Джефф Бриджес, Берни Глассман

Чувак и мастер дзен

Переводчик А. Когтева

Редактор М. Белоголовский

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Л. Разживайкина

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры Е. Аксёнова, Т. Редькина

Компьютерная верстка М. Поташкин

Фотография в 5 главе Jeff Bridges

Остальные фотографии, в том числе на обложке Alan Kozlowski

Jeff Bridges & Bernie Glassman

THE DUDE AND THE ZEN MASTER

Copyright © 2012 by Zen Peacemakers Inc. and Jeff Bridges

This edition published with by arrangement with Blue Rider Press, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2020

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается всем духовно жаждущим

Предисловие Джеффа

Дело было так… Однажды мой приятель Берни Глассман спросил:

– Ты в курсе, что многие буддисты считают Чувака из «Большого Лебовски» мастером дзен?

– О чем ты, черт возьми, говоришь? – ответил я.

– О, да, – сказал он.

– Ты, наверное, шутишь. Пока мы снимали «Лебовски», не было ни слова о дзен или буддизме. Братья[1] даже ни разу не обмолвились об этом.

– Ну-ну, – засмеялся Берни, – ты только взгляни на их фамилию: братья Коаны.

Коаны – это короткие истории в традиции дзен, которые обретают смысл только для того, кто видит, что жизнь и реальность – это совсем не то, что он о них думает. Большинство коанов были записаны в Китае много веков назад.

– «Большой Лебовски» полон коанов, просто звучат они на «жаргоне нашего времени», если цитировать Чувака, – продолжал Берни.

– О чем ты, приятель? Что ты имеешь в виду? – не понимал я.

– Да фильм просто усыпан ими, возьми, например, «Чувак просто есть» – очень по-дзенски, или «Чувака здесь нет» – классический дзен, или «Донни, ты не в теме», или «Ковер реально задавал стиль всей комнате». Да они там на каждом шагу!

– Ну и дела!

Вот теперь стоит сказать, что мой приятель Берни – мастер дзен. В начале 1960-х он оставил работу авиа-инженера в McDonnell Douglas, чтобы обучаться в Центре дзен в Лос-Анджелесе у своего учителя Маэдзуми Роси, великого японского мастера, который стоял у истоков традиции дзен в Америке. Берни стал одним из первых учителей-американцев. Он учредил общество «Дзен-миротворцы», а также строил дома для бездомных семей, центры для работы с детьми, находил жилье и медицинскую помощь людям, больным СПИДом, основывал компании (например, нехилую пекарню), чтобы дать рабочие места безработным. Эта пекарня однажды выиграла конкурс на лучший чизкейк «Нью-Йорк» и теперь поставляет брауни для Ben & Jerry`s Ice Cream. Берни считается одним из основных игроков в мире социально активного буддизма.

Я познакомился с Берни на ужине, который мой сосед устроил специально в честь него и Рам Дасса, автора «Будь здесь и сейчас» (Be Here Now) и многих других прекрасных книг. Сидя между этими двумя парнями, я наслаждался беседой. Мы с Берни быстро нашли общий язык, наши интересы во многом совпадали.

Вот тут и появляется «Лебовски». Берни уже давно задавался вопросом, как сделать учение дзен более доступным и понятным для нашего времени и культуры, более актуальным и близким к насущным земным делам. И он увидел, что «Лебовски» в этом отлично преуспел. Поэтому он спросил меня, не хочу ли я написать с ним книгу.

Я ответил просто: «Окей».

И вот что мы сделали. Мы отправились на мое ранчо в Монтане, прихватив с собой единомышленника, Алана Козловски, и устроили джем-сейшен: пять дней чистой импровизации. Алан фотографировал, записывал наши разговоры, делился мнением и т. д. Потом Ив, жена Берни, занялась расшифровкой записей. Мы встречались снова, обсуждали что-то по телефону, в скайпе, переписывались, и… в итоге получилась эта книга.

Для меня она своего рода змеиная кожа. Такую можно найти у обочины и смастерить из нее что-нибудь полезное, например ремень или ленту для шляпы. Сама змея при этом уже уползла по своим змеиным делам: пофлиртовать с другой змеей, перекусить крысой, сбросить еще один слой кожи и т. д.

Точно так же я воспринимаю кино. Экранная версия фильма – это змеиная кожа, которая, безусловно, может быть довольно интересной и ценной. Но сама змея – это то, что происходит в процессе создания фильма: отношения и опыт, который мы получаем. Я стараюсь раскрыться по полной, наладить связь с коллегами: с режиссером, актерами, производственной группой – мы все варимся в одном безопасном и дружелюбном котле, пытаясь делать свою работу. И нам нужно разжечь огонь под этим котлом как можно раньше, потому что наше совместное время – ограничено. Два или три месяца, иногда шесть – вот и весь срок для воплощения задумок. И в особенные моменты – поймать что-то, струящееся сквозь наши желания и намерения. Я обожаю, когда такое случается, а случается оно довольно часто, ведь съемочный процесс непредсказуем. Я думаю, что лишь поэтому я до сих пор снимаюсь в кино.

Настоящая «змея» этой книги – наше общение, работа с Берни, Ив, Аланом и всеми, кто нам помогал. Это была прекрасная возможность для танца, творчества, близости и свободы.

Надеюсь, вы проникнетесь.

Надежда – интересная штука, не так ли? Абсолютно безнадежное занятие – пытаться выключить надежду.

Джефф Бриджес, Санта-Барбара, Калифорния

Предисловие Берни

Меня всю жизнь интересовало, как можно выразить свою истину так, чтобы понял любой. Знаменитый японский мастер дзен Хакун Ясутани Роши говорил: «Пока ты не cможешь объяснить суть дзен любому рыбаку, ты понятия не имеешь, о чем говоришь». Около пятидесяти лет назад профессор Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе сказал мне то же самое о прикладной математике. Нам нравится прятаться от истины за умными словами или научным жаргоном. Существует пословица: «Часто истину зовем, но нечасто узнаем». Пока мы не познаем истину, мы не сможем помочь ни себе, ни другим.

Я узнал про Чувака, посмотрев «Большого Лебовски» на DVD где-то в конце 1990-х. Несколько лет спустя я познакомился с Джеффом Бриджесом в Санта-Барбаре и мы стали время от времени вместе «зависать», как он любит выражаться, часто раскуривая сигары. Джефф снимается в кино с самого детства. Людям меньше известно о его почти столь же продолжительной работе по борьбе с голодом в мире. Раньше я был авиаинженером и математиком, но все же бóльшую часть жизни преподавал дзен-буддизм; на этой почве мы и пересеклись, обсуждая не только медитацию (о ней большинство людей думают при упоминании дзен), но и «дзен действия» – дзен свободной жизни в этом мире без причинения вреда, освобождении себя и других от страданий.

Вскоре мы обнаружили, что в наших разговорах часто присутствует еще один загадочный персонаж, некто по имени Чувак. Нам обоим понравился стиль его рассуждений. Забавно учиться у кого-то, кого ты не видишь. Правда, его слова настолько многозначительные и емкие, что им порой необходимо толкование. Так и появилась эта книга.

Пусть она ему понравится и послужит на благо всем живым существам.

Берни Глассман, Монтагю, Массачусетс

Просто кинь этот чертов шар, приятель!

1

Бывает, ты ешь медведя, а бывает, медведь ест тебя

Джефф: Снимаем мы, значит, «Большого Лебовски». Все, кто видел фильм, в курсе, что Чувак и Уолтер увлекаются боулингом, так? Я в прошлом немного играл в боулинг, но не был таким уж экспертом, каким должен быть Чувак. Так что братья Коэн наняли тренера по боулингу, чтобы тот научил играть Джона Гудмэна, Стива Бушеми и меня. Тренер был чемпионом мира, и его сопровождал ассистент.

Я спросил у тренера: «Как, по-твоему, может играть Чувак? Он долго готовится, ловит настрой? Или он похож на Арта Карни в сериале “Новобрачные”?»[2] Когда героя Арта просили подписать какой-нибудь документ, герой Джеки Глисона говорил ему: «Нортон, поставь здесь подпись». Тогда Карни начинал мяться и елозить, и это продолжалось до тех пор, пока Глисон не взрывался: «ПОДПИШИ БУМАГУ!» Поэтому я и спросил тренера по боулингу, может ли Чувак вести себя подобным образом.

Тут его ассистент начал ржать, да так, будто сейчас описается. Тренер замотал головой, закатывая глаз – он явно был очень смущен, и я спросил, что происходит.

– Ничего, ничего, все в порядке, – сказал ассистент.

– Ладно, расскажи ему, – ответил тренер.

– Нет, ты расскажи.

В итоге тренер рассказал свою историю. Оказывается, давным-давно он пытался катать шары как в книге «Дзен и искусство стрельбы из лука»[3]. Книга учит, что нужно полностью отпустить свое эго, чтобы попасть в яблочко. Если ум спокоен и чист, все кегли уже практически лежат в тот момент, когда игрок отводит руку назад для броска. Тренер по боулингу пытался поймать этот настрой, но выходило так, как у Арта Карни. У него были свои приемчики, чтобы освободить тело от напряжения, например ритуальный танец, который продолжался пять – десять минут – и это посреди соревнования. Его товарищи по команде тем временем сидели на скамейке и подобно Джеки Глисону орали: «ПРОСТО КИНЬ ШАР!»

Дела пошли настолько плохо, что он вообще не мог расстаться с шаром. Просто не мог заставить себя отпустить руку и сделать бросок, потому что еще не достиг нужного «настроя». В конечном итоге он отправился к психотерапевту, и они прорабатывали эту проблему.

– И что теперь? – спросил я.

– Я просто кидаю этот чертов шар! И ни о чем не думаю.

Мне это понравилось. Вам не кажется любопытным, что во всем фильме мы ни разу не видим, как Чувак играет в боулинг? Так, может быть, проблема в «думании»? Все мы в этом спецы, да и мозг как бы нужен для того, чтобы думать.

Берни: Проблема – не в «думании». Мы зависаем, потому что ожидаем определенного результата или хотим достичь в чем-то совершенства. Мы можем настолько зациклиться на этом, что больше ничего не способны сделать. Ставить цели – это нормально; что мне не нравится, так это застревать в ожиданиях или привязываться к конечному результату. Вопрос в том, как быть свободным в игре.

Джефф: Просто кидать чертов шар!

С этим вроде бы ясно, но иногда я все равно слишком беспокоюсь. Когда я был маленьким, то довольно сильно заикался. Даже сейчас порой заикаюсь, когда чувствую, что хочу поделиться чем-то, но у меня не получается правильно выразить. Я волнуюсь, и это еще больше все портит.

В кино такое тоже случается. Я часто беспокоюсь перед съемкой важных сцен: Как я буду играть это? При этом работа над менее значительными сценами, в которых я полностью уверен, не вызывает никаких трудностей. Когда наступает день съемок, большие и важные сцены идут как по маслу, а с маленькими возникают проблемы. И вот я думаю: «Все это время ты волновался не о тех сценах!» Марк Твен сказал: «Я очень стар и измучен неприятностями, большинство из которых так и не случились».

Мой брат Бо однажды познакомил меня с книгами Алана Уоттса[4]. Когда я только начал учиться в старшей школе, Бо дал мне почитать «Мудрость ненадежности» (The Wisdom of Insecurity). Позже я читал и другие книги Уоттса, слушал его записи. Мне всегда нравился Уоттс, потому что он не был помпезным, не считал себя гуру или кем-то подобным, не пытался ни в чем тебя убедить, ему просто нравилось делиться своими мыслями. Одна из них состояла в том, что, если ты будешь ждать, пока у тебя появится вся необходимая для действия информация, ты так никогда ничего и не сделаешь, потому что информации в мире – бесконечное количество.

Берни: И она к тому же постоянно меняется. Вот почему не имеет смысла привязываться к результату. Только как к нему не привязываться?

Джефф: Просто кидай этот чертов шар! Просто сделай это. Нырни и посмотри, куда это тебя приведет.

Однажды я работал с Сидни Люметом[5] над фильмом «На следующее утро». Моей партнершей была Джейн Фонда. Его метод состоял в том, что он дважды за день прогонял весь фильм целиком. Сидни размечал границы площадок для сцен прямо на полу зала, чтобы мы чувствовали пространство, в котором будем играть. Самое главное указание было следующим: «Я не хочу, чтобы вы показывали, как вы это сделаете. Я хочу, чтобы вы это сделали. Не экономьте силы. Выучите текст, насколько сможете, оторвитесь от сценария и просто сделайте это».

Сидни и сам был актером. И он не боялся репетиций. У некоторых актеров и режиссеров есть страх, что если слишком много репетировать, то во время съемок все будет тухло. Во время репетиций ты будешь на высоте, свежим и естественным, а к моменту съемок зачерствеешь и просто будешь повторять то, что делал раньше. Я понимаю это беспокойство. Я тоже хочу, чтобы камера запечатлела то, как я раскрываю персонажа, а не как воссоздаю открытое или наработанное несколько дней назад. Меня восхищает такая манера не заигрывать со зрителем, я и сам стремлюсь к тому же; зритель – это просто муха на стене. Если мы спонтанны, то просто оргазмируем, и получается именно то, что нужно.

Сидни тоже хотел, чтобы все было свежо, но у него был другой способ этого достичь. Я думаю, он просто практиковал с нами оргазм, – практиковал не-практику. Во время репетиций он хотел, чтобы ты вжился в роль и вложил в нее всего самого, без остатка. Каждый раз, проделывая это, ты открываешь какие-то мелочи, которым позволяешь развиться в следующий раз. Ты повторяешь это снова, снова и снова и все равно возвращаешься к пустоте, к тому моменту, когда еще ничего не понятно. В этом и заключается ловушка. Если ты не можешь вернуться к пустоте, ты просто проговариваешь слова, вместо того чтобы делать работу. Механически повторяешь, а не открываешь их заново каждый раз.

