнцем горизонта. Местность была освещена ракетами и разрывами снарядов, поскольку они вступили в перестрелку с бронетанковыми подразделениями, которые им противостояли. Один «Тигр» был неподвижен, его массивные широкие гусеницы, скрутясь в клубки, валялись вокруг него, одно ведущее колесо отлетело в сторону и тоже лежало на земле. Не имея возможности маневрировать, он продолжал вести огонь, тогда как другой «Тигр» выдвинулся вперед, прикрывая подбитый танк от огня группы истребителей танков СУ, приближавшихся к ним. Экипаж подбитого «Тигра», похоже, принял решение расстрелять все свои боеприпасы и вел беглый огонь по подступающим врагам, каждый его выстрел высвечивал громадную, но обреченную на гибель боевую машину.

Я увидел, как один его трассирующий снаряд пронесся над равниной и снес весь верх боевой рубки русского истребителя танков. Из него вырвался клуб дыма, русская машина сползла носом вниз в воронку от бомбы, развернувшись к «Тигру» бортом. Воспользовавшись этим, обездвиженный «Тигр» тут же всадил в борт СУ другой снаряд, который пробил бортовую броню и, отрикошетировав от чего-то в корпусе, вырвался наружу сквозь вентиляционные решетки моторного отсека, взлетев метров на сотню вертикально вверх с еще горящим трассером. Экипаж этой СУ начал выбираться из корпуса, но, едва оказавшись на земле, был разорван на части горизонтальной очередью одной из наших самоходных зениток.

«Королевский Тигр» вступил в смертельную дуэль с двумя оставшимися истребителями танков СУ. Советские орудия медленно рвали громадный танк на части, один снаряд разбил всю ходовую часть, заставив опорные катки на бешеной скорости раскатиться во все стороны по полю. Другой снаряд взорвался на башне, напрочь сорвав командирскую башенку и подбросив ее в воздух. Но «Королевский Тигр» продолжал вести огонь, пока их коллеги-танкисты двигались на запад, расстреливая все противостоящее им. Подбитый «Тигр», окутанный дымом, с сорванными гусеницами и без опорных катков, все же вел огонь, обездвижив один из СУ попаданием осколочно-фугасного снаряда в нижнюю часть лобового бронелиста. Я видел, как вращается ведущее колесо СУ[49], но его гусеницы были порваны, и машина лишилась возможности двигаться.

Другой истребитель танков обстреливал наш «Королевский Тигр» в довольно медленном темпе: один снаряд попал в лобовую бронеплиту и срикошетировал от нее, затем другой снаряд попал в маску орудия и отразился от нее вниз в туче металлических осколков. Советский СУ стал заходить в борт нашему «Тигру», даже когда последний стал разворачивать башенное орудие, целясь в истребителя танков. Два последних выстрела СУ стали роковыми для «Тигра» – первый из них сорвал броневую крышку моторного отсека, залив корпус волной горящего бензина, а второй проделал аккуратное отверстие в борту башни.

Крышки люков «Тигра» взлетели в воздух в фонтанах искр. Одиночная фигура одного из членов экипажа выбралась из танка и на мгновение застыла, стоя на крыше башни, поскольку пламя начало охватывать весь корпус танка вокруг нее. Затем вся боевая машина превратилась в один громадный клубок пламени, из которого к небу вознеслась огненная колонна – это сдетонировали боеприпасы и пары бензина.

За горящим «Тигром» через шоссе начала перетекать темная масса германских пехотинцев – их было так много, что истребитель танков СУ мог только стоять на месте и выпускать снаряд за снарядом в эту живую движущуюся колонну. Пехота двигалась мимо грохочущего монстра, а те, кто сохранил остатки отваги, стали подбираться к нему, возможно намереваясь уничтожить русскую боевую машину гранатами или «панцер-фаустами»[50].

– Герр фельдфебель! Прямо перед нами!

Я допустил небрежность: со своим затуманенным препаратами сознанием я был заворожен видом нашего гибнущего «Тигра». Сумев после окрика моего башнёра перевести взгляд на юг вдоль шоссе, в свете снижающейся парашютной осветительной ракеты, которую ветер относил на запад, я рассмотрел несколько боевых машин, надвигающихся на нас вдоль идеально прямой асфальтовой ленты шоссе. Это были Т-34, я узнал их по наклонным лобовым бронелистам и луковицеобразным башням 85-миллиметровых орудий. Они находились примерно в километре от нас, четко выделяясь своими силуэтами на фоне осветительной ракеты, опустившейся на землю за ними и подсвечивающей испускаемые ими выхлопные газы. Спеша исправить свою оплошность, я собирался было первым открыть по ним огонь – но тут же увидел занявшие позиции перед нами приземистые «Хетцеры». Эти «малыши» ерзали на своих местах, но не от нетерпения вступить в бой, а потому, что их механики-водители наводили прицелы не имевших башни истребителей танков движениями всего корпуса, притормаживая ту или иную гусеницу[51], тогда как вертикальную наводку из 75-миллиметровых орудий осуществляли уже наводчики.

Я бросил беглый взгляд на стеллаж для боеприпасов, расположенный ниже башни: на нем оставалась всего лишь дюжина бронебойных снарядов да с полдюжины осколочно-фугасных. Еще один снаряд уже лежал в замке башенного орудия, а другой покоился в крепких объятиях заряжающего. Я сказал башнёру, чтобы он открывал огонь, когда будет уверен в попадании снаряда.

Русские танки открыли огонь первыми, прямо в движении, и первый же их снаряд попал нам в корпус, но не пробил броню, а только заставил весь танк содрогнуться от удара и звенеть оглушительным эхом. Второй снаряд прошел мимо нас и врезался в густую массу пехотинцев за нами, которые перебирались через шоссе, третий же снаряд попал в пустой «Ханомаг», вскрыв полугусеничный бронетранспортер как консервную банку, перевернул его вверх колесами и поджег.

Выстрелил мой башнёр, и снаряд, оставляя за собой след трассера, ударил в идущий первым русский танк. Он выбил облако осколков из лобовой брони башни, а затем вся боевая машина, шедшая со скоростью около тридцати километров в час, развернулась вокруг своей вертикальной оси, изрыгая пламя из всех своих люков. После взрыва боеприпасов танк отбросило назад, и он сполз с шоссе, заваливаясь на борт в кювет и продолжая содрогаться всем корпусом от рвущихся в нем боеприпасов. Однако его место тут же заняла целая стая Т-34, причем первый танк в ней вел огонь по нас на ходу, а остальные следовали за ним, – я успел заметить это при гаснущем свете ракеты, – усаженные пехотинцами, которые изо всех сил держались за его башню.

Перекрикивая грохот боя, я отдал приказы моему башнёру. Имея перед собой целую группу вражеских танков, несущуюся прямо на нас, мы представляли собой неподвижную огневую платформу, с которой могли вести прицельный огонь по целям, постоянно приближающимся и становящимся больше визуально, – это было куда выгоднее для нас, чем маневрировать по фронту. Точно так же видели нас и русские Т-34 через свои приборы наблюдения – но колебание их корпусов при движении даже по ровной поверхности шоссе неизбежно влияло на точность их стрельбы. Они явно несли на борту полный боекомплект и вели по нас непрерывный огонь, выбрасывая при каждом выстреле облако порохового дыма, сквозь который и двигались на нас.

Однако они не замечали, как я вскоре сообразил, стоявших рядом с шоссе наших «Хетцеров», – а уже через несколько секунд два наших маленьких истребителя танков открыли по ним огонь из своих 75-миллиметровых орудий. Дистанция до русских составляла менее пятисот метров, и оба снаряда поразили передовой танк, перебив ему гусеницы, что заставило тот в заносе развернуться и столкнуться со своим же следующим за ним танком. На корме второго русского танка ехали несколько пехотинцев, и я увидел, как все они силой удара были сброшены с брони и покатились по асфальту шоссе, тогда как последующие Т-34, даже не попытавшись затормозить или обойти их, просто проехались гусеницами по их телам.

Скромные размеры «Хетцеров» были их главным преимуществом: приземистые и компактные, с трудом различимые на поле боя в сумерках, они обладали достаточно мощным орудием, чтобы перебить гусеницы Т-34[52]. Русские танки открыли огонь осколочно-фугасными снарядами по тому месту, где скрывались «Хет-церы», надеясь высветить их разрывами. Ведя такой огонь, они остановились, чтобы стабилизировать прицелы орудий.

Внутри башни нашей «Пантеры» секунды протекали в тумане пороховых газов и крепкого запаха пота, шумного дыхания и ругани, пока мой башнёр наводил прицел орудия. Затем вся башня загудела от выстрела, а стреляная снарядная гильза звонко упала в гильзосбор-ник, когда наш снаряд отправился прямо в смотровой прибор передового русского танка. Одно время мне пришлось быть механиком-водителем танка, так что я мог представить себе, что сейчас делается в корпусе русского Т-34: обезглавленный торс водителя заливает все кровью, раскаленные докрасна осколки мечутся внутри корпуса, рассекая и воспламеняя все, что им попадается на пути. Русский танк резко остановился, его кормовой бронелист взлетел в воздух, а затем рухнул на землю, когда два следовавших за ним танка обогнули подбитый и вновь соединились перед ним. Они продолжали двигаться на нас, и нам пришлось снова вести огонь.

Мы впустую потратили столь ценный для нас снаряд, который срикошетировал от башни одного Т-34 и, отразившись, ударил рядом идущий танк с пехотинцами на его броне. Эти пехотинцы были сметены с брони и сброшены на шоссе[53]. Но там, где они погибали, возникали все новые и новые танки с пехотинцами на броне, закрывая проделанный нами прорыв. Казалось, что, даже если каждый из наших последних снарядов найдет свою цель, их никогда не будет достаточно, чтобы отразить лавину наступающих на нас русских танков.

Это была мощь, которую мы неосмотрительно разбудили нашим наступлением на Восток (в 1941 году. – Ред.) — мощь бесконечных ресурсов, нескончаемых людских сил и бесконечной жажды мести. Это было то, что мы создали сами и что теперь жаждало уничтожить нас – нас и тысячи людей, перебирающихся сейчас через шоссе.

Наше орудие прогремело снова, и тут же мы, в свою очередь, получили снаряд, который ударил в маску нашего орудия, заставив замок 75-миллиметрового орудия от удара откатиться назад. Я услышал, как этот снаряд, не пробив броню, отразился от нее вниз и ударил по верхнему бронелисту корпуса над сиденьями экипажа в моторном отделении. Механик-водитель и радист тоже услышали этот удар и сопроводили его потоком радостных проклятий по поводу того, что снаряд не пробил броню над их головами.

Русские танки уже буквально сошлись с нами, броня с броней, и яростное, хаотическое сражение закипело в нашем секторе шоссе, тогда как обитатели котла перебирались через шоссе всего в нескольких сотнях метров позади нас. Теперь стало очевидно, что именно в этом и состояла задумка красных: смять наш заслон и создать хаос среди пеших беженцев, перебирающихся через шоссе, стремящихся вырваться из котла.

Все поле зрения моего смотрового прибора заполнил лоб башни Т-34, шедшего таранить нас, намереваясь сбросить наш танк с шоссе в кювет. Мощь его таранного удара, от которого содрогнулась вся «Пантера», заставила наш танк податься несколько назад, но русскому танку досталось больше – после удара он опрокинулся на бок, его орудие и лоб корпуса были направлены в сторону от нас. Мой механик-водитель развернул наш танк с помощью дифференциала в сторону таранившего нас Т-34, тогда как мой башнёр опустил ствол орудия ниже горизонтали, после чего всадил в неприятеля снаряд с дистанции менее десяти метров. Я увидел, как снаряд пробил кормовой бронелист советского танка и вскрыл броню кормового отсека с работающим двигателем. Затем снаряд пронесся по моторному отделению, вышел сквозь лобовую броню Т-34 и унесся прочь. Какую же бойню он устроил внутри – сколько там осталось оторванных рук и ног и расчлененных тел? Т-34 вздрогнул в последний раз и застыл, начал разгораться с моторного отсека.

Вокруг нас воцарился совершенный хаос.

Кто-то выпустил в воздух несколько красных ракет, и зловещий кровавый свет осветил все окружающее подобно вновь взошедшему солнцу. «Тридцатьчетверки» обнаружили стоящие «Хетцеры» и решили уничтожить их. Мы обстреляли один из русских танков, когда он пытался раздавить маленький «Хетцер» своими гусеницами; широкие русские траки бешено скребли по верху корпуса «Хетцера», срывая крышки его люков. Наш снаряд прошил открытый нам нижний бронелист Т-34, и части его корпуса разлетелись во все стороны, когда сдетонировал боезапас русского танка, под которым оказался погребенным «Хетцер».

Другие «тридцатьчетверки» остановились, чтобы ссадить со своей брони десант пехотинцев. Последние спрыгивали на асфальт шоссе, хорошо видные в свете красных ракет, намереваясь обойти нас и добраться до точки перехода в нашем тылу. Солдаты войск СС поднялись навстречу им и дали отпор, – и хотя я не мог из-за оглушающего грохота внутри «Пантеры» слышать никаких криков снаружи, я мельком бросил взгляд на лица русских, искаженные яростью при виде вставших у них на пути ненавистных им эсэсовцев.

Я увидел группу эсэсовцев, которые вели огонь, прикрываясь корпусом оставшегося «Хетцера», хладнокровно управляясь с пулеметом МГ-42, ствол которого держал на плече один из солдат, срезая очередями из него цепи русских солдат, продвигавшихся вперед. Пулеметные очереди рвали их на бегу на части, но один Т-34 стал обстреливать «Хетцер» и расчет пулемета осколочно-фугасными снарядами. Один из этих снарядов попал в борт истребителя танков, осколки его смели пулеметный расчет. Слабая броня не устояла против фугасного снаряда, распоровшего борт. Воспламенившийся бензин выплеснулся с кормы «Хетцера» и залил землю на много метров вокруг, а гусеницы быстро смотались, потому что трансмиссия продолжала работать.

Мы остались одни-одинешеньки – только наша «Пантера» и горстка мотопехотинцев – против массы красных, против трех оставшихся Т-34, несшихся на нас в свете ракет и страстно жаждущих перекрыть выход из котла. Но один вырвавшийся вперед Т-34 был подбит в борт «панцерфаустом», который вызвал детонацию боеприпасов, разорвавшую корпус танка и взметнувшую вверх, в пронизывающий воздух алый свет, его гусеницы. Мотопехотинцы, уничтожившие этот танк, вслед за этой победой сразу же погибли под гусеницами следовавшего за сожженным красного танка, проехавшего по ним и выбросившего их изуродованные тела из-под кормовой оконечности гусениц. Мы поразили этот танк бронебойным снарядом, когда он уже удалялся от нас, вырвав большой кусок брони из его башни. Сквозь свои приборы наблюдения я видел, как его экипаж пытался покинуть машину, когда ее внутренность охватил огонь, они пытались выбраться через люки, но падали обратно в бушующее пламя.

Последний Т-34 стал разворачиваться лобовой частью к нам, решив, очевидно, разделаться сначала с моей «Пантерой», а уже потом перекрывать выход из котла. Мы выстрелили первыми, но наш снаряд срикошетировал от его переднего бронелиста и с визгом унесся куда-то вверх. Его снаряд ударил в броню против того места, где в корпусе танка располагался мой радист за смонтированным в шаровой установке пулеметом МГ-34, установленным под выгибом лобовой брони. Мой радист вскрикнул и тут же замолк, – и прежде чем мы смогли найти время, чтобы уделить ему внимание, мы выпустили снаряд в Т-34 с дистанции в 200 метров, попав тому между маской орудия и погоном башни. Башня подпрыгнула, а орудие опустилось вниз. Люк в корпусе танка открылся, оттуда вырвался сноп искр. Я понял, что внутри танка начался пожар, а из люка мгновенно выбрались два члена танкового экипажа в тлеющих комбинезонах, но с автоматами с барабанными магазинами в руках.

