Джилл Симс

Почему мама снова навеселе

Gill Sims

WHY MUMMy’s sloshed

© Gill Sims 2020

© Перевод. ООО «Издательство АСТ», 2022.

Выполнен по лицензии HarperCollins Publishers Ltd.

Дизайн обложки © HarperCollinsPublishers Ltd 2020

Иллюстрации на обложке © Tom Gauld/Heart Agency

* * *

Посвящается Полине

Я же говорила, что все будет норм

Январь

Пятница, 25 января

Закончила чаевничать, поставила чашку в посудомойку. Несмотря на беспокойную ночь, когда спала урывками и просыпалась от кошмаров, в которых убегала от гнавшихся за мной на бешеной скорости адских клоунов в гоночных болидах, утром я была на удивление собранной: встала, оделась, выгуляла и покормила собак, с боем пробудила своих ненаглядных сонь от спячки, но вот заставить их съесть хоть что-нибудь полезное на завтрак не смогла. Еще удалось минут пять поскроллить колонку позора в Daily Mail и выпить вторую чашку чая, размышляя, что, может, и мне стоит почаще «выставлять ножки напоказ», вдруг на них кто-нибудь клюнет, и стараться «не скрывать свои формы». Хотя лучше будет не забивать себе голову подобной ерундой, а то скоро дойдет до того, что я устроюсь перед телевизором, стану смотреть «Доброе утро, Британия!» и соглашаться во всем с ведущим Пирсом Морганом.

Хотя о таком безмятежном утре я могла раньше только мечтать, ведь тогда мне надо было накормить сопротивляющихся малышей завтраком Weetabix, а им было интереснее подбрасывать разбухший в молоке овсяный батончик до потолка, чем отправлять его себе в рот (вы хоть представляете, как трудно отодрать присохшие намертво к штукатурке комки Weetabix? Намного труднее, чем отколупать саму штукатурку). Такое спокойное утро было просто невозможно, ведь надо было собрать детей в садик: ты пытаешься натянуть ботинки на одного ребенка, который «забыл», для чего нужна обувь, при этом убеждаешь другого, что ему таки надо надеть штаны, потому что в детсад с голым задом не пускают, и никакая Раста-мышь из мультика тебе не указ.

Разумеется, и сейчас не каждое утро выдается таким благостным. Все еще нет-нет, да и приходится орать: «НЕ ЗНАЮ Я, ГДЕ ТВОЯ ФИЗКУЛЬТУРНАЯ ФОРМА, ИЩИ САМ!» или «Просто стоять посреди комнаты с потерянным видом и канючить, что не можешь ничего найти, НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ТЫ ИЩЕШЬ!» – при этом материться вполголоса, потому что пытаешься залогиниться в дурацком электронном кошельке ParentPay, чтобы в очередной раз пополнить счета своих школьников.

Однако накануне вечером я проявила больше организованности, чем обычно, и заставила детей заранее собрать портфели, приготовить спортивную форму и принадлежности для ИЗО, потому что следующее утро хотела провести без стресса, крика и ругани, ведь у Джейн сегодня экзамен по вождению, а значит, надлежало создать безмятежную, мирную обстановку, чтобы она могла сосредоточиться и сконцентрироваться перед экзаменом. Было так приятно осознавать, что мои старания увенчались успехом.

Пора было выходить. Я взяла ключи, сумку, пальто, попрощалась с собаками и позвала Джейн, чтобы та спускалась.

Спустя двадцать минут моих настоятельных призывов от Джейн все еще ни слуху ни духу. Пришлось подняться на второй этаж и начать тарабанить в ее дверь, из-за которой доносилось лишь невнятное ворчание, на что я ей не шутя пригрозила, что если СИЮ минуту она не спустится вниз, то я уезжаю без нее (хотя какой смысл мне ехать на ее экзамен без нее?). И что вы думаете? Ноль реакции – стою я под дверью дальше и хриплю осипшим голосом.

– Джейн! ДЖЕЙН! Шевелись, Джейн! Мы опаздываем! Джейн, ты меня слышишь? ДЖЕЙН! Ты меня слышишь или нет? Ради всего святого, Джейн, давай уже выходи, нам надо ЕХАТЬ!

Питер высунул голову из своей спальни.

– Мам, а ты не можешь типа не орать, а? Я щас в Xbox с друзьями, и они тебя слышат. Это рили напрягает.

– Тогда будь добр, скажи своей сестре, что нам надо уже ехать!

– Ваще-то, мам, у меня тут игра идет вовсю! – возмутился Питер, нахлобучил наушники и вернулся к своей дебильной компьютерной игре, которая наверняка сжигает все его нежные подростковые синапсы дотла.

– Питер! – перекинулась я на него. – ПИТЕР! Выключай компьютер и собирайся в школу, ты же опоздаешь. У меня нет времени везти тебя на остановку, ты идешь пешком! Питер! Ты слышишь меня?

Из комнаты Питера донеслось хрюканье, которое могло означать что угодно: например, что он меня слышит и сейчас начнет собираться, хотя точно таким же хрюком тинейджеры общаются между собой в интернете, а может, это хрюкнул компьютер, когда сын прикончил в игре еще одну ведьму. Учитывая, что Питер вымахал выше меня на десять сантиметров, я просто физически не смогу вытащить его из-за компа и мне остается лишь изрыгать пустые угрозы да время от времени менять пароль от вайфая, чтобы он хоть разочек меня послушался.

– ДЖЕЙН! – крикнула я снова, поражаясь тому количеству дней, месяцев, да что там, лет, которые я провела на лестнице, тщетно взывая к своим любимым чадам, чтобы они покинули норы и вышли из дома. Количество этих часов, наверное, будет удручающим и сопоставимо с тем, что проводишь на унитазе за всю свою жизнь, хотя, как мне представляется, время в сортире должно быть подсчитано отдельно для мужчин и для женщин, ибо моему уму непостижимо, насколько разительно пищеварительная система мужского организма отличается от женского, потому как мужчины сидят в туалете приблизительно в пятнадцать раз дольше. По крайней мере, в следующий раз, когда мне на глаза попадется статистика, утверждающая, что 213 дней своей жизни мы проводим в туалете, я спокойно посчитаю эти данные искаженными, потому что на моем опыте женщинам едва ли удастся за всю свою жизнь набрать хотя бы дня три на вынужденную стремительную дефекацию, в то время как мужчины проводят на толчке кучу времени, вдумчиво и основательно опорожняя кишечник.

От таких занимательных мыслей меня отвлекла Джейн, наконец-таки выплыв из своей комнаты и продефилировав вниз по лестнице.

– Наконец-то! – сказала я. – И чем ты все это время занималась?

– Делала укладку, не видно? – отрезала Джейн.

– Ну конечно, – выдохнула я. Как же глупо с моей стороны было предположить, что в жизни может быть что-то важнее, чем ежеутренний ритуал поклонения Великому Алтарю Стайлера Всемогущего.

– Ну пошли уже, а то опоздаем!

– Расслабься, мам! – ответила Джейн. – Что ты вечно стрессуешь? Это вредно, ты же в курсе. Закончишь инфарктом. И вообще, у нас вагон времени!

– Нет, не вагон!

– Ну, я просто прибавлю газу по дороге, и будет норм.

– Нет, Джейн, так нельзя. Нельзя, чтобы тебя оштрафовали за превышение скорости по пути на экзамен по вождению! И потом, пока у тебя нет прав, оштрафуют меня, а ты не получишь страховку, если тебя остановят за превышение скорости.

– Ну, раз уж ты заговорила о страховке, значит ли это, что ты мне и машину купишь, если я получу права? – стала тут же клянчить Джейн.

– Что? Еще чего! Про такое я не говорила.

– Ну и какой смысл тогда разговаривать, если ты не собираешься покупать мне авто? На чем мне в школу ездить, если у меня нет машины?

– На автобусе! Как все последние шесть лет, – уточнила я. – Бессмысленно обсуждать это сейчас даже чисто теоретически, потому что ты еще не сдала экзамен и не сдашь, если будешь стоять тут и рассуждать. Выходи уже, мы опаздываем!

Наконец Джейн села в машину, не спеша разложила на плечах безупречно завитые локоны, и мы направились в экзаменационный центр, я – на пассажирском сиденье, намертво вцепившись в дверную ручку, аж пальцы посинели. На каждом повороте меня накрывала паника, но я сдерживалась и пыталась не нервировать Джейн, хотя меня так и подмывало закричать, видя любую впереди идущую машину, «Тормози! Тормози!» или же «Поворотник! Включи поворотник, мать твою!».

Джейн запретила мне повторять «зеркало – сигнал – маневр» перед тем, как стартануть, – это единственная мантра, которую я запомнила со своих уроков вождения, – а все после того, как мы с ней поцапались из-за ее комментария, что я сама-то не особо выполняю эту последовательность, и потому у меня произошел небольшой тет-а-тет с соседской машиной (я называю это по-французски bijou tête-à-tête, хотя Джейн неизменно говорит про тот эпизод «Это когда ты машину опять стукнула, мать?»).

С грехом пополам мы добрались до учебного центра, всего-то два раза застряли на светофоре. Нынешний наш приезд был второй попыткой Джейн сдать тест. После того как она с легкостью сдала теорию и даже не сделала ни одной ошибки в разделе «Помехи на дороге» (я просто поражаюсь: когда она за рулем, то для нее помех не существует), ей тут же захотелось сдавать практику, что закончилось бурным потоком слез и обвинений в нечестности бедного трясущегося инструктора, который прекратил тест раньше времени и потребовал вернуться в экзаменационный центр, потому что Джейн пыталась на кольце ехать противотоком, что по мнению рыдающей Джейн «с каждым могло случиться!».

Я до сих пор сомневаюсь, готова ли дочь сдавать вождение, принимая во внимание все то, что она вытворяет, когда ездит со мной «для практики» (а я намеренно выбираю маршруты без круговых перекрестков), но ее инструктор думал иначе. И кто я такая, чтобы спорить с инструктором, тем более что выкладывать каждую неделю из своего кармана годовой бюджет Люксембурга за ее уроки вождения мне не улыбалось, да и устала я каждый день молиться всем богам и святому покровителю Коробки Передач в частности (представляю его в виде автомеханика Эда Чайны из телешоу «Махинаторы», с такими здоровенными сексуальными ручищами), чтобы уберегли коробку передач в моей машине от преждевременного изнашивания, пока на ней ежедневно тренируется моя дочь. Вероятно, мои молитвы были услышаны, а также, что более вероятно, инструктор устал слушать скрип рычага коробки передач своей машины под саркастические замечания и закатывания глаз Джейн, потому-то он с превеликим энтузиазмом разрешил ей пересдавать экзамен.

Я даже не успела спросить Саймона, отца Джейн и моего бывшего мужа, что тот думает о готовности своей дочери получить права, потому как после одного-единственного тренировочного заезда с ним, не успев проехать и мили, Джейн аварийно остановилась посреди трассы, вышла из машины и пошла домой пешком, объявив, что больше никогда в жизни не сядет за руль в компании такого нудного пассажира с его непрошеными советами. Будет справедливым отметить, что со мной тоже такое было, хотя, к моему счастью, на тот момент у меня права были и потому машину покинул Саймон. Ему пришлось чесать пешком домой, и он действительно до того нудный, что все время пытался нащупать своей правой ногой педаль тормоза и всю дорогу орал на меня: «Впереди машина, Эллен, ты видишь, впереди тебя машина, тормози, Эллен, машина же впереди!» Честно, не понимаю, как я не развелась с ним еще тогда, а сделала это лишь годы спустя, хотя та пешая прогулка в четыре мили послужила ему хорошим уроком и он перестал лезть со своими наставлениями в мое вождение.

К несчастью, Джейн достался тот же экзаменатор, что и в прошлый раз, и по его побледневшему лицу стало понятно, что он ее тоже помнит. Сей факт нисколько не смутил Джейн, она задорно умчала вдаль с бедным экзаменатором, у которого из опознавательных знаков был только блокнот, а ведь раньше они носили особые форменные куртки и водительские перчатки, а может, это я придумываю, потому как в юном возрасте насмотрелась комедийного телешоу «Кулак веселья» (когда Джейн ездит со мной, я все время подавляю желание накинуться на нее в стиле тогдашних ведущих Стюарта Ли и Ричарда Херринга: «Ты че, дура? Ты ваще ТП! Научись водить машину, коза!» – боюсь, она не поверит, что подобные комментарии в девяностые считались смешными и приемлемыми в комедийной передаче).

А я между тем зашла посидеть в запотевшее придорожное кафе. Имеются в виду окна, запотевшие от холода, а не от жара и порноугара – интересно, бывают ли порнокафешки? В Амстердаме, наверное, есть, там к таким вещам проще относятся. Здесь же, чтобы открыть подобное заведение, пришлось бы пройти столько инстанций и проверок, от вас бы потребовали соблюдения санитарно-гигиенических норм и прочей бюрократической казуистики по минимизации рисков производственных травм у обнаженного персонала при работе в горячем цеху на кухне и т. д. и т. п. Если подумать, то лучше таких кафе вообще не устраивать. Но ведь существуют кафе с котами, а вот собачьих кафе я почему-то не встречала, хотя странно, ведь кошки по большому счету людей не любят, в то время как собаки (не считая моего дряхлеющего терьера-ворчуна Джаджи, а он в душе кот) обожают людей и просто сошли бы с ума от радости, если бы посетители беспрестанно чесали у них за ушком и потихоньку скармливали им пирожные под столом.

Определенно, мысль о кошачьем порнокафе (можно ведь сделать два в одном и назвать кафе Pussy) была призвана отвлечь меня от горьких размышлений о том, какая я стала старая, какая у меня взрослая дочь, что уже сама водит машину, еще чуть-чуть и она будет самостоятельно покупать и распивать алкоголь. В том смысле, что сможет покупать и распивать спиртные напитки уже по закону. В пабе у нее больше не будут спрашивать документы. Вообще-то мне нравится считать себя либеральным родителем, хотя читатели консервативной Daily Mail сочтут мое воспитание «попустительством»: я разрешаю семнадцатилетней Джейн экспериментировать со слабоалкогольными напитками в разумных количествах. То есть я разрешаю ей брать на вечеринки сидр и делаю вид, что не замечаю ее похмелья на следующий день, ведь они там накачиваются еще и крепленым портвейном – видимо, все возвращается и молодежь сейчас опять мешает водку с вином и экспериментирует с коктейлями. Подумать только! У них сейчас такой большой выбор всяческих экзотических вкусов, чего стоит «Кислотный арбуз», а в наши дни мы могли выбрать только между клубникой и персиком. А что пила я? Клубнику или персик? Боже, уже и не помню, так давно это было – теперь я старая кошелка, у которой взрослая дочь. Единственное, прошу тебя, господи, не дай ей залететь в ближайшие десять лет. Избавь меня от преждевременного превращения в бабушку Эллен. И мать моя не оправится от чудовищного удара, что она стала прабабушкой!.. Хотя это не так страшно, как стать бабушкой, когда тебе еще даже и пятидесяти нет!

Дети стремительно взрослеют, и так странно, что после стольких лет своей жизни, когда ты только и думала, как бы прокормить сперва одного, потом двоих, и молилась, только бы они не болели, как тут – на тебе, все, это уже не твоя забота. Перед прошлыми рождественскими каникулами мы все нервничали, оформляли документы в вуз через онлайн-платформу, выбирали для Джейн университет, специальность, курсы, а ведь, казалось, совсем недавно я заполняла подобные анкеты для самой себя. Когда я говорю «“мы” заполняли и нервничали», надо понимать, что в основном нервничала я и пыталась заставить Джейн заполнить форму, а потом показать мне, но все напрасно: она мне заявила, что все документы уже отправила и даже не соизволила сказать, куда она собралась поступать и что там написала в своем мотивационном письме. Лишь позже, после долгих уговоров и слезных просьб, она с неохотой сообщила, в какой университет и на какую специальность подала заявление. Первым у нее шел Эдинбург, и это странно, ведь именно там учились мы с Саймоном – мне казалось, что она не пойдет туда из принципа, но с другой стороны, там очень сильные история и политология (ее текущий выбор), а еще, по ее словам, «ну, это достаточно далеко, так что ты не сможешь часто приезжать».

Взяла я себе большую чашку чая и булочку (господи, я ведь уже готовая бабушка), села за столик и приготовилась грызть ногти, ожидая возвращения Джейн. Честно, не знаю, какой исход более желателен. Если Джейн сдаст тест, то сможет подбрасывать меня в паб и мне не надо будет больше ее возить, а если Джейн завалит тест, то мне не придется делить с ней свою машину и я смогу спокойно спать, не мучаясь от мысли, что она валяется в покореженной машине на дне какой-нибудь канавы. По правде говоря, вера моя в способности Джейн управлять транспортом сформировалась еще в то время, когда ей было четыре с половиной годика, к нам тогда пришла в гости моя близкая подруга Ханна со своими детьми Эмили и Лукасом (которые, в свою очередь, стали лучшими друзьями для моих детей). Они привезли с собой детский электрический джип, от которого у Питера и Джейн снесло башню и их было от него не оттащить.

Питер забрался в него первым, ему на тот момент было два с половиной годика – Ханна уверяла, что такому малышу управиться с джипом не под силу. Но Питер несмотря на юный возраст превосходно справился с машиной: он и поворачивал в разные стороны, и сдавал назад, и даже припарковался как надо. Дошла очередь до Джейн.

– Хочу, чтобы Эмили поехала со мной! – настаивала Джейн, и конечно же ее подружка запрыгнула к ней в машину.

– Как же здорово, Эмили! – воскликнула Джейн, втопила педаль газа и перелетела через газон прямо на дорогу, ни дать ни взять заправский гонщик – придурок Дюк из Хаззарда.

– О-о, смотри, Эмили, здесь есть телефон! Давай звонить Милли! – восхищалась техническими возможностями машины Джейн, при этом вихляя по дороге. Я самоотверженно кидалась на машину с криками «ДЖЕЙН! ДЖЕЙН! СТОП! ОСТАНОВИСЬ!», на что Джейн не обращала ни малейшего внимания, ведь у нее в одной руке был телефон, по которому она «разговаривала» с Милли, другой рукой она рулила, ногами упиралась в педаль газа, а тормозов для Джейн не существовало никогда. Лишь когда я заорала изо всех сил «ДЖЕ-Э-Э-ЭЙН!», она обернулась на мой крик – в этот момент, казалось, столкновения с припаркованным впереди новеньким соседским BMW было не избежать.

Но, к счастью, когда она обернулась на мой окрик, нога у нее съехала с газа, тут-то мне и удалось схватить этот чертов электроджип, потянуть его изо всех сил на себя и тем самым уберечь сверкающую и несомненно дорогущую БМВ от вмятины.

Никогда в жизни я не испытывала такого гигантского облегчения: подумать только, сколько поводов для «остроумных» замечаний Саймона дала бы Джейн, устроившая в свои четыре года аварию с последующим дорогостоящим ремонтом (этот случай произошел задолго до того, как я его выкинула из машины за пренебрежительные замечания по поводу моего стиля вождения).

За чаем с булочкой прошел томительный час. Семнадцать лет назад даже представить было сложно, что я буду сидеть и ждать, когда Джейн сдаст вождение. Что же я делала семнадцать лет тому назад? В смысле, помимо того, что считала себя старой разбитой клячей, которой уже тридцать один год. Да, те страдания сейчас кажутся мне смешными, ведь теперь мне сорок восемь и для меня тридцатилетние женщины – просто девочки несмышленые! Они же все еще инженю, юные и полные надежд, и даже не представляют, что такое старость, им еще до этого так далеко. Они сейчас только тем и заняты, что хештеги лепят в инстаграме, в подкастах щебечут о вещах, которых мне не понять, типа в чем польза «бронекофе» или кимчи. Ну да ладно. Семнадцать лет назад. «Малыши и музыка». Каждое утро пятницы я ходила на музыкальные занятия для малышей. Каждую пятницу рано утром я садилась на твердокаменный холодный церковный пол, пытаясь удержать на коленях извивающуюся, бунтующую Джейн и при этом хлопать в ладоши, распевать с другими улыбчивыми счастливыми мамашами нудную песенку про веселый паровозик.

Так, чем еще я тогда занималась? Все как-то смутно помнится. Я много ходила пешком. Реально, очень много. Бесконечные прогулки в парке, раскачивание качелей, кормление уток, а вот сейчас, оказывается, запрещено кормить уток хлебом, а это значит, что теперь я вполне могу начинать разговор с фразы «А вот в мое время!», точь-в-точь как моя бабуля, и мне страшно думать, что следующим у меня может вырваться какое-нибудь неприличное расистское высказывание, за которое мне сделают замечание (и вполне оправданно), на что я отмахнусь и отвечу: «В мое время все так выражались, деточка». И если такое случится на публике, то вполне возможно, что какой-нибудь активный гражданин напишет в Daily Mail очередную скептическую статью о «Закате политкорректности», в которой неправильно укажут и мой возраст, и стоимость моей недвижимости.

Еще я тогда очень часто делала пюре из овощей, которым Джейн в меня же плевалась. Не сразу до меня дошло, что все те вычурные блюда по рецептам Аннабель Чертовки Кармель, которая безапелляционно заявляла, что абсолютно все дети обожают ее стряпню, Джейн на дух не переносила, а потому наотрез отказывалась есть. Однажды, спустя час уговоров съесть хотя бы ложечку той бурды, которая получилась в результате измельчения, протирания, выпаривания, пюрирования, сдабривания моими слезами, мой взгляд упал на фотографию лучезарной Аннабель на обложке ее поваренной книги, и тут у меня в голове перемкнуло. Я вынесла эту книгу на улицу, швырнула ее на землю и стала топтать со всей силы, сквернословя на чем свет стоит. От этого мне так полегчало, что я решила сделать то же самое с другой книгой, только уже за авторством Джины Негодяйки Форд.

Потом были попытки вернуться на работу. Джейн было полгода, и я грызла себя за то, что меня не мучает совесть, когда я оставляю шестимесячного ребенка на попечении чужих людей в детском центре, что, по мнению моей матери, было неприемлемым, ведь более подходящий вариант для нее – нанять на полный день нянечку, как делала моя старшая сестра Джессика, а не подвергать Джейн пагубному влиянию компании простых детей с их дурными замашками, потому что в таком нежном возрасте они все быстро впитывают и потом уже с этим трудно бороться. Моя мать смутно представляла себе, какие такие дурные замашки могла перенять Джейн в столь юном возрасте, а уж из каких средств я должна была оплачивать няню на целый день, она не знала и подавно. Истинное блаженство заключается в том, что ты переступаешь порог детского центра, где ты оставила на несколько часов свое дитя, и уходишь в мир взрослых людей, с которыми можно включить мозг и вести осмысленные разговоры, самой есть сэндвич и не отрывать от него кусочки для кого-то, кто орет как резаный, пока с ним не поделишься, а потом выплевывает все тебе в лицо.

И ты начинаешь ценить своих коллег, даже тех, у кого навыки общения в зачаточном состоянии, потому как их общество куда лучше, чем компания неразумного дитяти. Конечно, все ухищрения, связанные с возвратом на работу, были чудовищным напрягом, но оно того стоило, потому что мне нужно было почувствовать себя снова человеком, самой собой. Что и говорить, осуждение со всех сторон не заставило себя ждать: домохозяйки-мамочки неодобрительно цокали языками, потому что работающие матери бросают своих детей на произвол судьбы, а работающие на полную ставку снисходительно говорили, что уж работать на полставки не так-то и сложно, зато другие работающие на полставки утверждали, что их-то полставки будут потяжелее, чем моя половина, и никто не хотел понять, как же мне трудно одной со всем этим справляться.

А чем Саймон был занят семнадцать лет назад? Вообще не помню. Смутно припоминается некий расплывчатый персонаж, который все время требовал ужин, жаловался на усталость, потому что плачущий ребенок не дает ему уснуть, хотя первые полтора года Джейн не давала спать ночью никому, особенно мне. А он никогда не вставал ночью, чтобы подойти к ребенку, ведь ему завтра на работу, где он занят важными делами, и даже когда мой декрет закончился и я тоже вышла на работу, он ни разу не подошел к ребенку. А когда я была беременна Питером и так ухайдайкивалась, что спала прямо на ходу, он все время был недоволен моими вставаниями посреди ночи, чтобы успокоить плачущую Джейн, так как они не дают ему нормально высыпаться.

Оглядываясь назад, я поражаюсь, как я умудрилась забеременеть во второй раз. Вообще не помню, чтобы у меня было время на секс, не говоря уж о желании им заниматься, скорее всего, я просто сдалась в какой-то момент (вероятно, на день рождения Саймона), и доказательство тому – Питер собственной персоной. Конечно, своему сыну я не скажу, что его рождение было незапланированным недоразумением и к тому времени я уже была сыта по горло возней с Джейн. Не припомню, чтобы мы с Саймоном сексом занимались, да мы редко тогда вообще разговаривали друг с другом, если не считать бурных стычек на тему того, кто больше вымотался, а однажды вечером, когда он зашел на кухню и начал нудеть о своей смертельной усталости, я еле сдержалась, чтобы не пырнуть его ножом в сердце. Смотрела я на нож, которым резала в тот момент овощи, и на полном серьезе прикидывала, с какой силой надо замахнуться, чтобы проткнуть ему грудную клетку. И еще думала, как бы не перепутать с какой стороны у него сердце, ведь его слева – это мое справа, но тут Джейн опять зашлась плачем и момент был упущен.

И хорошо, что момент был упущен: если бы я тогда порешила ее отца и села в тюрьму, то Джейн вряд ли сдавала бы сейчас вождение, и уж конечно, о Питере вообще не было бы и речи. Отсутствие Питера на белом свете было бы досадным упущением, но с другой стороны, наша семья меньше мусорила бы и не оставляла бы за собой такой отчетливый углеродный след на планете, учитывая, сколько еды поглощает Питер, сколько электричества тратит на свои компьютерные игры, а уж сколько выпускает в атмосферу метана с момента своего рождения и до сих пор – и не сосчитать. А потом, куда же без туалетной бумаги? Она у нас не задерживается, подозреваю, что он и бумагу тоже жрет. Я вечно хожу в магазин за туалетной бумагой – приходится запоминать кассирш, чтобы не попадаться одной и той же, а то она подумает, что у меня хронический понос.

И я даже не заикаюсь о том количестве бумажных носовых платочков, что он переводит. Моя экологически сознательная часть личности подталкивает к тому, чтобы я перешла с одноразовых платочков на обычные многоразовые, но другая часть сознания бубнит, что мишкам на севере придется подвинуться, потому что меня аж трясти начинает, как представлю, что́ придется отстирывать с этих пубертатных платков. Интересно, чем мужская половина человечества обходилась до изобретения бумажных платков? Использовала тканые отрезы? Носки? Листья с деревьев? Убеждена, что самоудовлетворение старо как мир, но ведь не пойдешь в музей антропологии и не полюбопытствуешь у экскурсовода: «Меня интересуют исторические исследования вопроса рукоблудия…» И к экологам не обратишься за советом по поводу зеленой альтернативы для желающих порукоблудствовать взрослеющих мальчиков.

За такими мыслями я совсем позабыла о булочке, и чай остыл, но в этот самый момент в кафе впорхнула Джейн.

– Я СДАЛА! У МЕНЯ ПОЛУЧИЛОСЬ! Мама, теперь мне все дороги открыты! ПОГНАЛИ!

– Отлично, милая! – ответила я. – Я знала, что у тебя получится, – добавила неискренне. – Тебе не пришлось совершать разворот и ехать задним ходом?

– Нет, не пришлось, – язвительно ответила Джейн. – Надеюсь, что никогда не придется. Это вообще бессмысленный маневр.

– Ты отцу не позвонила, не сообщила ему еще?

– Еще нет, я тебе хотела первой сказать, – улыбаясь, ответила Джейн. – А еще, спасибо, мам, ну ты знаешь, за то, что ездила со мной тренироваться и все такое.

Как же редко дети говорят тебе спасибо и вообще редко бывают тебе благодарны, ведь ты для них только источник еды и, по их убеждению, даватель бессмысленных и непрошеных советов. Но в те редкие моменты, когда подростковые шоры спадают ненадолго с их глаз и они вдруг видят в тебе не только родителя, но и личность, и осознают ценность твоей роли в их жизни, ты все забываешь и почти прощаешь все те бессонные ночи, трудоемкие блюда по рецептам Аннабель Чертовки Кармель, эти закатывания глаз и хлопанья дверьми, все бесконечные фырканья – «Ой, мать, все».

– Не за что, дорогая моя, – улыбнулась я в ответ, ощущая, что вот в этот раз я, черт возьми, самая лучшая мама на свете. Хотя ощущение, что ты все делаешь правильно и что твой отпрыск самый воспитанный и милый ребенок в мире, продлится недолго.

Мы вышли из кафе и пошли к машине.

– Короче, само собой, что сегодня вечером машина моя, – выпалила Джейн, – ну чтоб ты знала.

– Э-э, а тебе не кажется, что было бы вежливее попросить у меня взять машину, а не просто ставить перед фактом? – начала я.

– Ну, я бы не стала брать твою машину, если бы у меня была собственная! – недовольно возразила Джейн.

– Так или иначе, но ты не можешь пользоваться машиной, пока я не оформила на тебя страховку, – попыталась я урезонить ее.

– Да боже ж ты мой, мать, почему ты всегда все усложняешь? – от благодарной милой Джейн не осталось и следа.

– Это не я усложняю, это закон такой! – напомнила я ей.

– Ой, все! – фыркнула Джейн. – Ты можешь как-нибудь сделать, чтобы я поехала за рулем сегодня вечером на вечеринку к Эми?

– Вот я совсем не уверена, что ты сегодня поедешь на вечеринку и к тому же приедешь сама за рулем поздно ночью, – стала я заводиться. – Ты же ночью самостоятельно еще ни разу не ездила.

– Ну я же буду не одна! Со мной будут Софи и Эмили, и Тилли, и Милли. Я пообещала их развезти!

– Когда? Когда ты успела им пообещать? Ты же экзамен сдала только что!

– Я им эсэмэску отправила, пока к тебе шла.

Чудесно. Получается, я все-таки не первая, кому она сообщила. «Ну по крайней мере, я первый взрослый человек, которому она дала знать», – успокаивала я себя.

– Джейн, нет, – твердо ответила я. – Машину ты не возьмешь и не поедешь за рулем в два часа ночи с пьяными подружками. Такого не будет. Ни за что. Мы обсудим страховку позже, а пока что тебе надо возвращаться в школу, а мне надо на работу. И даже если ты поедешь за рулем куда-то вечером, – стала я колебаться, – тебе нельзя пить, поняла?

– Да ясен пень, – ответила Джейн, хотя по ее лицу было видно, что ей и в голову не приходило, что теперь, будучи за рулем, ей придется довольствоваться лишь кока-колой, пока ее подружки накидываются в зюзю. А тогда, спрашивается, какой от этого всего кайф?

– Послушай меня, я поговорю с твоим отцом, и мы вместе с ним обсудим, сколько будет стоить купить тебе машину, плюс страховка и обслуживание, но Джейн, ты должна понимать, что это дорого. У меня карманы не бездонные, я не могу оплачивать все твои прихоти, особенно в год, когда ты собираешься поступать в университет.

– Да знаю я! – ответила Джейн. – Я найду работу и буду сама зарабатывать на бензин, и на… масло, и… на все остальное.

Тут я сделала себе мысленно пометку не забыть при случае поговорить с Джейн об основах обслуживания автомобиля.

– Пока что, может, ты позвонишь отцу и сообщишь ему, что сдала экзамен? – предложила я.

– Так я и хотела это сделать!

Она набрала номер Саймона и в трубке послышалось женское воркование.

– Привет, Джейн, это Марисса. Боюсь, Саймон сейчас не может ответить, он за рулем.

Марисса. Зашибись. Эта саймоновская выхолощенная, гладковолосая, подтянутая, молодая крыса. Ну хорошо, не такая уж она и молодая, ей тридцать восемь, но все равно моложе меня. Тут меня окатило жаром и я в панике подумала, что вот оно начинается, у меня уже горячие приливы, но скорее всего, это у меня прилив ярости как неизменная реакция на Мариссу.

Не знаю, почему я так ее ненавижу. Чисто теоретически она не такая уж и плохая. На самом деле, если быть совсем объективной, то она очень хорошая. Работает в компании, производящей экологичную альтернативу одноразовому пластику (хоть и в отделе бухгалтерии, а не в отделе дизайна, который по существу только и делает, что создает дорогущие стеклянные бутылки и керамические кофейные чашки, которые они потом толкают втридорога продвинутым модным мамочкам, чтобы те пили из них свой соевый латте после занятий йогой), а в свободное время в качестве волонтера обучает беженцев английскому языку и сама без конца занимается йогой, да к тому же она приютила у себя спасенную ею трехлапую кошку, потому что вот такой она Хороший Человек.

Но господибожемой, какая же она нудная и надменная. Я впервые в жизни вижу такую самодовольную, самовлюбленную, самонадеянную самку. И говорю я так не потому, что завидую ее блестящим летящим волосам или ее гармоничной палитре в инстаграме, где она непременно запилит фоточку с очередного занятия йогой или английским языком с бедными беженцами, которые с ней учат язык в два раза быстрее, чем с другими учителями (по мне, так эти бедные беженцы торопятся выучить язык, только чтобы не видеть ее самодовольную рожу, хотя может быть, они искренне благодарны своей учительнице и дома у них стоит алтарь, где они поклоняются святой Мариссе). Даже фотографии ее колченогой кошки меня раздражают, что вообще странно, ведь животных я люблю, при том, что мои собаки Джаджи и Барри уж куда умнее ее глупой кошки. Но ведь сам факт того, что трехлапая кошка может вызвать у кого-то раздражение, подтверждает, что самолюбование Мариссы зашкаливает, не так ли?

Отчасти, я полагаю, моя ненависть к Мариссе (и что за имя такое, Марисса? Я думала, что так зовут только эксцентричных американок из девяностых, с начесом на голове и в шузах на платформе, но, видимо, я ошибалась) вызвана не ею самой, а обычной человеческой старой доброй завистью к тому, что у Саймона получается как-то двигаться вперед по жизни – вот он уже нашел себе постоянную партнершу и потому ведет в игре под названием «Кому развод на руку», – а я все еще одна.

Но ведь до какой-то поры я вела в этой игре с большим отрывом.

Был у меня симпатичный-атлетичный бойфренд Джек, да и Саймон какое-то время все ходил кругами, не в последнюю очередь потому, что я была хорошей бывшей, которая все понимает и во всем поддерживает, безропотно тащит на себе хозяйство и детей. Я не возражала и была только за, когда Саймону нужно было уехать на полгода, у его отца диагностировали рак простаты, а его родители живут во Франции, и Саймон был вынужден поехать туда, чтобы помочь отцу ездить по врачам, ибо его мать «не ездит за рулем за границей» (если честно, я сама тоже не особо умею водить машину за границей, но ведь я никуда и не переезжаю), да и вообще быть рядом с родителями для поддержки. И я беспрекословно организовывала перелеты для его детей, чтобы они могли навестить своих бабушку с дедушкой, возила их в аэропорт, отправляла, встречала и в целом была очень покладистым и хорошим человеком. Так что было бы справедливым, если бы Саймон видел, как мне хорошо с другим, и страдал от того, что допустил ужасную ошибку, когда ушел от меня.

Но потом – эх, мне всегда везет на такие вещи, – не успел Саймон вернуться из Франции, как мой замечательный бойфренд Джек сложил в чемодан свое термобельишко и отчалил в Антарктиду, где его ждала работа мечты. А между тем Франция благотворно сказалась на Саймоне. Он загорел, похудел, приобрел неуловимый французский шик и в целом выглядел знойно и привлекательно, так что не стоило удивляться, что в один прекрасный день рядом с ним нарисовалась эта дрянь Марисса. На десять лет моложе меня, все-то у нее пучком и торчком – если подумать, она в том возрасте, когда можно еще рожать и рожать, и не будем забывать, что моя наизакадычнейшая подруга Ханна, к своему бесконечному удивлению, залетела в свои сорок шесть лет и сподобилась родить здоровенного дитятю по имени Эдвард, которому уже два года и который носится как угорелый по дому, руша все на своем пути.

Не думаю, что выдержу самодовольство Мариссы, если она залетит от Саймона. Знаю я таких – будет лучезарно улыбаться и объявлять всем «Мы ждем ребенка!» вместо того, чтобы просто сказать «Я беременна». Когда-то давным-давно Саймон заикнулся на людях однажды, что, дескать, «мы» ждем ребенка, тогда я на него наорала, что это не «мы», а «я» беременна, и если он так жаждет прочувствовать все прелести беременности, то пусть привяжет к своему пузу гирю, которая будет постоянно давить на мочевой пузырь, и чтобы при этом он в рот не брал ни капли спиртного и ничего вкусного, а вместо этого хлебал кислоту до изжоги, ну и под конец пусть постарается выдавить из себя ананас, лежащий поперек его жопы. А для вящего удовольствия я могу разрезать вдоль его член и потом залатать крестиком. После такой тирады, помнится, я залилась горючими слезами и Саймону пришлось увозить меня срочно домой, потому что народ на той вечеринке перестал веселиться и смотрел на меня с жалостью. Беременность давалась мне нелегко. Марисса же, без сомнения, будет вся светиться от радости и парить над землей в белоснежных одеждах, благостно поглаживая свой беременный животик и никакого геморроя у нее, конечно же, не будет.

Так. Нельзя себя накручивать из-за Мариссы. Джейн попросила ее включить громкую связь, чтобы она смогла поделиться радостью с отцом.

– Ой, так это же здорово! – заверещала Марисса, не дав Саймону возможности и слова вставить. – Представляю, как ты там счастлива, молодец, Джейн, умничка!

– Это, ну да, молодец, дочка! – вторил на заднем плане Саймон.

– Тут мама говорит, что вы с ней как бы собираетесь мне машину купить? – выдает Джейн.

– Что?! – воскликнул Саймон.

– Не говорила я такого! – возмущенно крикнула я, но Марисса продолжала ворковать:

– Машину? О, Джейн, дорогая, ты сдала вождение и это замечательно, это так пригодится тебе в жизни, но собственный автомобиль только подтолкнет тебя совершать ненужные разъезды и тем самым увеличит углеродную нагрузку на окружающую среду. Почему бы тебе не ездить на велосипеде? Это очень эффективный вид транспорта, да к тому же суперэкологичный.

Джейн что-то неразборчиво промычала в ответ на велосипед, но тут Саймон прервал Мариссу.

– А зачем ты ей такое обещаешь, Эллен? – сердито спросил Саймон. – Ты не вправе давать обещания от моего лица.

– Я только что сказала, что я такого не говорила! – повторила я. – Я лишь сказала, что посоветуюсь с тобой и мы обсудим, сможем ли мы между собой финансово решить этот вопрос, вот и все.

– И со мной тоже, – не унималась Марисса. – Со мной тоже надо это обсуждать, мне тоже есть что сказать.

– В смысле? – удивилась я. – Ты тоже собираешься скидываться на машину для Джейн?

– Ну, вообще-то нет, но я могу предоставить информацию о том, сколько тропических лесов гибнет в пересчете на одну машину, к тому же я читала исследования о велосипедах и могу помочь в этом вопросе, велосипед был бы оптимальным решением и…

– Но я не хочу велик, я хочу машину, – заскулила Джейн. – У меня уже есть велик, и это треш.

– Но Джейн, дорогая, будь у тебя супермегакрутой велик, ты бы тогда поняла разницу, – продолжала настаивать Марисса. – Сперва подумай хорошенько, окей, Джейн? Обещай мне, что хорошо подумаешь.

– Я считаю, Марисса права, – с воодушевлением поддержал Саймон. – Хороший велосипед – это реально круто, милая.

По нечленораздельным звукам, которые издавала в ответ Джейн, нельзя было понять, считает ли она тему велосипеда достойной обдумывания или нет. Затем она решила пойти в наступление с другого фланга.

– А почему ты не на работе, пап? Мама говорит, что вот мне после экзамена надо возвращаться в школу. Что, правда надо?

Я навострила уши.

– Мы с твоим папой оба взяли отгулы, потому что у нас парный ретрит в Дорсете, – ответила Марисса.

– Парный ретрит? – удивленно переспросила Джейн. – Фууу, это что-то типа свингерской вечеринки или оздоровительной оргии? Пап, это ваще зашквар!

– Ну конечно же нет, ничего подобного, – продолжала Марисса своим приторным голоском в режиме «я настолько добродетельна, что меня никакие низшие организмы из себя не выведут».

– Ретрит – это возможность для пар провести уик-энд вместе, чтобы с помощью интенсивных тренингов и упражнений на доверие углубить и упрочить те узы, которые…

– Вы там что, медитировать собрались? – прервала ее Джейн.

– Что? Ах, ну да, один из семинаров будет про медитацию, – слащаво подтвердила Марисса.

– По ходу, вы там ерундой страдаете, – иронично резюмировала Джейн.

– О, Джейн, – вздохнула Марисса, – не торопись судить о том, о чем не имеешь представления. Каждой паре жизненно необходимо пестовать и лелеять свои отношения. Если не хочешь остаться одна, то надо быть проактивной, понимаешь? Зачастую причина, по которой человека преследует череда неудачных отношений, в том, что этот человек просто не хочет работать над отношениями.

Это она про меня, что ли? Определенно, это она адресовала мне. Уххх, Марисса, а ты хороша! Отдаю тебе должное – на словах сама любезность и доброта, но подкалывает так незаметно, что сразу и не раскусишь, а если заметишь и начнешь возражать, то будешь выглядеть невротичкой, на которую Марисса будет смотреть с жалостью во взгляде и увещевать: «Ну, конечно, это не про тебя, не пойму, почему это так резонирует с тобой, наверняка есть причина? Как думаешь, почему ты воспринимаешь эти слова на свой счет? Хочешь поговорить об этом?» ЕЩЕ ЧЕГО! РАЗУМЕЕТСЯ, Я НЕ ХОЧУ ЭТО ОБСУЖДАТЬ, ВЕДЬ Я БРИТАНКА! И даже если бы захотела это обсудить, то уж точно не с тобой, с такими гладкими блестящими волосами, со склоненной набок головкой и таким внимательным заботливым взглядом. Пусть я одинока, пусть у меня неудачные отношения, но если уж выбирать между жизнью одинокой, стареющей, печальной разведенки и ретритом для таких, как Марисса, то уж лучше я проведу остаток своей жизни наедине с игрушками из секс-шопа Ann Summers, что лежат в коробке у меня под кроватью, не такая уж и плохая альтернатива…

– Дорого, наверно, – сказала Джейн. – Небось такие ретриты стоят как целая машина? Вот если бы папа не выбросил деньги на роскошные выходные, то вполне мог бы купить мне автомобиль!

– Во-первых, эмоциональное здоровье за деньги не купишь, а во-вторых, за ретрит платила я. Это мой подарок на юбилей твоему отцу.

– Повезло папе, – саркастично заметила Джейн. – Но вообще-то, мой вопрос был не тебе, Марисса, а папе, так что не могла бы ты, как бы это сказать, не встревать? Ну так что, пап, мне надо в школу идти сегодня?

– Не хами Мариссе, пожалуйста. Если мама говорит, что ты должна идти в школу, тогда ты должна идти в школу, – твердо сказал Саймон, выставляя меня в качестве плохого полицейского, как обычно.

– У нее выпускные экзамены в этом году! – громко сказала я в трубку. – Она должна готовиться. Экзамены сами себя не сдадут.

– Господи, мама! – взвилась Джейн. – Да помню я про выпускные. Как же мне забыть про них? Ведь только что прошли пробные экзамены, а ты несколько месяцев подряд не переставая твердишь про выпускные. Достала уже! Кажется, мое эмоциональное здоровье никого не колышет. Не надо переживать за мое психическое здоровье, у меня же нет своих эмоций и желаний. У меня все зашибись!

– Джейн, мне нужно следить за дорогой. Впереди будет очень сложная развязка, так что мне надо собраться. И ты молодец, милая, я тебе вечером перезвоню, хорошо?

– Во время ретрита телефонами пользоваться нельзя, – встряла Марисса.

– Вот же, – вздохнул Саймон. – Ну тогда ладно, пока, милая, потом позвоню, – и отключился.

– Какая же бесявая эта Марисса! – воскликнула Джейн.

– М-м, – промычала я нейтрально, потому что не хотела попасться на ее крючок и пуститься очернять Мариссу перед Джейн, чтобы потом когда-нибудь Джейн передала все мои слова Мариссе, а вдруг та подкупит ее благосклонность ваучерами от ASOS, а я в это время буду в немилости у Джейн. – Не надо так про нее говорить, доченька.

– Ну она же бесит! И потом, мам, серьезно, зачем мне сегодня идти в школу?

– Затем, что этот год выпускной и ты сдаешь выпускные экзамены, – повторила я фразу, которую в этом учебном году говорила уже черт-те сколько раз.

– А вот королева никаких экзаменов не сдавала, – пошла в атаку Джейн.

– Потому что она КОРОЛЕВА! – парировала я. – Ей экзамены сдавать не надо было. Ведь королевой становятся не потому, что лучше всех сдают экзамены в королевской школе.

– А так было бы демократичнее, нет? – предположила Джейн.

– Ну ты же не в королевы готовишься, – продолжила я без особого пыла. – А все те немногие, что добились успеха без всяких экзаменов, являются исключением, а не правилом. Такие как они добились бы своего при любом раскладе, и выпускные экзамены для них ничего не изменили бы. Но не забывай, что на каждого миллионера без образования приходится миллион людей, кто не смог реализовать свой потенциал, потому что не ходил в школу вообще. И не потому, что они лентяи или бестолочи, а потому что у них даже шанса не было в школу попасть, а учитывая, что на земном шаре миллиарды людей вынуждены гнуть спину за гроши, у их детей тоже нет возможности получить приличное образование, они готовы почку продать, лишь бы их дети могли школу окончить, а ты получаешь образование бесплатно и тебе должно быть стыдно, что ты относишься к школе так несерьезно и не ценишь возможности учиться!

Я была восхищена своим экспромтом – аж сама растрогалась до слез, – и, казалось, Джейн тоже должна была проникнуться пафосом этой речи и начать больше прилагать усилий в школе и учиться усерднее.

– Боже мой, мать, – хмыкнула Джейн. – Что это было? Ты мне толкнула школьный вариант «дети в Африке от голода помирают, а ты тут нос воротишь»? Жесть!

– А ну села быстро в машину!

Пока я везла недовольно ворчащую Джейн в школу, мне на телефон не поступало никаких звонков или оповещений о том, что Питер не на уроках, то есть можно было предположить, что каким-то чудом мой сын отсоединился от компа и переместился из дома в школу. Теперь я могла спокойно ехать на работу.

Вообще-то, я свою работу люблю. И мне стоило огромного труда оказаться на месте, где я работаю сейчас, ну, по сравнению с тем, где мне приходилось работать раньше. И у меня здесь получается хорошо делать свое дело, к тому же у нас прекрасный коллектив и ни от кого из моих сотрудников, – что очень важно и о чем никогда не упоминают ни на одной профориентации – не разит по́том (просто поразительно, как сильно сотрудник с убийственным запахом может отравить атмосферу в коллективе).

Как и везде, у нас в компании хватает подковёрной возни, и в этом отношении все очень серьезно, Шекспир бы позавидовал тому накалу страстей и коварству интриг, которые разыгрываются в нашем офисе по любому поводу. Здесь каждый норовит воткнуть кинжал другому в спину, будь то борьба за лучшее рабочее место или за более удобный стул, также время от времени вспыхивают нешуточные баталии, потому что каждый считает себя святее папы римского, особенно в вопросах морального выбора, например какой сорт кофе более этичен для использования в общей кофемашине. («Это же бренд Справедливой торговли», «Ну а этот бренд еще более Справедливой торговли», «Этот кофе выращен бригадой слепых орангутангов, которые осиротели из-за варварской торговли пальмовым маслом», «А этот кофе выращен и собран слепыми колченогими орангутангами, которых сделали сиротами нацисты – торговцы пальмовым маслом», «Ну а этот кофе собран осиротевшими слепыми инвалидами-орангутангами, у которых до сих пор психологические травмы от того, что к ним на плантацию с визитами и проверками наведывался Доминик Каммингс, бойкий вездесущий помощник нашего премьер-министра». Примечательно, что при выборе чая таких показушных батлов обычно не случается. Только любители кофе вечно устраивают светопреставление.)

Если бы нам дали спокойно заниматься своей работой, вместо того чтобы собирать на бесконечные и бессмысленные митинги, где бьются насмерть при выборе сорта кофе, то, вероятно, производительность труда у всех была бы намного выше. На самом деле, если бы некоторые личности не тратили так много времени, разглагольствуя о вещах, никакого отношения не имеющих к профильной деятельности нашей компании, то мы бы не оказались в ситуации, когда нам угрожает слияние с другой компанией и мы все рискуем оказаться без работы.

Когда я начинала здесь работать, я думала, что, возможно, это и есть та самая лучшая работа мечты – в быстро растущей хайтек-компании с комнатами «для размышлений», где устраивают мозговые штурмы и изливают свой креатив прямо на стенах, попивая так горячо обсуждаемый кофе, где тебя накрывает идеями под «голубыми небесами», что бы это ни значило. Но сама-то я не такая технически продвинутая и не особо креативная, у меня за плечами лишь опыт воспитания двух детей, и мне часто приходится прикусывать язык и держать себя в руках, чтобы не заорать на этих бородатых малолеток-хипстеров с брекетами на зубах и с помочами на коротких штанишках, чтобы они не малевали на стенах всякий срам, а то я им дам по попе. Единственное, что меня останавливает, так это опасение, что один из них, Деррил, у которого густая борода лопатой и самые короткие брючки, определенно был бы доволен, если бы его отшлепала женщина, которая ему в матери годится.

Несмотря на то что я ношу длинные брюки и предпочитаю играть в лото Buzzword Bingo со своей коллегой Лидией, пока более творческие натуры креативят, устраивают мозговые штурмы и талдычат, что впредь они будут брать на себя больше ответственности за синергию и обязуются мыслить нестандартно, в парадигме транспарентности, с учетом прибавочной стоимости и бла-бла-бла, у меня получилось продвинуться по карьерной лестнице в этой компании. Те, что в коротких штанишках, генерят проекты, а я со своей командой разрабатываю под эти проекты софт. Вообще-то я теперь начальник отдела, и это значит, что у меня есть свой отдельный кабинет с окном (и очень удобным креслом), ну и конечно, если что-то пойдет не так, моя голова первой покатится с плеч.

Если я останусь без работы, то будет туго, и не только финансово. Я пытаюсь себе внушить, что владею ценными навыками и легко найду другую работу, но ведь мне сорок восемь и будет сложно начинать все заново в другой компании, где опять надо вникать в то, что можно говорить, а что нельзя (при Эрике из отдела маркетинга нельзя упоминать шоколад After Eights после того неприятного инцидента на новогоднем корпоративе), и по новой запоминать расположение туалетов в здании.

Ну, если меня сократят, то появится возможность заняться чем-то совершенно иным. Хоть мне и нравится моя работа, было бы здорово найти свое истинное призвание, дело всей своей жизни, ради которого ты вскакиваешь с постели спозаранку и бежишь сломя голову на работу. Как-то я создала приложение, на котором смогла немного заработать – не так много, чтобы можно было сразу отойти от дел, но достаточно, чтобы не думать каждый раз о финансах, однако после развода с деньгами опять стало туго. Я было думала, что разработка приложений и есть мое призвание, но все, что я потом насоздавала, было откровенной лажей. Тем не менее было бы здорово найти дело по душе, о котором я могла бы часами рассказывать на всяких тусовках, а люди слушали бы мои откровения с нескрываемым восторгом. Но проблема в том, что чем старше я становлюсь, тем больше замечаю, что мне доставляют истинное наслаждение такие незатейливые занятия, как сидеть перед телевизором, жрать пирожные, спать, вести бессмысленные разговоры с собаками, читать романы Джилли Купер, а также пить вино, джин и водку. Я всерьез пыталась найти способ превратить эти занятия в источник дохода, но пока что безрезультатно – наоборот, одни только расходы.

Также пыталась я пересмотреть и свои увлечения, чтобы найти в них призвание. Вот когда пьешь «Веспер мартини», любимый коктейль Джеймса Бонда, то кажешься себе очень глубокомысленной и утонченной, а еще все время хочется сбегать в туалет. Этот коктейль – очень мощное мочегонное средство, он хоть и мал, но так удал, что сколько ни делай упражнений на укрепление мышц таза, а выписывать его приходится часто и помногу. К несчастью, мы с Ханной убедились в этом на своем собственном примере. Одним субботним днем она оставила малыша Эдварда на попечении его отца и мы отправились на ланч как две истинные леди. Вначале мы, как полагается, воздали должное вину, затем решили, что нужно все это великолепие заполировать, и спустя четыре «веспера» мы с ней были пьяны вдрызг. Дома Джейн назвала меня «безобразным позорищем», да я никогда и не претендовала на то, чтобы служить образцом, скорее наоборот, считала, что раз уж с меня пример брать нельзя, так хотя бы воспринимай за предостережение. Но ясно-понятно, что из-за выпитого мартини в тот День Позора донести свою мысль до Джейн я была не способна, просто мычала, что я съела что-то не то и мне надо поскорее прилечь.

Я и по-взрослому пыталась найти свое призвание. Вот я всегда мечтала стать археологом и какое-то время размышляла, что, может, археология и есть мое прирожденное призвание, ведь в университете я выбрала информатику, только чтоб насолить своей матери, для которой все, что связано с компьютерами, это что-то про задротов-очкариков в скрипучих синтетических худи. И как же я найду себе приличного мужа в такой-то низкопробной среде, да и кто захочет жениться на девушке, которая учится мужской специальности? Моя мать считала, что все приличные юные леди изучают английскую литературу и стараются найти себе жениха с юридического или медицинского факультета. В душе, конечно же, она лелеяла надежду, что раз уж я поступила в Эдинбург, куда идут те, кто недобрал баллов в Оксфорд или Кембридж (по крайней мере, так было, пока принц Уильям не выбрал университет в Сент-Эндрюсе), то, быть может, я сподоблюсь и подцеплю кого-нибудь с титулом, ну а если нет, то юрист или врач – тоже приемлемый вариант. Или, на худой конец, финансист с прицелом на лондонский Сити. Моя мать даже и мысли не допускала, что я поступила в университет, дабы продолжить свое образование и построить собственную карьеру. В ее представлении, единственная разумная причина, по которой женщина поступает в университет, это только чтобы заполучить себе богатенького мужа, что она сама в свое время и сделала.

Но поскольку я была неразумной и скомпрометировала себя в глазах будущих юристов и врачей тем, что тусовалась с толпой серых толстовок (по чесноку, все те парни были нормальными, адекватными людьми), то она с облегчением выдохнула, когда я нашла-таки себе архитектора в лице Саймона, хотя мне было досадно, что я как-никак, а последовала наставлениям матери, познакомилась в университете с приятным молодым человеком и затем вышла за него замуж. В свою защиту скажу, что до знакомства с ним я встречалась со многими парнями и предавалась беспорядочному сексу так, что матери моей и не снилось, но в Саймона я влюбилась по уши, так что выйти за него замуж было единственным желанием. И потом, мы оба определенно не мыслили своих жизней друг без друга, так почему бы нам было и не пожениться?

Меня всегда притягивала археология, так что после развода, когда стало ясно, что нам с Саймоном не суждено провести вместе оставшуюся жизнь, я погрузилась в раскопки, которые так кстати проводились в это время в нашей деревне. И тут выясняется, что археология – это не мое. Я-то думала, что буду аккуратно просеивать песок и откапывать бесценные артефакты, еще там должны быть приключения с неистовым и авантюрным археологом типа Индианы Джонса в твидовом пиджаке с кожаными латками на рукавах. Себе я виделась с аккуратным пучком волос, в элегантных очках на носу, что придавало бы мне ученый вид. Но в определенный момент я сняла бы эти очки, распустила волосы и неистовый и авантюрный тип воскликнул: «Вау, мисс Грин, а вы красавица!» – и потом бы все завертелось, и мы с ним в перерывах между жаркими объятиями отбивались бы от бандитов, которые хотели украсть у нас волшебный амулет или еще что ценное.

Ничего подобного. Грязищи по колено. Одежда не из твида, а из легко отстирывающейся и немнущейся синтетики. Хоть там и попадались неистовые и авантюрные кадры, до знойных объятий дело не дошло, потому что еще там мельтешили двадцать пять старперов, которые журили меня всю дорогу за то, что я держу инструмент неправильно. Они еще заставляли меня зарисовывать камни. Уж не знаю, зачем понадобилось зарисовывать, вместо того чтобы просто сделать фотографии. Подозреваю, они просто хотели меня чем-нибудь занять, чтобы я перестала копать своей лопаткой и не мешалась у них под ногами. Ума не приложу, как можно неправильно копать грязь. Потом я потеряла в грязи карандаш и мне за это влетело. Однажды мне там встретилась полевая мышь, она была такая хорошенькая, ведь я люблю животных, собак своих обожаю, еще у меня есть три курочки, которые, правда, едва меня терпят, и вот я подумала, может, моя страсть – зоология? Загуглила подробности и выяснилось, что работа у зоолога вовсе не такая, как у звездного телевизионного натуралиста Дэвида Аттенборо, а скорее как у смотрителя в зоопарке, которому приходится выгребать тонны навоза из вольера, если у него на попечении слоны и носороги. Так что опять мимо.

Февраль

Пятница, 1 февраля

Итак, есть кое-какие подвижки. Маргарет, что живет вниз по улице, несколько месяцев назад выставила свой домик на продажу, и когда я заглянула к ней на огонек сегодня вечером, объявила, что домик купили.

– Приятный, молодой, холостой, моя дорогая. Пришел один посмотреть дом, такой симпатичный, просто очаровашка.

– Откуда ты знаешь, что он холостяк, Маргарет? – спросила я, пока она щедрой рукой разливала нам джин. Да, определенно, мне будет ее не хватать. Вначале, когда я только сюда переехала, Маргарет мне не понравилась: мне казалось, что она осуждает меня, мать-одиночку и разведенку, которая ведет распутный образ жизни и по деревенским меркам считается чуть ли не вавилонской блудницей, ведь ко мне наведываются джентльмены (не то чтобы к моему дому не зарастала тропа, протоптанная жаждущими ласк мужчинами, но один джентльмен захаживал, то был Джек), – просто Маргарет поначалу всегда такая нелюдимая и ее расположение надо заслужить. К счастью, расположить ее к себе можно простым способом: подливай джин и слушай все последние деревенские сплетни молча. Сплетни под выпивку я и сама люблю, так что очень скоро в Маргарет я нашла родственную душу.

– Тоником сильно не разбавляй, весь смак уйдет. Ну, для начала, на всех юридических бумагах стоит только его имя, – начала Маргарет.

– Ну это ничего не значит, – возразила я. – У него, может, герлфренд есть. Или даже бойфренд. Уж с моим-то везением он точно голубой. Перспективный холостой натурал и живет со мной по соседству – слишком хорошо, чтобы быть правдой!

– Нет у него ни дружка, ни подружки, – упрямо твердила Маргарет. – Он сегодня приезжал крышу посмотреть, а то идиот, который проводил оценку дома, написал, что крыша протекает – это у него крыша протекает, – и тут я у него спросила, что он все один да один ездит, я ведь за него переживаю. Спрашиваю, что он один делать будет, если крыша потечет? А?

– Ну, наверное, вызовет кровельщика, как и все. Ты же не спрашивала его конкретно, Маргарет? – вяло прореагировала я. Маргарет не самая деликатная на свете женщина. – Ты же не сказала ему что-нибудь типа «А ну-ка молодой неженатый, ты у нас по девочкам или по мальчикам? Ежели по девочкам, то есть тут у нас одна, которая не прочь с мужиком замутить, Эллен звать ее, живет тут по соседству».

– Конечно же я такого не говорила, – возмутилась Маргарет. – Я спросила, собирается ли он здесь один проживать. Он сказал, что да, один, а я говорю, какая жалость, что такой приятный молодой человек все еще не женат и даже без подруги, а он говорит, что еще не встретил ту самую. Так что флаг тебе в руки и вперед на абордаж, и кстати, ему сорок девять и зад у него на загляденье.

– Маргарет, ну тебе-то семьдесят восемь, пора бы уж перестать заглядываться на мужские зады, – сказала я.

– Не надо меня стыдить, – строго одернула меня Маргарет. – Даже такая пожилая леди, как я, знает цену хорошей заднице. Видишь, у меня очки вот наготове висят, чуть что, я их цепляю и все прекрасно вижу.

– Ну допустим, – говорю я. – Сорок девять и ни разу не встретил ту самую? Ясно же, что с ним что-то не так. Либо у него изо рта несет.

– Не несет.

– Либо он всю жизнь живет с мамой, которая ему стирает-варит-парит, либо он один из тех, кто в интернете скулит, что женщины не дают просто так, а ведь секс это то, на что мужчины имеют право по рождению, и странно, что ни одна не соглашается на секс задаром, а может, у него еще и список есть, какой должна быть женщина и что она обязана делать – и чтобы девственница, и чтобы ужин накрывала. А скорее всего он серийный убийца, который прячет трупы под пол, поэтому у него нет женщины, а то она бы жаловалась на вонь из подвала. По-любому у него есть какая-то проблема!

– Ой, уж лучше бы ему не хранить останки у меня под половицами! – недовольно отозвалась Маргарет. – У меня годы ушли на то, чтобы заставить Джима снять ковролин и настелить паркет. Не ради этого же маньяка все мои труды. Хотя, Эллен, я уверена, что он не маньяк, а вполне себе приличный молодой джентльмен, и наверняка есть какая-то серьезная причина, почему он до сих пор один. Может, он был волонтером и помогал сиротам в странах третьего мира и у него не было времени жениться? Давай еще по стаканчику? А сигарет у тебя нет? Вчера внучка конфисковала у меня последнюю пачку. Говорит, что курение отнимает до двадцати лет жизни. А я ей говорю, что мне уже восемьдесят скоро и еще двадцать лет наверняка доведут меня до маразма и деменции, так что невелика потеря. Так она все равно отняла у меня сигареты! Что с тобой, Эллен? Что-то на тебе лица нет.

– Да жарко тут у тебя, – ответила я. – Отопление сильно включила?

– Знаю, дорогуша, Джим вечно ворчал по поводу термостата и не разрешал выставлять больше 18 градусов, так что теперь я отрываюсь и врубаю на полную мощность. А ты уверена, что это у тебя от отопления? – добавила она с сочувствием. – Ты же живешь одна, не надо стесняться этого, у каждой женщины в жизни наступает такой период. Когда меня климакс накрыл, я с Джимом практически на ножах была, он вообще не понимал, из-за чего я навожу всю суету. Тогда я ему заявила: «Джим Лэнгдон, когда почувствуешь, что каждая клеточка твоего тела тебя ненавидит, когда матка твоя выворачивается наизнанку, а подошвы горят как на углях, вот тогда я посмотрю, какую ты суету начнешь наводить».

– Маргарет, ну ты ведь пригласила меня к себе, чтобы свести с загадочным незнакомцем, которого я ни разу не видела, а ты сама – всего лишь два раза, да и то знаешь только, что у него хорошенький зад, и этот зад вполне может принадлежать серийному убийце, а теперь, пять минут спустя, пытаешься меня убедить, что без мужчин лучше!

– Мда, как-то я сбилась с мысли. Вообще-то я думала, что тебе не помешала бы мужская компания. С кем можно кроссворды отгадывать, ну ты поняла, о чем я (эту фразу она сопроводила таким выразительным подмигиванием, что если бы у меня и были сомнения по поводу буквального совместного разгадывания кроссворда, то теперь их не было, ни по горизонтали, ни по вертикали). Но поразмыслив, я вспомнила, что зачастую с мужчинами бывает так тошно, что лучше бы и не связывалась, да и потом, у тебя же есть дети, и собаки тоже есть.

– Дети скоро покинут родное гнездо, – мрачно сказала я. – Я и теперь-то их редко вижу. Может, мужчина сейчас пришелся бы кстати. Но после того, как Джек уехал, я уже и не питаю особых надежд. Стара я для сайтов знакомств. Мужчины моего возраста ищут себе молоденькую пустышку, а те, что постарше, рассчитывают на бесплатную сиделку, да и они туда же, хотят в сиделки молоденькую дурочку.

– Ну, в жизни есть много чего получше мужчин, – стойко заметила Маргарет. – Возьми хоть джин, к примеру! Давай еще по одной, на посошок. А я тебе не говорила, что Николь из магазина сидит на свингерском сайте? Ее там сын Бренды застукал. Сам он говорит, что случайно наткнулся на этот сайт, вообще-то он другое искал, ага, так я ему и поверила. Бренда сама говорила, что обнаружила у него кучу «Плейбоев», так этот дрыщ утверждал, что покупал журналы только ради интересных статей.

Суббота, 16 февраля

Сегодня заходила Ханна. Я знаю Ханну почти всю свою жизнь, и те несколько лет во младенчестве, что мы с ней не были знакомы, не в счет. Ханна любит повторять, что нам теперь по-любому придется продолжать дружбу, потому как мы уже настолько старые, что с любым новым знакомым не получится продружить столько лет, сколько мы с ней, и потому только смерть разлучит нас. Понятно, что знаем мы друг дружку настолько хорошо, что все наши потаенные желания и темные стороны не являются для нас обеих секретом, но мы не осуждаем друг друга ни за что. Хотя у Ханны нет никаких темных и страшных секретов, как человек она намного чище и лучше меня, да и уж если на то пошло, и мои потаенные желания, и секреты не настолько порочны. За мной не тянется кровавый шлейф из грехов и жертв, скажем так.

Мои позорные секреты сводятся к тому, что по молодости да по глупости я часто занималась сексом не с теми парнями. В браке я была двадцать лет, так что по сравнению с моим мужем Ханна знает больше, чем тот, с кем я прожила бок о бок все эти годы и от кого родила детей. Например, Ханна знает, что когда-то я спала со студентом-инженером, который держал презервативы в футляре из-под калькулятора (очень эротично). Ханна также в курсе, что развелась я с мужем из-за его измены, но однажды было дело, когда я сама чуть не ушла налево, и если бы тот мужчина не оказался порядочным человеком, то все могло бы сложиться по-другому, так что в моей реакции на неверность Саймона был небольшой элемент лицемерия.

Но она меня за ту слабость не осуждала и даже никогда не намекала, что считает меня неправой в отношении Саймона, вместо этого она всегда поносит моего бывшего за распутство (не то чтобы он изменял направо-налево, один раз было, но увы, именно этот раз и стал последним гвоздем в крышку гроба нашего брака, который больше не выдерживал давления быта, детей, нехватки времени на друг друга, его одержимости дебильными «Махинаторами» и нескончаемой стирки).

Иногда я тревожусь, что Ханна, будучи по природе очень хорошим человеком, вносит в нашу дружбу намного больше, чем я, и что я в нашей паре являюсь плохой подругой, и мне часто кажется, что моей основной лептой было держать Ханну за волосы, пока она блевала после очередной нашей юношеской попойки, потому как пить она никогда не умела. Но теперь, когда мы пьем совиньон и риоху, а не водку пополам с газировкой Hooch, мне даже этого делать не нужно (вот понять не могу, кто придумал мешать Hooch с водкой? Это пойло само по себе было с градусами и валило с ног, так мы еще и водку им запивали! Воистину, в молодости безумству и храбрости способствуют слабоумие и слепая вера в бессмертие).

Конечно же, я держала волосы Ханны и тогда, когда ее беременную рвало по утрам – первые две беременности дались ей тяжело еще и потому, что тогда ее мужем был засранец Дэн. Получается, что все мои заслуги сводятся к одной скромной функции, с которой бы справилась простая резинка для волос или ободок. Однажды я так Ханне и заявила: сказала, что наша дружба мне представляется немного неравной, чему она сильно удивилась.

– Но Эллен, ты же ко мне относишься так же, как и я к тебе. Ты никогда меня не осуждаешь, ты всегда рядом, ты всегда меня поддерживаешь, и это мне иногда кажется, что я недостаточно делаю для нашей дружбы, потому что ты всегда спешишь на помощь, а я лишь следую за тобой, это с тобой люди хотят дружить, а меня замечают лишь постольку, поскольку я с тобой рядом. И я даже никогда не держала тебя за волосы, потому что ты умеешь пить и не блюешь после попоек, разве что однажды в 95-м, помнишь, была вечеринка где порция водки с колой стоила пятьдесят пенсов? И ты жахнула аж тридцать шесть стаканов – и ни в одном глазу, вот тогда-то мы поняли, что они водку водой разбавляли, а то ведь ты могла и помереть тогда. И даже тогда ты блевала в кабинке одна, а когда я залезла к тебе спросить, все ли с тобой нормально, ты сказала, что все норм и тебе нужно еще водки.

– Да, тогда был не самый приятный момент в моей жизни, – вспомнила я. – Наверно, поэтому я ушла с той вечеринки с этим мерзавцем-счетоводом, после тридцати шести шотов и не такое может случиться.

– Нет, с ним ты ушла в другой раз, когда мы праздновали День шотландского виски, – услужливо подсказала Ханна.

– Видишь, ты все мои секреты знаешь, – со вздохом сказала я.

В конце концов, полагаю, люди дружат не только потому, что у них много общего, а также и потому, что они разные. Одна общительная и у всех на виду, а другая скромная и молчаливая. Одна блюет, другая держит ее за волосы. Одна деятельная и сумасбродная, вплоть до того, что может пить в сомнительных пабах, где можно за недорого нанять киллера, а другая более разумная и осмотрительная, всегда может предостеречь от посещений таких подозрительных мест.

Было замечательно повидаться с Ханной сегодня, ведь в последнее время мы с ней нечасто видимся, а все потому, что малыш Эдвард, это нежданное чудо на старости ее лет, миловидный розовощекий ангелочек, на которого все налюбоваться не могли, – чтобы он ни сделал, засунул ли свою пятку в ухо или в рот, скорчил ли премилую рожицу, все вызывало одно сплошное умиление, – превратился в двухгодовалое чудовище, варвара по имени Конан – Разрушитель семейного очага.

В результате лютых эскапад Эдварда Ханна перестала выходить с ним куда-либо, ведь им запретили посещать занятия «Малыши и музыка» после того, как Эдвард добрался до огнетушителя («Я буквально на секунду ослабила хватку на припеве “Ручки вверх, ручки вниз” в этой песенке, как он вырвался на свободу!» – причитала Ханна), а еще был небольшой инцидент в местной кофейне, когда Эдвард запустил свой бебичино в лицо премилой официантке и обозвал ее писькой – этому слову он выучился у старшего брата Лукаса, которому казалось забавным учить всяким нехорошим словам своего маленького братика.

Ханна под страхом смерти не ходит в гости в приличные дома, потому что Эдвард камня на камне не оставит в своем разрушительном квесте – наша замечательная подружка Кэти, у которой свои две маленькие девочки, никогда в своей жизни не видала такого бедлама, который может устроить один маленький мальчик. После визита Ханны со своим отпрыском Кэти еще долго приходила в себя от шока, приводила в порядок свой дом и в ужасе переспрашивала: «А что, мальчики все такие?» – на что Ханна и я мрачно заверяли, что не все, но бывают такие, что не дай боже.

Кэти, конечно же, ничего не имеет против гостей, но Ханна признавалась, что ей самой было не по себе видеть, как Кэти неотрывно следит за Эдвардом, куда бы тот ни полез, и судорожно вздрагивает, когда тот бросается как камикадзе на какой-нибудь предмет обстановки в ее гостиной – Эдвард может развивать бешеную скорость, на низких оборотах он не работает, – так что пока он не подрастет до более вменяемого культурного возраста (в этом месте я ржу в голосину, потому что даже если он научится тормозить и не врезаться в предметы обстановки со всей дури, то гляньте на Питера, до цивилизованного культурного вида ему как до луны), Ханна будет воздерживаться от посещений уютного и гостеприимного дома Кэти.

У меня же в доме, во-первых, нет красивых вещей, которые Эдвард мог бы испортить, во-вторых, сама помню, как трудно совладать с бешеными двухлетками, и в-третьих, я же самая старая подруга Ханны, где как не у меня ей укрыться и перевести дыхание, а то в парках в это время года слишком влажно и ветрено, а уж на игровых площадках в песочницах сейчас можно подцепить кучу всяческой заразы, так щедро оставляемой в огромных количествах двуногими в виде разнообразных продуктов своей жизнедеятельности.

Однако я немного запамятовала, насколько малыши изобретательны в превращении любого безобидного предмета интерьера в смертельное оружие, которым они могут нанести увечье себе и окружающим, так что пришлось изощриться и забаррикадировать все потенциально опасные предметы в доме.

Мои собственные дети в этом искусстве тоже не были исключением – как-то раз Питер умудрился порезаться подушкой. Ну вы понимаете, что подушкой пораниться нельзя, а он смог. Помню, как он прихрамывал, подтаскивая ногу и схватившись за окровавленную коленку, – можно было подумать, что его искалечили как сироту в Викторианскую эпоху, так как Питер при малейшей царапине или травме начинает умирать, терять сознание и требовать нюхательных солей. Страдания малышки Бет из романа «Маленькие женщины» на смертном одре ничто по сравнению с трагедией поранившегося или занемогшего Питера. Когда я грозно спросила у него: «Ну и что ты сейчас натворил?» – он стал хныкать: «Это не я, это подушка, она острая». Я тогда не могла определиться, какому чувству поддаться в первую очередь, то ли гневу (он же запачкал кровью мои восхитительные подушки от Laura Ashley, что весьма досадно, хоть я и купила их по дешевке на eBay, ведь если покупать их в фирменном магазине, где они возмутительно дорогие, то можно разориться), то ли недоуменному восхищению, ведь моему сыну удалось сделать невозможное, а именно порезаться тем, что резать неспособно по определению, диванной подушкой! Скорее всего, он коленкой зацепил молнию на наволочке и рассек кожу. Но, конечно же, это была моя вина, на что Питер все время плаксиво жаловался, ведь это я разложила подушки по всему дивану.

Но как только дети-камикадзе вырастают из этой самоубийственной фазы, ты тут же об этом забываешь. Напрочь забываешь, что практически все и вся потенциально может быть смертельным оружием. Спустя годы до тебя может дойти эта истина и ты с ужасом осознаешь, что практически ежедневно подвергала своих ненаглядных детишек смертельной опасности! Я понятия не имела, что виноград может быть смертельно опасным и что ребенок может задохнуться, если виноградинка застрянет у него в горле, что случилось с Джейн на выпускном чаепитии в садике, так что малышам надо давать виноградинки разрезанными пополам. Но Джейн, слава богу, тогда справилась с этой проблемой, чисто чтобы мне насолить, думается мне сейчас, хотя некоторые мамаши аж до шестого класса настаивали на том, чтобы виноград на столе был нарезан на половинки, ведь «никогда не знаешь, что может случиться». Я выдвинула предположение, что если их дети до сих пор не способны проглотить еду и не подавиться, то может быть, им еще рано переходить в старшую школу, ведь они и на школьный автобус без помощи взрослого, видимо, не сядут, а уж подтереть свой зад для них и вовсе непосильная задача. Но меня с моими аргументами задвинули как «неразумную» и сказали, чтобы я отвечала за чипсы, с которыми их детки, вероятно, справлялись лучше.

К визиту Ханны я подготовилась основательно, ведь мне хотелось, чтобы она могла в гостях у меня расслабиться и хоть немного отдохнуть.

– Ничего страшного не случится! – задорно приветствовала я их, когда Ханна и стиснутый в ее крепких объятиях Эдвард появились на пороге. – Я везде подостлала соломки, все закрепила, у меня нет ничего хрупкого и легко бьющегося, твой ребенок будет невредим! Смотри, я же практически укротительница детей!

– Что, правда? – недоверчиво спросила Ханна.

– Ну да, только взгляни! – обвела я вокруг руками. – У меня даже на лестнице стоит заграждение!

– Ой, Эллен, не надо было так из-за нас тратиться и покупать все эти приспособления, – воскликнула Ханна.