У Сидни мы учились каждый раз начинать с нуля. Дважды в день мы прогоняли весь фильм, погружаясь в историю, которую он рассказывал. Не забывай обычно сцены снимаются не одна за другой, то есть ты не следуешь ходу рассказа, хотя это самое важное. Когда ты снимаешь сцены не подряд, возникает опасность, что начнешь придавать слишком большое значение каждой сцене в отдельности. В таком случае легко забыть, что эта сцена – часть связной истории.

Когда мы прогоняли весь фильм от начала до конца, мы не корпели над каждой сценой, а просто шли дальше. Это была практика свежести. Сидни говорил, что только так можно «очистить луковицу»: с каждым разом мы открывали что-то новое, будучи целиком погружены в процесс.

И в день съемок все шло как по маслу. Мы надевали костюмы, приезжали на съемочную площадку, и каждая сцена занимала всего один или два дубля. Сидни собирал съемочную группу, приговаривая: «Ну, поехали, бубеле[6]», и мы приступали к следующей сцене. Съемки шли в хорошем темпе, и знаешь что? По ощущениям было даже свежее, чем во время репетиций, потому что мы были в костюмах и находились на настоящей локации.

Когда снимали «Такера»[7], Фрэнсис Форд Коппола дал отличное упражнение нам с Мартином Ландау. Наших героев в фильме связывают тесные отношения, так что Коппола сказал что-то вроде: «Парни, я хочу, чтобы вы вдвоем сейчас сымпровизировали. Мы сделаем это только один раз, но сделаем. И потом вам не нужно будет думать, как лучше это сыграть, потому что это раз и навсегда станет частью вашей личной истории, это будет в вашем мозгу. Я хочу, чтобы вы, парни, разыграли свою первую встречу. Вы встретились в поезде, вот ваши места». И он принес пару стульев, поставив их рядом. «Марти, садись здесь, а ты, Джефф, – на соседнее место. Отлично, парни! Мотор!»

Эта импровизация создала основу для всего фильма. Ты вкладываешься, вовлекаешься целиком и полностью, это становится частью тебя и в итоге все происходит, как нужно.

Берни: Люди очень часто застревают, потому что боятся действовать. Худший случай – это как у твоего тренера по боулингу: мы настолько привязываемся к конечному результату, что не можем сдвинуться с места. Нам нужна помощь просто для того, чтобы сделать следующий шаг. Но только жизнь не будет ждать.

Джефф: Нет смысла говорить себе «Я должен избавиться от ожиданий», потому что это тоже ожидание. Так можно попасть в полную неразбериху и путаницу.

Берни: Есть одна детская песенка, которая как бы подводит итог этому всему.

Джефф: Валяй.

Берни:

По течению грести

Весело веслом.

Плавно, лодочка, неси.

Жизнь – всего лишь сон[8].

Представь, что ты уже плывешь по ручью и при этом пытаешься разобраться, как это сделать. Мне сначала грести правым или левым веслом? А что делает плечо? А рука? Как будто Джо-многоножка с сотней ног не может разобраться, с какой ноги ему начать.

Джефф: Арт Карни из мира многоножек.

Берни: Этот никуда не доберется, так же как и человек, задумавшийся во время гребли. Пока он тормозит, обдумывая все возникшие вопросы, ручей подталкивает его течением вперед. И вот уже самому хочется подгребать, грести, грести, плавно плыть в лодочке по течению. Не делая из этого чего-то большого. Не ругая себя за то, что ты не являешься экспертом в гребле. Не изучая дикое количество книг, чтобы выяснить, как это правильно делается. Просто плавно греби в своей лодочке вниз по ручью.

Джефф: Весело веслом.

Берни: Да, это важно. Один английский философ сказал, что все космическое в то же время комическое. Делай все, что в твоих силах, но не воспринимай это слишком серьезно.

Джефф: Когда я был маленьким, мама записала меня на танцы. Я начал ныть: «Мам, мне еще рано на танцы», но она все равно заставила меня пойти. И мне понравилось. После первого занятия я подошел к ней: «Мам, смотри: я покажу тебе бокс-степ». Эти занятия научили меня не только танцевать, но и взаимодействовать с людьми, не имея конкретной цели. В конце концов ты никуда не торопишься, просто танцуешь. Годы спустя, когда мама провожала меня на работу, она приговаривала: «Получи от этого удовольствие и не воспринимай все слишком серьезно». У меня есть слово, которым можно описать многое из того, что я делаю. Это слово – «игработать»[9]. То есть я не играю и не работаю, а нечто среднее: игработаю.

Знаешь, игра – это необязательно что-то легкомысленное. Можно воспринимать симфонию Бетховена как что-то запредельно серьезное, но ее все равно играют. По-моему, это Оскар Уайльд сказал: «Жизнь слишком важная штука, чтобы воспринимать ее серьезно».

Берни: Для таких случаев у меня с собой всегда красный нос. Если мне кажется, что я начинаю слишком серьезно что-то воспринимать или что человек, с которым я разговариваю, слишком серьезен, я надеваю свой нос. Не имеет значения, что мы делаем или о чем говорим, соглашаемся друг с другом или нет, – нос все меняет.

Джефф: Цирк, да и только, дружище! Наше напряжение мешает буквально всему, кроме, пожалуй, самого напряжения.

Берни: Не получается быть заносчивым или помпезным, если ты надел нос. Я всегда говорю людям – если кто-то задевает вас, представьте этого человека с красным носом, и вам больше не захочется на него злиться. Весело веслом. Наша работа может быть очень важной, но мы не должны слишком серьезно к ней относиться. Однако мы привязываемся к какой-то мелочи и упускаем все остальное. Копаемся в своем уголке, а про полотно жизни забываем.

И еще одна вещь на тему «по течению грести весело веслом». Течения бывают разные. Иногда это водопад, иногда – отмель. Твой стиль гребли должен соответствовать ситуации. Нельзя грести по крохотному ручью так же, как при падении с Ниагарского водопада. Даже если это всего лишь ручей, может произойти что угодно: изменится ветер или течение – и все поменяется. Поэтому действительно важно делать все плавно. Не толкай лодку через силу, не пытайся никуда вырваться. Следуй за естественным ходом вещей. Спроси себя: «В чем загвоздка? Я хочу двигаться дальше, но мне что-то мешает. Как мне справиться с этим? Нужно подождать или продолжать плыть? Если ждать, то сколько: день, год, пять лет? Если продолжать, следует ли сменить курс?» Будь наблюдателем в ситуации и верь, что правильные вещи произойдут самым естественным образом. Иначе застрянешь на мыслях вроде «у меня ничего не получается, все не так».

Джефф: Мы слишком серьезно все воспринимаем. Мысли меняются точно так же, как ветер и вода во время плавания на лодке. Мысли ничем не отличаются от всего остального.

Мы с Кевином Бэконом недавно работали над фильмом «Призрачный патруль»[10]. Когда актеры начинали по привычке волноваться перед съемкой, Кевин оглядывал всех и с чрезвычайно серьезным выражением лица говорил: «Помните, от этого зависит всё!»

И все смеялись. С одной стороны, это, конечно, не так. А с другой – все ведь и правда зависит от настоящего момента и от нашего отношения к нему.

Если же говорить о лодках, то лодки тоже бывают разные. К примеру, лодка с парусом: я хочу приплыть к тебе, но ветер сдувает меня назад. Если я знаю, как танцевать с ветром, я могу использовать его силу, чтобы плыть сначала в одну сторону, потом в другую, потом в третью, пока наконец не доплыву до тебя. Если это гребная лодка, то работаешь преимущественно руками и плечами, но с парусом получаешь больше помощи от ветра и волн. Ты работаешь с разными стихиями, включаешь ум и восприятие, не опираясь лишь на силу мышц…

Похоже, я становлюсь слишком серьезным. Можно одолжить у тебя нос? Мне нужна носотерапия. Ноздри снизу, правильно?

Берни: Если, конечно, ты собираешься дышать.

Джефф: Мне нравится наблюдать за кем-то серьезным и упорным. Как комик Джеки Глисон. Он вызывает у меня смех, потому что я вспоминаю о собственной серьезности и том, как потешно это выглядит. Всегда проще увидеть кого-то другого в таком положении, это куда смешнее. Классика типа банановой кожуры или торта, размазанного по лицу. Почему это так смешит? От облегчения «Слава богу, это случилось не со мной»? Или здесь что-то другое? «Я невероятно серьезен. Я торжественно и степенно разглагольствую о…» БАЦ! ТОРТ В ЛИЦО! Это крах любой уверенности. Я думаю, нам смешно потому, что мы осознаем, что вот такая она, жизнь, – сама неопределенность.

Берни: Когда я учился на клоуна, мне дали наставника. Знаменитый клоун и общественный деятель Вэйви Грэйви[11] назначил им Мистера Ю-Ху (YooWho). Он координировал американское подразделение международной группы «Клоуны без границ», основанной в Барселоне. Ее участники работают по всему миру в странах, разрушенных войной, особенно с детьми в лагерях для беженцев. Я посещал эти лагеря несколько раз и заметил, что детям больше всего нравилось именно падение на банановой кожуре, а еще когда меня или Ю-Ху лупили по голове.

Когда я впервые встретил Ю-Ху, ему нужно было забрать какую-то компьютерную деталь из магазина в Беркли, Калифорния. Менеджер хотел показать коробку с программным обеспечением для другого клиента, пытаясь вытянуть ее из-под кучи других. Когда у него наконец получилось, то вся эта башня свалилась прямо на него. Ю-Ху улыбнулся, покачал головой и сказал: «Знаешь, мне нужно неделями тренироваться, чтобы получилось так же».

2

Они где-то там, дай взгляну еще разок

Берни: Поделюсь с тобой отличной практикой дзен. Встаешь утром, идешь в туалет, отливаешь, чистишь зубы, смотришься в зеркало и смеешься себе в лицо. Начинай так каждый свой день.

Джефф: Я, кстати, так и делаю время от времени. А дай-ка мне определение практики.

Берни: По течению грести весело веслом. Как и для лодки, для пробуждения нужно подобрать подходящие весла. Их я и называю практиками. Они бывают самые разные: дзен-весла, христианские весла, иудейские, мусульманские. Они могут и не быть связаны с духовностью или религией: просто творчество, семья, работа. Или это может быть смех над собой.

Джефф: Для меня практика – это всегда способ оказаться в новом пространстве. Мы постоянно делаем так в актерской игре, потому что каждый раз нужно вносить маленькие изменения: сыграй эту сцену так, а теперь – по-другому. Всякий раз, когда ты вносишь изменения, ты попадаешь в новое пространство.

Отец предложил мне сняться в «Морской охоте»[12], когда я был еще ребенком, и показал мне некоторые базовые актерские техники. Например, если мы вдвоем разыгрывали сцену, он говорил: «Не жди, когда я закончу говорить, чтобы мне ответить. Слушай, что я говорю, и отталкивайся от этого, когда будешь отвечать. Если я скажу свою фразу по-другому, то и ответить ты должен иначе». Или давал такое указание: «Пусть выглядит так, как будто ты делаешь это впервые». Или такое: «Выйди из комнаты, зайди обратно, но по-другому. Внеси небольшое изменение».

Когда медитируешь, тоже постоянно вносишь небольшие изменения, чтобы вернуться в пространство чистого бытия.

Берни: Большинство из нас не просто пребывает в пространстве бытия, мы все куда-то гребем, в направлении некой цели или к идеальному месту назначения. Только куда мы движемся? Где этот заветный берег?

В дзен мы говорим, что он прямо под нашим ногами. Все, что мы ищем: смысл жизни, счастье, покой – все уже здесь. То есть вопрос не в том, как мне добраться из точки А в точку Б. Вопрос в том, как мне добраться из точки А в точку А. Как почувствовать на своем опыте, что не нужно никуда добираться, что я уже здесь? Это заветное место прямо у меня под носом. Я уже на другом берегу. В буддизме его иногда называют Чистой Землей[13].

На практике бывает трудно понять, что ты уже здесь – в том месте, которое ты ищешь. Можно услышать об этом много раз, но все равно остается часть тебя, которая не верит. И ты продолжаешь трудиться, чтобы куда-то попасть. И как только ты там оказываешься, снова понимаешь, что место не то. И ты опять отправляешься к другому берегу. Как только ты прибываешь туда, место снова оказывается не тем, и все начинается сначала. Поначалу ты бываешь рад: «Ох‚ ну наконец-то я куда-то добрался, теперь-то я счастлив!» Но вот проходит время, и ты такой: «Нет, всё не то, на самом деле мне нужно было не сюда».

Джефф: Люди часто спрашивают меня о моем другом береге. Куда я хочу попасть, чем я хочу заниматься, хочу ли я быть звездой.

Но у меня этот «другой берег», по сути, не изменился. Меня забросило в будущую карьеру в возрасте шести месяцев. Отец был в гостях у друга Джона Кромвелла. Джон в тот момент снимал фильм «Компания, которой она владеет»[14], ему нужен был младенец в кадре, и отец предложил: «Вот, возьми Джеффа». Я никогда не хотел быть актером. Я даже сопротивлялся этому, так как мне казалось патриархальным и неправильным выходить в жизнь через дверь, открытую отцом. Мне хотелось, чтобы меня ценили за мои собственные таланты, а не за то, кем был мой отец. Я хотел делать что-то свое, но не знал, что именно, ведь меня всегда интересовало множество разных вещей. Можно сказать, что я сопротивлялся естественному течению своей жизни.