Вид всего происходящего неожиданно заслонило человеческое лицо, появившееся в смотровом приборе моей командирской башенки и почти полностью перекрывшее все поле зрения. Красные пехотинцы забрались на наш корпус, когда мы вели бой с их танками.

Я приказал механику-водителю сдать танк задним ходом, – и, когда мы дернулись назад, я увидел, что лицо русского солдата исчезло, поскольку его сбросила с корпуса сила инерции. Я успел заметить лишь его промелькнувшие в падении ноги, а затем вспышку от его гранат, взорвавшихся на земле. Наш двигатель заглох, а корпус танка заполнился дымом с мерзким запахом, причем дым был столь плотным, что сквозь него почти ничего не было видно. Дым этот кольцами поднимался вверх откуда-то снаружи, не давая ничего различить и сквозь смотровые приборы командирской башенки. Поэтому я откинул крышку башенного люка и по плечи высунулся из башни.

Наш танк был окружен русскими пехотинцами, а эсэсовцы сражались с ними врукопашную не на жизнь, а на смерть. Я видел, как один эсэсовец разделался с двумя русскими танкистами саперной лопаткой, а потом схватил автомат одного из них и открыл огонь по русской пехоте. Почти сразу же после этого он был сражен брошенной гранатой, а красные пехотинцы бросились к месту перехода через шоссе.

Подо мной, в наполненном дымом корпусе танка, мой механик-водитель пытался запустить двигатель боевой машины. С места радиста не доносилось ни звука.

Я увидел, как некоторые из русских пехотинцев начинают отступать, провожаемые очередями трассирующих пуль и вспышками гранатных разрывов. Наши солдаты в месте перехода дали им отпор, заставив отойти от тысяч людей, спешащих пешком перебраться через шоссе.

Район перехода продолжал оставаться открытым.

Наш двигатель наконец заработал, и я развернул танк лобовой частью на юг, вдоль шоссе, откуда ожидал появления новой волны русских танков. Мы открыли все крышки люков, чтобы избавиться от дыма, и я крикнул вниз, спрашивая, как дела у радиста. Ответа не прозвучало, поэтому я спустился ниже погона башни и просунул голову за переднюю перегородку, чтобы понять ситуацию в отделении управления.

Слева механик-водитель, сидевший на своем сиденье с позеленевшим лицом, припал к открытому люку и хватал ртом наружный воздух. Справа от него, за перегородкой, на своем сиденье распростерся радист с запрокинутой назад головой. Сердечник выпущенного танком Т-34 бронебойного снаряда проник в его отделение сквозь шаровой шарнир курсового пулемета, разнеся на части сам шарнир, и остановился, поразив радиста прямо в грудь. Вся грудная клетка радиста была вскрыта, а в ней, как я увидел, продвинувшись еще дальше, сидела головная часть сердечника, вышедшая из спины и остановленная стальной перегородкой за ней.

Я открыл крышку люка у него над головой и попросил пехотинцев снаружи помочь мне вытащить тело радиста из танка.

Силы, пришедшие нам на смену, вряд ли можно было назвать впечатляющими. Они состояли из пары штурмовых орудий, у одного из которых из выхлопных патрубков валил черный дым, танка Pz IV и одной «Пантеры». Эти силы должны были прикрывать как северную, так и южную границы участка перехода через шоссе вместе с двумя 88-миллиметровыми орудиями, буксировавшимися полугусеничными бронетранспортерами, и примерно сотней пехотинцев. Через несколько часов эти силы тоже должны были присоединиться к уходящим на запад и заменены другими частями, выходящими из котла, и так до тех пор, пока вся масса войск, штатских беженцев и техники не переползет, подобно многокилометровой гусенице, на запад.

Число людей и техники, двигавшихся через шоссе, было просто колоссальным. Каждую минуту несколько сотен мужчин, женщин и детей появлялись из темноты пустоши, группировались у насыпи шоссе, бросали взгляд налево и направо, проверяя, нет ли движения, затем переходили шоссе и снова исчезали, направляясь к проходящей впереди, почти параллельно шоссе, линии железной дороги. Всякий раз в этой толпе были видны искры и выхлопные газы, двигавшиеся вместе с ней, поскольку ее пересекали также мотоциклы, полугусеничные бронетранспортеры и немногие оставшиеся на ходу легковые и грузовые автомобили.

Русские теперь не стали атаковать этот участок непосредственно танками или пехотой – но начали его артиллерийский обстрел в довольно медленном темпе, причем снаряды взрывались на шоссе случайным образом, разбрасывая группы людей и заставляя взлетать, переворачиваясь в воздухе. Естественно, никто не мог знать, где произойдет следующий взрыв, будут ли они следующими обреченными на смерть или оставлены здесь ранеными, подобно многим другим раненым беженцам и солдатам, которые лежали в траве около дороги, во весь голос умоляя не бросать их здесь.

Наша «Пантера» воссоединилась с «Пантерой» Капо и одиночным танком Pz IV. Старая «четверка» скрипела и визжала всеми своими механизмами на ходу и постепенно отставала от нас, так как ее двигатель уже не мог тянуть боевую машину. Когда мы несколько удалились от шоссе, я взглянул назад и увидел, что танк окружен рядами людей, бредущих от него. Если раньше они жаждали забраться на него, умоляя подвезти их, то теперь, как можно было предположить, поняли, что боевая машина вышла из строя и в своем пути на запад на нее рассчитывать не приходится. Командир «четверки», пожилой инструктор вождения в учебном танковом полку, тоже вылез из нее и бегом побежал за моей машиной, жестами прося остановиться.

– Мое горючее! – крикнул он, подбежав поближе к нашему притормозившему танку.

– У нас нет лишнего горючего, – ответил я, высунувшись из люка башни. – Нам и так едва хватит километров на десять.

– Но у меня его полно, – возразил он. – Полный танк.

Мы стали сдавать задним ходом к его машине.

По ходу дела он рассказал нам интересную историю: его учебный взвод был укомплектован танками, переоборудованными для работы на газогенераторном горючем, получаемом из сжигаемых деревянных чурок, вместо бензина. Однако несколько месяцев тому назад взвод снова получил бензин, так что они в преддверии событий смогли заныкать небольшой запас. Мы быстро перекачали все горючее до капли из бензобаков «четверки» и поделили его между «Пантерой» Капо и нашей. Бензина оказалось не так уж много, но он увеличил наш возможный пробег с 10 до 50 километров – достаточно, чтобы, двигаясь по прямой, достичь железнодорожной линии и Эльбы.

Правда, только при условии, что нам не придется делать никаких обходов, не придется взбираться ни на какие холмы и форсировать двигатель в боях.

Я разрешил экипажу учебного танка разместиться на лобовой броне моей «Пантеры», поскольку угол наклона броневых листов давал возможность удержаться на них только бывалым и сильным солдатам; также мы взяли нескольких раненых солдат и беженцев на корпус и корму танка. Инструктора вождения я взял в экипаж танка, посадив его на искореженное сиденье радиста, дал ему автомат МП-40 и приказал вести при необходимости огонь сквозь отверстие для курсового пулемета. Он, похоже, был вполне доволен тем, как его устроили. Затем мы направились на запад, двигаясь со скоростью пешехода среди бредущих в колоннах беженцев и случайных разрывов снарядов.

Мой башнёр привалился лицом к орудийному прицелу и застыл, не двигаясь. Я заподозрил, что он заснул, но решил, что он это заслужил.

Когда мы двигались по вересковой пустоши, я стоял в люке башни, глядя по сторонам. Я не мог заметить никаких признаков контратаки красных, хотя мы были на левом фланге, и пространство в этом направлении было пустым и открытым. Однако это не прибавляло мне уверенности. Совсем наоборот: если уж русские не хотели выпускать нас из котла, то и не должны были позволить нам спокойно пересечь западную равнину. Но разве у нас был выбор? Котел был ловушкой, петлей на нашей шее. И если это открытое пространство представляет собой другую ловушку, то она просто еще не успела захлопнуться.

В темноте, нарушаемой только вспышками разрывов и пожаров, происходили самые различные инциденты. Мы миновали мотоцикл, через который переехал танк, мотоциклист и сама машина, увиденные нами на один-единственный миг при разрыве снаряда, были изуродованы и вмяты в землю. Если какой-нибудь двигавшийся моторный транспорт по какой-либо причине выходил из строя и останавливался, на него тут же набрасывались люди и обирали его от всего остававшегося горючего и боеприпасов. В такой ситуации, при отчаянной нехватке горючего, лошади становились куда более ценным средством передвижения, чем автомобили. С высоты своей башни я видел, как двое солдат вермахта остановили телегу с беженцами, запряженную парой лошадей, обрезали постромки и ускакали верхом, предоставив возможность беженцам плестись пешком. Старший офицер люфтваффе, чей автомобиль сломался, угрожая пистолетом возчику полевой кухни, в которую была запряжена лошадь, требовал ее для себя. Он был быстро обезоружен проходящими мимо солдатами и побрел пешком вместе с другими беженцами, держа в руках чемодан.

На пути нам встречались отдельно стоявшие на равнине домики здешних обитателей, которые порой стояли в дверях, хмуро глядя на проходивших мимо них людей. При свете ракет и горящих машин на обочинах дороги мы порой видели рядом с этими домами свежие могилы. Как нам сказали, это были могилы гражданских жителей, убитых русскими, прошедшими здесь несколько дней тому назад.

На некотором отдалении впереди, там, где в небо взлетали ракеты и строчки трассирующих снарядов и пуль, находилось то место, где, как я понимал, «Королевские Тигры» танковой дивизии СС шли впереди нашего движения на запад. Когда мы приблизились к этой точке, движение людей замедлилось и стало распадаться, поскольку основная масса пехотинцев не желала или была не способна принять участие в сражении. Многие военные просто ложились на землю под деревьями, предоставляя возможность другим подойти к месту боя и сражаться за выход к Эльбе. Среди них было довольно много офицеров, стоявших молча, угрюмо уставившись в землю, подобно обиженным детям, сложив руки на груди и отказываясь отдавать приказы своим подчиненным или наводить среди них дисциплину. Женщины-беженки упрекали и проклинали этих офицеров, ставя им в пример своих мужчин, которые сражались как истинные немцы. И в самом деле, привычным уже стало видеть группы вооруженных женщин, надевших каски и сжимающих в руках маузеровские карабины или русские автоматы, намеревавшихся до последнего вздоха защищать себя и своих детей[54].

Оставив позади эти печальные сцены, моя «Пантера» достигла головы колонны, приблизившись к звукам перестрелки и взрывам. «Пантера» Капо двигалась прямо перед моей, и, ориентируясь на ее выхлопы, мы выбрались на возвышенную равнину, пересеченную оврагами и полосами кустарниковых насаждений, которые мы тщательно избегали из опасения сорвать гусеницы.

В светлеющем полумраке мы остановились около группы танкистов, стоявших вокруг «Ягдтигра» – одной из тех мощных самоходных артиллерийских установок класса истребителей танков, которые были созданы на шасси «Королевского Тигра»[55]. Громадное самоходное орудие, напоминавшее блиндаж на гусеницах, стояло неподвижно, испуская густой дым, а танкисты откачивали из его бензобаков оставшееся в них горючее.

Танкисты встретили нас с ничего не выражающими лицами. На этом этапе войны всем уже было не до формальных приветствий и отдания чести, всякие различия в званиях потеряли свое значение. Никто не проявлял никакого интереса к тому, из каких мы частей. Имело значение только одно: именно в этот момент времени мы оказались в одной точке пространства и все мы хотим объединить свои усилия, чтобы сделать наши шансы на прорыв максимальными.

– У вас две «Пантеры»? – спросил один из них. – Они могут здорово нам помочь. Впереди у нас железная дорога, но перед ней стоит русский заслон. Если мы сможем перебраться через железную дорогу здесь, то нам предстоит двигаться точно на запад. Я определенно знаю, что там, после железной дороги, нас ждет 12-я армия. Оттуда к нам прорвались несколько связных, они это подтвердили. Но если мы будем торчать здесь, то красные просто-напросто уничтожат нас с рассветом.

– Но зачем атаковать заслон? – спросил Капо. – Почему бы просто не обойти его?

– К северу и югу проходят противотанковые рвы и заполненные водой каналы. Все эти заграждения были устроены нами, чтобы остановить русских, а теперь их используют русские. Там, выше и ниже заслона, вдоль дороги также заняли позиции замаскированные русские танки. Мы могли бы найти маршрут обхода, но на это потребуются часы и к тому времени солнце уже взойдет. Как только рассветет, советские штурмовики уничтожат нас. Заслон представляет собой нечто вроде баррикады, он не нашей постройки, его создали русские за последние дни. Все там делалось наспех, возможно, еще и не закончено. Так что мы должны прорваться.

Когда мы двинулись по направлению к фронту, «Яг-дтигр» был уничтожен стационарными подрывными зарядами, входившими в его конструкцию, – и эта громадная боевая машина, эквивалентная почти двум «Пантерам» по своей массе и возможностям, была просто оставлена горящей на обочине дороги.

Наши силы прорыва через железную дорогу насчитывали две наших «Пантеры», последний оставшийся у нас «Королевский Тигр», несколько штурмовых орудий и несколько 20-миллиметровых противовоздушных танков, которые мы называли «Wirbelwind»[56]. Эти замечательные боевые машины представляли собой счетверенную 20-миллиметровую зенитную установку в открытой сверху башне на шасси танка Pz IV, имевшую возможность уничтожать как наземные цели, так и вести противовоздушную оборону. Их присутствие благотворно подействовало на мою уверенность в успехе, но вид пехоты, которая должна была содействовать нам, внушал беспокойство.

Мы располагали несколькими дюжинами парашютистов-десантников, элитными войсками, которым мы могли всецело доверять. Однако вместе с ними должны были сражаться и силы фольксштурма: подростки до шестнадцати лет и мужчины за пятьдесят, вооруженные карабинами и «панцерфаустами», не имеющие никакой боевой подготовки и опыта. Должны были участвовать также несколько полицейских подразделений, а также группы «безлошадных» танкистов, артиллеристов и зенитчиков, которым пришлось бросить свои орудия в ходе прорыва. Были здесь и пехотинцы из различных частей вермахта, а один офицер-сапер привел около пятидесяти или больше солдат из колонны беженцев, угрожая им оружием и поставив перед выбором – сражаться или быть расстрелянными на месте. Этого офицера поддерживала бродячая банда – именно это слово пришло мне на ум – из фельджандармов, эсэсовцев и саперов, выглядевших сущими разбойниками и буквально излучавших отчаянную решимость избежать русского плена.

Чтобы заставить насильно мобилизованных дезертиров занять позиции вместе с другими солдатами, эта бродячая банда выдернула из их толпы одного такого не желающего сражаться солдата – парня лет восемнадцати или чуть старше – и показательно расправилась с ним выстрелом в затылок. После этого все остальные с угрюмыми лицами двинулись к линии фронта.

Рассвет должен был наступить примерно через час – а вместе с ним и появление красной авиации и совершенный апокалипсис для идущей за нами колонны беженцев. Кто-то из офицеров сказал мне, что в лесах скопилось от 10 до 20 тысяч человек, жаждущих перебраться через железную дорогу и дойти до западных союзников. Около четверти этого числа людей составляли гражданские беженцы или ходячие раненые. Рассвет, безусловно, принесет смерть для стольких из них, сколько не приходилось встречать даже в котле.

Времени для подготовки и планирования атаки не было. Просто единственный эсэсовский «Королевский Тигр», качнувшись, двинулся в темноту с целью – взломать заслон, возведенный для прикрытия железной дороги. Наши две «Пантеры» пошли за ним строем клина, еще чуть приотстав, рядом с «Пантерами» загрохотали штурмовые орудия, а уже за ними, в окружении пехоты, и самоходные зенитки.