– Да какие там траты, я все нашла в этих сумасшедших фейсбучных группах, где люди отдают за гроши весь свой хлам вплоть до картонных коробок, это я все для собак своих брала, а то Барри с улицы тащил всякую живность в дом, чтобы похвастать своим очередным трофеем.

– Я думала, так только кошки делают, – удивилась Ханна.

– Я тоже так думала, до Барри. Довольно жутко, когда твой здоровый волкодав мчится стремглав по лестнице и приносит в пасти живого дрозда, да еще с таким триумфальным видом кладет его тебе на постель: «Смотри, кто добытчик, кто волчара, что кормит всю свою стаю? Так что люби меня крепче, я же хороший мальчик!» Наверняка у него в породе кто-то из собак-спасателей был.

Когда речь заходит о моих собаках, мне трудно сдержаться и не впасть в лирические отступления о том, как же трудно на них сердиться, какие они трогательные и любвеобильные и что по прошествии двух лет, в течение которых Барри живет с нами, он из шкуры вон лезет, чтобы ничего не испортить и всем понравиться, а то вдруг на него рассердятся и опять отправят в приют, чего его доброе сердечко не выдержит (само собой, я никогда не наказываю своих собак, но очевидно, что с бедолагой Барри прошлые хозяева очень жестоко обходились, а я знаю, что люди могут быть жестокими, и уж собаки намного лучше некоторых двуногих). Джаджи тоже своего рода собака-спасатель, просто он не настолько чувствительный, как Барри.

Мы много потакали капризам Джаджи в самом начале, когда он только у нас появился, по нему тоже было видно, что с рождения судьба к нему была не особо благосклонна – за два своих первых года жизни он сменил четырех хозяев, пока в конце концов не оказался у нас. Со временем стало понятно: менял он хозяев не потому, что люди попадались ему скверные – это у него самого был скверный характер. И тем не менее он мой песик и я люблю его всей душой. Но малыш Эдвард не намеревался выслушивать мои душевные излияния про чудесных собачек, он хотел бегать и орать.

– Сними! Пути меня! Пути! Атпути! – вопил он.

Ханна все еще пыталась высвободить его из курточки, а он уже вырвался из рук и бросился к лестнице, забрался по барьеру лихо, как человек-паук, перелез на ступеньки и поскакал наверх, пока мы в замешательстве пытались открыть дверцу, потому как перелезть через нее взрослому было затруднительно.

Я-то рассчитывала, что мне удастся удерживать Эдварда на первом этаже, а потому на втором этаже все двери были открыты, и все комнаты наверху теперь были предоставлены на растерзание разрушительному урагану Эдвард, пока мы с Ханной пытались совладать с заграждением внизу (иронично, что такие приспособления не являются препятствием для детей, а вот для взрослых они просто непреодолимы). В какую комнату направился Эдвард в первую очередь? Ясно-понятно, что в комнату Джейн.

– Я лисую! – объявил он нам с радостью, размазывая по ковролину блеск для губ из последней коллекции Urban Decay. – Я холошо лисую? Мама, смотли! НЕЕЕЕЕЕТ! Я лисую! Хочуууу лисовать! – визжал он, пока Ханна отнимала у него тюбики с жидким блеском и пыталась убрать с ковролина следы помады. Она уже начала скулить от страха, представляя, как Джейн отреагирует на испорченный блеск для губ и как я отреагирую на испорченный ковролин, хотя его уже было не спасти, учитывая, сколько крема для автозагара и тонального крема на него было пролито самой Джейн.

– Прости, пожалуйста! – подвывала Ханна. – Он такой шустрый. Не успеваю я за ним, он все делает на бешеной скорости. Я для Джейн новые куплю.

– Да ну что ты, все нормально! – заверила я в очередной раз, и таких разов, видимо, будет несметное количество за то время, пока они у меня в гостях.

Вдвоем мы стащили вниз упирающегося и сопротивляющегося Эдварда, загнали его в гостиную.

– Здесь ему будет безопасно, – заверила я Ханну, – здесь же совсем нечего ломать. Да и пораниться здесь не обо что, – добавила я, оглядев свою гостиную. – Все розетки я закрыла мебелью, переставила все так, чтобы он не смог до них дотянуться, а то заглушки я давно убрала, мои-то дети уже перестали втыкать туда вилки, все хрупкие предметы переставила наверх, ему до них не дотянуться.

– Спасибо, Эллен, – со вздохом произнесла Ханна. – Как считаешь, я могу его отпускать?

– Ну да, конечно, все будет хорошо! – уверенно согласилась я.

– Все хорошо! – улыбалась я натужно спустя несколько минут после того, как Эдвард разодрал в клочья мою любимую книжку «Наездники», но ведь это были уже вторые «Наездники», первых «Наездников» постигла такая же участь, когда Питер был того же возраста, что и Эдвард сейчас.

– Все хорошо! – выдавила я из себя, когда Эдвард разобрал свою неразбираемую бутылочку с соком и пролил ее содержимое на ковер, а ведь вместо сока в ней могла быть простая вода, только вот Ханна поддалась на шантаж сына и заменила воду на сок в обмен на обещание Эдварда, что он будет тихо сидеть и смотреть в ее телефоне «Щенячий патруль».

– Все хорошо! – повторяла я уже без всякой уверенности, когда Эдвард хватал липкими ручонками и возюкал свою измазанную шоколадом мордашку по подушкам Laura Ashley и орал при этом, чтобы ему отдали его шоколадку: «АД-Д-ДА-А-АЙ ШИКАЛАТКУ!»

– Но ведь это ненормально, да? – скулила Ханна. – Ты только посмотри на свой дом! Мы здесь не больше часа, а он уже похозяйничал в комнате Джейн, изгадил твою гостиную и еще… БОЖЕМОЙ, ЭДВАРД! Отпусти собаку! НЕ ТРОГАЙ СОБАКУ! Нет, нельзя залезать на собаку, это не лошадка! НЕЛЬЗЯ ТАК ДЕЛАТЬ! ФУ-ФУ! НЕЛЬЗЯ!

К счастью для Эдварда, объектом его мучений был Барри, а не Джаджи, который благоразумно удалился с поля боя в мою спальню. Джаджи считает, что дети – это не так уж и плохо, просто сразу ему целого ребенка не съесть, а Барри считает их ценными раздатчиками вкусняшек и потому неотступно за ними следует, подхватывая на лету и с полу все те крошки, что с детей сыпятся, – он даже попытался слизать шоколадные следы на подушках, в то время как Эдвард старался его оседлать. Барри и не сопротивлялся, ведь ему это казалось малой ценой за вкусняшку в виде шоколадной размазни на подушке. На его месте Джаджи уже откусил бы ту руку, что тянула его за загривок, и на мой взгляд это было бы неплохим уроком маленькому деспоту, сеящему вокруг себя хаос!

– Все хорошо! – уже открыто врала я. – Барри любит детишек, да и ковер почистим, а уж подушки так и вовсе легко стираются. Я на них все время красное вино проливаю. «Наездников» новых купим, а Джейн я ничего не скажу про косметику. Вообще даже и заикаться не буду, а если она спросит, скажу, что она сама свои губнушки на какой-нибудь вечеринке потеряла. Видишь, все будет хорошо!

– Нет, – зашмыгала вдруг носом Ханна, а потом и вовсе расплакалась. – Не будет хорошо. Не будет. Так будет постоянно. Он неисправим. С момента, как он открывает утром глаза, и до момента, когда их закрывает ночью, он все вокруг себя ломает. Он даже днем уже не спит. Раньше он хотя бы днем засыпал ненадолго и я тогда пыталась хоть как-то привести все в порядок или же просто хоть полчаса отдыхала от этого ада. Но этот маленький ублюдок перестал спать днем, он меня и этого перерыва лишил!

– Ублюдок! – старательно повторил Эдвард. – Ублюдок-ублюдок-ублюдок-ублюдок. Мама ублюдок. Бабачка ублюдок. Эллен ублюдок. Ублюууудок. Папа ублюдок!

– Господи, Эдвард, нельзя говорить «ублюдок», это плохое слово! – просила Ханна сквозь слезы. – Пожалуйста, сыночек, не говори так больше, особенно про папу!

– Ублюдок! – радостно повторил Эдвард.

– Черт! – вырвалось у раздосадованной Ханны.

– Чолт, ублюдок! – выдал Эдвард.

– Ох, Ханна! – промолвила я, передавая ей коробку с салфетками, а Эдварду шоколадное печенье, все равно уже подушки не спасти, а Барри от шоколада не помрет, ведь сожрал же он в прошлом году пасхальные шоколадные яйца и ничего, так что от шоколадного печенья хуже ему не будет. – Почему же ты не говорила, что тебе так тяжело с малышом?

– Но у нас же не принято жаловаться, так ведь? – хлюпала носом Ханна. – Если начнешь жаловаться, так со всех сторон набрасываются, что я радоваться должна, ведь мне так повезло, другие все на свете отдать готовы, лишь бы родить ребенка, а у меня вон здоровый резвый малыш, а миллионы родителей с больными детьми страдают, а у меня еще и дом полная чаша и крыша над головой, да еще и любящий муж и трое детей, так чего еще мне надо, что я тут жалуюсь. И мне становится не по себе, получается, будто я с жира бешусь.

– Да кто такое говорит? Где тебе такое сказали? – удивилась я.

– Ну, на сайте Webmums, – промямлила Ханна.

– Ханна! – ужаснулась я. – Что ты потеряла на том сайте?

– Ну просто… Я хотела просто узнать, всем ли так тяжело с двухгодовалыми детьми, – ответила Ханна. – Я там на форуме просто спросила, нормально ли это, что тебя накрывает депрессией, особенно когда от мужа помощи не дождешься, ведь он все время на дежурствах у себя в больнице, так еще Эмили с Лукасом наседают на меня со своими требованиями и муж, когда с работы приходит, тоже требует внимания, и может ли кто поделиться, как они справляются с маленьким ребенком в придачу к подросткам. Так там на меня вылили такой ушат обвинений, что мол я пытаюсь сбагрить с рук Эдварда, и с какой стати я заводила детей, если не хочу им уделять время, и что надо ценить моменты, пока ребенок маленький, потому что он быстро вырастет и я буду скучать по этому золотому периоду, и что у них самих по двадцать пять детей от новорожденных до сорокалетних, и тем не менее они ни секунды не страдали и не сомневались, ведь дети – это цветы жизни, это просто я эгоистичная сука.

– Ох, Ханна, ну ты даешь. Не то чтобы я удивлена, но мне так и хочется сказать, «а ведь я предупреждала», не ходи ты на эти сайты! Сама знаешь, что там ловить нечего, кроме как иногда поугорать с какого-нибудь вирусного тренда, ну типа колба для пениса. Что же ты со мной не поделилась, что тебе так туго приходится?

– Не знаю, – промямлила Ханна.

– Чолт, ублюдок! – воскликнул Эдвард. Он был занят тем, что деловито пытался пристроить кубик Duplo в «дупло» Барри, а Барри изо всех сил пытался сохранять приличия и делать вид, что ничего непристойного у него под хвостом не происходит и это просто невинная детская забава.

– Помнишь, когда Джейн только родилась, моя мать как увидела ее, так и заявила, что в привлекательности ей не сравниться с ее другой внучкой, Персефоной, потому как у Джессики все, что не родится, непременно абсолютной прелести чистейший образец, и потом, не переводя дыхания, поинтересовалась, а не консультировалась ли я с врачами по поводу задержки развития у Джейн, потому как ребенок не удостоил старую ведьму вниманием и не заулыбался при виде ее физиономии, а ведь ребенку на тот момент было только три недели от роду, какого черта она от нее хотела? И вот тогда я подумала, что уж если от матери родной не дождусь, так хотя бы на онлайн-форуме среди таких же мамочек, что и я, найду понимание и сочувствие. Тогда я совершила ужасную ошибку и запостила свой вопрос: разве я не права, что расстраиваюсь из-за подобной реакции на своего прелестного новорожденного ребенка? И тут на меня набросилась толпа баб с обвинениями в эгоизме, потому что я, такая сякая, не потеряла свою мать в аварии, и что она не умерла у меня раньше времени от натуги, пытаясь вырастить и выкормить шестерых детей, и еще много такого в духе веб-мамочек, и что те отдали бы все на свете, лишь бы только их матери были с ними рядом и выражали бы недовольство внешностью и умственными способностями их отпрысков.

– А ведь точно, так и было! – вспомнила Ханна. – А я тогда ввязалась в бой и пыталась защитить тебя, так мне от них тоже досталось! Знаешь, я думала, что в то время интернет еще был в новинку и, возможно, люди тогда просто не знали, как себя там вести. И что уж спустя столько времени они, наверно, как-то исправились. Но нет. Стало только хуже. Мне кажется, что некоторые скандалистки из того времени так и остались там под теми же никами. Судя по всему, они все эти семнадцать лет так и просидели в интернете, раздавая направо-налево указания всем заткнуться и не выделываться, отчего их жизни наполнялись смыслом и им было хорошо от того, что они могут поучать остальных.

– Ханна, не ходи туда больше, – твердо сказала я. – Уж лучше читать колонки с комментами в Daily Mail и обращаться в газету со своими вопросами и просить о помощи, хотя знаю, как ты к этому относишься. Ну и потом, у тебя же есть я.

– Я знаю, – ответила Ханна. – Знаю, что у меня есть ты. Просто… я не хотела тебя грузить, понимаешь. Мне кажется, что я всем в тягость в последнее время. Вот пришла я к тебе в гости, а Эдвард тут беспорядок наводит, и мне плохо от этого. От нас немного радости и пользы, ведь так? Вот что я могу тебе дать? Только полпачки песочного печенья смогла донести, Эдвард ее по дороге раздербанил и съел половину.

– Но ведь я не про это, – возмутилась я. – Я ведь хочу помочь тебе! В любой форме. Если тебе надо выпить или же поплакаться в жилетку. Друзья ведь для этого, забыла? Когда тебя Тони Моррисон бросил, потому что ты была прыщавая, когда Джеймс Эванс всем раструбил, что я ему минет делала, а я не делала, когда Миссис Томпсон тебя несправедливо наказала за то, что кто-то бросил в нее использованный презерватив, а это была Кэролайн Уолкер, а миссис Томпсон подумала на тебя, когда мои родители разошлись, когда Дэн от тебя ушел, когда мне Саймон изменил, когда умер твой отец, потом когда мой отец умер, Ханна, мы всегда были вместе. Всегда. И с этим мы тоже справимся. Ханна, нет ничего, с чем мы с тобой вместе не справились бы, мы ведь вместе всегда.

Моя душещипательная и засердцетрогательная речь была прервана криками Эдварда: «ТА-А-АМ-М-МБЛ-Л-Л! ХОЧУ ТА-А-АМ-М-МБЛ-Л-Л!»

Пришлось звать на подмогу Питера, чтобы он помог включить эту адскую приставку к телевизору. Недовольный Питер соизволил вылезти из своей комнаты и спуститься в гостиную, подключил приставку, нашел детский канал и даже отыскал передачу с клоуном Мистером Тамблом, и так некстати заинтересовался передачей, что сам залип в экран, как и Эдвард, который удобно устроился перед телевизором, зажав в пухлых кулачках шоколадное печенье и откинувшись небрежно на пристроившегося сбоку в ожидании шоколадной добавки Барри. Малыш зачарованно смотрел, как на экране мельтешил Мистер Тамбл, Питер тоже стоял как загипнотизированный, пришлось выманивать его из гостиной пачкой Doritos, чтобы мы с Ханной наконец смогли возобновить прерванный разговор без подслушивающего великовозрастного оболтуса.

– Знаю, ты права, – продолжала Ханна, – знаю, что надо было давно с тобой поговорить, просто я сама себе противна сейчас, а другим и подавно. И не знаю, что с этим делать. Эдвард отнимает все мое время, так что меня не хватает ни на Лукаса, ни на Эмили, а вечером, когда я доползаю полуживая до кровати, у меня уже нет сил на мужа, даже слово ему сказать и то сил нет, не до обнимашек или еще чего. Но ведь Эдвард не виноват, ребенок есть ребенок.

– Это пройдет, – заверила я. – Мы же через это уже проходили. Сама знаешь, что это не навсегда.

– Уже и не знаю, – вздохнула Ханна. – А что, если не пройдет? Я ведь уже не девочка, постарела с тех пор. А когда Эдвард в школу пойдет, так люди будут думать, что я ему бабушка, а не мать.

– Господи, и не говори! – воскликнула я. – Меня до сих пор коробит, как вспомню, что в ясельной группе я к одной женщине обратилась, спросила у нее, как зовут ее внучку, так оказалось, что та женщина была моложе меня и она привела свою дочь. Разве я виновата, что она выглядела как бабка с такой ужасной прической?

– Я думала, что если буду сама сидеть с ребенком, то будет легче, – со вздохом продолжала Ханна. – Не буду мучиться угрызениями совести, как с первыми двумя, когда вышла на работу, но оказалось, что теперь меня гложет зависть, ведь Чарли может в любое время суток заниматься чем ему заблагорассудится и даже может гадить спокойно в свое удовольствие. А я даже в туалете не могу побыть с собой наедине. Либо Эдвард будет стоять рядом, пока я на унитазе сижу, либо все будет разрушено, когда я выйду из туалета! На днях я оставила его одного буквально на пару минут в детской, в которой, как в психбольнице, все обито мягким материалом, так все равно он умудрился порезать палец о выступ настольной лампы и своей кровью измазал всю комнату! Ну это нормально, а? Чарли же просто смеется и говорит, что Эдвард смышленый малыш. Мне кажется, что он скорее одержимый бесами, чем смышленый.

– Ну, малыши сейчас все гиперактивные, – заверила я ее. – Не думаю, что кто-то понимает, как работают у них мозги, все малыши в этом возрасте беснуются и творят беспредел.

– Боже, как же здорово поговорить с тем, кто тебя понимает! Те, кто состоит в мамских группах, считают, что их детки просто идеальные, даже если те носятся по комнате, как черти угорелые. До Чарли вообще не доходит, как мне трудно совладать с Эдвардом, муж вообще отказывается в это вникать. Он на работе целый день, а когда возвращается вечером, то он у нас играет в любимого развеселого папочку, который не ругает, не наказывает, ничему не учит, просто бесится с ребенком заодно, а потом заваливается спать. А я получаюсь у них всегда плохим копом, от этого я еще больше злюсь на Чарли, и если уж на то пошло, мне кажется, что Эдвард – это единственное, что меня еще удерживает с Чарли вместе.

– Ну ведь это очень много, – заметила я. – Я все время повторяю, что Чарли совершенно не похож на твоего первого мужа, этого вонючего козла и придурка Дэна! Чарли хороший мужик. Тебе надо с ним просто поговорить, тебе надо ему сказать, что ты ждешь от него помощи, что он должен тоже включаться в процесс. Ведь это у него первый ребенок. И тебе надо ему объяснить, что быть отцом – это не только поменять подгузник и пощекотать ребенка. Иногда надо по уши влезть в его какашки и разгребать их голыми руками, и что Эдвард – это не сплошное веселье и смех, а еще и скучное нудное воспитание. У Эдварда есть не только мама, но и папа, так что папе Чарли надо впрягаться, а то получается, что папа – праздник, а мама – мегера. Уверена, если ты ему обстоятельно объяснишь, что тебе нужна его помощь, то он поймет.

– Да когда же мне с ним разговаривать? Где мне время найти для таких душевных разговоров? Я так замоталась, тут еще Лукаса надо в школу возить, Эмили надо откуда-то все время забирать, мы с мужем вообще не пересекаемся. Не помню даже, когда мы с ним сексом в последний раз занимались, да и он ко мне охладел. Я думала, что мне надо сделать над собой усилие и попытаться стать ближе. Я даже купила одну штуку такую, секс-игрушку, чтобы вернуть огонь и внести остроту, но что-то потом побоялась ее на свет божий вытаскивать. Выглядит эта хреновина устрашающе, да и я даже еще батарейки туда не вставляла, ведь все батарейки у нас идут на игрушки Эдварда, а то он так орет, если его игрушки перестают пищать, мигать и светиться.

– Что за хреновина? – заинтересовалась я.

– Ну ты знаешь, штуковина здоровенная. Из секс-шопа Ann Summers, – заговорщически прошептала Ханна.

– Ты про дилдо, что ли? – шепотом спросила я, а то, не дай бог, Эдвард услышит и моментально пополнит свой вокабуляр еще одним непотребным словом. Не хватало, чтобы Эдвард выкрикивал посреди супермаркета: «Чолт, ублюдок, дилдо!»

Ханна кивнула утвердительно.

– Такая сложная конструкция, однако!

В нашей школе для девочек Ханна слыла самой непросвещенной и дремучей в вопросах секса. Пока все ученицы с усердием штудировали книжку «Радости секса», которая передавалась из поколения в поколение школьниц нашего закрытого пансиона (в целости и сохранности, ни одна из страниц не была заляпана ничем липким, ведь это же не мужская школа), Ханна в ужасе отворачивалась, если видела иллюстрации, на которых в причудливых позах изображались бородатый мужик с не менее волосатой партнершей. Мы с интересом изучали рекомендации в журнале More по поводу модной позиции на неделе, а также следовали советам из Cosmo поближе познакомиться с помощью зеркала со своими дамскими прелестями, на что Ханна неизменно твердила, что она читает в этих журналах исключительно статьи о моде, а не какие-то экзотические непотребности. Поэтому я не удивилась, когда в сорокет Ханна заявила, что вибратор для нее является сложным техническим прибором.

– А что там сложного? – мягко поинтересовалась я.

– Ну, к нему прилагается пульт управления! – шепотом продолжала Ханна. – Ума не приложу, зачем пульт нужен? Ведь когда вы занимаетесь сексом, вы же находитесь рядом друг с другом, а не так, что один на первом этаже, а другой на втором? И потом, если ты наедине с вибратором, то зачем тогда пульт управления? Для чего он нужен?

– М-м, трудно сказать, – согласилась я. – Хотя, когда ты наедине сама с собой, наверно, удобно держать пульт и видеть все кнопки, вместо того чтобы извиваться как змея и искать нужную кнопку. Да и с возрастом гибкость связок и подвижность суставов снижается, знаешь ли. Поэтому, наверное, столько пожилых дам ходят на йогу – у них небось в спальне вибраторы старой модели без пультов управления, а новые они не торопятся покупать, потому что раньше вещи делали добротные, на века!

– Просто сперва надо нажать кнопку «Вкл», и все! – продолжала настаивать Ханна.

– Ну вообще-то да, это же так просто. А я-то надеялась, что разгадала загадку, почему так много восьмидесятилетних старух корячится на йоге, – разочарованно протянула я.

– Ой, даже думать не хочу про всех этих Глэдис-Дорис с их добротными дилдами, – отозвалась Ханна. – Вот ты все знаешь, я лучше у тебя спрошу, а то гуглить боюсь. На пульте так много кнопок, для чего они все нужны? В инструкции ничего не сказано.

Да благослови господь Ханну. Она, наверно, единственная, кто внимательно читает и разбирает инструкцию по использованию вибратора.

– Ну наверное, такое разнообразие кнопок свидетельствует о разнообразии предпочтений людей, – предположила я. – Я думаю, что нужно просто пройтись по ним всем, чтобы понять, какой режим тебе по вкусу. У меня тоже есть такая штука, и принцип работы у нее такой же, как и у елочной гирлянды: перебираешь режимы, пока не наткнешься на тот, от которого у тебя и твоих гостей не случится эпилептического припадка.

– В смысле? – с ужасом спросила Ханна.

– Ну вспомни, приходится же кругами перебирать все режимы на мерцающей гирлянде, пока не поймаешь тот, который не раздражает и хочешь оставить.

Ханна понимающе закивала головой.

– Ну и здесь, видимо, так же. То есть в конце концов ты найдешь то, что тебе доставляет максимум удовольствия, но до этого придется перепробовать все или же бросить все к чертовой матери и пойти смотреть следующий эпизод «Очень странных дел». Но ты, Ханна, говорила, что сильно устаешь, так к чему вибраторы и потуги на секс? Ты думаешь, что Чарли это нужно? А как же ты сама, ты этого хочешь?

– Не знаю я, – жалобно промолвила Ханна. – Я просто хочу, чтобы было как раньше. Мне кажется, вот однажды ночью врублю я эту хреновину, и Чарли так заведется, что забудет себя от страсти, и мы с ним опять будем вместе и, может, поговорим друг с другом, и все станет опять хорошо. Не знаю я. Скорее всего, ты права и нам надо сперва поговорить, а после этого все остальное. Это просто я не могу ничего – у всех получается, а у меня нет. И как другие умудряются жить такой насыщенной половой жизнью, а? Вот одна мамочка с занятий «Малыши и музыка» поделилась, что они с мужем устраивают ночь любви каждую неделю и ведут календарь свиданий в Outlook.

– А что, она на занятиях по музыке про это самое распространяется? – удивилась я в ответ.

– Из нее так и прет, – мрачно сказала Ханна. – Аманда просто чудовищное сочетание старого доброго недержания информации с едва сдерживаемым бахвальством. «О-о-о, я так устала сегодня, наверно, ужасно выгляжу. Всю ночь не спала, не могла определиться с выбором ручек для шкафов своей новой немецкой кухни “Погенполь”, а потом еще Марк напомнил, что у нас годовщина, именно в этот день он сделал мне предложение в самом сердце Парижа, в президентском номере легендарного отеля Four Seasons George V, так что пришлось отпраздновать прямо в постели». Она из тех модных мамочек, у которых соевое молоко из грудей льется, а ребенок такой идеальный, что хоть в рекламе памперсов снимай. Я там такая одна. Остальные либо упругие двадцативосьмилетние целлулоидные куклы, которые после родов тут же вернулись в форму, либо мамаши постарше, но с первенцем – так эти изо всех дыр источают благодарность за то, что родили. Одна мне так и заявила, что ее дитя особенное и отличается от моего, потому что своего она зачала с помощью ЭКО. И ни у одной из них нет детей-подростков. Так что на меня с моими жалобами они смотрят как на сумасшедшую, ведь сами они #НаслаждаютсяКаждымМоментом и пребывают в #Благодати.

– Во-первых, Аманду надо заказать, – твердо заключила я. – Есть у меня на примете киллер из Данди́, помнишь, в одном пабе нам о нем говорили. Всего-то триста фунтов! Может, по знакомству мы сможем договориться убрать двоих по цене одной, Аманду и Мариссу заодно?

– Эллен, ну мы это уже обсуждали. Нельзя убивать людей только потому, что они тебя раздражают. Да и вообще, Марисса не такая уж и плохая. К тому же придется ехать в этот городишко, а это далеко. Ты вообще была когда-нибудь в Данди́?

– Нет, не была, – ответила я. – Далековато туда ехать. Хотя там, говорят, открыли новый музей дизайна V&A. Мы могли бы туда прошвырнуться на выходные.

– Нет, что ты, – заартачилась Ханна. – У меня и так забот полон рот, еще и в Данди́ ехать, чтобы киллера нанимать для Мариссы с Амандой.

– Во-вторых, ты и сама, наверно, догадываешься, что ни одна из этих мамочек не идеальна, как бы они ни тщились это показать. Бьюсь об заклад, что половина из них с трудом сдерживается, чтобы не размозжить свою голову об пол прямо во время занятия музыкой или же не воткнуть себе в уши маракасы, только чтобы не слышать в стопятьсотый раз эту нудную песенку «Намотай катушку на член», но ведь курс занятий оплачен на месяц вперед, так что приходится терпеть. И даже если другая половина мамаш все еще самодовольно считает, что они лучшие родители на свете и вправе осуждать других, то подожди, придет время! О да, наступит то время, когда отпрыски этих идеальных родителей накинутся на них с осуждением и обесцениванием, и вот тогда-то до них дойдет, как они заблуждались!

Я и сама такая же была во время беременности Джейн: тусовалась в супермаркетах, толкала впереди себя тележку со всякой вкусной модной снедью, самодовольно поглаживала себя по животу и метала осуждающие взгляды на родителей с визжащими малышами, рвущимися на свободу из продуктовых тележек и колясок, хватающих с полок все, до чего могут дотянуться, чтобы швырнуть этим в других покупателей. Тогда я самонадеянно думала: «Как же не стыдно этим родителям и как это они не приучили своих детей вести себя прилично на людях? Их дети понятия не имеют о личных границах! Вот поэтому-то они так надрываются сейчас. Уж мой ребенок никогда не будет так себя вести! Ведь я ему все доступно и понятно объясню, что, где и как мы делаем. Я ему внушу, что нужно примерно сидеть в тележке, прилично вести себя в кафе, а если ребенку станет скучно, то я всегда найду, чем его занять, и уж никогда не буду затыкать его едой или подкупать сладостями. Ведь дети не собаки – если все время давать еду в качестве поощрения, то они усвоят нездоровые привычки и у них будут проблемные отношения с едой всю жизнь. И уж, конечно, ни при каких обстоятельствах и ни при каких условиях я не позволю своим детям есть эти вредные кукурузные палочки. Это же омерзительно, откровенное издевательство над ребенком!»

Ну а потом родилась Джейн, и с меня это самодовольство как рукой сняло: тогда-то до меня дошло, что бедные родители на самом деле старались изо всех сил, а все дебильные руководства для молодых родителей, что советуют занять чем-нибудь ребенка, поговорить с малышом, объяснить ему, а не ругать, не скармливать в качестве отвлекающего маневра всякую снедь, устанавливать личные границы – все эти тупые книжки были написаны идиотами, которые в глаза не видели живого ребенка.

От этих книг может быть польза только в том случае, если их прочитает твой ребенок. И вот тогда, быть может, ребенок уразумеет, что пока мамуля покупает здоровую пищу, нужно сидеть смирно в тележке и слушать отчаянные причитания мамули: «Смотри, яблочки, ой, какие красивые яблочки, ты же любишь яблочки, да? Ням-ням яблочки, давай, мой хороший, купим яблочек, что скажешь на это, а? Мой маленький, яблочки, да? Вкусные, да? Ну послушай же мамочку, мой хороший, мама изо всех сил пытается с тобой общаться, мама старается слушать и слышать тебя, мой сладкий, да, мама знает, что ты хочешь на улицу, знает, что тебе не нравится в магазине. Но сейчас нельзя вылезать из тележки, сиди смирно, мама же тебе объяснила, помнишь, мы с тобой договорились, когда сюда ехали, что ты будешь слушаться и сидеть смирно, потому что нельзя выпрыгивать из тележки, черт бы тебя подрал, слышишь ты меня или нет? Давай я тебе дам батончик из воздушного риса, может, ты тогда заткнешься, да? Попробуй, м-м-м, как вкусно, какой батончик сладкий, не бросай батончик в людей, черт подери, да что же это такое, поставь на место банку, не бросай сказала, все, все, поставь на место. Кукурузные палочки? Да? Хочешь кукурузные палочки? Господибожемой. Сейчас ты весь в сахарной пудре, знаю, что кончилось, больше нельзя, мама сказала нельзя. Может, хочешь фрукты? Ну-ну, хватит кричать, мама знает, что ты не любишь фрукты, перестань орать, а то вон беременная тетя глядит на нас сычом, и мне приходится делать вид, что ничего не происходит. Вот, смотри, что у меня есть, перестань ты орать, давай уже поедем в отдел с конфетами, мама тебе насыплет шоколадное драже, окей? Да, дам тебе шоколадок. Не трогай оливковое масло, оно же дорогое, холодного отжима, рафинированное, ой ё, и тут эти беременные пасутся, что ты уставилась на меня, леди, подожди немного и у тебя такое будет, подожди, вот разродишься, а у тебя дома туалетная бумага кончится, так что и тебе придется хватать это орущее дитя в охапку и тащиться с ним в магазин, где будешь его яблочками отвлекать, нет-нет-нет, мы не покупаем яблоки, мама знает, что ты не любишь яблоки, да и все фрукты, ведь фрукты – это зло, мама не будет класть яблоки в тележку, что ты, успокойся, аллилуйя, вот и отдел со спиртным».

– То есть третьего ребенка ты не планируешь? – сухо прервала меня Ханна.

– Какого черта? Конечно, я немного тревожусь о том, что я буду делать, когда эти двое отчалят, но, спасибо, нет! И вообще, это же твоя ситуация, а не моя. Что нам с тобой делать?

– Ума не приложу. Мистер Тамбл через пять минут кончится, и я опять потащу своего Конана-Разрушителя домой, а там надо ужин готовить, а то он разорется от голода и начнет мучить кота и пытаться его съесть. Так, по-твоему, вибратор не поможет?

– Мне кажется, если попробовать с Чарли поговорить, то это может помочь.

– Точно такие же советы я в Cosmo вижу: «Хотите придать чувствам остроты? Поговорите об этом со своим партнером, поделитесь с ним своими фантазиями». А как я об этом расскажу?

– Ну, – неопределенно протянула я. – Вытащи эту хреновину и апробируй ее на Чарли. Или пусть он ее на тебе испробует.

– Как на мне? А на Чарли как я ее испробую? Каким образом? Куда? Господи, это что же, мне еще ему туда? – Ханна в ужасе от представленного замолчала.

– Ну, наверно, туда, – сказала я еще более неопределенно. – Не уверена на сто процентов, конечно. Я себе такой приобрела только после развода. Ни с кем его не делила. Но думаю, что в журнале тебе бы посоветовали им воспользоваться именно так. А вообще, загугли, Ханна, что ты как эта!

– Не могу я это гуглить! – в ужасе воскликнула Ханна. – Не могу! Я же забуду удалить историю поиска, а вдруг потом Эмили или Лукас залезут в мой ноутбук за фотографией для моего надгробья и увидят запросы в интернете по типу «Можно ли вибратор засовывать мужчинам в зад?». Ты что! Они же эти психотравмы будут всю оставшуюся жизнь залечивать!

– Ой, в твоей истории поиска наверняка есть что-нибудь и позабористее, – пошутила я.

– Ты о чем?

– Ну, – сказала я, махнув рукой в сторону телевизора. – Есть такие форумы для мамаш, где они фантазируют на тему кувырканий с Мистером Тамблом в постели.

– Что ты, конечно же нет! Нет и нет! – возмутилась Ханна.

– О да!

– Откуда ты знаешь о таких вещах? – с отвращением на лице спросила Ханна.

– Ну я-то женщина одинокая. Мне иногда бывает скучно. Я торчу на Reddit. Там кто-то об этом заикнулся. Я специально ничего не искала и в моей истории браузера ты не найдешь запросов типа «секс-форум Мистера Тамбла», и уж тем более я на таких форумах не сижу. Но судя по постам в Reddit, многие женщины западают на его сексуальные руки, у них это прям фетиш…

Как назло, из телевизора в этот момент Мистер Тамбл выдохнул: «О да!» – мы с Ханной аж застыли от такого совпадения.

– Ващеее! – промолвила Ханна. – Ну, по всей видимости, Мистер Тамбл кончил, точнее, закончился. Слава тебе, господи! Так, Эдвард, собирайся, нам пора идти домой!

После продолжительных уговоров, подкупа, обещаний, заверений, что его уже заждались и папа, и Эмили, и Лукас, а еще пакет кукурузных палочек, а также после применения физической силы, чтобы впихнуть его в автокресло, Ханна наконец-то отчалила с ревущим Эдвардом домой.

Я поднялась наверх и стала стучать в дверь Питера. К моему удивлению, вместо невнятных криков из-за двери он сразу открыл мне.

– Питер! – сказала я, стараясь не выказывать удивления. – На ужин будет паста, окей?

– Да я ваще-то ухожу, – буркнул он. Я с трудом удержалась, чтобы не сказать ему выпрямить спину, убрать патлы со лба, взять у сестры ободок или резинку для волос и разговаривать нормально.

– Ох. И куда?

– Ну типа к Тоби. У него новый Warcraft и мы хотим запилить марафон.

– Кто это мы?

– Типа мы все. Лукас, Олли, Грег, Том, Маркус.

– Кто такие Грег, Том, Маркус? Это Маркус Коллинз, что ли?

– Не.

– А что с ужином тогда? Сэм в курсе, что у него толпа пацанов будет? Он вас кормить собирается? Тебя же надо подвезти? Я тебя отвезу.

– Не, ма, не надо. Я на автобусе, мы с Лукасом договорились там встретиться, – с грохотом спускаясь по лестнице, от чего содрогался весь дом, бросил мне на ходу Питер. По пути он зацепил на кухне две пачки Doritos и вышел.

– Когда тебя ждать? Ханна только что была здесь, ты бы мог с ней поехать и у них дома с Лукасом встретиться, от них бы поехали к Тоби, Питер! ПИТЕР!!!

Питер лишь свысока поцеловал меня в голову и ушел, бросив небрежно «Ма, пока», и даже не удостоил внимания, а уж тем более ответа, ни один из вопросов своей встревоженной мамочки. Мои крики наткнулись на захлопнувшуюся за сыном входную дверь. По крайней мере, успокаивала я себя, он же едет к Тоби, к сыну моего друга Сэма, так что я смогу позже проверить, доехал он к ним или же таскается по улицам с бандой хулиганов. Хотя вряд ли Питер свяжется с бандой, опять-таки успокаивала я себя, ведь по натуре хулиганы – экстраверты и тянутся к разного рода уличным тусовкам, а Питер с рождения не тяготел к социальному общению и долгому пребыванию на улице.

Если вдуматься, то странно получается: я столько времени посвящала тому, чтобы у моих детей была активная общественная жизнь, организовывала для них совместные мероприятия, тщательно подбирала друзей для игр, чтобы там не было заклятых школьных врагов и вредных девчонок. Мне самой приходилось дружить с людьми, у которых были дети, только ради того, чтобы их дети подружились с моими детьми, а потом вдруг в один прекрасный день все закончилось. В том смысле, что мои дети все еще ожидают от меня бесплатных водительских услуг, но о своих нынешних друзьях мне не говорят ничего, и я развожу по домам толпу лоботрясов, в которых не узнаю прежних малышей, лишь иногда кто-нибудь из них поднимет свою лохматую голову над своими здоровенными кроссовками и тогда я смутно угадаю в этом акселерате Ноя Робинсона, которому стало плохо на дне рождения Питера в шесть лет, после того как, объевшись сладкого, он стал чересчур рьяно бегать вокруг стульев. Или же когда одна из гламурных девиц отведет свои выпрямленные волосы от лица и под толстенным слоем контуринга и татуированных бровей (вот не пойму, что все так помешались на бровях?) я угадываю Эллу Уилсон, которая много лет тому назад обмочилась, сидя у нас на диване (и почему мои чада всегда дружат с детьми, которые не могут удерживать в себе жидкости?).

А бывает еще хуже: вот иду я в пятницу вечером в магазин, чтобы купить бутылку вина (лишь одну на все выходные), и понимаю, что девушка на кассе – это Сьюзи Эванс, которая так некстати устроилась на подработку в вечернюю смену в местном универмаге, и я пытаюсь с юмором и шуточками дать ей понять, что винишко покупаю для гостей на выходные: веришь-нет, Сьюзи, и как там твоя мама поживает? А она в ответ только вздыхает и говорит с укором, что не может продать мне алкоголь, так как лицензию на продажу алкоголя дают с двадцати одного года, а продавцу, то есть ей, только семнадцать, хотя покупатель может приобретать алкоголь с восемнадцати. И потом она смотрит на меня с такой жалостью, потому что думает, что две бутылки совиньона и семейная пачка чипсов – это и есть весь мой ужин, чего еще нужно такой старой кошелке, как я, ну и черт с тобой, Сьюзи, может это и есть весь мой ужин, так что иди-ка ты к черту, потому что это ты обкакалась на детском празднике, так что не тебе меня судить, засранка. Ну конечно же, вслух я такого юной леди не скажу. Но ведь потом, когда я сталкиваюсь с мамой Сьюзи на улице, она тоже смотрит на меня с жалостью, и тогда я делаю вывод, что вино надо брать в другом магазине, в котором не работают одноклассники моих детей. Пока не работают.

На протяжении многих лет я была посвящена во все нюансы и подробности жизни своих детей, выслушивала их бесконечные рассказы, что Милли сказала Тилли и что на это сказала Софи, да не та Милли, мама, а вот эта Милли, отвечала на дурацкие вопросы о любимом покемоне и подвергалась критике за то, что у меня неправильный любимый покемон, и всей душой желала, чтобы этот непрерывный словесный понос прекратился хоть на пять минут, и тут ни с того ни с сего он иссякает! Как по волшебству! И от этого становится не по себе.

Сейчас я как мать в каком-то подвешенном состоянии. Я им вроде и нужна, а вроде и не сильно. Мой дом иногда заполняется шумными зловонными голодными существами, но мне не дозволено спрашивать, кто они такие, чем занимаются или же почему они считают нормальным наваливать горой в мусорное ведро упаковки от чипсов, а мне потом разбирай эти завалы как в игре «Дженга». Я им мать, но в какие-то моменты кажется, что они мне совсем чужие. Я ведь знаю про них буквально все, и в то же время кажется, что я их не знаю совсем. В глубине души я понимаю: это оттого, что они и сами не совсем понимают, кто они есть – они все еще в переходном возрасте, переходят от детей, какими были, ко взрослым, которыми когда-нибудь станут, но от осознания этого мне нисколько не легче.

Эта ситуация сбивает с толку. Не о таком я мечтала. Я просто хотела, чтобы они перестали на меня постоянно дуться и ели овощи без капризов и препирательств, давали мне спокойно сходить в туалет и вечером выпить джина с тоником. Пока они были маленькими, мне и в голову не приходило, что это когда-нибудь кончится – каждый день казался вечностью с этими нескончаемыми «Телепузиками», конструкторами Duplo, «Спокойной ночи, малыши!», бесконечными подтираниями грязных поп и несмолкающим визгом. И вот на тебе, наступил конец! Так еще ведь были полчища старушек, что совали нос не в свои дела, поучали тебя именно тогда, когда тебе не до них, и советовали ценить эти моменты, потому что дети быстро вырастают. (Помню, стою я посреди супермаркета с Джейн, которая визжит как резаная, потому что я не разрешаю открыть в торговом зале приглянувшуюся ей бутылку текилы, а Питер у меня на руках срыгивает мне же в бюстгальтер, и меня это все так достало, что я начинаю в голос выть: «Черт, я не могу больше! Боже, как же меня все достало!» И тут эта сердобольная старушка подходит и гладит меня по руке, приговаривая: «Цени это время, дорогуша! Вот они вырастут, и ты будешь скучать по этим денькам!» В ту секунду я еле сдержалась, чтобы не раскроить ей голову бутылкой текилы, что отобрала у Джейн. Столь же непреодолимым было и желание открыть ту бутылку и начать хлестать текилу из горла посреди торгового зала.) Вот чего-чего, а тех денечков мне нисколько не жаль. После того я ни разу не останавливалась посреди супермаркета и не предавалась сладостным воспоминаниям: «Ой, как же было здорово, когда один рядом ковыляет и канючит “Мама купи, мама купи, мама хочу, купи мне это, мама”, а другой прыгает в тележке и пытается из нее выскочить и разбить себе голову о кафель, и чтобы мы потом мчались в травмпункт, в который раз».

Не скучаю я и по вытиранию грязных поп или же отдиранию клея с глиттером со всех поверхностей в доме, как будто тут гарцевал озабоченный единорог и метил своей блестящей спермой всю территорию. Но как-то обескураживает, что ты перестаешь быть центром двух детских вселенных – единственным утешением в любом горе, чудесным спасением от любой боли, неиссякаемым источником мудрости и радости – и вообще перестаешь существовать для своих детей. Хотя время от времени они обо мне вспоминают. Если Джейн опаздывает на последний автобус из города, то я обязана сжать пространство и время и в ту же секунду оказаться рядом на машине, чтобы доставить ее домой, или же если Питер не может найти еду в холодильнике («Я не понял, в смысле прямо под носом?»), или же пошел дождь, а им приспичило куда-то ехать, или же им понадобились деньги, то тут они сразу вспоминают про женщину, которая дала им жизнь, удовлетворяла все их потребности и жертвовала всем ради их благополучия и счастья. Обычно вспоминают они обо мне в самое неподходящее время, именно в тот момент, когда у меня свои планы.

Черт возьми, но ведь иногда они говорят спасибо! Не часто такое случается, но все же. Обычно они воспринимают мою помощь как должное и требуют, чтобы я не смела обращаться к ним, если они в тот момент тусуются со своими друзьями – это для них смерти подобно. А я специально тогда громко зову перед их корешами «моего сладенького пирожочка» и подолгу заверяю, что мамочка их сильно любит. Ведь должна же я хоть когда-то отыгрываться, где компенсации за все мои страдания? Что ты за мать такая, если не можешь злонамеренно и изощренно чмырить своих отпрысков перед их же друзьями.

Однажды я им пригрозила, что в следующий раз, когда их друзья придут к нам в дом, то я буду специально прохаживаться перед ними без лифчика. Только так удалось заставить их прибраться в комнатах и в доме. Да, славная была неделька! Пока до них не дошло, что я блефую и сама ни за что не сниму лифчик перед толпой подростков, так что все быстро вернулось на круги своя. Джейн однажды просто остолбенела, когда я сознательно и намеренно сказала ее подружкам, что я не просто мама, а классная мама. Был у меня как у матери такой триумфальный момент. У Джейн из ушей аж пар повалил, ну и повеселилась же я тогда, смеялась до колик в животе.

Годами мне не хватало времени ни на что другое, кроме детей. «Вот если бы у меня была минутка для себя», – мечтала я тогда. А тут на тебе – не в прекрасном отдаленном будущем, а уже прямо сейчас, со дня на день, такое время придет. Я годами жонглировала столькими задачами, крутилась как белка в колесе, успевала повсюду как супермен, так что даже и не знаю, что я делать буду, когда у меня появится свободное время. Придется остановиться и посмотреть, кем я стала, кто я теперь такая. А что, если мне не понравится та, кем я стала? Что, если я увижу лишь скучную тетку среднего возраста, которая всю жизнь отдала своим детям, а теперь, когда они выросли, у нее ничего своего не осталось и она только и может, что лезть к ним в жизнь? Что, если во мне ничего своего больше нет? Никаких внутренних ресурсов? Были, да сплыли?

У нас на работе полно проектов чисто для освоения бюджета, так, в рамках одной из таких расходных статей наши власть предержащие пригласили консультанта, чтобы провести с нами беседу и убедиться, что все сотрудники – нормальные вменяемые люди без латентных психических отклонений и желания броситься на коллег с дыроколом. В ходе моей беседы был момент, когда консультант попросила меня назвать десять вещей, которые я бы хотела сделать для себя самой.

– Ахаха! – рассмеялась я. – Всего-то десять? Боюсь, что их намного больше, десяткой не обойдемся! Перво-наперво приму расслабляющую ванну. Затем погружусь в чтение и при этом обязательно сделаю так, чтобы дети не мешали моему полуденному отдыху ни лично, ни через эсэмэски, ведь я отправлю их к отцу. А потом… после этого…

– Продолжайте, не торопитесь, – любезно промолвила консультант.

– Ээмм, даже не могу определиться, – соврала я. – Потом я… прям не знаю. – Вообще не знаю, что потом. Господибожемой! А что я потом делать-то буду?!

Консультант заверила меня, что такой ступор вполне понятен, многие сталкиваются с трудностью составить список занятий, хотя первоначально им кажется, что это проще простого. Она посоветовала мне пойти поразмыслить, уделить время самой себе и начать «детокс от стресса». Естественно, я тут же забыла про этот список, потому как дел на работе без того полно, но видно, сейчас пришло то самое время, когда надо составить список дел, которые я хочу сделать для себя самой. Круиз по Нилу, быть может? Хотя если в круизе никого не пришьют, я буду разочарована. Может, отправиться в конный поход? Видела я как-то рекламу такого путешествия, галопом по пустыне до самой иорданской Петры! Но ведь я лошадей боюсь и ездить верхом не умею.

Я продолжала размышлять над списком и одновременно мысленно переставляла мебель и подушки, чтобы скрыть те пятна, что остались на мебели после Эдварда (с винными пятнами мне удавалось справиться быстрее), и внушала себе, что провести субботний вечер наедине с собой – это просто отличная мысль, да и Джейн отписалась, что сегодня домой не вернется, потому как ночует у Оливии. Я воздержалась и не стала просить маму Оливии связаться со мной, чтобы проверить, так ли это на самом деле, ведь Джейн уже почти восемнадцать и ничто не настроит ее против меня больше, чем если я буду перепроверять ее слова. И вообще, она скоро уедет в университет и тогда я совсем не буду знать, что происходит в ее жизни, разве что она сама соизволит со мной поделиться, но молю тебя, Господи, не дай ей залететь или же сесть на иглу до того. Ну, я в том смысле, что не дай ей присесть на наркотики вообще по жизни, а не только до или во время учебы в универе. В любом случае, я надеюсь, что ей удастся поступить в университет, и все зависит от того, как она сдаст выпускные экзамены, а ведь она до сих пор так и не взялась серьезно за подготовку, отмахивается от меня – «Расслабься, мать» – каждый раз, когда я невзначай напоминаю ей, что, может быть, она уже сядет и повторит материал к экзаменам и хотя бы чуть-чуть притормозит с вечеринками наконец?

Я устроилась на диване с бутылкой белого вина и пачкой чипсов, моим питательным и полезным ужином, прикинула, на сколько эпизодов «Ведьмака» меня хватит, пока я не засну крепким сном, и в скольких из них Генри Кавилл обнажит свое тело. Конечно же, такие мысли не политкорректны, ибо объективируют мужчин. И нехорошо думать о Генри Кавилле только как о «зачетном теле». По ходу, мужчинам не нравится, когда их объективируют – такая мысль прослеживалась в интервью с актером Эйданом «Долой рубаху, капитан Полдарк» Тернером. Но мне кажется, что после всех лет, что я слышала от мужиков грубое «Покажи сиськи, телка!» и вынужденно улыбалась на такое хамство в реальной жизни, я заслужила право позалипать на крепкое мускулистое тело хотя бы на экране, и пусть это станет очередным ударом по патриархату и двойным стандартам. Если на то пошло, мужчины в долгу перед нами за то, что абъюзили нас, женщин, на протяжении тысячелетий, и мы, женщины, заслужили право объективировать их сейчас так же долго, как и они нас. Лишь спустя много веков мы будем с ними квиты и согласимся, что нельзя сводить личность лишь к кубикам на животе и увесистому прибору.

Я уставилась на свой телефон и подумала, а хватит ли у меня духу, чтобы позвонить своей матери, как и полагается любящей дочери. Решила, что не хватит. В данный момент все наши с ней телефонные разговоры сводятся к тому, что она подробно, в мельчайших деталях расписывает, каких первоклассных репетиторов Джессика наняла для своих наичудеснейших, наиталантливейших чад, особенно для Персефоны, первенца-золотца, несравненной, единственной внучечки, которая претендует на сто баллов из ста, которая затмит всех в Кембридже, как и ее мать Джессика в свое время, после чего ей прямая дорога в юные премьер-министры. Мама с Джессикой лишь фыркнули на мое замечание, что вообще-то средний возраст для премьер-министров в этой стране пятьдесят с лишним лет (а что такого, я загуглила), и после трех лет экстерната в университете, предположительно, Персефоне понадобится уложиться в три года, чтобы найти округ, от которого избираться, и провести предвыборную кампанию, и вот только тогда она сможет стать премьер-министром и, возможно, побьет рекорд, установленный в начале девятнадцатого века Уильямом Питтом-младшим, который стал премьер-министром в двадцать четыре года. Джессика что-то вякнула, что они сдадут все экстерном и наймут еще больше репетиторов, хотя сама Персефона умоляла своих родителей позволить ей отдохнуть после школы, взять год на передышку и говорила, что она не хочет становиться премьер-министром и заниматься политикой, да и в Кембридж ее тоже не особо тянет, ведь ее больше привлекает Манчестер.

Я очень надеялась, что в вечернем эпизоде «Ведьмака» будет еще одна жаркая сцена в бане, но тут позвонил Саймон. Я сразу забеспокоилась. Обычно Саймон всегда общается текстом, а если он начинает звонить, значит, случилось что-то серьезное.

«Ну ведь вечер субботы, Саймон! – ругнулась я про себя. – Не мог ты подождать до понедельника, когда я буду на работе разгребать очередную кучу и твое сообщение погоды не испортит? – Почему-то я даже мысли не допустила, что его известие может касаться наших ненаглядных деток, ведь тогда по-любому мне придется спешить им на выручку, но в таком случае они бы сами мне позвонили, хоть я им и все время внушаю, что у них два родителя, которым они могут звонить в случае необходимости / просить о помощи / требовать поддержки / подбросить куда-либо / внести залог (до внесения залога не доходило еще, пока. Интересно, требуется ли вносить залог за несовершеннолетних?)»

Пришлось ответить. Взяла трубку и довольно сухо сказала:

– Привет, Саймон. Что тебе надо?

– Э-э, ну это, я подумал, не хочешь ли ты сегодня вечером со мной поужинать? – радостно спросил Саймон.

– В смысле? В ресторане? – с подозрением ответила я вопросом на вопрос, на случай, если он намеревался нагрянуть в гости и загипнотизировать меня, чтобы я начала варганить на скорую руку «простенькую» лазанью, ведь, по его мнению, лазанью готовить – раз плюнуть. Вот реально, убежденность одного из супругов, что готовить лазанью – легко, должно быть внесено в список причин развода как непристойное поведение!

– Ну да, в ресторане! В итальянском, например?

– Полагаю, если ты приглашаешь, значит, ты и платишь за ужин? – выясняла я все детали. На дворе, может быть, и двадцать первый век, и я безусловно считаю себя сильной независимой современной женщиной, но ужин на халяву – это ужин на халяву, особенно с учетом всех тех многочисленных поганых лазаний, что мне пришлось готовить в браке с Саймоном, так что он мне должен.

– Ну разумеется! Ну так что, ты за? Мне просто нужно кое о чем с тобой переговорить.

Ах, вот оно что. Ему что-то от меня нужно. Либо он хочет, чтобы я приглядела за их колченогой кошкой, пока они с Мариссой будут на парном ретрите прохлаждаться (хотя вряд ли, подозреваю, что Марисса мне не доверит свою ненаглядную киску), либо он сейчас объявит, что у Мариссы будет ребенок или что они решили пожениться, или и то и другое вместе. Однако они не могут с ней сейчас зарегистрировать брак, ибо мы с ним еще юридически не оформили наш развод окончательно. Ах, вот оно что! Развод! «Эллен, дорогая, замечательная Эллен, такая милая и покладистая, самая лучшая бывшая женушка, давай уже покончим со всей этой бумажной волокитой! Избавь ты меня, пожалуйста, от всех этих юридических условий, что связывают нас, освободи ты меня от этих пут, которыми я был привязан к тебе на протяжении стольких мрачных, нудных, отупляющих лет, избавь меня от себя, пусть все останется лишь грустным воспоминанием, забудем все, ведь у меня теперь есть светящаяся, лучащаяся, блестящая Марисса, с ней я чувствую себя самым счастливым мужчиной на свете, она осчастливила меня своим согласием стать не только моей женой, но и матерью моего ребенка, для которого я, наконец, стану настоящим отцом, а не буду как с предыдущими детьми вечно уставшим после работы, спихивающим все на твои плечи, потому как это материнская работа, но сейчас благодаря Мариссе, нашим парным ретритам и семейной терапии на меня снизошло, я преисполнился и стал новым человеком, который уже не залипает в телик и не смотрит тупых “Махинаторов”, так что эти благословенные дети от нашего с Мариссой чудесного союза вырастут замечательными и завидными наследниками, которые всегда буду послушно есть овощи и слова плохого при этом не скажут!»

– Эллен? Эллен, ты там еще? Что молчишь? – прервал мои мысли Саймон.

– Да тут я, – вздохнула я. – Ну ладно, давай поужинаем. Только тебе придется за мной заехать, а то я уже вина накатила.

– Не вопрос, заеду через полчаса, окей?

– Лучше минут так через сорок пять, – мрачно ответила я. У меня стало уходить больше времени, чтобы привести себя в презентабельный вид, не исключаю, что на ужине может быть и Марисса, вся такая окутанная духами и туманами, так что мне точно потребуется больше времени на сборы.

Ну вот реально, если они ко мне пристанут, то что мне делать? Только согласиться на развод, размышляла я, нанося тушь. И почему тушь ложится лучше, если не только распахнуть глаза, но и раскрыть при этом рот? Но до того, как я соглашусь, сначала закажу себе лобстера и стейк из филе, раз уж Саймон собирается платить за ужин, – с паршивой овцы хоть шерсти клок. А потом я могу притвориться, что их известие повергло меня в такую эйфорию, что злорадно закажу еще самое дорогущее шампанское и предложу тост за молодую пару, и пусть этот скряга поперхнется, когда увидит, сколько стоит бутылка, должна же я хоть на чем-то отыграться. Хотя Марисса, вероятно, начнет возражать и требовать поменять на какое-нибудь этичное экологичное справедливо-торговое винцо. Она же помешана на этичном бизнесе, и каждый раз в ее присутствии я чувствую себя виноватой, что заказываю большущий жирнющий бургер, в то время как она обходится салатом из зелени и семян.

Решено! Марисса с ее салатами и проповедями об этике бизнеса – не моя проблема (мой друг Сэм как-то попенял мне, что я напрасно взъелась на Мариссу с ее этичным питанием, более того, поедание салата не является преступлением против человечности, как я пытаюсь это представить), теперь это целиком и полностью проблема Саймона, и пусть он слушает ее этичную галиматью до конца своих лет. В том смысле, что это его личное решение. Ведь когда-то и мы с ним верили, что проживем вместе всю жизнь, и посмотрите, чем это закончилось.

Но если Саймону так уж невтерпеж жениться на Мариссе, то я за них рада и не буду со своей стороны чинить никаких юридических препятствий. Более того, даже если он и не женится на ней, то я все равно подпишу все бумаги. Давно пора поставить штампы и подписи на всех документах (их там так много, я, если честно, не разберу, что там делать надо) и поставить точку в этом деле. Закрыть эту страницу. Как зрелые сознательные взрослые люди. Хотя мне бы хотелось завершить эту историю так, как сделала одна дама, которая продала «Мазератти» своего неверного дружка-диджея на eBay за фунт, а потом дозвонилась к нему на радиошоу и в прямом эфире сообщила ему об этом…

Саймон приехал в очень приподнятом настроении.

– Спасибо, что согласилась встретиться. Я не был уверен, что ты так быстро соберешься, – сказал он.

Он приехал один.

– Ой, а Марисса нас в ресторане будет ждать? – спросила я.

– Нет, она на ретрите своем йожится, в смысле, йогой занимается, – пояснил Саймон. – Будем только мы с тобой. Ты не против?

– Нет, не против, – сказала я, а сама саркастично подумала, что я бы, наверно, тоже выглядела намного моложе своих лет, если бы проводила столько же времени вдали от суеты и тягот мирских, что и Марисса.

Велико было мое разочарование, когда выяснилось, что в ресторане нет лобстеров, но я решила, что в отсутствие надменной Мариссы и ее чопорного высокоморального салата мне не нужно отмахиваться от мыслей, какое фантастическое будущее ждет их с Саймоном, как только я подпишу ему вольную, а потому я не стала заказывать дорогие блюда – ее же нет, – чтобы ей насолить. Я взяла пасту, потому как если не можешь определиться, выбирай углеводы.

– Итак! – начала я, наколов оливку на вилку. Мне казалось, что поедание оливок всегда производит впечатление изысканного и элегантного вкуса, хотя во рту от них солено и пусто. Я двадцать лет пытаюсь повзрослеть и полюбить оливки, но увы, никак, потому я смирилась, что никогда не пойму и не приму оливки в качестве еды.

– О чем это ты хотел со мной поговорить?

– Ну, – замялся Саймон. – Наверно, надо было давно об этом с тобой поговорить, но все никак не подворачивался удобный случай. А теперь, боюсь, тебе покажется, что я перехожу черту и давлю на тебя… – начал он вилять.

– Продолжай, – сказала я, и за первой разочаровывающей оливкой последовала вторая.

– Ну, через пару недель Джейн исполнится восемнадцать, ведь так?

– Верно, я на всю жизнь запомнила тот день, когда из меня вылезла твоя большеголовая дочь, – с едва скрываемым сарказмом произнесла я, хотя потом пожалела, ведь с бывшими не стоит обсуждать свои дамские прелести, изуродованы они деторождением иль нет. – Хотя обычно я напоминаю тебе о днях рождения твоих детей! – аккуратно свернула я разговор со своих интимных подробностей в сторону того, кто у нас больше всего виноват в том, что мы развелись, но вина Саймона в моих родовых травмах также неоспорима, потому как это же его дети распотрошили мне все внизу.

– Да-да, я знаю, – замялся он опять. – Ну, я хотел сказать, что дело вот в чем.

– Ой, да говори ты уже, Саймон, – не сдержалась я. – Выкладывай, что ты там хотел сказать. Ты что, отправляешься в отпуск и тебя не будет на этом знаменательном событии, когда твой первенец наконец вступит во взрослую жизнь, и теперь тебе понадобилось меня уговорить, чтобы я все это преподнесла твоей дочери так, чтобы она не обиделась и не дулась на тебя?

– Нет же! – возмутился он. – Конечно, нет! Я купил ей машину. Она же все время повторяла, что хочет машину, что ей нужна машина, а у меня на работе один чувак продавал свою тачку, и я подумал, что это хороший вариант, поэтому взял и купил для нее. От нас двоих – от тебя и от меня. Чувак сделал мне скидку по знакомству, – добавил он с гордостью.

У меня сердце упало.

– Подожди, Саймон! Даже со скидкой, у меня нет денег, чтобы отдать тебе половину суммы за машину! И я не могу сейчас даже на автостраховку раскошелиться, а ведь еще потребуются деньги на бензин и прочее. Прости меня, но тебе реально надо было сперва обсудить это со мной. Это же нечестно, не сказав мне ни слова, не поставив меня в известность, пошел и купил у меня за спиной машину, и теперь думаешь, что я запросто отвалю половину суммы, я деньги не печатаю же!

Болван. Вот надо было мне заказать стейк! И вино дорогое, а не простое домашнее.

– В этом все и дело! Я не хочу, чтобы ты за что-то платила. Я за все расплатился, а мои родители дадут денег на страховку и еще в придачу на бензин. Я тебе сейчас говорю, чтобы ты потом не обижалась, что я все за тебя решил.

– Ну вообще-то ты взял и сам все решил за меня, разве нет? – сказала я, закашлявшись, как будто оливка попала не в то горло. На самом деле у меня комок в горле встал и слезы навернулись оттого, что я так плохо подумала о нем и что я такая жалкая и безденежная и не могу сама сделать подарок для Джейн, а ведь она будет на седьмом небе от счастья. Но я попыталась переломить это чувство и порадоваться за Джейн, а также за Саймона, который наконец-таки созрел для широких жестов, но мне это не удалось, потому что я представила, как все те подарочки, что я выбирала для нее, померкнут перед машиной, которую ей подарит ее папочка, и это единственное, что она будет помнить всю жизнь о своем восемнадцатом дне рождения: «А что тебе подарили, Джейн? – О-о-о, мне же папочка подарил машину. – Вау! Круто! А что мама тебе подарила? – Что-то я и не припомню».

– Ну, если я не скидываюсь, то получается, что подарок не от нас двоих, так? Он от тебя и Мариссы!

Несмотря на тот факт, что я разработала довольно грамотную приложуху (доход от которой позволил закрыть ипотеку за наш семейный очаг) и сейчас зарабатываю почти столько же, сколько и Саймон, мой личный бюджет намного меньше, чем у него, потому как оба ребенка большей частью на мне, и хоть он исправно вносит по закону причитающиеся алименты, реальность такова, что основное финансовое бремя по содержанию детей лежит на мне. Ведь это я вывожу их на каникулы. Я покупаю им одежду и обувь, особенно обувь дорого обходится, изнашивается до дыр посреди учебного года, а из брюк Питер вырастает каждый месяц, потому что он жрет как на убой и растет как на дрожжах, а куцые юбки на Джейн сменяются с калейдоскопической скоростью и стоят эти мини уйму фунтов, что возмутительно, ведь лоскуты ткани, которые пошли на эту самую юбку, стоят приблизительно полпенса, но Джейн об этом и слышать не хочет, потому что все сейчас такое носят. А еще мне приходится кормить всех их друзей, когда те высаживаются десантом на ночевку у меня дома, и это я еще не считаю все те мелкие, но неизбежные траты на то и на се на каждом шагу. Но Саймону невдомек, что существуют такие накладные расходы, ведь он раз в месяц отстегнул алименты и свободен дальше тратить всю свою зарплату на себя любимого. Или не тратить – ведь Саймон у нас тот еще скряга, – но дело-то не в этом, а в том, что у него есть выбор и он может откладывать деньги, в то время как я постоянно выгребаю все до последнего гроша на неожиданные финансовые «сюрпризы» от детей.

Ну конечно же я знаю, что у меня куда лучшая ситуация, чем у миллионов других людей, ведь у меня хорошая зарплата, и мне повезло, что бывший муж исправно платит алименты на своих детей и его не надо долбить судебными приставами, и я не за чертой бедности в конце-то концов. Я просто не могу себе позволить покупать машины направо-налево, и потому в глазах его детей я, наверное, не самый обеспеченный родитель, а Саймон у них теперь будет кем-то типа богатенького папаши Кэмерона из фильма «Выходной день Ферриса Бьюллера», у которого дома целый автопарк (хотя вряд ли, Марисса ему не позволит такую бессовестную роскошь по одной простой причине: это же вредно для окружающей среды), а я тем временем паникую и пытаюсь наскрести денег на учебу в университете для Джейн, а через пару лет и для Питера.

– Это подарок от нас с тобой, – настойчиво повторил Саймон. – Я знаю, что ты тратишь на детей больше, чем я, и потому так будет справедливо.

Вот тут-то я буквально подавилась оливкой. И какого черта я продолжаю есть эти мерзкие оливки? Чтобы Саймон взял и открыто признал несправедливое распределение финансовой ответственности между нами – такого раньше не было!

– И потом, если бы ты не провела столько времени, сидя дома с детьми, не работала урывками на парт-тайме, наверное, твоя карьера была бы намного успешнее и ты бы достигла намного больше, чем я сейчас. Так что я у тебя в долгу. И это подарок от нас с тобой, так мы Джейн и скажем. Мы с тобой вместе купили для нее эту машину. Вот так.

Этот исторический момент был несколько смазан тем, что нам принесли наш заказ и надо было соблюсти дурацкий церемониал: сколько пармезана натереть и не нужно ли подсыпать перца из гигантской фаллической мельницы в руках официанта, ведь очевидно, что перец из перечницы на столе не обладает той остротой, что сыпется из огромного деревянного дилдо. И я всегда впадаю в замешательство, решая, какое количество пармезана и перца будет приличным, чтобы не показаться крохоборкой, хотя официант пока сыплет, сам про себя уже давно окрестил тебя жадиной, но с другой стороны, паста карбонара – ничто, если ее не сдобрить горой пармезана и перца.

Наконец труппа комедиантов-официантов закончила свое мини-представление у нашего стола и удалилась восвояси, вот тут я и спросила: «А чему я обязана такой щедрой осознанности?»

Поймите меня правильно, я же годами просила, рыдала, билась в падучей, умоляла и орала на Саймона, пытаясь донести до него, сколько сил я вкладываю в наши отношения, в наш брак, в наших детей, на что он всегда отпирался и обвинял меня в «чрезмерно эмоциональной реакции» и настаивал, что он тоже вносит свою лепту и ничего несправедливого или же неравного нет в том, как между нами поделены обязанности, будь то финансовые тяготы, работа по дому или же эмоциональный вклад.

Было заметно, что Саймон смутился от моего вопроса.

– Ну, знаешь, ретриты эти, на которые меня вывозила Марисса.

– Это когда Джейн сдавала экзамен по вождению?

– Ага, там было много ерунды, но среди прочего были и полезные моменты.

– Что ж, прелестно, только я не совсем понимаю, как ваши совместные с Мариссой медитации, или как вы там еще достигали просветления, сработали лучше, чем мое многолетнее битье головой о стену и призывы меня услышать?

– Там было упражнение на благодарность. Благодарность своим партнерам. Я благодарен Мариссе за многие вещи, и это очевидно, ведь она очень добрая, она страстно верит во все свои принципы, не боится высказывать свое мнение, отстаивает то, что считает правильным, и секс у нас…

– Достаточно, будем считать, что ты ей благодарен за секс и хватит об этом, спасибо!

– Прости, я не о том хотел сказать. Это все, конечно, хорошо. Но ничто из того, что у нас с Мариссой есть хорошего, не повлияло значительно на мою жизнь, на то, кем я являюсь теперь. И потом, все эти вещи – я и в тебе их ценил тогда и признателен тебе за то, кем ты была в моей жизни и что сделала для меня. А потом я вспомнил тот ужасный период, когда мы ходили на семейную терапию и психотерапевт спросила меня, что я в тебе ценю, а я ляпнул, что твою лазанью. Мне было стыдно. Тогда я был придурком, неудивительно, что ты злилась, к тому же я в конце еще добавил, что нам надо отдохнуть друг от друга, и еще так удивился, когда ты затеяла бракоразводный процесс…

– Кстати, о разводе, – подхватила я.

– Нет, Эллен, подожди, дай мне сперва закончить свою мысль. Я к тебе был несправедлив, очень долго. А ты для меня столько сделала, но я этого не ценил, хотя должен был. Ты значишь для меня намного больше, чем просто лазанья, – торжественно закончил он.

– Что ж. Спасибо. Хотя комплименты ты никогда делать не умел и до сих пор не научился. Но я признательна тебе за осознание, что я значу больше, чем лазанья, и за то, что хоть сейчас ты попытался высказать благодарность. Полагаю, ты не откровенничал об этом с Мариссой во время ретрита? Не думаю, что она оценила твои излияния.

– Нет, конечно, нет. Было бы как-то бестактно, – смиренно заявил он. – Но мне хотелось это высказать тебе, сказать, что я виноват и действительно тебе признателен за все. И я подумал, может быть, покупка машины для дочери станет первым шагом, чтобы отблагодарить тебя. За все то время, что не ценил тебя.

– А что Марисса думает про все происходящее, про машину что она говорит?

– Да ничего особенного. Она, конечно, хотела бы, чтобы мы ограничились электросамокатом, но особенно не кипятилась.

– Саймон, «не кипятилась» – это не показатель, – заметила я осторожно.

– Ну я же не скажу «кипятком писала», это неприлично, – усмехнулся он. – Хотя ты сама очень часто так выражаешься, особенно когда речь заходит о моей сестре.

– Как там Луиза? – вежливо поинтересовалась я.

– В Ковентри, проводит поэтические семинары в юрте.

– Господи, не повезло ковентрийцам, – вздохнула я. – Мало их бомбили во время войны, так теперь Луиза со своей тяжелой артиллерией. Что она там делает на поэтических семинарах?

– Понятия не имею, – нетерпеливо прервал меня Саймон. – Давай не будем о ней сейчас говорить.

– Отчего же, мне нравится обсуждать Луизу. По сравнению с ней чувствуешь себя нормальным человеком.

– Эллен, тебе нравится хулить и осуждать Луизу, – строго сказал Саймон. – Ну, как думаешь, Джейн понравится наш подарок?

– Она будет в экстазе. И я тебе премного благодарна, что признал наконец мой вклад в воспитание наших детей. Пусть хоть поздно, пусть и на парном ретрите с кем-то другим, а не со мной, но тебя наконец осенило. Подумать только, каких высот озарения ты достигнешь, если поедешь туда еще раз!

– Не знаю, поеду ли я еще раз, – задумчиво протянул он. – Там кормят только чечевицей. Меня там так пронесло, думал, что не остановлюсь.

– Ну не за столом же!

– Извини. Если исключить чечевицу, то в остальном все было очень полезно. Изначально я был скептически настроен, но потом много чего нового узнал.

– Ну и отлично, я рада за тебя. За вас обоих, – нехотя выдавила я из себя.

А Саймон-то на месте не стоит, взрослеет и саморазвивается, мне бы тоже не помешало повзрослеть – и тут я напомнила ему, что нам надо официально развестись.

– Да, – медленно согласился он. – Я помню, Марисса тоже все время напоминает об этом. И что вы с ней обе так торопите события? Разве то, как есть сейчас, тебя не устраивает?

– Ну мы же с тобой в серой зоне, в том смысле, что мы официально не в разводе, но мы и не в браке. Что если один из нас захочет вступить в новый брак?

– Ну вот тогда и поговорим. Ты что, замуж собралась?

– Я – нет, у меня даже бойфренда сейчас нет. Вряд ли я в ближайшем будущем замуж соберусь. (Господибожемой, а ведь надо бы выйти замуж, пусть фиктивно, пусть только ради визы для какого-нибудь бедолаги из третьего мира, просто чтобы не говорить это мерзкое слово «бойфренд». И уж тем более «партнер» – криповее слова не придумаешь. Почему еще не придумали название для твоей второй половины, пока ты не в браке и тебе уже за сорок?) А что, если один из нас уедет в Австралию, а другой захочет в новый брак вступить, а мы официально не в разводе, тогда второму придется месяцами отлавливать на бескрайних просторах австралийского буша того, кто бегает с дикими собаками динго без связи с цивилизацией, как в австралийском сериале «Летающие врачи», там еще дети на ранчо делают уроки по радио, и тогда кому-то из нас придется лететь через весь земной шар, чтобы в последний момент получить заветную бумажку о расторжении брака за подписью всех сторон? Слишком много лишних телодвижений, тебе не кажется?

– Во-первых, в эпоху интернета, я уверен, даже в австралийском буше дети давно уже не учатся по радио, как ты это себе представляешь. Во-вторых, я не совсем с катушек съехал, чтобы свалить ни с того ни с сего в Австралию. А ты туда собралась, что ли? В-третьих, такие отчаянные сценарии разыгрываются только в твоей голове, потому что ты у нас помешана на бестолковых романтических комедиях, а то, что происходит в сериалах, вряд ли возможно в реальной жизни.

– И невозможное возможно, – парировала я. – Хотя в таких сюжетах обычно разводящаяся пара попадает в какую-нибудь передрягу, где им на долю выпадают смертельные испытания, они борются с обстоятельствами, дерутся и грызутся между собой, но потом до них доходит, что чувства-то между ними не остыли и они все еще любят друг друга, а новый избранник просто мразь, о котором они не хотят даже вспоминать, так что наши герои бросаются в объятия друг друга и живут потом вместе долго и счастливо. Ха-ха! Можно подумать, такое случается в реале!

– Вот именно, – поддакнул Саймон. – Потому все эти ромкомы – просто выдумка, Эллен. Мы уже такое проходили. Однако если оставить за скобками приключения в Австралии, то ты права, нам надо довести бракоразводный процесс до конца. Я тянул с этим, потому что… – тут он запнулся. О нет! Что это с ним? Он что, собрался признаваться мне в вечной любви, хотя только что безжалостно полил грязью все эти глупые романтические комедии? Вот уж засада! Разве он не в курсе, что такие признания считаются, только если вы оба стоите и мокнете под дождем или же секунду назад были буквально на волосок от смерти, особенно когда один из вас выглядит такой мокрой и жалкой и на ней хороший бюстгальтер пуш-ап? Но не за тарелкой же пасты, когда у тебя в зубах застрял кусок бекона!

Он глубоко вздохнул. Я внутренне сжалась и приготовилась поджечь свою салфетку, только бы избежать каких бы то ни было романтических сцен.

– Ну, дело в том, что Марисса очень часто и непрозрачно намекает, что как только я получу развод, то мы с ней поженимся.

Что? А где, я вас спрашиваю, трепетное признание в вечной любви ко мне? Я же уже заготовила душещипательную тираду, в которой добрыми словами опущу его ниже плинтуса.

– Но это же здорово, нет? – зло спросила я. – Ты разве не хочешь на ней жениться? Она такая вся идеальная, волосы блестят и шевелятся, и она занимается благотворительностью, и вся такая заботливая, и т. д. и т. п. У нее кожа не пористая, такая идеально гладкая, что любой готов жениться!

– Не пористая? Эллен, ты и вправду странная. Да, Марисса, бесспорно, идеальная. Даже чересчур. Я все время чувствую, что не дотягиваю до ее высоких стандартов. Она меня всегда поучает, что хорошо, а что плохо. А я раньше и не задумывался об этом. Например, она говорит, что авокадо – это зло.