В то же время я бы сказал, что тем «другим берегом» для меня было и остается счастье. И я пришел к осознанию, что счастье – здесь, прямо у меня под ногами. Роберт Джонсон[15] писал, что слово «счастье» (happiness) произошло от «случаться» (happen). Счастье – это то, что непосредственно случается с нами, в отличие от того, что написано в Декларации Независимости, где утверждается, что каждый имеет право на стремление к счастью. То есть, если его у тебя нет, ты имеешь право его искать. Однако Джонсон говорит, что, как только мы начинаем искать его, мы его теряем. Что думаешь, Берни?

Берни: Тут все непросто. Все хотят быть счастливыми, хотят найти это место, где их ждет счастье, просветление и удовлетворенность жизнью. Вот о чем думает большинство людей, когда слышит слова «другой берег». Они ищут его в книгах, посещают лекции, находят гуру, верят в то, что кто-то или что-то должно помочь им достичь другого берега, другого пространства. Как Дороти из «Волшебника страны Оз», которая пытается добраться домой. Дом для людей — это место, в котором комфортно, безопасно и всё в порядке. Дороти проходит через всю страну, находит Волшебника и обнаруживает, что ее дом все там же, в Канзасе.

Джефф: В конце она говорит примерно так: «Чтобы найти то, чего действительно желает твое сердце, не нужно идти дальше собственного двора». А Волшебник оказывается жуликом, да?

Берни: Жуликом, но еще и приманкой. Это именно та идея, которая заставила Дороти прочесать всю страну Оз, и она же не дает нам покоя. Мы думаем, что нужное нам находится где-то там за радугой‚ пока не осознаем, что все уже и так под носом.

Джефф: Мы можем думать, что другой берег — то, чего мы должны достичь: славы, успеха, просветления. Но это мешает увидеть простую вещь: все, что нам нужно, у нас уже есть. Думаю, что Чувак — из тех, кому не нужно ничего достигать. Ему нравится нежиться в ванной, попивая «Белый русский» и слушая песни китов в плеере.

Он относится ко всему легко, принимает всё как есть. И в этом очень много благородства, ты не находишь? Люди говорят, что они ищущие, что они в поиске счастья, смысла, чего угодно. Я себя считаю нашедшим: все, что мне нужно, находится рядом.

Это с самого детства. У мамы была практика, которую она называла «время». Каждый день она проводила по одному часу с одним из троих детей. Когда наступал мой час, она говорила: «Чем займемся, Джефф?»

Я говорил, например: «Давай сюда свою косметику. Накрасим тебя как клоуна, а я буду монстром». — «Хорошо!» Или еще могло быть так: «Поиграем в космос. Ты — космонавт, под столом — космический корабль, а я — пришелец, который хочет тебя поймать. Давай позовем Томми поиграть вместе с нами?» — «Конечно, иди, позови».

Если вдруг маме кто-то звонил и ее звали: «Дороти, это тебя», она отвечала: «У меня время с Джеффом, скажи, что я перезвоню!»

Мама уделяла мне все свое внимание в течение этого часа, и так происходило с каждым из нас троих изо дня в день. У меня никогда не возникало ощущения, что она делала это из чувства долга. Это время подпитывало ее, она искренне любила проводить с нами время. Когда мы стали подростками, можно было просто попросить «Мам, помассируй спину», и тогда она целый час делала массаж. Когда я стал взрослым, то звонил ей по телефону и спрашивал: «Как насчет того, чтобы провести время со мной?» Ее безраздельное внимание было таким насыщающим. У меня никогда не было нехватки в общении с мамой, его у меня всегда было вдоволь.

Я был свидетелем благородных поступков моих родителей в отношении других людей. Вместе с отцом я снимался в «Морской охоте» и других фильмах. Ребенком я порой стеснялся его поведения. Например, помню случай, когда он снимался в телепередаче, а режиссер был очень рассержен и обходился грубо и неуважительно с ассистентом или оператором. Отец подошел к режиссеру и у всех на виду сказал: «Я останусь у себя в трейлере, пока ты не будешь готов извиниться перед этим парнем. Зайди и дай мне знать». Я просто сгорал от стыда! Но у него было подлинное чувство чести и справедливости, и он поступал так всегда.

Когда я стал взрослым, то понял эту радость, которую он испытывал от работы. Он обожал все, что с ней связано‚ и это было заразительно. Как только он появлялся на площадке, люди думали: «Этот парень так тащится от того, что он делает. Наверное, то, чем я занимаюсь, — тоже здорово». И всем становилось свободнее и легче, а это необходимо для того, чтобы родилось что-то новое. То есть даже если тебе приходится иметь дело с не очень радостными вещами, если возникают проблемы, которые вызывают злость или грусть, то ты всегда можешь попробовать не так мрачно к ним относиться. Тогда все складывается гораздо проще. Великодушие моего отца стало мне понятно, когда я вырос. И тогда я осознал: то, что приносит мне счастье, находится у меня под ногами.

Берни: При всем при этом я никогда не встречал человека, готового в любой момент сказать: «Вот оно. Берег, на котором я стою, и есть то самое место. Все, что мне нужно, находится именно здесь». Такой человек полностью присутствует в моменте, но я не встречал человека, который был бы таким всегда. Как бы мы ни старались, всплывают ситуации, от которых нам хочется поскорее избавиться.

Но, даже если ты куда-то направляешься, позволь сказать тебе вот что: всегда можно сменить лодку и набор весел. Допустим, ты достиг другого берега. И что теперь? Я доплыл сюда благодаря этой лодке и этим веслам, теперь буду их везде с собой носить. Разве это не странно? Я тащу за собой ненужный хлам. Вместо того, чтобы избавиться от него и освободиться. Проходит время, и мне снова надо переправиться на другой берег. Вероятно, придется найти новые лодку и весла. Возможно, другой берег ждет нас по ту сторону океана и прежняя лодка уже маловата.

Когда я начал практиковать дзен, другим берегом для меня было просветление. Я думал, что если обрету опыт просветления, то буду понимать все предельно ясно и стану счастлив. Первый опыт действительно показал, что все находится прямо здесь и сейчас и вот она, жизнь, как она есть, прямо в эту минуту, не нужно больше ничего искать. Но как бы ни было велико это осознание, оно все равно в каком-то роде было про меня. Мои поиски могли бы на этом закончиться — так у многих и происходит, но я продолжал работать и практиковать. Наконец я осознал, что практика и просветление бесконечны, поэтому переживания просветления будут происходить снова. И так как опыт просветления — это осознание того, что все в жизни взаимосвязано, он будет с каждым разом углубляться. Просветление начинается с осознания себя как тела и расширяется, пока ты не осознаешь себя как Вселенную.

По мере того как это понимание росло и ширилось, постоянно менялась и моя лодка. Я все еще медитирую каждый день, но мне пришлось освоить и другие практики, особенно когда я начал обучать людей, никогда не медитировавших раньше.

Джефф: Когда играешь в кино, приходится отпускать старые лодки постоянно. Делаешь сцену с первого раза, и тебе кажется, что сыграл великолепно. А потом подходит кто-нибудь и говорит: «Тyт какой-то мусор в кадре, что-то попало между объективом и пленкой, мы не можем это использовать». И теперь ты думаешь: «Вот дерьмо, я считал, все получилось, а теперь нужно снимать все заново. Ну, в прошлый раз вышло отлично. Давай-ка попробуем повторить». А на самом деле следует оставить эту лодку, отпустить прежние наработки и снова начать с пустого места.

Возьмем для примера тайминг. Можно подумать: «Смотри‚ ты держал паузу две с половиной минуты. Это было круто. Вот нужный тайминг. Но в следующий раз не факт, что это сработает. Потому что все меняется.

Берни: Чтобы добраться до другого берега, нужно с самого начала выбрать другой путь. Как будто выбираешь судно: на веслах, под парусом, с мотором…

Джефф: …Или подводную лодку, или пого-стик…

Берни: …Или глайдер. Мы выбираем транспорт и способ управления, то есть те практики, которые помогают добраться туда, куда мы хотим. Но вдруг возникает проблема. Что-то идет не так. Возможно, следует оставить лодку и задуматься: «Ага, вот оно как. С этой лодкой и веслами я оказался в плохой ситуации. На что мне их поменять, чтобы выплыть отсюда?» А плыть всегда есть куда. Это постоянная практика. Продолжай движение. Говорят, что жизнь идет своим чередом, но мы всегда можем выбрать, как и на чем плыть до следующего берега. И с людьми так же. Люди, влияющие на нас, похожи на лодки, которые переносят нас на другой берег. Когда мы выбираем новое направление, то часто выбираем и новую компанию.

Джефф: Разные люди оказывали на меня влияние в духовном плане в разные периоды жизни. В детстве мама давала мне почитать журналы Daily Word[16] Они и были моей основной духовной практикой, пока я взрослел. Их выпускает организация «Единство», христианская в своей основе, но при этом очень открытая. Думаю, они многое взяли из учения дзен. Мама передавала нам журналы и следила, чтобы все дети их читали.

Когда мне было восемнадцать, я отслужил десять недель в учебном лагере резерва береговой охраны США. Я впервые провел столько времени вдали от дома. В лагере тебя лишают всякой индивидуальности, усмиряют, унижают и дают тебе порядковый номер. Однажды наш командир сказал: «Итак, придурки, сегодня воскресенье. Те идиоты, которые хотят пойти в церковь, выстраиваются в одну шеренгу. А те, кто не хочет, — в другую. Чтобы весь день бегать по стадиону до посинения». Естественно, все выбрали церковь.

Священником в той церкви был мужик по имени Дон Харрис, и он сказал нам: «Здесь вы не на военной службе, ребята, вы в Доме Господнем».

Только представь. Мы в армии, нас унижают, ломают и размазывают по стенке, а он говорит, что мы в Доме Господнем, где индивидуальность и уникальность скорее приветствуется, чем подлежит уничтожению. Это маленькое напоминание так много для меня значило. Оно спровоцировало небольшое изменение, которое помогло мне переключиться на новый уровень понимания. Дон Харрис увлек меня христианством, хоть и не в традиционном смысле. Он рекомендовал мне книги вроде «Последнего искушения»[17] или «Спасителей Бога» (The Saviors of God) Казандзакиса[18].

Иногда он приглашал меня на службы петь и играть на гитаре. Однажды, будучи человеком не слишком упертым в отношении правил, он одолжил мне свою гражданскую одежду, когда нам дали увольнение‚ хотя показываться на людях в гражданской одежде служащим, вообще говоря, нельзя. Дон сказал, что хочет показать нечто убойное, и отвез меня в Сан-Франциско в «Авалон», на концерт Дженис Джоплин и Jefferson Airplane, задолго до того, как они стали знаменитыми.

Дон стал очень важным человеком в моей судьбе. Именно он десять лет спустя обвенчал меня и Сью.

Два других ключевых человека того времени — Берджесс Мередит и Джон Лилли. В начале 1970-х, после совместной работы в кино, Берджесс познакомил меня с Джоном. Джон Лилли знаменит прежде всего своей работой с дельфинами и исследованием межвидовой коммуникации, а также экспериментами с ЛСД. Исследуя природу сознания, Джон изобрел камеру сенсорной депривации: резервуар со свето- и звукоизоляцией, заполненный водой, в которой растворено почти 50 килограммов соли. Ему было интересно, как работает сознание, если органы чувств не получают стимулов извне.

Он спросил меня и Сью, сможем ли мы ему помочь в роли подопытных кроликов. Я надел гидрокостюм и стал похож на астронавта. Джон подвел меня к резервуару с водой и попросил три раза залезть внутрь и выбраться, чтобы запрограммировать мой ум на то, что я могу в любой момент встать и выбраться наружу, если захочу. Выполнив просьбу Джона, я снова погрузился в воду температурой 37 °C, которая из-за избытка соли стремилась вытолкнуть меня на поверхность. Мои уши оказались под водой, а лицо осталось на воздухе. Я слышал только, как бьется сердце, и больше ничего. Почти сразу ум начал суетиться: Джон какой-то странный. У него сиськи, что ли? Что он сюда подсыпал? ПАНИКА! Затем я поймал себя на том, что мой ум просто делает свою работу. И тогда я начал расслабляться.

По существу это был первый раз, когда я медитировал. Я думал, о чем бы подумать, как вдруг начал замечать все, что происходит со мной. Оказалось, у меня есть дыхание.

Потом я заметил, как много ментальной энергии и мыслей произвожу в этом резервуаре, даже без каких-либо стимулов извне. Ум стал как бы экраном, на который проецируются мысли и картинки, а сам я ощутил силу собственного намерения, контролирующую их.

Я провел в воде три часа. Когда выбрался, цвета и звуки, удивительные по красоте и насыщенности, захлестнули меня как никогда прежде. Я осознал, что проекции моего ума, такие отчетливые внутри резервуара, продолжают действовать и снаружи. Только здесь, за пределами камеры, не хватало пустоты. Поэтому проекции распространялись на все, что я воспринимал органами чувств, и уже было неясно, какая часть этой информации исходит от меня самого. Это очень полезное знание потом пригодилось мне в жизни.

Позже я общался с Аланом Уоттсом и, конечно, будучи ребенком шестидесятых, баловался наркотой. Уоттс, как и я, был из христианской семьи и даже пел в церковном хоре, прежде чем обратиться к буддизму. Так что ему была близка как христианская, так и буддийская мифология. Он, как и я, закидывался кислотой и не отставал от своего времени.