Насыпь железной дороги возвышалась на горизонте темной линией на фоне начинающего светлеть неба, освещенная пламенем горящих боевых машин. Я отчетливо видел ее широкую прямую линию, уходящую вправо и влево, а у ее подножия просматривались, как нам и сказали, импровизированные позиции прикрытия, сооруженные из перемещенной бульдозером земли, древесных стволов и набитых песком мешков. Наиболее опасный момент должен был наступить в ту минуту, когда мы, прорвав этот заслон, стали бы переваливать через собственно железную дорогу: корпус танка оказался бы приподнятым гусеницами на рельсах и обращенным к неприятелю своим днищем всего на несколько секунд – но умелый и внимательный русский наводчик противотанкового орудия мог поймать этот момент и всадить снаряд своего орудия снизу, сквозь более тонкую броню, прямо в трансмиссию двигателя.

Небо вверху над железнодорожной линией, похоже, начало сереть. Неужели рассвет наступает так рано? Но свет внезапно стал интенсивнее, и в небо ударила яркая высокая световая колонна. Внутри моей «Пантеры», несмотря на жару и вонь, при виде этого луча раздался дружный смех. Русские включили зенитный прожектор!

– Мой бог, так они намереваются защищаться от нашей могучей авиации, – пробормотал башнёр, глядя на это зрелище сквозь орудийный прицел.

– А когда ты в последний раз видел в небе нашу авиацию? – раздался из-за переборки голос подобранного нами инструктора вождения. – На Рождество или чуток раньше?

Представлялось невероятным, что, при полном господстве их авиации в воздухе, красные позволяют себе беспокоиться о зенитных прожекторах. Но к первому прожекторному лучу присоединился второй, а затем и третий – и тут я сообразил, что вижу чрезвычайно яркие лучи, посылающие высокие колонны ярчайшего света в дымное небо над железной дорогой. Вражеский заслон у подножия насыпи был по-прежнему окутан тьмой. Даже когда мы приблизились на расстояние в 500 метров, там не было заметно никакой реакции, но прожекторные лучи задрожали, потом прорезали воздух – и уперлись прямо в наши танки.

Наш смех мгновенно сменился криками боли и тревоги. Свет прожекторов был ярче, ослепительнее всего того, что мне приходилось видеть ранее, безусловно, он был намного мощнее, чем обычный свет зенитных прожекторов. Прожекторы преобразили пространство, расстилающееся перед нами, в полосу ослепительного тумана, в котором невозможно было определить, что расположено впереди и на каком расстоянии. Мой механик-водитель замедлил ход, а мне пришлось использовать магнитный компас, чтобы он продолжал вести танк прямо вперед, да надеяться на то, что и другие танки поступят таким же образом. От страха мой желудок сжался в тугой комок, а руки затряслись так, что я не мог унять их дрожь; освещенные таким образом, мы представляли собой великолепную мишень для неприятеля, сами будучи ослепленными и одинокими. За ревом нашего мотора я все же услышал, как какая-то другая боевая машина сблизилась с нами, ударилась о наш борт и затем отошла от нас. Потом частый, захлебывающийся огонь 20-миллиметровых орудий дал нам знать, что вперед выдвинулись самоходные зенитные счетверенные установки и открыли огонь по прожекторам.

Мы оказались в ситуации полнейшей анархии и разрушения, даже по меркам тех сражений, в которых мне приходилось участвовать на Восточном фронте. Мы получили противотанковый снаряд в лобовой бронелист, заставивший взвизгнуть нашу трансмиссию. Но в то же самое время стена ослепительного света перед нами примерно наполовину потеряла свою интенсивность, а я смог смутно различить вспышки дульного пламени справа от нас – это самоходные зенитки «Wirbelwind» («Ураган») работали своими стволами по заслону перед железнодорожной насыпью. Мое зрение было повреждено светом, на сетчатке глаз еще сохранялись сверкающие пятна, из-за которых я не мог сфокусировать зрение должным образом. Мой башнёр выругался и крикнул мне, что у него такие же проблемы – он не мог сейчас использовать орудийный прицел. Это был новый вид оружия, придуманный красными: свет такой ослепляющей яркости, что попавшие под него солдаты не могли использовать свое собственное оружие.

Я приказал нашему механику-водителю принять вправо, выйти из полосы ослепляющего света, в область темноты, созданную «Ураганами». Мы опять получили несколько попаданий противотанковых снарядов, два из которых пришлись по башне и сбили зеркало смотрового прибора. Теперь мое поле обзора было ограничено только пространством прямо перед нами. Но там, где я думал увидеть на бруствере баррикады разбитый прожектор, обнаружились еще два таких же прожектора, которые время от времени проводили своими лучами по всему фронту наших сил. Из-за бруствера баррикады вели огонь пулеметы и противотанковые орудия, которые отделяли от нас лишь немногие сотни метров. Я увидел, как счетверенная зенитная 20-миллиметровка прошлась длинной очередью поверху баррикады, от которой еще один зенитный прожектор разлетелся зеркальными осколками, и наступила темнота.

Последний оставшийся прожектор продолжал работать, двигаясь вправо и влево, медленно перемещая свой слепящий луч вдоль нашего фронта. Мы едва сумели не столкнуться с эсэсовским «Королевским Тигром», который из опущенного ниже горизонтали орудия вел огонь по баррикаде, всякий раз продвигаясь вперед на несколько метров после каждого выстрела. Будучи не в состоянии разглядеть через смотровые приборы всю обстановку вокруг, я рискнул высунуться из командирской башенки.

Сражение за железную дорогу шло яростно, оно то затухало, то вспыхивало с новой силой, по мере того как наши солдаты и техника, штурмуя заслон перед ней, выкашивались ружейно-пулеметным и артиллерийским огнем и ослеплялись оставшимся прожектором. Два штурмовых орудия были подбиты, их экипажи выбирались наружу, закрывая глаза от ослепительного света. Все они, пытавшиеся найти укрытие, были уничтожены один за другим пулеметным огнем из-за бруствера. Одно штурмовое орудие, охваченное пламенем, взорвалось, выбросив высоко в воздух свои опорные катки и гусеницы. Два наших «Урагана» дерзко вели почти безостановочный огонь из 20-миллиметровок по железнодорожной линии, где стоял последний прожектор, ослеплявший наши силы своим едва ли не осязаемым лучом света. И посреди всего этого наша пехота упорно продолжала штурмовать перекрывавший нам путь заслон, продвигаясь вперед редеющими группами среди ослепительного света и разрывов.

Я отдал приказ моему башнёру, который, следуя ему, навел орудие примерно в сторону баррикады и выпустил один из немногих оставшихся у нас осколочно-фугасных снарядов по мешкам с песком и земляному брустверу. Глыбы земли и обломки древесных стволов взлетели вверх, увлекая с собой и залегших за ними красных пехотинцев в виде общей кучи из человеческих тел, дерева и земли. По нас опять выстрелило противотанковое орудие, его трассирующий снаряд срикошетировал от лобового бронелиста лишь в паре метров ниже меня, но затем «Пантера» Капо пронеслась мимо нас, ведя по врагу огонь из орудия едва ли не в упор, пока не таранила баррикаду своей лобовой частью. Гусеницы «Пантеры» бешено перемалывали комья земли, но все же увязли в остатках заграждения, развороченного нашим снарядом, и боевая машина остановилась. Шедший чуть сзади нее «Королевский Тигр» двинулся вдоль баррикады, посылая снаряд за снарядом из своего опущенного орудия в каждый проем.

Я приказал моему механику-водителю таранить баррикаду, и мы рванули вперед в более или менее удобном месте, тогда как красные пулеметчики осыпали нас градом пуль, бессильно барабанивших наш танк по его бронекорпусу. Мой механик-водитель, искусно работая дифференциалом, порой крутил танк едва ли не на одном месте, сминая заглубленные в землю позиции врага, – а затем, по моему приказу, мы стали взбираться по железнодорожной насыпи, проходившей уже за баррикадой.

Последний работающий мощный зенитный прожектор начал было разворачиваться в нашу сторону, и тут я разглядел, что он был смонтирован на шасси русского танка Т-34 и снабжен громадным диском-отражателем, куда большим, чем мне приходилось видеть у какого-либо зенитного прожектора, даже в Рейхе. Мы добрались до верха насыпи и протаранили эту машину-прожектор еще до того, как ее расчет успел развернуть луч света на нас, свалив шасси с прожектором на бок. От силы удара шасси сползло по откосу насыпи на другую ее сторону, так что теперь мощный луч прожектора был направлен в сторону фронта красных. Возможно, именно это и спасло нас, поскольку с расстилающейся за насыпью равнины со стороны русских тут же взлетел рой трассирующих снарядов, посланных в нас, но, к счастью, прошедших мимо. Прожекторный танк загорелся, и через несколько секунд линза его прожектора лопнула, разлетевшись на множество осколков, а его свет погас. Моя «Пантера» ухватила гусеницами камни, которыми была вымощена поверху железнодорожная насыпь, а потом мы почувствовали два тяжелых и глухих удара, когда танк переваливал через рельсы, а затем начали съезжать вниз по склону, ничего не зная о силах, которые противостояли нам за насыпью.

Пропахав склон, мы смогли остановиться на нем там, где он был вымощен булыжником. Смотровые приборы моей командирской башенки были частично разбиты, а частично покрыты грязью и пылью до такой степени, что я не мог ничего различить впереди. Когда я удостоверился, что мы не выделяемся на линии горизонта, так что я стал куда менее заметной целью для вражеских снайперов, я высунулся из своей командирской башенки, чтобы разобраться, что находится перед нами.

Рассвет был уже близок – это было более чем ясно. Резкий ослепляющий свет прожекторов сменился голубым сиянием горизонта. Ниже нас, стоящих на склоне насыпи, отступала русская пехота, перебираясь через земляные укрепления, возведенные нами же, немцами, чтобы защищать этот район. В отдалении, там, куда равнина уходила к востоку, я видел коридор, образованный взрывами и огнями, – он, безусловно, представлял собой границу продвижения 12-й армии. Если мы сможем добраться до этого коридора, у нас появится шанс дойти и до Эльбы.

Полоска рассвета уже порозовела, когда оставшиеся боевые машины и пехота нашей штурмовой группы перебрались через железнодорожную линию и стали спускаться по противоположному склону насыпи. Ни одно из штурмовых орудий не уцелело; один из «Ураганов» остался неповрежденным, а другой превратился в гусеничный тягач, поскольку у него была снесена открытая сверху орудийная башня. Эсэсовский «Королевский Тигр» с трудом перебирался через железнодорожную линию, когда рассвет только забрезжил, но тут из его моторного отсека вырвались языки пламени. Громадная боевая машина дернулась и замерла на месте, ее гусеницы без всякого толку скребли по камням, а экипаж принялся гасить огонь огнетушителями.

Из пехотинцев уцелело процентов около сорока или даже меньше. Парашютисты перебрались через насыпь в одиночку и по двое, с оружием, висящим на плече, и лицами покрытыми слоем пыли. Фольксштурмисты карабкались, поддерживая друг друга и таща «панцер-фаусты»[57]. Молодые ребята помогали старикам и едва ли не несли их, а порой можно было видеть и прямо противоположные сцены. Подразделения, сформированные из солдат, отбившихся от вермахтовских частей, переходили железную дорогу под конвоем «цепных псов» – фельджандармов, при этом число таких солдат уменьшилось до взвода, а число конвоиров – до пары человек. Такой потрепанной толпой людей и техники мы преодолели последний барьер, отделявший нас от Эльбы и нашего спасения.

Но где же Капо?

Несмотря на необходимость торопиться, я бегом вернулся назад через железную дорогу, чтобы найти его.

«Пантера» Капо застыла почти на восточном склоне насыпи с порванными гусеницами и пламенем, выбивающимся из блока трансмиссии. За несколько минут мы осушили ее бензобаки и забрали оставшиеся снаряды, добавив их к остаткам на моей «Пантере». Затем мы взорвали подбитую боевую машину специально предусмотренными зарядами для самоликвидации. Обернувшись назад, на звук взрыва, я увидел, как двигатель вылетает наружу сквозь жалюзи моторного отсека. Вокруг нас массы народа уже начали свое движение на запад: тысячи пеших солдат, отбившихся от своих частей, и гражданских беженцев, в течение ночи выбравшихся из котла. Я пристроил Капо и его экипаж на свою «Пантеру» и вслед за единственным оставшимся «Королевским Тигром» отправился в качестве головной ударной группы пробивать путь на запад.

За нами быстрым шагом, едва ли не бегом, следовала растянувшаяся колонна: пешие мужчины и женщины, лошади, телеги, многочисленные мотоциклы, несколько автомобилей и «Ханомагов». Я не мог сосчитать этих людей, но прикинул, что их было 4–5 тысяч человек, причем только тех, которых я мог видеть, да еще, по всей вероятности, большое число за ними. Для многих из них, впрочем, эта дорога подходила к концу.

С первыми лучами рассвета небо за нами, на востоке, полыхнуло красным – но не алыми лучами взошедшего солнца, а багрово-черными разрывами реактивных снарядов, выпущенных «катюшами». Ракеты рвались прямо среди массы людей, перебирающихся через железнодорожную насыпь, взбрасывая высоко в воздух мужчин, женщин и детей, объятых пламенем, заставляя переворачиваться в воздухе горящих лошадей, повозки и машины. Уже находящиеся на насыпи или спускающиеся по другую ее сторону люди бросились бежать со всех ног, раненые изо всех сил ковыляли, стараясь уйти от обстрела, солдаты бросали оружие, толпа затаптывала слабейших.

Прорыв из котла был перекрыт теперь ракетным обстрелом, стеной огня, не пропускавшей на запад больше ни одного немца. Начав уже поворачивать голову, чтобы не смотреть на этот ужас, я еще успел заметить одиночную лошадь, вырвавшуюся из этого огненного занавеса, с опаленной шерстью и мертвым всадником в седле. Ничто больше не преодолело этой смертельной стены огня, кроме обломков и струй горящей жидкости.

Те несколько тысяч нас, которым удалось чуть ранее пересечь железнодорожную насыпь, непроизвольно ускорили шаг, уходя как можно дальше от этого огненного обстрела. Мы прекрасно сознавали, что в любую минуту и на нас тоже может обрушиться такой же огненный шторм, какой мы только что оставили за нашими спинами.

Бросок к Эльбе

Наша колонна из нескольких тысяч человек двигалась теперь по местности, на которой не имелось никаких видимых следов войны. Никакой дороги не было, поэтому наши танки медленно ползли между дубовыми рощами и садами яблоневых и грушевых деревьев, самым тщательным образом скрываясь в тех местах, где это можно было сделать, прежде чем энергичным броском добраться до следующего такого места. Пешие беженцы следовали за нами, но эта человеческая колонна постоянно истончалась, поскольку то один человек, то группа из нескольких теряли силы от изнеможения или из-за ран и, ложась на землю, отдавались своей неизбежной судьбе.

Когда мы проходили мимо отдельно стоящих домиков, живущие в них люди уговаривали наших солдат войти и сменить военную форму на гражданскую одежду, оставшуюся от их родственников-мужчин. Кое-кто из солдат поддавался на эти уговоры и исчезал в подобных домишках. Почти не было попыток остановить таких солдат; все мы прекрасно понимали, что теперь каждый должен решать сам для себя, как ему или ей встретить конец войны. Во дворах этих домиков разгорались маленькие костерки, на которых сгорали военная форма и знаки различия. Во многих из этих домиков находили приют женщины и дети, которые чересчур устали, чтобы следовать дальше, или боялись делать это, и многие гражданские беженцы покинули нашу колонну подобным образом.

И хотя весенний день набирал полную силу, в небе над нашими головами все же не появлялась советская авиация, а звук жесточайшего обстрела за нашими спинами не приближался к нам. Но тем не менее, когда наша «Пантера» со скрежетом и хрустом ползла за шедшим впереди «Королевским Тигром», меня не оставляла мысль, что красные, по каким-то своим, только им известным причинам, позволяют нам двигаться по направлению к 12-й армии и затем к Эльбе.