– Ну вообще-то я постоянно тебе говорила, что авокадо – это зло, это просто сатанинское зеленое зло, склизкое и мерзкое, которое испортит любую еду. Даже в Daily Mail признают, что авокадо – это зло. Они, правда, гонят волну на Меган Маркл, почему-то ее обвиняют во всех грехах авокадо, а мне непонятно: как она, бедняжка, с авокадо связана?

– А Марисса знает точно: это потому, что авокадо оставляет вредный углеродный след. А не потому, что однажды кому-то авокадо попался в клубном сэндвиче и этот кто-то никак не может отплеваться и до сих пор испытывает иррациональное отвращение к этому фрукту.

– Но тот сэндвич был просроченным, он же весь растекся и измазал зеленой жижей все вокруг!

– Я помню, ты это сто раз повторяла. Я говорю о другом: Марисса против авокадо по разумной причине, потому что она сама очень разумная и правильная, и я считаю, что я недостаточно правильный для нее, и она это понимает.

– Как же она понимает, если собралась за тебя замуж? – удивилась я.

– Мне иногда кажется, что она хочет замуж не столько за меня, сколько просто хочет замуж, – ответил он. – Меня она выбрала как временно подходящую кандидатуру на вакантное место. Да мне все равно, потому что я не хочу на ней жениться.

– Потому что она слишком идеальная? – без всякого сочувствия переспросила я.

– Потому что я не уверен, подходит ли она мне, – печально ответил он.

– Ну, тогда нечестно удерживать ее около себя и притворяться, что ты на ней не женишься, потому что еще не развелся, – мы же можем с тобой хоть завтра развестись. А ты крадешь у нее ее лучшие годы, пока она еще может родить, – совершенно по-ханжески добавила я.

– Ну нет, детей она не хочет, – с облегчением отозвался он. – Говорит, слишком много нас на этой планете.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно, – ответил Саймон. – Она сама так сказала. Марисса же у нас экоактивист и даже авокадо не ест по этой причине. Если человек из-за авокадо идет на такие жертвы, то вряд ли будет тайно планировать ребенка, от которого вреда на этой планете будет больше, ведь так?

– Ну не знаю, тебе виднее.

– Уж поверь мне, – самоуверенно заявил Саймон. – Давай счет попросим? А то уже поздно.

Март

Пятница, 1 марта – день рождения Джейн

Ну наконец-то. Джейн восемнадцать! Моя девочка уже взрослая и может голосовать, может стать членом парламента, может пить алкоголь (уже по закону), может выйти замуж и для этого ей не нужно сбегать со своим возлюбленным в приграничную деревушку Гретна-Грин, может… уж и не знаю, что еще она может делать с восемнадцати лет. Теоретически она теперь вполне легально может смотреть порнофильмы, но благодаря Netflix и интернету кто теперь вообще парится и соблюдает возрастные ограничения или обращает внимание на категорию фильма? У меня были смутные надежды, что по достижении совершеннолетия мои материнские обязанности будут постепенно сходить на нет, а наши с Джейн отношения будут органично переходить в более дружеские, и мы с ней не будем больше мамой и дочкой, а скорее станем близкими подругами, но очевидно, что ничего подобного не происходит, а я так и остаюсь неприкольной матерью, ибо «только неудачники дружат со своими матерями, мать».

Джейн нравились все приготовления в преддверии ее дня рождения, особенно впечатлила ее бутылка водки со вкусом малины Absolut Raspberri, которую я купила с оговорками и прочими предостережениями, но водка была по акции, так что было бы большой оплошностью не воспользоваться специальным предложением. Также она несказанно обрадовалась купону ASOS, который, несомненно, пойдет на заказ куцых одежек без застежек, а я буду переживать, что в мини она подхватит цистит, но «мать, я уже взрослая, так что отвали».

А сегодня утром Саймон пригнал ее машину, справедливости ради нужно отметить, что Джейн была этим весьма довольна. Было много визгу-писку, бесчисленных селфи, пока Саймон пытался толкать лекцию о правилах дорожного движения, безопасном и ответственном вождении и даже хотел дать мастер-класс по замеру масла и замене колеса, но все это прошло мимо Джейн, потому что ей было не до этого – она должна была запечатлеть себя на фоне СВОЕЙ ТАЧИЛЫ и разослать эти грандиозные сторис толпе Эмили, Софи, Милли, Тилли и Оливий.

Когда она наконец забралась внутрь машины, эйфория несколько угасла, потому что там был установлен черный ящик. Я понятия не имела, что такие регистраторы отравляют жизнь всей молодежи по стране, ведь через них страховые компании фиксируют манеру и скорость движения автомобиля, и если юный водитель превышает скорость, слишком резко тормозит, закладывает крутые виражи и вообще творит за рулем дичь, то автостраховщик будет в курсе. Также регистрируется продолжительность поездок, и если ты ездишь слишком часто на короткие расстояния, то с тебя снимают баллы, и когда общая сумма баллов будет ниже нормы, то автостраховка аннулируется. А установка такого регистратора с самого начала, конечно же, снижает стоимость полиса.

Джейн была в шоке. Черный ящик – это отстой. Он никак не вписывался в ее новый чумовой имидж горячей штучки, которая ездит как хочет и куда захочет, мотается повсюду на своей спортивной тачке (в реальном мире более известной как подержанная малолитражка Corsa). Она попыталась поднять бучу, что типа «ее права человека ущемляют, устанавливают приборы слежения и ваще притесняют без ее согласия и ведома».

– Хорошо, милая, – сказал Саймон. – Без проблем: не хочешь ящик – не надо.

– С-с-саймон, – зашипела я, – з-з-засранец, не иди у нее на поводу! Хоть раз в жизни будь ты мужиком, не вали на меня всю эту дрянь!

– Спасибо, папуля, – медовым голоском запела Джейн. – Я знала, что ты меня поймешь. Зачем мне этот дебильный черный ящик, я ведь знаю, как надо водить, и потом, я очень аккуратно и осторожно езжу, так что ящик вообще не нужен.

– Конечно, – продолжал Саймон. – Я все прекрасно понимаю. Но, к сожалению, если не будет ящика, то не будет и машины. Выбор за тобой. Но ты сама говоришь, что ты примерный водитель, так какая тебе разница, есть регистратор в машине или нет, ему будет нечего фиксировать. Забудь про него, пусть просто будет в машине и все.

– Но это же нечестно! – заныла Джейн. – Сперва даришь мне машину, а потом начинается: «Это подарок с условием, делать то, ездить так».

– Очень даже честно, – сурово сказал Саймон. – Выбирай сама, милая. Либо машина, либо автобус.

– Машина, – сдалась Джейн. – Ты выиграл. Спасибо за машину.

– Может быть, ты и братца своего будешь в школу отвозить? – предложила сбоку я.

Оба ребенка вылупились на меня как на сумасшедшую, можно подумать, я предложила им нечто непристойное типа инцеста.

– Там нет места, мама. Я уже пообещала Софи, Эмили и Милли, что буду их возить! – стала заводиться Джейн.

– Да я типа сам с ней не сяду. Она же меня убьет! – со страхом в голосе сказал Питер.

– В машине полно места, – сказала я. – Питер, хоть в день рождения не цепляй сестру.

– Но мама, он же огромный, он там всех раздавит, и потом в машине будет вонять, потому что он пердит и потеет, причем специально, чтобы всех вывести из себя!

– Прикиньте, я буду в школу с девчонками приезжать, как слюнтяй. Да меня все уважать перестанут! – продолжал ужасаться Питер.

– Твой брат не такой уж и вонючий, и он потерпит и не станет пердеть в машине, хотя бы в день рождения. Да, Питер? И я уверена, что в школе тебе все обзавидуются, ведь ты такой классный чувак, приехал на тачке с девушками. Даже подумают, что одна из них – твоя подружка! – продолжала я давить оптимизмом.

– Мам, нет, это так не работает. Он же будет выглядеть как лузер, а мы как лохушки в его компании.

– Точно, мам, Джейн дело говорит. Можно не надо, а?

Я вздохнула. По крайней мере, дети впервые сошлись во мнении и даже признали, что кто-то из них двоих прав, это же маленькая победа! Иногда единственное, что их сближает, – это консенсус, что мама не права.

– Ну и ладно, – ответила я. – Джейн, тебе лучше тогда уже ехать, раз ты собираешь всех подружек по дороге, а тебе, Питер, пора топать на остановку, а то автобус пропустишь.

– Мам, а ты че, меня не подбросишь? – загундосил Питер. – Мне еще надо мешок с физрой найти, а то я столько времени потерял, пока тут с машиной разбирались.

– А что ты время терял, пялился на чужую машину? – надменно бросила ему Джейн из окна своей машины, тут она втопила, думала газануть на глазах у изумленной публики, но машина сразу не завелась и еле тронулась с места.

– Вообще-то, Эллен, меня тоже нужно подвезти, – заметил тут Саймон. А я смотрела вслед удаляющейся машине Джейн и думала, увижу ли я свою дочь живой снова. – Моя машина дома же осталась. Может, ты подбросишь меня до работы, а Питера в школу?

– Ладно, – вздохнула я. Вот странно, в семье появилась еще одна машина, а мне все равно всех развозить, будто я таксист!

Все эти годы я мечтала и планировала, как мы будем праздновать семьей восемнадцатый день рождения Джейн. Все эти восемнадцать лет я только об этом и думала. Иногда, в самые трудные моменты, когда Джейн была совсем маленькой, мне казалось, что она никогда не вырастет, что все свои ночи я обречена проводить без сна у ее кроватки, кормить, успокаивать, убаюкивать, искать соску, вытирать попу, смотреть «Телепузиков», распевать без конца вместе с ней наивные глупые песенки «тили-тили, трали-вали», предаваться иллюзорным мечтам и представлять, когда же ребенок наконец вырастет и сможет поддерживать беседу более осмысленными репликами, а не только «Неть! Не буду! Печенька! Адай! Балда! Не любти!».

Джейн из моих фантазий мало походила на реальную Джейн. Та идеальная Джейн совмещала в себе лучшие качества любимых героинь моих детских книжек – Анны из «Зеленых крыш» и Кэйти Карр (только без инвалидности, само собой). Нежное воздушное создание, эльфийская принцесса или феечка, хозяйственная, заботливая, преданная семье и долгу, не поднимает голову от книги, не перечит своей матери, а наоборот, безгранично ей доверяет, беспрекословно внимает ее словам и советам. У нас с ней одинаковые интересы и увлечения, и мы ходим вместе на балет. Вообще-то балет у нас один раз был. Я там еще уснула, так Джейн меня растолкала, начала хныкать, что ей скучно и когда уже будет антракт и мы пойдем в буфет есть обещанное мороженое. Хотя воображаемая Джейн, наверное, была бы слишком приторна и неуживчива.

Однако реальная Джейн не менее неуживчивая, настырная, противная, идущая наперекор всему и вся: «Господибожемой, мать моя, ну почему ты такая тупая?» Конечно, все, что исходит от матери, это глупо, бессмысленно, старомодно, ненужно и тупо. Может быть, наступит такой день, когда она спросит моего совета, но пока что мы застряли на фазе «Не учи меня жить!».

А посему наш дружный семейный праздник пошел совсем не так, как я себе фантазировала все эти годы. Я-то мечтала, что мы с Джейн наденем пусть не совсем идентичные наряды, но хотя бы дополняющие друг друга по стилю и палитре (вот я глупая дурочка, да что с меня взять, я же страдала от недосыпа тогда), будут брызги шампанского, восхитительные канапе и вкуснейший торт, Саймон и я сияем от гордости, произносим совместный спич во славу Джейн и ее блестящего будущего, и все-все-все будут знать, какая же мы замечательная идеальная семья.

Первый удар по моему прекраснодушному визионерству нанесла я сама, разведясь с Саймоном. Второй удар последовал от Джейн, у которой было свое видение, как отмечать свое же восемнадцатилетие, а именно с ордой подростков, совершающих набег на мой дом, чтобы разогреться «перед» (современное юношество не способно изъясняться не то что законченными предложениями, а хотя бы связными словосочетаниями, а все потому, что их общение в мессенджерах сводится к аббревиатурам и отдельным буквам, теперь им внапряг полностью набрать «окей» – вместо четырех букв обходятся двумя – «ок», и потому разогрев у нас дома перед вечеринкой у них просто называется «до»). То есть «до» самой вечеринки они будут раскочегариваться дешевым, а то и просто халявным, позаимствованным в родительском баре алкоголем, чтобы потом на дискаче не разоряться на выпивку в баре («Слушай, мать, не говори “дискач”! На дворе не девяностые, и это не те ночные клубы с дискотеками, на которые ты ходила. Ваще все по-другому, мать!»). Вот так, а не то воздушно-кисейно-ванильное празднование, что рисовалось в моем воображении. Я еще у нее спросила: а что будет со всеми ее корешами, которым еще нет восемнадцати, они как в клуб собираются попасть? Меня удостоили уничижительным взглядом и сухой репликой, что у всех давно есть липовые ксивы. На этом я решила отставить расспросы, потому как могло выясниться, что и у Джейн была липовая бумажка задолго до ее восемнадцатилетия. А какой смысл сейчас это обсуждать: если она не попалась с такой липой тогда, то теперь ей это не грозит вообще, так что хвала Господу за малые милости. Я ведь все эти годы только на том и продержалась, что уповала на Его милосердие.

Ясно-понятно, что ни о какой хотя бы отдаленной схожести наших одеяний не могло быть и речи. Даже если бы я, наивная дурочка, и заикнулась про это, то шансов надеть хоть что-то слегка смахивающее на шмот Джейн у меня не было. Я говорю шмот, потому как назвать платьем те носовые платочки, которыми она прикрыла там и сям свое тело, было нельзя. Саймон дар речи потерял, когда увидел ее в таком облачении, а когда пришел в себя, то начал шипеть мне, чтобы я заставила ее прикрыться каким-нибудь кардиганом. Незадолго до того, как нагрянула толпа ее друзей, Джейн спустилась ко мне на первый этаж, где я хлопотала, расставляя не столе фужерчики и тарелочки.

– Мам?

– Да, милая? – отозвалась я, на автопилоте подсчитывая, хватит ли стаканов на всех и есть ли у меня запасные стеклянные банки – если все-таки нет, я всегда могу рассчитывать на коллекцию пустых банок из-под «Нутеллы», которая у меня растет с пугающей скоростью.

– Мам, ты можешь на минутку отвлечься? Я хочу тебе кое-что сказать.

– Конечно, доченька, извини, – ответила я, а сама вспоминала, где у меня лежат салфетки и не нашел ли Питер среди салфеток мою заначку из чипсов.

– Я хотела сказать тебе спасибо, мама, – под нос себе пробурчала Джейн.

– За что, малыш? – удивилась я. – Как думаешь, мы достаточно пицц заказали?

– Мама! За все, ну вот типа за это все!

– Все это?

– Ну да, я знаю, тебе было трудно в последнее время и все такое, но все равно, спасибо тебе. Что возилась со мной. Что все делала для меня. Что ты моя мама.

– Ой, доченька! – в горле у меня комок встал. – Что же ты за это благодаришь. Я же мама твоя, все мамы так делают.

– Ну, ты делаешь это лучше всех. Так что спасибо тебе, мама!

– Солнышко, иди сюда, я тебя обниму.

– Ой, не, можно не надо. И еще, мам?

– Да, золотце?

– А ты в этом собираешься весь вечер ходить?

– А что, нравится? – я горделиво разгладила свой топ с блестками в надежде, что она скажет что-то похвальное о моем чувстве стиля и моды, и это станет еще одним нечаянным признанием в ее дочерней любви.

– Ты выглядишь как Джо Экзотик.

– Кто это? Это нормально?

– МАМА! Ты что, не видела «Короля тигров»? Это ненормально, ваще, ни разу!

– Ой! А что же мне делать теперь, переодеться?

– Ну, если тебе в этом норм, то не надо. А если нет, то лучше переоденься.

Я не поняла, что она имела в виду, но времени на переодевание у меня не было, так что топ с пайетками остается на мне.

В общем и целом все прошло довольно неплохо. Набежавшая школота дружно накатила просекко и «будвайзера» и превратилась в шумную и гогочущую биомассу, заглатывающую в мгновение ока несчетное количество пицц (куда там я со своими элегантными миниатюрными канапе), и все вроде шло по плану, но, к моему изумлению и недовольству Джейн, потому как мы с ней до этого договорились, что ни при каких обстоятельствах, ни за что я не буду раскрывать рта перед ее друзьями, тут этот дебил Саймон требует тишины и предоставляет мне слово.

Он постучал ножом по бокалу, повернулся к Джейн и объявил: «Милая, я с трудом верю своим глазам, ты стала такая взрослая! Ведь ты же родилась буквально каких-нибудь пять минут назад, и вот надо же – тебе восемнадцать, ты вступаешь во взрослую жизнь и отправляешься в большой мир, чтобы показать всем, как надо жить. Не переживай. Я, было, подготовил презентацию в PowerPoint с фотками и анекдотами из твоего детства, но Питер меня отговорил, а потому буду краток. Джейн, ты сильная, независимая, бесстрашная, и я тобой горжусь как никто другой. Я предлагаю поднять тост за мою красавицу дочь, за прекрасную Джейн. Не давай спуску никому, иди по жизни смело, ничего не бойся!»

Джейн сначала пыталась испепелить его взглядом, но потом смягчилась и заулыбалась. Не такую речь представляла я в своих мечтаниях, но и эта тоже годилась: Саймон умудрился не запороть и не опозорить свою дочь перед толпой ее друзей. Надо было видеть лицо Мариссы, пока Саймон толкал тост, это что-то! Она состряпала такую моську, как у мопса, от фальшивой улыбки все лицо пошло складками, и губы свои тонкие, как у кошки, вытянула от уха до уха, хоть завязочки пришей – ну вы поняли, что моих анималистичных аналогий недостаточно, чтобы описать творящееся у нее на лице.

Приехали заказанные такси и увезли разогретых тинейджеров в город тусить в ночных клубах. Дома остались я, Саймон с Мариссой, Ханна со своим Чарли (малыша Эдварда оставили на попечение матушки Чарли), мама Ханны, нестареющая миссис П., дражайшие друзья Сэм и Колин, которые приходились также отцами лучшей подруге Джейн Софи и лучшему другу Питера Тоби. Питер, конечно же, выпросил, чтобы Лукас и Тоби остались у нас тоже: затарившись семейными пачками чипсов, эта доблестная троица долговязых разящих подростковым смрадом недорослей устроилась наверху и снова вступила в непримиримый вечный бой с демогоргонами и прочей нечистью в интернете. От них шума немного – так, упадет иногда что-нибудь с глухим стуком, а в целом их не видно не слышно, так что их как бы и нет.

– Отлично все устроила, дорогуша! – сказала миссис П. – У тебя все прекрасно вышло. Я знала, что у тебя получится. Так что первый пошел, второму подготовиться!

– Мама! – встряла Ханна. – Ну что ты такое говоришь, ты же так о своих внуках не думаешь?

– Думаю, и еще как! – миролюбиво ответила миссис П. – Растить детей – это неблагодарное занятие, ты уже сама в курсе. И первые двадцать лет вообще непроглядное и выматывающее рабство, не говоря уж обо всей той мути, что приходится разгребать. Но как ни странно, спустя какое-то время оглядываешься назад и ничего плохого не можешь вспомнить, только хорошее, и даже как будто скучать начинаешь по тому времени. Но потом появляются внуки – и вот тут приходит твое время оторваться на своих чадах за все, просто надо скармливать своим внучатам сладости прежде, чем отправить их домой к своим родителям!

– Вот я догадывалась, что ты это делаешь нарочно! – возмущенно воскликнула Ханна.

– Понятия не имею, о чем ты, – мило улыбнулась миссис П. – Так, ну все, мне пора, я в это время спать ложусь. Проклятая старость. Никакой жизни из-за старости. Ну, когда вы доживете до моих лет, то сами убедитесь. Все, пока, скоро увидимся, у меня для Эдварда есть червячки «Харибо», – засим миссис П. отчалила, посмеиваясь про себя и думая о чем-то своем.

– Не открыть ли нам еще бутылочку винца? – поинтересовался Саймон.

– Не надо, – резко сказала Марисса. – Я думала, мы с тобой договорились, что не пьем в пятницу вечером, у нас же по субботам занятия по кроссфиту. Нам пора уже идти домой, а то завтра не выспимся и не сможем нормально сходить на тренировку.

– Осади, Марисса, – ответил ей Саймон. – Еще рано, мы же не такие старенькие, как миссис П., так что давай не будем торопить события и насладимся жизнью, пока проклятая старость не наступила. От пары бокалов вина ничего страшного не будет. И потом, это же не просто дежурная пятница, в эту пятницу моей дочери исполнилось восемнадцать, – продолжил Саймон, открывая бутылку. – Не думаю, что мир остановится, если я пропущу тренировку завтра утром.

– Господи, не открывай эту гадость! – запротестовала я, видя, что он пытается откупорить дешевое проссеко. – Это же я брала для молодежи, им же без разницы, что пить, все равно ничего в вине не смыслят. У меня есть в запасе бутылка кое-чего поприличнее. Подожди, сейчас принесу.

Я действительно заныкала в сарае хорошую выпивку, там эта мародерствующая орда подростков и не подумает искать. На улице я вспомнила, что в запарке, готовясь к вечеринке, я, наверное, забыла закрыть курятник, обитель моих тормознутых куриц Галины, Бланки и Магги, которые живут – не тужат в своем роскошном просторном дворце, раз в год несут по яичку и потом смотрят на меня так, будто сделали одолжение. Тем не менее, несмотря на их скверный куриный характер, а также учитывая мои затраты на корм, прочие удобства и то, что каждое яйцо получается «золотым» и обходится мне фунтов в шестьдесят, я все же их люблю, да и Джейн к ним прониклась теплыми чувствами, а потому если их вдруг съест лисица или, не дай бог, Джаджи на них покусится (он давно на них свой глаз положил), то это некстати омрачит такой торжественный день.

Проверяю я, заперт ли курятник, и слышу, как из кухни доносится разговор на повышенных тонах, – окошко в кухне я ведь открыла, чтобы проветрить помещения, а то там от разогретых и перегретых пицц было не продохнуть.

– Я только хочу сказать, Саймон, что это вопрос уважения. Ты же мне пообещал, что мы будем всегда вместе ходить на кроссфит, а теперь ты хватаешься за любой предлог, лишь бы этого не делать. Меня это сильно разочаровывает. Мне кажется, что ты просто не воспринимаешь наши отношения всерьез.

– Ради бога, Марисса! Ты все время во мне разочаровываешься. Тебе все не так. Сейчас выходит, что я не воспринимаю наши отношения всерьез потому, что просто хочу выпить бокал вина со своими друзьями, хочу отметить важную дату в жизни своей дочери, но почему-то ты воспринимаешь это в штыки и ставишь под сомнение наши отношения. О ужас, ведь я же не смогу пойти с тобой завтра на тренировку! Может тебе тоже не мешало бы расслабиться? Выпей и ты бокальчик!

– Я пить не буду, потому что я уважаю и отношусь серьезно к тем обещаниям, что мы оба дали друг другу, и если я сказала, что не пью в пятницу вечером, значит, я не пью в пятницу вечером, чтобы на утро не идти на тренировки с похмельем. И теперь мне придется ехать за рулем сегодня вечером, потому что ты выпил. Однако ты и дальше собираешься пить со своей бывшей и ее друзьями? И вообще, ты с ней разговаривал про развод? Почему она до сих пор ничего не подписала?

– Они и мои друзья тоже. Забудь ты про машину, поедем домой на такси, а завтра заберем авто. К тому же мне не кажется, что день рождения моей дочери – это неподходящий случай начинать нудный разговор о чертовом разводе. Мы сегодня собрались, чтобы хоть немного повеселиться, Марисса!

– Во-первых, для веселья алкоголь не нужен, ты и сам так говоришь. Послушай, если мы сейчас уедем, ты сам будешь меня благодарить завтра утром, что у тебя башка не трещит с похмелья. А после кроссфита тебя же так и распирает от энергии. Ты же обожаешь кроссфит, тебе же нравятся тренировки, забыл? Не поддавайся ты сейчас минутной слабости только потому, что здесь бесплатно наливают дешевое пойло. А во-вторых, ты несправедлив, когда говоришь, что я всегда в тебе разочаровываюсь и что мне не угодишь. Я такого никогда не говорила и мне жаль, что ты так это чувствуешь. Наконец, по мне веселиться – это не значит сидеть в компании старой карги Эллен и таких же, как она, потрепанных жизнью неудачников, которые только и знают, что жалуются на своих тупых детей! – выдала Марисса.

На этом моменте я поняла, что хватит подслушивать, а то не ровен час услышу что-нибудь более нелицеприятное про себя. Довольно того, что меня назвали старой каргой! Так вот как я выгляжу в глазах других? Старой каргой? Мне не кажется, что я все время говорю о своих детях, мне самой от них уже тошно. Прежде чем Марисса вдохнула воздуха для очередной тирады, я с шумом открыла дверь и зашла внутрь, Саймон от неожиданности аж вздрогнул и быстро сказал: «Марисса, прекрати!»

– А вот и мы! – радостно насколько могла сказала я и поставила коробку с вином на стол. – Кому качественного бухла? Я ж не старая карга, чтобы спотыкач глушить стаканами, ха-ха-ха!

Марисса сделала вид, что пропустила мою фразу про старую каргу мимо ушей и даже как бы немного смутилась, а Саймон молчал и не знал, куда деваться.

– Давай я открою, Эллен! – предложил он.

– Не надо! Я сама в состоянии открыть бутылку, – резко пресекла я его попытки помочь. – Вина, Марисса?

– Нет, – надулась Марисса.

– Марисса сейчас уходит, – объявил Саймон.

– Мы сейчас уходим, – с нажимом сказала Марисса.

– Да нет же, я остаюсь и выпью еще со всеми, а потом помогу Эллен с уборкой, – Саймон обвел взглядом весь тот бедлам из пицц, стаканов, тарелок и прочего мусора, оставшегося после молодежной тусы. – Ты поезжай, я потом на такси приеду.

– Саймон, вот честно, не нужно помогать, – сказала я. – Я сама все приберу. Вы езжайте домой с Мариссой.

– Нет, – запротестовал Саймон. – Будет нечестно оставлять тебя один на один с этим бардаком после тусовки.

– Поверь мне, я к этому уже давно привыкла.

– Нет, я останусь, дождусь, когда молодежь вернется, мне надо удостовериться, что никто из них не упился и не убился, – благонравно ответил отец Саймон. – И тебе помогу, вдруг кто из них разбушуется.

– Повторяю, ничего не надо, я сама справлюсь, привыкла уже. Они же у меня каждый раз на выходных ночуют, а не у тебя, хотя должны были бы. Бывает, что у них иногда башню сносит, но у меня в арсенале куча бумажных полотенец и салфеток припасено, да еще очистители для ковролина есть. Вы оба поезжайте домой, не переживайте за меня!

Да уж, валите-ка восвояси, вы, двое самодовольных сволочей, я хочу со своими друзьями выпить нормально, без ваших осуждающих взглядов, а то я же старая карга, которая два слова связать не может, только и делает, что ноет и скулит про своих детей, а вам этих фрустраций не понять, потому что у тебя, Марисса, детей нет, и для тебя каждый родитель – просто УГ, и Саймону тоже никогда не понять моих жалоб, потому что он всегда все сваливал на меня, скотина. Видишь ли, дети у него живут все выходные (выходные, как же!). Он их забирает в субботу в обед, везет в пиццерию на ужин и возвращает в воскресенье в полдень.

Всякий раз, когда у детей какая-то вечеринка, ночевка или еще что, они сами ни за что не поедут к Саймону, а всей толпой валят ко мне, или же я должна шоферить всю ночь и развозить эту ватагу оболтусов по домам, потому что Саймон их достанет своим нудежом, ведь у него же кроссфит по утрам, что уж! Я не только сама бутылки открываю, я и со всем остальным по жизни справляюсь одна, в одиночку, мать твою! И если временами меня накрывает тоска и мне тошно и хочется, чтобы хоть кто-то был рядом и помог, я всегда знаю, что на самом деле мне никто не нужен и я сама со всем справлюсь, прямо как Маленькая Красная Курочка из сказки.

Понятное дело, что ничего из этого я вслух не сказала, а то Марисса и вправду подумала бы, что старая карга совсем умом тронулась, а Саймон бы начал приводить примеры тех разов, когда он был образцовым папочкой, брал на себя ответственность за детей и ничего на меня не сваливал, но ведь, если вдуматься, если ты приводишь примеры образцового отцовства, то значит, ты эти случаи запомнил и их можно по пальцам пересчитать, да и плевать мне на твои примеры. День рождения Джейн и наш с ней разговор до этого как-то сильно подействовал на меня, да еще слова этой крысы Мариссы, что я старая карга, задели за живое сильнее, чем хотелось, так что если Саймон сейчас начнет мне говорить что-то, то я не выдержу и разрыдаюсь, начну орать: «ЭТО НЕЧЕСТНО!» – прям как малыш Эдвард. И, весьма вероятно, брякнусь оземь, начну сучить ногами, лягаться и визжать как поросенок, очень надеюсь, что не обделаюсь при этом от натуги, как это обычно делает малыш Эдвард.

К счастью, в этот самый критический момент на кухню зашел Колин.

– Эллен, ну и где вино? Я уже надежду всякую потерял и поглядываю на тот кисляк, ты же не хочешь, чтобы у меня изжога началась от просекко? Ой! – осекся он, когда до него наконец дошло, что в комнате разыгралась немая сцена. – У вас все нормально, Эллен, дорогуша? А ну-ка, дай мне сюда бутылочку, – сказал он, выдернул пробку, с которой я возилась уже довольно долго.

– Марисса и Саймон уходят, – объявила я.

– Ой, какая досада! – в голосе Колина не было ни ноты сожаления. Он Саймона никогда не привечал, но был настолько любезен, что соглашался дружить со мной против Мариссы, хотя она ему не казалась такой уж и плохой, ему было достаточно, что плохой считала ее я.

– На самом деле домой едет только Марисса, а я остаюсь, помогу Эллен после прибраться, проверю, что девочки все домой вернулись в целости и сохранности и что с ними не надо возиться, – сказал Саймон.

– Очень любезно, – нейтрально заметил Колин, выливая почти всю бутылку себе в бокал. – Эллен, ну если Саймон остается пить, тогда нам потребуется больше вина, верно?

– Саймон, – начала Марисса.

– Просто поезжай домой, – прервал ее Саймон. – Не устраивай сцен. Я тебе завтра позвоню, если не дойду до тренировки.

– Но мы же с тобой не закончили наш разговор. И мы приехали на твоей машине, – напомнила Марисса.

– Я завтра за ней вернусь! – не выдержал Саймон. – Я все решу завтра! Дай ты мне передых хоть на этот вечер, окей? Один вечер. Выпить, поболтать, посмеяться, пообщаться с людьми, со своими старыми приятелями. Не надо все так серьезно воспринимать, Марисса. Необязательно серьезно обсуждать каждую мелочь и обо всем договариваться. Иногда вспоминай, что мы, британцы, многое не договариваем и эмоций не демонстрируем.

Мы встретились взглядами с Колином. Он поднял в удивлении бровь, и я прям еле сдержалась, чтобы не заржать. Вот Колин умеет, не промолвив ни слова, одним своим видом тебя рассмешить, хотя до этого ты была готова рыдать. Если для Мариссы все всегда всерьез, то для Колина редко что бывает всерьез. «Жизнь слишком коротка» – его любимая присказка. Его партнер Сэм на это отвечает, что, безусловно, жизнь коротка, но это не повод не убирать за собой и не выносить мусор.

– Эллен, пошли к гостям, хватай бутылку и пойдем, – сказал Колин. – Там Ханна ждет не дождется, у нее же это вечер отдыха от одержимого бесами ребенка, а Сэм сидит как на иголках, потому что в инстаграме его дочурка постит фотки из какого-то бара, где им наливают коктейли «Порнозвезда», и он сейчас места себе не находит, переживает, что либо его дочь отравится, либо залетит по пьяни, так что надо его тревогу чем-то заглушить.

Мы оставили на кухне Саймона и Мариссу дальше обмениваться убийственными взглядами, а сами удалились в мою шикарную гостиную (в интерьере которой было больше шебби-шика, чем шика как такового, да и после недавнего визита малютки Эдварда уровень шеббийности там зашкаливал). Из кухни до нас доносились какие-то крики, но слов было не разобрать – еще один плюс старинных домов с толстыми стенами. О такой звукоизоляции в современных квартирах даже и мечтать не приходится.

Спустя некоторое время эти толстенные стены завибрировали, потому что кто-то со всей силы хлопнул входной дверью, почти как Джейн в приступе своей пубертатной ярости, затем в гостиной появился Саймон.

– К сожалению, Мариссе пришлось уйти домой, там у нее какие-то срочные дела появились, – ничтоже сумняшеся объявил Саймон. – То ли кошка оголодала и ее кормить надо, то ли ей самой завтра рано вставать, не знаю. Вино еще есть?

Естественно, что все мы, будучи истинными британцами, сделали вид, что а) удручены внезапным уходом Мариссы; б) вероятно, только какое-то неудачное стечение обстоятельств вынудило ее покинуть наше прекрасное общество, но никак не склока, которая разыгралась между Мариссой и Саймоном до этого на кухне.

Уже ночью, когда все ушли и остался только Саймон, мы стали с ним прибираться на кухне, загрузили посудомойку (вдвоем, оказывается, выгребать мусор после попойки намного быстрее, я даже не ожидала, что он может быть таким хорошим подспорьем) и решили, что заслуживаем еще по бокалу вина. Тут-то Саймон и говорит: «Слушай, Эллен, я хотел тебе сказать…»

Всем хорошо известно, что если человек обращается к тебе со словами «Я хотел тебе сказать», то это добром не кончится. Такая фраза не сравнится по опасности с фразой «Ты не обижайся, но я тебе скажу…» или любой другой с союзом «но». Как заметил один мудрый человек, все, что идет перед «но», не считается – самое главное то, что следует за этим самым «НО» (к примеру, «у тебя симпатичное лицо и отличное чувство юмора, НО задница целлюлитная, так что вряд ли у нас с тобой что-нибудь получится»).

– Смотря что, – осторожно ответила я.

– Я не хотел говорить этого при Джейн, в ее день рождения, не хотел отвлекать внимание от ее праздника и тому подобное, но я давно хотел сказать тебе, что ты как мать просто отлично справляешься с детьми. Из меня отец никакой. Просто затыкаю прорехи деньгами и надеюсь, что и так сойдет. А вот ты реально их воспитываешь, с детства подтираешь им носы и задницы, воспитываешь в них уверенность, стойкость и силу. Только благодаря тебе Джейн выросла такой независимой и бойкой. Она видит в тебе пример, благодаря тебе она верит в свои силы и знает, что может стать кем захочет. Если она будет похожа на тебя хоть наполовину, то я буду ею еще больше гордиться. Ведь она пошла в свою мать, это у нее от тебя. Поэтому… я хотел сказать тебе спасибо. Спасибо, что ты всегда рядом с детьми, слушаешь и слышишь их, настоящих людей из них растишь.

– Да ладно тебе! – только и смогла я сказать. Не знаю я, как и что отвечать на комплименты. Особенно когда комплименты делает Саймон. Особенно когда он говорит обо мне как о матери своих детей, которую последние восемнадцать лет он ни во что не ставил, а только и делал, что критиковал и обесценивал. – Ты как отец тоже ничего.

– Как отец я мог бы быть и лучше. Понятно, что я вкалывал, чтобы обеспечить детей, ведь они ни в чем не нуждались. Я их люблю и все сделаю ради них, но меня никогда не было рядом, а ты все время была с ними. И продолжаешь быть с ними рядом. А я даже и не знаю, как с ними разговаривать, ни когда они были маленькими и сюсюкали что-то на своем, ни теперь, когда выросли, я не знаю, о чем с ними говорить, вечно боюсь при них что-нибудь не то ляпнуть. А у тебя всегда получалось с ними находить общий язык, поэтому я всегда думал: «Ну, Эллен с этим справится сама» – и сваливал куда-нибудь.

– В сарай свой сваливал! – напомнила я. – Это ты по сараю заскучал, что ли, поэтому такая резкая смена концепции и прилив нежности? А ведь раньше ты меня в роли матери критиковал почем зря. Хотя как мать я, может, и не самая примерная. Частенько я была готова себе уши заткнуть, лишь бы не слушать их трескотню о том, как они ловили муравьев в садике или же кто из рандомно скрещенных монстров победит в схватке, я выработала условный рефлекс и отключаю слух, киваю впопад головой, улыбаюсь ободряющее, а сама мысленно трансцендирую в нирвану.

– Чепуху сейчас говоришь, – ответил Саймон, – все у тебя получалось хорошо. И сейчас отлично все получается. Так что спасибо тебе за детей.

– А что, если вместо спасибо ты просто будешь хорошим отцом для своих детей? – предложила я. – Если ты считаешь, что отец из тебя никакой, так начни исправляться.

– А как? Я всегда полагал, что отец должен быть таким, каким был мой папа: работает, зарабатывает деньги, платит по счетам, не распространяется о чувствах, сдерживает эмоции, «ведь ты мужчина, а мужчины не плачут». Я же не могу взять и заставить себя быть чувствительным!

– Никто не требует от тебя стать чувствительным. И не надо прикрывать свои ошибки своим отцом. Моя мать тоже не самая лучшая ролевая модель. Но я же как-то справляюсь. Хотя по большей части я брала пример не с нее, а с миссис П. Тебе просто надо больше интересоваться своими детьми. Занимайся с ними чем-нибудь. Возьми и своди Питера на какую-нибудь геймерскую тусовку. Пригласи Джейн на обед, воспринимай ее как взрослую девушку, а не как ребенка малого. Начни хоть с чего-нибудь. Ну не знаю, ты же ходил к психотерапевту, когда мы расстались, вот что она тебе тогда советовала? Я делаю то, что могу, и так, как могу, и я не знаю, что надо делать тебе.

– Да, ты права. Это моя проблема, а не твоя. Я просто хотел поблагодарить тебя за то, что подарила мне таких замечательных детей, а теперь я снова вешаю на тебя свои проблемы, требую, чтобы ты помогла мне стать хорошим отцом. Прости. Я не хотел.

– Ну хотя бы загугли, – предложила я. – В «Гугле» чего только не найдешь. Кроме, наверное, контактов наемного убийцы. Но вообще-то я такое не искала! – быстро добавила я.

– Вот это неправда, ты точно гуглила, как нанять киллера, – подхватил Саймон. – Посмотри на себя, ты же врать не умеешь. Вот поэтому ты сама никогда не сможешь никого пришить.

– Вот поэтому мне и нужен киллер! – согласилась я. – С другой стороны, – понесло меня, – ты же можешь применить все те уроки, что извлек из неудачного отцовства с собственными детьми, на ребенке Мариссы и быть лучшим отцом для него.

– Я тебе говорил уже, она не хочет детей, – ответил Саймон.

– Боюсь, ты ошибаешься. Спорим, она еще как хочет детей! – сказала я. – У меня на работе есть один чувак, Том, так он, когда женился, говорил, что сделал это только потому, что его будущая жена до свадьбы заверяла, будто и слышать не хочет о детях, что это вредно для планеты и окружающей среды, где и так полно народу, и т. д. и т. п. Это было четыре года назад. Теперь спустя четыре года у него семеро по лавкам, и я видела его историю поиска в браузере, в основном он ищет, как сделать анонимно вазектомию.

– То есть ты хочешь сказать, что Марисса врет? – опешил Саймон.

– Ну, прям чтобы совсем врет, утверждать не буду, – ответила я уклончиво, не решаясь откровенно изобличать Мариссу перед Саймоном, несмотря на их скандал сегодня вечером – я не была уверена, что дело у них не закончится свадьбой, ведь она обложила его со всех сторон.

– Полагаю, что прямо сейчас она детей не хочет, но тогда зачем ей так настаивать на твоем разводе? И даже если она совершенно искренне не хочет детей сейчас, как только она смекнет, что у нее стабильный партнер, она может передумать, часики-то тикают, как говорится, так что не успеешь опомниться, как будешь в полночь опять метаться кабанчиком в ближайшую аптеку за «Калполом». М-м-м, помнишь, как воняет отрыжка с «Калполом», а, Саймон? Непередаваемый аромат, такой приторно слащавый на входе и отвратительно кислый на выходе.

Саймона аж в пот бросило.

– Вот ты точно больная! Я тут пытаюсь о приятном говорить, а ты, как всегда, возьмешь и все испортишь, начинаешь свои жуткие сценарии раскручивать! – накинулся он на меня.

– Ну да, – задорно ответила я. – Рисую тебе твое возможное будущее, чтобы не расслаблялся. Ты не первый, кто считает, что его подруга детей не хочет, а потом спустя несколько месяцев обнаруживает, что концепция поменялась кардинально.

– Она и пить перестала, – задумчиво протянул Саймон. – Говорит, что вредно для здоровья и физической формы. Меня заставляет совсем отказаться от спиртного. Говорит, что мне только польза будет.

– Ну, живчики шустрее, когда тверёзые. Хотя когда женщина немного подшофе, тут тоже есть что сказать.

– Вот ведь! – в отчаянии воскликнул Саймон.

В этот драматичный момент нас прервали девочки во главе с Джейн, они вернулись раньше, чем мы ожидали, в чрезвычайно возмущенном состоянии.

Выяснилось, что единственный клуб, в который пускали по липовым ID, оказался голимой дырой, где тусовались самые отвратные типы, а значок «Именинница», приколотый к платью, привлекал всех отъявленных извращенцев прямиком к Джейн. На этом месте Саймон стал возбухать, но когда Джейн заявила, что один из душнил, который пытался с ней флиртовать, был пятидесятилетним старпером (и что пятидесятилетние мужики потеряли в ночном клубе в пятницу вечером? Им что, делать больше нечего, как трепаться с восемнадцатилетними дурочками? Что, им дома не сидится в растянутых трениках на диване перед телевизором?), у Саймона аж вены вздулись на висках.

– Я щас туда поеду и надеру зад этому уроду! – завелся он.

– Папа! Господи ты боже мой! Ты тако-о-ой бешеный! Я уже разобралась с ним, окей?

– Ты была просто отпад, Джейн! – воскликнула Софи.

– Ты что, ему по яйцам врезала? – спросила я.

– Мам! Ну нет, конечно! Меня бы привлекли за побои. Я просто спросила, сколько ему лет, а потом сказала, что он даже старше моей мамы и что ему должно быть стыдно, и ему действительно стало как-то не по себе и он ушел оттуда, а ему вдогонку Эмили крикнула: «Вали дедуля, купи леденцы и без них не возвращайся, как и полагается старому педофилу»! – так он чуть не заплакал после этого.

– Там еще один был придурок, который к Софи приставал, требовал, чтобы она ему улыбнулась, так она ему говорит, что не собирается улыбаться придурку, только чтобы он почувствовал себя мужчиной, потом там стало так скучно из-за этих душнил, ну мы и свалили оттуда, купили чипсов по дороге и приехали домой!

– Чипшшшы лучшшше мужиков, по-любому! – еле выговорила Эмили.

Понедельник, 4 марта

На работе горят дедлайны и вся команда работает на износ, и тем не менее нас заставили потратить ценные утренние часы в переговорке на неудобных стульях, выслушивая очередного американского коуча-заводилу – его пригласил наш отдел кадров, чтобы тот научил нас вычислять энергетических вампиров и мы могли впредь избегать контактов с ними.

Не понимаю, как можно за полтора часа повысить мотивацию и производительность у людей, которым грозит сокращение. Как ни распинался перед нами Чад, как ни заводил нас своими пламенными речами о том, что раньше весил на пятьдесят фунтов больше и работал в скучной конторе, но потом его осенило, что всему виной были энергетические вампиры, которые его окружали со всех сторон, он перестал с ними общаться, сбросил лишний вес, стал проводить мотивационные семинары и вот, посмотрите на него теперь, колесит по белу свету со своими суперуспешными лекциями и мотивирует всех направо и налево, – у него это слабо получалось. Хоть бы снеки съедобные купили бы на этот тренинг, никогда не потратятся на что-нибудь вкусное шоколадно-мятное, сиди-слушай этого пустозвона и грызи сухие крекеры. Наш отдел кадров накануне сделал email-рассылку, где прямым текстом говорилось, что посещение этого семинара обязательно. И кто мы такие, простые смертные, чтобы перечить отделу кадров, который уверен, что наш офис – обитель энергетического вампиризма?

«Может, мне тоже податься в мотивационные спикеры?» – подумала я. По статистике, 99 % этих инфоцыган не имеют никакого образования вообще, кроме природной способности без устали молоть чушь. Конечно, попадаются среди них уникумы, которые реально заряжают энергией и вдохновляют, кто в прошлом преодолел огромные преграды и совершил героические подвиги, но этот Чад, определенно, был не из их числа, а если и был, то, глядя на него, я понимаю, что смогу трепать языком так же, если не лучше. Я полжизни своей только и делаю, что толкаю мотивационные спичи, то детям своим, то сотрудникам, так что смогу упаковать свое мощное послание в какой-нибудь простой и доходчивый текст типа «хватит в носу ковырять, давай садись уже за работу, а если завалишь экзамен/проект, то всю жизнь себе испортишь / останешься без работы» – из меня получился бы эффективный мотивационный спикер.

Меня больше напрягло другое письмо, от бывшего босса Эда. Он пошел на повышение, получил крутую должность в головном офисе в Калифорнии, а я получила его работу и все те плюшки, что причитаются вкупе с продвижением, ну и конечно же, все то дерьмо, что идет в сборе с плюшками.

Сообщение от Эда не было доброй весточкой. Он писал о потенциальном слиянии, мы об этом слышали краем уха и втихаря переживали, но теперь он сообщал, что это неминуемо, и значит, последуют неизбежные «значительные структурные преобразования». Проще говоря, «они вас всех поувольняют, а ваши места достанутся другим». С его стороны было очень любезно заранее меня предупредить, теперь нужно держать ухо востро с такими пронырами типа Дэрила в коротких штанишках, уж он-то постарается сохранить за собой свое место, ведь он всегда угадывает, как угодить начальству, не то что я со своей прямолинейностью в духе «Ну, моя команда уложилась в сроки и в бюджет, мы ничего не запороли, продукт отзывать не пришлось, никаких нареканий со стороны иностранных партнеров не было, так чего еще, черт вас побери, вы от нас хотите? Мы все хорошо делаем свою работу и делали бы еще лучше, если бы некоторые в коротких штанишках оставили нас в покое и не лезли не в свое дело».

Так, надо взять себе на заметку: когда будут реструктурировать компанию, никаких наездов на короткие штаны. Вполне возможно, это мне нужно вложиться в пару модных коротких брючек, чтобы выглядеть как все, круто и на стиле. Возможно, придется обратиться за модным советом к Джейн, она-то в курсе, в чем сейчас молодежь ходит. Если она, конечно, снизойдет до модного приговора, а не как обычно, закатит глаза и пошлет меня в магазин Boden или же просто скажет, что такое не лечится (на выходных я наконец-таки посмотрела «Король тигров» в компании с похмельной Джейн и только теперь просекла, кто такие Джо Экзотик и Кэрол Баскин, про которых все вокруг говорят).

На каждом трудовом этапе женщина вынуждена все время доказывать свою дееспособность. Вначале, когда ты молодая и симпатичная, все думают, что ты получила это место, потому что спишь с кем-то из менеджеров, так еще приходится отбиваться от озабоченных сотрудников, которые вьются вокруг тебя и говорят скабрезности под видом «шуток» и «анекдотов». И никто не хочет продвигать тебя дальше по работе, потому что ты, не дай бог, начнешь рожать, и вообще, как тебе не стыдно размножаться? Потом, если у тебя все-таки появились дети, от тебя ожидают, что ты будешь не только хорошей матерью, но и еще работником месяца, потому что никто не будет давать тебе спуску только потому, что ты работающая мама, наоборот, все будут следить, чтобы тебе не давали никаких поблажек. А само клеймо «работающей матери» разве не стигма? Вы слышали, скольких мужчин называют «работающий отец»? Ни одного. На каждом собеседовании у женщины с детьми будут снисходительно спрашивать, как ей удается совмещать роль матери и строить карьеру? Мужчин когда-нибудь спрашивают о совмещении этих ролей? Да никогда!

А потом начинается период, когда ты мечешься между работой и школой, пытаешься отпроситься с работы после обеда, потому что у тебя сердце кровью обливается, как представишь, что твои детки опять будут на мероприятии одни, в то время как другие родители придут поболеть за своих ребятишек на школьной спартакиаде или поддержать их на концерте. И постепенно ты становишься неприметной теткой без возраста, которую никто всерьез не воспринимает, а ведь когда ты была помоложе и поинтереснее, тебя не принимали всерьез именно по причине молодости и привлекательности. И в конце концов, вполне вероятно, что получать ты на пенсии будешь меньше, чем старик-пенсионер.

Определенно, быть женщиной – тяжкий труд, и не только на работе. Мужчины могут сколько угодно жаловаться на то, что трудно быть мужчиной в двадцать первом веке, ибо им и словом нельзя заикнуться о женской груди. Да, все меняется и надо к этому привыкать. Может, я слишком стара для таких перемен, но уж для наших дочерей мы сделаем этот мир лучше, им больше не придется сражаться за то, за что мы бились в свое время, и они не будут больше упираться в стеклянные потолки, потому что мы их начисто снесли.

Хоть мне сейчас и приходится несладко, но я считаю, что мир, в котором растет Джейн, очень сильно отличается от того общества, в котором выросли мы с Ханной. Когда нам было по восемнадцать, у нас была олдскульная училка, которая внушала девочкам, что нельзя гулять с мальчиками, у которых лакированная обувь, потому что он будет пытаться в своих блестящих штиблетах разглядеть, что у тебя под юбкой. В эпоху дикпиков, нюдсов, домашнего секс-видео, белых кроссов и массивных мартинсов невозможно представить, что кто-то начищает лакированные туфли до блеска, чтобы увидеть в них отражение хлопковых панталон из Marks&Spencer, это уже тогда было смехотворно (а мама Ханны нам рассказывала, что в ее юности им не разрешали ходить в ресторан с белыми скатертями, а то некоторые парни с богатой фантазией могут возбудиться от вида скатертей, которые так напоминают простыни, и нападут на вас со своими похотливыми желаниям сразу после ужина, и винить его будет нельзя, ведь во всем виноваты белые скатерти, это они его спровоцировали, бедолагу). Сегодня технологии шагнули так далеко, что современным извращенцам даже и вставать с дивана не надо, а современные девушки не склонны мириться с бытовым сексизмом и абъюзом, как это было в наше время. Для нас было обыденностью, что мужик невзначай облапал тебя, или же работяги-строители свистят тебе вслед и кричат непристойности, или же коллега домогается за ланчем, а для современного поколения это неприемлемо.

Многие женоненавистники кричат, что движение #MeToo – это про недотрог, которые сами напросились. Сегодняшние ущемленные мужчины оскорбляются, что им и слова про женщин сказать нельзя, тут же огребут судебные иски (обычно это такой тип мужчин, что считают телеведущего Пирса Моргана глашатаем здравого смысла, а Лоуренса Фокса, актера и начинающего политика с радикальными взглядами, рупором справедливости). Я же уверена, что мы на верном пути.

Не буду сейчас заявлять, что и меня лапали, оскорбляли или домогались, но когда столько женщин стали открыто об этом высказываться, большая часть нашего поколения стала осознавать, насколько мы привыкли к бытовому сексизму, к неприличным мужским комментам, как же мы старательно подстраивались под мужчин, только бы их не злить и не раззадоривать, и как же это все было неправильно.

Плотоядные боссы, что пялятся на твою грудь, таксисты, которым ты вынужденно называешь другой адрес, потому что они начинают задавать личные вопросы, поддатые мужики в баре или клубе, что угощают тебя коктейлем, хотя ты не просила, но они-то уверены, что могут претендовать на твое внимание и время, а ты обязана им улыбаться, быть приветливой, хорошей девочкой, а не стервой, которая их отшивает. Потому что если, не дай бог, мужчина расстроится из-за отказа, он будет мстить, и мы, женщины, начинаем бояться последствий.

Джейн и ее подруги намного бесстрашнее нас, отчасти потому, что сдвиг в сознании произошел уже в нашем поколении. Мы не хотели, чтобы наши дочери росли такими же затравленными, как и мы. Нам захотелось снести все стеклянные потолки, чтобы у наших дочерей не было преград, мы нарушали все табу, чтобы наши девочки жили в равноправном мире, и я надеюсь, что наши усилия оправдались. Я записала Джейн на занятия джиу-джитсу, в то время как меня мать отправила заниматься балетом (когда я отказывалась, она меня увещевала, что «это сделает тебя более женственной, будешь как леди». «Сперва сломаешь ему обе руки, а потом будешь с ним разговаривать», – объясняла я Джейн целесообразность занятий единоборствами). Но важнее всего то, что Джейн научилась никого не бояться и ни под кого не подстраиваться. Признаюсь, я первая от этого страдаю, но ведь она выросла смелым и критически мыслящим человеком, и я ею горжусь.

Джейн не допустит, чтобы какой-нибудь прыщ лапал ее потными руками, и ее не остановит опасение, что общество сочтет ее грубиянкой. Она не потерпит издевательских шуточек про ПМС и «эти дни» от коллег мужчин, она не побоится высказать свое мнение и поспорить с ними на собрании. Ей не будут кричать вслед «вот это буфера», а она не будет испуганно ждать, что придурок сам отвалит, и не будет послушно улыбаться какому-нибудь придурку, что пристает «а ну-ка, улыбнись мне, детка». Она прямо скажет всем этим козлам, в каком направлении им идти и куда им засунуть свои женоненавистнические подколы, и потом, если нужно будет, сломает им руки и даст по яйцам (само собой, я не хочу, чтобы Джейн применяла бойцовские приемы, но если дойдет до драки, я надеюсь, что деньги на еженедельные тренировки в течение десяти лет были потрачены не зря!).

И дело не только в моей дочери. Я вижу подобную жизненную позицию и у ее подруг – у Эмили, Софи и всех остальных Милли и Тилли. Я бы никогда не смогла за себя постоять так, как это сделали девочки в баре на дне рождения. Я бы улыбалась этим придуркам, ведь они же меня попросили, и надеялась, что меня не тронут, если я буду с ними милой и приветливой. Ну вот с какой стати я должна была так себя вести? Нынешние девочки абсолютно правы, когда посылают мужиков лесом. Я надеюсь, что в нашем обществе будет все больше таких сильных и уверенных в себе девушек, как Джейн и ее подруги, и таких парней, как Питер, которые уважают женщин, потому что выросли в семьях с сестрами, и тогда, может, до всех недоразвитых мужиков из прошлого дойдет, что с ними и их мизогинистическими замашками что-то не то, и им придется менять пусть не мировоззрение, но хотя бы свое поведение, иначе их ждут последствия, и тогда к остальным девочкам, которым по разным причинам повезло меньше, чем Джейн, и которые не так уверены в себе, не так сильны духом и не так дерзки, тоже перестанут относиться как к людям второго сорта.

Я так погрузилась в свои размышления, что мой комп заснул, а я, оказывается, сидела и глазела в темный экран, именно в этот момент ко мне зашла менеджер из отдела кадров с вопросом, заполнила ли я анкету с оценкой полезности проведенного мотивационного семинара, и если не заполнила, то почему нет? Я заверила ее, что вот только что собиралась заполнять, и когда она уселась в кресло в моем офисе с намерением не уходить, пока не получит от меня заполненную бумагу, я ей сказала, что опрос – дело конфиденциальное, и попросила ее оставить меня одну. Какое-то время я смотрела на анкету, но потом решила взглянуть на свое резюме. Не зря же Эд свистнул мне заранее, как раз есть время обновить свое резюме до того, как официального объявят о сокращении. Пришло время мыслить позитивно и вспомнить, что я командный игрок, достигатор, чья слабость в чрезмерном перфекционизме и излишней преданности делу.

Боже, а что же требуется от соискателей сегодня? И почему ты вынужден прыгать через барьеры, притворяться тем, кем на самом деле не являешься, и уверять, что у тебя есть хобби, которым вообще никогда в жизни не занимался? Почему бы просто не сказать: «Мне нужна работа, потому что я хочу кушать и мне надо оплачивать квитанции каждый месяц. Уверена, я смогу выполнять эту работу, потому что имею для этого все необходимые навыки и умения. И если вы дадите мне возможность поработать, то я сделаю все, что нужно, выдам такой результат, который требуется, и я вам буду премного благодарна, если потом вы предоставите мне небольшой отпуск». Так нет же, надо придумывать какие-то невероятные хобби типа глайдинга, которые не имеют никакого отношения к офисной работе (только если ты не хочешь стать инструктором по глайдингу, тогда без базара). Очень похоже на интернет-дейтинг (когда надоест знакомиться в интернете, можешь отделаться лишь легким испугом и/или задетой гордостью, а вот с работой так не получится, даже если надоест, просто так не соскочишь, ведь у тебя ипотека. Хотя интернет-знакомства тоже могут быть экстремальными, если начнешь переписываться с нигерийскими генералами).

Апрель

Суббота, 6 апреля

Итак, пришел конец одной эпохе и начинается новая эра. Вчера Маргарет, что жила вниз по улице, после трех прощальных вечеринок окончательно съехала в небольшой пансионат для престарелых – теперь она в радостном предвкушении от того, насколько снизятся ее коммунальные платежи и насколько оживленными станут ее вечерние посиделки за вином и сыром, ведь она еще надеется подцепить там какого-нибудь бодренького пенсионера. Мне ее идея переехать в дом-пансионат для пожилых тоже показалась весьма отрадной. Сама Маргарет считает, что такая смена образа жизни смахивает на продолжительный морской круиз в большой кают-компании. В качестве прощального подарка она презентовала мне старинный бинокль, который принадлежал еще ее дедушке, и взяла с меня обещание, что я буду навещать ее на новом месте и контрабандой проносить джин и сигареты.

Передавая мне бинокль, она так многозначительно подмигнула, ведь этот прибор сослужил ей хорошую службу в деле «наблюдения за деревенской дикой природой», и она надеется, что теперь я заступлю на вахту и буду продолжать следить за местной фауной, а также за новым соседом, таинственным прекрасным незнакомцем, который купил дом Маргарет и скоро туда вселится.

Я рассказала сегодня об этом Сэму и Колину, когда те сидели у меня в гостях, и оба пришли в дикий восторг, ибо на горизонте замаячила романтическая история. Я пыталась остудить их энтузиазм, указывала на многочисленные огрехи в плане, включая и тот факт, что я еще в глаза не видела нового соседа, не то что словом с ним перемолвиться, и вполне может оказаться, что он еще тот придурок и не в моем вкусе, к тому же очень может статься, что и я не героиня его романа, а также не будем исключать вероятность того, что в его лице мы имеем серийного маньяка, который как Синяя Борода хранит скелеты своих убитых жен в шкафу.

– И потом, – твердо гнула я свою линию, – он ведь еще даже не въехал в дом! Видела я, как-то подъезжала машина, но она недолго там пробыла, тут же уехала, а уж грузовиков с мебелью и прочим домашним скарбом и в помине не было.

Как назло, прямо на этих моих словах по дороге проехала машина и остановилась у дома Маргарет / Таинственного Незнакомца.

– Собирайся! – Сэм резво подхватил бутылку вина с барной стойки. – Пойдем знакомиться с новым соседом!

– Что? – воскликнула я. – Нет! Подожди! Так нельзя! У меня же курица в духовке, салат еще надо настрогать. Мы же не можем вот так завалиться с бухты-барахты.

– Мы проявляем гостеприимство! – безапелляционно заявил Колин. – Ну же, Эллен! Не стесняйся! В интернете ты не знакомишься, нам не разрешаешь тебя ни с кем свести, слава богу, Джек тебя немного разморозил, снял с тебя проклятие, и ты теперь не стесняешься раздеваться перед незнакомым мужчиной. Так что вперед! Ты же не хочешь провести остаток жизни в одиночестве?

– Увы, последний мужчина, который видел меня в чем мать родила, свалил в Антарктиду. Вам это ни о чем не говорит? Неужели я так его напугала? Я смирилась, что мне суждено остаться одной. Да я и не против уже. У меня есть собаки. Еще курицы есть.

– Это собаки с курицами тебя ночью согревать будут? – подколол меня Сэм.

– К твоему сведению, да. От собак так жарко становится иногда, особенно когда Джаджи устраивается у моей головы, а Барри со своими габаритами всю нижнюю часть кровати занимает.

– Так, давай не будем усложнять, просто пойдем и поздороваемся, – приказал Колин. – Что тебе терять? Все равно вы когда-то же встретитесь, он же твой сосед теперь. Только представь, как романтично, вот и встретились два одиночества, ваши взгляды пересеклись, и твое холодное разбитое сердечко начинает оттаивать, согреваемое зарождающимся пылким чувством… Им было невдомек, что в тот теплый весенний вечер элементарная соседская вежливость превратится в нечто большее… чем просто добрососедские сношения.

– Кажется, ты очень опережаешь события, – возразила я. – Мы же его еще даже не видели. Знаем со слов Маргарет, что он симпатичный, но я бы не стала доверять глазам и вкусу Маргарет, все-таки зрение у нее не то, что в молодости. Очень может быть, что там сейчас не он сам. Может, мастер по ремонту или сантехник приехал посмотреть, что и как с трубами. И потом, не сбрасывайте со счетов вероятность, что он серийный убийца.

– Что-то я не припомню, чтобы сантехники приезжали в пустой дом в субботу вечером и стали там что-то ремонтировать, на моем опыте такого не происходило никогда и нигде. А даже если и сантехник, тоже хорошо. Подумай только, тогда тебе посчастливится познакомиться с самым что ни на есть трудолюбивым и ответственным сантехником во всей стране, возьмешь у него телефончик. А что до маньяка-убийцы, то лучше эту версию проверить прямо сейчас, пока мы с тобой рядом. Он же всех троих сразу не убьет!

– Серийные убийцы потому так и называются, что убивают много и сразу, так что не вижу логики! – стала цепляться я. – Хотя телефон нормального сантехника мне не помешает. Сколько раз у Саймона спрашивала, он же архитектор и все время на стройках пропадает, он должен знать нормальных мастеров, и что ты думаешь, потек тут кран на кухне, так он сам полез его чинить, дочинил до того, что сломал все к чертовой матери, всю кухню раскурочил, так что там не только один кран, а все трубы пришлось менять. Вот не смыслит ничего в сантехнике, а лезет. Руки у него чешутся что-нибудь по дому сделать, ходит вечно с линейкой и что-то замеряет, только вот поломанный кран стоил мне ремонта всей кухни. Я так подозреваю, что он не хотел признавать, что доломал кран, поэтому всю кухню разгромил.

– Очень интересно, но может, мы не будем сейчас обсуждать твоего бывшего, а пойдем к новому соседу, пока его кто-нибудь из местных красавиц не увел? Все, выдвигаемся! – скомандовал Колин. – Ты сказала, что курица в духовке еще полчаса будет томиться. За это время мы успеем заарканить тебе жеребца!

– На такое потребуется больше, чем полчаса. Подожди-ка, ты какое вино взял? Я не хочу зря тратить хорошее вино, а вдруг игра не стоит свеч, но с другой стороны, если он ничего, то ты его напугаешь этой бутылкой с отравой. Давай лучше возьмем риоху за 5,99! Беспроигрышный вариант.

– Отлично, погнали! – согласился Колин.

– Стойте! – крикнула я в панике. – Как я выгляжу? Лицо не блестит? Волосы не сбились? Не слишком затрапезный вид у меня? Пятен на одежде нет?

Колин и Сэм оглядела меня с головы до пят.

– Причесаться не мешало бы, носик припудрить, и надень что-нибудь без собачьей шерсти, – порекомендовал Сэм.

– С вырезом поглубже, – добавил Колин. – Сразу дашь ему понять, что у тебя за пазухой.

– Фу, как грубо! Не собираюсь я демонстрировать свои титьки заранее, сперва посмотрю, что там за тип.

Я надела свежую рубашку, потому как джемпер был весь облеплен собачьей шерстью и псиной несло от него за версту, а все Джаджи виноват – сидел на мне, сушился, собака сутулая, привык вместо полотенца об меня вытираться.

– Ой-ой-ой, подождите! – заверещала я вслед удаляющимся Сэму и Колину.

– Ну что там еще? – недовольно обернулся Сэм.

– А вдруг он подумает, что мы извращенцы? Ну, что мы практикуем полиаморию или оргии? Вдруг он решит, что мы втроем живем? А если он еще и сантехник, тогда точно так подумает, потому что это же классический сюжет в порнофильме, приходит сантехник чинить стиралку, а тут на тебе, трое на одного, он же тогда меня кинет в черный список сантехнической службы и не видать мне мастера, так и будет течь из крана, пока я с ума не сойду, а там, глядишь, превращусь в безумную мисс Хэвершэм или же в первую жену мистера Рочестера, буду бегать в ночнушке по окрестностям и дома поджигать.

– Вообще-то, это тема, – согласился Колин. – Это же единственное объяснение, почему в субботу вечером у женщины в гостях двое мужчин, так по-твоему выходит? Только извращенцы так делают, правильно? Короче, Эллен, хватит дурить! Ты уже за соломинку хвататься готова. Просто сходим к нему и все. В разговоре упомянем невзначай, что мы твои друзья, и что мы с Сэмом живем вместе, так что развеем сразу все сомнения и отметем подозрения, окей? И потом, тебе никто не говорил, что ты слишком много додумываешь и накручиваешь?

Поплелись мы дальше по дорожке, на пороге дома стали толкать друг друга в бок, как дети, – Колин и Сэм пытались меня выставить вперед, требовали, чтобы я расстегнула пуговичку на груди и вообще выпрямила спину и не горбилась.

Я позвонила в дверь. Дверь распахнулась и… Ядреный корень! А он ничего! Очень даже ничего, так что Сэм толкнул локтем Колина в бок, а меня ткнул в спину, потому как я стояла, разинув рот. Взъерошенная копна белокурых волос, пронзительно голубые глаза, элегантная оправа, придающая его взгляду интеллектуальную проницательность, и… просто описаться можно, на нем был твидовый пиджак с кожаными латками на локтях! Вылитый Индиана Джонс из того эпизода, где выступает с лекцией в университете, а не из той сцены, где крадет артефакты. Может, чуть старше героя фильма. А если он сейчас выглядит как Индиана Джонс… то велика вероятность, что в шляпе и рубахе на голое тело он будет прямо вылитый Индиана Джонс!!!

– Хэллоу, – сказало видение, – чем могу помочь?

Я сглотнула слюну и попыталась что-то сказать, но из горла вырвались только невнятные звуки. Тут меня в спину толкнули уже оба, и Сэм, и Колин. Да так сильно… Что так бить-то?

– Хэллоу, – прохрипела я, – Мы из соседнего дома – в смысле, я живу в соседнем доме, ха-ха, вот пришли познакомиться, поздороваться и принесли подарок к новоселью. – И без всяких дальнейших церемоний всучила ему бутылку.

– О-о, – воскликнуло видение в полнейшем замешательстве. – Э-э, спасибо! Я бы пригласил вас войти, только здесь еще нет мебели, вообще ничего нет. Я здесь на полу хотел переночевать, а грузовик с вещами приедет только завтра утром. Даже чаю вам не могу предложить, вода отключена, а у меня инструментов нет, чтобы все подключить.

– Стояк перекрыт? – брякнула я радостно. Вот молодец же я! Едва познакомилась с самым привлекательным мужчиной на свете и тут же брякнула про стояк. Косноязычная тупоголовая овца. – Я знаю, где здесь стояк и вентиль, хотите покажу? – Я изо всех сил сцепила в замок руки, чтобы ненароком не потянуться к его белокурым прядям и не откинуть спадающие волнами кудри с его прекрасных голубых глаз. А еще мне так захотелось его нюхнуть и лизнуть. Обожаю мужчин с вьющимися волосами, Саймон и Джек в этом отношении проигрывали всухую. Есть разница между взъерошенностью и просто нечесаными патлами, ну как у Хью Гранта в «Четырех свадьбах и одних похоронах» – вот такая должна быть взъерошенность.

– О, буду признателен, если покажете, что здесь и как. Кстати, меня Марк зовут.

Марк. Какое чудесное имя – Марк! Помнится, было мне десять лет и я уже была влюблена в мальчика по имени Марк. Мы сидели с ним за одной партой, он у меня брал ластик и никогда не возвращал, и тем не менее я его обожала и даже собиралась за него замуж, когда вырасту. У него тоже были густые взъерошенные волосы. Так вот откуда у меня страсть к такой прическе! После начальной школы мы с ним больше не встречались, но на заре интернета, когда появился сайт «Одноклассники» и стало возможно следить за людьми на расстоянии, я нашла его профиль, но, к сожалению, тот Марк рано облысел. Конечно же, можно сказать, что мои чувства были не глубоки, потому как без волос он потерял для меня свою привлекательность. Принимая в расчет, что первый Марк не ответил взаимностью на мою любовь и так рано растерял свою буйную растительность, можно ли считать этого Марка моим вторым шансом и что судьба настолько благосклонна ко мне, что дает возможность претворить в жизнь мои детские мечты, или как?

Пока я пялилась на него, разинув рот, и все никак не могла оправиться от смущения за стояк, Сэм решил взять инициативу в свои руки и пошел в наступление.

– Привет, Марк! Я Сэм, это мой муж Колин, а это Эллен. Колин и я пришли в гости к Эллен, это она живет у тебя по соседству, а не мы. Кстати, если у тебя негде сесть, то Эллен приглашает к себе, она отлично готовит. Пойдем к ней, просто посидим, выпьем по стаканчику. Поближе познакомишься с соседкой. Кстати, Эллен замечательная соседка, никогда не забывает убирать свои мусорные баки и не перегораживает дорогу, по участку голая не шастает и гости у нее всегда тихие и благопристойные. Маргарет всегда была против шумных сборищ у соседей. И всегда жаловалась, если кто надумает голяком загорать у себя на заднем дворе. Или же принимает у себя женихов, ха-ха-ха.

Ой, вот спасибо тебе, Сэмушка, ты меня прямо-таки в открытую сватаешь самому привлекательному и обаятельному мужчине на свете! Если он еще не составил обо мне превратного мнения, что я разбрасываю мусорные контейнеры по всей дороге, покуда у меня на заднем дворе джаз-бенд лабает на ударных, а рядом с домом на вечном приколе стоит автофургон без колес, то наверняка подумает, что я отчаявшаяся задавленная бытом старая дева, которая только и делает, что строчит жалобы в местный совет на соседей с гадящими везде собаками и постоянно орущими детьми.

– И я не кошатница! – брякнула я ни с того не с сего, скорее всего, в ответ на собственные мысли о том, что я одинокая женщина, у которой из семьи одни лишь кошки.

– Понятно, – ответил Марк. – Но мне, право, неловко, я же помешаю вашему ужину.

– Конечно же нет! Эллен просто хотела сказать, что теперь без Маргарет в округе станет как-то пусто, и потому она хочет поскорее познакомиться с новым соседом! – радостно заверил Колин.

– Простите, а кто такая Маргарет?

– Вы же въехали в ее дом. Вы же у Маргарет его купили, она здесь до вас жила. И Сэм шутит, что тут голышом загорают (Эллен, что с тобой такое, ты вообще за словами следишь или нет, несешь всякую чушь!).

– А-а-а, вот как! Да, она показалась мне довольно эксцентричной! Так вы знаете, где в этом доме вентили и стояки?

Я повела его в ванную, где за раздвижной панелью в стене были спрятаны трубы и вентили (однажды, когда у Маргарет прорвало трубу, я ей помогала перекрывать воду, вот откуда я знаю, что и где у нее в доме, а не потому что у меня привычка лазить в чужих домах), при этом старалась вести себя как взрослая, а не хихикать придурошно, как это со мной бывает, если мужчина мне нравится и я хочу произвести на него приятное впечатление, Сэм и Колин тоже героически сдерживались, чтобы не сморозить какую-нибудь непристойность про ванну и туалет.

Когда вся наша группа спустилась на первый этаж, Сэм опять принялся за свое.

– Ну так что, Марк, у Эллен там в духовке курочка запеклась уже, пойдем отведаем?

Марк колебался. Конечно же он не собирался примыкать к этой странной возбужденной компашке, которая без приглашения объявилась на пороге его нового жилища. Скорее всего, это мы производили впечатление серийных маньяков. Либо он сейчас начнет вежливо отказываться под предлогом, что он вегетарианец или уже поужинал по дороге домой, либо у него много дел по дому – я была готова услышать любую отмазку.

– Нет, извините, – начал он. – Я не могу вот так вот нагрянуть на ужин.

– Пойдем, просто выпьем, – сказал Колин, по нему было видно, что он не примет нет в качестве ответа. – Пропустим за знакомство по одной.

– Да-да, – наседал Сэм. – За знакомство надо выпить, вы же теперь соседи. Давай, пошли.

Бедняга Марк все не решался, но что он мог поделать против такого натиска со стороны Сэма и Колина, эти двое были настроены затащить его ко мне в дом насильно, только бы помочь мне устроить свою жизнь.

– Ну… думаю, что по стаканчику можно было бы, – неуверенно сказал Марк.

– ОТЛИЧНО! – рявкнул Сэм, – Супер! Все идем к Эллен!

Они подхватили его под белы ручки и потащили по дорожке к моему дому, сопротивление было бесполезно, он не успел и слова сказать, как уже сидел на диване в моей гостиной с бокалом каберне-совиньон. Наверное, впечатление было бы менее благостным и более информативным, если бы дети были дома, но к счастью, они на этих выходных были у Саймона. Так еще я прибралась до этого, потому как знала, что на ужин ко мне придут Сэм и Колин, так что дома было вполне себе чисто и опрятно.

Марк неспешно пил и за вином рассказал немного о себе. Он – археолог! Моя вера во всеведущую вселенную была восстановлена. Они существуют! Археологи в твидовых пиджаках! Голливуд не врал! Боже, это просто чудо какое-то! Он сейчас в творческом отпуске, пишет книгу о… чем-то, я не помню, о чем, потому как мозги у меня отключились совсем, кажется, о каких-то камнях, что ли, он что-то говорил про неолит-палеолит, скукотища в общем, ни тебе магических амулетов, ни священных граалей. Обычные камни.

– А ведь ты интересуешься археологией, не так ли, Эллен? – спросил Колин.

– Ну, не то чтобы сильно интересуюсь.

– Но ты ведь в прошлом году участвовала в археологических раскопках. Даже хотела сменить работу, так сильно увлеклась раскопками, – продолжал настойчиво намекать Сэм, он иногда бывает такой неделикатный.

– Что, правда? – спросил вежливо Марк. – И что же вы раскапывали?

– Ну, это был проект нашей местной общины, – пробормотала я.

– Замечательно! Просто удивительно, что можно раскопать в правильных местах, – с энтузиазмом подхватил Марк. – И что же вы раскопали?

– Ну, яму большую, – ответила я.

Марк озадаченно посмотрел на меня.

– Само собой. А зачем?

– Точно не знаю. Говорили, что там остатки древнего поселения. Но мы ничего такого не нашли.

– Как? Совсем ничего?

– Ну, валуны да камни. Один археолог предположил, что они могли остаться от древней стены, но он не был до конца уверен. Никаких сокровищ там не было.

– О, так в этом и заключается прелесть археологии, эти камни самое что ни на есть сокровище! – воскликнул Марк. – Это связующее звено между прошлым и настоящим, ведь кто-то их там установил. Это позволяет реконструировать картину прошлого.

– М-м-м, – неуверенно промычала я. – Я надеялась найти что-нибудь блестящее, сверкающее. Ну, хоть бы горшок с монетами или еще что ценное.

Тут Колин решил, что надо сменить тему, и спросил Марка о его планах относительно дома, а то становилось слишком очевидно, что в археологию меня привел мой меркантилизм.