Думаю, каждый, кого ты встречаешь, становится твоим гуру, учит тебя чему-то. Но, как ты говоришь, если хочешь добраться до одного берега, а потом до следующего, нужно менять лодки, весла и людей, с которыми тусуешься.

Если уж мы заговорили о лодках, то мне нравится термин «транцевая пластина»‚ введенный в моду Бакминстером Фуллером[19]. Дело в том, что гигантским океаническим танкерам нужен мощный подводный руль, чтобы совершать повороты. Однако инженеры поняли, что для поворота такого гигантского руля требуется слишком много энергии, и придумали транцевую пластину — крохотный руль, прикрепленный к большому рулю. Маленький руль поворачивает большой руль, а большой руль поворачивает корабль.

Баки сказал, что каждый из нас — такая «транцевая пластина». Можно развернуть общество, только если понимаешь, что ты часть чего-то большего.

Мне нравится думать, что и ты, и я — «транцевые пластины». Мы хотим, чтобы люди вокруг нас поняли, что они тоже «транцевые пластины», и начали немного поворачивать гигантский руль, который направит этот корабль туда, куда мы все мечтаем двигаться.

3

Чувак, ты ведешь себя не по-чуваковски

Джефф: У контркультуры каждого поколения есть жаргонные словечки, обладающие поэтической мудростью: вкурить, улетный или грокать[20]. Еще одно такое слово — это карасс из романа «Колыбель для кошки» Курта Воннегута. Карасс — твоя семья в этой жизни, необязательно биологическая. В нее даже могут входить люди, которых ты терпеть не можешь, но вас что-то удерживает на одной орбите.

Слово «вкурить» означает больше, чем просто «понимать». Мне нравится вкуривать то, что происходит со мной в данный момент, нравится импровизировать с самим собой. Когда я напрягаюсь, то замечаю это и спрашиваю себя: «Ты точно хочешь быть напряженным? Ну, хорошо. Давай посмотрим, насколько сильно ты сможешь напрячься». Иногда эта игра увлекает меня до безумия. В актерской игре ты постоянно обманываешь самого себя, используешь воображение, чтобы достигнуть нужного эффекта. На самом деле для этого даже не нужно быть актером. Всегда можно играть со своим нынешним состоянием.

Но даже игра и эксперимент требуют практики. Подготовка очень важна для меня, особенно если я напрягаюсь или боюсь.

Берни: Практика играет важнейшую роль, если ты собираешься джемить с другими музыкантами, однако, когда вы начинаете джем, происходит то, к чему нельзя подготовиться. Все вдруг сдвигается — и возникает новая песня, новый рифф, и ты его подхватываешь, потому что это джем! Так бывает и в жизни. Я могу готовиться сколько угодно, но потом выхожу на улицу, поскальзываюсь на банановой кожуре и начинаю импровизировать!

Джефф: Жизнь будет подкидывать тебе повод за поводом, как это происходит с Чуваком. Справился с этим? Нá тебе еще! На него вываливается целая куча случайностей.

Если ты открыт, никаких проблем не будет. Взять, например, Орсона Уэллса. Много ли есть фильмов лучше, чем «Гражданин Кейн»[21]? Сколько ему было? Двадцать пять, когда он снимал это фильм? Боже! Грег Толланд, превосходный оператор-постановщик, тоже работал над съемками этого фильма. Орсон Уэллс даже пожелал, чтобы имя Грега появилось рядом с его именем в финальных титрах, настолько важной оказалась его роль в работе над фильмом. А Толланду ужасно нравилось, что Уэллс — новичок в кино и его воображение было таким живым. Уэллс ничего не знал о том, как нужно снимать. Я замечал подобное и за другими режиссерами-новичками. Они много импровизируют и пока не знают ограничений.

А еще интересно замечать, как разные люди, и я в том числе, реагируют на давление со стороны. Можешь себе представить, какое давление испытывает режиссер? Время и бюджет ограничены, каждый день приносит новую порцию проблем. Что мне делать? Никогда с таким не сталкивался. Сил все меньше и меньше.

Я снимался в одном фильме и еще перед читкой сценария сказал: «В последней сцене что-то не так, а она — кульминационная для моего персонажа». Режиссер и сценаристы согласились со мной и пообещали, что мы вместе все исправим ближе к съемкам. Но съемочный график не позволял. Съемка фильма похожа на приемное отделение скорой помощи: делаешь то, что свалилось на тебя в данный момент, а проблемы продолжают напирать. Тем не менее я не прекращал попыток достучаться до режиссера.

Когда мы подобрались ближе к съемкам той самой сцены в конце фильма, режиссер стала просто отмахиваться от меня, если я подходил к ней с этим вопросом. Что-то вроде: «Заткнись, Донни!» Будучи человеком с прекрасным чувством юмора, она дала мне кличку Принц Идей. Я расстроился. Как еще мне реагировать?

Часть проблемы в самом беспокойстве. Ты хочешь сделать как лучше, но если цель слишком мелкая, то тебя может одолеть беспокойство. Я часто пишу слово «бесцельно», когда прорабатываю свою роль по сценарию. Это помогает не сужать прицел настолько, чтобы начать промахиваться. Почти как с тем тренером по боулингу, который никак не мог бросить шар.

Итак, я все больше напрягался, а режиссер продолжала отмахиваться от меня. До съемок сцены оставалось несколько дней, я стал совсем плохо спать. Я просыпался посреди ночи и говорил себе: «Так, прекрати. Ты пытаешься выжать апельсиновый сок из яблока, найди уже какой-нибудь выход». Потом до меня дошло, что нужно попросить помощи у других людей.

Мы хорошо ладили с главным оператором, продюсером и техническим экспертом. Я подошел к ним и сказал: «Парни, давайте вместе поможем режиссеру сделать этот фильм хотя бы немного лучше». Так и получилось: они стали моим незримым режиссером. В конце концов сцена все равно вышла не идеальной, но стала гораздо круче. По крайней мере мне удалось сделать ее пригодной для работы, хотя и пришлось помучиться, поунывать, не раз испортить себе настроение, не спать ночами. И это еще мелочи. По-настоящему большие проблемы могут просто тебя раздавить. Как говорит Незнакомец в «Лебовски»: «Иногда ты ешь медведя, а иногда, что ж, медведь ест тебя». Дело начинает плохо пахнуть. Что же дальше? Ты отслеживаешь свои мысли: «Ага, вот как я обычно поступаю в подобных ситуациях. Интересно. Хочу ли я сейчас поступить так же? Уверен ли я, что это лучшее решение проблемы? Возможно, мне стоит просто вкурить и поимпровизировать».

Достижение совершенства — всего лишь один из берегов. Есть и много других: если бы я только мог стать лучше, счастливее, успешнее.

Берни: Если бы я только мог достичь просветления.

Джефф: Неплохая заявка.

Был один замечательный монах-бенедиктинец и к тому же гончар: брат Томас Безансон[22]. Он создавал прекрасные скульптуры и керамику, но был из тех художников, которые разбивают девяносто восемь из ста своих творений, потому что считают только два достаточно хорошими.

С другой стороны, бывают художники вроде Пикассо, которые делают, по сути, то же самое, но в ином ключе. Сначала они говорят: «Пусть будет вот так» — и рисуют пейзаж какой-нибудь Французской Ривьеры.

Ты им говоришь: «Вау, вот это круто!»

Они смотрят на картину еще раз: «Нет, это не совсем то, что нужно».

Тогда ты бросаешься увещевать их: «Подождите! Подождите, вы же только все испортите! Хотя… нет, теперь я что-то вижу. Вот это уже интересно! Боже, какая красота! Ладно, тогда оставьте вот так. Нет-нет-нет, что же вы делаете! Вы опять все портите к чертовой матери!»

И после того, как они сделают так пять или шесть раз, сминают рисунок в комок, выбрасывают его и говорят: «Вот теперь у нас появились кое-какие идеи».

Нет ничего ценного. Либо все ценно, либо ничего, понимаешь, о чем я?

Берни: Есть целый стиль японской керамики, где трещины и сколы на изделии только приветствуются керамистами[23].

Когда тебе не дает покоя мысль о совершенстве, ты застреваешь в ожиданиях. Но можно сконцентрироваться на том, где ты сейчас и что происходит в этот момент. Когда я общаюсь с учениками, они иногда рассказывают, что прочитали в книге или услышали от учителя, как должно быть, но они пока так не умеют. Я им отвечаю: «Позаботьтесь о себе сейчас. Подружитесь с тем, что уже происходит, а не только с идеальной картинкой себя или мира. Где вы сейчас, как вы заботитесь о себе прямо в эту минуту?»

Единственно верный путь — не стремиться к совершенству, отказаться от других берегов, к которым ты тянешься в уме, и вместо этого джемить с тем, что вокруг. И если уж так вышло, что я перфекционист, и это важно в сложившейся ситуации, то я и буду заботиться об этом перфекционисте. Возможно, я пойму, что никогда не достигну совершенства, что всегда можно сделать лучше, но я все равно позабочусь о том парне, который хочет извлечь идеальный звук из инструмента. Не потому, что так правильно или неправильно. Просто это я вот прямо сейчас и именно о себе таком хочу позаботиться.

Джефф: Красиво, дружище.

Берни: Такой подход дает тебе направление, показывает путь. Стоит заботиться о себе на протяжении всего пути, а не только когда ты забиваешь гол. Помни о том, что ты забиваешь гол всегда, где бы ты ни был.

Чувак просто есть и ЧУВАКА ЗДЕСЬ НЕТ

4

Это только ты так считаешь, приятель

Джефф: Меня прет от Чувака, он очень естественный. Он может злиться, расстраиваться, но ему комфортно в собственной шкуре. В его неповторимой манере есть что-то благородное: то проявит неожиданную доброту, то поможет, не ожидая никакой выгоды. Чувак дает шанс даже тем, кто этого не заслуживает, приходит на помощь, даже если затея кажется провальной, потому что для команды это важно. Он скорее забьет и простит, чем будет лезть на рожон. Знаешь, что однажды сказал мне фанат «Лебовски»? Парень считал, что Донни — это плод воображения Уолтера, его старый армейский товарищ, которого, возможно, убили во Вьетнаме. А Чувак якобы поддерживал эту фантазию и даже разговаривал с вымышленным Донни, зная, что того нет. Я поговорил об этом с Итаном и Джоэлем Коэнами, они ничего такого не имели в виду. И тем не менее это очень похоже на Чувака. Он может просто плыть в потоке.

Берни: Чувака можно назвать ламедвавником. В еврейской мистической традиции есть миф о тридцати шести праведниках, Ламед-Вав Цадикким. Они просты, бесхитростны и настолько хороши, что ради них Господь позволяет этому миру существовать, а не разрушает его. Никто их не знает, поскольку живут они скромно. Это может быть доставщик пиццы, кассир в китайской забегаловке, мойщик окон, женщина, продающая марки на почте.

Джефф: Тогда тебе понравится и слово «мэнш». На немецком и идиш оно означает «настоящий человек». Мэнш много на что способен, но он не знает, что он мэнш; он просто живет своей жизнью.

И что это означает? Моя жизнь — это не просто моя жизнь. Она случилась благодаря моим родителям, их родителям, всем, кто были до них, а также всему, что происходило вокруг.

Берни: Эоны лет кармы, триллионы лет ДНК, движение целой Вселенной: все вело к этому моменту. И что же нам теперь с ним делать? Ничего, просто быть. Не думаю, что мэнш сильно озабочен вопросами типа «что делать» или «как быть».

Джефф: Вот и «Чувак просто есть» (the Dude abides)[24]. Согласно официальному определению в словаре Мерриам-Вебстер, abide означает «терпеливо ждать, стойко выносить, принимать без возражений». Это непростое дело, особенно в нашей нетерпеливой культуре, которая гонится за успехом и мгновенным вознаграждением. Такое выжидание — это духовный дар, который требует огромного мастерства. Мораль для меня такая: будь добрым. Обходись с другими так же, как хочешь, чтобы обходились с тобой. Никогда не знаешь, кем окажется незнакомец, которого ты встретил на улице: ангелом или Чуваком под прикрытием. «Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне»[25]. Независимо от того, является ли Чувак ламедвавником…

Берни: …Ламед-love-ником…

Джефф: …Тайным ангелом или добродушным неудачником, нам следует относиться к нему так, как он относится к нам: с уважением и состраданием. К каждому, кого мы встречаем, нужно относиться как к праведной душе, ради которой еще держится мир. Это очень по-чуваковски.

Берни: В то же время Чувак во многом такой же, как мы. Всякое может расстроить его, например, если кто-то нассал ему на ковер. У него есть свои мысли, печали и обломы — все то, что есть и у нас. Но он не отталкивается от этого. Он отталкивается от своего настоящего.

Джефф: Чувак спокойно делает свое дело, но хаос жизни все время выбрасывает его из седла. Он радостно плывет в своей лодочке, но что-то постоянно происходит, и ему приходится менять курс.

Берни: Потому что идеального места не существует. Одним из первых учений Будды было то, что жизнь есть страдание. Он имел в виду не только разбитые сердца, боль, травмы, но еще и что-то более будничное. Не важно, насколько у нас все хорошо или насколько мы счастливы в фоновом режиме, каждый день всплывает что-то, из-за чего мы испытываем недовольство или растерянность.

Смотри, фильм начинается с подобного страдания для Чувака, потому что кто-то нассал ему на ковер, который «задавал стиль всей комнате». До этого момента Чувак просто плыл радостно в своей лодочке, принимая ванны, попивая «Белый русский», слушая песни китов и играя в боулинг.