Теперь наша группа уменьшилась настолько, что при движении по равнине мы могли видеть наши фланги, левый и правый края колонны, которые прикрывали наиболее боеспособные пехотинцы, по большей части парашютисты и эсэсовцы. Время от времени они криками предупреждали нас, когда вдали появлялись русские бронеавтомобили. Русская бронетехника, однако, не открывала по нас огонь, и это еще больше вводило нас в недоумение. По колонне стали ходить слухи, что война уже официально закончена, а мы просто пропустили объявление об этом. Иначе почему русские останавливаются и смотрят на нас, не открывая огонь? По мере того как мы проходили километр за километром, мы все больше убеждались, что дело обстоит именно так: что красные получили приказ не стрелять по нас, и наши сердца возликовали. По нашим оценкам, нам оставалось пройти еще километров десять, и тогда мы достигнем позиций 12-й армии и того коридора, по которому мы сможем выйти к американцам на Эльбе.

Когда мы вышли из-под прикрытия буковых деревьев и обогнули небольшую рощицу, то обнаружили группу германских солдат, стоящих перед «Королевским Тигром».

– Немецкая пехота, – со вздохом облегчения произнес мой башнёр. – Мы сделали это. Мы добрались до 12-й армии.

Но я положил руку на мой МП-40, помня о людях Зейдлица и о том, как они провели наших солдат в Хальбе. Рядом со мной Капо, стоявший около башни, предусмотрительно обнажил свой пистолет и негромко скомандовал мне быть настороже. «Пантера» замедлила ход и остановилась рядом с «Тигром», а мы принялись внимательно рассматривать стоявших перед нами солдат.

Они были все перепачканы в земле, небриты и в рваной полевой форме. Выглядели голодными и испуганными. В ответ на наши расспросы сказали, что они мотопехотинцы из состава 12-й армии. Их знаки различия подтверждали это, в отличие от людей Зейдлица, у которых знаков различия не было вообще. Они также сообщили, что дорога впереди минирована, а они посланы, чтобы встречать прорывающихся из котла людей и проводить их в обход минного поля.

– Через пять километров вы попадете в коридор! – крикнул нам их фельдфебель. – Уже много людей прошло этим путем, чтобы выйти к американцам.

– А война уже закончилась? – спросили мы у них.

– Нет, но русские сегодня почти не воюют. Вчера они отмечали свой праздник, Первое мая. Они понимают, что выиграли войну. Так что теперь расправляются с водкой и дамами. Гляньте вон туда!

Под большим кустом на обочине дороги спали два русских солдата, окруженные множеством пустых бутылок. Наши солдаты забрали их автоматы в качестве сувениров[58].

Ну конечно, ведь вчера был день их большого праздника, Первое мая. Так что представлялось вполне вероятным, что сегодня красные будут страдать от похмелья и, зная, что война вот-вот закончится, будут не так уж активно преследовать нас.

– Мы должны взять с собой на броню как можно больше этих ребят, – сказал мне командир «Королевского Тигра». – Пока красные не протрезвели.

Мы разместили этих солдат 12-й армии на наших танках среди раненых и двинулись вперед, следуя их указаниям. Весеннее утро полностью вступило в свои права, воздух был чист и свеж, нетронутая войной местность изобиловала лугами, садами и деревянными домишками. Пешие беженцы следовали за нами, неровная колонна растянулась на несколько сотен метров под теплыми лучами солнца. Солдаты несли свое оружие на плече, поддерживая друг друга и едва переставляя ноги от усталости. Другие, безоружные, брели как во сне, гражданские беженцы порой останавливались, чтобы напиться из корыт для поения скота, установленных на межах между полями.

Солдаты 12-й армии довели нас до дороги, которая проходила по низменности между двумя расположенными более высоко полями по обеим ее сторонам: заглубленная в низкой местности дорога, обнесенная стенами из известняка, поросшего папоротниками и дикими розами. Аромат этих цветов перекрывал даже вонь танковых двигателей и «аромат» наших тел. Этот аромат привел мое измученное сознание к мысли о том, что мы, кажется, все-таки добрались до дома. По команде наших проводников мы остановились, они спрыгнули с брони на землю и двинулись далее пешком, чтобы разведать обстановку.

– Мы проверим, нет ли впереди красных, и вернемся к вам! – крикнули они, уходя вперед.

Мы остались ждать, выключив моторы, чтобы сэкономить горючее, – «Королевский Тигр» впереди, наша «Пантера» за ним. Слышалось потрескивание остывающих двигателей, стоны раненых, пение птиц и шаги множества ног, когда бредущая за нами колонна приблизилась к нашим машинам и тоже остановилась. Капо, стоя на корме нашего танка, нагнувшись вперед, оперся локтями о нашу башню, вытер лицо рукавом мундира и пробормотал молитву, благодаря Господа за то, что наше странствие завершилось.

Спустя несколько минут на обочине этой заглубленной дороги появилась фигура человека. Приблизившись к нам, фигура превратилась в офицера, держащего руки на поясе, на котором, кстати, висела и кобура с пистолетом в ней.

Офицер был в русской форме.

Наши солдаты направили на него оружие, но огня не открывали, глядя, как он подходит все ближе к нам. На известковых стенах, которыми была обнесена эта дорога, один за другим стали появляться русские солдаты: свежие пехотинцы с загорелыми лицами, облаченные в чистую форму, с оружием, которое выглядело так, словно только что вышло с завода. Пятьдесят или шестьдесят таких пехотинцев стояли по обе стороны дороги, глядя сверху на нас. Не знаю, были ли среди них те двое «пьяных», которые валялись ранее под кустом на обочине, но подозреваю, что они все же были тут. Наконец один из наших проводников из 12-й армии возник рядом с русским офицером и крикнул нам:

– Друзья, нет никакого смысла сражаться и дальше. Война еще не закончена, но завершится через несколько дней, а то и часов!

Со стороны танковых экипажей и солдат, стоявших на этой заглубленной дороге, раздались насмешки и оскорбления, но никто не сделал ни единого выстрела.

– Послушайте меня, – продолжал немецкий перебежчик. – Вы помните тех людей, что шли за вами из котла и перебирались через шоссе? Все они мертвы.

К сегодняшнему утру никого из них не осталось в живых. Теперь русские могут делать с нами все, что захотят.

– А что они собираются сделать с этой колонной?! – крикнул перебежчику Капо. – Зачем они загнали нас сюда, в западню?!

– Вы должны понимать, – ответил ему перебежчик. – Среди русских офицеров существует соревнование. Война для них теперь превратилась в спорт. И они разыгрывают с немцами игры.

– Чего они требуют? – спросил я.

– Танки, – ответил перебежчик. – Отдайте этому красному офицеру ваши танки в исправном состоянии и оставьте здесь всех женщин. Затем экипажи танков и пехотинцы могут следовать вперед пешком, но гражданские должны остаться здесь.

Командир эсэсовского «Королевского Тигра», стоявший в башне, повернулся ко мне и посмотрел на меня, тоже стоявшего в башне моей «Пантеры». Мы не обменялись ни словом, но его лицо было словно высечено из камня. Затем он отвернулся и стал разговаривать с сидящим в корпусе танка экипажем.

– Товарищи, да отдайте вы им танки, – молил нас перебежчик. – Им нужны ваши машины в рабочем состоянии. Они хотят отправить их в Москву для участия в парадах и других церемониях[59]. Взамен они позволят вам уйти отсюда. Даже эсэсовцам будет разрешено уйти. Этот офицер – единственный красный, который делает вам подобное предложение. Все другие здешние красные офицеры непременно покончат с вами. Товарищи, война проиграна! Примите это предложение.

«Королевский Тигр», неожиданно взревев двигателем, дернулся вперед и угрожающе прополз несколько метров, заставив русских податься назад от границ заглубленной дороги. Командир эсэсовского «Королевского Тигра» стоял в башне, выпрямившись во весь рост, его фигура четко рисовалась на фоне неба. Я видел, как двигаются губы немецкого перебежчика, раскинувшего руки в стороны в тщетной попытке остановить нас; а затем я скомандовал моему механику-водителю тоже запустить двигатель, и «Пантера» с ревом ожила, выбросив облако маслянистого дыма.

Не знаю, кто первым открыл огонь, но после первого же выстрела этот заглубленный участок дороги стал местом смерти для всех нас – немцев и русских, солдат и гражданских беженцев. Сквозь туман выхлопных газов я увидел, как пуля попала в лоб немецкого перебежчика и вышла из его затылка в алых и белых брызгах. Стоявший рядом с ним красный офицер получил свою пулю в живот и сложился пополам с искаженным от боли лицом. Русские пехотинцы, стоявшие на стенках вдоль заглубленной дороги, сначала было отшатнулись назад, возможно ошеломленные гибелью своего командира, но потом все же решили исполнить свой долг так, как их этому учили. Они открыли огонь по нас сверху вниз и принялись осыпать танки и пеших градом пуль из своих автоматов.

Я услышал, как Капо зарычал от боли, и, обернувшись, увидел, как он скатывается с «Пантеры» и падает на землю под ноги беженцев, бросившихся врассыпную вперед и назад по дороге. В Капо попало еще несколько пуль, и я понял, что для него нет никакой надежды выжить и что теперь он станет одним из множества погибших в котле, которые никогда не удостоятся погребения или надмогильного камня.

Один из танкистов его экипажа спрыгнул с «Пантеры» и подбежал к телу своего командира. Но все, что он мог сделать для него, – это сорвать Железный крест (по всей видимости – Рыцарский крест Железного креста. – Пер.), висевший на нашейной ленте, и бросить его мне на корпус «Пантеры». Несмотря на всю опасность и смятение, это была дань памяти погибшему – теперь его Рыцарский крест не достанется врагу, но вернется в семью покойного.

Идущий впереди «Королевский Тигр» снова рванулся вперед, его гусеницы сокрушили увитые розами известняковые стенки, среди которых проходила дорога, и проломил выход на простор, подмяв под себя несколько русских пехотинцев. Я поднялся в башенном люке и, зажав в руке Рыцарский крест Капо, открыл огонь из своего МП-40 по русским пехотинцам, тогда как «Пантера» устремилась вслед за «Королевским Тигром» через проделанный им проход, направляясь к равнине, лежащей выше дороги, где она переходила в луга.

На корме «Королевского Тигра» взорвались русские гранаты, их осколки свистнули по нашей броне, и я увидел, как через пару секунд моторный отсек «Тигра» оказался объят пламенем. Громадная 70-тонная машина прыжком рванулась вперед с заглубленной дороги, вся ее передняя часть корпуса потеряла контакт с землей, а потом рухнула всем корпусом на выгон для скота. Я увидел, как стоявший в люке башни командир «Тигра» был сражен русской пулей – его тело резко дернулось, когда пуля попала в него. «Королевский Тигр» двигался прямо вперед на скорости около 20 километров в час, по направлению на запад, из его моторного отсека наружу выбивалось пламя. Когда моя «Пантера» тоже выбралась на покрытую травой равнину, то покатила рядом с ним борт о борт, пока я не приказал моему механику-водителю вернуться назад, к тому месту, где мы выбрались на равнину с заглубленного участка дороги.

Вернувшись обратно в клубах пыли, мы обнаружили, что красные солдаты продолжают вести огонь вниз, по дороге. Они били длинными очередями, полностью опустошая магазины автоматов, а затем меняли их и продолжали вести огонь. Из корпуса нашего танка инструктор вождения танков открыл по ним огонь через развороченный осколком шаровой шарнир курсового пулемета, а мы в башне опустили орудие ниже горизонтали и пустили в ход оставшийся у нас спаренный с орудием пулемет, открыв из него огонь по красным солдатам. Сначала длинными очередями мы скосили солдат по одну сторону от заглубленной дороги, потом покончили с теми, кто находился по другую ее сторону[60]. После этого я выбрался из танка и, с моим МП-40 в руках, подошел к краю заглубленной дороги и взглянул вниз.

Оставшаяся там пешая колонна была почти уничтожена. Военные, гражданские беженцы и лошади представляли собой одну сплошную массу тел, из нее торчали руки и ноги, некоторые из них еще дергались в предсмертных судорогах. Из этой гекатомбы понемногу выбирались отдельные уцелевшие или раненые и устремлялись к моей «Пантере», таща за собой немногих штатских и могущих передвигаться раненых. И таким образом из всей этой груды тел выбралось, быть может, около сотни человек, которые и двинулись за «Пантерой», когда та развернулась и стала подниматься на равнину. Идя вместе с ними за «Пантерой», я торопил их – мужчин, женщин, детей; кричал им, чтобы они спешили за танком изо всех сил. Так мы брели, спотыкаясь и падая, вслед за танком, который, выбравшись на равнину, взял курс на запад. На противоположной стороне равнины я различил рощу деревьев с густой, плотной листвой, которая могла послужить прекрасным укрытием от авиации, и понял, что экипаж моего танка двигается именно туда.

«Королевский Тигр», однако, продолжал довольно быстро двигаться в стороне от нас, все по тому же выгону для скота, причем пламя уже охватило всю его корму.

Сверху до нас донесся рев авиационных двигателей, и на светлом небе вырисовались хищные силуэты русских штурмовиков. Три такие машины пикировали на нас, их бортовые пушки открыли огонь, перекрывая рев танковых моторов. Мы, кто бежал пешим за «Пантерой», попадали ничком на мягкую траву, но успели заметить, как все три машины пронеслись над нами, нацеливаясь, одна за другой, на «Королевский Тигр».

Я не мог поверить, что экипаж «Тигра» намерен спасти нас, жертвуя собой, или привлекает огонь штурмовиков на себя, уходя на открытое пространство выгона и влача за собой дымный хвост. Думаю, что дело здесь было в инерции 70 тонн массы танка, двигавшегося на приличной скорости под уклон, да еще, возможно, с заклинившей трансмиссией и корпусом полным дыма. Как бы то ни было, массивный «Тигр» двигался прочь от нас, похоже, без всякого управления, со свешивающимся из башенного люка телом его командира и с охваченной пламенем кормой. Штурмовики обстреливали танк с безжалостной точностью, осыпая своими снарядами моторный отсек и крышу башни. Я увидел, как взлетели в воздух разбитые снарядами жалюзи моторного отсека, как разлетались в разные стороны куски металла, вырванные снарядами из башни. Когда моя колонна поднялась и поспешила укрыться под сомнительной защитой деревьев, штурмовики развернулись и пошли на второй заход. «Королевский Тигр» все еще двигался, оставляя за собой густой шлейф огня и дыма. Снаряды штурмовиков перебили одну его гусеницу, заставив танк остановиться и начать вращаться на одном месте. Наконец весь танк окутался пламенем, из которого выдавалось одно только колоссальное башенное орудие. Ни один человек из его экипажа так и не появился на виду.

Мы, единственные уцелевшие из всей колонны, от которой осталось только около сотни человек да еще мой едва ли не разваливающийся на ходу танк, углубились в чащу хвойного леса, по-прежнему двигаясь на запад.

Этот сосновый лес был делом человеческих рук, деревья были расположены в геометрическом порядке, с противопожарными просеками и проложенными через регулярные интервалы лесными дорогами. Кроме этих открытых пространств, бывших достаточно узкими, кроны сосен вполне надежно укрывали нас от вражеской авиации, хотя временами мы слышали гул самолетов, проносившихся очень низко над землей.

Самое первое, что мы обнаружили на первой же пересеченной нами противопожарной просеке, – были тела тех самых немецких пехотинцев из 12-й армии, которые и завели нас на эту заглубленную дорогу. Все тела лежали ничком, со всеми покончили выстрелом в затылок. Перешагивая через их тела, я вернулся к своему танку и вскарабкался на свое место в башне, чтобы командовать боевой машиной на последнем этапе нашего прорыва.

Сам танк пребывал в безнадежном состоянии. Левая и правая гусеницы имели различное натяжение, из-за чего машину постоянно уводило в одну сторону. Я слышал, как жалобно завывают в корпусе зубчатые колеса трансмиссии, и прикинул, что они продержатся еще не более 10 или 20 километров. Движение по узкой, но ровной дороге между сосновыми деревьями позволяло экономить горючее, но одновременно это означало, что мы не можем разворачивать башню более чем на несколько градусов, поскольку затем башенное орудие начало бы цепляться за стволы деревьев. Только на пересечениях лесных дорог и противопожарных просек, которые отходили налево и направо с интервалами около сотни метров, мы могли развернуть наше орудие перпендикулярно направлению движения – и очень скоро обнаружили, что таких пересечений следует опасаться.