В целом Марк был очень милым, хотя было понятно, что мы его озадачили, особенно я – сижу-молчу, иногда что-то говорю невпопад, хотя Сэм и Колин позже уверяли, что я вполне вписывалась в контекст разговора. Как эти двое ни наседали, Марк отказался от второго бокала, сказал, что ему надо подготовиться к завтрашнему дню, и засим откланялся.

– Итак! – приступив к ужину, сказал Сэм. – Что думаешь?

– Ну, он очень симпатичный, – призналась я.

– Еще как! – согласился Колин, и Сэм глянул на него с подозрением.

– И все равно, он может оказаться маньяком. Вот почему он до сих пор один? Почему он ничего не рассказал о семье?

– Ой, я же спросил его о семье, ты в это время ушла в туалет! – бойко продолжил Сэм. – И что ты там застряла, целую вечность в туалете проторчала. Я у него за это время много чего выспросил.

– Я там не по-большому сидела, просто мне нужно было привести себя в порядок, – стала я оправдываться.

– Да ладно тебе, не оправдывайся. Оказывается, много из того, что Маргарет про него говорила, не совсем верно. Маргарет была убеждена, что у него не было подруги. А у него были, и даже две, одна – когда ему было двадцать, они расстались, потому что его подружка хотела семью и детей, а он не был готов остепениться, потом к тридцати годам он сам захотел остепениться и завести семью-детей, но тут его вторая подруга была не готова, так что они тоже расстались. После этого была череда несерьезных отношений, которые ни к чему не привели, и тогда он решил, что, вероятно, не быть ему отцом семейства, но он все еще не теряет надежды встретить человека, с кем проведет остаток своей жизни.

– Ниче себе! Не думала, что я так долго в туалете была, – удивилась я. – Представляю себе, что бы ты из него выудил, если я там по тому делу засела! А тебе не кажется, что он слишком разоткровенничался? Не думаешь, что он любитель поговорить о своих чувствах? Очень может быть, что он из тех, кто любит беседовать по душам и выговариваться по каждому поводу вместо того, чтобы пассивно-агрессивно дуться неделями и не разговаривать до последнего, но потом в один прекрасный момент разораться благим матом, как делают все нормальные люди!

– Нормальные люди так не делают, – возразил Сэм. – Это ты так поступаешь. Некоторые могут возразить, что есть огромное количество других более эффективных способов справляться с психологическими проблемами.

– Но я же пытаюсь! Вы все твердите мне, что мне нужно больше говорить о своих проблемах, ну так я и пытаюсь. Просто мне это нелегко дается пока, потому как всю свою жизнь я исправно подавляла эмоции и ничего, нормально жила. У Саймона вообще никогда никаких претензий не было.

– Саймон такой же подавленный, как и ты, дорогуша, к тому же тот факт, что вы с Саймоном до сих пор в процессе развода, предполагает, что у вас было много невысказанных друг другу претензий, – заметил Колин. – И вообще, почему разговор зашел о Саймоне? Не о нем сейчас речь. Мы говорим об очаровательном Марке. Соглашусь, что он довольно откровенен. Вероятно, переезд так сказался, это же всегда стресс, ну и потом, он на голодный желудок вылакал бокал вина.

– Правду говоришь, у любого язык развяжется, если на пустой желудок пить, – согласилась я.

– Мне кажется, что ты ему понравилась, – хитро улыбаясь, промурлыкал Сэм. – Он столько вопросов о тебе задавал, пока ты в туалете сидела.

– Не начинай! Не сидела я там! И с чего ты взял, что я ему понравилось? Он же такой классный. Знает столько всего про историю и все дела. Он о самых простых камнях может целую лекцию прочитать без подготовки. С какой стати я ему нужна?

– Ой, не напрашивайся на комплименты, это некрасиво, – строго прервал Колин. – Сама прекрасно знаешь, что есть масса причин, по которым ты нравишься людям.

– Да он, наверно, специально все выспрашивал, что я и где я, чтобы потом у него было алиби, когда он меня пришьет, маньяк чертов, – обиделась я. – Человек всю свою жизнь в земле копается, так что закопать кого-нибудь для него не составит труда. И не убеждайте меня в обратном, он точно маньяк!

– Знаешь, многие маньяки не любят рыть могилы, – стал рассуждать Сэм. – Копание в земле не свидетельствует о маниакальных наклонностях. Посмотришь детективные сериалы про убийц, так там маньяки не закапывают тела своих жертв, а наоборот, оставляют их как будто напоказ. И что ты так зациклилась на этой идее, что он серийный убийца?

– Ты же знаешь, как мне всегда везет, – со вздохом сказала я. – Привлекательный, платежеспособный, интересный, умный холостой мужчина заезжает в соседний дом! Только я уже не верю в такую удачу, довольно с меня сентиментальных ромкомов и женской прозы в гламурных обложках, всех этих заезженных сценариев: он влюбится в меня с первого взгляда, но будет скрывать свои чувства по ряду самых невероятных причин, и я уже смирюсь с тем, что не нравлюсь ему, но когда я потеряю всяческую надежду на его внимание, тут-то он и признается, что только меня и любил, и больше никого, и тогда вся моя пропащая жизнь в мгновенье ока преобразится и мы будем с ним жить долго и счастливо. Нет, с ним что-то не так, какой-то он подозрительный, так что уж лучше я буду думать о нем, как о маньяке-убийце, и если подозрения не оправдаются, то уже хорошо, а если это так, то хоть я не буду разочарована. И потом, соседство с маньяком может негативно сказаться на стоимости недвижимости в нашем районе. Вы представляете себе, как трудно будет продать дом, если по соседству живет маньяк? Ой, вино кончилось. Может нам на виски перейти?

– Эллен, и когда ты стала такой циничной? – мягко спросил Сэм. – Конечно, ты всегда делала вид, что ты Мисс Независимость, вся такая решительная и сильная, но ведь в глубине души ты всегда верила в любовь, всегда надеялась встретить свою вторую половину. Что же с тобой стало, а? Теперь ты смотришь на привлекательного во всех отношениях человека, самой судьбой посланного тебе жить по соседству, а сама все прикидываешь, сколько он душ загубил.

– Жизнь научила, – резко ответила я. – Мой бывший муж оказался типичным сукиным сыном с типичным кризисом среднего возраста, который он пытался разрешить типичным образом: изменял мне и бросил ради молодой любовницы. А потом другой мужчина, с которым я пыталась залечить свою душевную рану, сбежал в Антарктиду – ты слышал? В АНТАРКТИДУ! На край света!

– Ну а почему вы прекратили с ним общаться? Можно же поддерживать отношения и на расстоянии, – удивился Сэм. – А то ты объявила, что он уехал, и все – он же не умер, а просто уехал в Антарктиду.

– А разве это не одно и то же? Два года в Антарктиде. Там же белое безмолвие. И ты хочешь, чтобы я все два года с ним перезванивалась, радиосигналы посылала раз в неделю? Да и вообще, мы с ним мало общались. Я едва его знаю. Как и он меня. На одних телефонных разговорах мы бы далеко не уехали. Это же как будто его в тюрьму посадили. Но в тюрьме хотя бы разрешаются свиданки. Ладно бы в Австралию уехал, я бы еще поняла и может быть даже в отпуск туда съездила, я готова побороть свою арахнофобию, чтобы попасть на экскурсию по местам из сериала «Соседи» или в вымышленный городок Саммер-Бэй из еще одного телесериала – «Домой и в путь», да в Австралии полно и реальных достопримечательностей, и культурных мест, взять хоть знаменитую Сиднейскую оперу.

– А что такого залипательного в австралийских сериалах, почему ты на них подсела? Знаешь, судя по общественным опросам, австралийцы недовольны, что британцы воспринимают их страну только по сериалам и думают, что австралийцы в жизни такие же, как в мыльных операх. Это же заблуждение, все равно что полагать, будто все британцы похожи на «Жителей Истэнда» или же героев «Улицы Коронации».

– Австралийцам невдомек, как сильно воздействовали регулярные показы их мыльных опер на неокрепшие умы британских подростков в девяностые. У нас же здесь постоянно мокро и серо, в четыре часа дня уже темнеет, а плавать можно только в воняющем хлоркой бассейне, а море такое холодное, что кровь стынет и судороги по всему телу, так что когда ты видишь золотистые солнечные пляжи Саммер-Бэй, загорелых мускулистых серферов, которые если не ловят волну, то устраивают барбекю и лениво потягивают пиво на пляже, то тебе кажется, что это происходит на какой-то другой планете, понятно тебе?

Даже от самых простеньких сериалов типа «Сыновья и дочери», «Семейство Салливанов» было не оторваться. И даже мрачный сериал «За решеткой» про женскую тюрьму было интересно смотреть, там была своя криминальная романтика и уголовная атмосфера. Ой, да что мы про Австралию говорим, Джек ведь в Антарктиде, с пингвинами, не путайте с Арктикой, где белые медведи – благодаря его отъезду я хоть научилась отличать одно от другого и поняла, почему белые медведи не едят пингвинов. А еще я поняла, что не каждой Шарлин достается принц Монакский и на всех спящих красавиц принцев не хватает. Даже урода Шрека не дождешься. Так что приходится заботиться о себе самой, а не сидеть и ждать, что появится рыцарь на белом коне и спасет тебя.

Если говорить про сказки, то и Рапунцель могла бы давно сбежать из башни, если бы догадалась привязать конец своей косы к кровати и сигануть из окна. Внизу организовала бы себе каре, послала бы своих предков лесом за то, что так дешево ее продали, и спокойно бы ворвалась в большой мир добиваться успеха. Даже та маленькая девочка из сказки Андерсена про спички – я так рыдала над ней, так жалко мне ее было, одна-одинешенька замерзала от холода, – так и она могла бы воспользоваться своими спичками, взяла бы да и подожгла дом тех мразей, что отказывались покупать у нее спички, вот уж бы согрелась и даже чего-нибудь поела.

– Ну, тогда это была бы совсем другая сказка! – неуверенно предположил Сэм.

– И твою маленькую героиню повесили бы за поджог, так что по-любому она бы не выжила, – добавил Колин.

– Хоть бы и так, но ведь она бы сама решала, как ей жить. И Рапунцель тоже. Вместо того, чтобы пассивно ждать, когда кто-то придет и что-то изменит в их жизни, они бы приняли собственное решение относительно своего будущего, и неважно, выгорит или нет. Их будущее зависело бы от них самих. Если я сама по себе не могу быть счастлива, то никто не сможет это сделать за меня. Конечно же, хочется возвращаться домой, когда тебя там кто-то ждет, здорово с кем-то делить жизненные тяготы, замечательно иметь такие нежные отношения, как у вас двоих, хотя я знаю, что у вас тоже не все бывает гладко и твой храп, Сэм, действует на нервы Колину…

– Я не храплю, – запротестовал Сэм.

– Храпишь, еще как, – сказал Колин.

– А ты, Колин, бесишь Сэма, потому что вечно комментируешь передачи и разговариваешь с телевизором.

– Да я же только чтобы показать, что мне тоже интересно, что он там смотрит, и все!

– И несмотря на это, вам двоим так повезло, вы так подходите и дополняете друг друга. Видите, у вас общие интересы, вы друг друга всегда поддерживаете, уважаете, любите и заботитесь не только о своем личном счастье, но и о счастье другого человека. Здорово, когда у тебя есть кто-то, с кем ты так счастлив. У нас так было с Саймоном в самом начале, на заре наших отношений, но потом все кончилось. Пошли дети, времени стало не хватать, а мы даже и не пытались выкроить друг для друга минутку, скорее всего, под конец мы просто разлюбили друг друга и нам было уже плевать, не знаю. Но ведь было же время, когда я верила, что мы с ним родственные души, что он меня понимает, хотя он и бесил меня тоже. Но все закончилось, и знаете что? Я нормально себя чувствую. Мне хорошо с самой собой. Не нужна мне никакая родственная душа.

Это как с крутой аудиосистемой в машине. Прикольно, когда она есть, но ведь машина и без нее может ездить, а зачастую она отвлекает во время вождения и ты можешь не услышать, что двигатель как-то странно стучит или в машине что-то скрипит. Так что, безусловно, Марк замечательный человек. Да что там, он просто обалденный. Будь у меня шанс, я бы с ним замутила, но если посмотреть правде в глаза, он не тот, кто мне нужен. И я уже в таком возрасте, когда не могу откладывать жизнь на потом, надеяться, что когда-нибудь все сложится и станет лучше. Надо жить сейчас, в моменте, а не сожалеть «вот если бы я чуточку похудела, вот был бы у меня мужчина, вот выиграть бы в лотерею». Не надо себя обманывать. Надо жить с тем, что у тебя есть сейчас и кто ты есть сейчас. Хотя выиграть в лотерею было бы очень кстати. Вот так!

Я перевела дух.

– Когда виски выпью, я такая глубокомысленная становлюсь.

Сэм уже клевал носом.

– Он что, спит? – возмутилась я. – Он же все прослушал, я же сейчас нечто философское с глубоким смыслом выдала?

– Да, дорогуша, так и есть, – ответил Колин. – Теперь ты понимаешь, с кем я живу. А ты сама назавтра вспомнишь хоть что-то из этого умного глубокомысленного откровения, что только что выдала?

– Это вряд ли. Может, мне записать, пока не забыла?

– В последний раз, когда ты пробовала записать свои пьяные мысли, ты потом проснулась лицом на столе, а на нем шестнадцать страниц, исписанных сатанинскими знаками. Не надо ничего записывать, общий смысл и так понятен. Может, выйдем покурим, глядишь, и принц на белом коне мимо проезжать будет, пока ты в тыкву не превратилась.

– Вот ты сейчас понял, что сказал? Ты же все сказки в одну кучу смешал, это возмутительно!

– Сказала женщина, которая хотела сделать из маленькой продавщицы спичек поджигательницу!

Пятница, 12 апреля

Перед уходом на работу я заглянула в спальни обоих детей и в который раз пригорюнилась.

В комнате Питера стоит такая вонь, что просто тошнит. Вот почему подростки так воняют? Что с ними не так? Я заставляю его мыться каждый день, свежее полотенце выдаю каждые два дня, еженедельно меняю постельное белье, регулярно проветриваю комнату и разбрызгиваю освежитель, и все равно там стоит вонь, хоть топор вешай! Она сгущается, когда к нему приходят его друзья, однажды мне пришлось забросить в стиралку кроссы Оскара Уилсона, которые тот снял у порога и от которых провонял весь дом, такой подставы Питер мне до сих пор не простил. Видимо, я нанесла непоправимый урон его дружбе с Оскаром, но тогда я не могла поступить иначе, я бы задохнулась от его вонючей обуви.

В спальне у Джейн на полу валяется куча недавно постиранной одежды, скорее всего, она прямо с пола опять забросит ее в стирку, потому что ей лень раскладывать постиранное на полках в комоде, но хотя бы запахи в комнате были только от автозагара и разного парфюма. Я долго собиралась с духом, чтобы войти в эти адские чертоги и пробудить обитавших там исчадий, воззвать к их совести и разуму, ведь выпускные экзамены не за горами. Мои страстные увещевания сесть, наконец, за уроки были встречены глухим недовольным «пото́м», переходящим в откровенную агрессию «хватит, надоело, отстань».

А я не отстану, не отстану и все! Меня же совесть заест, так что я себе покоя не дам и от них не отстану.

В последнее время все больше появляется публикаций, в которых пишут о настораживающей тенденции среди миллениалов не съезжать от своих родителей, они хотят жить под боком у предков всю жизнь. Я не очень хорошо понимаю, где та грань, что отделяет одно поколение от другого. Получается, мои родители были беби-бумерами, я из поколения Х, потом идут миллениалы, а Питер с Джейн уже поколение Z. Однако не в названиях суть. Меня страшит перспектива жить под одной крышей с двадцативосьмилетним Питером и тридцатилетней Джейн, они же к тому времени оккупируют все мое жилое пространство, захватят весь мой широкополосный интернет, в ванной будет не протолкнуться и по всему дому будет стоять грязная посуда, в которой копошится новая форма жизни.

Я не до конца верю в то, что «миллениалы экономически не могут позволить себе отдельное жилье», уж снять-то комнатку в коммунальной квартире где-нибудь на окраине города они вполне могут себе позволить, просто не хотят, мерзавцы. Они хотят без напряга жить в комфорте и в тепличных условиях дома, поэтому внаглую сидят у родителей на шее, а родители сами виноваты, что позволяют своим отпрыскам садиться себе на шею, еще и рады соломки подстелить на каждом шагу.

Я не призываю выставлять своих детей на улицу. На днях разговаривала я с Кевином из бухгалтерии, он в отчаянии рассказывал, что их сын до сих пор живет с ними, а парню уже двадцать девять, и он не думает съезжать, а зачем? Ему же дома все постирают, приготовят, подадут в лучшем виде, так еще и бесплатно. Если бы у вас были такие райские условия, вы бы тоже никуда не съезжали, вполне естественно, что тот и не чешется, он же не дурак.

Но я для себя решила, что со мной такой фокус не пройдет и моим детям придется освободить территорию после того, как они получат необходимую специальность для самостоятельной независимой жизни, найдут достойную работу, чтобы не жаловались потом, что им не на что жить. Хотя на данном этапе не совсем понятно, как все будет развиваться дальше, Джейн без заметных напрягов довольно неплохо сдала выпускные экзамены в средней школе и потому пребывает в уверенности, что и вступительные экзамены в вуз сдаст также легко. Как я ни распинаюсь, что одно другому рознь и сдать хорошо выпускные в средней школе не то же самое, что сдать продвинутый уровень для поступления в университет, она и бровью не ведет, а Питер, глядя на Джейн, тоже не парится, потому как уверен, если уж его сестра не завалила экзамены, то он-то и подавно все сдаст. Не пойму, почему он так в этом уверен, может, он думает, что знания сестры каким-то генетически-телепатическим путем передадутся брату? Он тоже время от времени заявляет, что вполне может стать профессиональным геймером и заколачивать миллионы на стримах а ля DanTDM или кто там сейчас есть из крутых стримеров (DanTDM – единственный ник, который я запомнила еще с тех пор, когда он был в топе, наверняка в чартах произошли большие изменения и там появились другие имена, но прошу меня понять и простить, я за такой дребеденью не слежу).

Но стоит только подумать, что совсем скоро, через пару лет, я останусь в доме совсем одна, то мне становится страшно. Я же никогда одна не жила. Сначала всегда рядом были родители, потом, когда они развелись, мы с сестрой остались с мамой, но на выходных всегда ездили к папе, затем в универе я жила в общаге с другими студентами, там же познакомилась с Саймоном и мы стали жить вместе, поженились, завели детей, то есть я никогда не была сама по себе. От мысли, что скоро в пустом доме некому будет наводить беспорядок и все вещи будут лежать там, где я их положила, а на кухне прекратится срач, потому что некому крошить и мусорить, и стоит только зайти в дом, никто не полезет к тебе с просьбами и требованиями, вот от этой мысли, признаюсь, мне уже становится жутко одиноко.

Если подумать, то вполне возможно и такое развитие событий: вдруг я упаду с лестницы, проломлю себе голову и помру, а никто об этом не узнает, пока соседи не начнут жаловаться на вонь. Потом войдут ко мне в дом и обнаружат мой труп, лежащий под лестницей в одних трусах. Но хотя бы перед людьми не будет стыдно, потому что в доме чистота и порядок (только трупный запах стоит), так что не будут судачить, какой срач у меня был. Наверно, мне надо уже сейчас позаботиться и избавиться от старого застиранного растянутого белья и обзавестись новыми трусами, так что, когда найдут мое тело, скажут, что и трусы на ней были новые и чистые.

Но если подумать, я не буду жить в совершенном одиночестве. Ведь собаки-то от меня никуда не денутся. Барри вообще по духу собака-спасатель, так что случись со мной неладное, он как Лэсси побежит по округе и всем сообщит. Джаджи, вероятно, даже и не пошевелится. Он скорее всего развалится на моей кровати и будет злорадствовать: «Наконец-то эта старая дрянь сдохла, теперь вся кровать моя!» Да он уже и сейчас так делает и еще рычит на меня, когда я пытаюсь его немного подвинуть. Джаджи хоть и пес, но верности собачьей в нем нет ни капли. Однако когда я буду жить совсем одна, не будет препятствий завести себе еще собак – верных добрых друзей – так еще я смогу по ночам хомячить в одно лицо и никто мне ничего не скажет, собаки-то вместе со мной будут есть.

Ой, до этого еще далеко, а пока мне надо растолкать детей и заставить их заниматься. Уж как я уговаривала их, как настраивала на работу: «Вставайте, лежебоки, садитесь повторять уроки, а то так и останетесь здесь лежать на боку всю жизнь, и вам будет стыдно перед своими друзьями, потому что я буду вас позорить каждый раз, когда они будут сюда являться! Встали сейчас же и пошли на прогулку с собаками, почему посудомойка не разгружена, нашли себе служанку, мать вашу!» Пошумев еще какое-то время для приличия, я ушла на работу.

На работе до сих пор официально не объявили о нависшем над нашими головами слиянии, и я уже стала сомневаться, а не ошибочные ли сведения у Эда, а может, это он так неудачно шутил, но люди тем временем перешептываются между собой и по офису ходят слухи, так что народ стал подходить ко мне и спрашивать, что мне известно. Боюсь, не бывает дыма без огня, они просто тянут время, чтобы потом взять и поставить нас перед фактом.

А в целом сегодня день прошел без особых событий, так что я вернулась домой как обычно, нисколько не удивилась, что собак никто не выгулял, Джаджи угрюмо сидел в гостиной и даже не вышел поздороваться, посудомоечная как была забита утром, так и стояла нетронутая. Вздохнув, послала я Питера выгулять измучившихся взаперти бедных псов, сказала Джейн разгрузить посудомойку, а сама принялась собирать собачьи какашки, которые были густо разбросаны по всему первому этажу, просить детей убирать за псами – дело безнадежное, они вляпываются в эти же какашки и разносят их по всему дому. Да, пятничный вечер проходит незабываемо!

Тут Джейн начала трещать о своей машине и о проклятом черном ящике, который следит за ней и снижает по непонятной причине баллы за вождение, и, может быть, я помогу ей подправить ее рейтинг, если поезжу на ее машине и наберу очков своим ответственным и аккуратным вождением. Я была против, потому как у меня в планах было накатить бокал вина вечером, и разве не может ее просьба подождать до завтра, потому что я с ног валюсь и ни за что не стану сейчас бесцельно кружить на ночным улицам, только чтобы у Джейн рейтинг вернулся в норму. Почему бы ей не поехать сейчас к отцу и не попросить его накрутить мили на ее тачке, ведь у нее же два родителя, в конце концов, но Джейн эту идею отвергла. Более того, она начала топать ногами, хлопать дверьми и стенать у себя в комнате, за что ей такое наказание и почему все к ней так несправедливы, так что пришлось мне сесть за руль и покружить по окрестностям, все лучше, чем слушать ее причитания.

Вернулась я домой, в горле пересохло, и грезилось мне только ледяное вино в запотевшем бокале, по которому соблазнительно стекают капли, а внутри так нежно искрится винцо – я уже мысленно отхлебнула божественного напитка, как взгляд мой упал на прелестный букет цветов на столике в прихожей. От нечаянной радости у меня в зобу дыханье сперло. Неужели Питер догадался купить цветы, пока выгуливал собак, чтобы загладить свою вину за то, что не погулял с собаками утром? Какой же у меня вырос внимательный, галантный мальчик, и это же надо, ай да я, удивительная мать, смогла воспитать своего сына таким тонко чувствующим и заботливым (и не будем вспоминать, что, выходя из дома, он крикнул «Гори в аду!» в ответ на какую-то реплику Джейн). Я взлетела по лестнице на второй этаж, вообще забыла про вино, так мне хотелось задушевно поболтать со своим сыночком в эту минуту, сказать, как я его люблю и как он умело демонстрирует в мелочах, что и он меня тоже любит.

Влетев к нему в комнату, с цветами в руках, я выпалила «Спасибо, сынуля! Не надо было, конечно, тратиться, и вообще зря ты это, но я тронута. Ты не представляешь, как я счастлива, что ты подарил цветы!»

– В смысле? – спросил Питер, не отрывая взгляд от экрана.

– Сыночек, не надо стесняться, я так рада, что ты решил это сделать.

– Ниче я не делал, – буркнул Питер. – Не понял, ты щас о чем?

Ой, ну какой же он смешной, так глупо отпирается. Я встала перед ним и сунула букет прямо ему под нос.

– Тебе не нужно притворяться перед мамой, что ты Мистер Крутой, – радостно сказала я. – Это же ты купил маме такой красивый букет, а, малыш?

– Ма! Ты че так орешь, в сети все же тебя слышат! – в ужасе зашипел он.

– Прости, милый! – театрально прошептала я. – Я просто хотела сказать тебе спасибо!

Тут Питер наконец оторвался от экрана и посмотрел на меня.

– Я звук отключил. Ща можно говорить. За что спасибо-то?

– За цветы! – воскликнула я.

– Какие цветы?

– Которые ты купил для меня!

– Ниче я не покупал. С какого я тебе цветы буду покупать? Ты же мать моя, я че, совсем сдурел, штоле?

– Так, откуда тогда они взялись? – спросила я Питера, точнее, его спину, потому что он опять воткнулся в свою игру.

– Мужик принес, – бросил он.

– Что значит «мужик»? – удивилась я.

– Я же говорю, мужчина принес! – взорвался Питер.

– Какой мужчина? Что за мужчина? Он не сказал, зачем он их принес?

– Че?

– Кто принес цветы?

– Мужчина!

– Что за мужчина?

– Я откуда знаю!

– Ну он же что-то сказал? Он представился?

– Я не запомнил.

– Питер, ради всего святого! Это же было буквально полчаса назад. Ну напрягись! Вспомни! Это был доставщик?

– Типа того. Хотя нет. А может и да.

– Что он сказал?

– Не помню.

– Особые приметы?

– Че?

– Как он выглядел, ПИТЕР!

Питер что-то буркнул в микрофон и пристрелил зомби.

– Питер?

– Ну, я типа вспоминаю, окей?

Наконец Питер разродился. Очки. Мужчина был в очках. И что-то говорил про соседа. Марк? Неужто симпатяга Марк из соседнего дома принес цветы? Так у меня еще есть шансы? И пусть он не родственная душа. Хотя, вполне может быть и да. Часики-то тикают. А что, если это не Марк? Что, если эта доставка ошиблась адресом и Марк тут ни при чем? А может, то была доставка для Марка, может, это ему цветы предназначались, кто-то заказал на новоселье? А они мне по ошибке принесли? А я такая потом Марка благодарю: «Спасибо за цветы!» А он ни сном ни духом: «Какие такие цветы?» Это же стыда не оберешься, и мне придется съезжать тогда, а я не могу сейчас переезжать, я люблю свой дом, и курицы мои что подумают, они же меня вообще тогда проклянут.

– Питер, ну вспомни еще что-нибудь! Он что-то говорил?

– М-м, кажется, он там записку оставил.

– Кажется? Или оставил? Где она? В букете записки нет.

– Ну, не знаю, ма, отстань.

Ох, Господь всемогущий, дай мне сил, избави меня от окаянных отроков.

Суббота, 13 апреля

Сегодня утром перед стиркой я проверяла карманы в штанах Питера (с каждым разом я делаю это все с большей опаской. Надо бы уже перчатки надевать для этого, наверное. Конечно, ничего криминального я там не находила, но с Питером надо быть осторожнее, он вполне может засунуть себе в карман какую-нибудь гадость) и обнаружила смятую записку. Конечно же, я никогда не читаю чужих записок, ведь это же нарушение тайны переписки, но будучи ответственным родителем (то бишь мама должна все знать), я же могу хоть одним глазком глянуть, что там такое. Записка была помятая и липкая, но не это меня взволновало. С самого детства все, что соприкасается с Питером, становится липким и влажным. Развернула я записку. И что же я вижу? Черт, зрение у меня что-то портится стало.

– Эллен, – читаю я, – жаль, что тебя не застал. Спасибо за вино. Хотел пригласить тебя в гости, дай знать, позвони или напиши. Надеюсь, что цветы понравились. Марк, – И потом его номер телефона.

Итак. Это был Марк. Менять место жительства не нужно. Но что же делать дальше? Ведь я же нормально живу сейчас сама по себе, зачем усложнять жизнь и влезать в новые отношения? Но с другой стороны, он же мне понравился, и что же теперь мне делать? Что, если он и есть та самая родственная душа, а я так и не узнаю, потому что в последний момент испугалась и сдала назад? Ну, на самый крайняк, я должна сходить и выпить с ним, тогда будет видно, родственная ли у него душа или же он просто маньяк-убийца, а может быть, получится, что он ни то ни другое. На худой конец, будет у меня еще один хороший друг и добрый сосед.

По-любому мне надо как-то на это реагировать и желательно не переигрывать, надо вести себя естественно. Конечно, я не собираюсь мчаться со всех ног к нему, бросаться в объятья, признаваться в любви, да и благодаря забывчивости Питера такой вариант мы уже проехали, так что одним конфузом меньше. Может, он подумал, что я такая вся занятая и деловая, и что светская жизнь у меня бьет ключом и каждый вечер у меня расписан. Но опять же, он сам всю неделю тянул и только сейчас разродился букетом, так что мне, может, следует еще немного потянуть время и ответить позже. Но с другой стороны, бедолага только что переехал, ведь он же, наверное, все это время распаковывал свои коробки, раскладывал вещи и вообще не мог найти пару чистых брюк, чтобы в магазин сходить, и только вчера немного обустроился, разложился, откопал чистые трусы и сразу пошел налаживать добрососедские отношения. Тут я попеняла сама себе за свое легкомыслие. Я ведь зрелая умная женщина. Что я так поплыла из-за цветов, начала высчитывать, сколько прилично тянуть время и не отвечать на записки. За такую наивность мне Джейн нагоняй даст. Я взяла телефон и набрала ему сообщение, кратко и по делу.

Привет, Марк. Спасибо за цветы, не надо было. Надеюсь, ты все распаковал и начал уже обживаться. Эллен

Я еще помедлила, подумала – ставить воздушный поцелуйчик или нет. Обычно во всех своих сообщениях я использую этот стикер и даже в электронные письма вставляю поцелуйчики, но все совсем иначе, когда человек тебе нравится. Вот тогда поцелуйчики неприлично ставить. Хотя странно, своей парикмахерше я поцелуев не жалею, а тому, с кем надеюсь переспать, – жалею, но таковы негласные правила нетикета, и кто я такая, чтобы их менять? Хотя почему бы и нет? Решила посоветоваться с Джейн.

Джейн никак не прониклась важностью момента. Она валялась у себя на кровати и втыкала в телефон, но когда я позвала ее: «Милая, можно я у тебя кое-что спрошу?», тут же отказала под предлогом, что делает уроки.

– Я быстро, – соврала я, – просто хотела у тебя узнать насчет поцелуйчиков в сообщении. Ты наверняка знаешь, когда их можно ставить, а когда нет.

– А зачем это тебе? – с подозрением спросила Джейн.

– Просто так, – смешалась я. – Интересно просто, какого этикета придерживаются в этом случае, и все.

– Зачем тебе это надо? Ты что, с кем-то секстишься? Если так, то лучше не надо. Потому что это неприлично, а в некоторых случаях это будут расценивать как сексуальное домогательство. Богом молю, не надо слать никому свои фотки, даже в снепчате, потому что их можно будет сохранить и использовать потом против тебя в качестве порномести.

– Как быстро мы перешли от смайликов в сообщении до порномести, но к твоему сведению, я ни с кем не секстилась. Даже понятия не имею, как это делается!

– Мать, все, что тебе требуется знать о сексте, это то, что тебе не следует этим заниматься!

– Милая, мама имеет представление о базовых правилах безопасности в интернете. Ты не забыла, что вообще-то это я предупреждала тебя никогда не отправлять свои обнаженные фотографии.

– Они называются нюдсами, боже, какая ты отсталая!

– И тем не менее как ни назови, ты прекрасно понимаешь, о чем я. Я же просто спросила про смайлики с поцелуями.

– Зачем они тебе?

– Просто так.

– Просто так не бывает. Кому ты там написываешь?

– Никому, я просто спросила.

– Ага, так я и поверила, – подозрительно посмотрела на меня Джейн. – Ну давай так, если у тебя возникли сомнения, ставить поцелуйчик или нет, значит, скорее всего, нет. Понятно? Легче стало? Можно мне уже вернуться к своим урокам? А то ты твердишь, что важнее занятий нет ничего, а сама лезешь со своими глупыми вопросам и отвлекаешь меня. Окей?

– Окей, милая, спасибо! – ответила я и даже не обиделась. – Ты же вправду занимаешься? Повторяешь уроки, да? Не сидишь в инсте?

– У меня был перерыв! Мне же можно сделать паузу, нет? А вот ты влезаешь и отвлекаешь меня своими дурацкими вопросами.

– Хорошо, хорошо, не надо сердиться, оставляю тебя в покое.

Решила, что обойдусь в сообщении без поцелуев.

Марк ответил молниеносно.

Рад, что тебе понравились. Дома почти все расставил и разложил, и мне уже надоело дома сидеть. Местный паб, м? Это приличное заведение?

Молодец, ты быстро управился. Паб вполне достойный, никто из посетителей не помирал еще.

Супер. Составишь мне там компанию сегодня вечером?

Мда, а он времени напрасно не теряет, так? Перспектива провести вечер в пабе была настолько захватывающей (бли-и-ин, а я еще ничего и на меня можно запасть, оказывается), насколько и пугающей (бли-и-ин, вот и первая жертва серийного маньяка в этом округе). И потом, что он так торопится? Что прям сразу сегодня вечером? Нет, конечно же нет. Я же приличная леди. Мне же нужно время подготовиться. Ноги побрить, с маской на лице полежать, чтобы морщины разгладились хоть на какое-то время и личико подтянулось. Прямо вынь и положь ему сегодня вечером. Хотя… почему бы и нет? Могу успеть, я же вся такая спонтанная, вся такая непредсказуемая! И потом, в тот раз на прошлой неделе, когда мы с ним познакомились, я же была не в самом лучшем виде, и ничего, его это не отпугнуло. К тому же это всего лишь местный паб. Он, может быть, просто хочет по-дружески и по-добрососедски пропустить со мной стаканчик, а я заявлюсь вся расфуфыренная, наштукатуренная и на каблучах, а он просто хотел выпить спокойно свою пинту пива в приятельской компании, вот же позорище будет! Определенно, лучше не усложнять и идти такой, какая есть. Дам ему понять, что я ни за кем не гоняюсь и ни на кого не вешаюсь, я же не совсем отчаявшаяся старая карга, что бы там эта поджарая от кроссфита негодяйка с торчащими сиськами и кератиновыми волосами Марисса обо мне ни говорила. А что, если она не одна так обо мне думает?

Эта мысль преследовала меня с тех самых пор, когда я услышала слова Мариссы на кухне. Может, это на самом деле моя реальность и я уже все? Может, то, что я считаю проявлением стиля и элегантности, другие воспринимают как молодящуюся старую каргу (хотя я более чем уверена, что если бы я так выглядела, мои дети непременно оповестили меня об этом)? И мое желание быть юморной, задорной и остроумной, вероятно, производит впечатление закидонов старой карги, а мое пристрастие выпить в хорошей компании уже перешло в алкоголизм?

И опять-таки, мужчинам в этом плане намного легче. Они просто сдают в трейд-ин свою старую модель и получают взамен новую тачку (посмотрите на Саймона с его Мариссой) и отпускают циничные шуточки типа «мужчине столько лет, сколько его любовнице» (вот уроды), в то время как женщинам приходится находить утешение в журнальных статьях, которые утверждают, что пятьдесят лет – это вторые сорок, мы вынуждены вбухивать огромные суммы в омолаживающую косметику и чудо-кремы, которые должны сохранить молодость, убрать мешки под глазами, гусиные лапки, брыли и носогубные складки. Черт, я даже видела рекламу крема, обещающего вернуть младенческую розовость вашим губам (и я сейчас не о рте говорю), потому что с возрастом они темнеют и становятся непривлекательными (что уж говорить о седых волосах на причинном месте). Кто знал? Никто раньше и не думал, что розовость щечек и губ будет модным не только на лице и вас будут шеймить, если это не так, а потому вам просто необходимо купить крем под названием «Розовый бутон» и смазывать правую и левую губу. Это еще что, я вот видела другую рекламу, в которой призывали обратить внимание на ужасную социальную проблему, а именно провисающие от возраста мочки ушей, и потому замки у сережек должны сейчас иметь специальный поддерживающий механизм, чтобы мочки не отвисали. Вот же придумали, да?

И пока на женщин все время давят, что они должны оставаться как можно дольше молодыми, чтобы всеми способами сохраняли, поддерживали, культивировали свою несколько пожухшую свежесть, мужчины, ради которых мы идем на все эти ухищрения и жертвы, и в ус не дуют, просто находят себе кого помоложе – и готово. Вспомните всех тех старых козлов в ночном клубе, что пытались клеить Джейн и ее подружек, – самонадеянность этих придурков, считающих, что восемнадцатилетняя девочка мечтает находиться в компании пятидесятилетнего пердуна, зашкаливает, ведь мужчины к этому возрасту тоже седеют, покрываются морщинами и дрябнут, но почему-то общество не ставит им это в вину, не порицает за внешний вид и не бомбит беззастенчивой рекламой, предлагая им перестать стареть и заняться собой. Я бы многое могла тут рассказать о преимуществах матриархата, где мудрость и опыт ценятся выше юности и физической привлекательности. Однако пришлось мне себя выводить из мрачных раздумий о засилье патриархата и думать, как изловчиться и привести себя в надлежащий вид за короткое время. Недостаток времени, если подумать, был только на пользу, а то вдруг (хотя вряд ли) он бы проявил интерес и не стал придираться к мелочам, а я бы побрила ноги и другую растительность на теле, то тогда шансы потерять голову на первом свидании и броситься в омут страсти были бы весьма высоки. Но мне надлежало вернуться с первого свидания добродетельной и нетронутой. Я не из тех, что готовы на секс на первом же свидании. Такого у меня давно не было… разве что с Саймоном такое было в последний раз. Технически, был один случай и после Саймона, но я вспоминаю это с неловкостью, хоть ничего плохого-то не было. Пока он не свалил в Антарктиду.

Очень надеюсь, что секс со мной не станет для Марка настолько травмирующим опытом, что он предпочтет уехать на другой край света. Предположительно, он хочет заняться со мной сексом. И, предположительно, я тоже захочу. Конечно, он чертовски привлекателен и там есть на что посмотреть, но ведь мы едва знакомы, а вдруг в разговоре он начнет бросаться фразами типа «Я не расист, но…» и прочими откровениями. Вполне может статься, что он постоянный читатель-почитатель Daily Mail. И очень может быть, что он постит хейтерские комменты под статьями онлайн. А еще может выясниться, что он не любитель юмора в стиле «Черной гадюки». Мужчина, в арсенале которого нет шуточек из комедии «Черная гадюка», вряд ли найдет путь к моему сердечку.

Господи, я такая придирчивая стала, однако чувство юмора должно у людей совпадать, я считаю. А может, он носит носки с открытой обувью. И его сегодняшняя довольно сексуальная прическа, художественный беспорядок на голове, это просто промежуточная стадия, а на самом деле он отпускает волосы, чтобы потом делать хвост. Вот уж что-что, а длинный хвостик у мужчин я не нахожу возбуждающим.

Так я мысленно перебирала всевозможные потенциальные недостатки у Марка (а что, если у него маленький? Это точно признак серийного убийцы. Бывает же так, что мужчины с маленьким членом становятся серийными убийцами, так они вымещают злобу и мстят человечеству за свой короткий конец или его отсутствие). На этом месте раздался грохот и в кухню вломился Питер.

– Че делаешь? – удивился он. – Че стоишь посреди кухни с открытым ртом? Я есть хочу. Мам, в холодильнике шаром покати, дай что-нибудь поесть.

– Еда есть, но не в том виде, чтобы взять и запихнуть себе в рот, ее надо еще приготовить. И потом, Питер, меня сегодня вечером дома не будет. Ты не против?

– Легко. Можно Тоби и Лукас придут ко мне тогда? Мы пиццу закажем.

– Ты хоть уроки сделал, а? Тебе же в понедельник назад в школу, а через пару недель экзамены начнутся. У тебя на носу важные экзамены в школе, а ты собрался опять всю ночь с друзьями убивать зомби.

– Мы будем вместе готовиться, а не убивать зомби, – заверил меня Питер совсем неубедительно и отправил в рот третий кусок хлеба. – Мам, не переживай ты так из-за экзаменов, все будет норм! Пойду скажу им, чтобы пришли.

– Погоди-ка, я же еще ничего не разрешила. Если они вдруг заявятся сюда, то лучше бы вам всем заниматься! А потом лечь спать, а не рубиться всю ночь в игру.

Вообще-то мне было бы приятно, если бы Питер поинтересовался, куда это мама собралась и чем она будет вечером занята. Но, с другой стороны, я не была готова ответить, что собираюсь на свиданку с горячим парнем, что поселился по соседству, очень надеюсь, что этот парень не будет насмехаться над старой перечницей, а я сочту его юмор и прическу приемлемыми. И потом, дети меня так достали своими снисходительными отмашками, чтобы я не переживала за их экзамены, и если я услышу еще раз это тупое «попустись, мать», то я за свои действия не ручаюсь. Такое впечатление, что в этой семье только мне нужно, чтобы эти обормоты сдали экзамены!

Я договорилась встретиться с Марком непосредственно в пабе, уж лучше мы там поговорим, а то если мы вместе пойдем в паб, то, боюсь, по дороге мы исчерпаем все темы для разговора и тогда в пабе будем неловко сидеть, хлебать джин с тоником, придумывать, что бы такое еще сказать, пока, наконец, измучившись от неловкого молчания, не разбежимся по домам.

Но не в этом случае! Зря я беспокоилась. Обувь у него была закрытая, не носки с сандалиями как я опасалась, и первое, что он сказал, убирая с глаз прядь своих непослушных волос (это так возбуждает!), что ему надо бы постричься, так что он не отращивал себе конский хвост.

Я была настроена поразить его своей широкой эрудицией и неотразимым шармом, никакого упоминания выдр (когда нервничаю, то по умолчанию я начинаю выдавать сведения про выдр) и никаких фривольных двусмысленностей и грубых сальностей – это чтобы доказать самой себе и душной Мариссе, что я могу быть забавной и интересной без того, чтобы рассказывать анекдоты с бородой.

Разговор начался с вопроса о работе Марка. Хоть я ничего не смыслю в археологии и не вижу разницы между палеолитом и неолитом, мне все же удавалось к месту задавать уточняющие вопросы и не скатываться до банальностей типа «а ты не находил магические амулеты или тайники нацистов?». Оказывается, он участвовал в раскопках в иорданской Петре. Ну разве не здорово?

– Я всегда мечтала поехать в конный поход, отправиться в пустыню, на сафари в Петру, – невзначай заметила я, понятия не имею, откуда эту идею задуло мне в голову, ведь для осуществления такого проекта мне надо было сперва научиться не бояться лошадей и ездить верхом. Я сама удивилась, когда услышала, что это говорю, причем с такой уверенностью, как будто я сто раз была в походах, только и делаю, что совершаю конные марш-броски через пустыни, а не тюленю, как обычно, по две недели с коктейлем у бассейна в Португалии или Испании.

– Вау, – воскликнул Марк, – потрясающий план! Не уверен насчет поездки верхом, но в Петре обязательно надо побывать.

– Да, собираюсь туда на следующий год, – неуверенно сказала я и поспешила сменить тему. – А куда бы отправился ты, если бы мог выбирать любое направление?

– Я бы поехал во Вьетнам, – ответил Марк. – Волшебная страна.

– Да-да, просто фантастика, – как бы со знанием дела согласилась я, хотя видела я Вьетнам только в инстаграме Сьюзан Ланкастер, школьной подруги, которая туда недавно ездила в отпуск.

Плавно перевела разговор на литературу.

– Что-нибудь интересное читал в последнее время? – поинтересовалась я (ай да я, такая интеллектуалка).

– Вообще-то у меня не так много времени, чтобы читать, в основном читаю только по работе, – ответил Марк. – Но вот недавно прочел очень любопытную биографию Вордсворта.

– О, это который стихи про нарциссы написал? – наобум спросила я.

– Да, жаль только, что его знают по одному этому стихотворению, – пылко начал Марк, – а ведь он участвовал во Французской революции, был радикалом, воздействовал на умы. Просто исключительная личность.

– Боже, а я и не знала, – ответила я. – Надо обязательно почитать.

– Обязательно почитай, рекомендую! – сказал Марк.

Да уж, вечер выдался весьма содержательным. Я узнала столько всего о разных вещах, восполнила пробелы в своем школьном образовании, так еще и налюбовалась Марком. Он был именно тем человеком, которого я ждала всю свою жизнь, – интересный, умный, с широким кругозором, разнообразными интересами и стильным гардеробом. Джек был замечательным в своем роде, но он никогда не сподвигал меня на умственное развитие и довольствовался моей, прямо скажем, узкой зоной интеллектуального комфорта. Во время этого ужина в моем воображении даже возникали видения будущего, как мы с Марком устраиваем великосветские приемы и собираем за нашим уютным салонным ужином блестящие умы со всей округи. Он ведь даже умеет по-французски декламировать стихи. И мы вообще прекратим порочную практику устраивать пьяные посиделки, а сделаем наш светский салон местом дискуссий, где обсуждаются насущные вопросы литературы, философии и искусства! От такой блестящей перспективы совместной жизни с Марком я не заметила, как вылакала до дна весь джин.

– Закажем еще? – предложил он, немного смутившись моей скорости.

– Ага, давай! – радостно согласилась я.

После еще одной порции джина Марк как-то засобирался домой и предложил закруглиться. Я с готовностью согласилась, ведь я же не пропойца, и мы пошли пешочком вдоль деревенских улочек к своим домам, я все время прикусывала язык, чтобы не начать рассказывать, кто где живет, в каком доме, с кем и как, дабы не испортить впечатление от высокоинтеллектуальной беседы за ужином своими простецкими деревенскими сплетнями, ведь я же еще контролирую, что к чему.

Дошли мы до моего дома, и тут меня охватила легкая паника: а что теперь делать-то? Что это было – свидание? Если да, то он, наверное, ждет, что я его сейчас приглашу в дом на кофе? Или же мы сидели в пабе как друзья или как соседи, или он думает, что я местная шлюха? Как в таком случае поступит интеллектуалка? А хочу ли я вообще приглашать его на кофе? На самом деле в этой ситуации от меня мало что зависело. Я же не могла пригласить его в дом, где полным полно дурно пахнущих подростков, уверена, что прямо у дверей уже стоят их вонючие кроссовки и в доме не продохнуть, так еще они небось перевернули там все вверх дном, хотя всего лишь пару часов назад в доме был относительный порядок. И потом, вероятно, это не вписывается ни в какие моральные нормы – затаскивать в дом джентльмена после первого же свидания, когда в этом самом доме находятся чужие дети. Что эти дети потом расскажут своим родителям? Хотя… такие мелкобуржуазные нравы, наверно, давно уже отжили свой век, и мне пора стать более богемной, раз уж я мечтаю о светском салоне?

Мы подошли к воротам, и я говорю:

– Ну вот мы и пришли! Видишь, как быстро добрались. Ну, я пойду домой, а то там детей полно, наверно, весь дом уже разнесли, надо пойти проверить! Спасибо за прекрасный вечер!

– О да, – в его голосе мне послышались нотки огорчения. – Мне тоже понравилось.

Ох, какие же мы с ним вежливые и приличные. Такие прям все из себя белые и пушистые симпатюлечки. И как, спрашивается, мы перейдем от этих вежливых «спасибо, было прекрасно, ой, да-да, все было просто замечательно» к делу? Может, нам надо быть как голландцы? Они же безо всякого смущения переходят к разговору о сексе, без эвфемизмов и церемоний. Просто говорят: «Засади мне, жеребец!» Хорошо устроились эти голландцы. Но если ты британец, то так не делается, это же просто дурной тон. Как можно говорить о сексе? Подумать только, это же неприлично!

– Ну, увидимся еще! – весело чирикнула я и поспешила по тропинке к дому. Я была уже у двери, когда он окликнул.

– Эллен?

– Да?

– Когда мусор забирают?

Что?! Мусор? Вот даже голландцы до такого не опускаются. И не очень-то высокоинтеллектуально сейчас было. Мусор его интересует. Спрашивал ли поэт Джон Китс писательницу Мэри Шелли про мусор, а?

– Во вторник, – ответила я. – Там у них сложная система сортировки, тебе надо разобраться, какие отходы в какой контейнер складывать и какой мусор когда забирают. Я тебе пришлю инструкцию.

– О, спасибо. Можешь не присылать, просто заходи как-нибудь по случаю. Я могу ужин приготовить. На следующей неделе, например?

Он что, специально про мусор спросил, чтобы под этим предлогом меня потом пригласить к себе на ужин и расчленить? Вот оно, начинают проявляться его низменные наклонности.

– Но тебе же надо все отходы до вторника рассортировать, – настаивала я.

– Да ничего страшного, разберусь как-нибудь. Так как насчет ужина, когда тебя ждать?

Вот же ж черт. А он решительно настроен (не терпится ему, как я погляжу, так и норовит начать убивать).

– Ну, давай в среду?

– Договорились, в среду. Буду ждать!

– Договорились! До среды!

Так, а вот это уже официальное свидание. До среды надо бы успеть ноги побрить. И отыскать свой лифчик пуш-ап. Давненько я его не надевала. Наверняка лежит где-то в глубине шкафа вместе с целыми колготками (ну такие, которые не под брюки, без стрелок и без разводов на мотне). Так, и еще надо бы какую-нибудь умную книжку успеть прочитать.

Среда, 17 апреля

Ужин у Марка был божественный. Накануне я по диагонали пробежалась по той биографии Вордсворта, что Марк рекомендовал, так еще быстренько посмотрела несколько выпусков «Ужасных историй Британии» про георгианскую и викторианскую эпохи, ну, чтобы иметь представление об историческом контексте тех периодов.

Хоть на какое-то время отвлеклась от проблем на работе, там на волне слухов и сплетен о недружественном слиянии и возможном сокращении двое сотрудников сами подали на увольнение, потому что уже подсуетились и нашли работу у наших основных конкурентов. Я и сама подумываю, а не пришло ли время покинуть этот тонущий корабль, не ждать, пока тебя вытолкают взашей. Но какая-то часть моего сознания упрямо твердит: «Не кипишуй, всех не уволят».

Марку я этим не стала докучать, потому что а) самой надоело об этом думать; б) как объяснить весь этот муторный корпоративный бред человеку, который привык обсуждать древность и славное прошлое и к тому же сам уже целый год пишет книгу. Я только Саймону заикнулась про свои опасения насчет работы. Он как раз позвонил мне до ужина, чтобы спросить, откуда забирать Джейн в субботу вечером, и я ему в очередной раз продиктовала адрес Милли, у которой была вечеринка, но Саймон никак не мог запомнить. Узнав про мои траблы на работе, он посочувствовал, но не лез с советами, что мне делать и куда подаваться, что было вообще на него не похоже. Хотя он сказал, что не помешало бы сдуть пыль с резюме, обновить данные, поговорить с рекрутинговыми агентствами и вообще провентилировать, что происходит на рынке труда. Понятно, что никто меня еще не выставил на улицу, но не будет лишним промониторить конъюнктуру рынка.

Меня, однако, несколько насторожило, как он говорил. Он так звучал, как будто бы очень сильно устал. Обычно если он устал, то начинал описывать в деталях, как ужасно он устал, ведь быть занятым и важным – это так утомляет, и никому вообще не понять, насколько уставшим можно быть, такое только Саймону дано. Его интонация меня несколько встревожила и захотелось спросить, что с ним не так, но я вовремя спохватилась и напомнила себе, что теперь Саймон – не моя проблема, это проблема Мариссы. Может, ему нездоровится, тогда ей надо бы уложить его в кроватку и дать «Лемсип» от простуды, а самой сидеть рядом и терпеливо выслушивать его жалобы и ждать, что он там нагуглит по симптомам. Саймон обожает ставить диагнозы самому себе, его любимая игра – «У кого болезней больше». Стоит мне только сказать, что у меня болит горло и мне бы надо принять «Стрепсилс», как Саймон тут же укладывается на диван, драматично хватается за собственное горло и хрипит, что у него-то, наверно, дифтерит. Или еще хуже – полиомиелит. И не исключено, что туберкулез в придачу. Он вечно возмущается, что я не принимаю его опасения за собственную жизнь всерьез, потому что я считаю, что здоровее Саймона на всем белом свете не сыщешь!

Однако ужин был просто великолепен. Марк – прекрасный повар, ему удалось приготовить невероятно изысканную пасту с трюфелями и анчоусами, на его месте Саймон бы удавился, но ни за что не потратился на такой экзотичный гарнир. Марк также тонкий ценитель вин, он угостил меня каким-то невообразимым по сочетанию вкусов эликсиром, налив полный бокал из дорого выглядящей бутылки. Вино было восхитительным, намного лучше, чем привычный мне простой столовый винчик (подозреваю, что ту бутылку, которую мы приволокли в качестве подарка на новоселье, Марк вылил в раковину, поскольку он привык к более изысканным напиткам), и мой неискушенный вкус надо еще ой как долго развивать и рафинировать, чтобы я научилась чувствовать все тончайшие нюансы букета. Мне казалось, что уж на второй бутылке мои вкусовые сосочки раскроются должным образом и я познаю истину в вине, но Марк не собирался открывать еще одну бутылку, а вместо этого заварил кофе, что, конечно же, свидетельствует об утонченности его вкуса, ведь всем известно, что кофе в конце ужина подают в лучших домах и салонах высшего общества, и пусть я буду лежать без сна всю ночь после этого, с раскалывающейся башкой. Искусство требует жертв.

Марк предложил сходить в театр на следующих выходных! Боже, как же это культурно! Колин завалил меня эсэмэсками с вопросами «Ну че? Как? Трахнула ты его уже или нет?». Господи, как прозаично! Ведь Марк не из тех, кто заваливается в постель с первой встречной. Хотя я очень надеюсь, что после похода в театр что-то из разряда этого произойдет. Ну не скорострельный перепих. Что вы, как можно? Марк слишком воспитан для этого. Нежный и романтичный поцелуй может иметь место, очень на это надеюсь.

Май

Пятница, 3 мая

Сегодня я заявилась к Ханне, давненько мы с ней не напивались по пятницам.

Как и договаривались, ровно в 7 вечера я стою у дверей ее дома, звоню. За дверью слышу шум-гам, визги-крики, но дверь никто не открыл. Пришлось обойти дом и зайти через черный ход. На кухне, которая раньше всегда была предметом особой гордости Ханны, образцом чистоты и порядка, творился беспредел. В воздухе пахло чем-то горелым, а если конкретнее, то горелым бананом.

Открываю я духовку и вынимаю обугленный брусок. Крики и визги непрерывно доносятся со второго этажа. Я вышла к лестнице и крикнула наверх: «Ханна? Ты там? У вас все нормально?» В этот самый момент из-за клубов дыма, вырвавшихся из духовки, сработала пожарная сигнализация.

Под визг сигнализации наверху появилась Ханна, она повторяла: «Что за адский ад! Это же адский ад какой-то!»

– Ханна?

– Эллен? А ты что здесь делаешь?

– Ханна, сегодня же пятница. Мы же с тобой договорились устроить пятничную попойку, помнишь?

Я пыталась разогнать чад и дым кухонным полотенцем, нашла кнопку сигнализации и отключила ее к чертям.

– Помню, помню. А что, уже пятница наступила? Черт, Эдвард же в ванной. Я сейчас! – она скрылась из виду.

Пришлось мне подняться наверх, где я узрела такую же разруху, что и внизу, только здесь повсюду была вода, Эдвард вылил на пол воду из ванны, пока Ханны не было с ним рядом.

– Эдвард! – кричит Ханна. – Не делай так! Зачем ты воду разливаешь?

Эдвард сатанински хохочет.

– Что же это за содом! – воскликнула Ханна. – Теперь еще и здесь отмывать. Как ты попала в дом, Эллен?

– Через черный ход.

– Ты видела, что там на кухне творится? Я хотела сперва Эдварда спать уложить, а потом уже на кухне прибрать, думала, успею до твоего прихода. Едрить твою налево, там же в духовке был банановый пирог! Я совсем про него забыла!

– Я его вынула из духовки, точнее то, что от него осталось. Идите вытирайтесь с Эдвардом, а я тут пока приберу.

Убрала я в ванной, пошла вниз, а Ханна продолжала бороться с Эдвардом, который не хотел надевать пижаму, извивался и орал «Неть-неть-неть-неть-неть!», как будто на него не пижаму надевали, а колючую власяницу. Открыла я вино, что с собой принесла, налила в два больших бокала и понесла наверх к Ханне.

– Пей! – протягиваю ей вино, а она в это время опять в ванной с Эдвардом борется, пытается почистить ему зубки, тот орет беспрерывно, что в принципе хорошо, потому что зубная щетка беспрепятственно проникает в широко открытый рот.

Ханна отпивает большой глоток.

– Мне надо его уложить и сказку почитать, – пытается она поделиться своим планом. – Вообще-то Чарли обещался прийти к этому времени, но у него на работе что-то срочное возникло, и тут ничего не поделаешь, ведь он же врач. Он же не в офисе за столом сидит, не бумажки перебирает, он же там жизни спасает.

– Пока будешь сказку рассказывать, горло не забывай вином смачивать, я внизу тебя подожду.

Пошла я назад на кухню, начала прибираться там. Повсюду валялись шкурки и ошметки бананов, пол был засыпан мукой и под ногами скрипел сахар. Раза три слышала, как Ханна выходила из детской, закрывала за собой дверь, но не успевала дойти до лестницы, как та же самая дверь с шумом распахивалась и она бежала назад, и все повторялось снова. Под конец она закрыла дверь и проорала снаружи, какая кара ждет непослушных мальчиков, которые не хотят ложиться спать.

Кухня приобрела более-менее божеский вид, я включила посудомойку и стала разгружать стиралку. Сижу я, складываю белье, тут заходит Ханна и начинает рыдать в голосину.

– К черту такую жизнь! – рыдает она. – Зачем ты это делаешь? Мы же должны были сидеть, пить вино, расслабляться и приятно проводить время. А ты тут чистишь-моешь, мое белье складываешь!

– Садись, – твердо приказала я, одной рукой потянула ее к столу, другой рукой взяла бутылку.

– Нет, мне надо сперва…

– Сядь, кому сказала! – прикрикнула я.

Ханна послушно села. Я налила ей еще вина, сама вернулась к стиралке.

– Пей молча, – приказала я.

– Ну не могу я сидеть тут и пить, пока ты убираешь мой хлам! – упавшим голосом промолвила Ханна.

– Можешь. Мы же с тобой лучшие подруги. Кто, если не я, тебе поможет? Почему ты ничего не говорила про это?

– Ну… времени не было. Ни на что времени не хватает, руки не доходят ни до чего. В доме бедлам, потому что я все время с Эдвардом. И на него сил не хватает, потому что надо стирать, убирать, готовить. Вообще меня ни на что не хватает. Я так мечтаю хотя бы один вечер побыть одна, – устало сказала Ханна. – Хотя бы несколько часов покоя. Чтобы просто полежать в ванне. Просто поесть в тишине. Просто почитать что-нибудь! Хотя вряд ли я буду читать, у меня нервы сейчас так расшатаны, я ни на чем не могу сосредоточиться. Да хотя бы журнальчик полистать или телик посмотреть – моих интеллектуальных способностей на большее и не хватит. Но Чарли так долго задерживается в больнице, а когда возвращается, он такой вымотанный. Когда Эмили и Лукас были маленькими, моя мама забирала их к себе на несколько часов и даже оставляла на ночь. Но сейчас я не могу ее просить, чтобы она помогла с Эдвардом, она уже старенькая и не успевает за ним, она и поднять-то его не может, а если я его с ней оставлю, то она себе что-нибудь сломает, не дай бог, шейку бедра. Мама ведь уже в том возрасте, когда любое падение чревато тяжелыми последствиями, еще этого мне на хватало, я и так с Эдвардом мучаюсь. А Эмили вообще не помогает, только орет, что мы ей испортили жизнь, кричит на Эдварда, чтобы он заткнулся, и предупреждает, если она завалит экзамены, то это только по моей вине, потому что дома ад и она не может спокойно готовиться. А Лукас безвылазно сидит в наушниках у себя в комнате, чатится черт-те знает с кем…

– Да с Питером он чатится, – попыталась я успокоить ее хотя бы в этом.

– Чарли просто заваливается ночью домой и сразу спать, но сперва он требует ужин, а потом сразу в кровать и храпит – я готова его прирезать в этот момент, потому что Эдвард же не спит. Что я только не делаю, ванночки с лавандой перед сном, сказки на ночь, укачиваю и убаюкиваю, но этот сукин сын поспит минут двадцать и все, открывает глаза, начинает орать, требовать пить-есть, кричит, что боится монстра под кроватью, требует, чтобы я с ним сидела все время, и так до полуночи. Вот подожди, он скоро опять проснется и начнет орать, а утром он просыпается в пять утра. Ему два с половиной года – в этом возрасте детям полагается спать до двенадцати часов как минимум. Этот гаденыш спит только шесть часов и весь день бегает как заведенный, я так с ним офонарела, я просто помираю.

Всем от меня что-то нужно, я всем что-то должна, и с этими подростками так сложно, с их эмоциональными качелями, так еще у меня на руках двухлетний ребенок. Прости, я тебя гружу своими проблемами, пожалуйста, прости. Я так давно тебя не видела и так хотела просто посидеть с тобой, поболтать о том о сем, но видишь, как получается, начинаю тебя грузить, жаловаться и страдать и даже не спросила, как у тебя дела. Как там этот Супермарк? Ты теперь с ним поумнела? Секс уже был? Как там у него с хозяйством? Помнишь Томаса Янгера в нашей школе, все его дразнили, что у него письки нет? Такое, оказывается, бывает.

– Ханна, – попыталась я ее прервать. – Успокойся. Все хорошо. Давай не будем сейчас про меня говорить, тебе самой надо в первую очередь выговориться, ты ведь живешь в аду. Сегодня мы посвятим вечер тебе, будем пить винишко, разгребем заодно завалы на кухне и в доме, так что завтра утром будет одной проблемой меньше. И не терзай ты себя так. Найми уборщицу. Определи Эдварда в детский садик, хотя бы на один день в неделю. Если Чарли так занят на работе и не может тебе помочь, найми помощницу со стороны. Не надо тебе все делать самой.

– Но ведь я должна сама справляться со своим малышом, с детьми, с домом. Чарли же будет думать, что я никудышная хозяйка и мать, если я не могу со своими обязанностями совладать.

– Во-первых, пошел он к черту, плевать, что там Чарли будет себе думать. Это касается тебя, и если он что-то там начнет думать, то он придурок и это его проблема, а не твоя. Во-вторых, ты с ним разговаривала, говорила ему, как тебе трудно? В-третьих, будь я на твоем месте, ты бы думала обо мне плохо? Думала бы, что я никудышная мать? Ты бы считала, что я не справляюсь, будь я на твоем месте?

Ханна утерла слезы и отхлебнула вина.

– Нет, я бы сказала тебе то же, что ты мне сейчас говоришь, – устало ответила она.

– Ну вот, видишь. Никто тебя не обвиняет, что ты никудышная. И поговори с Чарли, хорошо? Так, машинка закончила стирать, я сейчас ее разгружу и закину еще стирку. Мы откроем еще бутылочку и перейдем в гостиную. У меня есть идея. Давай я Эдварда возьму к себе на вечер, посижу с ним? А вы с Чарли сможете куда-нибудь выйти вдвоем, снимете номер в гостинице, ты сможешь хоть на один вечер отвлечься от готовки и уборки. Примешь там пенную ванну и шампанского накатишь, а?

– Да я не посмею тебя об этом просить! – искренне воскликнула Ханна.

– Не надо меня просить об этом. Я сама предложила. Чувствуешь разницу? Давай, соглашайся, не сомневайся!

– Но ты же терпеть не можешь детей! – возразила Ханна.

– Не правда, – возмутилась я. – Своих детей я люблю. В целом. И я люблю твоих детей – они мне как свои. Тебе надо старших отправить на это время к их никчемному папаше либо Сэма и Колина позови, пусть с ними побудут, хотя они уже не дети, Эмили скоро восемнадцать. Сами справятся. Но тебе, Ханна, обязательно надо отдохнуть.

– Я прям не знаю, – с сомнением протянула Ханна. – Эдвард – это испытание не для слабонервных.

– Ханна, у меня есть опыт, своих двоих оболтусов вырастила, не забыла? Я прекрасно знаю, что это такое. Джейн была маленькая, а у меня еще и новорожденный Питер на руках. Так что доверься мне, уж с одним-то малышом я как-нибудь управлюсь.

– Да я сама через это прошла, точно такое же было, два в одном – двухлетняя Эмили и новорожденный Лукас зараз, но сейчас это совсем другое, это нечто! Не знаю, то ли я такая старая, то ли что? Наверное, именно на это жалуется моя мама, это и есть старость, природу ведь не обманешь – встать быстро не могу, в коленях хруст, в спине прострелы, и о чем я думала, когда ребенка заводила. Мать-природа, а точнее стерва-мачеха, меня наказала, когда по ошибке наградила меня этой беременностью. Эдвард – это же сущее наказание. С первыми двумя я даже ничего и не поняла, все так легко и быстро пролетело, но я просто не пойму, что не так с этим живчиком, мать Чарли его так ласково называет, наш живчик. Я как-то его назвала одержимым в ее присутствии, так она оскорбилась и говорит: «Ой, ну зачем так на ребенка говорить, он просто очень подвижный, как живчик», – легко ей так говорить, ведь ей не приходится извиняться за поломанные и испорченные вещи на занятиях в детском центре и ей не нужно на людях утихомиривать расшалившегося чертенка, а он всю одежду с себя срывает, бегает голышом и визжит! Живчик, елки!

А еще в супермаркете такое позорище было, я его пристегнула, просто-напросто привязала к коляске, так он на кассе достал свою письку и начал показывать кассирше, еще кричит: «У меня большая пися! Самая большая пися! Смотли, какая у меня пися!»

– А на занятия по лепке вы ходите?

– Нет, конечно, уже нет. Он меня одолел, так мне и заявил, что не будет ходить на занятия, хотя я заплатила за целый месяц и старалась хотя бы этот месяц проходить, но он там устроил такой кавардак, что пришлось бросить. Денег мне не вернули, сказали, что удержали за ущерб. А ребенку только два года. Что будет, когда ему стукнет двадцать два? Я боюсь записывать его на какие-то другие занятия, хотя нужно его чем-то занимать, чтобы он как-то выдыхался. Но как представлю, что он там будет вытворять, он же может в центре бассейна с шариками сесть и какать или прям посреди торгового зала. Стыдобища такая, мне людям в глаза совестно смотреть, я в тот супермаркет больше не езжу.

Мне показалось забавным, что Эдвард специально гадит на занятиях, только что бы его туда больше не водили, а ведь он и вправду смышленый малый. Хотя смех-смехом, а ситуация страшная, ребенок явно одержим демонами.

– Ну, мы с ним никуда не пойдем, будем сидеть дома, – пообещала я. – У него не будет никакой возможности выставлять свою пипетку напоказ или какать в общественных местах, обещаю, мы будем сидеть дома и все будет хорошо.

Чарли объявился дома в полдесятого, я в это время собралась уже восвояси и на прощание шепнула Ханне: «Поговори с ним!»

Суббота, 11 мая

Я вся дрожу от восторга и нахожусь на седьмом небе от радости. Отношения с Марком бурно развиваются. Точнее, мы с ним бурно целуемся. Сегодня вечером мы были на джазовом концерте, что вообще не мое, если честно. Но концерт был на свежем воздухе прекрасным теплым вечером, в воздухе пахло свежескошенной травой, романтика! Марк захватил с собой бутылочку своего эксклюзивного вина, под него джаз зашел как к себе домой, так что налицо все признаки моего культурного и интеллектуального развития, и вовсе не потому, что я в одно лицо вылакала всю бутылку, а Марк только слегка пригубил, потому что был за рулем.

Потом он привез меня домой, вышел из машины и провел до самых дверей. У двери мы остановились, он смахнул небрежным жестом непослушную прядь волос и прикоснулся рукой к моему лицу.

– Ох, Эллен, не могу себя больше сдерживать, – выдохнул он, – я хочу тебя поцеловать.

Да это же, черт подери, совсем как Мистер Дарси, скажу я вам!

Поцелуй был прекрасен. Я чуть сознание не потеряла, только вой и скрежет собак с той стороны двери, которые не могли понять, что я там мешкаю за дверью, вывели меня из этого восхитительного дурмана.

– Хочешь зайти? – шепнула я ему.

Он поцеловал меня в лобик.

– Не сегодня, – мягко отказался он. – Я без ума от тебя, но не хочу торопить события и все испортить ненужной спешкой. Я уже на таком попадался. Завтра позвоню, окей?

И еще раз поцеловал на прощание и удалился в закат, а я, обалдевшая, еле ввалилась в дом, спотыкаясь о суетящихся под ногами собак, в полнейшей прострации, и даже не попеняла Джаджи на то, что он растерзал в клочья очередную диванную подушку, ведь он так нервничал в мое отсутствие.

Меня охватило какое-то волшебное чувство, даже потянуло написать про него в стихах, но хватило лишь на лимерик. Наверное, поэзия – тоже не мое призвание, как-то коряво вышло:

Археолог по имени Марк

Пригласил поздно вечером в парк.

Я хлебнула коньяк,

Ну а вдруг он маньяк?

И пошла храбро вечером в парк!

И да, мои опасения по поводу размера его мужского достоинства были напрасными: по тому, как он страстно и романтично прижался ко мне всем телом, можно было понять, что достоинства у него хоть отбавляй.

Четверг, 16 мая

Так, едем дальше. Сегодня у Джейн и Питера были первые экзамены. Все это время я старалась быть любящей, заботливой, понимающей матерью, но они строптиво и настырно сопротивлялись моим попыткам помочь им с подготовкой к экзаменам и повторить с ними материал (печальный опыт с прошлого года, Джейн уступила моим требованиям и мы с ней стали смотреть прошлогодние варианты экзамена по математике, все закончилось тем, что я потеряла терпение и всякое понимание предмета, начала орать: «Что за чушь вам там в школе вместо математики преподают? В мое время мы такого не проходили. Какой идиот так алгебру решает?» – закончилось тем, что Джейн обозвала меня динозавром и попросила больше не приставать с помощью), тогда я решила, раз уж они не хотят от меня пищи для ума, то я буду просто снабжать их здоровой пищей для тела, а потому в бан отправляется фастфуд, вместо которого они будут потреблять только полезную для мозга еду. Проблемы не заставили себя ждать.

– Мам, это че такое ваще? – начал бурчать Питер в первый же день моей новой системы питания, подозрительно копаясь вилкой в киноа и брокколи с лососем (в рыбе много фосфора, это полезно для мозга). – Ты же знаешь, я рыбу не ем.

– Не говори ерунды! – строго сказала я. – Ты же ешь рыбные палочки. Просто представь, что это другое агрегатное состояние рыбных палочек, лосось – это то, что внутри, а киноа – это то, что снаружи. Пальчики оближешь!

– Фууу, ваще не похоже на палочки, – противился Питер.

– Просто ешь молча. Это полезная еда.

– Можно хоть кетчуп сверху?

– Нет, в кетчупе много сахара, кетчуп портит вкус и качество полезного блюда, которое мама с такой любовью приготовила.

– Раз ты задумала посадить нас на высокопротеиновую диету, может быть, будешь тогда для нас стейки жарить?

– Рыба – лучше, чем мясо, в ней больше пользы. Рыбий жир! Омега-3! А стейки чересчур дорогие, учитывая, сколько ты жрешь!

И такие препирательства за каждым приемом пищи, наконец я пошла на компромисс, мы вернулись к проверенным блюдам, которые дети ели без возражений, а именно паста с песто. Но я не сдаюсь так легко: я ухищрялась под видом соуса песто подсунуть различные полезные овощи, на что дети подозрительно принюхивались и присматривались к комками в соусе. Также на столе всегда стояла миска с томатами черри, на всякий пожарный случай, а вдруг они на них клюнут. Но эти паразиты не клюют, я же не теряю надежды: пусть помидорки стоят на столе, может, как-то по воздуху их питательные вещества и витамины передадутся моим мясоедам.

Сегодня я сделала над собой очередное усилие: они у меня все равно съедят что-то полезное на завтрак, хотя бы до экзамена. Встала рано, сделала фруктовый салат, яичницу, тосты из цельнозернового хлеба, так что все основные углеводы, жиры и белки были в полном комплекте, авось организм получит необходимое топливо, а мозги получат достаточный заряд и дети мои решат все задания и мир восхитится их гениальностью. А когда они станут мировыми лидерами и лауреатами Нобелевской премии, то не забудут упомянуть в речах свою любимую мамочку, благодаря воспитанию, заботе и мудрости которой они стали теми, кем стали.

– Внимание! Завтрак для чемпионов! – объявила я.

Джейн отломила кусочек тоста и повозюкала им в своей яичнице. Питер посетовал, что вот бы сейчас печенек Pop-Tarts захомячить, но пришлось ему довольствоваться своей обычной переливающейся через край миской хлопьев. Он заполировал ее яичницей с тостом, но с отвращением отказался от фруктового салата. А все это время Джаджи ходил вокруг стола кругами и сигнализировал, что он тут рядом, на подхвате, и если кто из этих неблагодарных человеческих детенышей не ценит человеческую еду, то он готов в любой момент воздать должное и пышной яичнице, и зажаристым тостам, и свежим фруктам и даже ничуть не погнушается принять всю эту снедь из моих рук. Хоть он и животное, но обладает весьма утонченным вкусом. Но не тут-то было, Питер смел все и даже то, что оставила Джейн. Жаль его соседа/соседку по парте, это же какие миазмы будет источать Питер после такого количества волокнистой пищи и шести яиц.

– Итак, мои хорошие, – задорно воскликнула я. – Как настрой на сегодня? Готовы? Уверены в себе? Все выучили?

– Мам, ну серьезно, хватит зудеть, – огрызнулась Джейн. – Дай сосредоточиться, с мыслями собраться. Невозможно же с тобой это сделать, зудишь и зудишь всю дорогу.

– Ой, прости милая, не хотела. Питер, а ты как? Для тебя же это первый в жизни экзамен. Ты в порядке, малыш? Нервничаешь? Хочешь мне что-нибудь сказать?

– Нет. Мама. Просто. Помолчи. Перестань нудеть, дай мне завтрак доесть.

– Молчу-молчу. Буду тише воды. Что-нибудь с собой вам нужно? Может, еду завернуть? Не забудьте воду взять. И не забудьте пить. Обезвоживание – это опасно.

– МАМ! Заткнись!

На этом мы распрощались, дети ушли, хлопнув на прощанье дверью, а я осталась соскребать со сковороды прилипшую яичницу. Вот не пойму, почему так? Чем больше я стараюсь, тем хуже выходит. Они прям ненавидят меня. Может, в этом проблема? Я не помню, чтобы нашу мать заботили наши с сестрой экзамены, она просто с самого начала дала нам понять, что заплатив за наше дорогущее обучение в частной школе, она полагает, что заваливать экзамены – это вообще не вариант. И уж конечно, ей и в голову не приходило кормить меня сбалансированной пищей, в которой оптимально сочетаются углеводы и протеины, чтобы я шурупила быстрее, да и вообще, вряд ли она была в курсе, какой экзамен в какой день я должна была сдавать, не говоря уж о том, чтобы повесить на холодильник таблицу с расписанием консультаций и экзаменов. Отчего она не проявляла к этому ни малейшего интереса? Померла бы она, если бы спросила? Может быть, мне нужна была ее поддержка и хоть какое-то сочувствие. Хотя вряд ли я бы с ней цапалась, прям как Джейн сейчас со мной, но кто знает, если бы она проявила чуть больше заинтересованности, может быть, я и получила бы Нобелевскую премию, и тогда бы в своей речи обязательно поблагодарила мать. Так что с моими детьми шансы еще есть.