Но вот что-то происходит, он вносит изменения в свой привычный уклад — отправляется к богатому мистеру Лебовски, — и с этого момента действие начинает развиваться. Именно тогда, когда он уже не беспокоится о ковре, всплывает что-то еще. Когда это также перестает быть проблемой, снова что-нибудь случается. Одна неприятность сменяется другой, и страдание только усиливается. Почему? Потому что Чувак ожидает, что дальше все будет хорошо. Он, как и многие другие, рассчитывает, что стоит лишь завернуть за угол — и там его ждет какое-то идеальное место, где все будет замечательно. Но потом снова что-то всплывает.

Однако Чувак верен себе, поэтому ему не требуется много времени, чтобы примириться с новой ситуацией. Другое дело — его приятель по боулингу Уолтер. Он играет на амбициях Чувака: «Так нельзя, мужик». Он такой же, как любой из нас. Кто-то узнал, что у него рак, кто-то — что его жена ушла к другому или что он потерял работу. Постоянно случается то, чего мы не ждем. Вот что Будда имел в виду, говоря о страдании. И как мы на это реагируем? «Так нельзя, мужик». Но это и есть жизнь, постоянные взлеты и падения. И, подобно Чуваку, нам нужно быть верными себе. Уолтер, напротив, не может принять факт, что жизнь — такова, поэтому продолжает страдать.

Джефф: Обожаю сцену, когда Чувак выходит из себя и орет на Уолтера:

— Слышь, не нервничай!

А Уолтер отвечает:

— Я спокойнее тебя.

— Ты успокоишься?

— Поспокойнее тебя.

Люди думают, что Чувак пофигист, но в этой сцене он действительно выходит из себя. На самом деле весь фильм — о спокойном расслабленном парне, которому жизнь вдруг задает трепку. Но его это не смущает, он не пытается подстраиваться под кого-то, он всегда остается Чуваком.

Мне это близко, потому что я ужасно ценю комфорт. И часть этого комфорта в том, чтобы соответствовать ожиданиям окружающих в отношении тебя. Например, многие думают, что во мне есть эта личность, что я и есть Чувак. Но я — не он. Во мне есть что-то от Чувака, но я гораздо больше, и я другой. Я могу напрягаться, нервничать, и, в отличие от Чувака, мне не всегда по душе, что люди видят мои недостатки.

Сейчас приведу пример. Томас Неллен делал мне прическу и грим на съемках нескольких фильмов. Он отличный парень из Швейцарии, очень щепетильный, талантливый художник, и мы любим болтать и обмениваться идеями, когда он наносит грим. Одна из его задач — следить за актуальностью моего внешнего вида на протяжении фильма. Например, волосы должны выглядеть так, и никак иначе, в каждой сцене. Если мой герой носит определенную стрижку и стареет за время фильма, то и волосы должны поседеть. Если герой не стареет, то, наоборот, волосы должны выглядеть одинаково, пусть даже съемки длятся месяцами. И не забывай: сцены снимаются не по порядку, а волосы должны выглядеть так, как нужно для съемок конкретного эпизода. И все это работа Томаса — учитывать мелкие детали. Вообще, фильм — это сплошь мелкие детали. Но тут как с фокусами, когда ты создаешь иллюзию, зрители не хотят знать, как именно вы это делаете. Если у героя накладной нос, то тебе как зрителю незачем видеть границу между настоящим носом и фальшивым, ты хочешь, чтобы все выглядело по-настоящему, а для этого и нужна последовательность в облике. Если что-то будет слегка не на месте — чары рассеются и зритель выпадет из истории.

Так вот, в конце одного особенно напряженного съемочного дня Томас захотел немного подстричь мне волосы. Это же его работа, так? И он вежливо спрашивает меня: «Когда будем стричься, Джефф? Волосы становятся все длиннее и длиннее».

Со стрижкой у меня старая история: когда меня стригли в детстве или просто подравнивали волосы, я просто сходил с ума. Подстриженные волосы попадали под рубашку, и я никак не мог избавиться от них. Есть еще кое-что: подстригаясь, я чувствую себя, словно Самсон, теряющий свою силу. Это как суеверия в спорте. «Эй, не пора ли тебе постирать носки?» — «Ну уж нет, это мои счастливые носки». — «Брось, не валяй дурака, какая разница?» — «Это мои носки, не трогай их, приятель!»

В тот момент все это накатило на меня, я ощутил раздражение, захотел поскорее пойти домой, поэтому опять отложил стрижку: «Если ты подстрижешь меня сейчас, то потом опять придется подравнивать концы, а я хочу отрастить волосы как можно длиннее к следующему фильму». Где, кстати, Томас тоже должен был работать стилистом.

Он говорит: «Да, Джефф, но ты уже три недели не стригся».

Я ему отвечаю: «Томас, все равно в этом фильме у меня длинные волосы. Если бы я был лысым и не брился три недели, это было бы заметно. Но с такой длиной никто не увидит разницы».

Спор продолжался какое-то время, и наконец я сдался: «Ладно, просто подстриги эти чертовы волосы. Ты стилист, эксперт, в конце концов, давай делай свое дело».

Итак, он стриг мне волосы, а я сидел в кресле и пытался, значит, медитировать. Все эти полчаса я провел в очень сердитой медитации. Я чувствовал и слышал каждый щелчок ножниц. Наконец он закончил и сказал: «Спасибо, я ценю твою сознательность». Но я был вне себя!

Потом я отправился домой, впереди было два выходных. И два дня я не мог уснуть, потому что эти волосы не давали мне покоя. Я измучил себя вопросами: «Что происходит? Почему тебя это не отпускает? Это просто смешно!». Я постоянно прокручивал в голове этот эпизод, снова и снова, думал о нем днем и ночью. В то время я читал о тибетских практиках лоджонг. Утверждения, на которых основаны эти практики, предлагают полностью отдаться подобным некомфортным ситуациям и открыться, словно принимая подарок. Одно из них особенно меня поражает: Всегда поддерживай радостный ум. Цени трудности как возможность для пробуждения.

Два дня спустя я возвращаюсь к работе: «Томас, как дела, приятель?»

Он в ответ: «Отлично».

Я говорю: «А вот я страшно задолбался. Не спал три ночи из-за этой дурацкой истории с волосами».

А Томас такой: «По правде сказать, я тоже чувствовал себя дерьмово все выходные».

И наконец история сдвинулась с места. Теперь она скорее походила на эпизод из «Студии 30» или «Офиса»[26]. Мы посмеялись над этим, и я рассказал, через что мне пришлось пройти. Речь шла о какой-то четверти дюйма волос, и только посмотри, сколько всего вылезло! Вот что я имею в виду, когда говорю о стремлении жить в соответствии с чьими-то ожиданиями. Я вроде бы такой непробиваемый, и нате, пустяк вывел меня из себя.

Я сказал: «А в этом что-то есть, приятель. Это может стать нашим “волосяным коаном”».

Томас сказал: «Что ты имеешь в виду?»

И я предложил ему одну технику, которую мы иногда практикуем с женой. Мы садимся друг напротив друга. Один высказывает все, что у него на душе, а другой просто слушает, пока тот не выговорится. Потом мы меняемся. Мы делаем это, пока оба не почувствуем, что достаточно. Иногда случается сдвиг, иногда нет, это всегда происходит спонтанно. Итак, мы проделали то же самое с Томасом, и оба ощутили радость. Нам было некомфортно, но такое упражнение углубило наши отношения, потому что все эти кочки и неудобства на самом деле отличная возможность получше узнать себя и друг друга, удовлетворить любопытство: «Интересно, о чем это? Почему я так расстроился?». Именно это я имею в виду под «отдаться ситуации». И вот что увидел во мне Томас: «Эй, ты думаешь, я простой, спокойный и уравновешенный? Да я могу быть таким же трудным, так же беситься и тупить, как и любой другой человек». Это знание, конечно, несколько смущает. Как та сцена, где Чувак выходит из себя, а Уолтер говорит ему: «Да я поспокойнее тебя буду, поспокойнее тебя».

Люди думают, что я невозмутим, меня ничем нельзя зацепить, и весьма неловко показывать им свою иную сторону во всей красе. Но если я сам не буду отрицать, а признаю ее, мой путь к исцелению станет короче, и я не буду изводить себя долгими ночами, думая: «Этот чертов Томас понятия не имеет, каково мне. Разве он не понимает, что это не просто подравнивание волос, что у актера есть внутренняя жизнь, в которую не стоит влезать?» Можно раздувать проблему и защищаться сколько угодно, но так я просто подавляю чувство неловкости и смущения, верно? Благодаря Томасу и этой истории я усвоил, что могу быть просто самим собой и не оглядываться на чьи-либо ожидания.

Но Чувак не чувствует неудобства из-за своих проблем. Он ведет себя естественно. Они с Уолтером все время джемят в паре. Чувак может разозлиться на Уолтера, но при этом любит его. Обожаю эту сцену в конце фильма, когда они обнимаются, а Чувак с ног до головы, включая солнцезащитные очки, обсыпан пеплом Донни.

Берни: Еще одна черта, которая мне нравится в Чуваке, — это то, что он никого не загоняет в угол. Если нам не нравится, как ведет себя человек, мы можем устроить ему засаду, подловить на чем-то, чтобы показать его неправоту. Это как загнать крысу в угол. Если не оставить ей выхода, она начинает атаковать. Чувак так никогда не сделает. Он может плохо думать о ком-то, но всегда оставит этому человеку выход. А Уолтер постоянно устраивает ловушки, загоняя людей в такое положение, где они только и могут, что атаковать в ответ.

Джефф: Да, оставлять выход — необходимо. Разве в традиции дзен не говорится, что нужно себя убить? Не буквально, конечно. Убить свое эго, свою идентичность. Не является ли это тем самым выходом в дзен?

Берни: Многие древние мастера дзен говорили именно так. Чтобы достичь просветления, получить опыт единства, нужно отбросить тело и ум. Но есть и более простой путь — осознать, что «это только ты так считаешь», как говорит Чувак в фильме. Когда вспоминаешь об этом, всегда открывается запасной выход. Если мы принимаем что-то за Истину, то готовы бороться и убивать за нее, но едва ли вступим в бой ради мнения.

Джефф: Мнения можно просто уважать. У обеих сторон происходит примерно одно и то же, только ты видишь свою версию, а другой человек — свою.

Берни: Одна из самых известных фигур в китайской традиции дзен — Шестой Патриарх, известный как Хуэй-нэн. Он был безграмотным крестьянином, рубил лес, чтобы прокормить мать и себя. Однажды Хуэй-нэн отправился на рынок, чтобы продать дрова, и услышал, как монах читает строчку из «Алмазной сутры»: «Пребывая нигде, вознесешься умом». То есть, отказываясь от всего, воспитываешь ум сострадания. И вот лесоруб, который ничего не знает о буддизме, услышал этот стих и получил глубокий опыт просветления.

Джефф: Он знал, что означали эти слова?

Берни: Нет. Просветление происходит не потому, что ты понимаешь значение слов. Можно сказать, эти слова запустили некую трансформацию, но на самом деле вся его жизнь вела к тому, чтобы он услышал строчку из сутры и испытал глубокое просветление.

Итак, он начал спрашивать монаха, где тот услышал ее, и монах сказал, что на севере, в монастыре. Он отправился на север. Настоятель монастыря спросил его: «Зачем ты пришел? Ты южанин». В те времена китайцы с севера считали южных китайцев ниже классом. Как гласит история, Хуэй-нэн ответил: «В Пути нет разницы между севером и югом». Истинная природа Пути, или жизни, такова, что все едино, нет никаких различий.

Оказалось, что настоятель собирался уйти с поста и искал преемника. Это был большой монастырь, где жили монахи, постигавшие дзен в течение двадцати, тридцати лет. Все они считали, что один из них займет пост следующим. Но настоятель распознал Хуэй-нэна как своего преемника по одному этому ответу. Однако хоть настоятель и принял его в монастырь, но все равно отправил его молоть рис.

Однажды он пришел туда и рассказал Хуэй-нэну, что назначает его своим преемником, следующим мастером дзен. При этом он предупредил, что другие монахи захотят его убить, потому что считают, что кто-то из них должен занять это место, а не какой-то безграмотный лесоруб с юга. Мастер посоветовал ему бежать и спасать свою жизнь. Он отдал Хуэй-нэну одеяние и чашу, что является знаком передачи сана, и Хуэй-нэн сбежал.

Но один из главных монахов, бывший генерал, отправился по его следу. Когда Хуэй-нэн увидел, что монах догоняет его, он оставил одеяние и чашу на земле и спрятался за камнем. Монах попытался поднять их с земли, но не смог. Переполненный страхом, он извинился перед Хуэй-нэном и попросил дать ему учение. Хуэй-нэн спросил: «Каким было твое лицо до того, как родились твои родители?» Это все равно что спросить, что было до твоих родителей, и их родителей, и всех, от кого ты произошел. В этот момент монах достиг просветления. Он поблагодарил Хуэй-нэна, но тот посоветовал ему позабыть долгие годы практики и все, чему научил его прежний настоятель. «Он был твоим учителем, — сказал Хуэй-нэн, — но это всего лишь мгновение, как гребень волны, перекатывающейся в море».

Определенные моменты могут создать благоприятные условия, но ничего так и не произойдет, если перед этим не потрудиться на протяжении нескольких жизней.

Пребывая нигде, воспитай ум сострадания. Чувак не принадлежит ничему, Чувак принадлежит всему. Это одно и то же. Он не привязан к своему образу, к какой-либо идентичности или жизненному нарративу. Так как он ни к чему не привязан, он волен выбирать, чему принадлежать.