Когда мы приблизились к первому такому пересечению, следовавшие за нами пехотинцы выдвинулись вперед для рекогносцировки и жестами дали нам знать, что можно следовать дальше. Мы проследовали на «Пантере» вперед до просвета, который открылся нам вскоре там, где направо и налево уходила противопожарная просека. Миновав просвет, мы остановились по другую его сторону под прикрытием деревьев, давая возможность следовавшим за нами пешим беженцам тоже пересечь его. Первая дюжина пехотинцев и штатских быстро миновала его, низко пригибаясь на ходу. Но когда в просвете появилась вторая дюжина, слева со стороны противопожарной просеки раздались выстрелы. Один из гражданских, будто споткнувшись, упал ничком и остался неподвижен. Другая пуля сразила парашютиста, помогавшего уже раненой женщине перебраться через просвет. Эта пуля, похоже, поразила насмерть парашютиста, но задела и женщину. Корчась от боли, она упала на уже мертвое тело парашютиста и попыталась было ползти дальше, но еще одна пуля снайпера попала ей в голову, окутав ее кровавым облаком.

Мне не удалось ни увидеть этого снайпера, ни заметить дым от выстрела или какого-нибудь движения. Сдав назад «Пантеру», мы образовали нечто вроде защитного барьера, под прикрытием которого беженцы смогли перебраться через просвет. Сидя в башне, я слышал, как пули рикошетируют от брони нашего танка, и боялся, что красные могут применить противотанковое ружье или выпустить в нас противотанковую ракету из реактивного гранатомета[61]. Развернув башню, мы выпустили столь драгоценный для нас осколочно-фугасный снаряд наугад вдоль просеки, где он, отразившись несколько раз от сосновых стволов, в конце концов разорвался где-то вдалеке. Когда я увидел, что последний из пеших беженцев миновал просвет, я двинул танк вперед.

Подобным образом мы пересекли три противопожарные просеки, каждый раз теряя при этом по нескольку человек от огня снайперов справа или слева, но и проводя с собой каждый раз основную массу оставшихся беженцев. На одном из таких переходов красные попытались обстрелять нас из минометов, но их мины отклонялись стволами и ветвями деревьев еще на восходящем участке их траектории, до падения, и взрывались в воздухе. Их осколками все же были ранены несколько наших пехотинцев, которых нам пришлось оставить на месте их ранения, лишь забрав их оружие. На следующей просеке мы вообще заглушили мотор нашего танка, и во внезапно наступившей тишине я услышал несколько выстрелов, донесшихся сзади нас, оттуда, где мы оставили раненых. Была ли это работа снайпера, или раненые покончили с собой – сказать было невозможно.

Наконец мы увидели впереди опушку леса: пространство, заполненное дымом в конце лесной дороги, над которым раскинулось чистое небо. Не теряя времени, мы на полном ходу устремились к нему, поскольку смогли рассмотреть меж деревьями в лесу советских пехотинцев, следующих за нами. Вырвавшись из леса, мы оказались на полосе выжженной земли, местами все еще дымящейся, усеянной разбитой техникой и обугленными телами. Целый ряд танков Pz IV, почерневших от огня, стоял, выстроенный как по линейке, словно на войсковом смотре. Тела танкистов свисали из люков, вороны уже начали их расклевывать. Мы обогнули эту зону, понимая, что коридор, удерживаемый открытым 12-й армией, уже очень близок. По моей оценке, до него оставалось с километр или около того, поскольку с каждой из его сторон до нас доносились время от времени звуки перестрелки, что говорило о том, что русские то и дело в подходящий момент пытаются перекрыть его.

Мы направлялись в пространство между невысокими холмами, через которое, по моим прикидкам, можно было достичь городка Йютербог, где должна была находиться 12-я армия[62]. Расстояние от полосы выжженной земли до этих холмов было меньше километра, но вся поверхность земли была неровной, так что «Пантера» могла двигаться только со скоростью пешехода, как и колонна беженцев, следующих за нами. Мы продвинулись на сотню метров, причем «Пантера» дергалась и вибрировала всем корпусом, точно собираясь вот-вот взорваться, потом еще на сотню, и тут выжившие беженцы начали покидать колонну, пускаясь, ковыляя и спотыкаясь, из последних сил в отчаянный бег, выжимая последние резервы организма и надеясь обрести спасение.

Я увидел группу домишек, которые, как я подумал, могли быть предместьями Йютербога. Нас начала обстреливать вражеская артиллерия: снаряды крупного калибра, выпущенные полевыми орудиями, взрывались, врезаясь в землю, выворачивали из нее большие пласты, поднимали их в воздух и дробили в пыль. Эти разрывы сначала ложились справа от нас, но осколки снарядов все же поразили несколько человек из нашей группы прямо на бегу. Затем красные артиллеристы изменили прицел, и снаряды стали ложиться прямо перед нами, образовав завесу разрывов, сквозь которую мы должны были пробежать. Я бросился вниз, в башню, слыша, как осколки и камни барабанят по танковой броне. Один снаряд разорвался совсем близко от нас – и взрывная волна, проходя над нами, заставила весь танк заколебаться и даже подбросила его невысоко над землей. Эта взрывная волна проникла и в корпус танка, отчего у меня хлынула кровь из носа, а в ушах зазвенело.

Когда звон в ушах более или менее затих, я сообразил, что мотор заглох, и едва услышал, как механик-водитель пытается вновь запустить его. Я решил, что нашей «Пантере», вероятно, пришел конец, и велел экипажу покинуть танк и искать укрытие, пока весь танк не опрокинулся на бок от взрывов.

Мы выкарабкались из корпуса танка и бросились на землю рядом с домами. Следовавшие за нами беженцы уже нашли там укрытие: сквозь выбитые окна и разбитые двери были видны кучки людей, прикрывающие головы руками. Заметил я и группу советских пехотинцев, они лежали рядом с линией этих домов, также пытаясь найти укрытие, поскольку попали под обстрел своей же артиллерии.

Я увидел неподалеку дом с подвальным окном на уровне земли, его деревянные ставни были распахнуты, и я запрыгнул в него. Приземлившись на ноги в подвале, я обнаружил, что в нем скрываются несколько маленьких детей, девочек шести-семи лет, и две женщины. Женщины собрали детей вокруг себя и инстинктивно прикрывали их своими телами, их лица были искажены страхом. От раздававшихся снаружи взрывов качался пол, со стен начала осыпаться штукатурка. Когда дошло до того, что со стен начали падать кирпичи, на ступенях лестницы, ведущей в подвал, появилась пара сапог, затем среди беженцев появился человек в военной форме, за ним другой. Широко расставив на полу ноги, они обвели нас взорами. Это были русские.

Русские солдаты оказались молодыми парнями, лет около двадцати, одетыми в легкие гимнастерки, с вещевыми мешками за плечами и в стальных касках. Каждый из них держал в руке автомат с барабанным магазином.

Они посмотрели на меня, на детей и женщин, затем на вспышки разрывов, видных наверху лестницы в подвал. Потом, только пожав плечами, сели на пол, прислонившись спинами к противоположной от нас стене, держа автоматы в руках и не отрывая взглядов от нас.

Пистолет в моей кобуре ощутимо стал оттягивать пояс комбинезона. Красные не выказывали никаких признаков агрессии, несмотря на мою форму. Один из них улыбнулся детям и, подмигнув им, имитировал звук взрыва. Близкий разрыв снаружи вбросил клуб пыли в подвал, детишки вздрогнули и заплакали. Этот же добродушный русский достал из кармана и показал детям фотографию своей семьи. Дети молча рассмотрели ее, а потом выжидательно уставились на меня. Желая хотя бы немного успокоить их, я достал из своего кармана фото неизвестной мне молодой девушки и показал им. Все одобрительно кивнули – дети, женщины и двое русских парней.

С потолка подвала и стен от сотрясения при взрывах на нас продолжали падать штукатурка и обломки кирпичей.

Один из солдат снял каску, протянул руку и надел каску на голову маленькой девчушки, что-то сказав при этом по-русски. Голова девчушки почти совершенно скрылась под зеленым стальным шлемом. Солдат откинулся назад, снова прислонившись спиной к стене подвала. В этот момент раздался разрыв снаряда, упавшего в дверном проеме наверху лестницы в подвал, обломки кирпичей, комья земли волной хлынули на нас. Я бросился на пол перед группой детей, прикрывая руками голову, и услышал, как осколки ударили по стенам вокруг нас.

Через несколько секунд я встал и осмотрелся по сторонам. Русский солдат, сидевший у стены с непокрытой головой, был убит попаданием в лоб. Там, где стальная каска, возможно, спасла бы его, из раны в центре его лба торчал длинный осколок. Похоже, рана была смертельной. Его товарищ тоже не подавал признаки жизни.

Когда обстрел, похоже, стал затихать, я предложил женщинам пойти со мной, оставить этот подвал и присоединиться к нашему исходу на запад. Они отказались, предпочитая оставаться в этом подвале, что бы ни произошло с ними. Чтобы спасти их от новых трудностей, кроме тех, которые им пришлось пережить, я позвал свой экипаж, и мы вытащили тела русских наружу, сбросив их в снарядную воронку на некотором расстоянии от домов.

Пешие беженцы мало-помалу собирались вместе, выбираясь из разрушенных домов поодиночке и небольшими группами. После нескольких неудачных попыток мой экипаж все-таки смог запустить двигатель «Пантеры», мы сформировали колонну и двинулись в направлении промежутка между холмами.

Следующие военные, которых мы увидели, оказались немцами, криками подбадривавшими нас двигаться дальше и сообщившими, что 12-я армия занимает позиции прямо перед нами. Эти военные охраняли 88-миллиметровое зенитное орудие и два истребителя танков «Хетцер», вкопанные в землю, которые должны были защищать эти высотки, так что мы поверили, что они никакие не предатели. Нам стали встречаться все новые и новые военные, расположившиеся в траншеях или обслуживающие артиллерийские позиции, которые подтверждали, что 12-я армия все еще удерживает коридор для нас открытым.

Во главе с «Пантерой», двигающейся со скоростью пешехода, наша поредевшая, истекающая кровью колонна втянулась в коридор и продолжила движение на запад. Коридор едва ли достигал в ширину трех километров, вдоль каждой его стороны поднимались столбы дыма и шла постоянная стрельба, поскольку заслоны германской 12-й армии старались удержать советские клещи, намеревавшиеся раздавить зону безопасности. Советская авиация то и дело появлялась в небе над нашими головами – но здесь имелось надежное зенитное прикрытие в виде самоходных 20-миллиметровых установок, располагавших обильными запасами снарядов. Мы увидели, как эти зенитки сбили штурмовик, их снаряды разорвали ему крылья, и самолет, падая, врезался в один из холмов рядом с нами.

По центральной оси этого коридора имелось множество целей для советских штурмовиков: колонны солдат, вышедших из окружений и карманов на востоке, одиночные танки вроде нашего и небольшие группы бронетехники, много лошадей и ручных повозок гражданских беженцев. Редкие дома фермеров полыхали вовсю, многие дворы, в которых ранее выращивались овощи и паслись коровы и овцы, были превращены в импровизированные кладбища. В одном из дворов в воронке от бомбы лежал перевернутый днищем вверх Т-34, а в другом на выпасе для скота сидела наша совершенно целая «Штука» (Ю-87) с откинутым фонарем кабины, а вокруг валялись мертвые коровы с задранными вверх ногами. Повсюду были видны группы пеших солдат и гражданских беженцев, которые, еле волоча ноги, брели на запад под кронами деревьев, сучья которых почернели от пламени зажигательных реактивных снарядов.

Если кто-нибудь из нас питал надежды на то, что местоположение 12-й армии окажется для нас областью безопасности, то сейчас становилось совершенно ясно – опасность была значительна и здесь.

В одном месте заслон слева от нас был прорван неприятелем, и солдаты 12-й армии в полном беспорядке стали бегом отступать к центральной оси коридора, внося свою долю в суматоху, возникшую вокруг нас. Офицеры пытались остановить их, стреляя в воздух поверх голов, а несколько групп, которые при этом побросали оружие, были расстреляны офицерами на месте. Тем не менее в обороне коридора образовалась брешь менее чем в километре от нас, и рев моторов русских танков перекрыл даже звуки снарядных разрывов.

Из своей командирской башенки я увидел, как из укрытий рядом с дорогой выползли два наших штурмовых орудия и направились к месту прорыва. Экипажами этих штурмовых орудий были подростки лет по шестнадцать, и они, видимо, прекрасно понимали, что они двигаются навстречу собственной смерти. Они продвигались вперед с ничего не выражающими лицами, глаза их были широко раскрыты от амфетаминов и страха.

Я развернул «Пантеру» и повел ее на помощь им, и хотя наша боевая машина могла теперь двигаться на второй передаче, мы преодолели несколько сотен метров сквозь деревья и кустарники, отделявшие нас от заслона коридора. Продираясь сквозь кустарник, мы миновали штабной автомобиль, в котором сидели два майора вермахта, оба средних лет, но вполне экипированные и не раненые. Они просто ждали, когда жертвующие собой подростки расчистят путь их шикарному автомобилю. Мы намеренно аккуратно зацепили этот автомобиль корпусом нашего танка, оторвав ему колесо, и выдвинулись на позицию для открытия огня, с которой могли видеть границу коридора.

Ситуация здесь была просто отчаянной. Два штурмовых орудия вели огонь по целой фаланге танков Т-34, которые нащупывали прорыв в нашей обороне. Противотанковое 8 8-миллиметровое орудие также вело по ним огонь из бункера, а остатки нашей пехоты залегли в наскоро вырытых окопах и воронках, сжимая в руках «панцерфаусты» и ожидая приближения русских танков на расстояние прицельного выстрела. Группа фольксштурмистов, все в возрасте лет под шестьдесят, вооруженных «панцерфаустами» и карабинами, быстро миновала нас, готовясь заполнить брешь в обороне. Эта группа была целиком сражена разрывом снаряда, который расшвырял их изуродованные тела по земле. Тут же группа хиви – русских перебежчиков, которые больше всего на свете боялись снова попасть к своим, – бросилась вперед и расхватала оружие погибших фольксштурмистов. Эти русские перебежчики бросились в сражение с безоглядной отвагой людей, смертный приговор которым уже вынесен.

Мой башнёр выпустил снаряд в передовой Т-34, заставив тот замереть на месте, а два германских пехотинца бросились к нему, намереваясь покончить с ним «панцерфаустами». Ракеты сорвали лобовой бронелист русского танка[63], в то время как его экипаж все еще пытался выбраться через люки корпуса и башни. Т-34 начал рваться изнутри, его орудийные снаряды детонировали один за другим, выбрасывая свою начинку в клубах дыма и искр через щели в разорванном корпусе.

В нашу «Пантеру» попал один из снарядов Т-34, он разворотил лобовой край башни, так что в башню теперь проникал дневной свет через щель между крышей и боковой стенкой. Еще один снаряд ударил в лобовой бронелист и срикошетил от него вверх в облаке осколков. Я приказал башнёру выпустить все еще имеющиеся у нас снаряды – и одним из этих немногих снарядов мы подбили другой Т-34, который наступал на позицию 88-миллиметрового орудия. Наш снаряд напрочь сорвал башню с русского танка, но его корпус продолжал двигаться вперед, кренясь то на одну, то на другую сторону, пока не добрался все-таки до позиции противотанкового орудия, подмяв его своими гусеницами.