Не то чтобы шанс на премию, это я уже чересчур размечталась. Вернувшись вечером с работы, я застала их обоих в отвратительном настроении.

– Пойдет, – рявкнул Питер в ответ на мой вопрос, как он написал экзамен.

– Не хочу это обсуждать, – глухой отказ от Джейн.

Пришлось прикусить язык, а то хотела уже сказать: «Вот я же говорила, надо было больше заниматься». Пошла на кухню парить брокколи, и это зеленое блюдо, конечно же, никто не захотел есть.

Еще надо три недели продержаться. Еще три недели надо потерпеть, пока мои детки будут фыркать и отказываться от моей помощи и еды. После этих экзаменов у них появится какая-нибудь другая причина ненавидеть меня и огрызаться со мной по поводу и без.

Попыталась я позвонить Саймону, хоть с ним поделиться своими опасениями и вариантами развития будущего наших с ним детей, но увы, все время попадала на автоответчик. Ханна, Сэм и Колин в один голос твердят, что они переживают то же самое и видят от своих подростков точно такую же реакцию, буквально слово в слово, так что будем надеяться на лучшее, вряд ли все наши дети завалят все свои экзамены. Был соблазн позвонить своей идеальной сестрице Джессике и узнать, как дела у ее образцово-показательных детей, но отбросила эту затею, потому как богоподобные Персефона и Гулливер, которые беспрекословно потребляют смузи из манны небесной пополам с ягодами годжи, несомненно сдают экзамены одной левой и все-то у них замечательно и чудесно. В любом случае после разговора с ней я буду чувствовать себя хуже, чем до.

Суббота, 26 мая

Я. В. ПОПОЛАМЕ. Обычно, услышав такое воскресным утром, можно предположить, что накануне человек очень недурственно провел вечер субботы, наверно, не обошлось без возлияний кофейной текилы Patrón XO Cafe и танцев на столе под песню «Грозовой перевал» Кэйт Буш (вообще-то у меня свой набор танцевальных движений под эту песню, и Кэйт Буш отдыхает по сравнению с тем, какие кульбиты выдаю я. Она могла бы у меня поучиться, а то просто машет руками как ветряная мельница, а по моим пассам без слов понятно, что там по сюжету песни происходит, как я продрогла и как я залезаю в окно. Хотя Колин не совсем согласен с моей улучшенной версией клипа, говорит, что в моей редакции это нечто «иное»).

Только вот субботний вечер мне пришлось провести без капли спиртного, даже в рот не брала и не посмотрела в сторону такого соблазнительного охлажденного до нужной температуры совиньона, а ведь зря. И все потому, что именно на этих выходных состоялся долгожданный визит малыша-плохиша Эдварда. Я поклялась Ханне, что все будет хорошо, и хорошо было до тех самых пор, пока живчик Эдвард не ступил на порог моего дома. После этого момента не было ни секунды, чтобы было хорошо, я же совсем, черт подери, забыла, что мне предстоит иметь дело с живчиком, который не сидит на месте и слушает тебя, только если помахать у него перед носом чем-нибудь сладким. Но этим его удается успокоить ненадолго, потому что вся быстро– и легкоусвояемая сахароза начинает бить ключом в его крови и он начинает беситься опять, так что мы с этим непоседой не можем вырваться из рекурсивного цикла гипергликемии.

Ханна, источая благодарность и светясь улыбкой, привезла малыша где-то к полудню.

– На мне утягивающее белье, – поделилась она интимными подробностями, – а еще я даже ресницы покрасила, на обоих глазах! Боже, Эллен, как мне тебя благодарить?! Чарли и я проведем незабываемый вечер. Ты моя самая лучшая подруга!

– А зачем ты утягивающее надела? – удивилась я. – Тебе же нужно расслабиться, а ты, наоборот, затягиваешься, разве Чарли не все равно?

– Это не для Чарли, это я делаю для себя! Вот уж не думала, что утягивающее белье будет такой роскошью, и потом, я привыкла в туалете все быстро делать, как солдат, пока спичка горит, а тут с этим бельем, пока расстегну, потом застегну, я чувствую себя такой соблазнительной. Да и платье сидит намного лучше. Без него я выгляжу со всеми своими складками как гусеница. А теперь смотрюсь в зеркало и ничего, вполне себе фигуристая женщина.

– Ну что ж, фигуристая женщина, хорошего тебе вечера, только смотри, аккуратней там, не увлекайся, а то опять залетишь, – предупредила я. – Двоих детей я не вынесу. Я, конечно, хорошая подруга, но не конченая дура!

– Нет, ни за что! – твердо заверила меня Ханна. – У меня с собой презервативы, женские колпачки, я еще на таблетках, до этого хотела спираль поставить, но врач сказал, что не надо, я же таблетки пью, пыталась я ему донести, что береженого бог бережет и мне нужна стопроцентная гарантия, чтобы такого ужаса, как рождение адского Чаки, со мной больше не повторилось. Ну, ты звони, я всегда на связи, если что. Надеюсь, что ничего чрезвычайного не произойдет, ты же раньше с таким справлялась.

Тут она обращается к Эдварду и говорит: «Пока-пока! Веди себя хорошо! Мама придет за тобой завтра!» Запрыгивает быстро в машину и отчаливает.

До Эдварда только теперь дошло, что мамочка его оставила, и вот тут-то он разразился отчаянным и оглушительным ревом.

У этого маленького белокурого ангелочка легкие как иерихонские трубы и весьма широкий диапазон звуков. Поначалу он ревел как раненый бык, когда же ему этот звук наскучил, он перешел на ослиный вой, как если бы этому упрямому ослу откручивали яйца. Наша округа такого звериного концерта никогда не слышала.

Потом он развалился на дорожке перед моим домом, стал биться в падучей, сучить ногами и визжать так, что соседям могло показаться, будто на моем участке происходит библейское избиение младенцев. Все попытки заманить его в дом были тщетны, пришлось просто поднять его как штангу и рывком затащить внутрь, что было тяжело и больно, потому что штанга лягалась и пыталась вырваться. И откуда в таких маленьких детях столько неуемной силы и почему они такие тяжелые, совсем не пропорционально своему росту?

Я тут же пожалела, что втащила его в дом, потому что в закрытом пространстве акустика другая, а он перешел на тон выше и стал верещать как удушаемый кот. Естественно, что на такие звуки Джаджи стал реагировать, как и подобает псу, а именно лаять во все собачье горло. Барри, не совсем понимая, что конкретно происходит, но будучи компанейским и услужливым псом, решил поддержать общий кипиш и влился в сводную ораторию со своей басовой партией. От такого шума уши у меня чуть не отвалились.

Однако от моего внимания не ускользнуло, что несмотря на явное огорчение, Эдвард не проронил ни слезинки, его розовые ангельские щечки были абсолютно сухими. Конечно же, я не первый раз являюсь свидетелем таких самодеятельных представлений, очень хорошо помню приступы ярости у своих детей, как будто наступил конец света, но без пресловутой единой слезы ребенка. И в этот раз, сдавалось мне, кому-то просто приспичило поорать и не потому, что мама и папа бросили бедное дитятко на произвол судьбы и оно теперь изливает свое горе горючими слезами, а просто дитятко пытается нащупать пределы своих личных границ и границ терпения этой дуры тетки, на попечение которой его оставили. Мои подозрения укреплялись еще и потому, что время от времени Эдвард прекращал ор, переводил дыхание, косился на меня из-под ладошек, чтобы удостовериться, все ли он еще в центре моего внимания.

Я села рядом с ним на пол так, чтобы быть на одном с ним уровне и чтобы ребенок не чувствовал превосходство взрослого над ним, и постаралась разыграть роль суперняни.

– Эдвард! – весело позвала я его. – Эдвард, ты так громко шумишь, боюсь, ты расстроил собачек. Видишь, собакам не нравится, как ты шумишь. Перестань плакать, хватит, хорошо?

Эдвард продолжал визжать. Он делал это на такой высокой ноте, что клянусь, хрустальная ваза моей бабушки на столе в прихожей вошла в резонанс с этим ультразвуком и мелодично позвякивала (вот только этого мне не хватало, уже и бессловесные предметы обстановки участвуют в хоре, наряду с воющими и лающим собаками).

– Эдвард, – вразумляющим тоном продолжала я, – если хочешь так шуметь, то пожалуйста, продолжай, но я должна вывести собачек на улицу, хорошо? Если захочешь остановиться, то давай прекращай кричать и пойдем вместе на улицу, там ты поможешь мне покормить цыплят и мы покачаемся на качелях, а потом будет обед, а после обеда ты будешь смотреть «Октонавтов», а еще я тебе дам шоколадное печенье!

Какофония звуков несколько поутихла. Одним глазком Эдвард взглянул на меня из-под ладошек изучающе.

– Хочу «Октона-а-авто-о-ов»! – продолжил он орать. – «Октона-а-авты» и пече-е-еньки!

– Нет, Эдвард. Потом. После того как пообедаешь. И если будешь хорошо себя вести.

– Хочу-у-у. Ща-а-ас-с-с. «Октонавты-ы-ы».

– Нет. Давай, прекращай шуметь, пойдем на улицу, поиграем в саду. В саду очень весело!

– Не хочу-у-у!

– Ну ладно, тогда я пошла в сад с собачками. Эдвард, когда захочешь, тогда выходи к нам в сад, мы там с собачками будет тебя ждать. В саду мы поиграем, покормим цыплят, покатаемся на качелях, хорошо? Только тебе нужно перестать кричать и шуметь.

На этом я поднялась с пола, взяла собак, вместе с ними быстро пошла на кухню и вышла на улицу через черный ход.

– Пока, Эдвард! – громко сказала я перед выходом и громко хлопнула дверью, чтобы он услышал и понял, что я реально ушла.

Понятно, что я не такая безответственная тетка, которая может уйти из дома и оставить расстроенного малыша одного. Хотя, помнится, был случай, когда я просто молча вышла из магазина, где оставила Джейн, которая валялась на полу и орала, потому что все мои попытки успокоить ее были тщетны. Одна пожилая дама побежала за мной и всю дорогу причитала: «Вы же не можете взять и оставить так ребенка. Я сейчас вызову органы опеки!» На что я прошипела, что никуда я не ухожу, просто постою в соседнем отделе за углом, где она меня не видит, но я могу видеть ее очень хорошо. Мы так и стояли там с ней, препирались, пока из-за угла не появилась Джейн, с заплаканным, но теперь улыбающимся лицом, как ни в чем не бывало она позвала меня: «Мам, пошли дальше покупать!»

Прискорбно, но этот трюк с Питером не работал. Он не орал как Джейн, он просто застывал на месте как вкопанный, и сдвинуть его было невозможно. Я пробовала с ним все: и подъем с переворотом в продуктовую тележку, но он настырно вылезал оттуда и опять прилипал к полу посреди прохода; пробовала захват и тяг лежа за одну ногу, но ему удавалось отбиться от захвата другой ногой и опять он упрямо возвращался на исходную позицию в партере. Попытки просто уйти с места действия и оставить его там в одиночестве нисколько его не пугали. Я стояла за полками и наблюдала, что же он будет делать, а он просто брал с нижней полки бутыль с оливковым маслом за 9,99 фунта, откупоривал ее, и выливал содержимое на пол, потом тянулся за следующей и повторял свои действия. После этого путь в тот гастроном мне был заказан.

Я была уверена, что мой годами проверенный способ по укрощению беснующихся детей сработает на Эдварде тоже. Я стояла снаружи и поглядывала в окошко двери на дрыгающего ногами малыша. Спустя минуту лягание прекратилось. Еще минутой позже прекратился крик. Я довольно улыбнулась, я же говорила – у меня от природы талант успокаивать избалованных детей, они у меня сами собой успокаиваются! Надо бы Ханне невзначай, шутя-любя подсказать, как справляться с ее мелким обормотом, но так, чтобы она не обиделась. Да что там, мне вообще надо книги писать и распространять свой бесценный опыт и практические советы по воспитанию детей, такая вещь сразу станет бестселлером Sunday Times, мне придется оставить свою работу, ведь я буду экспертом семейного тренинг-центра Лоррен Ли и стану проводить консультации для бедных родителей.

Посмотришь, так большинство этих самозванцев, что выдают себя за экспертов в семейных отношениях, не имеют квалификации в этой области, одни лишь липовые бумажки, а одна женщина – видела ее в «Доброе утро, Британия!» – раздавала советы лишь по той простой причине, что она мать двоих детей, трех лет и шести месяцев, таких белокурых ангелочков, которых она рядила в одинаковые белоснежные костюмчики и фотографировала для инстаграма на залитых солнцем кукурузных полях. Ее аккаунт в инстаграме легко найти, потому как называется он незатейливо «Мамуля», а то ведь никто не догадается, что эта женщина – мать своих детей. Она «Мамуля», запомните! Кроме этой ипостаси мамуля себя ни в чем другом не мыслит. Мамулин аккаунт забит фотками ее чистеньких пупсиков и ее самой в маечке с принтом «МАМА» (потому что, если вы забыли, то напоминаю еще раз, ОНА ЖЕ МАТЬ), под ними надписи о том, как #СердцеМатери переполняется радостью от #Счастья и #НезабываемыхМоментов, и вам тоже надо непременно быть в #Моменте и #ЖитьСмеятьсяЛюбить. При этом она не забывает втюхивать вам дорогущий крем для лица (фото собственной физиономии #БезФильтров), ненужные детские гаджеты (ее пупсики от них в #Восторге) и уродские платья, на которые всем плевать и никому не интересно, где ты их взяла (#МногиеСпрашивают, поэтому вот вам #Ссылка на #Подарок, который просто #Чудо).

Все революционные, меняющие жизнь «советы родителям», которыми она щедро делится по национальному телевидению, сводятся к тому, что надо измельчать овощи и добавлять их в соус к пасте, вот тогда дети будут получать все необходимые витамины, как будто другие родители без нее не знали, что так делают с доисторических времен, когда еще первобытная мамуля докумекала своим пещерным мозгом, что коренья, которые она накопала вокруг пещеры, надо бы растереть камнем, а то ее пещерные детки начнут плеваться, потому что им не нравится похлебка из мамонта, в которой им встречаются какие-то комья, а ее пещерный муж не начнет ворчать, что у его-то мамы похлебка была вкуснее и в ней не плавали всякие непонятные ветки и листья. У пещерной мамули просто не было потребности, да и столько свободного времени, чтобы покрывать своды пещеры наскальными рисунками с изображением, как она занимается собирательством, а затем перетирает корнеплоды и при этом #ЦенитКаждыйМомент, потому что #ДетиБыстроВырастают (в опасной близости от саблезубых тигров лучше бы детям быстрее вырастать и шустрее бегать на своих двоих).

Я бы давала более прагматичные советы, чем эта инстамать. Со своими детьми я прошла огонь, воду и медные трубы, и у меня есть набор первоклассных отработанных приемов, например, что делать, если зубная фея «забыла» прийти ночью за зубиком – тут вам потребуется ловкость рук: с одной стороны вы отвлекаете внимание детей на что-нибудь другое, а сами незаметно подсовываете под подушку монетку, потом триумфально ее достаете, при этом говорите детям, что она там и лежала, просто они плохо смотрели! Или же как очистить обивку в машине от блевотины, если кто-то перепил газировки в кино или водки на подростковой вписке. Как отомстить родителям, которые на дне рождения их отпрыска раздали всем гостям на празднике зло в чистом виде типа пакетиков с мармеладками «Харибо», дудок вувузелы, наборов самоделок из маленьких деталек, которые можно собирать только под присмотром родителей, иначе эти детальки окажутся либо в носу, либо в ухе ребенка, а если не там, то будут валяться где-нибудь на полу и вы на них обязательно наступите и будете материться как сапожник, потому что это ужасно больно. Помогу советом, как аккуратно отколупать печенье с потолка. Вообще, у меня этих советов вагон и маленькая тележка – все проверены на собственном опыте.

Я все еще размышляла о блестящих перспективах смены карьеры, как до меня дошло, что лягающиеся ноги исчезли из поля зрения. Куда они подевались? Подумала, может, он сел и поджал ножки под себя, соображает, что ему делать дальше, и уж сейчас-то он выйдет ко мне на улицу, доверчиво протянет мне свою пухленькую ладошку и мы радостно пойдем навстречу волшебству, я его познакомлю с чудесами природы, коими полон мой дивный сад, и спустя годы, когда он станет знаменитым зоологом, следующим Дэвидом Аттенборо, и будет награжден премией BAFTA за свои достижения, а также другими премиями и наградами за вклад в развитие науки, он в своей речи скажет: «Я все этим обязан Эллен. Вы знаете ее, Эллен Грин, автора бестселлеров Sunday Times, всемирно известного гуру детства. Неудивительно, что ее обожают все, от мала до велика, ведь ее мудрость безгранична и бесценна. Но для меня она не только звезда своей авторской телепрограммы, отмеченной бесчисленными наградами. Она для меня ближайший друг, друг нашей семьи, именно она рассказала мне в детстве о птицах, пчелках, о пестиках и тычинках. Я до сих пор помню тот восхитительный день, когда Эллен научила меня есть одуванчики и мы вместе с ней исследовали богатейшую флору и фауну, все эти разнообразные формы жизни, что населяли ее волшебный сад. Вот тогда-то я впервые понял, что хочу стать натуралистом!»

Стоп. Минуточку. А кого сейчас называют натуралистами? Нудистов? Или натуралов? Пусть он кем угодно становится, но только не нудистом, а то потом начнут обвинять, что это он из-за меня нудизмом занимается. Это же, наверно, незаконно! И потом, Дэвида Аттенборо называют национальным достоянием. Кто-нибудь знает, какая у него официальная должность? И нельзя есть одуванчики, там же грязно везде, собаки все пометили. Но сейчас важнее понять, куда, черт возьми, подевался Эдвард? Он уже должен был объявиться. А вдруг он потянул на себя шкафчик с углем и лежит теперь под завалами? Я рванула в дом, молясь, чтобы с ним ничего не случилось – не могу же я допустить, чтобы ребенок Ханны погиб в первые пятнадцать минут, пока он у меня в доме. Нельзя будущему гуру детства начинать с такого! Счастливую карьеру на таком несчастье не построишь!

В доме подозрительная тишина. Черт. Тихий малыш – плохой малыш. В прихожей Эдварда не было, мебель там тоже стояла как была, так что, слава богу, ничего он здесь на себя не свалил и не опрокинул.

– Эдвард! – осторожно позвала я. – Эдвард, ты где?

Ответа не было, но из гостиной донесся едва слышный шорох. Я распахнула дверь и увидела, что Эдвард сидит, поджав ножки по-турецки, загипнотизированно уставился в телик, по которому идут «Октонавты», сам весь измазан шоколадом от растаявших шоколадных драже из большой пачки, которую я заготовила в качестве поощрения на все выходные, и которая стояла на самой верхней полке в кухне. Очевидно, что за то время, пока я выжидала за дверью, этот паразит добрался каким-то образом до верхней полки (слава богу, не свалился), стащил конфеты, включил телик и сожрал весь шоколад из огромной пачки! Да как он умудрился это провернуть? Он что, повелитель времени? Как он сумел проделать все эти действия за тот маленький промежуток, что меня не было с ним рядом? И еще, каким вообще образом он сумел не только включить телик, но и найти детский канал CBeebies? Ему же только два года, черт бы его подрал!

Мне сорок восемь, у меня диплом по программированию, а я до сих пор не разберусь, как работает этот смарт-ТВ, уж сколько времени прошло со дня покупки, а я продолжаю тыкать на все кнопки подряд в надежде, что найду нужную программу, проклинаю этот зомбоящик, порываюсь выбросить его в мусор, но потом сдаюсь и прошу кого-нибудь из детей настроить его или же просто плюю и сажусь смотреть видео в ноутбуке. Однако если ребенок, который еще под себя ходит, легко управляется с телевизором, то получается, что проблема не в «этом тупом куске пластика, ваще не понятно, как работающем», а скорее всего во мне. Боже мой, а что дальше? Буду беспомощно тыкать в своем новом телефоне, пока не сдамся и пойду просить кого-нибудь помоложе помочь с телефоном разобраться? Так еще буду громко кричать в трубку, чтобы на том конце разговора меня слышали лучше и четче? А потом, наверное, я буду есть исключительно жидкое и горячее, типа супчика, ведь это полезно для здоровья, и буду недовольна, если пропущу очередной выпуск телеигры «Обратный отсчет», а еще посокрушаюсь, что после смерти ее бессменного ведущего Ричарда Уайтли игра уже не та. Так, минуточку, вообще-то у меня сейчас на руках более важная проблема, чем надвигающаяся чокнутая старость.

Твердым шагом я подошла к Эдварду, отняла у него измазанный шоколадом пульт. Он не сопротивлялся, потому что был поглощен происходящим на экране, хотя разжать его крепко стиснутый кулачок было нелегко. Затем я попыталась отобрать полупустой пакет с шоколадками. Малыш вцепился в пакет намертво, а сам не сводил глаз с Капитана Барнаклса и спасаемой им унылой барракуды. Тогда я решила, что сперва надо вывести Эдварда из кататонического состояния, а добиться этого можно лишь выключив телик (кнопка «Выкл.» – единственная, которую я знала на пульте).

– Хватит, Эдвард, – строго сказала я и нажала на пульт. – Мы же с тобой договорились, что мультик и шоколадки будут после обеда, помнишь?

И тут разверзлись хляби небесные. Слезы, что не были выплаканы с отъездом Ханны, полились сплошным потоком вместе с воплями о том, что же в мультике случилось дальше и как Доктор Шеллингтон будет лечить рыбу. Эдвард топал ногами, расшвыривал шоколадки из пакета, чему Барри был только рад. Собачье долготерпение было вознаграждено, ведь он знал, что Эдвард рано или поздно начнет сеять вокруг себя съедобный мусор, так что Барри ловил на лету шоколадные ништяки и ликовал, потому что Эдвард превратился в фонтан халявного угощения.

Прошло пять минут рева и крика, но шторм и не думал стихать. Что я только не пробовала, просила-грозила-обещала-умоляла-ползала-на-коленях, только бы Эдвард перестал так орать, но все тщетно. В отличие от предыдущего приступа, когда он нет-нет, да посматривал на меня исподтишка, чтобы убедиться, что все еще в центре моего внимания, на этот раз рот у него был открыт и оттуда вырывался оглушительный рев, а глаза были плотно закрыты, но из них лилось так, что заливало ковер в радиусе полуметра. Он весь побагровел, и хотя я уже гуглила «может ли кричащий ребенок что-нибудь себе повредить» (про мои барабанные перепонки я уже молчу), ответ был отрицательный, но тут я засомневалась в компетентности доктора «Гугла». Я была в панике: а что, если он будет так орать до завтра, когда за ним приедут родители? Но, вероятно, к тому времени он выбьется из сил из-за потери жидкости. Я чувствовала себя совершенно беспомощной. Ничего не оставалось делать, как снова включить этот ящик. Ненавидя себя за малодушие, я взяла пульт и нажала «Вкл.», втайне надеясь, что зомбоящик включится на том же канале, что и выключился, ведь я сама не смогу найти детский канал. Аллилуйя, канал тот же!

– Пока-пока, Бенни Барракуда! – громко попрощался один из жмыхнутых котов, который состоял в отряде «Октонавтов», поди разбери, как он там оказался, ведь остальные члены отряда были по крайней мере морскими животными.

Как по мановению волшебной палочки ор мгновенно прекратился. Эдвард сел и продолжил смотреть мультик как ни в чем не бывало.

– Я любу «Октонавтов», – объявил он сквозь икоту, которая свидетельствовала, что все-таки недавно он бесновался, а то других следов истерики, кроме раскрасневшегося личика, не было. – Сильно любу.

И тут же гневно рявкнул:

– Где шикалатки?! Маи шикалатки?! Где?!

– Кончились, все, нету, Эдвард все съел, – поспешно стала я заверять. Он с подозрением на меня уставился.

– Эллен съела маи шикалатки?

– Да нет же, малыш, ты сам все съел, – заверила я. К счастью, он на это повелся, хоть и подозрительно прищурился и пригрозил «не кушай маи шикалатки», а после вновь залип в мультик, где Большой Энди уже вовсю охотился на динозавров.

Я рухнула в кресло, посмотрела на часы – 12:03. Эдвард находится у меня меньше получаса, а мы уже пережили две истерики, прикончили большущий пакет шоколадок и за ним техническая победа в первом ТВ-раунде – он меня сделал. А ведь мне с ним еще сутки нянчиться. Тут я стала сомневаться в успехе своей новой карьеры в качестве гуру материнства и детства, придется пересмотреть концепцию. Понятно, что легко быть гуру, когда ты над схваткой и наблюдаешь за родителями с их потомством со стороны. Для таких советов не надо лезть в самую гущу событий.

Как только Большой Энди с динозаврами кончился, я тут же выключила телик, а то не дай бог, Мистер Тамбл начнется. Не могу я его видеть с тех самых пор, как выяснила, что на онлайн-форумах многие женщины обсуждают, как бы им хотелось кувыркаться с Мистером Тамблом. Много споров вызывает также его пятнистая сумка.

В этот раз Эдвард без эмоций воспринял конец мультфильма, но когда его взгляд упал на Барри, с мордой зарывшегося в пакет от шоколадок, он подозрительно набрал в легкие воздуха.

– Бобачка скушал маи шикалатки! – закричал он в негодовании.

– Нет, малыш, что ты. Собачка просто лижет пакет. Эдвард кушал, в смысле сам съел все шоколадки, помнишь? Ну-ка, давай пойдем со мной на кухню, поможешь мне готовить вкусный обед.

Эдвард с подозрением уставился на меня, уверенный в том, что обедом я хочу отвлечь его от чего-то важного, но, кажется, он к этому моменту уже и сам проголодался, так что препираться со мной дальше не захотел.

– Окей, – недовольно протянул он.

Ханна предупреждала меня, что Эдвард разборчив в еде, но в душе я была уверена (укротительница я младенцев или нет?), что у меня найдется пара приемчиков, которые заставят его весело уплетать все, что перед ним ни поставь на тарелке. Во-первых, он будет мне помогать готовить обед. Всем известно, когда дети участвуют в приготовлении, они всегда жаждут отведать творение рук своих. Они же понимают, что теперь они взрослые важные персоны, могут сами что-то сделать, к ним прислушиваются, так что естественно, что они съедят все, к чему прикасались своими руками! Ну ладно, допустим, с Джейн и Питером это не прокатывало, они умудрялись испоганить любое блюдо, которое мы пытались готовить вместе, и конечно же, отказывались есть то, куда собственными руками положили брокколи, а кухня после их готовки напоминала свинарник, – а может, я была недостаточно с ними терпелива и настойчива, но сейчас с Эдвардом я буду разговаривать своим особым убаюкивающе-гипнотизирующим голоском, так что он у меня съест все как миленький.

– Итак, милый мой, – начала я. – Мы с тобой приготовим сырные тосты, а? Вкусно? Ням-ням?

– Да, вкусно, ням-ням! – с радостью согласился Эдвард.

Десять минут спустя кухня была в тертом сыре с пола до потолка. Джаджи и Барри, одурев от нечаянной радости, сметали наперегонки весь сыр, что плохо лежал. Мне уже было дурно, как представлю, что после сыра у Джаджи бывает такой густой и тяжелый сырный дух, что в спальне дышать будет нечем.

Пыталась я убедить Эдварда отдать мне терку и не тереть сыр себе на голову, как тут стал подгорать в духовке хлеб. Пока я отвернулась к плите и пыталась вынуть горячий хлеб, Эдвард протер себе вместе с сыром пальчик.

– Ай, вава, – завопил он, показывая окровавленный палец. – Вава! ЭЛ-Л-ЛЕ-Е-ЕН-Н-Н! В-В-ВА-А-АВ-В-ВАВА! Больна-а-а!

– Ох ты ж, господи, милый, не плачь, все хорошо, окей?

– А-А-А! – вопил Эдвард, глядя на маленький порез с ужасом, как будто ему отпилили руку. Нашла пластырь и наклеила на пальчик – он мне попенял, что пластырь плохой, без рисунков, пришлось компенсировать тем, что наклеила еще парочку цветных пластырей, но тут заверещала пожарная сигнализация.

– Ой-й-й, громка-а-а! – заныл Эдвард, пока я размахивала полотенцем в попытке рассеять дым.

Достала обуглившиеся куски хлеба из духовки и начала заново.

Наконец Эдвард и я соорудили пару вкусных сырных тостов. Эдвард не только натер сыр, но и присыпал готовые тосты сырной крошкой, нарезал тосты в виде динозавриков, формочка с которыми осталась еще от Питера.

– Смотри, как вкусно, Эдвард, – воодушевленно сказала я. – Тосты-динозавры. Давай, кушай!

– Неть, – заартачился Эдвард, – не будя! Не любти!

– Но ты же еще не пробовал, зайчик мой. Это же динозаврики! А ну-ка, давай кусай!

– Не. Лю. Бти. Хачу Бутебот. Не хачу динозяблик.

– Но ты же сам их делал, тебе же нравилось! – напомнила я. – Ты же сам говорил, пока мы их делали, что будешь кушать. Ты же говорил, что они ням-ням.

– Неть, не ням-ням. Не любти. Хачу бутебот.

– Послушай. А что, если ты попробуешь откусить кусочек и если тебе не понравится, то будем делать бутерброды? Как тебе такое, а? Один кусочек?

– Неть.

– Ну пожалуйста.

– Неть.

– Скушай кусочек, тогда сразу будем смотреть «Октонавтов».

– Неть.

– ОТКУСИ КУСОЧЕК! Я ЖЕ ЧАС С ТОБОЙ ПРОВОЗИЛАСЬ, ДЕЛАЛА ЭТИ ТОСТЫ! ТОСТЫ, МАТЬ ТВОЮ! За это время я могла бы полноценный обед приготовить, а я тут горячие бутерброды с тобой лепила!

Зря я, конечно, мать помянула, потому как Эдвард стал плакать, где мама, у него пальчик вава. Пришлось отвлекать его новыми цветными пластырями.

– Я тебе налеплю еще один пластырь, если ты хорошо покушаешь, договорились?

– Да.

– Хорошо, вот тебе пластырь. Так, давай ешь.

– Неть. Бутебот.

Еще какое-то время продолжали торговаться в том же духе. Мой тост застыл и окаменел. Если б Эдвард был моим ребенком, то я бы уже давно перешла на угрозы:

– Не хочешь есть? Ну и ладно. Подыхай с голоду, мне все равно!

Но с чужими детьми так нельзя, общество не одобряет, когда ты моришь голодом детей своих лучших подруг. Я сделала еще одну последнюю попытку.

– А вот Капитан Барнаклс очень любит кушать сырные тосты в виде динозавриков, – запела я голосом лисички, – они у него самые любимые.

– Неть. Кэп Балнакл любти бутебот, не любти липкий тост.

Я сдаюсь. Я сама в ходе этих переговоров проголодалась так, что уже не хотела спорить. Просто сделала Эдварду то, что он просил.

– Неть, угольник! Хачу угольник!

Я так поняла (надеюсь, что правильно), что сыр должен быть плавленный из треугольной упаковки, бутерброд тоже должен быть треугольной формы, а не прямоугольной. Пришлось переделывать, нарезать треугольником.

– Держи! – вяло сказала я.

– Спасибо, Эллен! – мило улыбнулся Эдвард.

Только я хотела откусить от своего окаменевшего тоста, как до меня стал доходить странный запашок.

Эдвард радостно посмотрел на меня и объявил: «Я покакал! Эллен! Я покакал, помой попу!»

Боже. Пришлось вынимать его из стульчика, нести наверх в ванную на вытянутых руках, в ванной я старалась не дышать, а то меня бы вырвало. Почему у чужих детей говно так воняет, а у своих – нет? Разумеется, у своих детей какашки тоже не розами благоухают – помнится, меня рвало не один раз. А однажды Питер просидел в грязном подгузнике довольно долго, потому что мы были в дороге и мне негде было остановиться, чтобы его поменять, так у него даже попа окрасилась в тыквенный цвет от того токсичного пюре, в котором он просидел пару часов. Но я не о том, какашки своих детей, конечно, пахнут, но вот у чужих так просто воняют. Может, по той же самой причине и свой пук не воспринимается таким зловонным по сравнению с чужим? Один только Джаджи пустит газы и с оскорбленным видом выходит из комнаты, будучи не в состоянии дышать воздухом, который сам же испортил.

Подгузник пришлось выносить в мусорный бак на улице (а то Барри к моему ужасу стал проявлять интерес и к этому пахучему объекту, думал, может, что вкусное дают), открыла окна в доме, чтобы проветрить, без всякого аппетита доела свой тост. Эдвард откусил кусочек из центра угольника и заявил: «Я все!»

Вытерла ему рот (как они умудряются так измараться, ничего при этом не съев?), беспрекословно согласилась с правомочностью требований «еще мультики», оставила его смотреть «Сара и Утка», а сама поплелась убирать на кухне. С удивлением отметила, что не заметила, как переключилась на режим мамаши, у которой маленький ребенок, а именно: безотчетно стала отправлять себе в рот все недоеденные куски от бутербродов Эдварда, доела все. Что это со мной творится? Это ведь не мой ребенок! Я же не могу воспользоваться отговоркой, что те крохи, что я подбираю за Питером и Джейн, это вся еда, которая попадет мне в рот за день, и что я вынуждена питаться таким подножным кормом, чтобы выжить.

Это еще одно из множества открытий, которыми никто не торопится делиться с самодовольными и образцовыми беременными женщинами, которые намерены делать все по правилам – например, однажды, когда ваш ребенок выплюнет вам в руку обслюнявленный пожеванный кусок мармеладки, потому что он не того цвета, какой он любит, вы, вместо того чтобы выбросить в отвращении замусоленный зеленый кусок непонятно чего, просто положите его себе в рот и съедите, потому что:

а) так проще всего от него избавиться, и

б) а четакова?

Более того, никто из окружающих вас в этот момент даже не поморщится, потому как все родители так делают, а некоторые даже порадуются за вас, что вам хоть что-то перепало из еды за день.

Справедливости ради надо сказать, что собаки здорово выручили меня и вылизали пол в кухне до блеска (совет от гуру: все, у кого появился маленький ребенок, должны завести себе еще и собаку; будет собака – будет чистым пол), но на других горизонтальных поверхностях все же было очень грязно, столешницы и шкафы были заляпаны сыром (как? КАК сыр оказался на шкафах?). Убирая на кухне, я продолжала громко говорить, обращаясь к Эдварду, поддерживала звуковой и зрительный контроль, чтобы этот камикадзе не затеял втихаря еще какую-нибудь разрушительную операцию. Поэтому на уборку кухни ушло раз в пять больше времени, а я и забыла совсем, насколько все затягивается, когда одновременно с выполнением задач ты еще должна приглядывать за малышом, который так и норовит убить себя / своих братьев или сестер / поджечь дом / замучить рыбку. Такие простые и сами собой разумеющиеся действия, как выйти из дома, в компании ребенка сродни военной операции. Для начала необходимо упаковать запасы съестного на целый день, включая смену одежды на случай «аварий» – берем в расчет не только физиологические отправления, но, как было с Питером, и несчастные случаи, потому что у него внутри встроенный магнит на воду, его притягивает любая лужа, в которую он нырял с головой, а уж если это водоем побольше, типа озера Уиндермир, то и топил там свою обувь и игрушки.

Как только со сборами провианта покончено, рано еще покидать дом, потому что предстоит поймать и одеть детей, которые именно в этот момент считают, что обувь – это страшный зверь, и они начнут лягаться и бить пятками тебе в нос, пока ты пытаешься натянуть им на ноги ботинки. При этом приходится напоминать, что не стоит лезть в лужи, ходить по битому стеклу и лезть в сугроб, а то «промочишь ноги и простудишься». Затем, погрузив сумки в машину или же в детскую коляску, стараясь равномерно распределить груз так, чтобы коляска не переворачивалась на поворотах, или же втиснув детей в автокресла, ты отправляешься с ними в путь, сопрев от натуги и злости, но тем не менее громко напевая песенку «Веселый паровозик» в надежде, что может быть, а вдруг, хотя бы сегодня, все сложится удачно и именно этот день станет для вашей семьи одним из тех #СчастливыхПамятныхДнейДетства.

Остается надеяться, что дети не запомнят, как ты чертыхалась и едва слышно называла их маленькими уродами, или что ты не удержала и уронила их самую любимую, бесценную, никогда не выпускаемую из рук даже во время купания игрушку в общественном туалете, потому что сама отняла у ребенка, который сидел в это время на унитазе, и сказала, что подержишь. Питер все время напоминает про тот случай, ведь его любимый гиппопотамчик упал в унитаз и с тех пор потерял всякий вид и форму, потому что пришлось его кипятить и стирать. Питер часто вспоминает этот инцидент и приговаривает, что родители часто виновны больше, чем сами дети, хотя я уже устала повторять, что тогда все вышло случайно и я уже устала извиняться за тот промах на протяжении вот уже двенадцати лет.

Наконец все столешницы были протерты, и я поспешила в гостиную к Эдварду. Его там не было. Как? Почему? Куда он опять делся? Ему надоело смотреть телик или мультик про почтальона Пэта не отвечал его вкусам? Ну я его понимаю, ох уж этот тупой почтальон на вертолете! К тому же новая компьютерная версия почтальона такая страшная, не то что старый добрый почтальон из мультфильма моего детства.

– Эдвард! – позвала я, стараясь скрыть тревогу. – Ты где? – прошло не больше двух минут, как я его видела в последний раз. Буквально две минуты назад я его видела. Тут до меня донесся дьявольский хохот и звук смываемой воды в туалете. Господи! Как он добрался до туалета? Что он там делает? Только бы он не выпил жидкость для мытья унитаза и не стал чистить зубы туалетным ершиком, а может он уже набрал ванну и утонул?! Хотя вряд ли он утонул, я же слышала сатанинский гогот и шум смываемого унитаза. Только бы он не залез с головой в унитаз. С другой стороны, если ты сунул башку в унитаз и нажал на смыв, то туда тебе и дорога, ты заслуживаешь премию Дарвина, ибо именно так и работает естественный отбор.

Я ринулась вверх по лестнице, ворвалась в ванную и вижу – Эдвард стоит рядом с унитазом и нажимает на спуск. К счастью, бачок еще не успел наполниться, но в самом унитазе воды было под ободок. Это что еще такое? Что он туда бросил?

– Плюх! – воскликнул Эдвард. – Плюх, плюх, вжух! – он держал в руках несколько моих трусов и бросал их в унитаз.

– Эдвард! – крикнула. – Нельзя! – я запустила руку в унитаз и выхватила оттуда свое белье. Конечно же то были мои старые, застиранные, с растянутой резинкой бабушкины парашюты, настолько непривлекательные, насколько и удобные. На дне унитаза, однако, лежали мои самые лучшие выходные черные кружевные труселя. Может, отороченное черным кружевом междупопье и выглядит соблазнительно, но они так режут и трут, да еще и поддувает снизу, поэтому я держу такие на самый крайний случай, а вот старые добрые Marks&Spencer’овские репетузы ношу каждый день. Был случай, когда для черных кружевных настал их звездный час, я надела их на свидание с Марком в четверг вечером, на всякий случай, ну а вдруг, но вежливый Марк любезно отклонил приглашение выпить кофе у меня дома, что становится уже традицией, которая меня тревожит и заставляет сомневаться в сути происходящего между нами.

Однако сейчас не время для подобных размышлений, у меня тут унитаз забит и вода льется через край, видать в трубе застряли еще какие-то панталоны. Эдвард получал истинное удовольствие от этой игры и бил ладошками по воде, забрызгивая все вокруг.

– Плюх! Лыбки павают в воде! Тлусики как лыбки! – приговаривал он.

У этого ребенка не только логопедические проблемы, но и психологические! Что у маленького невинного ребенка в голове, если ему кажется, что трусы надо запустить в туалет, потому что они плавают там как рыбки, и вообще, почему он играет с женским бельем? То есть он же, видимо, зашел в мою спальню по дороге в ванную, вытянул мои трусы из стопки чистого (повторяю, чистого!) белья, сложенного у меня на кровати. Слава богу, что белье, с которым он решил поиграть, было выстиранным.

Я схватила Эдварда и попыталась оттащить его от унитаза, но он тоже был не промах и потому ухватился за туалетный ершик.

– Я ловить лыбок! – объявил он и с силой хлопнул ершиком по воде, окатив брызгами с ног до головы нас обоих.

– Нет! Нельзя! Нельзя ловить рыбу в туалете! Туалет грязный! Нельзя здесь играть, Эдвард!

– Лови лыбку!

Он пытался воткнуть ершик мне в глаз.

После непродолжительной потасовки мне удалось отобрать у него ершик (удивительно, какая стальная хватка у этих малышей, особенно когда они держат в руках какой-нибудь недозволенный предмет, пришлось с ним побороться, в результате чего мы оба стали мокрыми и липкими, но я победила).

– Нет, Эдвард! Нельзя! – строго повторила я.

Эдвард был вне себя от ярости.

– Мое! Эллен! Адай! Адай! Эллен!

Чтоб тебе пусто было. Не отдам. Я засунула Эдварда в ванну, но он все равно сумел дотянуться до кнопки слива и нажал ее еще раз. С пугающим урчанием унитаз заглотнул плавающее в нем исподнее, вода с шумом прибывала и переливалась через край.

– Это окиян! – обрадовался Эдвард, он уже позабыл про отнятый ершик и с интересом наблюдал, как в унитазе плещется приливная волна.

– Эдвард! Какой ты непослушный! – с нажимом сказала я, пытаясь удержать Эдварда в ванне, чтобы он не дотянулся до сливного бачка. Он вырывался изо всех сил и вопил:

– Окиян! Хачу! Окиян!

– Стой здесь! – повысила я голос угрожающе. – Стой и не двигайся! Если не будешь слушаться, то я… я… я сожгу телевизор и ты не сможешь смотреть своих «Октонавтов»!

Понятно, что эта угроза была от бессилия, но это единственное, что пришло мне в голову в тот момент, другую угрозу про то, что мама и папа не вернутся за ним и он навсегда останется у меня, была бы негуманной. Не хотелось мне сильно травмировать чужого ребенка, чтобы ему потом кошмары снились всю жизнь, такое в обществе не приветствуется.

Должно быть, вид у меня был суровый, потому что Эдвард осел в ванне, а я высвободила одну руку и запустила ее в унитаз, в самую трубу, где, видно, и образовался засор из трусов. Раньше я так глубоко в трубу на залезала рукой. И больше не хочу туда лазать снова. Могу с уверенностью сказать, что работа сантехником не будет значиться в списке моих потенциально рассматриваемых вакансий на случай безработицы. Шарила я там, шарила и нащупала что-то типа тряпки, потянула и вытянула свои самые большие репетузы, унитаз благодарно заурчал, вода стала уходить. Оглядела я свою миленькую ванную, только в прошлом году был сделан ремонт, она ведь была местом спокойствия и умиротворения для меня в те недолгие минуты, когда там не намывалась Джейн, после которой надо было вычищать слив и вытаскивать клоки волос, или когда там не сидел часами на толчке Питер, который гадит как мамонт, много и долго. Итак. В канализацию уплыло три, а скорее, четыре «лыбки», то бишь четыре пары моих трусов. В ванне сидит один весь до ниточки мокрый ребенок, которому уже надоело сидеть в загоне, он начинает брыкаться, рычать и кидаться на меня. На полу вода, она уже залила кафель и переливается по желобкам в коридор, где намокает ковролин. Я сама мокрая с головы до пят от принятого душа из сливного бака.

Будем решать проблемы по мере их поступления. В угловом шкафчике я храню старые полотенца, на всякий случай, вот раньше я никогда не представляла себе, что значит на всякий случай, и вот он наступил, и я понимаю, вот он – чертов случай! Я схватила с полки эти старые полотенца и побросала их на пол, чтобы собрать воду. Эдвард, наблюдая за моими действиями, решил тоже поучаствовать в движении, он потянулся к полотенцесушилке и схватил оттуда новое, дорогущее, из египетского хлопка сотканное чуть ли не самим основателем фирмы John Lewis банное полотенце и швырнул его на мокрый пол.

– Черт бы тебя побрал, Эдвард! – заорала я в гневе.

– Чолт бы тебя поблал! – как попугай повторил Эдвард. – Эллен плохая, Эллен лугается, Эллен говолит «чолт». Стань в угол, Эллен, а-ха-ха-ха!

– Эдвард, ты меня вынуждаешь ругаться, – строго сказала я. – Сиди в ванне! Я тебя буду купать, снимай свои грязные вещи.

Я сняла с него промокшую одежду и стала набирать ванну. Оглядела свои мыльные принадлежности, все эти пенки, бальзамы, бомбочки, лосьоны, кондиционеры, которые призваны очистить, успокоить, смягчить и освежить тело и душу, и решила, что здесь будет лучше применить антибактериальный Dettol. Подумав еще, добавила полколпачка жидкости для мытья унитазов, как говорится, для пущей верности.

– ФУ-У-У! – запротестовал Эдвард. – Воняет! Кака!

– Да, кака. Зато ты, грязный поросенок, станешь чистенький, миленький и дезинфицированный.

– Фу-у-у, кака! – повторил Эдвард.

– Да, кака, вот что случается, когда маленькие грязные поросята играют в туалете.

– Нет, кака, я покакал!

Я перестала намыливать его золотые ангельские кудри и посмотрела вниз. Так и есть, какашка, в воде болталась какашка, и огромная такая. Это он выдавил такую колбасу? Она же длиннее в два раза его кишечника? Такое бывает в природе? Это невозможно, выкакивать кирпичи, которые превосходят размером тело!

У меня вырвался стон. Я уже была по ту сторону добра и зла, неприятия и гнева, черт с ними, ведь я же могу помереть в ближайшие двадцать четыре часа от чего угодно, включая холеру, благодаря стараниям Эдварда. Я вытащила ребенка из воды, надела резиновые перчатки, поймала какашку, выбросила ее в унитаз, сняла чумные перчатки и выкинула их в ведро – не жалко, ведь в моем шкафчике есть НЗ на всякий поганый случай. Я еще раз мысленно поблагодарила себя за то, что держу про запас всякие причиндалы в ванной, а значит, мне не нужно было лишний раз отвлекаться от этого полуобеззараженного мокрого засранца. Я тут же залила ванну хлоркой, при этом прижимала Эдварда к унитазу и пригвождала его к сиденью всяческими угрозами о том, что с ним будет, стоит ему только пошевелиться. Промыв ванну и наполнив ее снова, добавила еще Dettol и туалетной жидкости, начала помывку.

Наконец Эдвард чистый и в сухой одежде сидит на лестнице с айпадом и безлимитом Netflix, в придачу у него пакет с конфетами, который я отыскала в глубине кухонного шкафа. Наверно, я его туда запрятала на «всякий случай» тоже (конфеты затвердели, срок у них вышел еще два года назад, ну, ничего страшного не случится, сахар – это же природный консервант, так что вряд ли они испортились, я так думаю. И потом, у Эдварда уйдет больше времени, чтобы их разжевать), а я пока уберу последствия потопа в ванной.

Под конец единственным грязным местом в отдраенной ванной была я. Да уж, дилемма. Я не осмеливалась оставить Эдварда без присмотра, пока буду принимать душ. В равной степени я не могла осмелиться взять его с собой в ванную, со своими детьми такой проблемы не было, но ведь Эдвард – это же не мой ребенок, и как я буду голая мыться в его присутствии, определенно, такое сурово порицается современным обществом. К тому же я ведь британка, то есть по определению у меня есть проблемы с принятием своего обнаженного тела в целом, не говоря уж о его демонстрации в частности. Такие переживания неведомы датчанам и прочим скандинавам, у которых нравы посвободнее, чем у застегнутых на все пуговицы (в прямом и переносном смысле) чопорных британцев.

В итоге решила, что завешу прозрачную занавеску банным полотенцем, тогда я смогу приглядывать за Эдвардом, а он меня не сможет видеть, особенно с того места, куда я его посадила. Достаточно я с ним с утра намучилась, не хватало еще, чтобы перед его невинным голубоглазым взором предстала тетя в чем мать родила, и он бы устами младенца вопрошал, а почему я такая кудрявая или еще чего похуже и покринжовее. Моя самооценка и так уже ниже плинтуса, вспомнить хотя бы того же Марка и его платонические представления о взрослых «играх».

Я проинструктировала Эдварда: он должен громко и четко петь песенку так, чтобы если я и отведу от него свой взгляд, пока буду мыть голову, то, по крайней мере, по звуку его голоса смогу определить его местонахождение и буду уверена, что он не отправился громить другие комнаты в моем доме. Теперь до меня доходит, что жалобы Ханны на Конана – Разрушителя жилищ совсем не были преувеличением.

Мы сошлись на песенке «Гори, гори, звездочка», Эдвард согласился петь ее вместе со мной без остановки, пока я не искупаюсь, хотя в моей голове крутился совсем другой мотивчик, что-то типа шедевра австралийца и поганца Кевина Уилсона «День пошел по пизде», но не думаю, что Ханна с Чарли будут мне благодарны, если их малыш Эдвард выучит с моей подачи этот хит и начнет распевать его на следующем музыкальном занятии «Мама и я любим тра-ля-ля».

Эдвард послушно пел. Я терла себя мылом. И мочалкой. И скрабом. Эдвард продолжал петь. Меня стало постепенно отпускать. Ведь я же помылась. Подумала, а что, если нам пойти гулять, подальше от моего дома, туда, где Эдвард сможет рушить чужие строения и настроения, по крайней мере у меня будут свидетели, если он зайдет слишком далеко, и в присутствии посторонних я буду вынуждена использовать приличные слова, а не ругаться как сапожник: «Что ты творишь, мать твою, свинтус ты окаянный!»

– Какая замечательная песенка, Эдвард! – подбадривала я его, выходя из душа. – Пой, пой, птенчик, не замолкай, тетя Эллен сейчас пойдет и быстро оденется, окей? Вот, какой хороший мальчик!

И тут я остановилась. Принюхалась. Знакомым душком потянуло. Я застыла как вкопанная от увиденного.

Эдвард, не прекращая распевать во все горло «Гори, гори, звездочка», медленно, но верно – так, чтобы я не заметила, отполз с места и добрался до сумки со своими причиндалами, которую я, ДУРА, оставила на полу после того, как переодела его, а он до нее добрался и распотрошил.

– Что ты делаешь? – едва слышно спросила я.

– Помогаю, – радостно ответил Эдвард. – Я мажу клем. Клем для попы холошо. Мама говолит, клем надо мазать, попа будет чистая. Я мажу твой глязный пол. Пол будет чистый, попа тоже будет чистая. Я холоший мальчик. Дай мне шикалатку, хачу «Октонавтов»!

Эдвард размазал по ковролину всю банку детского крема, начиная от двери ванной до конца лестничной площадки. Все, кто знает, что такое детский крем, сразу поймут, что такого жирной, вонючей, клейкой дряни человечество не заслуживает, я проходила через это два раза, и с Джейн, и с Питером, оба обожали мазать ковры этим чертовым кремом. Теперь вот Эдвард туда же, и сам весь в креме с головы до пят.

– Я холошо помогаю, – заверил он снова.

В голове мелькнула мысль, а не спалить ли весь дом к чертям, тогда не нужно будет чистить ковролин, отстирывать горы полотенец и одежды от унитазной жижи. Но ведь Эдвард все равно никуда не денется. Мне придется с ним и дальше мучиться. Я вздохнула, натянула банный халат и стала мыть Эдварда в третий раз. На часах только половина четвертого.

К пяти часам я уже была на грани того, чтобы звонить Ханне и срочно вызывать ее назад, а то я за себя не отвечаю. Единственное, что меня останавливало, это мысль о том, что в жизни Ханны такое происходит каждый день и потому я просто не могу взять и запороть ее попытку отвлечься от этого ада и хотя бы на денек вернуться в мир взрослых, где ведут осмысленные разговоры и принимают ванны без дезинфицирующих средств.

После третьей – надеюсь, последней за сегодня – ванны мы с Эдвардом отправились на прогулку до ближайшего магазина. Я надеялась, что неспешная прогулка окажет на него успокаивающее воздействие. Но для Эдварда существовало только два режима: неподвижное стояние вкопанным столбом и внезапный забег на дистанцию, как Спиди Гонзалес, при этом его развлекало, что я бежала за ним, кричала и пыталась поймать. Полчаса проторчали в парке, где я одурела раскачивать его вверх-вниз, взад-вперед на разных качелях, ловить на горке, потому что он так и норовил ткнуться мордой в грязь, так что пришлось идти домой мыться в четвертый раз. По дороге домой нам повстречалась словоохотливая пожилая леди с собачкой, которая остановилась поболтать с малышом и его милой бабушкой (так она меня назвала, старая ведьма).

Эдвард охотно отвечал на расспросы.

– Эллен плохая. Эллен говолит «чолт». Плотивная Эллен. Я не говолю «чолт». А ты говоришь «чолт»? – тут леди поторопилась удалиться со своей псиной.

– Толстая попа! – крикнул ей вслед Эдвард.

Если честно, то у нее действительно был огромный зад, не то чтобы мне не достает воспитания, но я едва сдержалась, чтобы не нагрубить ей за то, что она меня назвала бабушкой. Я что, реально похожа на бабушку? Понятно, что на дворе двадцать первый век и бабушки сейчас встречаются всяких мастей, форм и возрастов, так что не нужно стереотипов, будто бабушка – это седовласая старушка с вязальными спицами в руках, бесплатным проездным на автобус и со сливочными карамельками в ридикюльчике. И тем не менее. Я даже посмотрела на себя в камеру телефона, чтобы удостовериться, а не бабулька ли я. М-да, одного дня с Эдвардом было достаточно, чтобы превратиться в страшилище, даже делая скидку на типичное нелестное отражение, которое ты всегда видишь на фронталке.

Мне удалось выманить Эдварда из парка обещаниями вкусняшек, которые мы накупим в магазине, а то я уже перестала ноги свои чувствовать от холода, да и Эдвард так расшалился, что чуяло мое сердце, останься мы там подольше, не миновать нам травм и стычек с другими детьми, потому что Эдвард уже толкнул одну девочку, которая по его словам была «слишком медленной». Под вкусняшками я подразумевала пакет кукурузных палочек или других дешевых сладостей, но Эдвард думал по-другому и потребовал книжку комиксов за пять фунтов, к обложке которой была прикреплена пластиковая фигурка одного из «Октонавтов». Пыталась я его увещевать, да без толку, он и слушать не собирался, а только набрал побольше воздуха в легкие и уже изготовился выдать свой фирменный рев раненого быка, но тут в магазин зашла та полноватая старушка, и мне пришлось срочно капитулировать, потому что я уже в ее глазах была противной и сквернословящей, так теперь еще буду жадной и жестокой бабушкой. С Эдварда станется, ради красного словца он меня на публике не пожалеет, начнет опять жаловаться и приписывать мне всяческие преступления (уверена, он даже может сказать, что я его в унитаз окунула), а еще хуже, начнет других людей оскорблять, глаголя истину, на которую, как известно, способны только младенцы.

На улице Эдвард сразу же разорвал обертку комикса, извлек хрупкую пластиковую фигурку, которая, конечно же, не стоила тех денег, и тут же сломал ее. Начался плач. Он не смолкал на всем долгом, холодном, медленном пути домой, на котором нас останавливали сердобольные прохожие и вопрошали, а почему это малыш расстроен, на что я всем бодрым голосом заявляла, что малыш устал. Я уж точно устала, и сильно. Под конец я не вытерпела этого нудного и медленного возвращения домой и предложила Эдварду прокатить его на закорках. Это немного ускорило наше передвижение, но стоило мне заляпанных соплями волос на затылке, побитых почек, Эдвард пинался всю дорогу, не щадя искривленного позвоночника, потому что этот сукин сын был реально тяжелый.

Как назло, по дороге домой нам повстречался Марк. Было заметно, что я в компании маленького ребенка вызвала у него недоумение.

– О-о, – воскликнул он. – А я собирался к тебе заглянуть и пригласить на ужин сегодня вечером. Но вижу, что ты занята. Чей это малыш? – добавил он нарочито весело, как делают все взрослые люди, которые не знают, как вести себя с детьми, и потому бодрячатся и хотят тем самым показать, что они детей любят.

– Это Эдвард, – устало ответила я, с тоской глядя на фирменный бумажный пакет в руках Марка из фирменного винного бутика, в котором угадывались очертания двух бутылок вина и наверняка к ним прилагался кусок отменного сыра, а не того дешевого сыросодержащего продукта, который ты трешь на тосты и посыпаешь им голову. – Его оставили у меня на ночь. Он сын моей подруги.

Тут на меня нашел какой-то морок, и я сказала то, что даже сама не поняла, как сказала.

– Если хочешь, приходи ко мне в гости, я ребенка уложу, ужин приготовлю, а ты приходи попозже. Ведь сейчас моя очередь угощать тебя ужином, а то всю дорогу ты только и делаешь, что готовишь и готовишь для меня.

Когда эти слова выходили у меня изо рта, я сама понимала, что несу ахинею. Видно, на какое-то мгновение я сошла с ума. Когда я уложу это исчадье ада в постель, последнее, что мне захочется делать, так это стоять у плиты. Я скорее рухну на диван с огромной порцией джина и пачкой чипсов, уставлюсь тупо в телик и даже не буду притворяться, что в голове у меня шевелится хоть какая-то мысль.

Было таким облегчением услышать от Марка отказ: «Нет, нет, спасибо. У меня дома дела».

Скорость его отказа была немного обидной, но так ведь и приглашение было не самым заманчивым, да и видок у меня был далек от соблазнительного (на мне были домашние брюки, которые я надела потому, что они первыми попались мне на глаза, когда я вышла после уборки ванны и мытья Эдварда).

Дошкондыбала я с дьяволенком (к превеликому облегчению он не открывал рта при Марке, а только злобно на него зыркал из-за моего плеча) за спиной до дома и поставила его на пол.

– Кушать, – потребовал Эдвард.

– Сперва нам надо покормить собачек, – как можно ласковее сказала я, хотя эта ласка в голосе далась мне с большим усилием, учитывая, что не только Эдвард у нас был голодный-холодный-усталый. – Бедные собачки есть хотят.

– Хачу кушать! – повторил Эдвард. – Хачу шикалатку, – лукаво добавил он.

– Никаких шоколадок, скоро будем ужинать, вот только собачек покормлю сначала! – твердо отчеканила я, чувствуя свою правоту и уверенность, что ничего с ним не случится, если немного подождет, и потом, это будет ему уроком на будущее – животных надо кормить прежде людей, даже если те люди совсем маленькие. Да и ждать-то ему было всего ничего, ведь Ханна снабдила меня уже приготовленной едой для малыша, нужно было только разогреть его любимый мамин рыбный пирог – блюдо, которое Ханна готовит по раз и навсегда установленной рецептуре и которое Эдвард неизменно получает на ужин. Любая попытка кормить его чем-то иным заканчивалась приступами истерики, как будто из него изгоняют дьявола, вся еда летит с тарелок на пол, а если и удастся каким-то чудом скормить ему ложечку, то он выплюнет все вам в лицо.

Так что Ханна заготовила контейнеры с одобренной и проверенной Эдвардом запеченной рыбой. Не скрою, был у меня соблазн разнообразить ужин Эдварда какой-нибудь экзотикой и дать попробовать изнуренному однообразной едой ребенку что-то новенькое, дабы потом совершенно невинно проинформировать Ханну, что ее ребенок уминал мою стряпню за обе щеки. Но теперь я уже ученая и дух авантюризма несколько повыветрился, так что если Эдвард хочет рыбный пирог, он получит рыбный пирог, ибо нечего мне выкобениваться и зря тратить на него свои силы.

Вытрясла я в миски собачью еду, сунула рыбный пирог в микроволновку. Услышав рычание за своей спиной, я обернулась и увидела, что Эдвард, стоя на четвереньках перед миской Барри, отгонял зловещим рычанием бедного пса от его же еды, Барри был в шоке, раньше на его миску никто не посягал, тем более человеческий детеныш.

– Эдвард! – крикнула я в неменьшем шоке, быстро подняла его с пола и стала вытаскивать у него изо рта собачий корм. Благодарю бога, что то была миска Барри, если бы это была еда Джаджи, то пришлось бы мне сейчас отрывать кинувшегося на ребенка Джаджи и разжимать его намертво сомкнутые на горле ребенка челюсти. Барри у нас хоть и гигант, но обладает такой деликатной и совсем не песьей натурой, что предпочитает при любой возможности не вступать в конфронтацию, а отойти в сторонку.

– Я бобачка, я кушаю как бобачка! – вырывался из моих рук Эдвард.

– Ты не собачка. Нельзя отбирать у собак еду из их миски. Это некрасиво, и тебе повезло, что тебя не съели!

– Я тебя съем! Я бобачка! Аф-аф-аф! Я тебя укушу! Дай мою еду! Гав-гав-гав! – кидался на меня Эдвард, лаял и старался сползти на пол к миске.

Тут прозвенела микроволновка, я усадила мальчугана на стульчик, вынула пирог и поставила прямо ему под нос.

Эдвард выгнулся и его лицо исказилось.

– Кака! – четко произнес он.

– Не кака! – еще четче отчеканила я. – Ням-ням, вкусный пирог. Ты же любишь лыбку!

– Не-е-ет! Не любу. Не любу такой пилог. Я хачу мамин!

– Это и есть мамин пирог, – опять ласково заговорила я. – Ну-ка, попробуй-ка! Мама приготовила пирог для сыночка Эдварда.

– Не-е-ет, не мамин, тут комки, это кака! Хачу бобачкину еду, бобачка кушает ням-ням, дай мне ням-ням. Это кака, атпути!

Зашибись. Это дно. Абсолютное дно. Ниже уже упасть нельзя. Я уговариваю ребенка не есть собачий корм, а ведь он ел его с аппетитом минуту назад.

– Нельзя кушать собачий корм! Ты не собака!

– Я бобака!

Я взяла ложкой немного пирога, стала подносить к его рту, при этом издавая звуки самолетного двигателя и вращая ложку, как будто это самолетик, также успевала давать обещания о всех тех прелестях, что ждут мальчика, который скушает пирог. Эдвард извернулся и укусил меня за руку, в которой я держала ложку.

– Я бобака, я кусаюсь, – грозно рявкнул он. – Видишь?

В конце длительных переговоров мы сошлись на том, что я насыплю ему в миску хлопья, и он будет есть из миски, которая будет стоять на полу, ну прям как собака. Я уже потеряла всякие представления о том, что правильно, а что нет в воспитании детей. С одной стороны, у мальчика живое воображение и он изучает окружающий мир эмпирически, а не через вербальные установки и ограничения, принуждающие его к конформизму и соглашательству с ложными стереотипами и жесткими представлениями того, как должны вести себя дети. С другой стороны, он стоит на четвереньках и ест из миски. Как собака.

– Я все! – с триумфом в голосе провозгласил Эдвард. – Я холоший мальчик!

– Хороший мальчик, – со вздохом согласилась я.

– А типель пойдем в сад, я там буду какать как бобака.

– Нет, вот этого делать нельзя!

– Почему?

– Потому что, – продолжила я с тоской в голосе, – на улице холодно. Там очень холодно. У тебя же нет шерсти на попе, а у собак есть, им не холодно. У тебя попа замерзнет и отвалится, и тогда ты больше не сможешь какать.

Эдвард на секунду задумался и, поразмышляв, сделал вывод: «Не хочу, чтобы у меня попа отвалилась. Не буду на улице какать».

Ура! Победа! Мелочь, а как же приятно!

– Можно спать как бобака?

– Нет!

– Я хочу как бобака!

– Ну, мои собаки не спят на полу, – сказала я. – Мои собаки спят со мной в спальне, на кровати. Так что если ты моя собака, то пойдем ложиться на кровать, как и другие собаки.

– Я бобака.

– Ага, точно, ты собака, пойдем ложиться спать на кровать, пойдем в мою комнату, окей?

– Как бобаки?

– Ага.

– Окей. А мультики?

– Собаки мультики не смотрят, – мстительно заявила я, хотя это была оплошность с моей стороны, ведь только мультики могли дать мне небольшую передышку от этого кошмара. И какого черта я пытаюсь последовательно продолжать эту глупую игру в собаку? Вот до чего доводят дети! Тебя затягивает в этот омут безумия, где доводы разума и здравого смысла не работают, так что очень скоро ты замечаешь, что ведешь с ребенком совершенно бессмысленный и беспощадный спор о какой-то ерунде, ведь, ЧЕРТПОДЕРИ, ты обязана ДОКАЗАТЬ этому мелкому засранцу, что ты ПРАВА, и ты пойдешь на все, чтобы доказать свое превосходство хотя бы один раз за долгий день!

В какой-то книжке я однажды прочитала, что надо быть разборчивым в споре с ребенком и уступать ему, если вопрос не такой уж и принципиальный. Разве так уж важно, если ребенок настаивает, чтобы молоко наливали в синюю кружку, а сок – в красную? Какая разница, если они хотят идти на прогулку в разнопарой обуви? Да никакой, вообще все равно. Просто… иногда… так хочется, чтобы было по-твоему. Тебе просто хочется разочек победить в споре с ним, хотя бы один раз. Ведь ты всю дорогу только и слышишь «НЕТЬ! НЕ БУДУ! НЕ ХОЧУ!». А ведь ты подтираешь им попу и двадцать минут доказываешь, что надо надеть штанишки, а тебе заехали в лицо деревянным кубиком в ответ на просьбу не совать тебе в лифчик этот самый деревянный кубик, потому что тебе неприятно и больно. Иногда тебе важно хоть раз доказать свою правоту, просто чтобы почувствовать себя чуть-чуть лучше и чтобы было ясно, кто из вас здесь главный.

Я сдалась, конечно же, и включила телевизор. Все-таки Бог все видит, иначе как объяснить, что вечернюю сказку на этот раз читал Том Харди. На нем был жуткий свитер, но после такого утомительного дня Том Харди в любом виде был усладой для моих утомленных очей.

Перед сном Эдварда еще раз выкупала, как полагается, – вот в этом вся я, неугомонная в своем желании создать мягкую и успокаивающую атмосферу отхода ко сну, дала ему молоко не в бутылочке, от которой он наотрез отказался, а в стакане, как взрослому. Конечно же, молоко было пролито, ибо какая дура наливает молоко до краев в стакан ребенку (к счастью, опытная и заботливая Ханна предоставила множество смен одежды), так что после очередной помывки я уложила его, наконец, в его походную кроватку.

– Не-е-ет, – с негодованием Эдвард быстро вылез из кроватки. – Я бобачка. Не хочу в кловатку. Хочу спать как бобака. Где спят бобаки?

Знамо дело, собаки спят в моей кровати. Ну вот реально, не хочу я делить свою постель с раскинувшимся звездочкой, потным, егозящим дитятей. И так Джаджи занимает почти половину пространства, Барри там снизу жмется, и как он не сворачивается и не сжимается, все равно отжимает всю нижнюю половину кровати.

– На полу, – соврала я, надеясь, что это спугнет Эдварда.

– Я хочу на полу! – ни разу не испугался он. – Почему твои бобаки не ложатся спать?

– Для них еще рано ложиться.

– Тогда я тоже не буду спать, потому что я бобака.

Пришлось позвать собак. Джаджи посмотрел на меня с нескрываемым отвращением и надменно удалился из спальни. Барри, добрая душа, послушно улегся рядом с матрасом, из которого я пыталась соорудить нечто типа лежанки для Эдварда.

На этом ложе Эдвард с радостью расположился и приготовился слушать сказку на ночь. Я начала читать вслух «Где, где живут чудовища». Эдвард сказал, что это скучно, и потребовал другую сказку. Пришлось пойти в комнату Джейн и отыскать старую книжку Доктора Сьюза, при виде которой Эдвард запротестовал: «Не хочу Кота в Шляпе! Хочу сказку про Бобаку!» Перевернула весь дом, но все же нашла старую книжку про щенка Спота. Ох и нудная же книжка оказалась, пришлось выкручиваться и придумывать на ходу новый сюжет о том, как послушный щенок идет спать сразу же, как только ему давали команду спать, и щенку приснились волшебные приключения, и он не встает с кровати, после того как лег, потому что он очень послушный щенок, а если кто встанет с кровати, то все, волшебных снов не увидит. Эдварда такой поворот сюжета не впечатлил, он все допытывался, почему собака на картинке бегала за мячом, в то время как я говорила, что она спит. Я ляпнула, что это она во сне с мячом бегает, и чуть было не сказала: «Хватит задавать глупые вопросы, достал уже, засранец мелкий!» Но вовремя сдержалась.

Наконец книжку дочитали, одеяльцем укрылись. Барри просительно на меня посмотрел, но я не разрешила ему покидать свой пост до тех пор, пока этот свинтус не заснет. Я вышла из спальни, закрыла за собой дверь, уселась на ступеньках в ожидании дальнейших событий. Слышала, как Эдвард громко разглагольствовал. Тихо подползла к двери и прислушалась, этот демагог рассказывал Барри сложносочиненную сказку. Барри время от времени издавал урчание, что на его языке было выражением довольства и покоя, так что я предположила, что Барри одобряет такой расклад.

Наконец Эдвард затих. Я подождала еще какое-то время и зашла на цыпочках в комнату, чтобы вызволить оттуда Барри. Однако что я вижу: Эдвард не лежит на матрасе под одеялом, а свернулся клубочком между лап Барри и сопит.

– Барри, пошли! – шепотом позвала я. Барри только печально посмотрел на меня и не пошевелился.

– Пойдем! – позвала я еще раз. – Дам тебе сыр. – Барри издал печальный вздох. Сыр он любит. Но даже после этого он не поднялся, а лишь сменил положение лап, чтобы Эдварду было удобнее спать. Я хотела переложить Эдварда на кровать, но Барри с упреком во взгляде оттолкнул меня от ребенка. Похоже, что Барри принял Эдварда за своего щенка, так что теперь он не сдвинется. Раньше мне доводилось видеть, как дети совали пальцы Барри в глаза и уши, тягали его за хвост, а один раз, когда у нас гостила моя золовка со своим многочисленным выводком, эти бесенята отрезали Барри усы, а он даже не пошевелился, просто сидел и смиренно сносил их издевательства, а потому я решила, что Эдвард будет в безопасности под присмотром Барри. За дверью уже нарисовался Джаджи, потому что он услышал заветное слово «сыр», а раз Барри самоотверженно отказывается есть сыр, то Джаджи готов воспользоваться таким благородством. Спящий Эдвард был просто очаровашкой, я накрыла его одеяльцем и Барри еще больше добавил мимимишности всей сцене, свернувшись пушистым кольцом вокруг сопящего малыша.

Бесконечная доброта Барри не перестает удивлять меня. Первые несколько месяцев его жизни на земле, вероятно, были сущим адом. Когда его привезли в приют, на теле у него было множество ожогов от сигарет в придачу к поломанным ребрам. За свою недолгую щенячью жизнь он познал много боли, страха и жестокости. Можно было бы понять, если бы он превратился в злющего пса, ненавидящего людей, не доверяющего никому и помнящего только то, как с ним плохо обращались. Но все случилось ровно наоборот – от него исходила исключительно доброта. С первого дня в моем доме Барри старался изо всех сил понравиться и показать, как он всех любит. У него самый покладистый и мирный характер, который я когда-либо встречала у живого существа; ничего не просил, но старался отдать все, что у него есть. Конечно, каждый собачник уверен, что его пес самый лучший, и каждый будет по-своему прав, но в случае с Барри – а он в ответ на свою доброту получал только жестокость – пес заслуживал оказаться в месте, где его никто не обидит, где он сможет показать себя с самой лучшей стороны (внешне он далеко не красавец, хотя в моих глазах он прекрасен), что его душевные качества превосходят его экстерьер. Такое часто бывает у собак-спасателей и редко у чистопородных собак, приобретенных у авторитетных заводчиков с регалиями и гарантиями их чистопородности.

Джаджи за дверью продолжал фыркать и тем самым пытался напомнить о себе и о своих достоинствах в качестве спасателя тоже, не один же Барри у нас такой замечательный, извините-подвиньтесь, если вы не против, то я как бы тоже собака и кто-то говорил тут за сыр, так я здесь и где мой сыр? Нехотя поплелась вниз, чтобы выдать упомянутый сыр требовательному Джаджи и закрыть на ночь своих курочек (для Барри я тоже захватила кусочек сыра, отнесу ему потом наверх).

Я едва продержалась до 10 вечера, глаза у меня слипались и я практически была на пороге волшебной страны Кроватии, в которой предположительно уже обосновался Эдвард. И как Ханна с этим справляется? Каждый божий день? И как это удавалось мне, причем несколько лет подряд? Хорошая напоминалка о том, что со временем с детьми легче не становится и у каждой фазы свои проблемы. Мне кажется, что эти проблемы не уходят, а просто сменяют одна другую, на смену детским истерикам приходят подростковые бунты с хлопаньем дверьми, и ты все время испытываешь не только физическую усталость, но и умственное истощение – ты одновременно находишься в режиме отупляющей скуки и все же постоянно на стреме – и так на протяжении всех первых лет с маленьким ребенком. Но когда они подрастают, аллилуйя, им хотя бы не надо подтирать зад!

Такое счастье, Эдвард проспал всю ночь, не просыпаясь, но встал рано, в пять утра, что для Барри было облегчением, потому как бедный пес не ходил в туалет с вечера. Барри помчался вниз по лестнице к задней двери, на ходу поскуливая в мою сторону типа «Пожалуйста, можно побыстрее!». С блаженством, которое разлилось по всей его морде, он отметился у горшка с лавандой в саду. Утро выдалось на славу. Я любовалась рассветом, вдыхала свежий воздух всей грудью. И тут мне послышалось журчание, которое отличалось от стремительной струи Барри.

Эдвард проигнорил все инструкции сидеть и ждать меня на кухне, выбежал на улицу, пристроился к Барри и тоже помечал горшок с лавандой.

– О-о, а кто это у нас писает? Бобачка?

– Да-а-а! Я любу бобачку. Я здесь остаюсь, вместе с бобачкой! Да? Бобачка? – спросил он у Барри.

У меня и у Джаджи одновременно вырвался стон от одной мысли, что Эдвард может здесь остаться навсегда. Барри, однако, лыбился во всю свою морду – видать, эта мысль пришлась ему по нраву. Иногда мне кажется, что несмотря на все неисчерпаемые запасы любви и доброты в бездонном сердце, у Барри в голове нет мозгов совсем. Но лучшим решением было бы не развивать сейчас тему нового местожительства Эдварда, а оставить этот вопрос до момента, когда за ним вернутся его папа с мамой.

Завтрак прошел без истерик и суеты, мы же по опыту уже знаем, что Эдвард съест все, что угодно, если это насыпать в миску, миску поставить на пол, а он сам будет стоять на четвереньках и лакать из миски как бобачка. Не успела я выпить свою первую за день такую долгожданную чашку чая, как Эдвард изъявил желание выйти в сад и познакомиться с курочками. А ведь только полшестого утра. Мои курочки – пташки совсем не ранние, как и их хозяйка, и для меня смерти подобно выходить спозаранку из дому в пижаме, не напившись как следует чаю. Я так Эдварду и сказала. Он сделал вид, что не слышал, подошел к двери и объявил: «Я сам пойду смотлеть птичек! Пока!»

– Эдвард! – громыхнула я. – Плохой пес! А ну сидеть!

Эдвард послушно уселся на пол, вот же ж черт, я от удивления онемела. Джаджи и Барри тоже присели. Каждой собаке в виде поощрения выдала по печеньке, Эдварду хотела дать человеческое, но он настоял на собачьем. Я скормила ему печенье с активированным углем, чтобы ночью не пукал от собачьего корма.

Так, понятно, попробуем новую методику.

– Эдвард, – сказала я. – Я иду переодеваться. Ты хорошая собака?

– Да! Эдвалд очень холосая бобака!

– Окей. Хорошие собаки с места не сходят, пока им не разрешат. Я сейчас включу телевизор и скажу тебе «Место!», а ты как хорошая собака должен сидеть на месте и не двигаться. Ты меня понял? Будешь хорошей собакой?

– Да! Эдвалд холосая бобака! – фыркнул снисходительно Эдвард.