Джефф: Как записано на его автоответчике: «Чувака нет дома».

Берни: Если ты принадлежишь конкретному месту — ты застрял, потому что ты привязан к нему. С другой стороны, если ты принадлежишь всему миру, ты не привязан ни к чему в особенности, то есть ты свободен. Как только тебя что-то зацепило — «Эй, они нассали мне на ковер!» — создается привязанность, и тогда начинается страдание.

Джефф: Сюнрю Судзуки, основатель центра дзен-буддизма в Сан-Франциско, сказал, что то, в чем нет парадокса, неистинно. Если ты говоришь, что принадлежать всему и не принадлежать ничему — это одно и то же, значит принадлежать — все равно что не принадлежать. Это сбивает с толку, но в то же время глубоко истинно.

Берни: Думаю, причина в том, что мы воспитаны в парадигме Аристотелевой логики, где ты не можешь одновременно принадлежать и не принадлежать чему-то. Но свет — это одновременно и волна, и частица. Если ты прицепился только к одной из форм, ты не видишь полной картины. Поэтому мы нуждаемся в новой парадигме, которая поможет нам увидеть, что можно одновременно быть здесь и не быть.

Джефф: Гераклит, греческий философ, предшественник Аристотеля, сказал, что нельзя войти в одну реку дважды, потому что река все время меняется. И я тоже все время меняюсь. Я не тот человек, каким был минуту назад. Один не равно один, поскольку не бывает двух равных единиц.

Берни: И это только ты так считаешь, приятель.

Джефф: Все верно, это только я так считаю. Два… два… два в одном![27]

5

Телефон звонит, Чувак

Джефф: Нас хорошенько тряхнуло в Лос-Анджелесе во время землетрясения 1994 года. Это было что-то… Ты когда-нибудь переживал землетрясение?

Берни: Однажды в Лос-Анджелесе было крупное землетрясение, году в 1970-м, и Долине[28] серьезно досталось. В это время я был с учениками в зале для медитаций. Здание трясло довольно сильно, но мы переждали в зале, пока все не закончилось.

Джефф: А мы жили на краю каньона Санта-Моника, на улице под названием Аделаида. Позже я видел подробную карту подземных разломов, и оказалось, что один из них проходил прямо возле нашего дома. Наш собственный разлом земной коры! Обычно я сплю голым, и той ночью — БУМ! Я подумал, что началась война или вторжение из космоса. По всему дому лопались стекла. Я вскочил и побежал в другой конец дома, где спали дети, пытаясь не наступить на осколки. Потом начались повторные толчки. Я прожил в Лос-Анджелесе всю жизнь, но подобного землетрясения еще не бывало. Оно долго не прекращалось, толчки происходили снова и снова.

До сих пор помню, как у нас возникла проблема с выключением газа. Это первое, что нужно сделать в подобной ситуации. Я всегда считал, что это мужская работа, ну ты понимаешь — спуститься в подвал в разгар землетрясения, пока жена наверху с детьми жмутся друг к другу в дверном проеме. Но я так много времени проводил на съемках вдали от дома, что понятия не имел, где находится газовый баллон. Так что вместо меня в подвал отправилась моя жена Сью, пока я в панике стоял в дверном проеме с дочками.

Мы провели остаток ночи на лужайке перед домом, в спальных мешках, думая о том, что будет с нами дальше. Но, когда мы проснулись, жизнь вернулась на круги своя: соседские ребята гоняли на велосипедах, все вели себя практически так, как будто ничего не произошло, пребывая в полном отрицании.

Но на меня это произвело огромное впечатление. Мы настолько уверены в устойчивости земли под ногами, что нас шокирует, когда она вдруг начинает двигаться и трястись. Та ночь поселила во мне чувство глубокого страха и позволила осознать, что абсолютно ни на что нельзя рассчитывать безоговорочно. До землетрясения я полагал, что земля всегда будет оставаться на своем месте; я даже не думал об этом, просто принимал как должное. Но после этого случая я понял: может произойти все что угодно. Еще меня осенило, что одна из функций отрицания может быть в том, чтобы продолжать жить в установленном режиме. Отрицание помогает забыть, насколько шаткой и преходящей является вся Вселенная.

Так люди корректируют свой курс.

Берни: В жизни мы постоянно вносим корректировки, потому что все время что-то меняется. Знаешь, что это мне напоминает? Курица откладывает яйца, из которых должны вылупиться цыплята. Когда цыпленок готов вылупиться, он стучит клювом в скорлупу изнутри: «Тук-тук-тук-тук-тук». Курица слышит это и чувствует, что пришло время, и тогда она начинает кудахтать и тоже стучать клювом по скорлупе, но снаружи. Вместе они разбивают скорлупу. Если курица сделает это слишком рано, цыпленок погибнет, потому что он еще не готов появиться на свет. Если курица сделает это слишком поздно, цыпленок задохнется. Поэтому очень важно поймать момент.

Подобным образом каждое мгновение появляется на свет новая Вселенная и новый «я». Если ты настроился на нужную волну, то сможешь услышать, как Вселенная стучит клювом: «Тук-тук-тук-тук-тук, я хочу родиться!» Возможно, новый Джефф хочет появиться на свет, или новый Берни, или целый новый мир. Я снаружи и хочу помочь, поэтому должен стукнуть клювом в ответ. Но я не курица. У меня есть выбор. У меня есть отвертка, любовь, локти и еще куча инструментов.

В дзен есть один персонаж, толстячок, который немного похож на Санта-Клауса, только без бороды…

Джефф: Я знаю его. Это Хотэй, да? Сью однажды подарила мне красивую деревянную статуэтку Хотэя, и я поставил его у себя в кабинете.

Берни: У Хотэя есть мешок, полный инструментов, и там ты найдешь что угодно. И тальковый порошок, и презервативы, и отвертку…

Джефф: А вибратор у него есть, как ты думаешь?

Берни: Вибратор, книги, все, что тебе придет в голову. В этом мешке — все предметы, существующие в мире. Он ходит по ярмарке, разговаривая со всеми, кого встречает, и заботится о них, предлагая то, что им нужно.

Знаешь, кого он мне напоминает? Вот ты живешь в Санта-Барбаре. Я тоже жил там раньше, и каждый раз, когда видел Джонатана Винтерса[29], прогуливающегося по Монтесито, вспоминал про Хотэя.

Джефф: А ты с ним общался? В первый раз я встретился с ним в детстве, когда был с родителями. А около тридцати лет спустя я опять столкнулся с ним в Санта-Барбаре, в аптеке. Я сразу почувствовал, будто он мой старый знакомый. Он тут же вошел в роль, изобразив скрипучий голос Мод Фрикерт[30], я подыграл и тоже заговорил дурашливым тоном. Мы продолжали в том же духе, пока наконец оба не вышли из ролей, и тогда заговорили о рисовании. Он еще и рисует, кстати.

Берни: Хотэй в чем-то очень похож. Гуляет повсюду, пытаясь расслышать стук — тук-тук-тук, — когда что-то рождается. Тогда он запускает руку в мешок и достает оттуда нужный инструмент для того, чтобы помочь рождению. Идеальный результат практики дзен — это стать простым, как Хотэй или как мэнш. Ничего особенного не нужно: гулять себе как Джонатан Винтерс по Монтесито и разговаривать со всеми подряд. Мы прислушиваемся, как стучит Вселенная, желая родиться, и достаем подходящий инструмент, чтобы позволить этому произойти.

Так что Хотэй, который может быть и мужчиной, и женщиной, — это великий Бодхисаттва[31], великий мэнш. Чем больше он не принадлежит ничему и никому, тем больше он принадлежит всему и тем большему количеству существ он может помочь.

Джефф: Мне кое-что вспомнилось, позволь рассказать. Я прогуливался с приятелем, которого зовут Дава, он тибетский буддист. Мы гуляли по холмам Санта-Барбары и направились к старому отелю, который сгорел около ста лет назад. Чувствовали себя как Индиана Джонс, исследуя древние руины. А еще там бьют горячие ключи. Мы окунулись — минеральная вода струилась прямо из-под земли и была идеальной температуры: ни градусом выше, ни градусом ниже, чем надо. После минеральной ванны мы почувствовали себя потрясающе и отправились назад, увлекшись разговорами о дхарме. По дороге мы заметили, что, когда один из нас спотыкался или поскальзывался, другой рефлекторно ловил его. Точно так же, как мы «ловим» сами себя, когда теряем равновесие. «Вот это связь, дружище, — подумал я, — вот что значит чувствовать другого как самого себя, вот оно, единство, нирвана: спускаться вдвоем с холма, будто одно целое, и при этом ловить кайф».

Вдруг на склоне появился какой-то сумасшедший. Мужик был и правда не в себе. Выглядел он пугающе, будто демон. И все мое невесомое, чудесное расположение духа сделало «ПУФ!» и исчезло. Вместо него полезли мысли: «Надеюсь, он меня не тронет. Как я рад, что с нами есть собаки. Хорошо, что со мной этот тибетский парень, возможно, он владеет каким-нибудь джиу-джитсу и сможет защитить нас». В моем сердце не было и намека на «Чем я могу помочь тебе, приятель? У тебя, похоже, неприятности». Он прошел мимо, потом обернулся и сказал: «Чо вылупился, проблем хочешь?» И тогда мне точно было не до мыслей о блаженстве.

Жизнь постоянно что-то нам подкидывает. Взять хоть то же землетрясение. Думаешь, все более или менее в порядке? БУМ! И вот мы опять разбираемся в себе, осознаем, достигаем просветления, делаем что угодно, лишь бы нам снова не поставили подножку.

Берни: У всех разная степень осознания единства жизни, и наша задача в том, чтобы никогда не забывать об этом. Осознание — бесконечный процесс, который будет длиться всю жизнь. Но знаешь, о чем мне напомнила твоя история? О куклах-неваляшках с песком на дне. Когда ты толкаешь такую куклу, ее мотает из стороны в сторону, а затем она восстанавливает равновесие. С практикой ты все больше наполняешься песком. Вначале даже небольшого усилия достаточно, чтобы сбить тебя с толку, но рано или поздно, покачавшись в разные стороны, ты снова приходишь в себя. Чем больше практикуешь, тем больше усилий потребуется, чтобы вывести тебя из равновесия. И даже если это произойдет, колебания будут не такими сильными. Ты и сам не заметишь, как снова обрел устойчивость.

Джефф: Но это не значит, что отныне ничто тебя не выбьет из колеи.

Берни: Неважно, сколько в тебе песка, сколько ты практикуешь — всегда найдется сила, достаточно мощная для того, чтобы сбить тебя с ног. Жизнь — не про то, чтобы не дать себя опрокинуть. Она про то, как быстро ты потом встанешь на ноги. Поэтому когда ты думаешь: «Меня лишили равновесия, это знак, что я недостаточно практикую», на самом деле произошло следующее: ты столкнулся с ситуацией, которая чуть сильнее тебя, и это отличная возможность для практики.

Джефф: В таких ситуациях я порой теряюсь и не использую свой шанс, не перехожу к действию. Мне кажется, что бы я ни делал, этого будет недостаточно. А возможно, все наоборот: что бы я ни делал, этого будет достаточно.

Берни: Что действительно важно — так это делать. Все остальное — потом.

Джефф: Вернемся к курице и цыпленку. У курицы ведь не одно яйцо, у нее их целая куча. О ком она позаботится в первую очередь? На что мне следует обратить внимание вначале? На боль внутри себя? На того, кому требуется помощь? На кусок дерева, из которого мне хочется что-то вырезать?

Берни: Здесь так же, как и с телом. Допустим, ты порезал палец и запястье. Что следует перевязать в первую очередь? Естественно, запястье.

Джефф: Обработать наиболее серьезную рану. Жизнь как отделение скорой помощи.

Берни: Самая большая проблема, которая может возникнуть, — это паника. Как много на меня свалилось! Я не справлюсь со всем этим! Я порезал запястье, да еще и палец — слишком много для меня одного! Иногда люди впадают в такую панику, что просто не могут действовать.

Джефф: Если ты живой, то что-то обязательно делаешь. Значит, ничего не делать — это тоже действие.

Берни: Когда мой сын Марк был совсем маленьким, то, видя на своей тарелке еду, которая ему не нравилась, он говорил: «Отстойный выбор». Но даже при отвратительном выборе все равно нужно что-то делать. Мысли вроде «стоило ли сделать больше?», «стоило ли сделать меньше?» излишни. Ты открываешься ровно настолько, насколько можешь. Все остальное — внутренний комментарий, в котором нет нужды. Что сделано — то сделано, парень.

Джефф: Как моряк Попай: «Я тот, кто я есть. И это все, что я есть»[32]. Верно?

Берни: «Я есмь Сущий»[33]. Таков был ответ Бога Моисею, когда тот спросил Его имя. А моя жена Ив любит говорить: «Что есть, то есть».

Джефф: Возвращаясь к цыплятам, которые стучат клювами. Нужно быть довольно чувствительным, чтобы услышать стук. Но если ты слишком чувствителен, то тебе нужны беруши, так? Всем хочется быть более живыми и чувствительными, чтобы услышать стук и ответить вовремя. Но иногда жизнь слишком громко заявляет о себе. «О нет, рев, как в ракетной турбине! Мне нужны беруши!» Или вот: «Как ярко, где мои солнцезащитные очки!» Если использовать аналогию курицы и яйца, у курицы тоже может оказаться слишком тонкий слух. Цыпленок просто шевельнулся, а ей кажется, что он постучал, и она начинает стучать в ответ, только оказывается, что еще слишком рано, и цыпленок умирает. Или она приглушает свой чрезмерно острый слух и теперь почти ничего не слышит.