Поскольку у нас уже не оставалось ни боеприпасов, ни горючего для дальнейшего сражения, я отдал приказ отступать задним ходом. Штурмовые орудия со своими юными экипажами продолжали бой, выпуская снаряд за снарядом по рядам Т-34, надвигающихся со стороны открытой равнины. Откуда-то на помощь обороняющимся подошли две новенькие «Пантеры»: боевые машины, похоже, прибыли сразу же с завода, свежеокрашенные и с оборудованием, закрепленным на корпусе. Пока мы пробирались задним ходом и разворачивались в центральной зоне коридора, мы видели многих хиви, расстрелявших весь свой боезапас, которые вставали и шли навстречу наступающим Т-34, намеренно подставляя себя под их убийственный огонь. Для хиви было куда лучше погибнуть подобным образом, быстро и безымянными, вместо того, чтобы провести остаток своей жизни в ГУЛАГе.

Два пехотных майора, автомобиль которых мы подрезали, пытались остановить нас и требовали их подвезти, размахивая пистолетами. Я был не в настроении терпеть претензии этих двух идиотов, поэтому спрыгнул с башни и обезоружил их. Обыскав их автомобиль, мы обнаружили в багажнике две канистры, доверху наполненные бензином. Подумать только, две полных канистры! Этого количества достаточно, чтобы проделать еще тридцать километров. Два офицера хмуро смотрели, как мы заправляем наш танк бензином, а потом предложили нам коробку золотых часов, если мы возьмем их с собой в качестве пассажиров. Мы взяли два «панцерфауста» у проходивших мимо нас фольксштурмовцев, вооружили ими майоров и пинками наших подбитых гвоздями сапог погнали их на линию фронта. Фольксштурм заверил нас, что офицеры будут как нельзя кстати на передовой, равноценны целому взводу обычных пехотинцев, и погнал их вперед прикладами своих карабинов.

Границы коридора сокращались с каждой минутой. Над нашими головами кружили русские самолеты и, уворачиваясь от зенитного огня, обрушивали огонь своего бортового оружия на разбегающиеся колонны пеших беженцев или сбрасывали вдоль нашего маршрута осколочные бомбы. Эти бомбы разделялись в воздухе на более мелкие контейнеры со взрывчаткой и, накрывая большую площадь, засыпали ее ливнем шариков от шарикоподшипников и шрапнельных пуль.

Мне казалось, что я уже привык к зрелищу смерти и ранений, но картины, которые мы наблюдали на протяжении этих нескольких километров, были просто ошеломительными. Гражданский автобус, реквизированный штабными офицерами, сполз в колею и был накрыт взрывом осколочной бомбы. Тонкие боковины автобуса были вскрыты взрывом, и тела ехавших в нем офицеров высыпались на дорогу. Раненные, они лежали без всякой помощи на земле, а проходившие пешие солдаты просто переступали через них. Группа политических заключенных, одетых в полосатые куртки и штаны, были впряжены в повозки, битком набитые самыми различными вещами: чемоданами, картинами и мебелью. Они тащили эти повозки под конвоем и присмотром взвода эсэсовцев. Русский штурмовик расстрелял всю эту процессию; картины в позолоченных рамах летали в воздухе, а на земле корчились заключенные вперемешку с эсэсовцами. Уцелевшие заключенные бежали или брели под деревьями к границам коридора, некоторые из них сжимали в руках винтовки, взятые у мертвых эсэсовцев.

Мы миновали дом, на фасаде которого были повешены двое пожилых мужчин. В качестве виселицы были использованы петли деревянных ставен, а на шее казненных висел рукописный плакат:

«Мы вывесили белый флаг перед красными монстрами».

Этот белый флаг был обернут вокруг тел повешенных и развевался на ветру.

Русский истребитель был сбит высоко в небе очередью из счетверенной зенитной установки, он устремился носом вниз в лесные заросли и, врезавшись в землю, превратил древний дуб в пылающий факел высотой с церковную колокольню. Его пилот выпрыгнул с парашютом и теперь висел, запутавшись стропами в кронах деревьев рядом с дорогой. До земли ему оставалось метров десять, так что он висел, стараясь освободиться от ремней подвески, а проходящие мимо солдаты и беженцы бросали на него безразличные взгляды, пока наконец кто-то не покончил с ним выстрелом из карабина.

Мало-помалу мы стали выбираться из этой зоны, оказавшись на пространстве, представлявшем собой небольшие узкие и длинные луга, отделенные друг от друга полосами хвойных деревьев. На некоторых из этих лугов пытались приземлиться германские самолеты, возможно вырвавшиеся с восточных районов и добравшиеся до этих мест, где у них закончилось горючее. На одной такой полосе просто в траве стоял брошенный истребитель «Фокке-Вульф», над капотом его мотора в воздух поднимался пар. На другом поле совершил аварийную посадку прямо на брюхо военно-транспортный «Юнкерс-52», неподалеку от него на земле стоял на коленях человек в генеральском мундире, извергая в траву содержимое своего желудка.

Спустя несколько минут сквозь полосу деревьев мы увидели очертания другого объекта, движущегося по одному из этих пышных пастбищ. Сквозь легкий туман я различил блеск металла и почувствовал запах бензина в воздухе. Я выбрался из «Пантеры» и в сопровождении одного из пехотинцев пошел в этом направлении, чтобы разобраться в происходящем. Я ожидал увидеть советские танки, занимающие позиции для нападения, или отдельные наши боевые машины, готовящиеся к обороне. Вместо этого, когда мы продрались сквозь деревья и кустарники, держа наготове автоматы в руках, нашим глазам предстало зрелище, которого удостаивался мало кто из немцев.

Сквозь легкий туман, образовавшийся потому, что солнце энергично испаряло росу на травах, блеск металла, поначалу размытый туманом, начал приобретать четкие очертания. Через несколько мгновений, когда мы рассмотрели то, что двигалось по закрытой со всех сторон полосе травы, мы затаили дыхание и опустили руки с автоматами.

Объект этот оказался самолетом – но такой конструкции, которую мы видели только в новостных кинороликах и в солдатских журналах, преподносившейся нам как величайшее достижение в своем типе, – но, безусловно, никто из нас никогда не надеялся увидеть это воочию. Это был «Мессершмитт-262», обтекаемое и прекрасное двухмоторное создание, которое считалось одним из образцов нашего «чудо-оружия». Я был поражен его размерами – по кинороликам он представлялся куда меньше, – а также грубостью его конструкции. Его несущие элементы, фюзеляж и крылья, явно были изготовлены вручную выколоткой по деревянным моделям и оставались некрашеными[64], за исключением черного германского креста на фюзеляже и свастики на вертикальном стабилизаторе.

– У него нет пропеллеров! – прошептал пехотинец, стоявший рядом со мной. – Это просто чудо!

Самолет покачивался на шасси, колеса которого тонули в слое торфа. Его тянула упряжка быков – обычных запряжных быков, которых разводили в этой части Германии в течение тысяч лет. Быки были связаны вместе, от их общей упряжки канат был заведен за стойки шасси Ме-262, и метр за метром эти античные животные, погоняемые деревенским парнем лет десяти, тянули реактивный самолет по густой траве под защиту деревьев.

Мы, самые обычные солдаты, стояли, ошарашенные этим зрелищем. Что это значит для нас и для Германии? Наше «чудо-оружие» существует, сейчас мы видим его своими собственными глазами, оно превосходно сконструировано, в него вложены самые последние достижения человеческого разума. Но машина сделана весьма грубо, она не была уравновешена и двигалась, как средневековая телега на колесах, силами упряжки быков, над каждым из которых вилась туча мух. К тому же она теряла горючее: прозрачная жидкость сочилась у нее из фюзеляжа, ею провонял весь лес.

– Не вздумайте закурить, друзья мои, а то вам всем конец.

Пилот люфтваффе присел рядом с нами на корточки и улыбнулся. Средних лет, он выглядел крайне усталым, с ввалившимися щеками и прилипшими ко лбу редкими волосами. Его летные полусапоги были начищены до блеска, но усы пожелтели от никотина. Он поведал нам о том, как ему удалось посадить самолет аварийной посадкой на луговой выгон, теряя реактивное горючее, которое сейчас для Рейха куда дороже золота.

– И как же я теперь доберусь до запада? – пробурчал он. – Все потеряно. Может быть, мне стоит все же закурить сигарету, когда вы отойдете на безопасное расстояние.

Мы, прощаясь, пожали ему руку, прекрасно понимая, что нам выпал случай прикоснуться к легенде. Все наше недовольство военной авиацией, все наши горькие шутки про «летунов» были забыты в эту минуту, когда мы смотрели, как новейший самолет втягивается быками в тень громадных вязов, где он будет стоять до тех пор, как, сказал нам летчик, ему будет суждено каким-нибудь образом вернуться на службу. Когда мы выходили из лесу, я услышал за спиной мычание быков, означавшее, что их выпрягают и освобождают от бремени.

Через минуту после этого весь прилегающий участок леса за нашими спинами осветился ярчайшим пламенем, и, обернувшись, мы увидели колоссальный огненный шар оранжевого цвета, взмывающий в воздух над кронами деревьев. Шар этот разрастался в диаметре по мере подъема, из него разлетались во все стороны капли горящего топлива. Жар от него исходил такой, что мгновенно испарились все капли росы на кронах деревьев на сотни метров вокруг. Деревенский парнишка, который правил быками, пробежал мимо нас, истерически крича на бегу:

– Он все-таки закурил сигарету, этот дурак! Словно хотел умереть!

Медленно, очень медленно эта сцена, как и многие другие, осталась у нас за спиной, да и звуки боя вдоль границ коридора стали не так слышны. Наш танк скрипел и скрежетал, двигаясь со скоростью пешехода, из глаз наших струились слезы, которых мы не проливали во время сражений, и вот наконец мы вошли в зону, в которой, похоже, имелось нечто вроде армейской дисциплины.

«Цепные псы» из фельджандармерии направляли приходящий транспорт и пеших беженцев в отведенные им районы, кое-как выкопанные окопы и приспособленные позиции орудий сменились классическими траншеями и оборудованными огневыми точками. Войска, находившиеся в этом районе, представляли смесь совершенно свежих и полностью измотанных в боях частей, подобным же образом их вооружение было только что с завода и совершенно изношенное. Несколько батарей новехоньких противотанковых орудий, чьи колеса были едва испачканы грязью, обслуживали расчеты, напоминавшие больше всего огородные пугала, так истощены и оборваны были артиллеристы. Взвод юнцов из гитлерюгенда в чистеньких формах и с недавней стрижкой был командой укрепленной огневой точки, в качестве которой служил старый танк Pz III, без колес или гусениц, укрытый за несколькими рядами колючей проволоки. Здесь было представлено громадное разнообразие частей всех родов и видов войск, включая вооруженных полицейских и фольксштурмистов.

Удивительно, но были здесь и полевые кухни, наливавшие по полному черпаку горячего супа каждому, кто подходил к ним, будь то солдат или штатский. Я съел свою порцию, стоя на корме «Пантеры» и привалившись к ее башне, в окружении раненых и детей. Выхлопные газы двигателей покрыли наши лица копотью, от них кружилась голова, но теперь мы точно были в расположении 12-й армии, двигающейся к Эльбе.

Когда наш танк проползал мимо группы солдат, сгрудившихся вокруг бронетранспортера, один из них, повернувшись, крикнул нам что-то. Я не разобрал его слов, но один из детей понял их и стал дергать меня за рукав комбинезона:

– Фельдфебель!

– Что там такое, парень?

– Фюрер мертв.

Мы остановились около другой группы солдат, слушающих радиопередачу, и присоединились к ним. Диктор поведал нам о том, что Адольф Гитлер погиб в сражении за Берлин, который находился всего в 30 километрах к северу от нас. Тем не менее война все же продолжалась в надежде на нашу окончательную победу. Некоторые женщины плакали, а солдаты, стоявшие вокруг, открыто говорили о самоубийстве вождя. Я не чувствовал почти ничего – только боль от осколочной раны в спине, чтобы избавиться от которой я принял последнюю имевшуюся у меня таблетку.

Позиции, занимаемые 12-й армией близ Бранденбурга на фронте перед Эльбой, прикрывали район, который являл собой зрелище разрушений и постоянного движения. Они удерживались остатками 12-й и вышедшей из котла 9-й армий[65], но весь этот район подвергался жесткому напору красных сил – за исключением самой Эльбы, на западном берегу которой стояли молчаливые и неподвижные силы американцев. Громадные колонны самого разнообразного транспорта и людей двигались по холмистой местности к реке. Красная авиация господствовала в воздухе, несмотря на нашу зенитную артиллерию, и их штурмовики то и дело проходили на бреющем полете над нашими колоннами, домами и открытой местностью. Мы прекрасно понимали, что красные, если бы захотели, вполне могли бы разбомбить наш район в пыль. Но они ожидали конца войны и, вероятно, стремились пожать максимально возможный улов человеческих существ. С небес градом сыпались листовки, побуждая всех и каждого в нашем секторе оставаться на месте и не препятствовать наступлению Красной армии[66].

«Гитлер мертв. Берлин окружен. Война бессмысленна, и ее необходимо прекратить».

Вдобавок к листовкам мощные громкоговорители доносили до нас усиленные до невообразимой громкости голоса офицеров группы Зейдлица, а теплый весенний ветерок разносил их на многие километры по всей округе. Слова в основном были неразборчивы, но мы все же различали отдельные из них – капитуляция, мир, жизнь, добрая воля — и некоторые другие. Мы слышали их, а также гул самолетов над головой, но все же присоединились к громадному потоку людей, устремляющемуся к реке.

Теперь редко можно было увидеть вооруженных людей; большинство солдат побросали свое оружие и шли теперь налегке, засунув руки в карманы или поддерживая заплечные ранцы. С форменной одежды у них, как правило, были сорваны погоны и другие знаки различия, а все окрестные луга были усеяны нарукавными повязками, фуражками и сапогами. Больше всего ныне ценилась гражданская мужская одежда, хотя многие из мужчин, облаченные теперь в крестьянскую одежду, сохранили выправку недавних профессиональных солдат. В избытке имелся шнапс и другой алкоголь, и много людей можно было видеть лежащими на обочинах дорог в пьяном забытьи, бесчувственными к тем картинам, которые им приходилось видеть, и к тем страхам, которые чуть ранее овладевали ими.

Поля и обочины дорог были усеяны брошенным транспортом, как механическим, так и гужевым. Среди грузовиков, армейских вездеходов – «лоханок» и легковых автомобилей можно было видеть немного танков, но похоже было на то, что большинство бронетехники было оставлено позади, в котле и других местах сражений. Наша «Пантера» была единственным танком этого типа, который мы могли видеть вокруг себя, да и она была готова вот-вот рассыпаться под нами. На одном из перекрестков дорог большая воронка перекрывала путь тяжелой технике, пешие же беженцы пересекали ее по проложенным мосткам. Мы попытались было обойти это препятствие по окружающим лугам, но здесь, вблизи реки, почвы были уже заболочены, так что вскоре гусеницы танка глубоко завязли в земле.

Не было никакого смысла пытаться двигаться на танке и дальше, до Эльбы вполне можно было дойти и пешим ходом, горючее практически закончилось, а двигатель грозил вот-вот загореться от перегрева.

Мы загнали наш старый танк еще дальше в болото, понимая, что ему пришел конец, и не желая, чтобы он попал в другие руки, будь то русские, американские или даже немецкие. Дождавшись, когда раненые и штатские беженцы спустятся с брони, мы поставили нашу верную боевую машину на вторую передачу и провели ее еще на несколько метров вперед, пока она не вышла на участок воды, окруженный камышами. Тут она начала погружаться под собственным весом, а мы спрыгнули на берег и смотрели на ее гибель.

Первым перестал работать двигатель, потом, выбросив в воздух нагретые газы, погрузилась лобовая плита, длинный ствол башенного орудия стал заполняться болотной водой. Командирская башенка, из которой я столько видел и из которой отдал так много команд в горячке боев, тоже постепенно заполнялась застойной водой и наконец исчезла под ее поверхностью. Булькнули несколько последних пузырьков воздуха и выхлопных газов. Я молча стоял, глядя, как зеленая ряска затягивает поверхность водоема, и, когда она снова стала неподвижной, повернулся к своему экипажу. Все вместе мы двинулись во главе нашей маленькой колонны по забитой другими пешеходами дороге к берегам великой реки Эльба.