– Смотри, хорошие собаки не писают на пол в доме, – поспешно добавила я в собачью инструкцию, очевидно, только так с ним и можно договориться. – Так, я включаю телевизор, говорю «МЕСТО!». Ты с места не сходишь, если будешь послушно сидеть, тогда получишь угощение, когда я спущусь вниз, окей?

– Да! – гавкнул Эдвард. – Я холосая бобака, я любу печенье.

Усадила я его на МЕСТО перед теликом, врубила мультики, дала еще раз команду «МЕСТО! Хороший мальчик!» и помолилась про себя, чтобы это не впечаталось в его мозг как скрипт, который он потом будет годами прорабатывать на психотерапии или же отыгрывать в своих сексуальных девиациях. Помчалась со всех ног наверх, где быстро начала переодеваться. К моему изумлению, Эдвард так и не сдвинулся с того места, где я его оставила.

– Видишь? – сказал он. – Я холосая бобака. Дай печеньку!

– Очень хорошая собачка, – согласилась я и скормила ему печенье-косточку. И что же я раньше не додумалась так его дрессировать? Ведь я всегда считала, что дети подобны щенятам, в том смысле, что им нужны режим, регулярное питание, много движения, так они еще ломают и портят мебель, ссут по углам, но мне никогда не приходило в голову довести эту аналогию до абсолюта и воспитывать детей точно так же, как дрессируют собак. Если подумать, то именно так поступал Барон фон Трапп с ватагой своих детей из кинофильма «Звуки музыки», когда учил ходить их строевым маршем и выполнять команды по свистку. Интересно, не поздно ли приучать к свистку Питера и Джейн? Наверно, с Джейн это уже не прокатит, ей же уже восемнадцать. Вероятно, обучающее окно для нее уже закрылось навсегда.

Стоит мне на минуту подумать, что я раскусила секрет, как жить эту жизнь / как быть родителем / как правильно взрослеть, как тут же убеждаюсь в обратном. Эдварду, которому так понравилось играть в «холосую бобаку», видно, новизна и прелесть этой игры быстро приелась, и он решил, что быть «плохой бобакой» намного веселее. Перво-наперво он стал рыскать по саду, пока я задавала корм курочкам, и успел вырыть яму вместе с Джаджи, который всегда за любой кипиш, кроме голодовки, а Барри беспомощно наблюдал за их резвым рытьем и упрекающе подвывал. Я попыталась остановить эти подрывные работы, но Эдвард зарычал на меня и даже хотел укусить за лодыжку. За такое поведение собак обычно щелкают по носу мокрой тряпкой или скрученной в тугую трубку газетой, приговаривая «Плохой мальчик!», но если я стукну его сейчас по носу, то зайду со своей теорией о дрессировке детей как собак слишком далеко, почти так же, как если бы тыкала его носом в его же кучи.

Вместо этого пришлось подхватить замызганного, рычащего и вырывающегося ребятенка и тащить его в ванную для очередной, уже сбилась со счета какой за те девятнадцать часов, что он находится в моем доме, помывки. Определенно, этот визит Эдварда накрутит мне счета за электричество и воду – стирка, мойка и смывы унитаза идут нон-стоп.

До приезда Ханны и Чарли оставалось еще часа три, надо было занять чем-то мальчика до этого времени. Предложение пойти гулять были встречено Эдвардом с большим энтузиазмом. Но про игру в собаку он не забыл, а потому желал идти на прогулку только в качестве бобаки, то есть на четвереньках и на поводке. Да, с такой дрессурой этому мальчику светит успешная политическая карьера в кабинете министров в консервативном правительстве Тори.

Ребенок наотрез отказывался выходить на улицу без поводка (он раскопал среди собачьих принадлежностей коробку с коллекцией ошейников, которые покупались для Джаджи в разное время, но Джаджи со своим нравом гордого и благородного терьера находил их чересчур фривольными, а потому срывал их всякий раз, когда я пыталась надеть на него какой-нибудь подобающий сезону или случаю твидовый галстук-бабочку, однако Эдвард не обладал таким чувством стиля и вкуса, а потому нацепил на себя аж три ошейника сразу). Я пыталась придумать, чем же мне занять мальчика до приезда его любящих родителей, не сажать же его опять перед теликом, меня уже грызла совесть, что я отупляю ребенка.

На какое-то короткое мгновение я подумала, а не заняться ли с ним выпечкой, но тут же отбросила эту легкомысленную и опасную затею, вспомнив, во что превратилась моя кухня вчера, когда мы просто запекали тосты с сыром.

В прошлом году я избавилась от старых наборов пластилина, вот уж зло во плоти, но безумная мысль загуглить рецепт домашнего состава клейкой массы чуть не толкнула меня на очередное потенциально разрушительное занятие – я и забыла, насколько быстро эта масса застывает и цементируется во всех щелях и расселинах твоего дома, а также у тебя под ногтями.

Может, порисовать? Малыши способны рисовать на любой поверхности, но только не на бумаге. Но детских красок у меня не было, а были только те акриловые и масляные, что Джейн использовала для своих занятий живописью, и было бы расточительством давать их Эдварду для мазни.

Может быть, собрать пазл? Пазлы – это развивающее и веселое занятие, и что более важно, это тихое занятие без использования каких-либо жидких или сыпучих материалов. Конечно же, пазл – это самый лучший вариант для Эдварда.

– Эдвард, малыш, а хочешь мы с тобой соберем пазл? – спросила я.

– Неть, – отрезал малыш, – пазыл неть, пазыл скушна.

– Ты только посмотри, – продолжала я уговаривать и вытащила из-под кучи настольных игр коробку с пазлом, – тут же красивая собачка есть!

– Неть, скушна.

Так, а может быть, настольная игра? Проблема в том, что я давно выбросила все игры, что были предназначены для малышей до трех лет, а те, что оставались, либо содержали много мелких деталей, которые дети так и норовят засунуть себе в нос, либо были не по возрасту и интеллектуальному развитию, ведь он еще не умеет читать, и даже если бы умел, то игра «Карты против Человечности» была ему противопоказана по морально-этическим соображениям.

И потом, малыши ведь страшно мухлюют, когда играют. Помню, какой унылой и отвратительной засадой была игра в «Змейки и лесенки» с Питером: он просто в открытую игнорировал то, что выпало на кубике, двигал свою фишку только туда, куда хотел, сбрасывал мои фишки с поля и орал «Выиграл! Я выиграл!», похвалялся своими фальшивыми победами и требовал шоколад и печенья, потому что он якобы всех победил. Конечно, когда он немного подрос и мы с ним стали играть в «Собери 4», я тогда на нем отыгралась, я побила его как ребенка, и каждый раз, когда выигрывала, то сопровождала это уничижительным приговором «Ну и лузер же ты!» и тем самым доводила до слез. Вспоминая сейчас те моменты, я признаю, что это, наверное, были не самые доблестные поступки родителя, но вкус победы был так сладок, так приятен!

Эдвард все ходил на четвереньках вокруг меня кругами, тявкал и рычал, поправляя сваливающиеся с него ошейники и поводки. И тут меня осенило.

– Эдвард! А не хочешь поиграть в переодевания?

Эдвард застыл на минуту, раскидывая мозгами.

– Хачу, – тявкнул он.

Ха-ха-ха. Переодевания! Это тихое, творческое и безводное занятие. Кто у нас гениальный непревзойденный гуру материнства и детства? Я у нас гуру!

Мы весело зашагали вверх по лестнице и нырнули с головой в мою элегантную гардеробную с шикарными нарядами от Primarni. Для начала я хотела найти какие-нибудь вещички, чтобы облачить Эдварда в подобающие мужчине одежды («Смотри, малыш, а давай это будет твоя кольчуга?» Я выудила из своих закромов расшитый бисером и пайетками жакет), но вскоре стало ясно, что Эдварду было все равно, что на себя цеплять, лишь бы оно блестело и переливалось всеми цветами радуги, потому как единственное, чего он добивался, так это выглядеть роскошно и сногсшибательно. И какая разница, ведь ему только два годика? Если не в этом возрасте, то когда, спрашивается, можно себе позволить смешать в одном наряде тиару, накидку с пайетками, боа из перьев и двенадцатисантиметровые каблуки? Однако от каблуков пришлось отказаться по соображениям безопасности для здоровья, потому как в этих калошах он не смог сделать и шагу, упал и чуть не поранил себе голову о край туалетного столика. Быть роскошным – это одно, а залить кровью пайетки и ковролин – это совсем другое, за эти выходные мне уже достаточно ущерба.

А я и позабыла совсем, сколько радости и веселья получаешь, наряжаясь в разные одежды. В детстве для меня не было большего счастья, чем когда мне разрешали залезть в бабушкин шкаф и перемерить там все. Бабуля никогда ничего не выбрасывала, она хранила все свои вечерние платья, некоторые из них остались у нее еще со времен Второй мировой. А за некоторые винтажные одеяния сейчас знатоки-коллекционеры наверняка бы отвалили целое состояние, но к сожалению, после смерти бабули мой дедушка совершил опрометчивый поступок и разрешил моей маме перебрать вещи в бабушкином шкафу, так моя мать не стала даже мараться, взяла и выбросила все на помойку, мне удалось сохранить лишь какие-то крупицы бабушкиных сокровищ. Я до сих пор храню их у себя – пару длинных до локтей вечерних шелковых перчаток изумрудного цвета.

Помню, когда мне было лет семь, я устраивала показы мод в бабушкином саду, натягивала эти перчатки чуть ли не до ушей (они шли комплектом к изумрудному шелковому вечернему платью, которое, конечно же, было мне велико, но я подворачивала подол и затыкала его себе в колготки), на голове у меня красовалась рубиновая шляпка-таблетка с вуалью, на шею я цепляла нити жемчуга, нефритовые и бирюзовые бусы, скрепляла все это великолепие бархатным чокером, на ногах у меня были серебристые бальные туфельки, которые выглядели как лыжи, впереди пальцы все время вылезали и пачкались в пыли. Вместо микрофона я использовала клатч из золотой проволоки, горланила хиты ABBA тех времен типа Super Trouper. Именно те моменты, как я сейчас вспоминаю, были единственными за всю мою жизнь, когда я была полна искреннего бессознательного восторга от того, какая же я восхитительная и ошеломительно красивая. Сосед бабушки, мистер Бриггс, всегда заглядывал к ней во двор через забор, чтобы посмотреть, что за шум стоит, и я помню его изумленное и озадаченное лицо, на что бабушка просто говорила: «Она так развлекается, Бернард. Заходи, выпей со мной джину».

Позже, когда я была на выходных у другой бабушки, маминой мамы, то слышала, как та выговаривала моей матери, что девочка толстая как бочка и что меня нужно посадить на диету, а Сандра Эванс в классе сказала мне, что мальчикам нравятся только голубоглазые блондинки и что у меня никогда не будет бойфренда, и вот с того времени я стала стесняться себя. Но сегодня, когда я смотрю на эти изумрудные перчатки, то переношусь в своем сознании в тот день, когда маленькая девочка, разодетая в пух и прах, дает представление в саду перед бабулей и Бернардом Бриггсом, а те пьют любимый ими и самой королевой коктейль Dubonnet, попыхивают сигаретами (бабуля предпочитала Gauloises, а мистер Бриггс курил В&H) и аплодируют от души этой маленькой актрисе. Значительно позже, спустя много лет после смерти их обоих, я узнала, что бабуля и мистер Бриггс были друг другу большим, чем добрыми соседями, ведь у них обоих супруги ушли из жизни раньше, бабушка похоронила дедулю Грина, а мистер Бриггс рано овдовел. Когда я была у бабушки, я всегда удивлялась, почему это мистер Бриггс у нас завтракает, но ничего не спрашивала, просто думала, что все старики рано просыпаются и с утра ходят по гостям.

Конечно же, набив шишек на своем горьком опыте, я пыталась не проецировать свою собственную неуверенность и неприятие собственной внешности на своих детей, но боюсь, что пытаясь избегать прошлых ошибок, мы совершаем ошибки новые и тем самым создаем совершенно новые проблемы и комплексы. Кто его знает, в чем будут обвинять меня мои дети годы спустя.

Эдвард прервал мои воспоминания восторженными криками: «Я класивый, Эллен?»

– Да, малыш, ты красивый, Эдвард, очень красивый!

– Дай губнушку! – тут он бросился к туалетному столику, и я пожалела, что на нем нет каблуков, они бы замедлили его стремительные марш-броски. Мне удалось перехватить его на самых подступах к столику, он нацелился на мой дорогой блеск для губ Dior. Есть же все-таки границы, одно дело, когда ты переодеваешься в диву, и совсем другое дело, когда измазываешь мои роскошные наряды в не менее роскошном блеске для губ Dior, который стоит 20 фунтов. И дело не в сексизме, как вы понимаете, хотя надо бы уже сообщить ему, что мальчики губы не красят. Дело в экономии, ведь премиум-косметика – не игрушки для малышей.

Эдвард был расстроен, он вопил: «Дай губнушку!»

– Нет, не дам. Это моя губнушка, она не для детей.

– Дай губнушку, я класивый! – разорялся Эдвард. – Хачу губнушку! Эллен жадина! Адай!

– Нет!

– Нечестно! Дай!

– Так, – попыталась я пойти на компромисс и достала из косметички большую кисть. – Давай я тебя припудрю чуть-чуть? Будешь еще красивее! М-м-м, как тебе? – конечно, я не собиралась пудрить его всерьез, ведь пудра у меня тоже не из дешевых, мне просто показалось, что пудрой будет проще обвести его вокруг пальца.

– Неть! Кака! Хочу классную губнушку! – не сдавался он.

Меня спас звонок в дверь, на что Джаджи и Барри отозвались грозным и дружным лаем, как будто нас грабят. Эдвард забыл про губнушку и вспомнил, что он тоже собака и присоединился к стройному лаю своим щенячьим тявканьем. Все три собаки сопровождали меня к дверям дома, за которыми стояли Ханна и Чарли. Увидев своего сына в странном прикиде, они, конечно же, сильно удивились, ведь он был в самых блескучих одеждах из вечернего гардероба с повязанным на голове шелковым красным платком в стиле Рембо и при этом самозабвенно лаял.

– Привет, Эдвард, – сказал его папа. – Ты хорошо повеселился? Мы пришли забрать тебя домой.

Эдвард перестал лаять и посмотрел на своего отца с нескрываемым превосходством.

– Неть! Не пойду! Я хачу жить с Эллен и бобаками, потому что я бобака. У-у-у, гав-гав!

– Ах, да… – начала я, – это мы так играем…

Наконец после долгих уговоров и возражений Эдварда, что он не мальчик, а бобака, и что он не хочет домой (Барри тоже выражал недовольство, ведь с его щенком так грубо обращаются), внезапно в доме стало тихо. Ханна быстро обняла меня на прощание, вручила бутылку джина и шепнула: «Я тебе так благодарна, в жизни не смогу с тобой расплатиться. Нам с Чарли было так хорошо! Я опять чувствую себя человеком!»

Я поспешила отнять у Эдварда ошейник, который он затянул у себя на шее и соглашался сесть в машину только в нем.

Джейн и Питер должны были вернуться от Саймона попозже, в доме не было никого, после орущего малыша-камикадзе там стояла звенящая тишина. Барри погрузился в глубочайшую депрессию и лежал неподвижно, чем воспользовался Джаджи, сев верхом на Барри, тем самим демонстрируя, кто в доме хозяин. Я подумала, что самое время прибраться.

Нужно было сделать несколько стирок, тщательно пропылесосить и протереть везде, где ступала нога Эдварда, потому что после него повсюду крошки, мусор и липкие пятна. В спальне меня еще поджидали завалы выпотрошенной из шкафов одежды.

У меня, на самом деле, одежды не так много. Просто я унаследовала от бабули Грин неспособность с чем-либо расстаться. Вот, например, в глубине гардероба, куда не дотянулись ручонки Эдварда, скрывалось гигантское облако из тафты, ну просто облако сахарной ваты, некогда бывшее моим свадебным платьем. А вот и юбка, в которой я ходила на первое свидание с Джеком, наверное, на ней сейчас лежит проклятье. А вот то платье, в котором я ходила на ужин в Париже, поездка во Францию была подарком от Саймона на мое сорокалетие. Танцев под луной на набережной Сены не было, но мы гуляли, держась за ручки, что для Саймона уже было верхом романтики. Ох ты господи, рядом с этим платьем висит старая дубленка, я ее приобрела в секонд-хенде в девяностые, Саймону она не нравилась, он говорил, что от нее воняет дохлой овцой. Принюхалась. Ну, есть запах какой-то, наверно, так и должна пахнуть дубленая кожа. Костюм, который я надела на свое первое собеседование, – боже мой, просто жесть. Мой старый школьный галстук; зачем, спрашивается, я его храню? Я же ненавижу свою школу.

Видимо, придется провести тщательный разбор барахла. Помнится, когда я только переезжала в этот дом, то пыталась разобрать вещи, но тогда мне это не удалось, потому что мои чувства были расстроены предстоящим разводом и я на все реагировала чересчур эмоционально – какие-то маломальские рациональные решения не давались мне совсем – над каждой вещью я горько рыдала и откладывала ее утилизацию на потом. Но теперь, видно, наступило время расстаться с прошлым. Стала раскладывать вещи на три кучи: оставляю, отдаю в комиссионку, выбрасываю. Боже, какая же это успокаивающая терапия. Наконец, добралась до глубин гардероба, до свадебного платья. Вздохнула. Вот зачем, спрашивается, я его храню? Оно же уродское. В то время такой фасон был на пике моды, все мне твердили, что я выгляжу в нем как принцесса, с этими пушистыми рукавами-фонарями, как у героини книжного романа, да еще и огромный бант на заднице. Убедить Джейн надеть это на ее свадебную церемонию будет невозможно. Единственное, для чего оно годилось, так это напоминать о прошлом браке, да и об ужасной моде девяностых. Хотя зачем выбрасывать? Лучше отдам в комиссионку – может кто-то увидит это платье, обрадуется и решит, что оно годится для костюмированной вечеринки и даст ему вторую жизнь?

Прежде чем бросить его в комиссионную кучу, я почувствовала какой-то душевный порыв, крамольная мыслишка промелькнула в голове. Интересно, а влезу ли я в него сейчас? Может быть и не застегнется, но я хотя бы попытаюсь натянуть его на себя. Разве еженедельные занятия зумбой не возымели действия и не сожгли завязавшийся жирок от чипсов и вина?

Я сняла с себя домашнюю одежду и попыталась натянуть на себя платье. Удивительно, но оно не только налезло, но и практически полностью застегнулось, хотя у меня чуть заворот кишок не случился, дышать можно было через раз. Смотрю я на себя в зеркало и удивляюсь, как же я ходила в туалет в таком облаке из фатина. И тут слышу, что курицы мои раскудахтались как бешеные. Выглянула в окно, вот же ж черт, к ним наведался соседский кот Найджел, злющий наглый рыжий кот вышел на охоту. Однако он ошибался насчет моих куриц, потому что сейчас охота шла на него и все три курицы яростно его атаковали и пытались выклевать ему глаза. Понятно, что мои Галина, Бланка и Магги совсем не компанейские, а наоборот, антисоциальные психопатки. И уж не знаю, кому нужна была помощь, коту или курицам, но судя по шуму, надо было срочно вмешаться, и я побежала на улицу в чем была, то есть в свадебном платье с длиннющим шлейфом.

В курятнике разыгралась нешуточная битва: Найджел в весе петуха не мог противостоять трем курицам сразу, они заклевали его и загнали в угол, так что спасать надо было кота. Подобрав полы обширной юбки, подоткнув шлейф в трусы, я ринулась на спасение кота, времени на то, чтобы сменить домашние тапки на огородные сапоги не было.

Отогнав с трудом куриц от их жертвы, я схватила Найджела, неблагодарного и по-прежнему наглого кота, он нисколько не был запуган и не мурчал от благодарности за спасение, наоборот, цапнул меня по уху и расцарапал щеку, а весь перед платья продрал задними лапами. Вот же зараза. В следующий раз будешь сам за себя.

Тут еще и собаки выскочили на шум, заодно и по своим собачьим делам, обнюхали весь сад в поисках удравшего кота и подходящего места для туалета, курицы, раззадоренные дракой, проголодались и просили есть, так что задержалась я в саду. Когда вернулась в дом, оказалось, что на пороге стоят Питер и Джейн, а за ними входит Саймон.

– Мам! – крикнула Джейн. – Мам, ты где? Папа хочет у тебя кое-что спросить.

Увидев меня, с расцарапанной щекой, с окровавленным ухом, в разодранном свадебном платье, в грязных шлепках на босу ногу, вся компания застыла в немой сцене.

– Мам, это что на тебе? – очнулась первой Джейн.

– Она в этом замуж выходила, – мрачно ответил Саймон.

– Жесть! – сказала Джейн. – А ты его зачем хранишь? Даже не думай, что я его надену.

– А что на ужин? – поинтересовался Питер.

Саймон продолжал остолбенело на меня смотреть.

– Эллен, ради бога, что с тобой стряслось? – спросил он тихо.

Ну что я могла на это сказать? Что именно его интересовало? Что стряслось в том смысле, почему я в грязи и в крови? Потому что у меня есть домашние животные. Что случилось со мной в том смысле, что куда-то подевалась та лучезарная невеста, вместо которой сейчас стоит старая ободранная карга? Не знаю, что на это ответить. Да и вообще, весь идиотизм происходящего меня саму до смерти достал, так что не спрашивайте меня сейчас ни о чем, ибо я сама не знаю, что происходит.

– Тебе было что-то нужно от меня? – спросила я с ледяным достоинством, на которое только смогла сподобиться в сложившихся обстоятельствах.

– Эм-м, да нет, все нормально, я потом тебе напишу эсэмэс, – сказал Саймон, пятясь к выходу, и практически убежал к машине.

Зашибись. Итак, что мы имеем в добавок к тому, что из ребенка своих друзей я сделала собаку-трансвестита? Мой бывший муж уверен, что когда я отправляю к нему наших детей на выходные, то сама надеваю свое свадебное платье и брожу по пустому дому как мисс Хэвишэм, которая скорбела по своей несостоявшейся свадьбе и потерянной любви. Хотя на мне не так много паутины, ведь я же периодически прибираю в доме – у меня же остались какие-то представления о санитарно-гигиенических нормах, пусть и низкие, но все же хоть какие-то стандарты.

В рот мне ноги! Хотя нет, не ноги, мне нужен большой глоток чего-нибудь покрепче.

Июнь

Среда, 12 июня

На работе официально объявили о слиянии. С одной стороны, больше люди не отводят меня в сторонку, чтобы узнать, не слышала ли я чего-нибудь конкретного и не могу ли я сориентировать их по поводу ближайшего будущего. Это плюс. С другой стороны, теперь все поникли и замерли в ожидании, когда нас всех погонят с работы. Это минус.

В наш офис приехал очередной мотивированный заводила-американец, чтобы провести тренинг о том, в какое замечательное время мы живем и как же нам повезло жить в эпоху перемен и быть составной частью трансформаций, как все мы с нетерпением ждем, что появится новая оптимизированная структура, и какие великие дела нас всех ждут в будущем.

Итак, «оптимизация» – так теперь это называется. Раньше говорили «сокращение» или «реструктуризация», но ведь «оптимизация» звучит намного позитивнее! Ура! Просто без ума от счастья! Какие же они молодцы, что нашли позитивно окрашенное слово для того, чтобы завуалированно сказать, что половина народу пойдет лесом, но прежде чем их пошлют на три буквы, они должны пройти через унизительную процедуру оценки собственной работы, и только после этого их сольют. Пипец! Но ведь это не страшно, это же «оптимизация»! Ничего личного, только эффективность и производительность, только вперед в светлое будущее! Однако нам, бедолагам, этого светлого будущего не видать, потому что им с нами не по пути.

Ой, надо постараться мыслить позитивно. Меня же еще пока не уволили, и есть малюсенький шанс, что меня оставят, может, не на той позиции, может, с понижением, и у меня будет новый босс, какой-нибудь юный и борзый манагер с микроманагерскими замашками, будет выговаривать мне, что я все делаю не так, а я буду смотреть на этого сопляка и думать, что он мне в сыновья годится, потому что родился в девяностые. Как так случилось, что родившиеся в девяностые уже занимают ответственные высокие посты? Они же еще дети! Полагаю, что мне надо посмотреть корпоративную уставную документацию и освежить в памяти, что там они говорили о миссии и видении компании, а то ведь начну говорить что-нибудь поперек корпоративного базара, так и без работы останусь. А еще надо бы не забыть придумать, как можно залить с удаленного рабочего места порнуху на компьютеры отдела кадров, если меня все-таки уволят.

Суббота, 22 июня

Два очень долгих месяца моего бесконечного крика «Пейте больше воды! Повторяйте! Поспите! Съешьте витамины, ради всего святого!» и метания баночек с капсулами рыбьего жира и мультивитаминами в сторону детей наконец-то закончились, теперь они не будут устраивать мне истерики, потому что я отключаю вай-фай на ночь, чтобы они нормально спали, а не шарились в соцсетях.

На прошлой неделе у Питера был последний ОГЭ, и он очень удивился, когда узнал, что на этой неделе ему все еще надо ходить в школу, а у Джейн последний ЕГЭ был в прошлый четверг. К ужасу моему, это значит, что после «выпускной церемонии», в мои годы это была просто «раздача аттестатов и слонов» плюс несколько «факультативных» занятий по напутствию во взрослую жизнь («Как открыть счет в банке», «Как не спалить дотла дом», «Как быть с пониманием, что жизнь – это долгий путь к могиле, и никакого смысла в ней не будет, а только старение тела и дряхление ума» – шутка, последний факультатив я выдумала), Джейн официально больше не школьница.

Чтобы отпраздновать выпускные экзамены, которые стали тяжким испытанием в первую очередь для нас, родителей, а не для проходящих эти самые испытания детей, которым они дались на удивление легко, мы вчетвером – Ханна, Сэм, Колин и я – решили устроить попойку.

Мы с друзьями давным-давно отбросили такие глупости, как заказ в баре вина по бокалам, сейчас мы пьем оптом и даже не скрываем, что так выходит намного экономнее (один только Сэм иногда любит выпендриться и заказывает разливное пиво пинтами. Но пивасик-то, прямо скажем, светлый итальянский лагер, и пусть Сэм не пыжится, ему далеко до брутального Росса Кемпа, как бы он ни старался подражать этому мачо).

Поздравили мы друг друга, что выдержали очередной круг экзаменов, и пытались не вспоминать, что через пару лет нам предстоит вернуться и пройти этот круг ада опять, только со вторыми детьми.

– Ха! Подумаешь! – фыркнула Ханна. – Вам предстоит повторить это только раз. А мне грозит не только с Лукасом, но еще через пятнадцать лет зайти на третий круг с Эдвардом, когда мне стукнет…

Она задумалась, пытаясь подсчитать, сколько же ей будет лет к тому времени, но калькуляция ей не удалась, потому что до этого она выпила почти всю бутылку «Пино Гриджио». – Дофига мне стукнет! – резюмировала Ханна.

– Может, к тому времени уже и не будет никаких экзаменов, – выразил надежду Сэм. – Может, тогда будут просто, ну не знаю, сканировать мозг и смотреть, сколько там информации записано, и все. Вполне может быть, что учить и повторять ничего не надо будет: они будут втыкать себе в ухо карту памяти и закачивать все сразу напрямую в мозг. Пока Эдвард дорастет до выпускных экзаменов, дети превратятся в роботов под контролем правительства. Либо мы будем жить в постапокалиптическом кошмаре, где ценятся только навыки выживания и базовые инстинкты, и никому не нужно будет вычислять гипотенузу прямоугольного треугольника.

– Вот как раз гипотенуза и будет нужна, чтобы построить себе бункер, – возразила я.

– Допустим, – согласился Сэм, – может быть, гипотенуза и пригодится, а вот писать сочинение на тему образов в дурацкой «Оде к осени» Джона Китса, наверно, будет уже не нужно, потому что к тому времени все книги будут преданы огню, а культура исчезнет!

– Да уж, спасибо! – поблагодарила Ханна. – Хорошенькое будущее ты нарисовал для наших детей. Особенно для моего младшенького – боюсь, быть ему каким-нибудь гвардейцем на службе оруэлловского режима или же диггером в подземных туннелях, который охотится на гигантских крыс, чтобы выжить на руинах цивилизации.

– Это перебор, слишком депрессивно, – согласился Колин. – Что с тобой, Сэм? Мы же собрались, чтобы праздновать.

– Ох, и не знаю даже, – мрачно ответил Сэм, не сводя тяжелого взгляда со своего легкого Peroni. – Кажется, проклятая старость накатила. А может это пиво так депрессивно действует, почти как джин. И никто из нас не знает, что ждет в будущем. Тайна сия велика есть.

– Ой, хорош! – рассердился Колин. – Сперва ты перестал пить джин, потому что от него у тебя депрессняк, а теперь приехали, уже и от пива страдать начинаешь. Ты единственный, наверное, кто от пива загоняется.

– Я не загоняюсь, и я не пьян, – возразил с чувством задетого достоинства Сэм. – Просто философствую о сложных перипетиях нашего современного мира.

– И пророчишь, что наши дети будут крысами питаться, – не забыла Ханна, – это угнетает.

– Так, хватит! Мы же празднуем! Мне безразличен наш возраст, я собираюсь накидаться шотами, и пусть бармен поставит нам Глорию Гейнор, обязательно надо все заполировать текилой, и будем горлопанить I Will Survive!

– Ну ты и разогнался, – печально хмыкнул Сэм, потягивая свое пиво.

– Да! Разогнался! – не унимался Колин. – Всем известно, что от этой песни станет всем светлей, а от текилы в небе радуга зажжется! Настроение поднимется! И даже если будущие поколения будут жить в подземелье, вдруг они в один прекрасный день наткнутся на винный погреб, найдут там покрытый пылью веков бочонок Peroni и старинный проигрыватель, в котором батарейки хватит лишь на один этот трек, и даже тогда они почувствуют, что жить стало на секундочку легче, чуть-чуть веселее, и тогда даже шашлык из крысы покажется им вкуснее! Поняли?

– Поняли! – послушно согласились мы, потому что Колин был очень убедителен в своей пламенной речи. И потом, покуда мы можем радоваться выпивке, еще худо-бедно контролируем свой организм, не заговариваемся и не заваливаемся на бок, пусть эта чертова старость подождет, еще не пришло ее время.

Спустя некоторое время мне потребовалось пойти в туалет, меня так и кренило из стороны в сторону. Стою я, мою руки, смотрюсь в зеркало и проверяю, нет ли следов помады на зубах и не размазалась ли тушь под глазами до портретного сходства с Элисом Купером.

На меня оттуда внимательно, не сводя глаз, смотрела женщина. Довольно грубо так рассматривать других в зеркале. Хотела я сказать ей, чего, мол, уставилась на меня. Присмотрелась пристальней, собрала глаза в кучку. Так это ж я! Я себя не узнала в отражении, какая-то потертая личность, мешки под глазами, морщинки во все стороны. Кто это вообще? Неужели это я? Я в ужасе застыла. Образ самой себя, который хранился у меня в сознании, никак не коррелировал с тем, что я видела в зеркале – такой эта женщина была осунувшейся и поблекшей. Если бы я увидела такую мадам в супермаркете, я бы, наверно, пожалела ее, захотела бы ей помочь выбрать какой-нибудь увлажняющий крем для лица.

Поковыляла я назад к бару и грузно уселась на табурет.

– Ты в порядке? – спросил Сэм. – Ты что-то вся бледная.

– Кажись, у меня экзистенциальный кризис! – трагично объявила я.

– Чего? – удивилась Ханна. – Это что еще за дребедень? Закусывать надо! Чипсы пойдут? Надо будет кебабов еще заказать.

– Ханна, ты не поняла, – разозлилась я, – я говорю, что у меня кризис в жизни. Меня накрыл экзистенциальный кризис!

– А там что, водка была, что ли? Типа «Секс на пляже»?

– Да нет же, Ханна! Я переживаю экзистенциальный кризис. Я его чувствую. И дело не в спиртном и не в закуси, все мое существование и весь смысл жизни поставлен под вопрос! Я не знаю, кто я и зачем я!

– Ты Эллен Грин! – заверила меня Ханна. – И ты, должно быть, перебрала чуток! Ха-ха-ха! А сама говоришь, что я не держу!

– Я помню, как меня зовут! – захныкала я. – Знаю я, что звать меня Эллен Грин. Но кто такая эта Эллен Грин? Я помню, кем я была! Я помню ту девочку, которую звали Эллен Грин, до того, как она вышла замуж и стала Эллен Расселл, но ведь я больше не Эллен Расселл, и я уже давно не Эллен Грин! Почти полжизни я была чьей-то женой, матерью, работником, а теперь… теперь я больше не жена и очень скоро перестану быть матерью – и не говори мне, что я всегда буду матерью, потому что я знаю, что все изменится, когда дети покинут родной дом. Подожди, они скоро будут дежурство устанавливать, чья очередь ехать меня навещать, а я буду сидеть дома одна, вся обоссаная и грязная с головы до ног. И очень скоро у меня, возможно, и работы больше не будет, кем я тогда буду? Вот у тебя, Ханна, у тебя есть Чарли. Вы, Сэм и Колин, вы всегда вдвоем, а у меня же никого нет, я одна. И нет ничего, чтобы удерживало меня на этом свете. Мне так одной одиноко, я как жалкий воздушный шарик, который отвязался и улетел на небо, и никто его не ловит и не гонится за ним, потому что он никому не нужен, я никому не нужна, я так одинока, и я больше не знаю, кто я такая!

Меня потряхивало. Хотелось зарыдать горючими слезами, но я сдержалась, потому что гастропаб – не совсем подходящее место для подобных истерик.

Все подскочили ко мне, начали утешать, говорить, что все хорошо. Что у меня все замечательно. Что я не одна, что у меня есть они, я им нужна и они за меня держатся, и я не улечу никуда в безвоздушное пространство, и даже если начну улетать, то они за мной погонятся и догонят. Напомнили, что есть на горизонте Марк, который все еще не спешит и не торопит события, и у нас с ним ничего такого еще не было, и романтика как-то сменяется разочарованием, ведь сколько можно просто целоваться, а целуется он неплохо, так что и остальное должно у него получаться вполне себе зачетно. А может быть, он в постели никакой и поэтому пытается увильнуть (Ханна до сих пор считает, что у него прибор маленький), тогда какого хрена я на него трачу время, ведь есть же другие мужчины.

Они уверяли меня, что я очень годный трофей, что любой был бы счастлив быть рядом со мной. Колин гладил меня по спине. Ханна лезла обниматься, но спьяну все время заваливалась на бок, ее ловил и обнимал Сэм. Все были так добры и милы, и мне немного полегчало от того, что все старались меня утешить. Хотя та женщина, глядевшая на меня в зеркале, и мое изумление, когда я не могла понять, кто она такая, и если она – это я, то кто тогда я – так меня и не покинули.

Воскресенье, 30 июня

Все знают: если что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, то скорее всего, так оно и есть. Воистину, верно так говорят. Я была удивлена, приятно поражена и поняла, что годы, потраченные на крики «Да выйдет кто-нибудь с собаками погулять или нет?», не прошли впустую. Сегодня утром Питер вразвалочку спустился вниз вместе с Тоби, который у нас ночевал, и эти двое заявили, что пойдут с собаками на прогулку. Нежданно-негаданно-непрошено. И мне даже не пришлось выманивать их со второго этажа запахом жареного бекона. Сами проснулись, сами спустились. Чудеса да и только! И даже как будто причесались, а уж облились дезодорантом и парфюмом так густо, что задохнуться можно было. За ними тянулся тяжелый шлейф Dior Sauvage, который Питер получил от меня в подарок на Рождество, а самих пацанов тянули на буксире из своих поводков Джаджи и Барри, которые были только рады гулять хоть с кем в любое время.

Вот должна была я почувствовать, что быть беде. Это же так непохоже на Питера. Что-что, а Dior Sauvage должен был меня надоумить. Ведь он не открывал ту бутыль с зимы. Но я же наивная и непуганая, просто сделала себе спокойно чаю, села завтракать в тишине и покое. Через сорок пять минут звонит мой телефон. Высветился номер Тоби. А Тоби мне никогда раньше не звонил, ни разу. Он ведь, как и все подростки, беспричинно боится использовать телефон по прямому назначению, а именно позвонить и поговорить.

– Алло, Тоби? – ответила я на звонок.

В трубку помолчали, потом Тоби ответил:

– Эллен, м-м-м, тут типа такое, как бы, произошло, это.

– Что произошло, Тоби? Говори же!

– Ну, Питер типа ногу как бы повредил слегка.

– Что значит повредил?

– Ну, это, как бы он на забор залез и типа упал.

– На какой забор? Что он там делал?

– Стоял типа.

– Я это слышала уже. Да что с ним такое? Он сильно ушибся?

– Ну, он типа не может идти как бы.

– Не может идти? А вы далеко от дома?

– Не знаю. Тут типа одна женщина говорит, что вызовет «скорую».

– Зачем «скорую»? Зачем устраивать это? Так, ждите меня, я сейчас буду. Придется его забирать, а то там уже толпа собралась, что ли? Он, наверное, просто подвернул ногу. Расходится, полегчает. Так, ждите, я сейчас приеду, не волнуйтесь.

Я запрыгнула в машину и поехала к парку, чертыхаясь про себя на своего недотепу-сына и толпу зевак, которые так и жаждут крови и вызывают «скорую» почем зря. Мальчишки все время откуда-нибудь сваливаются. Если бы я вызывала «скорую» каждый раз, когда Питер откуда-нибудь падал и жаловался, что помирает, то Минздрав давно бы разорился на нем одном.

Резко притормозила у ворот парка и побежала внутрь искать мальчишек. Долго искать не пришлось, потому как толпа собравшихся вокруг них гуляющих была видна издалека.

– Питер, ну честное слово, – начала я громко возмущаться, – и что ты тут затеял? Давай вставай, я уверена, ты можешь встать. Поднимайся!

Питер лежал на земле, весь бледный, на лодыжке у него находился пакет с замороженной кукурузой, предоставленный миссис Дженкинс, которая шла в это время из магазина.

– Мам, мне очень больно, – прошептал он.

– Питер, что, настолько больно? Ты до машины сможешь дойти?

– Не смогу, мам, реально, не смогу встать, – застонал он.

– Машина тут недалеко! Давай, доскачешь на одной ноге.

В эту минуту Франк Уотсон, местный самоназначенный спасатель и деревенский доброволец, снял пакет с кукурузой с ноги Питера и посмотрел на меня с укоризной.

– Боюсь, у него нога сломана, – сдержанно произнес он. – Ему нельзя двигаться. «Скорая» должна вот-вот подъехать.

– Ох ты же господи, – вырвалось у меня с досады, но когда пакет убрали, то я увидела, что нога у него лежит под каким-то странным углом. Так еще она распухла и стала как у слона. Толпа в гробовом молчании с осуждением глядела на мать, которая понукала сына встать и пойти со сломанной ногой в машину.

– Ну-ну, сынок, – слабо сказала я, – мама с тобой. Все будет хорошо. Не волнуйся, малыш. Мама тут, – повторяла я в растерянности, но пыталась показать себя заботливой и любящей матерью, каковой я на самом деле и являюсь (просто с Питером никогда не знаешь, как себя вести, он такой ипохондрик, весь в отца).

– А где собаки? – шепотом спросила я у него. Он еще больше побледнел и даже стал зеленеть и покрываться потом.

– Они с Тоби.

Тоби ошивался где-то на заднем плане, за спинами зевак, собаки тоже были с ним, я видела, как он оттаскивал Джаджи от пакетов с покупками миссис Дженкинс, которые та бросила в драматическом порыве.

– Тоби, будь любезен, отведи собак домой. Вот тебе ключи. Я позвоню Джейн, она сейчас тоже вернется домой, а потом я позвоню твоему отцу, он приедет и заберет тебя.

Тоби послушно потрусил домой, таща за собой ненагулявшихся и напрасно раззадоренных псов. Тут подъехала «Скорая». Медики цокали языками и качали головой, глядя на ногу Питера, сделали ему обезболивающий, уложили на носилки и погрузили в карету «Скорой помощи». Мне было приказано ехать вместе с ним в «Скорой», что было необычно и интересно, потому как раньше быть внутри машины «Скорой помощи» мне не доводилось. Хотя ничего особенного в этой поездке не было, если у пациента перелом, то сирены и мигалки, видимо, не положены.

Приятный медик, который, к счастью, не видел, как я пыталась заставить Питера встать и допрыгать на одной ноге до машины, и потому пребывал под впечатлением, что я все-таки добрая мать, улыбался мне подбадривающе. А он ничего, подумалось мне на секундочку.

– Не переживайте, – добродушно сказал он. – Парни в этом возрасте крепкие. До свадьбы заживет. Сильно болит, приятель? Может, тебе еще анестетика дать?

– Да, – вяло промолвил Питер. Он сделал глубокий вдох и потом снял с отвращением с себя маску. – Фу-у-у. Какая противная штука, – промычал он. – Мне от нее плохо. Мам, хочешь попробовать, возьми и дыхни, тебе понравится, ты же всегда говоришь, что любишь анестезию.

Мне анестезия и правда нравилась. Я прямо желала дыхнуть этого газа, чтобы снять напряжение и беспокойство за сына, стресс от сидения в «скорой» и того неприятного чувства, что все в толпе осуждали нерадивую мать. Симпатичный и добродушный медик, правда, глянул неодобрительно на меня после слов Питера, и я вынужденно отказалась от его предложения дунуть, так что я буду помнить только тот веселящий газ, которым дышала на родовом столе. После девяти месяцев воздержания от всего раскумариться было так здорово. Понятно, что когда ребенок лез наружу, ты все равно все чувствовала, но тебе было уже все равно. Когда Питер со своей огромной башкой родился, они не отобрали сразу у меня маску, потому что им нужно было еще накладывать швы, а потом они замотались и вовсе забыли про меня. Так я и лежала, дышала газом и была в экстазе, а Саймон все время держал на руках сына. Когда через полчаса медсестра пришла проверить, что и как, она была в ужасе, что я все еще под маской. К этому времени я витала уже в стране грез с феями и прочими эфемерными созданиями и очень не хотела возвращаться в реальность. Но, видно, такими байками моего строгого медика не проймешь.

В больницу они завезли Питера на коляске, я стала заполнять форму на столе регистрации, звонить Саймону и просить его приехать, а также чтоб он оповестил Джейн и отправил ее домой сидеть с собаками, а Сэм чтобы забрал Тоби у нас. Я была на удивление собранна и спокойна и все вопросы решала без горячки и нервов, так что я была очень довольна собой.

Когда я закончила со всеми формальностями, Питера уже увезли на рентген, и это было удивительно, ведь по телику ты только и слышишь, как люди жалуются, что им приходится сидеть в очередях и ждать до пенсии, пока их примет врач. Но, видно, в этой больнице все процессы были отлажены и все работало как надо, а потому не стоит верить всему, что видишь по телику и читаешь в Daily Mail. Милая медсестра показала мне, где я могу подождать, тут Саймон подъехал, а Питер уже вернулся с рентгена, и нас поместили в палату, где мы дожидались результатов.

– Питер, что случилось? – спросила я. В эту самую минуту мы впервые за все это время оказались наедине, так что можно было узнать, в чем же было дело.

– Ну, я типа залез на забор, а потом как бы упал, – невинно начал свое повествование Питер.

– Я это уже поняла. А почему ты оказался на заборе?

– Из-за телок.

– Телок? Там что, коровы были? Ты корову испугался и на забор полез?

– Да нет же, мама, телки, девчонки!

– Телки? Серьезно? Ну во-первых, не думаю, что такое слово до сих пор используется, для вашего поколения оно же устарело, а во-вторых, Питер, сколько можно повторять, что женщин надо уважать и говорить о женском поле вежливо, и вот на тебе, приехали, телки! Честно, я была лучшего мнения о тебе.

– Мам, я вот типа щас ваще не вывожу твоих лекций о феминизме, я же на больничной койке валяюсь, – застонал Питер.

И тут у меня в голове все сложилось.

– Питер, а ну признавайся, вы с Тоби взяли собак в парк, чтобы с девушками знакомиться?

Питер не знал, куда смотреть.

– Это так, да?

– Ну мы читали, что телки, извини, девушки любят собачек, и намного проще с ними заговорить, если у тебя собака. Но с твоими псами это не работает, потому что твой Барри, собака сутулая, садится и гадит каждый раз, когда мимо проходит клевая телка. Он гадит как заведенный.

– Ну и хорошо! Я рада, что мои собаки не будут прислуживать патриархату!

– Ага, девчонкам не нравится разговаривать с парнями, которые в это время какашки подбирают за собаками. Тогда я подумал, что если я залезу на забор, то Тилли Джонсон и Милли Уайт из нашей школы нас заметят, и типа мы же не в школе, и они начнут спрашивать, типа че я на заборе делаю. Но только я упал потом. И теперь они ваще не будут со мной разговаривать, потому что я лузер. Но это еще не все, мам.

– Что? Что еще ты натворил?

– Ну, наверно, не видно было, когда меня на носилки положили, но я еще и джинсы порвал на заднице, там такая дыра!

– Ох ты, господи!

– Ну да, все видели мои трусы.

– Ну что же, это не страшно, хотя бы они на тебе были.

– Но это же трусы со спайдерменом, ты мне их на Рождество дарила. Это зашквар! Ма, я в свою школу не вернусь теперь!

Конечно же, я всей душой переживала за своего сына, за его сломанную лодыжку, за то, что он сейчас в том возрасте, когда противоположный пол кажется инопланетянами и ты не можешь понять, как и о чем с ними общаться. Но часть моего сознания возмущалась из-за того, что мой сын называет девушек телками, хочет перед ними рисануться и вовлекает в свои тупые схемы ни в чем неповинных собак.

Саймон застал нас в тот момент, когда я объясняла сыну, почему не вариант менять школу в год, когда ему предстоит готовиться к выпускным экзаменам, только потому, что его спалили в трусах с героем комиксов. Мне пришлось восстанавливать цепочку событий и для Саймона, спасибо Питеру, что, объясняя отцу, почему у него перелом, он хотя бы не упоминал телок. Потом пришел врач с рентгеновским снимком.

Врач был милаха, но такой юный, лет двенадцати на вид. Я не могла воспринимать его всерьез, все время хотелось спросить, а где его папа, и, может быть, он позовет кого-нибудь из взрослых, чтобы я могла с ними обстоятельно поговорить. Боюсь, это прямо-таки сигнал надвигающейся Чокнутой Старости. На днях я так же себя чувствовала с полицейским.

Увы, но прогноз малолетнего врача был не ахти (вполне возможно, что этот врач был вундеркиндом, как «Доктор Дуги Хаузер», который экстерном окончил школу и мединститут, может, и правда ему было всего двенадцать лет? Но потом я себе напомнила, что все телешоу про талантливых детей – это, в первую очередь, шоу, а потому не надо обольщаться и думать, что все эти персонажи реальны, однако мои думки реально отвлекали меня от того, что говорил этот ребенок-врач). По его словам, Питер, который обычно все делает спустя рукава и через жопу, теперь, когда надо было ноги ломать, сделал это весьма основательно, и у него не просто перелом, а перелом со смещением и ему надо было собирать кость на металлическую пластинку.

К счастью, ортопед был как раз не на операции, а потому он может начать латать Питера прямо сейчас. Не прошло и пары часов с того момента, как, по словам Тоби, «Питер как бы ушиб ногу», как Питера уже везут на операционный стол. Безусловно, это делает честь нашей системе здравоохранения и расторопности медперсонала в этой больнице, которые несмотря на все реформы здравоохранения не потеряли в качестве и скорости предоставления услуг, но я все же не могла радоваться этим успехам Минздрава в полной мере, потому что я не только налогоплательщик, но еще и мать, сын которой сломал себе ногу! Просто удивительно: мы с Питером попадаем в больницу только во второй раз, первый был, когда он запихал себе в нос горошинку, но это такая мелочь по сравнению с нынешним случаем, что даже и не считается. Теперь же ему будут делать операцию под общим наркозом, разрежут ногу и будут собирать раздробленную кость.

Времени на такие пространные размышления не было, надо было подписывать всякие бумаги и разрешения, одновременно вслушиваться в разъяснения врачей, успокаивать Питера и проверять, понимает ли он, что с ним будут делать, но не настолько грузить подробностями, чтобы ни он, ни я не запаниковали. Питер останется в больнице на ночь, один из родителей останется с ним дежурить, потому что он все еще несовершеннолетний, и кто-то из нас должен даже сопровождать его в операционной.

– Мам, давай ты, – попросил Питер, немного встревоженный. – Я хочу, чтобы ты пошла со мной. Мама, пожалуйста, ты мне нужна там!

– Ну конечно, я пойду с тобой, – нежно успокаивала я сына, – я буду с тобой столько, сколько нужно. Не волнуйся, сыночек, ты будешь в порядке, все будет хорошо.

И вот мы в операционной, ему начали делать анестезию. Я думала, это будет выглядеть, как будто Питер просто медленно засыпает. Но нет. Это было страшно. Вот он со мной разговаривает, а потом раз – и отрубился. Как только у него отключилось сознание, медсестра стала выпроваживать меня из операционной, потому что врачи проводят операцию без зрителей, и вот тут-то накрыло уже меня, потому что Питер меня не видел и не нуждался в моей поддержке, я сползла по стене и стала рыдать. Саймон был тут, он обнял меня и стал успокаивать.

– Все хорошо, все будет хорошо, – тихо шептал он мне. – Ты хорошо держалась, все нормально, я тут с тобой. Не плачь, дорогая, Питер будет в порядке, все будет хорошо.

С одной стороны, я рыдаю, а с другой стороны, в голове мысль крутится: «Какая же ты слабачка, перестань устраивать сцены, с Питером все будет нормально. Он получает превосходное медицинское обслуживание в отличной больнице в стране первого мира и все это бесплатно! Ты только подумай обо всех тех бедных родителях с несчастными детьми, которые не имеют доступа к такой медицине. Все те семьи, в которых дети болеют тяжелыми неизлечимыми болезнями, которые не вылезают из больниц, пьют лекарства пачками, мучаются от болей и ничего им не помогает. Тебе вообще не на что жаловаться, у твоего ребенка все замечательно, кроме того, что он сейчас лежит на операционном столе. Тебе вообще повезло, что у твоих обоих детей отменное здоровье, так что соберись и хватит рыдать». И все равно, несмотря на такие мысли, слезы текли у меня еще сильнее и к тому же напала икота. Наконец мне удалось собрать себя в кучу и мы пошли с Саймоном чего-нибудь попить, типа чаю, ведь, в конце концов, британцы мы или нет, у нас тут все невзгоды запиваются чашечкой чая. Или джина, если уже есть 6 часов вечера.

В больничной столовой я успокоилась, хоть и шмыгала, и тут до меня стало доходить, насколько не вовремя Питер сломал ногу.

– На работу завтра приезжает команда по «оптимизации», будет «наблюдать», как мы работаем. Все пропало, меня точно попрут с работы, потому что я не смогу поразить их своим безупречным профессионализмом, производительностью труда и результативностью!

– Это еще почему? – спросил Саймон.

– Потому что я не могу быть в двух местах одновременно! – резко выпалила я. – После ночного дежурства у Питера, завтра его же будут выписывать, и мне надо будет везти его домой и как-то тащить наверх по лестнице в его комнату – даже не представляю как, придется ему костыли где-то брать, – а потом он же какое-то время будет нетранспортабельным, не сможет туда-сюда по лестнице скакать, так что придется думать, кого с ним оставлять, пока он не поправится и не пойдет в школу. Ты же слышал, врач сказал, что ему гипс наложат не раньше чем через неделю, пока сойдет отек и все такое, так что при нем должен кто-то все время находиться. Теоретически Джейн могла бы это делать, но я не могу позволить, чтобы Джейн осталась с инвалидом, она же его замучает. Так что придется мне брать отпуск на всю следующую неделю. Как же не вовремя. Но ведь я мать, кто еще будет за ним смотреть, сколько бы лет ему ни стукнуло, он всегда будет нуждаться в материнской заботе.

– Я могу остаться с ним на ночь, а завтра заберу его к себе, – сказал Саймон. – На следующей неделе я могу работать из дома и заодно буду за ним смотреть. У меня там должна быть пара встреч, но я их передвину, и потом, у меня в квартире нет лестниц, да и лифт идет прямо до квартиры. Уверен, если я даже и отлучусь на пару часов, до туалета он сам доберется.

– К себе? – непонимающе уставилась я на Саймона. – Ты возьмешь его к себе и будешь за ним ухаживать?

– А что такого? Ты же все время твердишь, что у детей два родителя, ты не можешь все тянуть одна. И не должна тянуть все на себе. Он наш сын, общий, он наша общая ответственность, не только твоя, так что необязательно тебе все время рисковать своей работой и сидеть дома с детьми. Я же его отец, я тоже могу быть с ним, когда нужно, отец ведь тоже мать. На моей работе особенно не скажется, буду я сидеть в офисе на следующей неделе или работать из дома. Но в твоем случае тебе нельзя отсидеться дома, пока у вас там идет проверка. Так что пришла моя очередь заступать на вахту, и я помню, как ты меня выручила тогда, когда мне надо было уехать к родителям и ухаживать за отцом.

– Ого, – выдавила я из себя. Если говорить начистоту, то мысль, что Саймон может посидеть всю неделю с Питером, даже и не приходила мне в голову. Он просто никогда, ни разу в жизни не допускал, что может отложить свою такую важную и ответственную работу, чтобы присмотреть за детьми. Это всегда автоматом ложилось на мои плечи, всегда я должна была изворачиваться и отпрашиваться с собраний или переводить встречи на конференц-звонки, пичкать температурящих детей жаропонижающими, чтобы хоть на время звонка сконцентрироваться на том, что же там обсуждают. Один раз я попросила Саймона присмотреть за детьми, когда у меня было собеседование по телефону, я пыталась найти себе новую работу, а он просто бросил их, а сам пошел и закрылся в туалете, потому что его приспичило. И я даже не говорю обо всех его командировках, он просто ставил меня перед фактом, объявлял, что уезжает, предварительно не посоветовавшись, не спросив, смогу ли я пристроить куда детей, есть ли у них каникулы в это время. А уж то, что я могла куда-нибудь поехать без них, вообще не обсуждалось.

– А с чего это ты решил? – подозрительно спросила я, ожидая, что там будет какое-то «НО». Например, я присмотрю за Питером неделю, НО потом отчаливаю в Монголию на полгода и больше ты меня с детьми не дергай. Или я присмотрю за Питером неделю, НО потом мы с Мариссой на год уезжаем в Азию и оттуда будем слать тебе весточки и посты в инстаграме, а ты сиди со своим сыном, корми его от пуза и не забывай стирать ему трусы с мультяшными персонажами. Мы же с Мариссой будем любоваться закатами у храмов Ангкор-Вата в Камбодже, днем будем с ней бродить по всяким роскошным руинам и дворцам, а ночами предаваться страсти, а ты сиди-сторожи, когда Питер и его поддатые дружки выйдут из ночного клуба, ведь кто-то должен развозить эту пьяную братию по домам!

– Потому что моя очередь выполнять отцовский долг, – ответил Саймон. – Мама мне сказала, когда я у них жил, что она не удивлена твоему решению со мной развестись. Единственное, ее поражает, что ты так долго меня терпела. Да и Марисса ей не нравится.

– Ой, она и меня не принимала, когда мы с тобой поженились, – напомнила я. – Наверняка ей Марисса не нравится, потому что та претендует на ее любимого сыночка, а так как я сошла с арены, то теперь она ко мне претензий не имеет.

– Ты ей нравилась!

– Она всегда меня обвиняла, что я мухлюю, и удивлялась, как Эллен может выиграть в викторине, если она и вопроса-то не понимает. Всегда меня обвиняла, что я все ответы заранее прочитала и запомнила, прежде чем сесть с ней играть.

– Ну таким образом она косвенно признает, что ей человек нравится. Она не со всеми садится играть в викторину. Мама так показывает, что ты – часть семьи и она тебе доверяет. Мариссу она никогда в мухлеже не обвиняла. Но это неважно. Итак, решено? Я останусь с Питером на ночь, а утром он поедет ко мне и будет у меня жить, пока не пойдет в школу. Ну или сколько потребуется, ведь у меня там ему будет удобнее без лестниц. А ты дома собери его вещи, Джейн может их завтра ко мне завезти. Как думаешь?

– Вполне, – сказала я неуверенно, все еще подозревая, что у Саймона в рукаве есть коварный план, который он пока утаивает от меня, но потом как вывалит на меня какую-нибудь хитрую схему, а я не смогу ничего в ответ противопоставить, ведь он пошел на такие жертвы и присматривал за своим сыном аж целую неделю!

Мы вернулись назад в палату и стали ждать. Когда Питера привезли из операционной, он все еще был под наркозом, операция прошла успешно, он жив и скоро пойдет на поправку. Тут я опять стала плакать, но теперь уже от облегчения, что все страшное позади. Новость, что Питер будет жить у отца, не произвела на того никакого впечатления.

– У папы интернет скоростной. Мам, ты тогда мой комп привези, а еще не забудь Xbox, PlayStation и Nintendo Switch, хорошо?

– Хорошо, Питер, – заверила я. – И еще тебе понадобятся новые трусы, так?

– Мама, зарядки не забудь положить, ко всему собери и положи зарядки.

Да уж, травма нисколько не изменила приоритеты моего сына, отметила я.

Июль

Суббота, 6 июля

Так странно, когда Питера нет дома. Я никогда не проводила столько времени без него, с самого его рождения. Мне его не хватает, но я справляюсь, и у меня получается даже лучше, чем я предполагала, не говоря уже о том, что запасы еды и туалетной бумаги стоят нетронутыми. Поскольку Джейн тоже большей частью отсутствует, то я в основном провожу время в обществе собак, разговариваю с ними, так что вполне вероятно, как только дети съедут из дому насовсем, я быстренько превращусь в чокнутую старушку-собачницу. Не то чтобы я осталась всеми брошенная и забытая. Я же вижусь с сыночком каждый вечер, заезжаю к Саймону после работы, мы там болтаем, и я даже остаюсь у них ужинать. Конечно, не совсем удобно, потому что там также ошивается Марисса с кислой рожей, но Питер всегда настоятельно просит, чтобы я осталась и что-нибудь у них поела, так что Марисса не может отказывать в просьбе больному ребенку.

Джейн, естественно, была нисколько не озабочена тем, что случилось с ее братцем, наоборот, она даже предложила, чтобы Питер навсегда остался у отца, и тогда его спальня перешла бы ей в качестве гардеробной. На это я ей напомнила, что если у нее будут хорошие результаты по экзаменам, то, скорее всего, не далее как в сентябре она уедет из дома и будет отсутствовать весь год, так что не рано ли она пытается выжить своего брата с жилплощади, и если он про это узнает, то ему не понравится, и потом, когда она себе найдет уже работу на лето? Джейн в ответ лишь фыркала.

Ну а на работе всю неделю шныряли «наблюдатели», они сидели на всех митингах («Не обращайте на нас внимания, как будто нас здесь нет, работайте как обычно») и от одного их вида всем становилось не по себе.

Эта нервозность вкупе с гонкой по завершению самого крупного проекта, который наша команда когда-либо вела, да теперь еще и в усеченном составе, потому что некоторые особо чувствительные натуры соскочили с тонущего корабля, не выдержав слухов о слиянии, – все это вместе создает у меня впечатление, что я опять вернулась в экзаменационный период, когда надо было ежедневно заставлять детей заниматься, подбадривать их и заверять, что все у них получится, самой излучать уверенность и оптимизм, что не с таким справлялись и нам все по плечу, мы сделаем все от нас зависящее и будь что будет.

Держать всех в тонусе так истощает и выматывает, к тому же у меня и своей работы полно, но видно, такова судьба у всех женщин, особенно работающих матерей, мы обязаны успевать везде и всюду. И неважно, сколько дряни на нас сваливается, насколько мы сами встревожены и напуганы – мы обязаны продолжать стойко держаться, чтобы остальным было спокойнее. То, что я делаю сейчас для своих сотрудников на работе, в принципе ничем не отличается от того, что я делала для своих детей после развода с Саймоном или во время их экзаменов, а именно, улыбалась, подбадривала и не показывала, что у меня на сердце кошки скребутся, скрывала свои тревоги под маской благополучия, делала вид, что у меня все в порядке, а значит, и у них будет все в порядке.

Обидно, что нельзя про такое написать у себя в резюме. Вечерами я пыталась поработать над своим, причесать его и привести в более современный вид, ведь если останусь без работы, то придется свое резюме рассылать. Оказывается, материнство учит тебя многим полезным навыкам, которые ты с успехом потом применяешь и на работе. Но как написать об этом в резюме? Материнство никогда не расценивалось как достижение и уж тем более как карьера. Если бы я окончила какие-нибудь престижные курсы по ведению переговоров, то без вопросов, так и пиши, все будут только довольны. Но если попробовать сказать: «Послушайте, да я просто ацкий переговорщик, потому что я могу убедить истерящего малыша в том, что вот эта голубая кружка и есть та самая голубая кружка, из которой он пил вчера, и никто не подменял его любимую голубую кружку на другую плохую голубую кружку», – что аналогично арсеналу переговорных умений, необходимых, чтобы урегулировать конфликт на Ближнем Востоке, то увы, такие аргументы не прокатят и не убедят на собеседовании никакого кадровика. А потому приходится рутинно писать про многозадачность, организационные навыки и стрессоустойчивость.

Почему-то считается возможным усвоить такие навыки за три дня корпоративного тренинга в каком-нибудь пятизвездочном отеле в живописном историческом городке типа Суиндона, где тебя будет учить жизни молодой бизнес-тренер – вот такое считается за основательную и серьезную подготовку и все это воспримут как должное. Но если ты получил эти жизненно важные навыки, когда одновременно вытирал с пола собачью блевотину, паковал школьные обеды, выгребал какашки из одного угла дома, чтобы расчистить его для зум-конференции, и при этом орал на детей, чтобы они, наконец, вышли из интернета и тормозили его, а также оделись и нашли свою обувь, потому что просто сказать «я не нашел» не означает, что поиски велись, то вот это не считается многозадачностью. Почему нельзя просто написать среди своих ключевых навыков «Умею разгребать чужой хлам и подтирать чужие зады», ведь один такой навык с лихвой перекрывает все остальные?

Когда я сказала про это за ужином, Мариссе показалось, что я чересчур драматизирую. Она спросила, может быть, мне переквалифицироваться в учителя, раз уж у меня такой великолепный набор знаний, навыков и умений по работе с молодежью. Я отклонила эту идею, ибо из меня вышел бы дрянной учитель, потому что терпения у меня нет, и потом, учителям необходимо обладать определенными качествами святого, чтобы ненароком не поубивать своих подопечных, а я далеко не святая, да и на рынке сейчас полно безработных учителей, и половина из них никак не могут трудоустроиться, так что зачем пополнять эту армию? Марисса издала легкий смешок и сказала, что наверняка в «моем возрасте» переобучение и переквалификация даются с большим трудом. Хотела я воткнуть ей вилку в глаз, но не при свидетелях же, и потом, как-никак, Питер у них на реабилитации.

Воскресенье, 14 июля

Мужчины, надо сказать, в общем и целом – ненормальные. От них пользы ни на грош, а проблем – выше крыши.

Как мне хотелось отдохнуть и расслабиться в воскресенье! В планах было прогуляться с собаками и зайти проведать сыночка – он шкандыляет в гипсе и уже ходит в школу, все еще обитает у Саймона под предлогом того, что у Саймона душевая кабина, но я подозреваю, что не соображения гигиены его там удерживают, а скорее то, что Саймон не наседает на него и не заставляет есть нормальную еду с овощами и фруктами, и тот просто жрет чипсы целый день. Потом я хотела наведаться к Сэму и Колину, мы бы, вероятно, вышли вместе куда-нибудь посидеть за бутылочкой, как взрослые, а потом вечером я бы приготовила что-нибудь на неделю (что-то экономное и недорогое, потому как я скоро стану безработной и тогда мясные блюда останутся только в мечтах), приняла бы ванну и легла спать.

Вместо этого в одиннадцать часов, только я вернулась с прогулки с мокрыми и грязными собаками, на пороге объявляется Саймон.

– Ты что здесь делаешь? – удивилась я. – Что-то с Питером?

– С ним все окей. Опять нагрянули его зловонные дружки. Орут, играют в комп, у одного такие вонючие ноги, не знаю, удастся ли после него квартиру проветрить, всю еду сожрали, молоко кончилось. А так Питер в порядке. Я пришел с тобой повидаться.

– Зачем это? Мы бы повидались позже, когда я к вам приду.

– Да, только я хотел с тобой поговорить. Наедине.

Ага, вот оно что. Начинается. Вот тут он начнет выкатывать свои предъявы за то, что нянчится с Питером. Я это знала.

– Ну что ж, заходи, – со вздохом сказала я. – Поможешь собак обсушить.

Я решила, что прежде чем он начнет предъявлять свои претензии, я им хотя бы попользуюсь, пусть немножко попотеет. А то ему и так по жизни все легко дается. Чтобы не дать ему слова сказать, я только и делала, что вытирала собак и разговаривала с ними (кто-о-о хороший мальчик? Кто-о-о мой милый мальчик? Кто-о-о? А-а-а? Кто-о-о такой грязнуля? Кто-о-о у нас вонючка? Кто-о-о? Во-о-от кто-о-о!). Пусть подождет, пока я закончу с грязными собаками, а то как обычно промямлит что-то свое, пока я занята другим, но сегодня придется ему подождать, пусть потом скажет мне все в глаза.

Затем я стала заваривать чай, искать печенье (и даже хотела найти салфеточку для тарелочки с голубой каемочкой, только бы поиграть на его нервах) – наконец мы устроились за кухонным столом, а у наших ног лежали мокрые пахучие собаки, так как я их не пускаю в гостиную, пока они полностью не обсохнут.

– Ну что ты хотел мне сказать? – наконец сжалилась я над ним: чем дольше я затягивала, тем более удрученным становился Саймон. – Что такого важного ты хотел мне объявить, что даже оставил нашего увечного ребенка на попечении его зловонных дружков-недорослей и приперся ко мне воскресным утром?

Саймон набрал воздуха в легкие для храбрости и заявил: «Я хотел тебе сказать все сам. Я не хочу, чтобы ты об этом услышала из вторых рук или тебе потом дети донесли. Это насчет Мариссы и меня».

Ах, вот оно что. Помолвка, полагаю. А потом, несомненно, продолжительный медовый месяц, за которым последует благая весть, что Марисса станет мамой. После тех выходных, что я сидела с Эдвардом, я не могла не почувствовать определенного злорадства от того, что Саймону в его-то возрасте придется опять нянчится с малышом.

– Не волнуйся. Я подписала все бумаги на прошлой неделе и отослала их адвокату. Юридически ты абсолютно свободен уже сейчас, – добродушно ответила я.

– Что? А, я даже не смотрел еще свои бумаги. И в этом вся проблема. Дело в том, что Марисса и я расстались.

Ого!

– И кто кого бросил? – во мне проснулся бесчувственный подросток. И какой вариант лучше? Мисс Самовлюбленная Вертихвостка бросает Саймона или Саймон отшивает нудную стерву?

– Разве это имеет значение? – удивился Саймон.

– Она тебя бросила, да?

– Нет, если тебе это так важно, то я прекратил наши отношения. Но ведь нам не четырнадцать лет, и потому не так уж и важно, кто кого бросил.

По мне, так это самое важное – ну бог с ним, пусть Саймон выскажет свою точку зрения.

– А почему? – спросила я.

– По ряду причин. Но в основном из-за Питера.

– Из-за Питера? При чем тут Питер?

– Ей очень не нравилось, что Питер живет у меня. Первая неделя была еще сносной, но потом она как зарядила пилить меня, видите ли присутствие Питера осложняет наши отношения, это так напрягает, она каждый день капала мне на мозги, почему это мой сын находится в моей квартире. Еще бесилась, когда ты к нам приходила. Просто остервенела с самого первого дня, когда я, оказывается, не спросил у нее разрешения на то, чтобы мой сын пожил со мной в моей квартире, представь? А мы же с ней даже еще официально не съезжались. Она же все еще живет у себя на квартире. Я же не к ней жить с сыном приехал, так? Короче, вчера все вышло из-под контроля.

– Сочувствую. Плохи дела, но я могу ее понять: когда на твою голову сваливается подросток со всеми вытекающими, а ты привык жить в свое удовольствие, то приходится нелегко.

– А почему ты ее поддерживаешь? Ты же терпеть ее не можешь. Вот не надо сейчас рационализировать ее поведение.

– С чего ты взял, что я ненавижу Мариссу? Мы просто с ней по-разному смотрим на некоторые вещи.

– Ты ее ненавидишь. Ты же с трудом скрываешь свою неприязнь, тебе никогда не удается прятать свои чувства, ты же всегда натягиваешь резиновую улыбочку и долдонишь на все расспросы «Все хорошо!». Ты ее ненавидишь!

– А что ты ко мне пристал? Проблема же не во мне и Мариссе, проблема в тебе и Мариссе. Что там у вас случилось?

– Ты была права, – надрывно сказал Саймон. Ой, как же приятно это слышать, чуть не описалась от радости. Я люблю, когда я оказываюсь права, а Саймон редко это признает, хотя я права всегда. Ну, почти всегда. А в чем я была права на этот раз?

– Что произошло? – едва скрывая довольную улыбку повторила я.

– Она-таки хотела ребенка. Вчера она такой скандал закатила, типа если у нас будет ребенок, то я не смогу поступать эгоистично и сваливать ей на голову своих детей, когда мне вздумается. А я ей говорю, с каких это пор ты говоришь о нас и наших общих детях, ведь ты же детей не хочешь? А она мне высказывает, что она не зарекалась вообще не иметь детей и, конечно же, как каждая женщина хочет иметь собственных детей, но не прямо сейчас. Но ведь, черт подери, она же все время твердила, что ни за что и никогда не будет заводить детей – она же всю дорогу разглагольствовала, как же перенаселена планета, а теперь она все отрицает и говорит, что об этом и речи не было. И еще я ей сказал, чтобы она не относилась так к моему сыну. И даже если у нас будут общие дети, то Питер все равно останется моим сыном и никакой новый ребенок не изменит это положение, а она тут опять кричит, что я эгоист и дурак неразумный, потому что ее ребенок будет важнее для меня, чем какой-то переросток, который уже навострил из дома лыжи, и тут она начинает говорить, что прежде чем заводить ребенка, нам надо пожениться, но раз я так тяну с разводом, то она согласна сначала на ребенка, а потом уже на оформление брака. И тут меня накрыло, я ей говорю, ТЫ ЧЕ, СОВСЕМ СДУРЕЛА, я тебе не делал предложения даже, и детей я тоже не хочу, так она возражает, что я делал ей предложение и хотел от нее детей, а я ей говорю, у тебя кукуха отлетела, мы с тобой сошлись только из-за того, что ты детей не хотела, а она твердит, что хочет рожать и что я краду ее лучшие годы своим безответственным поведением…

– Я же говорила, что она так скажет! – победоносно воскликнула я.

– А я ей говорю, что мне ее лучшие годы задаром не нужны, потому что мне детей больше не надо, а если она хочет завести ребенка, то ей лучше найти того, кто не против, а я – пас. И потом пошло-поехало, она начала орать, что я ей обязан сделать ребенка и что я обманом вовлек ее в эти отношения, а сам, оказывается, всю дорогу притворялся. Но ведь это же она притворялась и обманывала. Она же всю дорогу настаивала, что детей не хочет, именно она каждый раз ясно давала понять, что никаких детей заводить не планирует. ОНА МНЕ ВРАЛА, Эллен. А что, если она уже беременна? Что, если она реально обвела меня вокруг пальца и уже залетела и просто выжидает и выгадывает момент, чтобы все мне выложить? Мне и голову это не приходило до сегодняшнего момента! Я же читал в Daily Mail про одну сумасшедшую, которая тайком сохранила сперму своего бойфренда и зачала втихаря, то есть она реально увела у него из-под носа его же сперму…

– Чего? Как можно сперму из-под носа увести? Как ты себе это представляешь, она что, выдоила его до бесчувствия и, пока он ничего не соображал, сложила себе все в сумочку и ушла? Или она под дулом пистолета вынудила его это сделать?

– Я подробностей не помню, помню только заголовок статьи «Кража спермы». Кажется, она просто сохранила презерватив после акта.

– Фу, какая гадость, так негигиенично! И неэстетично! Возиться потом с застывшей спермой. Наверное, она потом кулинарным шприцем воспользовалась. А кстати, у тебя на кухне есть шприц? Думаешь, Марисса на такое способна – кулинарным шприцем себя начинять и спринцевать твоей спермой? Лучше тебе избавиться от кухонного шприца.

– Нет у меня такого на кухне. С какой стати у меня должен быть кухонный шприц?

– Я про статью спрашиваю, там женщина как это состряпала? Набрала украденную сперму в спринцовку и себе закачала? Как это было сделано технически?

– Мне все равно, что там в статье женщина делала. У меня сейчас проблемы!

– Так, а она намекала, что, возможно, у нее остался твой… биоматериал?

– Нет, вообще-то мы ими не пользуемся.

– Ну тогда не удивляйся, если она действительно залетела. Чего ты ждал? Ты же в курсе, как получаются дети, а, Саймон? Так что зря ты ее обвиняешь, что она «ворует твою сперму», ты ведь даже не предохраняешься.

– Она предохраняется, у нее спираль. Она говорила, что мне не надо на этот счет переживать, у нее спираль стоит.

– Будем надеяться, что и венерическими болезнями вы не болеете. Вот не пойму я, что за проблема у вас мужиков с презервативами? Почему вы всегда думаете, что предохраняться – это забота исключительно женщин?

– Только не начинай читать мне сейчас лекцию о махровом патриархате. Только не сейчас. Заниматься сексом наголо было исключительно ее желанием. Она считала, если у нас у обоих нет ЗППП, то и не нужно захламлять землю резиновыми презервативами. Так что это претензия не ко мне.

– Экологически чистая кража спермы! Хитро-о-о! – усмехнулась я. – Полагаю, что с ее ответственным подходом к экологии она и памперсы не будет использовать, а только хлопчатобумажные пеленки. Волшебно! Ничего благоуханнее вороха замоченных в тазу грязных обосранных пеленок нету. Как же тебе повезло!

– Ты что, издеваешься?

– Нет, что ты! За кого ты меня принимаешь?

– Иногда мне кажется, что ты получаешь удовольствие от того, что мне больно, – угрюмо сказал Саймон.

– Ой, только не надо вот сейчас нести эту дребедень в стиле «50 оттенков серого», – отрезала я.

Хотя, конечно же, кого я обманываю, мне было очень приятно видеть, как его корежит, но я ни за что в этом не сознаюсь, а то потеряю свое высокое Облико Морале.

– Как думаешь, Марисса беременна? – взмолился он.

– Честно? Думаю, нет. Она бы тебе сказала.

– А что, если да?

– Ну что тут поделаешь, хочешь не хочешь, а на свет появится еще одно дитя, чьему рождению ты поспособствовал, придется собрать сопли в кулак и жить с этим дальше.

– Но я не хочу жить всю оставшуюся жизнь с ней, я хочу…

– Когда появится ребенок, что ты хочешь, будет неважно. Ребенок важнее. И тебе не надо жить весь остаток своей жизни с ней, но тебе придется смириться с тем, что ребенок – это навсегда, его ты из своей жизни не вычеркнешь. Так что придется тебе с Мариссой общаться. Мы же с тобой продолжаем общаться, хотим мы того или нет.

– Но у нас же все по-другому, – противился Саймон. – Мы же общаемся не только из-за детей. У нас общее прошлое, я даже не могу себе представить свою жизнь без тебя. Когда я тебя встретил – ой, что там вспоминать. Эллен, а что будет с нами, когда дети окончательно вырастут и разъедутся?

Я впервые задумалась о том, а что же будет, когда дети оставят родительский дом. Получается, что и Саймон уйдет из моей жизни? Ведь больше не будет причин нам с ним пересекаться. Возможно, только на выпускном, когда Джейн окончит универ, а потом мы с ним увидимся лишь на ее свадьбе, при условии, что она вообще соберется замуж. То есть выходит, что мы с Саймоном годами не будем видеться, не будем разговаривать… Вообще рядом не будет Саймона… Мир как будто замер на секунду, как в тот раз в пабе, когда я не узнала себя в зеркале.