Берни: А в это время цыпленок или что угодно рвется наружу и вопит: «Выпусти меня отсюда! Выпусти!» В каком-то смысле, когда начинаются крики, уже слишком поздно. Поэтому ты должен помочь себе и сказать: «Хорошо, в следующий раз я откликнусь раньше, я буду внимательнее прислушиваться». На мой взгляд, крик — это не признак особой чувствительности, а результат того, что ты слишком долго ждал. Главное — поймать момент. Если ждать слишком долго, цыпленок задохнется.

Джефф: Иногда это чувство бывает таким сильным, что я должен как-то заглушить его и попробовать расслабиться — например, выкурив сигару. Ведь тебе тоже нравятся сигары. А это не противоречит идее, что тело — храм, и все такое?

Берни: Да, тело — это храм, поэтому ему нужны благовония. В некоторых традициях курение табака — часть ритуала, например, у коренных американцев. Но я не делаю из курения обряд, мне просто нравятся сигары.

Джефф: Это вроде прибежища. В буддизме их три, верно?

Берни: Будда, Дхарма и Сангха. Пробужденный, его учение и община практикующих, которые дают обет пробудиться вслед за учителем.

Джефф: Бывают еще ложные прибежища, в которых надеешься спастись от боли, но на длинной дистанции они только усиливают ее. Выпивка. Наркотики. Кто-то скажет, что и сигары тоже. Я медленно учусь, в своем темпе, и делал всякое, что помогало мне снять напряжение, отвлечься и расслабиться. А иначе я был слишком восприимчив.

Берни: Понимание, когда пора действовать, приходит с опытом. Это ведь важно и для актерской игры, правда? Если не успеваешь вовремя сказать реплику, режиссер кричит: «Опаздываешь!» Если скажешь раньше времени: «Слишком рано! Куда ты торопишься?»

К счастью, есть практики, которые регулируют чувствительность и развивают чувство времени. Одна из них: Чувака нет дома. Когда ты не привязан к Джеффу, а я не привязан к Берни, когда мы видим, что на самом деле не отделены друг от друга и от остального мира, тогда мы можем воспитать ум сострадания, который будет приносить благо не только нам самим, но и всем живым существам. Теперь важен не только я, но и каждый атом Вселенной. Мой первый опыт пробуждения был очень сильным. Из-за этого я стал строгим учителем дзен, требовал от всех учеников упорной практики медитации, чтобы они также пережили этот опыт. Но второй опыт был гораздо шире. Он касался не только меня и других практикующих, он касался всех изголодавшихся душ. А это — буквально все, включая тебя и меня.

В сообществе Дзен-миротворцев мы опираемся на три положения. Первое — это не-знание, которое соответствует идее не-принадлежности и заключается в состоянии непривязанности. Это и есть «Чувака нет дома». Если я скажу «Берни нет дома», в большинстве случаев какая-то часть Берни все равно останется на месте. Я буду привязан к проявлениям своей личности. Возможно, к роли мужчины, учителя или отца. Это могут быть мои крайне положительные стороны, но, если я буду слишком привязан к ним, они начнут обуславливать меня и ограничивать дальнейшие действия.

Скажем, я слишком сильно привязан к своей роли учителя. Если кто-то попросит меня о помощи, я прочитаю ему большую лекцию о дзен-буддизме. Хотя на самом деле этому человеку нужно, чтобы его выслушали, дали денег или просто крепко обняли. Такая искусственная обусловленность ролью учителя будет ограничивать мою гибкость и отзывчивость.

Большая редкость — быть в состоянии «не здесь», когда ты не привязан ни к какой концепции самого себя. В этом состоянии сразу рождается ум сострадания. Если здесь нет ничего, значит, всё — здесь. Теперь ты можешь чувствовать себя целым миром. Практика дзен во многом направлена на достижение этого состояния.

Второе положение Дзен-миротворцев — это свидетельствовать и радость, и страдания этого мира. То есть принимать все, что всплывает внутри, и все, что видишь и слышишь на своем пути.

Джефф: Существует разница между просветленным и тем, кто считает: «Это все я, все вокруг для меня». Он смотрит на мир с позиции своих привязанностей и оценок, а это противоположно состоянию «не здесь».

Одна из самых крутых вещей в работе актера — это влезать в шкуру другого, погружаться в иные реальности. Мне доводилось играть и социопатов, и психопатов. Конечно, социопат никогда не признает себя таковым. Это вопрос точки зрения. Под разными углами будет открываться разная перспектива, верно? Так какая из них истинная?

Возьмем, к примеру, персонажей фильмов «Зазубренное лезвие» и «Исчезновение»[34]. «Исчезновение» — это о парне, который закапывает людей живьем. «Зазубренное лезвие» — о социопате, который убивает свою жену. Но что я обнаружил, исследуя внутренний мир этих персонажей, особенно парня из «Исчезновения»? Он живой. Он чувствует свою наполненность жизнью. Чувствует, что мир и люди вокруг являются продолжением его самого. В каком-то смысле он самовыражается, пытаясь при этом служить людям. Закапывая их живьем в землю. Все по-разному представляют, что это — «служить людям». Здесь мы снова должны сказать: «Это только ты так считаешь, приятель».

Герой в «Исчезновении» немного похож на Джека Николсона в фильме «Несколько хороших парней»[35], который говорит: «Ты не готов к правде». Ты не готов к тому, что тебе необходим такой засранец, как я, который будет делать за тебя грязную работу. А герой в фильме «Исчезновение» говорит: «Я убью этих людей, и это благословение, потому что так будет лучше для всех». У Гитлера, возможно, были похожие чувства, как и у многих злодеев. У них есть мечта и свое представление об идеальном будущем, они способны любить и испытывать все основные человеческие эмоции. Так почему мы называем одни мечты хорошими, а другие — плохими?

Берни: Для меня это одновременно вопрос о не-знании и о свидетельстве. Чувака нет дома — это состояние абсолютной непривязанности. Но этого нельзя сказать о героях, которых ты описал. Парень из «Исчезновения» думает о людях «Все вокруг — для меня», что является противоположностью Чувака, который не здесь. Когда мы свидетельствуем что-то, не существует дистанции между наблюдателем и наблюдаемым, между субъектом и объектом. Играя кого-то, ты полностью влезаешь в шкуру персонажа, становишься его свидетелем от начала до конца. Я называю действия, которые ты совершаешь из этого состояния, действиями любви. Если персонажи, которых ты играл, были бы свидетелями тех, кого они убивали, их действия любви были бы совсем иными, они бы не поступили так, как поступили. Представь, каково быть свидетелем и чувствовать, как человека хоронят заживо! Он бы никогда не сделал этого.

Совершать действия любви — это третье положение Дзен-миротворцев. В ходе практики нам следует учиться быть свидетелями абсолютно каждому, включая психопатов и социопатов. Это порождает действие любви.

Джефф: Потому что все люди — это и есть мы. Все мы грани одного целого.

Берни: Часть моей практики — это становиться свидетелем всему, что кажется уродливым или пугающим. Поэтому я провожу ежегодные ретриты в бывших концентрационных лагерях Аушвиц-Биркенау в Польше, где были убиты 1,3 миллиона человек. Там я встречаюсь со всеми гранями себя: с жертвами, убийцами, детьми, охранниками, бюрократами, даже с заборами, обтянутыми колючей проволокой, которые окружали лагерь. Все это и есть я.

Мое определение просветления — это воплощение единства жизни. То, что ты отторгаешь и называешь не собой, будет разрушать тебя. Если закрывать глаза на что-то, любое твое действие будет обречено на провал. И он произойдет именно там, куда ты не хочешь смотреть.

Ленни Брюс[36] любил говаривать: «И в чем тут прикол?» В любых подобных ситуациях следует спросить себя: «В чем тут прикол? Что я оставляю за порогом? Кого я оставляю за порогом?» Здесь-то и начинаются наши проблемы. Каждое существо, каждый человек на земле и есть я. Поэтому следует всех пригласить к столу, но мы приглашаем только приятных нам людей и оставляем остальных за порогом, хотя они и продолжают быть нами. Мы сами обрекаем себя на провал, когда надеваем шоры и отказываемся иметь дело со всеми.

Очень важно стать свидетелем наибольшему количеству людей. Но, чтобы все получилось, мы должны целиком и полностью быть не здесь, свободными от привязанностей. Я уже говорил, что не встречал такого человека, который был бы полностью «не здесь». Все мы в какой-то степени здесь, а в какой-то — не здесь. Мы не привязаны к одним вещам, но привязаны к другим. Рождающиеся миры клюют скорлупу, посылая нам сообщения. Одни мы слышим, другие — нет. Мы готовы стать свидетелями для одних людей и не готовы — для других. Одним из этих «других» может быть какой-нибудь изверг, который закапывает людей живьем, как тот парень в «Исчезновении». Мы не хотим быть свидетелями для него, он слишком страшный. Другой пример — Адольф Гитлер. Мы тоже не хотим быть свидетелями его жизни, предпочитаем думать о нем как о мертвом. Но, если мы будем свидетелями той части человечества, которую представляют все эти люди, мы внутренне вырастем, и это также проявится в наших действиях любви.

Джефф: Возникает такой вопрос: насколько много мы готовы увидеть? Существует история об индийском боге Брахме. Его посланник приходит к королю и говорит: «Брахма хочет явиться тебе. В каком виде ты хотел бы его узреть? Подумай и дай мне ответ».

Затем он отправляется к очень скромному человеку, который во всем противоположен королю, и говорит то же самое: «Брахма хочет явиться тебе. Подумай, в каком виде ты бы хотел его узреть?»

На следующий день посланник возвращается к королю, который говорит: «Я хочу, чтобы Брахма явился мне и моим подданным во всем своем великолепии. И, поскольку в полдень у меня уже назначен прием, пусть это произойдет, скажем, часов в одиннадцать».

Посланник соглашается. Наступает одиннадцать часов, свита короля собирается в зале, Брахма является во всем великолепии, и все присутствующие растворяются в воздухе, потому что не могут выдержать такого великолепия. Не остается ничего, даже пепла, — они просто исчезают.

Затем посланник отправляется к скромному человеку и спрашивает: «В каком виде ты хочешь узреть бога Брахму?»

Человек отвечает: «Я хочу, чтобы Брахма являлся мне в лицах всех людей, которых я вижу изо дня в день». Брахма выполняет его просьбу и человек остается жив, поскольку принимает великолепие Брахмы в разумных дозах.

Так что вопрос таков: как много ты готов принять? Как много готов засвидетельствовать? Чего это будет тебе стоить?

6

Очередное дерьмо всплывет по-любому

Джефф: Вот что мне сказал Ти-Боун Бернетт[37] о том, как выступать с группой: «Не нужно тянуть за собой весь поезд. Когда выходишь на сцену с группой, ты просто открываешь для них дверь. Не надо подталкивать музыкантов — “Давай, мы должны это сделать!” — и считать, что по-другому ничего не получится. Ты должен, наоборот, уйти с дороги, отступить, а не добиваться своего силой».

Берни: Начинающим осваивать дзен-медитацию мы даем такой совет: «Мысли неизбежно будут возникать, это работа мозга — создавать мысли. Не пытайся остановить их и не позволяй им себя увлечь. Представь, что дверь открыта: пусть мысли свободно входят и выходят. Не пытайся управлять ими, потому что тогда у тебя действительно начнутся проблемы».

Обожаю говорить о дзене и джаз-бандах. Мы — инструменты жизни. Желая стать музыкантом, ты тренируешься играть на инструменте, который и есть ты сам. Но играть в группе, где ты слышишь еще и другие инструменты, — это совсем не то, что играть в одиночку.

Джефф: В группе ты становишься больше. Это позволяет добраться туда, куда бы ты ни за что не дошел один.

Берни: Представь, что ты играешь в группе, но при этом говоришь: «Я буду играть свои аккорды, а парни пусть делают что хотят». Это убьет всю музыку.

Джефф: Или: «Я заставлю этих парней играть то же, что и я». Так ты не сможешь услышать другие аспекты самого себя. Весь творческий настрой пропадает.

На съемках происходит нечто похожее. Я вижу, что все мы разные, что мы стремимся к разным целям и что все мы часть одного целого. Например, я чувствую себя гораздо свободнее, если отдаю инициативу режиссеру. В начале съемочного процесса я ставлю его мнение выше своего, до той поры, пока не оказываюсь в нужном потоке. Если со мной начинает происходить что-то действительно мощное, я могу позволить себе устроить диверсию и начать играть свою собственную тему. Но в целом мне нравится отдавать власть режиссеру и позволять ему вести себя. Так я могу преодолеть свои и воплотить что-то большее. Не только свои идеи. Иногда я сам себя удивляю. У всех людей на площадке — разные мнения и представления о том, что происходит, и это обогащает мой опыт. Это позволяет делать кино лучше.

Мой дублер Лойд Кэтлетт — еще один мой большой друг. Он из Техаса, увлекается охотой, стены его дома увешаны трофеями, и его воспитывали совсем не так, как меня. Я провел с ним, пожалуй, не меньше времени, чем со своей женой. Если что, имя моего отца пишется с двумя «Л», а имя Кэтлетта — с одной. В течение последних 45 лет мы снялись вместе в 60 фильмах или около того. Может быть, мы даже поставили рекорд по числу фильмов, где для актера задействован один и тот же дублер. Мы познакомились на съемках «Последнего киносеанса» в 1971 году, и с тех пор Лойд был той нитью, что проходит через большинство фильмов с моим участием. Дублеры иногда помогают оператору-постановщику расставлять свет и камеры перед съемкой. Это бывает утомительно, иногда продолжается часами, но Лойд — настоящий профессионал. Он точно знает, как я двигаюсь и разговариваю, и это очень помогает снять хорошее кино.