Все подходы к реке были запружены людьми всех типов: гражданскими, безоружными военными, отдельными воинскими подразделениями, сохранившими свое оружие. Среди последних были видны эсэсовцы из танкового корпуса, которые, подойдя сюда раньше нас, протолкались сквозь ряды людей, расчистив себе путь прикладами автоматов. Поверх голов тысяч людей, пытающихся спуститься вниз, я мог видеть поверхность реки, текущей внизу у подошвы склона. Вода в ней казалась черной, а ширина реки в этом месте составляла около двухсот метров. Берега реки здесь соединял один-единственный мост, другие мосты южнее и севернее были взорваны еще в апреле, чтобы предотвратить переход американцев через реку. Мост был довольно узок, в его конструкции сочетались сталь и дерево, а когда мы приблизились к склону берега, я понял, почему здесь собралось так много людей, ожидающих своей очереди переправиться на другой берег: мост был взорван в центре, так что люди могли перебираться по нему к американцам только тоненькой цепочкой и очень медленно.

Американский берег реки выглядел совершенно пустынным; там не было ни танков, ни орудийных позиций, и я не смог разглядеть ни единого американского солдата. Я разговорился с лейтенантом-артиллеристом, оказавшимся в толпе рядом со мной, и он поведал мне, что американцы отвели свои войска на несколько километров западнее берега реки.

– Они не хотят конфликтовать с русскими, – сказал он, пожав плечами. – Но посмотрите только на всю эту толпу. Здесь около пятидесяти или шестидесяти тысяч человек. Позволят ли только американцы всем нам перебраться к ним?

Я взглянул на противоположный берег. Ручеек людей, уже переправившихся по поврежденному мосту, растекся веером по широкому заливному лугу на той стороне и все так же стремился на запад. Там же виднелась и большая груда брошенного оружия – карабинов, винтовок и пулеметов, касок и «панцерфаустов» – как знак того, что германским войскам на американской стороне они больше не нужны. Я видел, как кое-кто из людей пытался преодолеть реку вплавь, несмотря на водовороты и быстрое течение. Некоторые из них выбирались на американский берег, но большинство исчезало в темной воде и больше не показывались на ее поверхности. Группа людей соорудила нечто вроде плота из найденного понтона, но, спущенный на воду с усевшимися на нем людьми, гребущими к противоположному берегу, он стал медленно набирать воду и погружаться под их весом, потом затонул, гребцы же тоже один за другим исчезли под водой.

Впереди нас эсэсовцы ударами прикладов пробивали себе путь, стремясь как можно скорее добраться до берега реки. Раздались выстрелы, и через минуту нам пришлось перешагивать через тела двух курсантов-артиллеристов, которые явно попытались урезонить эсэсовцев. Лежали на земле и другие тела, на которые никто не обращал внимания: раненые солдаты и умершие штатские, а также те, которым некому было облегчить их последние муки. Потерявшиеся дети бродили среди тысяч взрослых, с плачем разыскивая своих родственников. Штатские из моей колонны разобрали около полудюжины таких детей; и мы все держались вместе, медленно продвигаясь вперед к мосту.

На ближних подступах к мосту стояли солдаты, охранявшие сам мост и старавшиеся вымогать ценности у тех людей, которые хотели бы проскользнуть в обход всей толпы беженцев. За золотые часы, хороший фотоаппарат или кольцо с бриллиантом вы могли пройти к мосту без всякого ожидания своей очереди. Поначалу толпа проклинала этих солдат, но звуки снарядных разрывов за нашими спинами и стоны раненных их осколками сделали свое дело и убедили многих пойти на подкуп. Толпа заволновалась, многие падали и оказывались затоптанными. Откуда ни возьмись, в толпу врезалась обезумевшая лошадь, которая лягала и кусала всех, кто оказывался у нее на пути, пока ее наконец не пристрелили. Когда советские самолеты пролетели низко над нашими головами, не открывая огонь, но достаточно низко, чтобы мы смогли ощутить вонь из выхлопов их моторов, в толпе началась паника, и люди принялись штурмовать мост.

В этой обезумевшей толпе многие были задавлены и затоптаны насмерть, и неизбежным образом больше всех страдали самые хрупкие и самые слабые. Берег реки представлял собой отвесные глиняные откосы, с которых многие штатские были столкнуты в воду и нашли там свою смерть. Во всем этом хаосе остатки нашей группы наконец выбрались на мост и начали пробираться по его деревянному настилу цепочкой по одному человеку. В 20 метрах под нами бурлила темная вода, и нам с особой осторожностью приходилось протискиваться по поврежденному центральному пролету моста.

Ступив на другой берег реки, я испытал странное чувство.

На протяжении всего того, что нам пришлось увидеть и сделать в ходе прорыва из котла, мысль об американском береге Эльбы не покидала наше сознание. Теперь же, когда мы ступили на траву этого берега, не увидев на нем ни единого американского солдата, танка или самолета, ощущение этого было лишено реальности, как будто мои ноги онемели. Идя вместе с моим экипажем и остатками нашей группы из пехотинцев и штатских, мы оставили наши пистолеты и другое оружие в куче легкого стрелкового вооружения, в пирамиде металла, уже достигавшей в высоту метров четырех. Все, что теперь у меня осталось, – это фотография в моем кармане и Рыцарский крест Капо на нашейной орденской ленте, сорванный с тела лейтенанта на заглубленном участке дороги. Когда мы повернулись, чтобы двинуться дальше, к нам, пошатываясь, подошел «цепной пес»-фельджандарм.

Человек этот был пьян и, размахивая пистолетом, подозвал нас к себе. Бывшие рядом с нами штатские бросились от него, а он стволом пистолета указал на орден у меня в руке.

– Я возьму его, – заявил он, обдав нас волной перегара.

– Вы не заслужили его, – возразил я.

– Американские парни дадут мне десять баксов за Рыцарский крест, – посмеиваясь, сообщил он. При этом он использовал американское слово баксов, а не долларов, словно уже был одним из них. – Я дам тебе за него два бакса прямо сейчас, так что ты сможешь раздобыть еды и побриться.

Когда я выдал ему кулаком прямой в скулу, он выстрелил в меня.

Вот таким образом закончилась моя война в мае 1945 года, на западном берегу Эльбы, в американском секторе оккупации, без единого американца в поле зрения. После двух лет, проведенных мною в непрерывных сражениях, после Курска и отступления на запад, после прорыва из котла в Хальбе и полей, усеянных мертвыми телами. После всего, чего я стыдился, и всего, чем я гордился, моя война закончилась пьяным «цепным псом», проделавшим своей пулей отверстие в моей лопатке. Лежа на западном берегу Эльбы и видя мелькающие сапоги моих боевых товарищей, забивающих насмерть «цепного пса», я мог только закрыть глаза, устремленные в небо, и принять тот факт, что все, сотворенное нами, теперь уже закончилось.

Ребята моего экипажа доставили меня в центр Красного Креста в американской зоне оккупации: импровизированный госпиталь, расположившийся в брошенной школе в предместье Ганновера. Моя рана была довольно обширной, к ней добавились осколочные ранения спины, так что выздоровление шло медленно. Я проводил дни на первом этаже школьного здания, слушая американские радиопостановки и играя в карты. Медсестрами были добровольцы Красного Креста и монахини из самых разных стран, и никто не мог бы лучше выхаживать нас, чем это делали они.

Моя военная форма была сложена в кладовке, а я был облачен в старые штатские брюки и рубашку, выданные мне из госпитальных запасов. Я брился каждый день и курил сигареты, греясь в лучах солнца. Однажды я видел, как привезли нового пациента, раненного в поножовщине. Мне показалось, что я узнал его, это был один из тех эсэсовцев, которые пробивались сквозь толпу к мосту. Но я ничего не сказал про это, так же поступил и он. Экипаж моей «Пантеры» разбросали по различным лагерям для военнопленных в американской и британской зонах оккупации. До меня также доходили слухи, что гражданские беженцы, которые шли с нами, просто разбрелись по просторам Германии.

Я побывал на допросе, который вел американский сержант. Он хотел только знать, был ли я членом национал-социалистической партии. В значительно меньшей степени его интересовал мой боевой путь; нас просто было слишком много, чтобы уделять внимание нашим фронтовым делам. Закончился май 1945 года, наступил июнь, а потом июль.

Теперь мудрость того, что мы сдались американцам, получила полное подтверждение в моем сознании, поскольку все знали, что информация, которой мы располагали о наших военнопленных на востоке, была нулевой, буквально нулевой. Миллионы людей, сдавшихся красным к востоку от Эльбы, были переплавлены в советскую систему, и о них ничего не было известно. Мы, оказавшиеся на западе, уверовали в правильность нашего решения избежать этой судьбы, хотя многие из нас и чувствовали себя несколько неловко, прекрасно понимая, какую роль сыграла случайность в нашей судьбе.

В это же самое время стала проясняться и судьба западной части Германии. Западные союзники вкладывали средства в восстановление городов, разрушенных ими же. За деньги можно было приобрести абсолютно все: кофе, косметику, оружие, бензин, морфий, глянцевые журналы, виски. Мне как-то предложили джип, если я смогу достать десять Железных крестов и в придачу к ним парабеллум.

– Они хотят получить именно парабеллум, – втолковывал мне предложивший этот гешефт американец. – Вальтеры совсем не то.

Улицы были полны германскими девушками, гуляющими с американскими солдатами, и хмурыми немцами, смотрящими на проходящие мимо них парочки. Атмосфера, царившая на улицах, странным образом напоминала довоенную атмосферу, также полную всяческих возможностей. Хотя мое собственное будущее оставалось совершенно неопределенным. Моей единственной семьей был вермахт, у меня не было ни дома, ни профессии, ни сбережений. По ночам палаты госпиталя наполнялись плачем и криками – это моим сотоварищам снились их сражения.

Порой ночами я не позволял себе заснуть, зная точно, что мне снова приснится Хальбский котел.

Я понимал, что для меня приближается время покинуть госпиталь. Другие раненые немцы, лечившиеся в госпитале, один за другим выписывались и большей частью погружались в гражданскую жизнь. Медсестры видели, что я обеспокоен своим будущим, и не могли понять почему.

– Но у вас же есть сестра, – сказала мне одна из них, в последний раз сменив повязку на моем плече. Мы сидели с ней в палате, глядя на стекающие по стеклам окон струи дождя. – Или на самом деле ваша подруга? Та девушка, что на фотографии?

Я ничего не ответил на это.

– Как ее зовут, Вольфганг? Вы никогда не называли нам ее имени.

Ее фотография стояла в рамке под стеклом на моей тумбочке рядом с кроватью. Я соорудил рамку из частей какой-то медицинской упаковки и застеклил ее осколком стекла, который нашел в саду. Я смотрел на эту фотографию каждый день, вспоминая мать девушки и то, как она погибла на корме моей «Пантеры» в котле.

По правде говоря, я уже начал представлять себе, как начну новую жизнь с этой девушкой и остатками ее семьи, которые заполнили бы полное отсутствие семьи в моей жизни вне бронетанковых войск. Если быть совсем честным, я проводил все время в госпитале, рисуя свою будущую жизнь с этой девушкой, домик, которым нам, может быть, удастся обзавестись в американском секторе, и работу с приличной зарплатой, которую я буду искать, возможно связанную с техникой. Да любой одинокий человек может представить себе те мысли, которые роились в моей голове.

– Как ее имя, Вольфганг?

Я понятия не имел, как ее зовут. Но на оборотной стороне фотографии был написан адрес, в городке неподалеку от Эльбы, и чем больше я думал об этой девушке, тем крепче становилась моя убежденность, что я должен отправиться туда и повидаться с ней. И вот в начале августа 1945 года, когда меня выписали из госпиталя, я отправился туда в штатском костюме, при галстуке, с вещевым мешком за спиной и небольшим букетом цветов, который мне подарили медсестры, знавшие, куда я направлюсь.

Я добирался до этого городка на попутках, сначала на почтовом автомобиле, а потом на деревенской телеге, которыми правили мужчины примерно моего возраста, наверняка побывавшие на войне. Мы не делились друг с другом воспоминаниями о ней, просто смотрели на улицы, заполненные людьми, разбирающими развалины, возрождающими свои дома к новой жизни. Эти люди стояли, выстроившись в цепочки, передавая из рук в руки кирпичи и обломки, тогда как американские бульдозеры расчищали квартал за кварталом, а груженные верхом американские грузовики подвозили цемент и доски для возведения новых жилищ.

Неужели американцы простили нас? Было похоже на то, что это именно так, и мне стало казаться, что Хальбский котел остался в далеком прошлом, а все его тайны и трагедии будут погребены навечно в лесах к востоку от Эльбы да еще в памяти тех, кто повидал все произошедшее там. Теперь нашим будущим была Америка – Америка, где все могло быть прощено, забыто и погребено навсегда. Когда телега остановилась у домика с адресом, написанным на обороте фотографии, я почувствовал, что это и мое будущее тоже, этот новый мир созидания и забвения прошлого.

Дом был закрыт, а двери его заперты.

Сердце мое колотилось от мрачного предчувствия, как раньше оно билось перед боем. Не получив никакого ответа от молчаливого дома, я спросил у соседки, знает ли она эту девушку, и показал ей фотографию в рамке. Пожилая женщина пригласила меня в свой дом, стоявший рядом, и усадила за стол в темной кухоньке.

– Она еще живет здесь? – спросил я. – Где же она? Женщина бесцельно крутила в руке какую-то тряпку. – Американцы были очень добры к нам, – наконец произнесла она.

– Да-да. Я знаю это. Но где же эта девушка?

– Американцы были великодушны, они быстро восстановили порядок. Нам очень повезло, тем, кто здесь, если сравнивать с теми, кто остался на востоке, под красными.

– Да, нам повезло. Мне самому пришлось проделать тяжелый путь, чтобы добраться до запада, а не остаться у красных. Но эта девушка, где же она?

– Мы не жалуемся на американцев, молодой человек. Но всегда можно ожидать, что в любой армии окажутся одна-две паршивые овцы, несколько плохих людей. Извините меня, молодой человек, но та девушка, что на вашей фотографии, – ее больше нет с нами.

– Она уехала?

– Она умерла. Мне очень жаль. В любой армии найдутся один-два человека, которые способны нарушить закон. Нам просто повезло, что у американцев очень мало таких людей. Вы не должны испытывать ненависти к ним, и, пожалуйста, не пытайтесь отомстить. Дело в том, что эта девушка была убита американским солдатом несколько недель тому назад. Если вы хотите знать подробности, то он был пьян и изнасиловал ее, а потом задушил. Но потом вступил в силу закон. Сейчас этот человек находится в военной тюрьме, и мне сказали, что он будет повешен за это преступление. У нашего мэра очень хорошие отношения с американцами, и он сказал, что этот тип, без сомнения, будет казнен. Но такие случаи очень редки, в американском секторе о них, представьте себе, почти не слышно. Мы все должны постараться как можно быстрее забыть об этом, потому что нехорошо помнить долго о подобных вещах.

Я кивнул, прислушиваясь в этой темной кухоньке к звукам строительных работ, доносящихся снаружи.

Из дома соседки я вышел уже на закате и побрел по окрестным полям, не представляя себе, куда мне теперь податься. На лугу, мимо которого я проходил, было устроено что-то вроде кладбища бронетехники. Там, в высокой траве, длинными рядами стояли наши танки – ржавеющие, заброшенные и молчащие. Небольшие «Хетцеры», неуклюжие штурмовые орудия, громадные «Тигры», большие «Пантеры» – все они словно чего-то ждали, освещенные лучами заходящего солнца, ряд за рядом, опустевшие, сочащиеся маслом, с птичьими гнездами, уже сплетенными в их башнях. Было похоже на то, что с окончанием войны после нее осталось слишком много металла, слишком много стали, и все танки потеряли свою ценность.

Воистину, пожилая соседка была совершенно права.

Нет ничего хорошего в том, чтобы долго помнить о таких вещах.

Примечания

1

Не всю, но главные силы. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Боевая масса танка Pz V «Пантера» 44,8 т.