Я до сих пор в разобранном состоянии, стараюсь собрать себя по частям, и если в моем сознании образуется еще одна дыра в форме Саймона, то я даже и не знаю, как со всем этим справлюсь. Сколько раз возникали моменты, когда я с большой радостью попрощалась бы с Саймоном навсегда, прямо дала бы ему пинка под зад и пожелала бы: «Скатертью дорожка!» Но он был прав. Нас с ним связывает так много, мы с ним так много соли съели вместе, нас объединяет общее прошлое, и если сейчас он исчезнет из моей жизни, то я совсем потеряюсь и не смогу разобраться, кто я и что я такое. Так что лучше бы нам сменить сейчас тему и не вдаваться в детали.

– Саймон, – твердо произнесла я, – ты зачем ко мне пришел?

– Хотел сказать про Мариссу. Хотел узнать твое мнение, правильно ли я поступил.

– Какая разница, что думаю я. Важно. Что. Ты. Думаешь. Зачем тебе мое мнение?

– Потому что… я ценю твое мнение.

– Потому что я всегда права?

– Не всегда. Ты просто думаешь, что ты всегда права. Это не одно и то же.

– Вот здесь ты ошибаешься. То есть ты хочешь знать мое мнение, потому что я всегда права?

Саймон понурился.

– Послушай, Саймон. Мое мнение в данной ситуации вообще не играет роли. Ты сам как считаешь? Ты правильно поступил?

– Да. То есть я думаю, что правильно. Скорее всего. Почти наверняка.

Тут вздохнула я.

– Нет, так не пойдет, давай еще раз. Что ты чувствуешь по поводу разрыва с ней?

На лице Саймона появилось выражение ужаса, которое всегда появляется, если его заставляют говорить о чувствах. Я-то надеялась, что совместная жизнь с Мариссой, поездки на парные ретриты, не считая еще и ту семейную психотерапию после нашего развода, помогли ему справиться с боязнью проявлять и обсуждать свои чувства. Но, увы и ах, нет.

– Обязательно это обсуждать? – неохотно буркнул он.

– Обязательно. Скажи, что ты чувствуешь, Саймон, – угрожающе начала я. – Хоть раз в жизни сделай над собой усилие, ты же метросексуал, новый тип мужчин. У тебя получится. Ты же ходил к психотерапевту и все такое.

– Ну да, ходил. Только обсуждать с психотерапевтом подобные вещи совсем не то, что говорить об этом с простыми людьми.

– Саймон! – не выдержала я его виляний. – Либо дело говори, либо не канифоль мне мозги! Что ты там чувствуешь?

– Знаешь, если тебя сократят на работе, то с таким заботливым отношением и эмпатией ты вполне можешь стать психотерапевтом, – не без сарказма заметил Саймон. – Ладно, скажу. Я озадачен, что отношения не получаются. Я чувствую себя одураченным, я с самого начала неправильно трактовал ее намерения. Мне неприятно, что, возможно, из-за меня она не встречалась с тем, с кем могла завести ребенка, и если у нее дальше ничего не получится, то, возможно, это будет моя вина. Но с другой стороны, я чувствую такое облегчение. Я теперь могу быть самим собой и не подстраиваться под чье-то мнение и осуждение. В этих отношениях я все время ощущал, что я должен быть кем-то другим, чтобы соответствовать ее стандартам, а не самим собой.

– Она что, запрещала тебе пукать в ее обществе?

– Нет… хотя, наверно, да. Я в том смысле, что если ты не можешь пернуть рядом с человеком, то разве можно с ним быть самим собой? Да и не только это. Все остальное тоже.

– Если честно, если бы ты сдерживал свое намерение выпустить газы хоть иногда, пока мы жили вместе, то я была бы тебе очень признательна. Однако ты полагаешь, что ты не мог расслабиться и быть самим собой рядом с ней? Это и подтолкнуло тебя расстаться с ней? Тебе стало лучше?

– Да, так и есть. Ты права!

– Я всегда права!

– Так или иначе, но иногда мне кажется, что ты единственная женщина, с которой я был самим собой.

– Смотри не пукни.

Его телефон звякнул.

– Надо идти. Питер пишет, что еды в доме нет, а он хочет кушать, просит, чтобы я взял навынос курицу из Nando’s.

– Он все это время, что живет у тебя, ест какие-нибудь овощи, какую-нибудь клетчатку получает?

– Кажется, он получает клетчатку из космоса, потому что после него унитаз все время забивается!

– А, ну ничего, привыкнешь!

Ближе к обеду, когда Саймон отправился на охоту за курицей из южноафриканского ресторана для Питера, я получила сообщение от Марка. С ним у нас дальше поцелуев дела не двигались, а потому я решила, что пусть он тоже определяется: либо страстно берет меня, либо перестает страстно компостировать мне мозги. Опять он приглашает к себе на ужин. Я отказалась идти к нему и сделала контрпредложение поужинать у меня. С того первого знакомства он у меня больше не был и теперь все время отмазывается. Сегодня его поводом для отказа было то, что он уже приготовил на ужин спаржу. Допустим, спаржу я люблю, но на одной спарже далеко не уедешь. Да и воняет потом спаржей весь туалет. Я предложила компромиссный вариант – встретиться в пабе, выпить для рывка, а потом поглядим, дойдет ли дело до спаржи.

Приняв на грудь джина с тоником, я решила, что надо брать быка за рога. Или еще за что-нибудь. Зависит от того, как Марк ответит на мой вопрос в лоб.

– Марк, – наехала я на него, – что происходит? Между нами? Что-то я не пойму. Ты все время говоришь, что не надо торопить события, пусть все идет своим чередом, отлично, я только за, пусть идет и идет, я не спешу. Вроде бы все у нас неплохо получается, только вот… мы дошли… до определенной точки и на этом… застряли. Я подумала, может быть, нужно прояснить ситуацию? Чтобы развеять сомнения.

Марк взял мою руку и посмотрел выразительно мне в глаза.

– Я рад, что ты начала этот разговор, Эллен. Ты мне очень нравишься, я бы желал и дальше развивать наши отношения, намного дальше, но ты все время вскакиваешь и заявляешь, что тебе пора домой, кормить собак, и я не понимаю, то ли ты еще не готова, то ли тебе не хочется, а я не хочу на тебя давить.

– Но мне действительно надо быть дома, там же собаки одни. Я у тебя ужинаю, когда дети дома не ночуют, и мне надо возвращаться домой, чтобы выпустить на улицу собак, а то они одни долго сидеть не могут. Поэтому я всегда приглашаю тебя к себе, а у тебя всегда отговорки. Ох! – тут меня осенило. – Ты это из-за детей, да? Ты ко мне не хочешь приходить из-за детей? В том смысле, что тебе неудобно, когда дети дома? Или тебе неприятно, что у меня есть дети, и поэтому ты думаешь, что если я буду приходить к тебе, то это как бы решает проблему наличия у меня детей?

У Марка в глазах читался шок.

– Нет! Что ты! Нет! Совсем не из-за детей, они забавные, у меня нет проблем с детьми.

– А в чем тогда проблема? Почему ты всегда отказываешься зайти в дом, особенно когда детей там нет, хотя я всегда тебя приглашаю?

– Собаки.

– Что?

– Я не люблю собак.

– Ты не любишь собак? Всех или только моих?

– Ну не то чтобы всех, но вот твоих точно, особенно мелкую. Такая назойливая. А большая… уж очень она огромная. В первый раз, когда я к тебе пришел, я не знал, что у тебя есть собаки. Просто я собак не люблю. Не могу в одном помещении с ними находиться. Они лезут везде, шерсть от них и грязь.

– От моих собак грязи нет, – запальчиво соврала я. – У меня прекрасные собаки.

– Да, конечно. Весьма вероятно. Просто я собак не выношу.

– А кошек?

– Не особо.

– Лошадей?

– Тоже очень крупные животные. Как-то подавляют.

– Ну а шетландские пони?

– У них же скверный характер.

– Ты вообще животных любишь?

– Нет, не очень. А особенно собак. Не знаю почему, просто не терплю и все.

– Ого.

– Но ведь это не проблема? Мы же будем продолжать встречаться, только у меня дома.

– А как же мои собаки? Кто будет их выпускать на улицу, а потом спать укладывать?

– Ты их еще и спать укладываешь?

– Ну у нас ритуал отхода ко сну, они знают, что когда я им даю косточку-печенье и говорю «Споки-ноки, всем в кровать!», значит, надо ложиться спать.

– А тебе не кажется, что ты слегка антропоморфизируешь своих собак?

– Еще чего! (Понятия не имею, что такое антропоморфизировать, но на всякий случай отрицала, а то звучит как извращение.)

– Может, нам встречаться, когда дети дома и они тогда будут приглядывать за собаками? – попытался найти вариант Марк.

– Вряд ли, – сухо ответила я.

– Почему нет?

– Ну, потому что Джейн скоро уедет в университет, а уж Питеру вообще ничего доверить нельзя, его одного с самим собой оставлять рискованно, и потом, Марк, собаки – это часть моей жизни. А что, если у нас в дальнейшем все станет серьезно и мы захотим жить вместе? Что будет с моими собаками?

– А твой бывший не сможет их к себе забрать?

И вот тут мне стало все ясно. Любой, кто посмеет подумать, что я просто так расстанусь со своими собаками, определенно, не моя родственная душа, и у нас с таким человеком не может быть общего будущего. Если честно, как только он заявил, что не любит собак, мне стало понятно, что между нами все кончено. Но какая-то маленькая надежда теплилась в душе: а вдруг он пообещает измениться, вдруг скажет, что попробует полюбить собак или хотя бы будет помогать спонсировать приют для собак-поводырей, ну хоть что-то в этом роде, ведь он же действительно такая лапочка. Но как только он предложил избавиться от моих собак, его прелесть и привлекательность куда-то испарились.

– Нет, исключено. Извини меня, Марк, но у нас с тобой ничего не выйдет.

– Почему нет? Разве это так важно? Ты мне нравишься, Эллен, очень нравишься. Я искренне думал, что у нас может все стать серьезно. Не пойму, почему бы нам не пойти на компромисс.

– Марк, мне сорок восемь лет. Мои собаки являются безусловным источником радости в моей жизни. С собаками – без компромиссов. Я могу идти на компромисс, когда выбираю краску для стен в ванной, но не по поводу таких важных вещей. Я заслуживаю быть с тем, кто разделяет мои интересы и радости, я не могу делить жизнь с человеком, кто считает, что собак просто можно отдать. Послушай, то, что ты не любишь собак, не значит, что ты плохой человек, – соврала я, потому что любой, кто не любит собак, просто чудовище. – Просто мы не подходим друг другу. Думаю, мне пора домой. Спасибо за угощение.

Как только добралась домой, написала в нашу группу в вотсап.

Я: Узнала, почему Марк не расчехлялся.

Колин: Что, у него маленький?

Я: Хуже.

Сэм: Что может быть хуже?

Ханна: Стоп, стоп! Не начинайте без меня! Я сейчас включу мультики!

Сэм: Он религиозный фанатик и не вступает в отношения, пока ты не примешь его бога в сердце и не пообещаешь отписать его церкви половину своих накоплений?

Ханна: Так, зверье мое залипло в телик. Что я пропустила? У него член на месте? Видела его? Совсем не видно? Ваще никакой?

Я: Понятия не имею, какого размера у него пенис. Между нами все кончено, финита ля комедиа, он ни за что не переступит порога моего дома потому что… он не любит собак!

Сэм: Что это за человек такой, который не любит собак?

Колин: Малыш, хорошо, что ты сейчас об этом узнала.

Ханна: Эллен, всегда можно нанять киллера в пабе Данди́.

Я: Не считаете, что я чересчур быканула? Отшила его из-за собак? Он сказал, что если мы с ним съедемся, я могу отдать собак Саймону.

Ханна: Тебе точно киллер понадобится.

Сэм: Он что, так и сказал? Нельзя же просто взять и отдать собак. Он, наверное, и детей твоих в хорошие руки пристроить захочет.

Колин: Эллен скорее от детей своих откажется, чем от собак.

Я: Они меня любят. Они меня любят любую, хоть я и дурой бываю. И я их тоже люблю.

Я: Вот только не надо мне сейчас говорить, что я дура!

Когда пошла навесить Питера, рассказала Саймону про нас с Марком, что мы с ним тоже расстались.

– Должно быть, в воздухе что-то такое витает на этой неделе, – со вздохом предположила я. – Вы с Мариссой из-за детей разбежались, я с Марком – из-за собак. Хотя мы с ним и не были вместе.

– Ага, Джейн говорила, что ты подозревала его в отсутствии пениса, – хмыкнул Саймон.

– А Джейн не нужно подслушивать, о чем взрослые разговаривают, – возмутилась я.

– Он был какой-то слащавый, – сказал Саймон. – Я видел его один раз на улице, когда детей забирал. Эти волосья во все стороны. Чувак, круто, конечно, что ты не лысеешь, но, черт, постригись ты уже по-взрослому.

– Да, волосы у него длинные, – согласилась я. – Тем не менее вот мы снова одни. Хотя, я так думаю, что лучше быть одной, чем вместе с кем попало. Я как будто немного… потеряна, что ли. Знаешь, Саймон, дети ведь растут. И я не знаю, кто я теперь. Я-то надеялась, что со временем все прояснится и я буду уверена в том, кто я есть и куда я двигаюсь. Но я вообще уже ничего не понимаю, в первую очередь не пойму, кто я такая. Но я точно знаю, что нельзя быть с тем, кто тебе не подходит. А уж противник собак мне точно не подходит!

– Голубя помнишь? – спросил Саймон.

– Которого ты привез в Эдинбург на поезде, из дома своей бабушки в Хэмпшире? Когда я вскользь упомянула, что хочу завести себе розовую голубку, а сама понятия не имела, дура, что боюсь голубей.

– Тот самый. А как так получается, что голубей ты боишься, а куриц – нет?

– Без понятия. Просто голуби сильно хлопают крыльями. А курицы не летают и крыльями сильно не машут. А ты полагаешь, что я не должна осуждать его за неприятие собак, как тогда ты меня не осудил за нелюбовь к голубям?

– Да тьфу на него! – отмахнулся Саймон. – Просто тогда нам казалось все таким сложным, помнишь? Как жить – непонятно. Хотя на самом деле все было просто, если бы мы только знали. И нам казалось, что с возрастом все станет проще, а все, наоборот, только усложнялось. Помнишь, как ты визжала, когда открыла коробку?

– Ага.

– Орала так, что лучше бы я голову Гвинет Пэлтроу в коробке привез, чем живого голубя. Всю дорогу меня пилила, что я не романтик, неудивительно, что после такой твоей реакции я больше не стремился совершать грандиозных романтических поступков.

– Однако это было очень романтично.

– Да уж, после того, как ты орать перестала. Вот тогда я впервые признался, что люблю тебя.

– Да, точно, так оно и было.

– Помнишь, песня еще была такая, в ней строчки «Ты помнишь, как все начиналось, забыла, чем это закончилось»?

– Pulp. Это их песня, она так и называется «Ты помнишь, как все начиналось?». Я всегда думала, что они поют про неудачный первый секс.

– Ну, это я тоже помню.

– Что, правда? Мы же тогда поддатые были.

– Я много чего помню. Помню, как…

– Па-а-ап! – заорал Питер. – Пап, я жрать хочу, и нога болит. Принеси мне Doritos!

– Съешь яблоко! – заорала я в ответ. Перебил на самом интересном месте. Что же там такое еще помнил Саймон?

Понедельник, 22 июля

На работе началась медленная, но верная выбраковка. Простите, я имела в виду «собеседования по оптимизации». Меня тоже вызвали на ковер с большими боссами и попросили обосновать наличие позиций всех сотрудников в отделе. Мне казалось, что я отлично справилась с этим. У меня в отделе тунеядцев нет, каждый на хорошем счету, каждый вносит уникальный вклад, и мы бы просто не смогли работать без каждого члена моей команды, уж я на все лады расписывала и расхваливала каждого моего сотрудника. Я была очень довольна после этого разговора, ведь я сделал все, что могла, чтобы сохранить эти рабочие места. Позже, однако, я стала сомневаться, а может быть, я неправильно все поняла? Может быть, вместо того, чтобы рассказывать, какая усидчивая Лидия, какой работоспособный Джеймс, креативный Том и внимательный к деталям Лайам, мне надо было о себе говорить? Потому что именно из-за меня они так хорошо работают и отдел в целом преуспевает, и если бы не я, то все бы пошло к чертям собачьим, и, вероятно, все это только благодаря мне, такой производительной и незаменимой Эллен. Но я даже и словом не обмолвилась о том, что же я сделала для отдела, вот будет умора, если всем сохранят их работу, а меня уволят.

Я решила спросить у Саймона, что он думает, когда опять пошла навестить Питера, который упрямо отказывается возвращаться домой. Джейн вовсю осваивает его жилое пространство, проводит замеры и гуглит встроенные шкафы. Саймон задумался.

– Они спрашивали про твой вклад? Что ты делаешь на проекте?

– Напрямую нет. Спрашивали, какие у меня отношения со всеми, как мы все ладим друг с другом, но лично обо мне вопросов не было. Может, надо было лезть напролом и все время на себя сворачивать разговор, и неважно, о чем они спрашивают, мне, может, надо было сводить все к себе, чтобы у них сомнений не оставалось, какая я незаменимая?

– Не думаю, что так было бы хорошо. Если их интересовали другие и как они работают, похоже, что ты ответила на их вопросы. А если бы ты дула в свою дуду, то могло бы показаться, что у тебя нет инсайтов и понимания групповой динамики и что ты думаешь только о себе, а, как нас учили, «в слове команда нет буквы “я”». С другой стороны, если они реально помешаны на внутрикорпоративной конкуренции, то, возможно, от тебя ожидалось, что ты начнешь топить других и спасать себя, ну чтобы показать, как ты стремишься наверх. Ну, я не знаю, Эллен, меня же там не было. Они-то сами что сказали?

– Они все премилые люди. И Эд был с ними. Он раньше был моим боссом – нормальный мужик. Не думаю, что он стал бы блефовать и подыгрывать и нашим, и вашим.

– Ну тогда, наверно, ничего страшного. А если нет, то ничего уже ведь не исправишь. Так что расслабься и выпей вина.

– Это в понедельник вечером-то? – благочестиво удивилась я. Как будто сама не планировала добраться домой и напиться, чтобы забыться. Подумалось, как странно, что после всех тех лет, в течение которых наши с Саймоном разговоры в основном крутились вокруг того, остался ли в холодильнике йогурт для обеда в школу и кто опять сожрал весь йогурт, теперь вдруг мы с ним начали вести нормальные взрослые разговоры о работе и карьере.

– Ну а почему бы и нет? Ты на себя посмотри, тебе же надо выпить.

– Но я же за рулем.

– Джейн может приехать за тобой. Пусть уже начинает приносить пользу и отбивать бабки за машину, а то, я так понимаю, работу она до сих пор не нашла?

– Нет еще, она собиралась устроиться в паб, там была вакансия в баре, но она так занята, все шопится, снепчатится и инстаграмится, весь мир же должен увидеть ее последний бьюти-лук.

– Позвони ей, пусть приедет на ужин. Ты ведь остаешься на ужин?

– А что ты готовишь?

– Овощи по-китайски. Подумал, что надо бы сыну овощей поесть.

– М-м-м, звучит интригующе. Ты не слишком много имбиря кладешь?

– Нормально.

– А чеснок не забыл?

– Эллен, не лезь.

– Я просто помочь хотела.

– Пей молча и не влезай в процесс.

– Ну а как же…

– Эллен!

– У меня же большущий опыт, я хочу им поделиться. Дай сюда нож. Смотри, как надо, ты же не так все режешь.

– Нет, не дам. Не мешай! Уж овощи-то пожарить я могу!

– Я хотела помочь, вот и все!

– Не надо! Тебе давно пора понять: если что-то делается не так, как ты хочешь, это не значит, что это делается неверно. Вот ты все время жалуешься, что должна все за всех делать, а это просто ты сама не можешь ослабить контроль, отпустить поводья и дать людям поступать так, как они сочтут правильным. Никогда не поздно расслабиться.

– Ты сейчас о готовке говоришь?

– Не совсем, точнее, совсем не. Раз уж хочешь помочь, то налей мне вина и поболтай со мной, но без критиканства, окей?

– Окей. А почему бы тебе…

– Эллен!

– Хорошо! Хорошо, вот твое вино. А еще бутылка есть?

– Обижаешь, есть, конечно!

В конце концов у Саймона овощи получились на славу и без всякого вмешательства с моей стороны. Может, он и прав, совсем чуть-чуть, и людям необязательно делать все по-моему. Но я в этом ему ни за что не признаюсь.

Четверг, 25 июля

Кажется, Джейн, наконец, повзрослела. Она искала себе наряд на вручение аттестатов, которое состоится сегодня вечером, и еще бальное платье для торжественного выпускного вечера, который будет завтра (наши школы идут по пути американизации всего и вся, диснеевские принцессы и все такое), в связи с чем даже попросила моего совета. Это весьма примечательный факт, ведь еще на прошлое Рождество у нас с ней состоялся очередной скандал: она отправляла мне ссылки на всякие платья, по мне они были вполне симпатичные, но она каждый раз устраивала крик, что платье отстой и оно ей не нравится и я – тупая и ничегошеньки не смыслю в моде.

В конце концов мы выбрали ей платье, используя банальную стратегию от противного. Она опять отправила мне фотку, и я ей сказала, что платье ужасно, на что она начала настаивать, что как раз это платье она и хочет. Потом я предложила надеть бабушкины жемчужные серьги, и она отбрила меня, так как не хочет выглядеть как дешевая проститутка. Хорошо, бабушка не слышит таких комментариев, вот уж она бы оскорбилась. Я ей сказала, что ничего дешевого в этих жемчугах нет и я сама надевала их на собственную свадьбу, на что Джейн так смерила меня взглядом, что я метнулась пересматривать свои свадебные фотки, чтобы удостовериться, а не выглядела ли я как дешевка (ничего подобного, Джейн просто язва).

Но в этот раз она подкатила ко мне с вполне себе симпатичным платьем, и когда я сказала, что не знаю, может быть, что-то другое поискать, у нее испортилось настроение, она заявила, что платье ей нравится и она надеялась, что мне оно тоже понравится, тогда мне пришлось выкручиваться и попросить ее показать другие варианты, и после этого я согласилась, что да, то первое платье намного удачнее, и я просто с первого взгляда не разглядела, какое оно милое. А потом она спросила у меня, какую обувь надеть с этим платьем, и когда я показала ей подходящие туфли, она сразу согласилась!

Мы прослушали длинные спичи от школьной администрации, классного руководителя, бывшего выпускника, который пытался напутствовать нынешних выпускников не сдаваться и идти к своей цели, ведь он сам уже в который раз не может попасть в олимпийскую сборную, но все равно пытается и не сдается, я от скуки захрапела, но Саймон пребольно ткнул меня под ребра.

– А почему ты не сказал, что Джейн тоже будет выступать с речью? – прошипел он.

– Чего? – со сна промычала я. – Джейн? Выступать? Она ничего не говорила.

И тут я вижу Джейн на сцене, моя доченька, такая уверенная, умная, четко и ясно говорит, еще и шутит, и ни одного матерного слова, что удивительно, ведь она обычно изрыгает только всякие ругательства (в последнее время у нее какое-то творческое поветрие на изобретение ругательств, как-то на днях она назвала своего брата горбатым хренотером. А что, мне понравилось). Джейн говорила о том, что школа дала ей не только образование, но и научила жизни, и как же я была поражена, что в своей речи она упомянула своих родаков, и что ей повезло как никому иметь таких любящих и понимающих родителей. Для тех же выпускников, у кого родители были не столь замечательными, школа стала вторым домом.

Джейн публично признала, что мы ее всегда поддерживаем и любим! Она на людях признала мое существование! Я была вне себя от шока, во-первых, а во-вторых – от гордости!

Я бросилась ей навстречу.

– Джейн, а ты не сказала, что будешь выступать с речью!

– Ну, типа да, я же знала, что ты начнешь заранее нервничать.

– Ты прекрасно выступила.

– Мам, расслабься, ладно? Не надо вот это все.

И вот так легко и просто закончилась школа, Джейн официально уже не ребенок. Моя девочка совсем взрослая. Я говорила это за праздничным ужином и не смогла сдержать слез, зарыдала, на что Джейн просила меня взять себя в руки. После ужина, когда Саймон отвез нас домой, он обнял меня на прощание и шепнул на ухо: «Я знаю, тебе страшно, мне тоже. Но мы с тобой как-то справлялись все эти восемнадцать лет. Наша девочка выросла, она не беременна, не в тюрьме, она готова к самостоятельной независимой жизни. Помни, в этом и есть смысл воспитания детей».

Август

Суббота, 3 августа

В обед позвонил Саймон, в голосе у него слышались панические нотки. Его родители приезжали из Франции на несколько дней, они хотели навестить свою дочь Луизу и ее поэтическую мастерскую в Ковентри, но его мать попала в больницу с жалобами на боль в груди, и выяснилось, что у нее был инфаркт. Ей сейчас получше, но она хочет повидать своих внуков. Я предложила отвезти Саймона с детьми в Ковентри, но он отказался.

– Я до сих пор в шоке от известия о маме, боюсь, я не выдержу еще и твоего стиля вождения, для меня это смерти подобно. Но если ты не против, то поедем на моей машине, окажешь мне и детям моральную поддержку.

Как я могла отказать, ведь когда умер мой отец, Саймон был просто незаменим, хоть мы тогда и были уже с ним в разводе. В Ковентри мы поехали все вместе.

Когда добрались до больницы, Луиза уже была там – в мешковатом поношенном кафтане, от которого зараза расползалась по всей палате. Но зная Луизу, оставалось лишь только поблагодарить ее за то, что не пришла нагишом и хоть какую-то одежду на себя нацепила и что не исполняла там ритуал вызова богини, которая бы исцелила ее мать. Вместо этого она раскладывала вокруг больничной постели всякие амулеты, и ее первыми словами, обращенными ко мне, были: «Эллен, зажигалка есть? Мне нужно зажечь благовония, чтобы очистить пространство. Мама здесь не сможет поправиться, здесь столько плохой энергии, я прям чувствую, что здесь кто-то умер».

– Это же больница, Луиза, конечно, здесь умирали, – Саймон пытался остановить свою сестрицу. – Здесь нельзя жечь благовония, здесь же противопожарка, если она сработает, то всех придется эвакуировать. Здравствуй, мама.

Бедняжка Сильвия выглядела такой хрупкой и маленькой на больничной постели, и тем не менее на ней был макияж и парочка ее любимых шалей, так что, по всей видимости, она шла на поправку. Представить Сильвию без макияжа было невозможно, разбуди ее посреди ночи, она и то бы встала с кровати при полном параде: однажды, когда мы у них гостили в их французском бижу-шато, ночью нас разбудил какой-то шум, казалось, что кто-то пытался залезть в дом (позже узнали, что то была лисица, которая рыскала по мусорным бакам), так Сильвия вышла из своей спальни только после того, как припудрилась и накрасила губы своей фирменной красной помадой, ибо считала, что даже если ее будут убивать, то ей хотелось бы при этом хорошо выглядеть.

– Здравствуй, дорогой! Спасибо, что приехал. О, и Эллен тут! – обрадовалась Сильвия. – Как я рада вас всех видеть. Простите за мой страшный облик, я не хотела вас пугать. И мои любимые внучата, Питер, Джейн, как у вас дела? Питер, а с тобой что случилось?

Питер растерянно что-то промямлил о том, как упал, очнулся, а тут гипс.

Луиза влезла между нами с флакончиком лавандового масла, она пыталась схватить Сильвию за руки, чтобы втереть это масло в какие-то там акупунктурные точки.

– Это тебя успокоит, – уверяла она, до нее никак не доходило, что единственным успокоением для Сильвии стало бы не ароматическое масло, а отсутствие Луизы поблизости.

– Ой, нет! Это лишнее! – сердито сказала Сильвия. – И воняет затхло, как у бабушки в сундуке. И что только тебе взбрело в голову, Луиза? Саймон, передай мне полотенце, я не хочу, чтобы от меня несло старушечьим духом.

– Оно успокаивает! – воскликнула Луиза. – Я пытаюсь тебя успокоить!

– Не надо меня успокаивать, – возразила Сильвия, – мне и так хорошо.

– Мама, тебе нельзя волноваться, ты же только что после инфаркта, – Саймон попытался разрядить обстановку. – Тебе нужен покой.

– Вот поэтому я и пытаюсь ее успокоить, очистить плохую энергетику в этом помещении, но никто не слушает меня! – голосила Луиза. – Дайте мне окурить палату, ей станет намного лучше.

– Не станет, – возразила Сильвия. – Просто будет вонять жженым старушечьим прахом. И пожалуйста, забери эти камни, они мне мешают, – она передала Луизе ее амулеты.

– Ну и ладно, если тебе не нужна защита богини, то пусть так и будет, справляйся сама! – фыркнула Луиза.

– Если вы с богиней не против, то я лучше доверюсь медикам, дорогая моя, – язвительно ответила Сильвия. Уже хорошо, она стала язвить и подкалывать, вполне очевидно, она возвращается к своей полноценной натуре.

– А где папа? – спросил Саймон.

– Пошел выпить чаю. А то Луиза действовала ему на нервы, – ответила Сильвия.

– Ничего я не действовала. Я просто спросила, придерживается ли он веганской диеты или нет, я же ему давным-давно все объяснила, вместо химиотерапии лучше бы принимал лечебные травы. Так он даже разговаривать со мной не стал! И почему все так ко мне относятся? Я же пытаюсь помочь! – разорялась Луиза. – А ты как, Эллен? Климакс еще не наступил? Вид у тебя такой, как будто у тебя менопауза. Я знаю, чем тебе помочь. Я написала новую книгу «Моя матка ссыхается, йони выдыхается», тебе уступлю по сходной цене.

– О-о, покорнейше благодарю, – невразумительно промямлила я, – я… буду иметь в виду.

Ох уж эта Луиза. Неважно, какие изменения происходят на нашей хрупкой планете, неважно, какие страсти и переживания выпадают на нашу долю: есть одна вещь в этом мире, которая никогда не меняется, и это моя бывшая золовка, как была с придурью, так и осталась. Она прет по жизни напролом, без тормозов, как стихийное бедствие, не заморачивается ни о моральных приличиях, ни о гигиенических нормах, распространяет вокруг себя миазмы и сомнительные нетрадиционные методики лечения; дети вываливаются из ее лона с завидной регулярностью (в свои самые плодоносные годы, до того как матка стала сохнуть, а йони иссякать, Луиза произвела на свет пулеметной очередью целый взвод детей, которых она бросала на попечение их отца, ведь по мере взросления они ставили под сомнение ее принципы и стиль жизни). Также она пишет сомнительного содержания сатанинские вирши, которые пытается втюхивать ничего не подозревающим невинным душам, всем подряд, кто не вовремя оказался поблизости.

Есть у меня небольшое опасение, и мне самой неприятно в этом сознаваться, но тем не менее, что кто-нибудь из тех, кто разбирается в поэзии, вдруг наткнется на Луизины вирши и увидит в них исключительное произведение абсолютного гения, и на нее тут же снизойдет золотой дождь предложений от издателей и ее стихи станут бестселлерами Sunday Times и New York Times, они разойдутся миллионными тиражами, награды и премии настигнут свою героиню, а нам придется всем подавиться своими словами. И, возможно, подавиться ее словами. Будучи невольным читателем и слушателем нескольких ее стихов, которые, как мне кажется, в основном демонстрируют ее нездоровую фокусировку на своей репродуктивной системе, я могу сказать, что вряд ли ее ждет литературная слава, но ведь законы и закидоны литературного мира не подвластны логике и разумному объяснению.

А как еще объяснить, что чудотворная святая Джилли Купер, автор многих восхитительных, интересных, захватывающих и поучительных книг, не удостоилась ни одной литературной премии, в то время как множество скучнейшего и тоску наводящего чтива, в котором старый профессор совращает юную студентку, расхваливают на каждом углу? А потому хоть и маловероятно, что Луизиной поэзии грозит финансовый и литературный успех, полностью исключать такую возможность я бы не стала. Однако, учитывая название одного из ее последних творений – «Запятнаю патриархат кровью чрева моего», я не думаю, что это кому-то понравится.

Сейчас Луиза стояла над Сильвией и делала руками пассы, чем страшно нервировала свою мать и мешала ей разговаривать с Саймоном.

– Мама, лежи смирно! – командовала Луиза. – Я пытаюсь излечить тебя с помощью рейки. Тебе сразу станет легче, если ты перестанешь ерзать и дашь мне воздействовать на тебя силой своей рейки-энергии.

– У тебя нет никакой квалификации, чтобы лечить по рейки, – возразила Сильвия.

– А мне квалификации не нужны, у меня дар от природы, – не унималась Луиза. – Не шевелись. Ты чувствуешь тепло моих рук? Я же провожу энергию Вселенной через себя.

– Нет, не чувствую, – сказала Сильвия, поглядывая неодобрительно на грязные ногти Луизы. – Там у двери висит санитайзер, ты можешь им воспользоваться, дорогая?

– Ни за что! – в ужасе отпрянула Луиза. – Выливать на себя химикаты? Мама, да что же с тобой такое! Ты даже не хочешь попробовать! Просто почувствуй! Чувствуешь? Как идет тепло от меня к тебе? Как лечение началось?

– Нет! – отрезала Сильвия.

– А я вот чувствую! – не сдавалась Луиза. – Вот прям чувствую, как пошло. Ты и сама могла бы многое сделать для своего собственного исцеления. И ты тоже, Эллен! Смотрю, ты по-прежнему бюстгальтер носишь. А ведь это вредно. От этого развивается рак. Тебе сразу станет свободнее дышать, если снимешь бюстгальтер. Это же сбруя, которая досталась нам от патриархата, они же боятся наших грудей. Поэтому вынуждают нас надевать эту упряжь, чтобы обуздывать и ущемлять нас. Я стала такой свободной и сильной, когда сбросила с себя это ярмо!

Сильвия закашлялась так сильно, что казалось, у нее сейчас случится еще один сердечный приступ, если Луиза не прекратит задвигать вот это все. Саймон весь побагровел, и я испугалась, как бы и его кондратий не хватил. Джейн и Питер только и могли, что выдохнуть одно слово: «Жесть!»

– Ребятки, – обратилась я к ним, – а спуститесь-ка вниз, в кафе, найдите там дедушку.

Ребятки с радостью выскочили из палаты. А Луизе хоть бы хны.

– Ты только посмотри на свои брюки! – трещала она. – Я уже давно не ношу брюк, и потому креатив из меня так и прет. Ведь твоя йони – это центр силы и мощи, и патриархи тоже об этом знают, и потому они пытаются нас заткнуть, обматывают одеждами и закрывают слоем за слоем наш жизненно-важный портал, потому что не хотят, чтобы йони пела…

Сильвия стала всхлипывать. Но Луизу было не остановить, она набрела на свою любимую тему, и теперь никто не смог бы перечить ей.

– Они думают, что перекрыли голоса наших вагин, заткнули нам наши йони. Ведь для этого они изобрели все эти тампоны. Я ими вообще не пользуюсь и даже менструальные чашки перестала использовать. У меня все свободно само выходит, самотеком, и это так освобождает.

Саймон вышел из палаты.

– Но тебе, мама, наверно, уже не нужно об этом беспокоиться, да и тебе, Эллен, тоже, наверно, поздно, я же намного моложе тебя.

– На два года! – сухо сказала я.

– Меня такая сила охватывает, когда чувствую, что кровь льется свободно и безудержно меж моих ног, и тогда я ощущаю, какая свободная и чистая моя йони, как она говорит с миром. Зачем же вы все носите эти брюки, не понимаю! – закончила она.

Что тут скажешь. Я даже и представить себе не могу, что можно сказать на подобную ахинею. К счастью, Сильвия не из робкого десятка, да и мать она ей или нет.

– Луиза, – начала она строго, – я такой ереси никогда не слышала. Чтобы у кого-то влагалище пело, это уж перебор. Даже если бы и пело, я этого слышать не хочу, а потому я продолжу носить свое любимое и удобное белье от Marks&Spencer, и мне плевать, что ты там несешь, все, я сказала, точка! Отстань от меня! Размахалась своими руками, это меня раздражает!

Для многих людей все было бы уже понятно, но не для Луизы.

– Ну нет, мы только закончили сеанс рейки, – обидчиво сказала она. – Теперь я хочу поправить твои чакры, но вряд ли получится, ведь ты в брюках, а они останавливают все силовые и энергетические потоки, что истекают из твоей йони, и скорее всего у тебя был инфаркт из-за этого. Мама, ты сама себе все заблокировала своими буржуазными привычками и ненужными брюками.

– У меня случился инфаркт потому, что у меня генетическая предрасположенность к атеросклерозу, а еще, возможно, потому что я слишком много ем сыра бри, и никакой связи с брюками и нижним бельем тут нет! – повысила голос Сильвия.

На этой самой фразе в палату зашли Майкл и Саймон.

– Что ты раскричалась о своем белье, что произошло? – встревоженно спросил Майкл, а Саймон лишь махнул рукой в сторону Луизы, как бы говоря: «Все она со своими выдумками».

Вижу, Луиза опять набирает воздух, чтобы теперь и отца своего просветить насчет брюк как орудия порабощения женщин. И пока она не выдала очередную порцию своей муры, я ее опередила:

– А где твои дети? – бросилась я на амбразуру. – Луиза, что с твоими детьми стало?

– Мои дети меня предали! – с пол-оборота завелась Луиза и понеслась жаловаться, какие неблагодарные ее отпрыски, какие неразумные требования к санитарии ее жилища и к своему школьному образованию они предъявляли, а также возражали против того, чтобы их родная мать ходила по дому в костюме Евы с распущенными до пупа титьками, и что они все до единого, включая самого мелкого по имени Борей, отбились от рук и откочевали к своему отцу. Полагаю, что все присутствовавшие в палате просто перестали где-то на середине этой тирады воспринимать ее речь и благодарили Господа, что она хотя бы не распространяется о своих гениталиях. Слава богу, она вскоре покинула нас, потому что у нее была «железная договоренность» провести свои поэтические чтения с какой-то группой ничего не подозревающих женщин. «Я не сказала им, что чтения будут нудистскими. Мне кажется, что эффект от поэзии намного мощнее, когда я захожу в зал нагой без предупреждения».

Мы все выдохнули с облегчением, когда Луиза удалилась. Увидев, что она покидает территорию больницы, Питер и Джейн тоже вернулись в палату. По пути она все-таки не преминула остановиться на посту и высказать бедной медсестре все, что она думает о современной карательной медицине, от которой мы все умрем.

В отсутствие Луизы остаток дня прошел без особых происшествий. Сильвия когда-то была стервозной свекровью, но с возрастом подобрела ко мне, а после нашего с Саймоном развода так и вовсе прониклась ко мне материнскими чувствами. У меня от сердца отлегло, когда я увидела, что она идет на поправку, и если Сильвия будет соблюдать режим и не слишком налегать на бри, а также пить в умеренных количествах сухое красное вино, то вполне сможет еще очень долго чувствовать себя неплохо.

Поздно вечером Саймон отвез нас домой. Джейн тут же помчалась к себе в комнату, ведь ей надо было запостить два миллиона селфи и сторис, Питер тоже поковылял к себе – он теперь не так стремится оставаться у Саймона: после первичной эйфории вседозволенности он понял, что голод не тетка, а отец Саймон не особо разнообразно и щедро готовит.

– Ты сам не переживай так, – сказала я Саймону, – за ней там хороший уход.

– Знаю, просто как можно не переживать?

– Зайдешь, выпьешь чего-нибудь?

– А я не помешаю?

– Никому не помешаешь. За машину не переживай, Джейн тебя отвезет.

Джейн была не в восторге от такого плана, но мы с Саймоном еще раз ей напомнили, благодаря кому она вообще ездит за рулем и что ей должно быть стыдно, ведь ее бабушка была почти что при смерти, так что Джейн могла бы и посочувствовать родному отцу.

Мы решили выпить вина в саду.

– Курить будешь? – предложил Саймон.

– Слушай, вообще-то не надо бы, сами только что были у постели твоей мамы после инфаркта, курение – это же вредно для сердца!

– Как хочешь, – мрачно сказал Саймон, – а я закурю.

– Черт с тобой, мне тоже дай. Все равно страдать от твоего пассивного курения, уж лучше я активно покурю.

– Мне надо покурить, – сказал Саймон. – Сегодня выдался тяжелый день. Всегда думаешь, что родители вечные. Всю твою жизнь, с самого детства они всегда с тобой рядом, и понятное дело, что иногда это тебя бесит, но ты знаешь, что они всегда где-то рядом, и от этой мысли всегда так спокойно на душе, а потом ты понимаешь, что они ведь не вечные и они могут уйти навсегда. И сейчас эта мысль не дает мне покоя, особенно с прошлого года, когда отец заболел, а вот теперь еще и мама! Вообще никогда не допускал мысли, что с мамой может что-то случится. Так глупо!

– Никто не допускает таких мыслей. Но что касается твоей матери, то мне кажется, она точно у тебя бессмертная. Вообще не удивлюсь, если откроется, что она продала душу дьяволу, хотя это будет означать, что у нее была душа, в чем я очень сильно сомневаюсь.

Саймон рассмеялся, но быстро посерьезнел.

– Как подумаю, что настанет тот день, когда такие же мысли станут одолевать наших детей… – со вздохом сказал он. – Ведь это же мы должны за них переживать, они же наши дети, а не наоборот. Сначала родители нянчатся с детьми, а потом приходит их очередь смотреть за нами. Мы с тобой, Эллен, в последнее время так часто в больницах встречаемся, сидим у кровати наших родителей, а ведь очень скоро наши дети будут сидеть у наших кроватей.

– Да, такова жизнь, Саймон. Дети вырастают, мы стареем и умираем. Надеюсь, что мы не будем для них бременем, и очень надеюсь, что не доведем их своими болячками, так что они лишь будут радоваться, когда мы помрем. Конечно, они будут печалиться, но не думаю, что прям проведут в горестном трауре всю свою оставшуюся жизнь. Никто не вечен, мы с тобой рано или поздно тоже к этому придем, хотим мы этого или нет. Знаешь, говорят: есть только две неизбежности в этой жизни, смерть и налоги. Меня бесит и то и другое.

– Да знаю я, знаю. Ты всегда такая прагматичная, Эллен. Я прекрасно знаю, что смерти не избежать. Знаю, что и мои родители умрут, рано или поздно, скорее рано. Ох, к черту все! – он смял сигарету. – Если впереди нас ждет только смерть, тогда, Эллен, я предлагаю заключить сделку, если к семидесяти пяти годам мы оба не найдем себе пару, то давай снова поженимся, чтобы не помирать в одиночку? Знаешь, так делали в молодости, когда кажется, что сорокет – это глубокая старость, и если ты и твой хороший друг или подруга до сорока не нашли себе никого, то как запасной вариант договариваетесь жениться друг на друге.

– Ну уж нет, – твердо сказала я, – если я и в семьдесят пять все еще буду одна, то скорее всего, я так привыкну к одиночеству, что ни за что не соглашусь жить с каким-то мужчиной. Вечно залитый мочой стульчак, вечно это покровительственно снисходительное отношение к женщине и потом это омерзительное почесывание яичек. Если я тогда буду все еще одна, то я намерена быть лютой хамкой со всеми и буду выдавать свое хамство за эксцентричность, буду носить жуткие шляпы и заведу себе целую стаю собак.

– Я бы смог с этим жить, – заржал Саймон, – ты и так мне хамишь постоянно, собак я люблю, и шляпы тебе всегда были к лицу.

– Ты не понял! Мое хамство будет зашкаливать, шляпы будут суперуродские, а собак вообще будет несметное количество, так что тебе места в доме не найдется. Можешь поселиться по соседству и махать ручкой через забор, когда будешь утреннюю почту забирать, а я буду тебя посылать «Сгинь с моих глаз!» и бросать в тебя редькой.

– Редькой почему?

– Потому что я редьку не люблю.

– А зачем же тогда ты ее покупаешь?

– Чтоб в тебя швырять.

– Ну это же глупость.

– Видишь? Ты уже критикуешь мои планы на старость.

– Только в том месте, где ты переводишь напрасно продукты, не надо едой разбрасываться.

– Вот поэтому-то мы с тобой никогда не будем жить вместе, даже когда нам стукнет семьдесят пять.

– Ну давай так, мы с тобой опять сойдемся, я буду выращивать редьку в огороде, а ты швыряйся в меня сколько влезет. Это же какая экономия. Мы же будем тогда пенсионерами, каждая редька будет на счету.

– Ой, нет! Дурацкий мелочный план. Иди и принеси из кухни еще бутылку, у меня вино кончилось.

Четверг, 15 августа

Наступил день подведения итогов. Скорее, Судный День для Джейн, когда мы узнаем результаты экзаменов. После всех тех месяцев безрассудного бодрячества и отказа основательно готовиться и вообще серьезно воспринимать учебу до нее вдруг внезапно дошло, что ничего больше изменить нельзя. Она спустилась вниз сегодня утром, на ней лица не было, от переживаний кусок в горло за завтраком не лез. В траурном молчании она грустно наблюдает, как я спокойно завариваю себе чай и ем тост. Тут Джейн прерывает свое молчание и со вздохом говорит:

– Мам!

– Что, милая?

– Что, если я все завалила?

– Думаешь, что завалила?

– Не знаю. Что, если да? Тогда что будет?

– Ну, тогда придется что-то придумывать. Ты можешь подать документы не в университет, а в колледж и пересдать вступительные там либо можешь идти искать работу, где образование не нужно. Или же можешь наконец-то признать, что мама была права. В очередной раз.

– А что за работа такая, где образование не нужно?

– Ну ты сама говорила, например работать королевой. Хотя, кажется, эта вакансия занята в данный момент.

– Мама, я тебя серьезно спрашиваю.

– А я тебе сколько месяцев на полном серьезе твердила «Занимайся!», а ты мне в ответ «Расслабься, мать!». Может, тебе надо сейчас расслабиться?

– Да забей, Джейн, – добродушно отозвался Питер, насыпая полпачки хлопьев в миску и заливая все полулитром молока. – Вот я разбогатею на разработке офигенных компьютерных игр. Будешь у меня полы мыть.

– Ты сам сперва школу окончи! – рявкнула на него Джейн. – Размечтался, не буду я у тебя полы мыть и носки твои вонючие собирать!

– Вообще-то мои носки пахнут розами! – спокойно ответил Питер. – И для гейм-дизайна не нужно в школе учиться.

– Носки с розами? – фыркнула Джейн. – Это все твои достижения? Прости меня за подробности. И ты реально думаешь, что сможешь позволить себе уборщицу? С твоими-то мозгами?

– Хватит уже про носки говорить! Я же тут завтракаю! – взмолилась я.

– Ну она же первая начала. Тупорылая овца, сама небось в носки сморкаешься.

– Да ты дурак, понятия не имеешь, как женщины устроены. Неудивительно, что у тебя девчонки нет. Ты с забора свалился, как шалтай-болтай, а все перед девчонками выпендривался, малолетний придурок. Через год-два будешь слюной и спермой исходить и строчить хейтерские твиты.

– К тому времени твиттер отомрет! – в запале спора Питер потерял нить дискуссии и не понял, за что его пинала Джейн. – К тому времени я изобрету новую социальную медиаплатформу, стану новым Марком Цукербергом и заработаю миллиарды фунтов, вот тогда посмотрим, как ты запоешь, будешь передо мной лебезить, потому что ты так и останешься тупой сестрой, которая ни одного экзамена не сдала, а я буду всем говорить, это моя тупая сестра, пришлось дать ей работу, пусть хоть полы моет, дура!

– Ради всего святого! Заткнитесь оба! Питер, хватит обижать сестру. А тебе, Джейн, поздно нервничать, раньше надо было переживать, сейчас ничего уже не поделаешь. Вот приедет отец, мы все поедем в школу и узнаем, сдала ты или нет.

В этот день я взяла отгул, потому что мне нужно было быть вместе с Джейн: либо будем праздновать, либо думать, что делать дальше. Может, нам придется придумывать запасной план В, или С, или D, в зависимости от результатов.

Подъехали мы к школе, Джейн вся серая.

– Мне плохо, – заявила она. – Но давайте не забывать, что хотя бы мы все живы и здоровы.

– Может, мне с тобой пойти внутрь?

– Нет! – категорически отказалась она. – Ты хоть представляешь, какое это жалкое зрелище? Мамочка ведет меня за ручку! Фу! Ждите меня здесь. И не вздумайте ни с кем разговаривать и позорить меня, окей?

Нам с Саймоном не оставалось ничего больше, как сидеть в машине, ждать и грызть ногти. В школу подтягивались другие ученики, все как один с крепко стиснутыми челюстями и хмурыми лицами обреченных на смерть. Минут через пятнадцать из школы стали появляться первые ласточки, некоторые с радостными ликующим лицами, другие – сгорбившись под грузом рухнувших надежд и напрасно прожитых последних школьных лет.

– Как думаешь, она сдала? – заерзала я. – Может, я пойду внутрь зайду, отыщу ее там? Может, она так расстроилась, что ходить не может. Я пойду в школу, я ей нужна.

– Сиди в машине, – сказал Саймон. – Если ты ей нужна, то пусть сама сюда идет. Если ты туда пойдешь, то только еще больше расстроишь ее. Она же сама сказала, чтобы мы ждали ее тут. Так что сиди и не дергайся.

Я осталась сидеть, но дергаться не перестала, изгрызла все ногти. Куда она запропастилась?

Эмили, дочка Ханны, прошла мимо машины. Я опустила окно и окликнула ее.

– Удачи, Эмили! – на что Эмили только скорчила рожицу и прошла мимо, не останавливаясь.

Зазвонил телефон. У меня. Определился номер моей матери. Я отбила звонок.

– Не хочешь с ней разговаривать? – удивился Саймон.

– Ни за что! – в ужасе сказала я. – Она же звонит узнать, какие результаты у Джейн, только чтобы начать рассказывать, насколько лучше сдала ее золотая внучка Персефона, и пенять, как же так Джейн сплоховала и не дотянула до ее любимицы. Ой, ну их. Не все же такие одаренные, как Персефона. А мама наша так ею гордится. И что я ей скажу? Мы даже результатов еще не знаем. А она начнет: «До сих пор не знаете, а Персефона самая первая получила свои результаты, потому что она самая первая все сдает и тут же нам все сообщает, потому что она идеальная внучка!» Ты же ее знаешь.

Еще десять медленных минут прошли и только тут из дверей школы показалась Джейн. По ее виду нельзя было ничего определить, она была ни расстроенная, ни радостная, ни рыдала, ни приплясывала от счастья, как другие. Она не торопясь подошла к машине, а я чуть из окна не выпрыгнула, так мне хотелось заорать: «Да пошевеливайся ты уже, что там с результатами у тебя?!»

Джейн спокойно села в машину и как ни в чем не бывало спросила:

– А что ты так на меня уставилась, мать?

– Ты скажешь, какие у тебя результаты или нет? – чуть ли не завопила я.

– А что?

– ДЖЕЙН!

– Ну, нормально.

– Что это значит? Нормально хорошо или нормально плохо? Что ты получила?

– Ну, вроде нормально, как мне кажется, – все еще с непробиваемым упорством повторила Джейн.

– ДЖЕЙН! ПРОСТО СКАЖИ РЕЗУЛЬТАТ!

– Ой, ну две пятерки и одна четверка. Подумаешь. Кажется, я прохожу в Эдинбургский универ на историю и политологию. Довольна?

– ГОСПОДИ! ЭТО ЖЕ ЗАМЕЧАТЕЛЬНО! ЭТО ПРОСТО ВОСХИТИТЕЛЬНО! Я ТАК ЗА ТЕБЯ РАДА! ГОРЖУСЬ ТОБОЙ! – заверещала я, Саймон тоже поддержал меня одобрительным хмыканьем и горделивым сопением, а Джейн лишь пожала плечами и продолжала делать вид, что ничего особенного не произошло.

– Мы заказали столик в одном милом местечке, – сказал Саймон, – хотим с тобой отпраздновать. Сперва заедем домой, может, ты хочешь переодеться?

Джейн уставилась на нас ошарашенно.

– Э-э-э, это как бы, а мы с девочками едем в город отмечать! Эмили щас матери своей скажет, она и Софи тоже норм сдали, но их предки в школу с ними не поперлись, поэтому вы как бы ваще должны радоваться, что я вам позволила меня в школу привезти. Мы щас всей толпой едем тусить и отмечать!

– Ты уверена, что разумно ехать пить прямо сейчас? – взмолилась я. – Давай мы сперва всей семьей пообедаем? Хоть не на пустой желудок бухать будете.

– Мать, меньше чем через месяц я буду в универе за сотни миль от тебя. Пора бы тебе перестать переживать и волноваться. Мы с подругами давным-давно решили, как и где будем отмечать. Давайте вы до завтра подождете, тогда и отпразднуем, а? Но сегодня для меня и моих подруг закончилась школа, с некоторыми мы, может быть, больше никогда и не встретимся. Мы же все разъедемся по разным местам, так что сегодня… это как бы последний раз!

Я вздохнула.

– Окей, ладно. Позже увидимся. А если ты останешься у кого-то ночевать, то сообщи заранее, я не хочу сидеть до полуночи с вытаращенными глазами и переживать, что ты в канаве валяешься!

– Так, вот держи, – сказал Саймон, открыв кошелек и достав оттуда банкноты. – Раз уж ты с нами не едешь обедать, то хотя бы мысленно выпей с нами. Все не трать, не делай глупостей и не покупай дурь.

– Пап! Вот щас обидно было!

– Просто не теряй головы!

– Никогда не теряла! Ну ладно, всем пока, я вас люблю! – на этом она выскочила из машины навстречу своему первому дню самостоятельной жизни, очень надеюсь, что ее жизнь будет состоять не из одних коктейлей и сногсшибательных шотов, как сегодня.

– Ну что, похоже, тебе придется отменять заказ в том миленьком местечке, – со вздохом сказала я.

– Зачем? Мы же можем сами туда поехать и отметить окончание школы нашей дочери без нее, а она пусть рушит свою печень, теперь она сама за себя. Поехали, я тебя отвезу, ты дома переоденешься, а потом я заеду за тобой через часок.

Я почти закончила собираться, как снова позвонила мама. Она уже шестой раз пыталась дозвониться, так что было ясно, что она серьезно настроена докопаться до меня и насладиться сполна триумфальным победоносным шествием отличницы Персефоны в Кембридж, и ей все равно, что другая ее внучка тоже хорошо сдала экзамены. Я не отвечала на ее звонки, потому что была несколько обижена на Джейн, что та не захотела с нами разделить этот момент, и поэтому была не в настроении еще и с матерью пререкаться. Но похоже, что мать мою было не остановить.

– Эллен! – зло начала мама. – Ты почему трубку не берешь? Я уже устала тебе звонить!

– Извини, мама, – без всякого покаяния сказала я.

– Как там Джейн сдала экзамены?

– А ты помнишь, оказывается! – не без сарказма удивилась я. – Она хорошо сдала, две пятерки и одна четверка. Так что едет прямиком в Эдинбургский университет.

Я ждала, что сейчас она начнет щебетать, что конечно же, бедной девочке повезло хоть в Эдинбург попасть, но это ничто по сравнению с блестящими результатами Персефоны! Но мама издала лишь глубокий вздох.

– Слава богу! Я так рада! – сказала она. Мне стало не по себе. Что-то странное. Наверное, я превратно судила о своей матери, а она на самом деле переживала за Джейн, за ее результаты и за еще будущее.

– Да, а то я уж и не знала, что людям сказать, хотя бы той же Антонии из теннисного клуба. Они же там неделями будут судачить, обсуждать, что у меня ни одна из внучек нормально не сдала экзамены. Мне же там и показаться было бы стыдно, если бы они обе завалили выпускные.

Упс. Ошибочка вышла. Ей как всегда плевать на Джейн, она же только о себе переживала. Хотя, стоп, минуточку, а что это было?

– Ты сказала «завалили экзамены», мама? Ты хочешь сказать, что Персефона?..

– Это так ужасно. Я даже не хочу об этом говорить. Ты хоть представляешь, сколько Джессика и Нил вбухали в ее образование? Больше ста тысяч фунтов, не считая всех репетиторов, занятий музыкой и прочего. А она все пустила прахом. Похоже, что девочка пошла на экзамены и сознательно писала всякую чушь в ответах. На математике она просто отвечала вопросами на вопросы «А какова длина каната?». Ой, я даже не могу об этом говорить, это просто кошмар, что она там вытворяла. Бедняжка Джессика рыдает, не переставая, а Нил просто в ярости! О, Персефона! А твоя двоюродная все сдала на отлично!

– Я ВАМ ГОВОРИЛА, ЧТО НЕ ХОЧУ НИ В КАКОЙ КЕМБРИДЖ! – то были крики Персефоны на заднем плане. – Я ВАМ ВСЕМ ГОВОРИЛА, ТОЛЬКО НИКТО МЕНЯ СЛУШАТЬ НЕ ХОТЕЛ!

– А ты что, у Джессики сейчас? – спросила я.

– Ну да, мы с Джеффри вчера приехали из Йоркшира. Мы подумали, что будет так мило быть всем вместе в этот важный момент, но эта Персефона все нам испортила. Спасибо Господу, что хотя бы Джейн смогла сдать экзамены, несмотря на то что ходила в простую школу.

– Что значит «несмотря на», мама? У Джейн была нормальная школа.

– Ой, дорогая моя, я просто хотела сказать, что если бы она ходила в приличную школу, каких бы результатов могла бы добиться там!

– Мама! – запротестовала я, но на ее конце послышались какие-то сдавленные звуки и крики. Мама издала стон.

– Ой, нет, я не могу это слышать! Персефона говорит, что пойдет в какой-то захудалый колледж и там будет сдавать вступительные экзамены, а после пойдет в самый простой политех и выучится на соцработника! Ой, я не могу это слышать! Соцработник!

– Мама, социальная работа очень востребована. Они же помогают людям и спасают жизни!

– Ой, с таким же успехом пусть идет учиться на парикмахершу! – фыркнула мать.

– Тоже весьма востребованная и недооцененная профессия, – ответила я.

– Я буду социальным работником, потому что знаю на своем опыте, каково это, когда твои родители гнобят тебя всю жизнь! – орала Персефона в отдалении.

– Почему она так говорит? – слезливо проговорила мама. – Джессика и Нил все отдали этому ребенку! Все! А денег сколько было потрачено на ее обучение!

– Ну, Персефона же не просила их идти на такие траты. Она все время твердила, что не хочет поступать в Кембридж, но ее никто не слушал, ребенок прав. Нил с Джессикой распланировали всю ее жизнь еще до того, как девочка появилась на свет. Ее же никогда не спрашивали, чего она хочет, не давали возможности выбрать или решить хоть что-то для себя самой. Всегда важно только то, что Джессика с Нилом хотят.

– Ой, я и не ждала, что ты поймешь! – сказала мама сердито. – У тебя самой дети как звери дикие. Джессика и Нил желают Персефоне только добра.

– Да, только Персефоне от этого добра худо, а то бы она уже попивала шампанское и раскатывала по Кембриджу на велике с плетеной корзинкой вместо багажника в поисках знаменитого слегка чокнутого профессора, который весь в твиде и наградах, и наша юная студентка его охмурит, да? Вместо того, чтобы теперь умолять вас выслушать ее! А мой дикий ребенок, которого я воспитывала не так, как вам представляется правильным, а так, как считала правильным я, ее мать, и разрешала ей быть самой собой, вот она сейчас поедет учиться туда, куда она сама выбрала и поступила сама, и я рада ее выбору, даже если она при этом не сочиняет стихи на китайском языке и не аккомпанирует себе на скрипке Страдивари!

– Ой, хватит молоть ерунду! – отрезала мать. – Бедняжка Джессика. Она опустошена.

– Вот так всегда! – обиделась я. – Бедняжка Джессика, она так страдает из-за результатов Персефоны, только она да ты там убиваетесь, и ни разу никто не пожалел «бедняжку» Персефону, даже никто не озадачился, кто довел ребенка до такого?

– Ой, Эллен, ты просто… – начала было мама, но тут у меня пошел другой звонок.

– Мама, мне Джейн звонит. Я должна ей ответить. И перестаньте наседать на бедную Персефону!

Я отбила ее звонок и ответила Джейн. По ее голосу можно было понять, что она уже подшофе.

– Ма? Ма, тут Персефона мне звонила. Грит, она спецом экзамены завалила, а тетя Джессика и бабуля ее прессингуют не по-детски, а я грю, садись на поезд и приезжай к нам, мы в пабе тебя встретим, упьемся в зюзю, отойдешь чутка, а потом к нам придешь, поживешь, пока все не уляжется, окей, мам, правильно же я сказала?

– Конечно, правильно, – согласилась я и подумала, что еще одного проблемного подростка в моем доме мне только не хватало.

Подъехал Саймон, но не на своей машине, а на такси.

– Я подумал, что будет лучше, если никому не придется сегодня быть за рулем!

Когда мы приехали в ресторан и сели за столик (скатерти и все дела, это был приличный ресторан), я спросила:

– Раз уж ты не за рулем, то не будешь позориться и по бокалу заказывать?

– Чего мелочиться! Бутылку шампанского для разбега возьмем!

– Шампанского? – он меня удивил. – Это же дорого! Ты никогда раньше в ресторане не заказывал бутылку шампанского.

– Ну так раньше и ребенок наш в универ не поступал, не так ли? – он улыбался до ушей. – Расслабься, я угощаю!

Когда принесли шампанское, Саймон поднял тост: «За Джейн!»

– За Джейн, – поддержала я.

– И за нас, – добавил он.

– За нас? – удивилась я.

– Ну, за ее родителей. Что вырастили ее и все такое, – объяснил он.

– Ах, ну да, конечно. За нас!

Дальше я ввела его в курс того, что творилось в доме Джессики и Персефоны, он ржал, как довольный конь.

– Это ужасно, что мне хорошо оттого, что наша дочь намного путевее, чем дочка твоей сестры?

– Нет, мне тоже приятно от этой мысли. Понятно, что там бедный ребенок страдает, но с другой стороны, так и надо этой Джессике, всегда ставила себя выше меня, как сияющий недосягаемый идеал матери, так что я очень довольна, что сегодня она с треском свалилась со всего пьедестала непогрешимости и превосходства. Хотя странное чувство. Вот сдала Джейн свои экзамены, закончился еще один этап, и время так быстро летит, а что дальше делать, непонятно. И Джейн не сегодня-завтра уедет в Эдинбург.

– Да, я тоже не понял, как это случилось, – Саймон потряс бутылку. – Вроде бы только что было, а тут – раз тебе и нету. Я это про детей щас сказал. Как подумаешь, так ваще непонятно. Где Джейн и где Эдинбург? Только что было, а тут – раз и все. Ой, это я щас про шампусик. Давай еще закажем бутылку!

– Ты ж угощаешь, ты и заказывай! Это ж мы должны быть в Эдинбурге, а не Джейн! Ой, блииин, как вспомню, какими мы были детьми тогда. А сейчас Джейн туда же. Я ужасная мать, что так думаю о своей дочери, да?

– Ниче не ужасная. Я понимаю тебя, так странно видеть, что история повторяется на твоих детях. А пока что не в Эдинбурге, а это у тебя дома вечером будет толпа бухих подростков, так что пей давай! Если не можешь остановить движение, надо его возглавить! Выпьем еще, дорогая! Когда еще, как не сегодня, нализаться вдрызг и вдрабадан?

Спустя еще одну бутылку мы решили, что нам достаточно и нужно прогуляться, чтобы проветрить головы.

– У нас-с-с фсе-е-е получилос-с-сь, – свистел пьяный Саймон, – с-с-сами не знали, че-е-е творили-и-и, ваще че к чему, но у нас-с-с получилос-с-сь как-то, да?

– Ага, – пьяно согласилась я, – ус-с-е как-то с-с-само вышло.

Среда, 21 августа

В последнее время я частенько предавалась печальным размышлениям о том, как будет странно остаться в доме одной с Питером, Джейн уедет и даже не будет вспоминать, как я там без нее, а еще чуть-чуть и Питер тоже свалит из дому насовсем, и вот тогда останусь я совсем одна-одинешенька. Но тут у нас на неделю поселилась Персефона, и всю эту неделю меня донимали звонками Джессика и мать, потому что Персефона их блокировала, так что они названивали мне и все уши прожужжали, так что теперь можно сказать, что я прямо с нетерпением жду, когда же мой дом покинут проблемные подростки, перестанут хлопать дверьми, торчать в душе по сорок минут, скулить о несправедливости и непонимании, и наконец-то в доме наступит долгожданные порядок и тишина, и вещи будут лежать там, где я их оставила, и еда не будет испаряться из холодильника к моменту, когда я прихожу с работы вечером голодная.

Надо отдать должное Персефоне: все время, что она у меня жила, девочка была мила и покладиста, кроме тех моментов, когда я пыталась убедить ее поговорить со своими родителями, на что она с гневом говорила, что не будет с ними разговаривать, потому что они ее не слышат, и стремительно уходила из комнаты. Я ее очень хорошо понимаю, ведь сколько раз я пыталась поговорить о Персефоне с Джессикой и мамой, так те меня тоже в упор не слышали.

Но ситуация стала как-то проясняться сегодня, когда Джессика позвонила и потребовала, чтобы я отправила ее дочь домой, и пригрозила, что обратится в полицию и меня арестуют за киднэппинг – вот тут меня прорвало. Уж сколько раз я пыталась быть благоразумной с Джессикой, успокаивала ее и урезонивала, ради Персефоны и ради нее же самой, только бы она перестала бомбить меня звонками, орать на меня и плакать в трубку, но когда она заикнулась о киднэппинге, тут у меня терпение кончилось.

– ТВОЮМАТЬ, Джессика! – завопила я в трубку. – Если я сейчас выставлю ее за дверь, думаешь, она прямиком отправиться домой к тебе? Она же сказала, что домой не вернется, что будет жить у друзей или еще где. Ты должна быть мне благодарна, что твоя дочь находится у меня, в безопасности, ты знаешь, где она, ты знаешь, что за ней присмотрят и о ней позаботятся и что рядом с ней люди, которым она небезразлична, а ты все давишь, чтобы она сделала так, как угодно тебе. А ей восемнадцать лет и находится она у меня по своей воле, так что давай, арестуй свою собственную сестру за киднэппинг твоего совершеннолетнего ребенка. И можешь даже меня не благодарить, как-нибудь обойдусь без твоего спасибо.

– Если она будет дома, то мы сможем ей все объяснить! – не унималась Джессика. – Ты же своим попустительством только вредишь, ты ее поддерживаешь в ее сумасбродных планах. Я же всем ради нее пожертвовала, все ей дала, а она швыряет мне все в лицо!

– Пожалуйста, Джессика, прошу тебя, хватит говорить только о себе! Персефона ничего от тебя не требовала. Ты все это делала сама для себя. Она же не требовала в два годика: «Ой, мамочка дорогая, запиши меня в ту самую элитную школу, ведь я же мечтаю поступить на юриста в Кембридж». Это же была твоя мечта, ты же хотела слепить из девочки свое подобие! Но с детьми так нельзя! Придется смириться с тем, что они станут тем, кем хотят стать сами, а не тем, кем ты мечтаешь, и единственное, на что стоит надеяться, что они не просрут свои жизни. Джессика, ты сама выбрала дорогущую школу для Персефоны, нагрузила ее выше крыше дополнительными занятиями по своему усмотрению, но ты не можешь контролировать то, как она распорядится полученными знаниями! У тебя не получится! А если будешь давить, то потеряешь свою дочь, возможно навсегда. Но ты можешь отступить на шаг назад, признать, что сожалеешь, что не обращала внимания на то, что нужно было ей самой, и сказать ей, что любишь ее и поддержишь ее в любом выборе и начинании, и, может быть, тогда она скажет тебе спасибо в конце концов за то, что дала ей возможность выбрать хоть что-то самой.

Если ты ей разрешишь принимать свои решения, дашь ей время подумать и выбрать, кто знает, может она решит, что хочет-таки поступать в Кембридж. Вполне возможно, она решит стать юристом, но вряд ли она захочет быть корпоративным юристом, как ты, или же премьер-министром, как этого хочешь опять-таки ты, но есть же много других гуманитарных сфер, где нужны юристы. Но вот сейчас она хочет быть соцработником, и если это именно то, чем она реально хочет заниматься, или же она просто в отместку тебе так говорит, лишь бы тебя позлить, все равно это не важно, потому что тебе придется уступить и дать ей возможность набивать себе шишки, совершать свои собственные ошибки и учиться на них.

На другом конце стояло тягучее молчание.

– Джессика? Ты меня слышишь?

– Слышу. Я просто задумалась. Я не хочу потерять свою дочь. И уж, конечно, не хочу, чтобы она скиталась по друзьям и просилась на ночлег к чужим людям только потому, что она не может вернуться домой. Эллен, спасибо, что приютила мою дочь у себя на это время, я тебе благодарна. И да, это же ее жизнь. Просто… не знаю, что же я людям скажу? Все эти годы я говорила как о решенном вопросе, что Персефона идет на юриста в Кембридж. А теперь я буду выглядеть глупо.

Я вздохнула.

– Джессика, подумай об этом с позитивной стороны, ведь это же выбор Персефоны. Ты же можешь убедить людей в том, что Персефона сама выбрала что-то другое, а ты, как мать, рада и гордишься ее выбором.

– Но ведь это не так.

– А ведь придется убеждать людей, что так оно и есть. Ты злишься по большей части оттого, что тебе будет неудобно перед друзьями и коллегами.

– Да, наверное, – неохотно согласилась Джессика.

– Это никому не пойдет на пользу, – великодушно промолвила я.

– Вот только не надо обобщать, раз уж ты у нас такая умная, подскажи, как выбраться из этой ситуации.

– Легко. Просто говори всем, что если бы Персефона захотела, то она непременно поступила бы в Кембридж. Но она решила, что юриспруденция – это не для нее, ее больше интересует сфера, где она может приносить пользу людям напрямую, на личном уровне, и ты, как мать, гордишься своей дочерью, что у нее такие благородные желания и жертвенная натура и что она решила посвятить себя и свое образование на благо людям.

– Звучит высокопарно и недостоверно, – с сомнением протянула Джессика. – Думаешь, люди на такое поведутся?

– Если будешь говорить с убежденностью, то поведутся. Скажи, что она будет пересдавать экзамены на другие предметы, которые лучше подходят для ее новой специальности, и что ты восхищаешься своей дочерью, которая не такая, как вся современная эгоистичная молодежь, ведь Персефона думает о других, так? Будешь так всем говорить, глядишь, и сама в это поверишь!

– Ты серьезно?

– Слушай, давай представим, что лет так через двадцать подходит к тебе человек и говорит: «Боже мой, так вы мать Персефоны? Благодаря вашей дочери и тому, что она сделала для меня, я так много добился в жизни, я смог через все пройти и смог помочь другим людям, прям как когда-то Персефона, она ведь спасла мне жизнь, я бы без нее давно умер». Разве ты не будешь гордиться своей дочерью? Или же кто-то другой подошел бы к тебе и сказал: «О, так вы мать Персефоны, благодаря вашей дочери я смог превратить свои активы в несметное богатство и стал вести просто омерзительно роскошную жизнь и послал подальше всех нищебродов» (я смутно представляю, чем занимаются корпоративные юристы, но мне кажется, что не помощью маленькому человеку).

– А разве нельзя это совмещать? – с надеждой спросила Джессика. – Пусть будет юристом и волонтерствует себе в свободное время?

– Можно, но это не то, чего хочет твоя дочь, опять-таки, это то, чего хочешь ты. Послушай ее, услышь, чего хочет она. Ты можешь ее послушать? Реально тебе выслушать свою дочь? Если нет, то просто скажи ей, что любишь и поддержишь в любом ее начинании.

– Ладно, такое я могу сказать, полагаю. И потом… сказать людям, что она могла бы легко поступить в Кембридж, это же правда. Она же реально могла, это же не выдумка. Теоретически любой может туда поступить. Ладно, если пообещаю не орать на нее, ты сможешь убедить ее поговорить со мной?

– Попробую. Но обещай, если я уговорю твою девочку, то ты не будешь срываться на нее, окей?

– Обещаю.

После долгих уговоров Персефона согласилась поговорить со своей матерью. Впервые в жизни Джессика послушалась моего совета, можно было видеть, какой счастливой была Персефона после разговора с ней.

– Не знаю, как вы это сделали, тетя Эллен, но мама была нормальной. Она попросила меня вернуться домой и сказала, что поддержит любой мой выбор, и папа тоже. Она даже сказала, что сожалеет, что так меня ругала. Она говорит, что была сильно разочарована, но теперь она поняла, что ее разочарования – это ее проблемы, а не мои. Спасибо вам! Думаю, мне надо собираться домой.

– Я так рада, милая моя. Не забывай, там еще бабушка, с ней придется еще пообщаться, но мы вместе справимся!

Ну что, ай да я! Если останусь без работы, то пойду в переговорщики ООН. Раз уж мне удалось достичь перемирия между Персефоной и Джессикой, то я в мгновение ока наведу мир и порядок на Ближнем Востоке!

Персефона снова вернулась.

– Тетя Эллен, отвезите меня, пожалуйста, на станцию. Я даже не знаю, когда поезд отходит.

Да когда же это кончится, мне надоело быть водителем и справочной службой для этих неразумных подростков!

Четверг, 22 августа

И снова здравствуй, школа, мы тут снова, ждем результаты экзаменов Питера. Его аттестация за девятый класс. Он вообще не парился по поводу экзаменов, сколько я ни внушала, что эти экзамены важны и результаты будут сказываться на дальнейшей его учебе, так что, пожалуйста, сядь и занимайся! Но ему сняли гипс на прошлой неделе, так он радовался этому событию больше, чем Джейн своим выпускным экзаменам, я аж стала переживать, как бы он себе чего другого не сломал.

Из школы он выскочил намного быстрее, чем Джейн, и в отличие от своей скрытной сестры у него на лице было все написано, он лыбился во весь рот и скакал так, что машину чуть не сшиб.

– Все норм! – крикнул он. – Не одна Джейн в семье умная! Ха-ха! Пять пятерок, две четверки и одна тройка! Тройка по ИЗО. Вероятно, мои художественные таланты им не понять. Йух-х-ху-у-у! А можно Лукас и Тоби ко мне придут пиво пить?

– А… как же семейное торжество, обед с папой и мамой? – без всякой надежды, просто так спросила я.

– Обед – это круто, но давайте тогда обедать в пиццерии? Я есть хочу! А там сейчас акция, ешь сколько влезет! Мам, пацаны придут, ты нам купишь пива?

Я вздохнула, Саймон позвонил в тот приличный ресторан и отменил бронь, он-то надеялся отметить светским раутом академические достижения своего наследника, но не судьба, наследник изъявил желание поглощать в несметных количествах пиццу, потом «пойти подумать» в туалете, чтобы вернуться с блаженной физиономией и уплетать пиццу вновь.

Я сдалась, черт с ними, пусть пацаны жрут и пьют пиво дома. Но Тоби приволок с собой бутылку водки, и они все напились ершом до полной отключки, так что мне пришлось ночью подниматься к ним и проверять, дышат они или нет. Вот балбесы, обнять и плакать!

Пятница, 23 августа

Пошла я на работу сегодня полусонная после вынужденного бдения во время вчерашнего мальчишника, еще и настороженная, потому как именно сегодня нам всем предстояло узнать свою дальнейшую судьбу, останемся ли мы вкалывать дальше в своем цеху или же падем, погребенные под его завалами.

Прихожу я в офис, и что вижу: все ходят довольные, потому что все до единого получили письма по электронной почте, в которых их поздравили с успешным прохождением собеседований и продолжением трудовых контрактов на всеобщее благо.