3

В плену у союзников (американцев и англичан) немцев ждал рацион около 1200 килокалорий, в советском плену более чем в 2 раза больше.

4

Более 300 танков и штурмовых орудий и до 200 тысяч солдат и офицеров против 300 советских танков и САУ и около 280 тысяч советских солдат.

5

Башнёр (арм. сленг) – наводчик башенного орудия танка.

6

Кордит – пироксилиновый порох.

7

Советский танк ИС-2 имел боевую массу 46 т (против 56 у Pz VI «Тигр I»), длину корпуса 6770 мм, с пушкой 9830 (против 6316, с пушкой 8450 у «Тигра I»), ширину корпуса 3070 мм (у «Тигра I» 3705), высоту 2630 мм (у «Тигра I» 2930).

8

Танк Pz VI В «Тигр II». Боевая масса 68 т. Броня: лоб корпуса 150–120 мм, борт корпуса 80 мм, корма корпуса 80 мм, днище 25–40 мм, крыша корпуса 40 мм, лоб башни 107 или 185 мм, борт и корма башни 80 мм, крыша башни 40 мм. Двигатель 700 л. с. Скорость по шоссе 38, по пересеченной местности 13 км/ч. Вооружение: пушка 88-мм длиной 71 калибр, 2 или 3 пулемета 7,92 мм, 26-мм мор-тирка для защиты от пехоты противника.

9

«Ханомаг» («Ганомаг») – SdKfz 251, Sonderkraftfahrzeug 251, германский полугусеничный бронетранспортер периода Второй мировой войны. Выпускался в нескольких модификациях заводом Hannoversche Maschinenbau AG (Hanomag). Предназначался для транспортировки пехотного отделения (10 человек) плюс 2 человека экипаж. Масса 9,14 т. Всего в 1939–1945 гг. было выпущено 15 252 машины всех модификаций. Был также легкий (5,8 т, модификации от 5,44 до 6,1 т) SdKfz 250 – 2 человека экипажа и 4 человека десант. Их выпущено 7326.

10

Против прорывающейся немецкой группировки количество советских танков и ФАУ было равным – 360 на 300.

11

Соотношение 1,4:1 в пользу советских войск.

12

Непонятно, зачем они это сделали.

13

Броня корпуса у Т-34 по толщине была одинаковой и в лобовой проекции, и на бортах и корме – 45 мм. У танка Т-34-85 толще был только лоб башни – 90 мм. С «Пантерой» (лоб 80 мм при наклоне 55°) и «Королевским Тигром» (лоб 150–120 мм при наклоне 50°) сравнивать нечего. Поэтому советские танкисты вряд ли стали бы выезжать «на равнину» (как у автора) под огонь мощнейших орудий «Тигра II» и «Пантеры».

14

Серо-зеленый защитный цвет полевой формы вермахта (нем.)

15

Это были Ил-2 (выпущено в годы войны почти 36 тысяч) либо появившиеся в конце войны Ил-10 (выпущено 462 самолета до мая 1945 г.), способные благодаря более мощному двигателю даже вести маневренный воздушный бой.

16

Снова весьма странные действия – очевидно, придуманные автором.

17

Видимо, это были «Ягдпанцер IV», вооруженные 75-мм пушкой длиной 48 калибров или, в конце войны, 70 калибров (как у танка «Пантера»).

18

Большинство модификаций советских штурмовиков Ил-2 имели на вооружении также реактивные снаряды PC-82 или PC-132.

19

Преувеличение. Для хиви (если их не расстреливали без суда и следствия советские солдаты) – спецлагеря НКВД, откуда лет через десять они выходили, для семей была возможна ссылка (но не лагерь).

20

Надо сказать, что 180 тысяч из числа бывших советских военнослужащих сумели удрать на Запад и там остаться.

21

Снова труднообъяснимые самоубийственные действия.

22

На самом деле в советских огнеметных танках ОТ-34 и ОТ-34-85 огнеметная установка находилась на месте курсового пулемета, то есть в нижней части корпуса, а не в башне. При этом танки сохраняли башенное орудие и возможность вести из него огонь.

23

В огнеметных танках ОТ-34 и ОТ-34-85 башенное орудие (76-мм или 85-мм) сохранялось, а огнемет вел огонь из лобового броневого листа.

24

Боевая масса 45,5 т, пушка 88-мм длиной 71 калибр (то есть как у «Королевского Тигра»).

25

Разработан и производился в оккупированной Чехии, всего с апреля 1944 до конца войны чехи сделали для вермахта 2827 таких машин на базе чехословацкого легкого танка 38 (t), немцы называли его Pz KpfW (38). «Хетцер» имел боевую массу 15,75 т, пушку 75-мм длиной 48 калибров и весьма неплохое бронирование в лобовой проекции – 60 мм, наклон в верхней части 60°, в нижней части 40°. Скорость до 40 км/ч.

26

«Цепные псы» – фронтовое прозвище военнослужащих полевой полиции из-за носимых на металлической цепи горжетов с нанесенной эмблемой, под которой было написано черным «Feldgendarmerie».

27

Первоначально в окружение попало до 200 тысяч солдат и офицеров из состава 9-й и 4-й танковой армий вермахта.

28

Средний немецкий танк, наиболее массовый (с 1937 по 1945 г. выпущено 8686 машин). Постоянно модернизировался, становился тяжелее и с более мощным орудием. В конце войны воевали танки модификаций Н или J. Боевая масса 25,7 т (или 25 т); экипаж 5 человек, длина корпуса 5890 мм, ширина 2880, высота 2680; броня: лоб корпуса 80 мм, борт 30, корма 20, лоб башни 50, борт и корма башни 30, крыша башни 18; пушка 75-мм длиной 48 калибров. 2 7,92-мм пулемета МГ-34. Двигатель 300 л. с. (или 272 л. с.), скорость по шоссе 40 км/ч, запас хода по шоссе 210 (или 320) км/ч.

29

Здесь описывается танк ИС-2, имевший в качестве основного вооружения пушку Д-25Т калибра 122 мм с боекомплектом 28 выстрелов раздельного заряжания. Имел массу 46 т, лобовую броню 120–100 мм, бортовую 120—90 мм.

30

Проклятый (нем.).

31

МП-40 – пистолет-пулемет (Maschinen Pistole) образца 1940 г. калибра 9 мм под патрон 9x19 «люгер», в литературе обычно (хотя и неверно) именуемый «автоматом Шмайссера».

32

Kübelwagen (нем. «лоханка») – Volkswagen «Тур-82», германский автомобиль повышенной проходимости военного назначения, выпускавшийся с 1939 по 1945 г.

33

Имеется в виду Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах (1888, Гамбург, район Эппендорф – 1976, Бремен) – немецкий военный деятель, генерал артиллерии, кавалер Рыцарского креста Железного креста с дубовыми листьями. Участник Первой мировой войны, участвовал в прорыве линии Мажино в 1940 г., сражался под Демянском, Харьковом и Сталинградом. Будучи взят в советский плен, сотрудничал с советскими властями, стал главой Союза немецких офицеров. Советские власти изначально рассматривали Союз немецких офицеров как пропагандистский инструмент и не поддержали предложение Зейдлиц-Курцбаха сформировать немецкие войска для участия в войне на советской стороне. Тем не менее, по свидетельству немецкого мемуариста Хельмута Альтнера, лично принимавшего участие в боях на Зеловских высотах, на последнем этапе войны в составе Красной армии приняли участие немецкие подразделения, сформированные из бывших военнопленных вермахта. Они шли в бой в немецкой форме, с немецкими наградами и отличались от гитлеровских войск повязкой на рукаве, выполненной предположительно в цветах флага Веймарской республики.

34

Автор ошибается – Хальбе расположен на основной железнодорожной магистрали Берлин – Котбус – Гёрлиц.

35

На самом деле люди из Национального комитета «Свободная Германия», жертвуя собой, пытались спасти соотечественников от гибели. В Хальбский котел было заслано 861 человек из ранее взятых в плен немецких военнослужащих. 477 из них вернулись, приведя с собой 8816 немецких солдат. Остальные были разоблачены и казнены либо, реже, присоединились к прорывавшимся на запад.

36

Снова весьма странные действия советских танкистов.

37

ИС-2 весил практически столько же, столько и «Пантера», – 46 т против 44,8 т у «Пантеры».

38

Дерьмо (нем., груб.).

39

Ведущие колеса у танков ИС – сзади, а впереди – у немецких танков, например Pz V «Пантера» и Pz VI «Тигр». Впереди у танков ИС-2 были ленивцы, не имевшие зубьев и идентичные опорным каткам.

40

При таком попадании уцелевших членов экипажа быть не могло.

41

Совершенно неправдоподобный «сюрприз». Зачем надо было минировать дорогостоящий танк, чтобы в лучшем случае убить одного-двух немцев, непонятно.

42

Определенное преувеличение. Немало эсэсовцев, попавших в советский плен после проверки на совершение преступлений, поработав в послевоенные годы на территории СССР, вернулось домой. Но преступников после суда повесили.

43

Не сказать чтобы очень легкой – лобовая броня 60 мм при наклоне 60° в верхней части и 40° внизу; борт и корма 20 мм.

44

«Хетцеров», сконструированных чешскими конструкторами на базе чехословацкого танка 38(t), и так было построено на чешских заводах 2827 машин.

45

10-й танковой дивизии СС здесь быть не могло – она находилась юго-восточнее Тёрлица в Силезии. В описываемом автором районе могли оказаться остатки танковой дивизии «Охрана фюрера», разгромленной 1-м Украинским фронтом, либо подразделения из состава 11-го танкового корпуса СС, державшие оборону у Кюстринского плацдарма до их разгрома 1-м Белорусским фронтом.

46

Американцы обращались с пленными, особенно эсэсовцами, безобразно, грабили, избивали и унижали.

47

Ф А М О (нем. FAMO, сокр. от нем. Fahrzeug und Motorenwerke GmbH – Завод транспортных средств и моторов) – немецкая машиностроительная компания, занимавшаяся во время Второй мировой войны производством специализированной автомобильной техники.

48

Вероятно, автор имеет в виду самоходные артиллерийские установки ИСУ-152, производившиеся с конца 1943 г., или ИСУ-122. Масса 46 т, экипаж 5 человек, толщина лобовой брони 120 мм, бортовой 90 мм.

49

Ведущие колеса и советского танка ИС-2, и ИСУ-152, а также ИСУ-122 были сзади, а спереди у немецких танков.

50

Снова странные самоубийственные действия тяжелой советской бронетехники – без поддержки пехоты.

51

«Хетцер» (и другие САУ и штурмовые орудия) имели возможность и горизонтальной наводки – у «Хетцера» 5° влево и 10° (или 11°) вправо. И не надо было ерзать гусеницами.

52

Пушки «Хетцеров» могли поражать Т-34 в любой проекции.

53

Автор, как говорится, «красиво лжет».

54

Другими свидетелями разгрома под Хальбе и западнее подобного не замечено.

55

Автор решил познакомить читателя со всеми заметными образцами бронетехники Германии конца войны, хотя «Ягдтигры» из-за их громоздкости и веса вряд ли были в указанном районе (другими свидетелями не замечены). «Ягдтигр» (Panzerjager Tiger) на шасси танка «Тигр II» выпускался в 1944–1945 гг. (всего 70 или 79 машин). Боевая масса 75,2 т. Броня: лоб корпуса 150 мм верх, 120 мм низ, и верх и низ под углом 50°; борт корпуса 80 мм ⁄ 0°, корма корпуса 80 мм ⁄ 30°; лоб рубки 250 мм ⁄ 15°, борт рубки 250 мм ⁄ 10°, крыша рубки 45 мм. Вооружение: 128-мм пушка длиной 55 калибров, 1 7,92-мм пулемет, 92-мм гранатомет. Двигатель 700 л. с., скорость по шоссе 38 км/ч, по бездорожью 17 км/ч, запас хода соответственно 170 и 120 км.

56

Flakpanzer IV «Wirbelwind» (рус. противовоздушный танк IV «Ураган») – германская зенитная самоходная установка (ЗСУ) периода Второй мировой войны.

57

Масса такого одноразового гранатомета была 5,35 кг или 3,25 кг, из них вес кумулятивной гранаты 2,8 кг или 1,65 кг. Броне-пробиваемость по нормам 200 или 140 мм. Кроме этих самых массовых, стрелявших на 30 метров вышибными пороховыми зарядами (открытый с обоих концов ствол создавал динамореактивный эффект, гася отдачу), были и другие «панцерфаусты», стрелявшие на 60, 100 и больше метров.

58

Автор преувеличивает. Именно 1 мая и была ликвидирована последняя группа немцев, прорвавшихся в ночь с 30 апреля на 1 мая в район городка Белиц (численностью до 20 тысяч человек). Так что 1 мая советским солдатам было не до праздника. Были задействованы 2 танковые, 1 механизированная и 1 артиллерийская бригады и мотоциклетный полк – из состава 4-й гвардейской танковой армии. Лишь отдельным разрозненным группам врага удалось просочиться через лес и уйти на запад.

59

Немецких танков было захвачено немало, но в парадах и «церемониях» они не участвовали. Их долбили на полигонах, некоторые поместили в музеи.

60

Странная история про самоубийственное поведение советских воинов, вышедших с легким стрелковым оружием и ручными гранатами требовать «танки и женщин». Могли, наверное, подстраховаться артиллерией, танками и САУ, захватить несколько десятков фаустпатронов («панцерфаустов») из сотен тысяч захваченных советскими войсками в ходе разгрома немецких войск, оборонявших берлинское направление (к 16 апреля, когда началась Берлинская наступательная операция советских войск, немцы на берлинском направлении сосредоточили группировку из около 1 млн солдат и офицеров, имевших на вооружении 10 400 орудий и минометов, 1500 танков и самоходных орудий, около 3300 самолетов и более 3 млн (!) фаустпатронов).

61

Фаустпатроны («панцерфаусты») не имели реактивной гранаты. Их кумулятивная граната выстреливалась пороховым зарядом вышибного действия. Реактивные же гранаты имелись у гранатометов «Панцершрек» и «Офенрор», которые стреляли гораздо дальше (прицельная дальность 150 м, дальность прямого выстрела 200 м), но были гораздо тяжелее – 9,5 кг, со щитком 11,25, вес гранаты 3,3 кг. У автора же в книге из «панцерфаустов» вылетают реактивные гранаты, оставляющие за собой огненный хвост.

62

Йютербог был уже довольно давно занят советскими войсками, которые еще 22 апреля вышли на рубеж Белиц – Тройенбритцен – последний в 20 км от Йютербога. И основная масса прорывавшихся из Хальбского котла немцев продвигалась именно к Белицу (более 30 км севернее Йютербога), где и была в основном добита.

63

Во-первых, гранаты «панцерфаустов» были не реактивными, а во-вторых, они были кумулятивными – прожигали небольшое отверстие в броне.

64

Автор преувеличивает – Ме-262 был своего рода шедевром технологии, не говоря уже о конструкторской мысли.

65

От последней уцелели лишь просочившиеся через лес одиночные группы.

66

В ходе Берлинской операции 16 апреля – 8 мая советские войска полностью разгромили противостоящую им миллионную группировку вермахта, всего 70 пехотных, 23 танковых и моторизованных дивизий. Было взято в плен 480 тысяч солдат и офицеров, захвачено свыше 1500 танков и штурмовых орудий, 4500 самолетов и другая техника. Было убито около 400 тысяч немецких солдат, включая бойцов «фольксштурма». Советские войска в Берлинской операции потеряли 78 291 человека погибшими и пропавшими без вести, 274 184 ранеными. Также погибли 2825 человек из Войска польского, 6067 польских воинов было ранено. Советские войска потеряли 1997 танков и САУ, 917 самолетов, 2108 орудий.

Content

Вольфганг Фауст
Танки в котле. Немецкий танкист о прорыве из Хальбского кольца. 1945

Возникновение котла

Прорыв из котла

Битва при Хальбе

Шоссе и железная дорога

Бросок к Эльбе

Примечания