Мне стало дурно. К сожалению, начальникам отделов таких писем счастья никто не рассылал, нас всех будут по одному вызывать на ковер к Эду и Майку, американскому большому начальнику, и объявлять нашу судьбу в индивидуальном порядке. До моего вердикта оставался час. Все вроде должно быть нормально. Пару дней назад я с Эдом ехала в лифте, так он был само дружелюбие и очарование. Определенно, он бы не вел себя так, будь моя судьба под вопросом. Не мог же он лицемерить с матерью, которую собирался выгнать с работы и обречь двух ее детей на голодную смерть? А вдруг мог? Тут ко мне в кабинет заходит Лидия, одна из моих сотрудниц.

– Разве не здорово? – начала она. – Ты всю дорогу нас успокаивала, что все разрулится, а я все равно переживала. Мне нравится моя работа, а после того, как ты разрешила мне гибкий график, так еще больше. Перестала чувствовать вину перед собственными детьми, что не могу вырваться с работы к ним на школьный концерт или спартакиаду. Я на собеседовании так им и сказала, что только благодаря тебе я и производительнее стала, и работаю намного эффективнее. Такое облегчение, что мы все остаемся. А у тебя собеседование когда?

– В десять.

– Ой, как же томительно ожидание, да? Бедняжка! Хотя чего тебе переживать. Если всех нас оставили, то тебя вряд ли уволят. Все наши сказали им, какая ты замечательная, как ты умеешь слушать и слышать и что на тебе здесь все держится. Все будет хорошо.

Несмотря на оптимизм Лидии, ожидание действительно было томительным. Что бывает, когда тебя сокращают? Раньше я никогда не подпадала под сокращение, но если верить телевизионным передачам, ты должен тотчас покинуть территорию, вынося в картонной коробке свои пожитки, фотки детей и растение со стола. Фотографий на столе я не держу, как и растений. Не приживается у меня зелень в горшках. Есть у меня огромный степлер и здоровенный дырокол в выдвижном ящике стола, могу их с собой прихватить, если придется освобождать офис. Я ими никогда не пользовалась – наш отдел против бумажного документооборота, – однако степлер и дырокол могут еще мне понадобиться в хозяйстве. Могу еще стибрить несколько ручек. Я тряхнула головой, что это я. Опять драматизирую.

Лидия права, непременно все будет чу-дес-но.

Наконец, на часах без пяти десять. Я направилась в переговорку, пришла первая. Осмотрелась, есть ли что стибрить здесь. Интересно, смогу ли я незаметно вынести интерактивную доску?

Подошли Эд, Майк, новая кадровичка, все возбужденные и радостные. Хороший знак.

– Какие планы на выходные? – спросил меня Эд.

Я начала говорить про то, что дочка собирается в универ, что сборы обдойдутся в немалую сумму, то есть ненавязчиво напомнила ему, что у меня на иждивении семья, и если они собрались меня сокращать, то, может быть, после этих моих слов им станет стыдно и они перестанут меня сокращать. Эд рассмеялся и сказал, что у него такая же фигня, но в Америке поступление в колледж обходится еще дороже.

– И тем не менее, Эллен, – вступил в разговор Майк, – спасибо, что пришла на встречу с нами. Как известно, сегодня мы должны поговорить о твоей позиции в компании. Ты в своем отделе провела отличную работу, сплотила разные команды в один дружный коллектив, который может работать как в кроссфункциональных группах, так и индивидуально. Ты можешь гордиться своими результатами. Однако, общаясь с твоими коллегами в ходе собеседований, мы также пришли к выводу, что твоя текущая роль тебе больше не соответствует.

– В смысле?

– Мы считаем, что твои уникальные таланты и умения используются не в полную силу, и потому мы хотим передать твою позицию Лидии. Ты для нее была хорошим наставником, так что она вполне готова взять на себя этот фронт работы и ответственности.

– Но если Лидия будет делать мою работу, то что буду делать я? – на мгновение у меня перехватило дыхание.

Должно быть и во взгляде у меня читалась паника, по крайней мере Эд сказал:

– За это не переживай, Эллен!

– Да, – сказал Майк, – мы как раз к этому и ведем. Как я уже сказал, на текущей должности твои таланты не проявляются в полной мере, компания не хочет терять такой ценный кадр в ходе оптимизации. Все твои сотрудники высоко отзывались о тебе, так хвалили за мотивацию, поддержку, за то, что видела в них самое лучшее и давала им возможность проявить себя и реализовать свой потенциал, в то же время уделяя большое внимание развитию у них технических квалификаций.

– Мы создаем новое подразделение, которое объединит группы в Калифорнии и Великобритании, оно будет отвечать за новые проекты, там будут работать самые лучшие, самые перспективные выпускники колледжей. Мы считаем, что лучше тебя кандидата на эту должность нет. Однако на этой позиции предполагается много командировок в США и больше работы, но все это компенсируется очень щедрым вознаграждением, включая корпоративную машину, медстраховку и, конечно же, повышение зарплаты. Тебе было бы интересно такое предложение?

– Если я откажусь, Лидия все равно получит мою работу?

– Мы с ней еще не разговаривали. Хотели сначала с тобой побеседовать и узнать, что ты думаешь, но нам кажется, что эта позиция просто создана для тебя. Что скажешь?

Я сидела громом пораженная. Сидеть там с открытым ртом и хлопать глазами было не очень профессионально, и такое замешательство подпортило бы тот идеальный образ меня, что они так цветисто обрисовали. С трудом собрала мысли в кучу.

– Мне надо подумать, – промямлила я. – Это… такое большое изменение. А степлер мне дадут?

– Не понял? – озадаченно посмотрел на меня Майк. – Какой степлер? Ты про канцелярию спрашиваешь? Ну, если тебе понадобится, наверно, найдется и степлер.

– Окей, – я пыталась напрячь мозги и спросить еще что-нибудь подобающее в такой ситуации, но, черт, кроме степлера в голове ничего не было. – М-м-м, а вот этот пакет? Это все? Торг уместен?

– Ну, компенсационный пакет уже достаточно щедрый, но если тебе необходимы детали, можем их обкашлять позже.

Я как представила, что мы с Майком сидит и кашляем, мне вдруг стало смешно и я едва сдержалась, чтобы глупо не захихикать.

– Ну вы меня прямо озадачили, мне надо хорошенько все обдумать, – сказала я. – Я дам вам знать, как только, так сразу.

– Отлично, – ответил Майк, – чем скорее, тем лучше. Будем ждать твоего ответа.

Спотыкаясь, нетвердой походкой я дошла до своего кабинета, мне не верилось, что это со мной происходит. Закрыв за собой дверь, я попыталась отдышаться, а то у меня от радости в зобу дыханье сперло. Майк дал мне какие-то бумаги (несмотря на оптимизацию, Майк предпочитает карьерные вопросы излагать на бумаге черным по белому, а не в электронном виде, так что мне обязательно нужен будет степлер на моей будущей работе мечты), я попыталась в них вчитаться. Держите меня семеро! Да это же не просто работа мечты, это же райское наслаждение, о котором я даже и мечтать не могла! А уж денег они предлагают столько, что мне и не снилось! Ясный перец, что я согласна, я что, крейзи? Было бы сумасшествием отказаться от такого! Я просто пыталась соблюсти приличия и выдержать паузу, чтобы не броситься звонить Майку и орать в трубку: «ДА! ДА! ТЫСЯЧУ РАЗ ДА-А-А!»

Телефон мой пискнул. Пришло сообщение от Питера. Ох ты ж, Питер! Я совсем про него и забыла. Джейн, понятное дело, сваливает из дома, но Питер-то остается. Ему только будет шестнадцать – смогу ли оставлять его одного дома, недели на две, пока буду за океаном изображать из себя важную и деловую бизнес-вуман? Вряд ли. Хотя… почему бы Саймону не выручить меня на это время? Он мне вообще должен по уши за все те годы в прошлом, когда он изображал из себя такого важного и занятого, и его занятость всегда была важнее, чем моя работа, но когда Питер сломал лодыжку и жил у него, они очень неплохо справлялись вдвоем, и потом отец с сыном стали больше времени проводить вместе, это им обоим пошло на пользу. Понятно, что в прошлом Саймон был не пришей кобыле хвост, но сейчас-то он изменился. И мои командировки будут лишь на несколько дней в месяц, так что вполне. Да. Саймон будет рад помочь, я уверена. Итак, одной проблемой меньше.

А собаки? Что мне делать с собаками? И с курицами? Ну, допустим, что собаки всегда могут остаться у милой сиделки на передержке. Эта женщина живет по соседству, и у меня есть подозрения, что собаки любят ее больше, чем меня, потому что она кормит их ветчиной и балует донельзя, так она будет счастлива кормить еще и моих куриц, а курицы уж точно не заметят моего отсутствия, им лишь бы корм вовремя подсыпали, а так скучать они по мне не будут. И если так совпадет, что и Саймону, и мне нужно будет уехать в командировку, так эта милая дама может корм задать и Питеру, какая ей разница, она же все равно будет приходить кормить куриц? Покуда у Питера стабильное подключение к интернету и запас замороженной пиццы, он даже и не заметит, что мамы нет рядом. Понятно, что ответственные родители так к своему ребенку относиться не должны, но такая возможность бывает в жизни раз.

Написала я Саймону и попросила встретиться после работы в пабе.

Когда я пришла, Саймон уже был на месте и даже заказал нам напитки.

– Как прошел день? – спросил он. – Ты же сегодня встречалась с боссами по поводу будущего компании? Выглядишь счастливой, полагаю, что тебя не уволили и тебе не придется срочно переквалифицироваться в вебкамщицы или что там сейчас в моде?

– Что? Ты о чем? Кто такая вебкамщица?

– Вебкам, онлайн-секс в интернете.

– Ну ты как скажешь тоже! И откуда тебе известно про такое? Сам небось без ума от такого?

– Нет, конечно, просто ты у нас живешь под камнем и ни о чем не знаешь. Читал про них в Guardian.

– Что вы говорите, а ты, оказывается, перестал читать Daily Mail? А с чего ты взял, что мне прямая дорога в онлайн-секс, если я останусь без работы?

– Прости, глупая шутка. Извини, не хотел тебя обидеть.

– Хотя мне надо с тобой поговорить о моей работе. Меня там продвигают. Предлагают просто первоклассную должность. Денег туча. И буду заниматься интересными проектами.

– Отлично, Эллен. Очень рад за тебя. Поздравляю! – встрял он.

– Погоди, это отличная часть, плюшки и все такое. Но мне придется много ездить в командировки. Вероятно, буду отсутствовать неделю-две каждый месяц.

– Вау, тяжело будет, но ты привыкнешь. Уверен, что тебе надо соглашаться. Вперед и с песней!

– За всем этим великолепием ты забываешь об одном нюансе, – заметила я.

– Каком? – не понял Саймон.

– Этот нюанс – наш сын, Питер.

– Точно. Ты же не сможешь просто так оставлять его на две недели одного?

– Нет, не смогу, – сказала я и выжидательно замолчала. Ну же Саймон, давай, не подведи меня.

– Так досадно, сделали бы они такое предложение годика через два, когда Питер окончит школу и поступит в универ, – сказал Саймон, качая головой в сожалении. – Да, в жизни редко совпадают наши желания и возможности, скажи?

– Ага, – мрачно выдавила я из себя. И как до него не доходит, что решение у него под носом? Почему он даже не догадывается, что есть простой и очевидный вариант, он просто сидит, вздыхает и сокрушается, что жизнь так несправедлива, и в его тупую башку даже не приходит мысль, что Питер может просто побыть у него то время, пока я буду в командировке? У меня начало подгорать.

– Ой, смотри, а мы все выпили, – заметил он. – Давай я еще закажу. Тебе то же самое?

Я даже не успела ничего сказать, хотя на языке вертелось что-то типа: «Ах ты ж матрас штопаный, это же твой сын, ну предложи ты, что он может жить у тебя!» Но Саймон уже подорвался и ускакал к бару. Вот гад. Если бы он посмотрел мне прямо в глаза, в которых читался ответ, он бы все равно не согласился помочь мне. И почему я должна молить о помощи? Вообще, это даже не помощь, у него такая же ответственность за собственного сына, что и у меня. С какой стати я должна просить каждый раз о помощи как о какой-то услуге? Эти непутевые отцы посидят с детьми часок, а потом начинают возмущаться, что они в няньки не нанимались, вот и вся помощь от них.

Если он и дальше будет продолжать вести себя как придурок, то я не буду унижаться перед ним и просить, чтобы он сделал хоть что-то для сына сам, без принуждения, по собственной воле. Саймон всегда так соскакивал. Вроде бы он заботится о детях, а на самом деле заботится только о себе. Тебе кажется, что он хороший, что он старается что-то сделать полезное, а он тут же отворачивается и плюет на тебя с высокой колокольни. Все наши сближения, подвижки и, признаюсь, даже какое-то потепление в отношениях за последнее время пошли сегодня вечером насмарку из-за его бесчувственности и душевной глухоты. Я стала собирать свои вещи, уже приготовилась сказать, что мне надо срочно идти домой, и тут он вернулся с большим бокалом вина и огромной кружкой пива.

– Вот я придурок! – сказал он, садясь за столик.

Я холодно на него смотрела. С этим не поспоришь. Я не хотела выслушивать его тупую историю, как он напортачил с заказом и перепутал напитки или что там у него на баре приключилось.

– Мне надо идти, – сказала я.

– Погоди. Подожди, мне надо тебе сказать кое-что. Ты же слышала, что я придурок. Стою я у стойки, думаю, как жаль, что ты не можешь принять предложение на работе, и тут до меня доходит: «Саймон Расселл, вот ты засранец, Питер же может жить с тобой, пока Эллен в отъезде». Так же нормально будет, если ни ты, ни Питер не против? – закончил он.

– Что, ты серьезно? – удивилась я.

– Ну у него же двое родителей. Почему же это несерьезно? Просто мне надо будет забить в телефон номер доставки пиццы, а еще телефон сантехника, чтобы приходил раз в месяц и прочищал канализацию для профилактики. Но ведь для тебя это же отличный шанс, тебе надо соглашаться. Если только Питер не против. Надо бы с ним поговорить тоже.

– Да, точно, – слабо согласилась я, до сих пор не веря, что слышу от Саймона такие слова.

– Нам придется быть постоянно на связи, заранее синхронизировать наши графики, но думаю, чуть организации и дисциплины – и мы сможем решить вопросы. Ты же всегда говоришь о правиле трех П и одного Х: Правильное Планирование Предотвращает Хаос. Еще рано уходить. Давай еще по одной выпьем. Надо же отметить твое продвижение по службе! Пришло твое время быть занятой и важной чудо-женщиной!

– Наверно, – ответила я, – только Питер про это еще ничего не знает.

– Узнает – обрадуется, я уверен, – весело сказал Саймон. – У меня же дома оптоволокно и подписка на Deliveroo, а у тебя нет.

Сентябрь

Суббота, 7 сентября

Ну вот мы с Джейн и добрались до Эдинбурга. Последние две недели я разрывалась между работой, где надо было все закончить и передать дела Лидии, прежде чем приступить к своим новым обязанностям, и домом, где надо было собрать Джейн к отъезду в Эдинбург, снять ей там жилье, купить все необходимое для обустройства на новом месте, а поскольку она будет снимать квартиру, а не жить в общежитии, то надо было ездить несколько раз в IKEA за постельным бельем-чашками-плошками-кастрюлями-полотенцами и прочими необходимыми мелочами для домашнего обихода.

В один из таких заездов у нас с Джейн возникла стычка, я пыталась купить ей мультиварку (только представь, как удобно тебе будет в ней готовить, все внутрь сложила-закрыла – и вот тебе питательный суп, на что она начала отбрыкиваться, что студенты не готовят себе супы, все просто запаривают лапшу), которая переросла в открытую свару в домашнем отделе ТК Махх, где я вцепилась в сковороду для гриля и божилась, что Джейн без нее никак, на что Джейн уперлась, что ни в жизнь ею пользоваться не будет, а я пыталась убедить ее: «Что, если тебе приспичит зажарить на гриле цыпленка, что ты будешь делать без сковороды?» А она орала, что ни за что ей не приспичит коптить на гриле гнилых цыплят, а если вдруг такое на нее найдет хотя бы один раз за четыре года в универе, то она пойдет и просто купит цыпу-гриль, и все.

Люди в магазине озирались на нас и им было невдомек, отчего гриль стал таким огнеопасным предметом обсуждения, а я решила во что бы то ни стало купить эту очаровательную сковороду, потому что Джейн не придется тогда бегать и покупать куру-гриль, она просто сможет приготовить все дома. Я с гордо поднятой головой направилась к кассам, за мной плелась Джейн, проклиная и гриль, и меня за то, что пытаюсь испортить ей всю жизнь в универе, где о ней будут говорить как о той чокнутой, что приехала со своим грилем, а я сказала, что она не понимает своего счастья, ведь это сделает ее самой популярной соседкой и студенткой, ведь только у нее будет гриль, и студенты всей квартирой могут жарить себе цыплят, когда только пожелают. Не помню, вполне возможно, что у нас даже произошла потасовка на кассе из-за того гриля.

Мне также хотелось приобрести другие вещи, так необходимые в хозяйстве, такие как телескопическое ведро («На что оно мне сдалось?» – «А вдруг в квартире не будет ведра?» – «И че?» – «Поверь, в студенческой квартире ведро – незаменимая вещь»), бутыль хлорки (я-то помню, какая антисанитария бывает в общажных квартирах), запас туалетной бумаги («Че, серьезно?» – «Еще спасибо мне скажешь за это») и бутылку водки («А вот тут от души, спасибо, мать»).

Несмотря на весь мой опыт и мудрость, накопленные за студенческие годы, Джейн от них отмахнулась и попросила предоставить возможность ей самой обставить свою студенческую комнату на свой вкус, я же ей напоминала, чтобы она запаковала трусы, много трусов, и может быть, пойти и купить ей еще нижнего белья, чтобы каждый день не стирать. Потом увидела, как растет гора ее сумок в коридоре, и подумала, что ведь мы еще чайник с тостером не положили в общую кучу, ведь бывает, что везет на мерзких соседей, которые начинают варить суп в электрочайнике или, что еще хуже, кипятить там свои трусы, я видела ролики в интернете, встречаются такие паршивцы, которые вытворяют подобную дичь в номерах отелей, кипятят носки и трусы в тамошних чайниках, потому я никогда не пользуюсь общими приборами в отелях, на что Джейн сказала мне: «Мать, ты совсем куку? Остынь!»

Даже на Питера произвели впечатление габариты отсылаемого с Джейн багажа, и он любезно предложил свои услуги по уничтожению съестных пайков, начиная с большой коробки печенья («Тебе пригодится эта коробка для начала знакомства и прикорма друзей!» – на что мне опять театрально закатили глаза).

Утром приехал Саймон, он вообще дар речи потерял, когда увидел, сколько ему придется грузить в машину (у него машина просторнее, чем моя, и потом, он лучше водит), он все поражался, зачем студентке Джейн такая гора хозяйственных товаров.

– Ты совсем спятила, Эллен! У нее же и хозяйства-то нет еще!

– Папа! Вот ты ей скажи! Она меня не слушает! Совсем спятила!

– Тебе все это пригодится! – не сдавалась я.

– Папа, мне не понадобится из этого больше половины вещей! – сказала Джейн. – Вот типа этой чуши! – она вытащила из кучи сковороду-гриль.

– Нет! – я отобрала у нее сковороду и положила назад в кучу. – Ты еще благодарить меня потом будешь за эту сковороду, когда станешь на ней поджаривать курочку.

– Какую курочку? – обалдело спросил Саймон.

– Просто неси все молча в машину, Саймон. Если ты настоящий мужчина, у тебя получится впихнуть все это в свою тачку.

Я знала, на какую мозоль давить, после такого подкола Саймон за двадцать минут перетащил всю гору к себе в тачку, потея и ругаясь на чем свет стоит. Машина Джейн оставалась дома по причине конской стоимости парковки в Эдинбурге, собаки уже гостили у своей сиделки (Джейн долго и слезливо прощалась с ними, обещала каждую неделю звонить по фейстайму), Питер убежал на остановку ловить автобус, который отвезет его к Сэму и Колину, у которых он будет жить, пока мы отвезем и обустроим Джейн в Эдинбурге. Итак, мы были готовы отправляться в путь.

– Подождите! – вспомнила Джейн. – Я же с курицами не попрощалась!

– Ой, а я тогда сбегаю в туалет по-маленькому, на посошок, – сказала я и побежала наверх. Саймон остался пукать в машине.

– И не надо меня торопить, сигналить и реветь мотором! – предупредила я его.

Наверху я остановилась на лестничной площадке перед комнатой Джейн, там все еще кисло пахло детским кремом в напоминание о визите Эдварда. Дверь в спальню Джейн была приоткрыта. А ведь она раньше никогда не оставляла ее открытой, всегда плотно закрывала, и посторонним вход туда был заказан, только иногда можно было зайти, если хорошенько попросить. Открыла настежь дверь, шагнула внутрь. Комната опустела. Постеры со стен сняты, горы косметики исчезли, никаких завалов одежды ни на полу, ни на кровати. И у меня внутри стало так пусто, как будто воздух из меня выпустили. Я была занята приготовлениями к отъезду, покупала всякое барахло от мыльниц до сковородок, и за этой суетой до меня не доходило, как же пусто и тихо стало в ее комнате, ведь моя девочка уезжает от меня, она выросла, стала взрослой, покидает родительский дом, оставляет меня. Я села на кровать, оглядела ее спаленку и зашмыгала. Так странно. Я вытерла глаза. Я буду очень сильно по ней скучать.

Слышу, внизу дверь с шумом открылась.

– Мам! – заорала снизу Джейн. – Ты там долго еще? Папа говорит, что ехать надо, а то попадем в пробку. Давай спускайся! – послышались ее громкие шаги, она поднималась наверх.

– Мам? Ты чего здесь делаешь?

Я шмыгнула и снова вытерла глаза, попыталась спрятать лицо, чтобы не показывать, что плачу, не хотела расстраивать Джейн перед дорогой.

Джейн села рядом со мной на кровать и обняла меня.

– Мам, не переживай, со мной будет все хорошо, – ласково сказала она. – Не волнуйся. Ты же всегда учила меня никогда не давать себя в обиду, не позволять другим издеваться надо мной, помнишь?

– Я что, прямо так выражалась?

– Ну в этом духе. Я не дам себя в обиду. У меня будет все окей, хорошо?

Я обняла ее крепко.

– Я люблю тебя, доченька, – сквозь слезы сказала я. – Я так тобой горжусь.

– Да, мама, я тоже тебя люблю. Ну давай уже поедем, а то там другие первыми приедут и застолбят самые лучшие комнаты и шкафы, поехали уже?

Мы спустились вместе, Саймон уже стоял в коридоре (который показался таким просторным без горы посуды и прочего багажа).

– Куда вы подевались? – возмущался он, я бежала за ним, на ходу складывая в сумочку очки, платочки, ключи и прочую нужную в дороге мелочь.

Он втопил так, что мотор взревел.

– Вот сумасшедший! – ругнулась я про себя.

Несколько часов спустя мы были уже в Эдинбурге. Мы с Саймоном не были здесь с того времени, как окончили университет. С той поры город немного изменился, появилась сложная схема улиц с односторонним движением, но Саймон настаивал, что он знает, как ехать, и что ему не нужны гугл-карты. Когда мы оказались в третий раз на одном и том же месте, Джейн уже была на грани истерики, она переживала, что все нормальные комнаты уже заняли и всех нормальных мальчиков разобрали (понятно, что она такого не говорила, но у меня и Ханны были именно такие опасения, когда мы с ней девчонками приехали на учебу в свое время. Хотя Джейн уже чатилась в вотсапе со своими будущими соседками по квартире и со своими сокурсниками – что хуже, чем было у нас с Ханной, потому что ты уже заранее знаешь, кто самый клевый парень и что его уже застолбили, а ты еще даже не добралась до места).

Наконец, мы нашли свою квартиру и забрали ключи. Куда ни кинешь взгляд, повсюду видны озабоченные родители, разгружающие скарб и пожитки своих новоявленных студентов-детей, а их отпрыски только и делают, что селфятся. Джейн не была исключением, пока Саймон не потерял терпения и не повысил голос: «Джейн, черт бы подрал эту коробку! Что в ней такое? У меня геморрой вылезет от таких тяжестей!»

– Там книги! – невинно заявила Джейн. – Пап, не загораживай мне вид на холмы, я хочу, чтобы Трон Артура был виден на заднем плане.

Наконец, все внесли в квартиру. Джейн въехала второй, мы с ней пошли на кухню, чтобы сразу забить лучшие шкафчики, но там уже хозяйничала студентка, въехавшая в квартиру первой. Все самые большие и вместительные шкафы были заставлены посудой и подписанными коробками, так мы узнали, что соседку зовут Хлоя. Она пометила своим именем и шкафы снаружи тоже, чтобы никто не посмел лезть на ее территорию. Мне она сразу не понравилась. Ну что же, в эту игру с разметкой территории я тоже могу играть – у меня был с собой блок стикеров и маркер, я налепила на второй по размеру шкаф большие буквы ДЖЕЙН. Хлоя сделала промашку и не застолбила комод с выдвижными ящиками – накося выкуси, хлоя еловая, – теперь это комод принадлежит Джейн, а Джейн и дела не было до размежевания и демаркации шкафчиков на кухне, она лепила себяшки как в последний раз. Саймон пытался отдышаться от подъема непосильных грузов и завалился на стул в углу.

– Нет! – взвизгнула Джейн, увидев, что я пытаюсь засунуть сковородку-гриль в шкаф.

– Да! – крикнула я. – Да, она будет здесь! Поздняк! Поставь чистящее для унитаза и отбеливатель в туалет, а ведро я поставлю под раковину. Запомни, где что лежит.

– Ма-а-ам, ну хватит уже! – заныла Джейн, тут на кухню зашли еще родители с новой девочкой, и в руках у них были короба со всякой всячиной.

– Здравствуйте! – улыбнулась я. – Я Эллен, это Джейн, а это папа Джейн, Саймон.

– Здравствуйте! Я Кэрол, а это Рейчел, а это мой муж Тони, – представила свою семью женщина. – Как здесь мило, не правда ли? Ой, Рейчел, а я и не догадалась захватить с собой стикеры и маркеры, чтобы ящики помечать.

– Возьмите у меня! – предложила я. – У меня этих стикеров завались, берите, не стесняйтесь.

– Спасибо, – сказала Кэрол. – Видишь, Рэйчел, у вас тут будет все хорошо, уживетесь.

Рейчел и Джейн не знали, куда им деться от этого обывательского мещанства, готовы были сдохнуть там же, тогда же.

– Конечно, – Джейн первая оправилась и начала командовать, – кухонька маленькая, всем места не хватает, мам-пап, почему бы вам не пойти к себе в гостиницу, а мы тут сами будем распаковывать вещи, я вам позже отпишусь, когда все заедут.

– Но мы же собирались все вместе поужинать. Мы же столик заказали.

– О-о, а вы тут ориентируетесь? Не могли бы подсказать какое-нибудь приятное место? Мы тоже хотим доченьку свою вывести на ужин, только совсем не знаем Эдинбург.

– Конечно же знаем! – начала я, но тут встряла Рэйчел:

– Мама, для этого все нормальные люди используют TripAdvisor. Зачем ты обременяешь других?

Джейн вытолкала меня из кухни и продолжала толкать к входным дверям. Там на пороге уже появилась четвертая девочка со своими предками, но Джейн выпихнула меня из дома, не обращая на них никакого внимания, она приговаривала, что напишет мне позже. Я не могла сдаться без боя, поэтому решила, что уж если позорить своего ребенка, так позорить до конца.

– Пока-пока, мой котеночек, мамуля тебя сильно-сильно любит! – прокричала я ей вслед, на что она мне показала средний палец и захлопнула дверь.

– Так, ну что будем делать теперь? – спросил Саймон. – Поедем забросим в гостиницу вещи и пойдем по старой памяти в паб «Под грушей»? А?

– А что, вполне! – ответила я. – Было бы здорово вспомнить молодость.

Я еще засомневалась, стоит ли идти с Саймоном в тот самый паб, где мы с ним познакомились. Быть может, не надо ворошить прошлое и вспоминать то, что уже давно быльем поросло?

На деле, однако, все вышло иначе. Идти в паб «Под грушей» в первую субботу нового учебного года было просто идиотской затеей. Уже на подходах к пабу было видно, что там не только груше, но и яблоку негде было упасть, так плотно туда набилась юная пьяная колеблющаяся во все стороны студенческая толпа. Нам оставалось только наблюдать за этим явлением природы из-за забора. Саймон вызвал такси.

– Забей, – сказал он, – дурацкая идея. Зачем пытаться воскресить прошлое и вернуться в молодость, когда можно наслаждаться настоящим и тем, что мы состоятельные взрослые люди, нам не надо кирять дешевый сидр и мешать теплую водку с колой, пока вокруг трутся потные первокуры. Едем в отель «Балморал» на коктейли!

Намного элегантнее и культурнее! За мартини и водкой со льдом (никаких оливок, я еще не такая старая, чтобы полюбить оливки) я призналась Саймону, что хоть и переживала за Джейн, за ее переезд на новое место, но в то же самое время я ей так завидовала!

– Только представь себе, у нее все еще впереди! – вздыхала я. – Вся жизнь только начинается, сколько перед ней возможностей, делай, что хочешь, будь, кем захочешь! Все эти новые друзья-товарищи, все это безудержное веселье! Правду говорят, что имеем, не храним, молодежь не ценит время, транжирит юность впустую!

– А сколько будет бодунищ, сколько нервов из-за учебы и экзаменов, сколько слез из-за парней, сколько тревог по поводу работы. Вот честно, положа руку на сердце, тебе бы хотелось торчать сейчас в душном пабе, где наступают на ноги и толкают в спину всякие потные парни? Или сидеть здесь в тиши и комфорте, потягивать дорогой коктейль?

– Последний потный парень, который толкнул меня в спину в том пабе, был ты, если помнишь, – сказала я.

– Что, правда, что ли?

– Да, и посмотри, чем это все закончилось.

– Ну, не так уж и плохо!

– Тогда, может, мне вернуться туда и попытаться себе нового мужа подцепить?

– А может лучше давай останемся здесь и возьмем еще мартини?

– Да, здесь мило. Так приятно, что можешь позволить себе пить в прекрасном месте. Назад дороги нет. Хотя я как-то туда возвращалась, был один раз у меня, помнишь?

– Когда это? Что-то я не припомню.

– Ну я же тебе рассказывала.

– Не, не помню.

– Что, совсем не помнишь? То было самое отвратное свидание. Я тебе о нем рассказывала.

– Ничего не помню, давай рассказывай сейчас, ты меня заинтриговала.

– Все началось с того, что мы набухались и пошли гулять с Сэйди.

– Сэйди – это такая грудастая чувиха, которая на меня виды имела?

– Да, только не такая уж она была и грудастая, да и на тебя ей было пофиг. Ну короче, знакомились мы с двумя немцами в баре. Может, поэтому я тебе не рассказывала. Уже звучит крипово. Потом Сэйди вообще развезло, и эти немцы помогали мне тащить ее домой. Они были очень вежливыми и обходительными, поэтому я одному из них дала свой номер телефона. Он на следующий день мне звонит и приглашает выпить с ним здесь, в «Балморале». Я его смутно помню, но видимо, там нечего было особенно запоминать, и мне он не сильно был по вкусу, но выпить в «Балморале» – это же не хухры-мухры. Что-то история получается дурацкая какая-то, вот говорю и саму аж клинит. Понятно, почему я тебе не рассказывала.

– Заканчивай, раз уж начала.

– Окей, ну короче, встречаюсь я с ним, он меня ведет сюда, покупает дорогую водку с тоником и говорит, чтобы я сидела и ждала его, пока они не закончат ужинать и не уйдут. Я в полном остолбенении, ничего не пойму, кто ужинать, когда уйдет, почему я должна ждать, но водка была такая дорогая, да еще этот тоник, так что я замолчала и сидела сосала свой коктейль. Потом он вернулся и повел меня в бальный зал, там я поняла, что он был учителем немецкого языка в одной крупной частной школе Эдинбурга, и в тот вечер там проходил выпускной бал для питомцев его школы, а я была его девушкой на балу! Вот такая история, просто ваще!

– И что было потом?

– Ничего не было, я не знала, как себя вести, то есть я не хотела быть грубой, но и мне претило, что меня пригласили втихаря на школьный вечер! Я сделала то, что всегда делаю в подобных неловких ситуациях.

– Начала нести дичь про выдр с пальцами во все стороны?

– Нет, тогда я этого еще не знала. Нет, я просто вышла покурить. А он стал нервничать, потому что ему нельзя было курить, там же эти дебильные дети на дурацком школьном вечере, и потому он меня повел в какую-то курительную комнату позади отеля. Я пошла и шла-шла-шла, не останавливаясь, пока не вышла из отеля и не побежала вниз по дорожке, на каблучках по мощенной булыжниками дороге. Ой, хорошо там стоянка такси была, ну как в старину были, помнишь, там я плюхнулась в одну машину и кричу: «Поехали!» Я же боялась, что он за мной погонится, схватит за руку и потащит назад, накажет меня, поставит в угол, заставит писать пятьсот раз предложение «Я не должна убегать от учителя немецкого, который любезно пригласил меня на школьный вечер!».

Саймон рассмеялся.

– Я прям так тебя и вижу, – сквозь смех сказал он, – скачешь на каблуках по улице, как будто черт за тобой гонится. Представляю твою физиономию, когда до тебя дошло, что ты на школьном балу с учителем немецкого танцевать должна.

– Ничего смешного! – обиделась я.

– Очень смешно, – не унимался Саймон и помахал приветливому бармену, чтобы тот повторил нам коктейли.

– Ну, забавно, – допустила я.

– Как ты думаешь, что он сказал, когда у него стали спрашивать, куда подевалась его девушка?

– Вот ты знаешь, меня это никогда не колебало, что он там сказал. Хотя, если подумать, бедный немец. Сам виноват, обманом приволок меня туда, так что пошел он к черту, фриц дурацкий. Может, не так уж и плохо не быть больше молодым. Мы же помним только хорошее, а все плохое забывается, мы же были такие раздолбаи, курили везде в доме, окурки тушили в еде, мусор повсюду, под столом вообще новая форма жизни шевелилась. Я должна радоваться, что из меня получилась зрелая ответственная женщина! – сказала я и промахнулась бокалом мимо рта, третий мартини полился по подбородку и шее прямо в бюстгальтер. – Уп-пс-с-с!

На телефон пришло сообщение от Джейн.

Мам, все щас идут по барам тусить, вы не против, если я с ними пойду, а вы с папой без меня поужинаете? Увидимся завтра до вашего отъезда XXX

Вот ведьма мелкая. «Вы не против?» Это же просто формальная фигура речи, она даже и не собиралась с нами ужинать, а обнимашки в конце текста пристроила, чтобы показать, что так бы и задушила нас, ведь таскаться по барам ей больше по вкусу.

– Саймон, – говорю я ему, – это же плохо кончится. Я помню эти переползания из бара в бар. Ханна, Сэйди и я однажды прибились к такой группе, что кочевала из бара в бар. Мы пытались их научить песне «Можешь ли ты на первом свидании?», но эти тупицы ничего не запомнили, тогда мы их бросили в каком-то вонючем баре на Каугейт. Нам нельзя ее отпускать по барам, это же опасно!

– Эллен, нам завтра домой возвращаться. Если ты ее сегодня не пустишь, она пойдет туда завтра. И запомнит, что ты ее не пускала, и потом припомнит это тебе. Надо сейчас уже отпустить ситуацию, отойти в сторону. Я прекращаю заказывать столики на себя и детей, ибо вижу, что я им не сдался, у них всегда есть вариант получше, чем со своим стариком сидеть в ресторане.

– А где ты столик заказал?

– Chez Jules, – Саймон назвал старинный французский ресторанчик, который славился лучшими стейками в Эдинбурге по разумной цене, двадцать пять лет назад мы часто наведывались туда, когда нам хотелось нормально поесть. И это бистро было местом нашего первого с Саймоном совместного ужина.

– Что, он до сих пор живой?

– Так точно. Ничуть не изменился. Даже меню такое же. Подумал, что покажу это место нашей дочери. Типа передам наши семейные традиции.

– Ой, а вдруг оно испортилось с тех времен?

– Ну пойдем и сами удостоверимся. Ты же сейчас переоденешься, и мы пойдем на ужин.

– Да, мне нужно переодеться, а то у меня весь перед в мартини. Да я и сама от мартини захмелела, надо будет поесть.

– Неплохая вовсе мысль, – согласился Саймон.

Немного время спустя, слегка протрезвев (я подумала, а не выпить ли мне чаю в гостиничном номере, чтобы окончательно протрезветь, но потом вспомнила, что сама учила Джейн не пользоваться общими чайниками, ведь там могли кипятить трусы прежние постояльцы), мы пошли пешком в ресторан. По пути нам встречались уже буйные компании первокуров, что кочевали шумной толпой из бара в бар, но Джейн среди них я не встретила, а то она бы нас никогда не простила, ведь получилось бы так, что мы следим за ней, она бы нас прокляла и запретила приближаться ближе чем на полкилометра.

– Господи, а я и забыла, как прекрасен Эдинбург, – со вздохом восхищения оглядывала я замок. – Иногда он представлялся просто волшебным, и мне казалось, что я живу в сказке, в хорошую погоду можно было умереть от захватывающей дух красоты.

– М-м-м, ну разве что за исключением Принцес-стрит, она просто убогая.

Я снова вздохнула. Вот Саймон всегда так далек от романтики, особенно когда он хочет есть, тут он еще и сварливым становится.

– Хватит тебе бубнить, пойдем уже поедим, авось подобреешь.

У старины Жюля ничего не изменилось. Официанты по-прежнему были все французы, эксцентричные и довольно вспыльчивые. Внутри было также сумрачно, из освещения лишь свечи в канделябрах из-под винных бутылей, можно было бы назвать это место простым подвалом, если бы там не витал неуловимый галльский шарм.

– Боже мой! Здесь все так же, как тогда. Мне кажется, мне снова двадцать лет.

– Что, правда? – с улыбкой заметил Саймон. – Что будешь пить?

– Да неужто ты собрался заказывать из винной карты, а не пить домашнее красное как в молодости? Я даже и не знаю, как и что выбирать. Мы же здесь никогда вино не заказывали.

– Здесь так же, как и везде, Эллен, ты же ходишь по другим ресторанам, то же самое.

– Да это понятно, просто здесь непривычно выбирать. Только не здесь. Давай закажем бутылку домашнего вина.

– Как скажешь. Что возьмем для начала?

– Чего? Для начала? Ты решил совсем вразнос пойти?

– Это называется зрелость, дорогая. Мы же зрелые взрослые люди. Каждый раз, когда ты завидуешь свободе и необузданной энергии молодости, не забывай, что дальше в жизненном меню идут более интересные предложения и более изысканные блюда.

– Да уж, неважное утешение за отвисшие сиськи и усики над верхней губой, – опять вздохнула я.

– У тебя усы как у пикантной лисы.

– Давай без комплиментов!

– Да я серьезно говорю, – запальчиво ответил Саймон. – Усы тебе придали бы пикантности, ты могла бы составить конкуренцию бородатой женщине из бродячего цирка. Я считаю, что ты могла бы сколотить целое состояние на своих усах.

– Ты заткнешься уже или нет? Ой, вино даже на вкус такое же, что и тогда, – едва проговорила я, закусывая картофелем дофине. – Ты же еще возьмешь вина?

Воздав должное французской кухне, в сильном подпитии мы выползли из ресторана.

– Дальше что делать будем? – поинтересовалась я.

– У меня план! – промычал в ответ Саймон. – Мы полезем щас на Трон Артура, прям в темноте. Это же традиция, все первокуры должны залезть!

– Тока мы с тобой не первокуры, а старперы бухие, – напомнила ему я. – И это далеко! Только представь, какое позорище будет, если мы с тобой там на горе застрянем или свалимся и ноги себе поломаем, будем звать спасателей, а на завтра во всех новостях: «Старики-разбойники расшалились и полезли на гору в поисках утраченной юности». Прикинь? Джейн нас не простит.

– Ой, да будет тебе каркать. Куда подевался твой дух авантюризма? Щас возьмем такси до Холируд-Парк, оттуда пешком пройдемся. Сама ж говорила, что тебе снова двадцать, давай, докажи!

Мы сели в такси, я продолжала вяло сопротивляться этой дурацкой идее, даже когда мы зашли в парк через боковую калитку – как и прежде, парк на ночь не закрывали.

– Саймон, я ваще против этой идеи, – возражала я, а он упрямо шел по парку и светил себе под ноги фонариком из телефона.

– Пошли, Эллен! Не бзди!

Мы проплутали по парку довольно долго, впереди маячил темной махиной Трон Артура, на вершину которого лезли в свете своих фонарей другие искатели приключений, нам же пришлось остановиться и признать поражение, потому что мы никак не могли найти начало дорожки, ведущей наверх. Я натерла ноги и уже стала трезветь от свежего ночного воздуха.

– С меня хватит! – запротестовала я, отбросила в сторону каблуки и села на землю. – Сдаюсь, мне не двадцать! Сжалься, молю!

Саймон сел рядом.

– А здорово ведь, правда?

– Да, было здорово. Все равно будто десяток лет долой. Но и вино тоже выветрилось, так что я трезвею.

– Это сейчас поправим, – Саймон полез в карман куртки и вынул из внутреннего кармана целую бутылку красного вина!

– Ты что, фокусник? – удивилась я.

– Нет, в ресторане взял, когда ты в туалете сидела, они мне ее открыли, а пробку назад вставили. Подумал, удивлю тебя, когда доберемся на вершину холма, но мы можем отпраздновать подъем уже сейчас, у подножия. Удивительно, что ничего не пролилось, – он протянул мне бутылку.

– Боже! Пить с горла? – я сделала большой глоток. – Ты реально хочешь повторить все, как в молодости? – меня передернуло, когда отдавала бутыль назад, – Бррр, а ведь я забыла, как по ночам в Эдинбурге бывает холодно, пока шли, было тепло.

Саймон снял с себя куртку и накинул мне на плечи.

– Ты зачем куртку снял, ты же замерзнешь! – стала я ругать его.

– Не замерзну, – сопротивлялся он, – вот сколько тебя помню, ты никогда тепло не одевалась, никогда не брала с собой нормальную человеческую кофту. Тебе пора переходить на одежду из флиса, не думаешь?

– Ой, даже не начинай! Дай сюда бутылку!

Меня опять передернуло. Саймон обнял меня одной рукой. Было, как ни странно, очень приятно и к тому же тепло в его объятиях. Так мы просидели некоторое время, пили вино из одной бутылки и смотрели на звезды.

– Эллен? – позвал меня Саймон.

– М-м-м?

– Хорошо, да?

– М-м-м.

– Ты что, уснула?

– М-м-м-м.

– Эллен, я тебя люблю.

Ну, я вам скажу, такое признание меня тут же вывело из приятного ступора, в котором я пребывала.

– Саймон! Ты сейчас все испортил. Не надо!

– Ну пожалуйста, дай мне сказать. Послушай меня. Кроме тебя у меня никого не было. И не будет. Я дурак, я был такой дурак, такой придурок, я тебя не заслуживаю и никогда не был достоин тебя. Ты можешь остановить меня, если считаешь, что я не прав.

– Да нет, все правильно говоришь в кои-то веки.

– Все верно, ты права, как всегда, я это заслужил. И я так сильно тебя люблю. Всегда любил. Знаешь, я думал, если я смогу еще раз тебе в этом признаться, то я сделаю это так страстно, так связно, но я, как обычно, несу околесицу. Эллен, когда я вернулся из Франции, после стольких месяцев, что не видел тебя, то понял, как только снова увидел тебя, то понял, что никто, кроме тебя, мне не нужен, но я не знал, дашь ли ты мне шанс, а потому решил, что наверно, лучше попробовать с кем-нибудь другим, вот поэтому я стал встречаться с Мариссой. А потом, когда я увидел тебя в свадебном платье, я понял, что ничего у меня с Мариссой не выйдет, потому что мне нужна ты. Я только о тебе и думал. Вспоминал, какая ты была красивая в день нашей свадьбы. Сколько нас всего ждало впереди. Прямо как сейчас, когда ты говоришь, что тебе как будто снова двадцать лет. Господи, мы были так счастливы тогда. И даже потом, когда были женаты и стали случаться ссоры, мне никогда не было плохо, потому что ты была со мной. А потом, потом я взял и все прошляпил, потому что думал только о себе, самодовольный, тупой болван.

– Слушай, ты сегодня исключительно истину глаголешь, – удивилась я.

– Да, ты была права. Когда жаловалась, что я не помогаю с детьми, не помогаю по дому, что всегда думаю сперва о своей работе и только потом о детях, о тебе, о семье, ты была стократ права, а я был законченный эгоист.

– Я говорила, что ты был эгоистичный, самовлюбленный, избалованный, вконец офигевший идиот, если точнее, – напомнила я услужливо.

– Да, так оно и было, я именно таким и был. И ты имела право так меня называть. И я все потерял, потому что был дураком, с тех пор, как ты меня бросила, не было мне счастья – я был глубоко несчастным человеком. Вот только в последние несколько месяцев мне стало легче. Мы с тобой стали проводить больше времени вместе, у нас появились какие-то общие темы, и мне стало казаться, что когда я с тобой, та ледяная глыба несчастья внутри меня стала таять.

– Как в «Снежной королеве»?

– Чего? Это ты про ту чудовищную недетскую сказку, где девочка окоченела от холода и умерла на пороге дома?

– Ой, все ты путаешь опять! Это про девочку со спичками. А я тебе говорю про Снежную королеву! Фуф, проехали! Что ты там еще хотел сказать?

– Когда ты рядом, все становится лучше. Да и тебе тоже… может быть, мне кажется, но я вижу, что ты тоже стала веселее и счастливее в последнее время. Мы за все годы брака столько не разговаривали, сколько за последние несколько месяцев. И мы же говорим обо всем. И даже сейчас, ты как будто бы помолодела, и я подумал… может быть, нам попробовать снова, может быть, я попробую признаться тебе, как тогда, в молодости. Признаюсь в любви, только без голубей.

– А вот за голубя спасибо.

– И может быть… может, мы попробуем снова? Ты и я?

– Но Саймон, нам ведь не двадцать лет теперь. И никогда больше не будет. И я не та девчонка, в которую ты тогда влюбился, и я даже уже не та женщина, на которой ты был когда-то женат. Назад дороги нет. И потом… я сама больше не знаю, кто я такая, я сама пытаюсь себя понять.

– Знаю. Я тоже через это прошел… и я тоже совсем другой человек. Я тоже изменился. Я стал сильнее. Ты всегда была сильной, но сейчас ты можешь справиться практически со всем в одиночку. Кроме разве что голубей. А я… я понял, что важно. Ты для меня важна. Мне важно быть с тобой. И с нашими детьми. Мне не нужно, чтобы мы возвращались в прошлое. Я хочу, чтобы мы двигались в будущее. Вместе. Чтобы вместе разобрались, кто мы такие.

Честно признаться, я просто одурела от услышанного. Такого я не ожидала, хотя услышать от него чистосердечное признание всех своих ошибок и своей вины было сродни катарсису. А последние несколько месяцев в его компании мне было реально хорошо. Он стал тем человеком, к которому я могу обратиться в любое время за советом или помощью. Тем, на кого можно было положиться. Он стал тем, с кем мне приятно проводить время, и даже, чего там греха таить, кого я хотела. Но настолько ли хорошо было с ним? Чтобы опять все вернуть на круги своя? Не начнется ли опять вся катавасия с самого начала и мы поймем, что опять двадцать пять и ничего не изменилось, все те же проблемы, все те же скандалы? Я ему так и сказала (кроме того момента, где я его хочу, незачем ему об этом знать).

– То были наши проблемы из прошлого, – сказал он, – мы же оба поняли, что изменились. Не буду обещать, что проблем не будет и что мы не будем скандалить. Но все будет по-другому. Все будет иначе, лучше. Я постараюсь сделать так, чтобы нам стало лучше. Теперь-то я понял, что над отношениями надо работать. Любовь – это же не вздохи на скамейке, не разговоры при луне, и не срывание роз в саду; над отношениями надо работать, и работать много. Я в свои двадцать лет считал, стоит только сказать «я тебя люблю» – и готово, мы живем счастливо до скончания дней своих. Но оказалось, что с этого все только начинается и вся любовь упирается в маленькие бытовые мелочи – выносить мусор, например, без напоминания.

– Боже, как романтично ты про мусор ввернул! – сухо сказала я. – Можно подумать, что ты хоть раз вынес мусор без напоминания.

– Вот именно, я про это и говорю! Теперь буду выносить. Больше не буду таким мудаком, буду брать на себя заботу о тебе, ты ведь тоже устаешь, я могу за тобой поухаживать, чаю налить, вина или джина, буду записывать твои любимые программы, пока ты в командировке.

– Ты опоздал с этим, сейчас ТВ-стриминг по запросу существует.

– НУ ТОГДА ДОСТАНУ ТЕБЕ СРАНОГО ГОЛУБЯ, раз уж на то пошло!

– Ой, вот этого не надо! У меня с голубями не срастается.

– Эллен, я готов снова писать стихи и посвящать их тебе!

– Слыхала я, какие стихи в вашей семейке сочиняют, прошу уволь, если и ты еще начнешь про свои физиологические жидкости и эмоциональные страдания сочинять, то боюсь, мы с тобой сразу же расстанемся. Ты вообще не способен на романтические поступки, да?

– Нет, не выходит из меня романтик. Но я пытаюсь! Вот, оставил тебе вина на донышке! Я буду оставлять тебе все последние капли из всех бутылок вина, что мы будем с тобой пить до конца наших дней!

– Уже что-то. Хотя я прям не знаю. Это такой важный шаг.

– Ничего страшного. Я просто тебя прошу… давай попробуем, дай мне шанс. Давай больше времени вместе проводить. Сперва просто как хорошие друзья, ну а потом дружба может перерасти во что-то большее. Не будем торопить события и бросаться в омут с головой, нам ведь спешить некуда. Просто дай мне шанс. Прошу.

– Но замуж я за тебя больше не выйду, – предупредила я, – что бы ты там себе ни придумывал.

– О, ты про это. А ты и не сможешь повторно выйти за меня замуж, я же бумаги на развод так и не подписал. Просто не мог себя заставить, так что технически мы все еще женаты.

– Саймон! Как ты мог! Я же тебе все подробно объяснила, а вдруг я улетела бы в Австралию?

– Я помню. Но мне кроме тебя никто не нужен был. А если ты захочешь выйти замуж за кого-то другого, то я обещаю, что сам сбегу в Австралию.

– Поверить не могу, что ты их не подписал.

– Я могу подписать, если тебе так хочется. Если ты на таких условиях согласна. Если я с тобой разведусь, ты согласишься со мной встречаться?

– Ой, давай пока оставим все как есть.

– То есть… в смысле, ты хочешь попробовать сойтись?

– Я… ну… – Я знала, что нужно сохранять здравомыслие. Знала, что, вероятно, это глупая затея. Знала, что не надо соглашаться, пока не обдумаю все хорошенько. Я ведь уже для себя решила, что мне не нужен мужчина по жизни, тем более Саймон. Мне было норм без мужчины, но когда я думала, что в моей жизни вообще больше никогда не будет Саймона, то от такой мысли мне становилось не очень-то весело.

В моей жизни было много вещей, без чего я могла спокойно обойтись, но их присутствие делало жизнь более приятной. Моя подписка на Netflix. Сифон для газировки Sodastream. Собрание сочинений Джилли Купер. Без ее книжек я бы не смогла прожить, они мне нужны – ведь в них сконцентрирована вся мудрость жизни. Если подумать, большинство вещей в нашей жизни нам не нужны. Они просто делают жизнь комфортнее. А нужен ли мне Саймон? Этот новый, более осознанный Саймон, а не Саймон в растянутом свитере? Думаю, что было бы неплохо, если бы он оставался в моей жизни. Я научилась справляться с жизненными невзгодами без мужчин, а теперь опять возвращаюсь в патриархат, но на своих правах и условиях. Однако значит ли это, что я предаю идеалы и принципы феминизма? Определенно – нет. И вот тут во мне опять проснулась та двадцатилетняя заноза, которая на все отвечала: «Да и черт с ним!»

– А и ладно! Давай попробуем!

Саймон аж подпрыгнул от радости.

– Правда? Эллен! Ты правда хочешь попробовать? Я так рад!

– Но сейчас мы пойдем назад в гостиницу. Уже поздно, вино кончилось, на траве роса, и я от росы промокла до трусов и продрогла до костей.

– А ты еще обвиняешь меня, что я не романтик.

– Можешь угостить меня чем-нибудь горячительным в гостинице, когда я переоденусь в сухое, но ничего больше. Односолодовый виски желательно, а не твой дешевый купажированный. И даже не надейся на продолжение банкета, а то смотрю, глазки загорелись, ничего такого сегодня не будет!

– Как скажешь. Я вообще не верю, что у нас с тобой это происходит, Эллен. Я тебя люблю. Я буду говорить тебе о своей любви каждый божий день до конца своей жизни. Я никогда больше не забуду говорить тебе о своей любви.

– Ты мне быстро надоешь своей любовью.

– Ну, тогда через день.

– Годится.

Мы поднялись и пошли из парка. Саймон держал меня за руку. Вдруг мне стало так спокойно, так хорошо, как будто бы моя рука должна была всегда быть в его руке. И потом, руки у меня закоченели, а у него ладони были горячие.

Декабрь

Пятница, 13 декабря

Три последних месяца пролетели так быстро, что я и не заметила. На работе царит хаос, много стресса и забот, но мне это доставляло какое-то запредельное удовольствие, никогда не думала, что можно работать в кайф. Меня там так качает, развивает и подтягивает, что я просто обожаю свою работу!

Отсутствие дома Джейн не так сильно меня удручает, как я опасалась. Только один раз у нас с ней вышел инцидент, когда она перестала отвечать на сообщения и я уже уверилась в том, что она померла, поэтому я начала бомбить ее соседок и пообещала, что не перестану преследовать их во всех соцсетях, пока Джейн не соизволит выйти на связь. Она тут же ответила коротким сообщением, что была «занята». На что я ей отправила матерную телеграмму в том смысле, что чем она там так занята, что не может найти минутку за целые сутки и ответить своей матери. Также я пригрозила ей смертельным позорищем в соцсетях, потому что могу отправить всем ее друзьям ее детские фотки. Эта угроза сработала (хотя кому я угрожаю, все равно бы я не стала отправлять ее детские фотки), потому что после этого она исправно отвечала на мои сообщения и более того, взяла за правило звонить мне раз в неделю!

В первый раз, когда она позвонила, со мной случилась паника. Я схватила телефон и стала орать в трубку как сумасшедшая: «Что произошло с тобой, доченька? Что такое? Куда ехать, чем тебе помочь?»

– Э-э-э, ничем, – ответила озадаченная Джейн, – я типа звоню просто так.

– А зачем ты звонишь просто так?

– Ну типа поболтать!

– Поболтать? – выпучила глаза я. – Ты звонишь мне, чтобы просто поболтать? По телефону? Чтобы поговорить?

– Да. А что, нельзя?

– Да нет, просто так необычно с тобой по телефону разговаривать. Как ты там? Ты хоть овощи ешь?

Она довольна своей жизнью в Эдинбурге. Соседки по квартире, кажется, неплохие девушки, и она с ними вполне уживается, уверяет меня, что пытается есть полезную пищу и даже как-то запекла на гриле брокколи (и почему это я дома никогда не запекаю овощи на гриле? так намного вкуснее, чем у меня). Мне было важно, что она ест хоть что-то из зелени, так что я пропустила мимо ушей ее колкости по поводу моих кулинарных способностей.

С Саймоном не получается не торопиться, оказывается, ни у него, ни у меня вообще нет терпения. Нескольких недель, что я была в командировке, Питер провел у Саймона, но когда я вернулась, то Саймон почему-то все время торчал у меня в доме, Питер не выдержал и усадил нас обоих на диван, чтобы «прояснить ситуацию. Мама, я не понимаю, что между вами происходит».

Питер возмущался, что ему влом паковать свои вещи, ехать к Саймону на неделю, потом возвращаться домой, но Саймон тоже едет за ним и торчит у нас дома, и «я-то не маленький, мне уже шестнадцать, и я не тупой, я же понимаю, что вы там мутите». Питер считал, что будет логично, если его оставят в покое и он не будет болтаться между двух домов, и пусть Саймон сам приезжает сюда, пока меня нет дома, к тому же это поможет сэкономить на сиделке для собак, на кормежке птиц, потому что он сам сможет их утром выгонять из курятника, а вечером загонять.

– Ну, по мне, план неплох, – согласился Саймон. – Но ведь дом принадлежит твоей маме, так что ей решать.

– Так получается логичнее, – согласилась я. – Если ты, Саймон, не против. И тебе, Питер, так тоже будет удобнее? Я ведь думала, что тебе нравится жить у папы, у него же там суперскоростной интернет.

– Это да, но меня напрягает здесь все отсоединять, потом тащить туда свои причиндалы, там подсоединять и повторять это каждый раз через неделю, – разошелся Питер. – Почему бы не оставить все здесь? Ты будешь уезжать в свои командировки, папа будет приходить сюда, а меня вообще никто не трогает и я никуда с места не двигаюсь, так будет зашибись всем.

– Ну а как тебе все остальное? – мне было неловко говорить об этом. – Ну, то что я с папой опять.

– Мне ваще все равно. Главное, чтобы вы там сильно не шумели. И не целуйтесь при мне, окей?

– Окей.

Вот так просто. Я решила, что Джейн тоже надо бы узнать о наших с папой отношениях, и рассказала ей, когда она позвонила в следующий раз.

– Знаешь, милая, у меня кое-кто появился.

– Папа, что ли?

– А как ты догадалась?

– Да по вам обоим было видно. Ну и потом мне Питер все рассказал.

– А ты что, с ним тоже общаешься?

– Пишем друг другу эсэмэски иногда.

– Ах, вот оно как. Ну и?..

– Ниче. Мне надо идти. У меня встреча в семь. Пока, мам.

Даже на Ханну, Сэма и Колина это известие не произвело никакого впечатления. Кажется, одна я вообще не ожидала такого поворота событий и все еще не могла прийти в себя. Мать Саймона, Сильвия, отзвонилась, сказала, что она так рада за своего сына и что она его предупредила, если он опять напортачит, то она его проклянет. Подумать только, Сильвия ведь всегда считала, что ее сын безупречный и идеальный, а если кто и виноват в нашем разводе, так это только я. Такие метаморфозы в моей свекрови были удивительны и трогательны.

А сегодня Саймон сделал предложение. Не такое, которое делают, встав на одно колено, а рационализаторское. Он сказал, что платить за квартиру, в которой он теперь редко бывает, это просто швырять деньги на ветер, так что он готов переехать ко мне в дом насовсем.

– А что будешь делать с квартирой? – запаниковала я. – Будешь продавать? А потом? А с домом как? Оформим в совместное владение? Я не могу, я не готова к такому, Саймон. Это мой дом, я за него выплачиваю ипотеку. И мне нужно мое собственное жилище, моя собственность. Ты опережаешь события.

– Ну, продавать я ее не буду. А сдам в аренду. Ведь глупо спускать деньги в унитаз там, если я сижу все время здесь? А деньги от аренды мы можем направить на выплату ипотеки здесь, оформим меня как субарендатора или как квартиросъемщика.

– Да уж, смотрю, шустрый ты съемщик, – я все еще была в панике.

– Ну я же ради тебя стараюсь.

– А как же квартира, тебе же она так нравилась, ты же всегда такую себе хотел, идеальную белую минималистичную коробку. Ты вправду хочешь отказаться от нее и вернуться в забитый барахлом и старьем дом?

– Но ведь собаки с птицами в мою квартиру не поместятся, так? И тебе нравится жить на земле. А что ты любишь, значит полюблю и я, поэтому мы будем жить здесь. И потом, у тебя ведь есть сарай. Мне так не хватает сарая.

– А-а-а, теперь понятно. Так ты ко мне из-за сарая переезжаешь. Тогда тебе придется пообещать, что в обмен на сарай ты никогда не будешь смотреть в доме своих дебильных «Махинаторов».

– Идет.

– Саймон, а ты серьезно говорил, что то, что я люблю, ты тоже полюбишь?

– Ну да, конечно. А что?

– Ну, я тут видела одну собачку…

– Эллен!

– Да ты послушай. Такая жалкая бедная собачка. Бордер-терьер, прям как Джаджи. Ей пятнадцать лет. ПЯТНАДЦАТЬ! Она совсем старенькая, ничего не видит и не слышит, а ее хозяин умер и никто не хочет ее брать к себе. Она в приюте такая одинокая и обездоленная, ей нужен дом, Саймон!

– Но тебя же не бывает дома, ты же в командировках всегда!

– А ты работаешь из дома сейчас. Ты только посмотри на нее! – я стала показывать фотки в телефоне. – Смотри, какая у нее мордочка! Она уже к Рождеству могла бы поселиться у нас. Нельзя оставлять такую бедняжку доживать свой век в приюте. И никто не хочет ее брать, потому что она совсем дряхлая. И потом, когда ты переедешь сюда, вас, мужчин, станет больше, мне же нужна женская душа для поддержки, для женской солидарности.

– Как же твои курицы, они очень солидарные в своем феминизме.

Я посмотрела на него с укоризной, ему ли не знать, против кого эти куры солидаризировались.

– Так, ну ладно, а что Джаджи подумает? – привел он еще один аргумент.

– Он привыкнет. Он же к Барри привык. А Барри вообще не станет возражать, он всех любит. И у него появится объект заботы.

– Ты не собираешься отступать, да? И это бессмысленный разговор. Ты давно все для себя решила и просто сейчас под видом дискуссии ставишь меня перед фактом.

– Точно. Альтернативой будет сценарий, когда я рыдаю все Рождество от мысли, что бедная старая собаня лежит в приюте на подстилке совсем одна. Хочешь такое Рождество?

– Нет, – вздохнул Саймон.

– Ты же сам только что говорил, все, что я люблю?

– Да, но тогда мы говорили о моем переезде сюда, о сдаче в аренду квартиры, и как это связано с еще одной собакой в доме, я не понимаю.

– Ну я же тебе рассказывала о своих планах на пенсии, и ты не возражал тогда против стаи собак.

– Да, но я не думал, что ты начнешь собирать свою стаю прямо сейчас. Думаю, нам надо будет обсудить твои планы на старость. Так, ну а как с квартирой? Решили? Я ее сдам, а сам перееду сюда?

– Да, решено, а Флору я заберу завтра.

– Какую Флору?

– Ну, собаню. Мою старую бедную собаню.

– Так ее уже и Флора зовут? Что за клички у твоих собак, всегда совсем не собачьи? Похоже, мы все порешали. Ничего не забыли?

– Да вроде нет, а Флора – очень подходящая кличка. Ей идет. Смотри, ну посмотри же на нее, она ведь прям вылитая Флора и все. Поедешь со мной забирать Флору?

– А у меня есть выбор?

– Ты ее полюбишь с первого взгляда!

Позже мы встретились с Ханной, давненько мы с ней не выбирались на наши пятницы-расслаблятницы. Ханна выглядит и чувствует себя намного лучше, чем несколько месяцев назад. Эдвард ходит в ясли, а у Чарли наконец открылись глаза, ведь раньше Ханна не жаловалась и молча страдала, делала вид, что справляется с ребенком и домом, но теперь до него дошло, сколько сил у нее это забирало, поэтому они наняли работницу, которая приходит два раза в неделю и помогает Ханне с уборкой по дому, и Ханна может хоть чуть-чуть отдохнуть. Чарли все еще работает допоздна, но когда он бывает дома, то впрягается и занимается своим сыном. Ханна не привыкла сидеть без дела, она решила, что высвободившееся время нужно посвятить саморазвитию, и поступила в универ, так что она теперь осознанная студентка и изучает математические науки и тащится от учебы.

Вторая бутылка подошла к концу.

– Я нарезалась, – едва проговорила Ханна. – Давай шотами заполируем.

– Ты что, сбрендила? – хрюкнула я. – Шоты – это ж самоубийство.

– Ну не-е-ет! – заржала Ханна. – Я ж теперь студентка, мне в обязон шоты! Две текилы! Обожаю шоты!

Было так здорово видеть, что Ханна вернулась в свое нормальное состояние, и к черту завтрашнее похмелье после шотов, будем пить, пока на ногах держимся.

Суббота, 21 декабря

Джейн приехала домой. Флора тоже дома, обживается. Как я и предполагала, Саймон от нее без ума. Фактически он заявил на нее права и называет ее своей собакой, даже обиделся на меня, когда я по ошибке закрыла Флору в гостиной, она не могла выйти и страдала там взаперти. Видя, как он хлопочет вокруг своей Флоры и кричит на меня, если я что-то не так сделала, на него невозможно сердиться, я ведь говорила, что он влюбится в эту собаню.

Приезд Джейн был очень волнующим, ведь снова вся семья в сборе, все мы под одной крышей впервые за долгое время (так еще и в увеличившимся за счет Флоры составе). Мы все вместе, скоро Рождество, и скоро настанет время волшебства и веселья, не это ли нужно для полного счастья?

Я встретила на железнодорожном вокзале заметно прибухнувшую накануне Джейн, которая тащила за собой огромную сумку с грязными вещами.

Мы добрались домой, тут Джаджи и Барри забились в экстазе при виде вернувшейся Джейн. Барри от радости буквально обоссал всю елку, Саймон хоть и орал на него и оттаскивал, но тут я начала кричать на Саймона, чтобы он не орал на моего пса, а он сказал, что не орал бы, если бы тот не стал ссать, где не надо, а я ему говорю, иди кричи на свою Флору, потому что она мочится повсюду в гостиной, а он орет, что это она из-за меня ссытся в доме, потому что я закрываю двери и она не может никуда выйти, так что его собаня ни причем.

– Ах, как же хорошо вернуться домой, – воскликнула Джейн, – здесь все по-прежнему!

Мы с Саймоном потупили глазки.

– Флора не виновата, – начал гундеть Саймон, он взял Флору на руки, потому что та не могла сообразить, где находится, из-за всего шума, лая, крика и новоприбывшей Джейн. – Флора хорошая девочка, ты же хорошая девочка, да?

– Барри тоже не виноват, – продолжала я спорить. – Он перевозбудился и он боится елки, всегда хочет ее свалить.

Джаджи посматривал на весь этот спектакль снисходительно.

– Так, предки, выдохните! Вам надо научиться обсуждать вещи по-взрослому, а не орать как придурки. Я проходила курс психологии, к вашему сведению. Вы оба могли бы стать клиническим примером, я вас в своей курсовой опишу.

– Нет, не надо! – взмолились мы с Саймоном. – Ты же не будешь своих родителей позорить!

– Окей, предки. Просто помочь хотела.

– А ты все время нас предками будешь называть теперь?

– А че?

– Ну как-то неприятно.

– А как вас называть?

– Ну, мама и папа, как раньше называла.

– Интересно, – задумчиво сказала Джейн и что-то записала себе в телефон, – очень интересно. Предки хотят, чтобы их воспринимали как индивидуальные личности и сопротивляются, когда их называют коллективным существительным. Хм-м-м.

– Джейн!

– Че?

– Не используй нас как своих подопытных кроликов.

– Чил, мать. Психология – это факультатив на один семестр. Но я могу вам с папой дать полезные рекомендации, как настроить вашу коммуникацию более эффективно.

– Не надо нам рекомендаций, спасибо! Я с твоей мамой нормально коммуницирую! – сказал Саймон. – Правда же, Флора? Мы же коммуницируем, как надо? Как надо, да, моя девочка, хорошая девочка, кто у нас хорошая девочка, а? – Флора только сопела от удовольствия. – Мне кажется, ей холодно, Эллен. Может, ей какой-нибудь свитер домашний завести и еще теплую попонку на выход? – с тревогой в голосе спросил Саймон.

Джейн внимательно посмотрела на него.

– Я нахожу твою привязанность к этому животному нездоровой, – объявила она.

– Ой, Джейн, не говори глупостей. Что нездорового, если человек сильно любит собак?

Несмотря на то, что Джейн раздавала направо и налево свои психологически выверенные рекомендации, мне кажется, ей самой не хватает навыков коммуникации, потому что пять минут спустя она чуть ли не подралась с Питером и он ей пожелал «Гореть в аду!», прям то, что надо было нам всем для атмосферы рождественского чуда и волшебства.

К моменту, когда мы все были готовы сесть за ужин – «Добро пожаловать домой, Джейн, разве не здорово, что все мы здесь сегодня собрались», – никто уже ни с кем не разговаривал. Меня достало, что Джейн ругалась с Питером, который забрал себе всю подливку, а Питер орал, что у него больше прав на добавку, потому что он здесь живет на полную ставку, а не наездами, как некоторые, Саймон орал на них обоих, чтобы заткнулись и молча жрали, что им дали, от всего этого крика Флора залезла на колени к Саймону и поскуливала оттуда (думаю, что скулила она от счастья, а не от страха, ведь Саймон кормил ее с рук говядиной, потому что «ей же ничего не достанется, ваши две собаки все у нее из-под носа утащат»).

Я с силой бросила нож и вилку на тарелку и крикнула: «Хватит! Хватит уже! Заткнулись все! Мы же здесь собрались, чтобы мило ужинать, как принято в лучших домах, а вы же, оглоеды, орете и пугаете собак, вы что, не способны хотя бы один вечер в году заткнуться и просто молча есть, и если вам ничего приличного не приходит на ум сказать, то молчите в тряпочку!»

Все умолкли.

– Прости, мама, – протянули виновато дети.

– Мама всегда права! Слушаемся ее! – Саймон хорохорился.

– Да, таки мама всегда права! Просто никто из вас не хочет этого признать!

– Ну, знаешь, был случай, когда ты…

– Ты же сама говорила, что ошибалась тогда…

– Заткнитесь все! Я права, и точка!

– Да, дорогая, – сказал Саймон.

– Хорошо, мам, – сказал Питер.

– Ну что ты, мам, попустись, – сказала Джейн.

Я налила себе еще вина.

Благодарности

Как и всегда, мне не хватит слов, чтобы описать, какие усилия огромной команды стоят за созданием этой книги – так много людей заслуживают благодарности, что если перечислять их всех, то придется написать отдельную книгу.

Прекрасная команда в HarperCollins заслуживает особого упоминания. Я всегда говорю, что работать с такими фантастическим профессионалами – это привилегия: их поддержка, помощь и воодушевление несравненны, я так им всем благодарна. Мой редактор Катя Хипстер, в частности, заслуживает похвалы как никто, за чудесную работу, которую пришлось выполнять в условиях локдауна дома с маленькими детьми, ее забавные рассказы не давали мне сойти с ума, особенно в тот Самый Худший День. Катя, ты мой герой, как и многие женщины, которые должны работать полный день, а еще учить своих детей из дома на дистанте и в целом не сгибаться под гнетом событий этого года. Джейн Хаттон также заслуживает моей самой искренней признательности за совет сократить те длинноты, когда я не могла остановиться и взахлеб писала про собак, про Луизу и патриархат. Люси Браун – одна из самых лучших издателей, с ней всегда радостно работать, она никогда не забывает подсказать, что необходимо упомянуть в очень важном интервью, а я потом звоню ей и признаюсь, что все сказала, кроме той самой важной детали. И она никогда не сердилась на меня, за что ей отдельное спасибо! Я также говорю спасибо Пэтти Эванс и Джули МакБрейн, у которых не только получается отличный маркетинг, но еще есть и отменное чувство юмора. Кэти Элтон и Оли Малколм помогали и поддерживали меня как всегда, ой, еще надо упомянуть Оскара.

Клэр Уорд и Том Гоулд – самые настоящие гении графического дизайна: на обложке каждой книги про маму им удавалось ухватить и передать самую суть повествования, я вам признательна. Я всегда радуюсь, когда вижу ваши яркие обложки, они мне очень сильно нравятся.

Спасибо Марку Олланду, моему терпеливому и многострадальному корректору, ведь ему пришлось бороться с моими навязчивыми привычками и пристрастием к отдельным словам (хоть, ведь, типа, на самом деле) и знакам пунктуации (без него все мои предложения заканчивались бы только восклицательным знаком)! Марку также пришлось смириться, как и когда-то моему школьному учителю английского языка, что грамматика и орфография у меня далеки от совершенства, как бы мне ни хотелось думать обратное… И, конечно же, огромное-преогромное спасибо Тому Данстану, Эли Гомер и команде отдела продаж, они делают все, чтобы книга попала на полки, где ее найдут мои читатели. Мэри Голди и коллектив склада в Глазго, ваша работа по дистрибуции и рассылке печатной продукции – в этом году это было очень тяжело – заслуживает самого глубокого уважения и благодарности. И наконец, безграничная благодарность Саре Хэммонд за координацию нашей большой команды, подчас это было сродни выпасу кошек, и за то, что не давала никому спуску и мы завершили наш проект в срок.

Пол Бейкер из агентства Headway Talent, мой любимый и надежный агент, – спасибо тебе за то, что терпишь меня, за все, что делаешь для меня, и прости, что познакомила тебя с кофейной текилой Patron XO Cafe накануне школьной спартакиады у твоих детей.

Спасибо всем, кто поделился рассказами на тему буйных малышей, которые стали частью образа Эдварда, особенно я признательна Джулии, у которой малыш спустил в туалет нижнее белье, а также тем, кто напомнил, какой ужас случается, если детский крем размазать по ковролину. Благодарю Росса Уотсона, я травмировала тебя историей о девочке со спичками, но ты выдержал это испытание и предложил альтернативный и более счастливый конец.

Всем моим друзьям, кто не дал мне сойти с ума, подставлял свое плечо, на котором я могла порыдать, наливал риоху, или джин, или чай, кто верил, что у меня получится, хотя я уже ни во что не верила. Я люблю вас всех, и я не смогу здесь перечислить всех, но я хочу сказать спасибо Элисон, Эйлин, Хелен, Катрине, Лизе, Мэри и Тане. А еще отдельное спасибо Линн, которая подарила мне фразу «чокнутая старость». Линда и Грэхэм, спасибо вам за все. А еще семья Далингов, в прошлом и настоящем. Я так счастлива, что вы есть в моей жизни.

И уж совсем наконец моя семья. Спасибо моим Бадди и Билли, которые сидели рядом и согревали меня, хотя служить грелками – это ниже достоинства гордых и благородных бордер-терьеров. Мой супруг, который готовит такие превосходные коктейли с мартини и мирится со всеми моими закидонами и капризами, я тебе благодарна, хотя ты мог бы и разрешить мне завести еще одну собаку. Спасибо, что давал пользоваться своим ноутбуком, чтобы я смогла закончить эту книгу, после того случая, когда я так осоловела от сочинительства и твоих мартини, что засунула свой ноутбук куда-то и потом не могла его найти. Ну и моим бесценным пупсикам – спасибо, что вы такие, какие есть, смешные и саркастичные, и что вам хватает только шести напоминаний, прежде чем вы соблаговолите разгрузить посудомойку и ответить, хоть иногда, на мои бесконечные и с каждым разом все более раздраженные эсэмэски.

Content

Джилл Симс
Почему мама снова навеселе

Январь

Пятница, 25 января

Февраль

Пятница, 1 февраля

Суббота, 16 февраля

Март

Пятница, 1 марта – день рождения Джейн

Понедельник, 4 марта

Апрель

Суббота, 6 апреля

Пятница, 12 апреля

Суббота, 13 апреля

Среда, 17 апреля

Май

Пятница, 3 мая

Суббота, 11 мая

Четверг, 16 мая

Суббота, 26 мая

Июнь

Среда, 12 июня

Суббота, 22 июня

Воскресенье, 30 июня

Июль

Суббота, 6 июля

Воскресенье, 14 июля

Понедельник, 22 июля

Четверг, 25 июля

Август

Суббота, 3 августа

Четверг, 15 августа

Среда, 21 августа

Четверг, 22 августа

Пятница, 23 августа

Сентябрь

Суббота, 7 сентября

Декабрь

Пятница, 13 декабря

Суббота, 21 декабря

Благодарности