У нас прекрасные отношения. Он не просто ценный для меня человек, не только дублер и (временами) каскадер, но и ролевая модель для многих моих героев начиная с «Последнего киносеанса» и вплоть до «Железной хватки»[38]. Когда мне предстоит сыграть героя вестерна, именно с него я всегда леплю образ. И кроме того, он мой дорогой друг. Он из Техаса и порой вставляет такие фразочки — просто песня для души. Например: «Знаешь, в чем твоя проблема? Ты понятия не имеешь, кем я сам себя считаю». Или переворачивает с ног на голову: «Знаешь, в чем моя проблема? Я понятия не имею, кем ты сам себя считаешь».

Наши профессиональные умения различаются, как и позиции по многим вопросам, но все это открывает для нас ценные перспективы и дает дополнительные инструменты.

Берни: Так как же этого достичь? Как допустить все, стать свидетелем всего? Как попасть в ритм? Обожаю песню Эллингтона «It Don’t Mean a Thing (If It Ain’t Got That Swing)» («Не важно все, что не в ритме свинга»). Просто позволь всему течь. Будь свидетелем голосов и инструментов — в джаз-банде или в жизни — и затем двигайся вместе с ними, двигайся в том же ритме. Если получится, ты станешь счастливее, потому что в жизни мы всегда играем в группе, всегда ловим ритмы. Ты никого не принуждаешь, и тебя никто не принуждает, ты просто в общем потоке. Как сказал твой приятель Ти-Боун, люди думают, что нужно непременно разобраться со всем, расставить все по местам, иначе ничего не выйдет. Но на самом деле верно обратное. У тебя получится даже больше, потому что ты даешь ход творчеству.

Перефразируя Линьцзи[39], основателя Ринзайской школы дзен, мир — это кукольный театр, но кто дергает за ниточки? Если будешь дергать за ниточки других людей и командовать ими, то выйдет не очень веселый кукольный спектакль.

Джефф: Или, возвращаясь к Чуваку, который «не здесь», чертовски здорово, если тебя действительно здесь нет. Это и будет дергать тебя за ниточки.

Берни: Когда ты обладаешь каким-то знанием, ты не можешь полностью открыться и просто стать свидетелем жизни. Быть свидетелем — подобно нырянию, ты становишься единым с тем, что наблюдаешь. Медитация — это практика не-знания и свидетельствования. Ты просто сидишь, отпускаешь мысли, чувства и свидетельствуешь всему, что происходит, мгновение за мгновением.

В дзен-буддизме есть разные практики, помогающие нам этого достигнуть. Есть коаны вроде того, что Хуэй-нэн дал монаху, который его преследовал: «Каким было твое лицо до того, как родились твои родители?» Ум пытается убедить тебя, что это бессмыслица. Но ты отпускаешь его, погружаешься в состояние не-знания, созерцаешь коан, и тогда что-то происходит.

Я разработал практику уличных ретритов: мы собираемся небольшой группой и погружаемся в городскую жизнь, без паспорта и денег, только рюкзак с одеждой за спиной. Наше существование наполняется суровым бытом: мы не размышляем о бизнесе или работе, а думаем, где бы достать еды, как далеко придется идти, где можно воспользоваться душем и где найти ночлег. На короткое время мы становимся одним целым с улицей. Независимо от того, кто какой жизнью живет дома, в течение этой недели он чувствует себя незащищенным и уязвимым. Еще один вид погружения в нашей практике — это ежегодные ретриты в концентрационные лагеря Аушвиц-Биркенау. Можно сколько угодно читать книги и смотреть фильмы про Аушвиц, но это не сравнится с посещением этого места.

Если обратиться к истории учения дзен, бывали времена, когда мастера руганью и побоями добивались от учеников состояния «Чувака здесь нет», состояния пребывания нигде. Когда мы чувствуем свое «я», мы в безопасности. Но ругань и побои…

Джефф: …Очищают от этого. Ощущение «я» пропадает.

Берни: Это именно то, чего я хочу добиться, работая с учениками. Мне не интересно, насколько они разбираются в терминологии и как точно цитируют писания. Я хочу, чтобы они воплощали принцип «Чувака здесь нет». Хочу, чтобы их система мышления перестроилась в этот режим.

Я наблюдаю, как многие люди используют слова и термины, не зная их значения. Они как бы прячутся за собственной речью. У меня докторская степень по прикладной математике. Мой научный руководитель говорил: «Если не можешь чего-то объяснить, значит, ты этого не знаешь». Если ты не можешь облечь свои мысли в простые, всем понятные слова, то на самом деле ты не знаешь, о чем говоришь.

Великий японский мастер дзен Эйхэй Догэн, живший в XIII веке, говорил о дотоку, что означает «путь самовыражения». До или дао — путь, способ, а току — выражение. Дотоку — означает выразить себя таким образом, чтобы тебя действительно поняли. Это гораздо шире, чем употребление точных слов, самовыражение необязательно должно быть вербальным. Оно может быть эмоцией, пощечиной, внезапным громким смехом от души, чем угодно.

Верно ли утверждение, что актер должен опустеть, перестать самоидентифицироваться, чтобы по-настоящему воплотить роль, которую он играет? Ведь часто звезды кино делают ставку на собственную сексуальность и харизму. Эти два типа актеров очень различаются. Когда мы говорим «Этот человек — актер», то воспринимаем его одновременно как индивидуальность и как проявление этой пустоты.

Джефф: Снимаясь в кино, я часто пытаюсь этого достичь. Приведу пример. Допустим, я начал работать над ролью, приложил все усилия, выучил текст, обдумал, как лучше сыграть персонажа, и наконец почувствовал, что готов. Но вдруг на площадке оказалось, что другой актер, задействованный в сцене, делает все не так, как я представлял у себя в гостинице. Или режиссер пребывает в дурном настроении, или пошел дождь, хотя по сценарию должно быть солнечно. И я начинаю напрягаться. Понимаешь, да?

Тогда я начинаю петь, делать сальто по всей площадке, главное — что-нибудь крайне неуместное. Кричу, валяюсь на спине, валяю дурака, полностью отпускаю себя. Однажды я подбил всю съемочную группу и актеров на большую ом-сессию. Мы сидели и пели этот таинственный звук «омммм!» И настрой сдвинулся, напряжение сменилось легкостью. Когда совершаешь что-то внезапное, никогда не знаешь, что будет дальше. Начинаешь сомневаться во всех данностях текущего момента.

Это мне и нравится в кино: такие штуки не только разрешены, но и приветствуются. Творчеству дают зеленый свет. Главная задача как раз заключается в том, чтобы достичь пустоты. Тогда что-то может проявиться через тебя. Я стараюсь достичь состояния «Чувака здесь нет», использую все, что всплывает в данный момент, и отпускаю себя.

Напоминает твою практику с красным носом. Ты делаешь что-то неожиданное, расшатываешь представления людей о том, что должно происходить: Что? Мастер дзен ведет себя как клоун? А также это важное напоминание самому себе: Жизнь — такое место, где просто танцуют. Можно чувствовать себя свободно и раскованно. Сила отпускания себя — очень мощная, она для меня почти как гравитация: не я делаю это, а это происходит со мной. Когда «Чувака здесь нет», жизнь расцветает.

Берни: Будда Шакьямуни сказал, что все и всё и так уже является просветленным в своем нынешнем состоянии. С другой стороны, основатель японской тантрической школы Сингон, Кобо-Даиси, однажды сказал, что можно определить, насколько человек просветлен, насколько он осознает и проявляет в жизни единство всего на свете, по тому, как он служит другим. Так что тот, кто всегда «здесь», кто думает исключительно о себе, видит единство только в пределах собственного «я», тот и служит только себе. Если он присутствует в пределах себя и своей семьи, значит, он видит единство в пределах себя и семьи. Этому он и будет служить, и такова будет степень его просветления. Если люди служат обществу, тогда степень их просветления равна обществу. Я всегда привожу в пример Далай-ламу как человека, который служит миру, а не только самому себе и даже не только тибетскому народу. Так что глубина его просветления — это мир. То есть он видит самого себя как мир, и мир — как самого себя.

Состояние, когда кого-то «здесь нет» полностью, — это крайне редкий случай отпускания своей идентичности. Этого состояния почти никто никогда не достигает — разве что порой, например, когда кричишь во весь голос, как ты на съемочной площадке. В момент такого крика больше ничего не остается, кроме самого крика. Здесь никого нет.

Джефф: Название моего альбома «Скоро буду здесь» (Be Here Soon) — это отсылка к книге Рам Дасса «Быть здесь и сейчас» (Be Here Now). Я подумал, что ни до кого не дойдет, поэтому пытался его поменять, но название все время возвращалось. Это слова из моей песни, где я пою «Скоро я буду здесь» (I’ll be here soon)[40], что звучит немного парадоксально. Я имею в виду, разве слово «здесь» не означает, что ты уже здесь?

Берни: Люди слышат о том, что практика — это жить настоящим моментом, и они чувствуют себя неудачниками, потому что у них это не получается. Я часто выступаю с лекциями, и почти всегда в конце кто-то поднимает руку и говорит: «Знаете, я так долго практиковал и пытался этого достичь, и до сих пор у меня не получилось полностью быть в настоящем моменте». После этого я всегда прошу зал: «Встаньте, пожалуйста, все, кто сейчас не здесь». И конечно, все остаются на своих местах, потому что мы все в этот момент здесь. Где еще мы можем быть?

Джефф: Должен признать, у меня в процессе обучения тоже возникало это чувство. Быть здесь и сейчас. Это хорошо, но я не чувствую, как будто я здесь и сейчас. Я чувствую, как будто я скоро буду здесь. В каком-то смысле, когда я говорю, что сейчас не здесь, — это вроде признания того факта, что на самом деле я здесь, но вот чувствую, как будто я не здесь.

Берни: «Чувака здесь нет, оставьте сообщение». Такова вся наша жизнь. Нас нет, и все просто оставляют сообщения. Быть не здесь, то есть не быть привязанным к личности Джеффа, Берни или кого-то еще, — это и есть сущность дзен. Когда мы не цепляемся за свою идентичность, это позволяет нам слышать все сообщения мира. Когда мы не здесь, идет процесс творения.

Джефф: И пути его неисповедимы, дружище.

Чувак делает все возможное, чтобы относиться легко к любым ситуациям. Это напоминает мне работу с деревом: резать нужно всегда вдоль волокон. Когда я вспоминаю о своей крестнице Лили, то всегда думаю о первом слоге ее имени, Ли. По-китайски это означает прожилки листа, волокно дерева или жилки мрамора. В мультфильме «Лови волну» я озвучиваю сцену, где даю урок, как нужно следовать за волокном, вырезая из дерева доску для серфинга. Когда ты натыкаешься на плотный узел, куда идет волокно? Где путь наименьшего сопротивления?

Берни: Когда занимаешься дзюдо, то работаешь с энергией человека. Если ты хочешь двинуться в определенном направлении, нужно дождаться, когда энергия твоего партнера пойдет туда же. Если этого не происходит, ты продолжаешь ждать, зная, что нужное изменение однажды наступит. Как говорит Чувак, какое-нибудь очередное дерьмо всплывет по-любому. И когда это происходит, ты подхватываешь направление. Нужно дождаться, пока волокно пойдет в нужном направлении, и двигаться вместе с ним. Но дерьмо продолжает всплывать, ситуация меняется, и мы снова натыкаемся на узел в дереве. И опять ждем. Это требует большого терпения.

В 1980 году я хотел построить межконфессиональное сообщество, но встретил сопротивление со стороны разных людей. Дело не пошло, поэтому я остановился и стал ждать. Десять лет спустя все начало складываться само собой, и мы просто пошли за потоком. Такое случается постоянно. Если не останавливаться, а продолжать давить, то ты только причинишь вред себе и другим.

Иногда люди спрашивают меня: «Как долго нужно ждать?» Может, потребуется пять жизней, может, десять, я не знаю. Нужно мыслить масштабно.

Джефф: Главное — не оставляй своего стремления. Поддерживай огонь.

Берни: В потоке жизни всегда есть волокна, которым можно следовать. Иногда неожиданно возникают узлы, но волокна все равно остаются. Одно из ключевых посланий Будды Шакьямуни состояло в том, что всё есть изменение. Поэтому фраза «очередное дерьмо всплывет по-любому» так важна. Эйхэй Догэн написал трактат под названием «Гэндзё Коан» («Проявление изначальной сути»), в котором он рассказывает, как проживать жизнь в ее сути. Это и Чувака здесь нет, и Чувак пребывает. Ближе к концу своего труда он добавляет: «Помимо сказанного, есть и другие смыслы». Как бы усердно мы ни практиковали, как бы ни были уверены, что приручили течение своей жизни, всегда всплывает какое-нибудь очередное дерьмо. Ситуация будет меняться каждую секунду, и следует искать путь, как работать вдоль волокна, а не идти поперек.

Джефф: Когда ты открываешь сердце, мир откликается. Миру так не хватает открытых сердец, что он будет подталкивать вас: Ну, давай, сколько ты готов отдать?

Кажется, неудачники придерживаются иного правила: не быть самой высокой травинкой, потому что коса жизни тебя срежет.

Берни: В Японии есть пословица, которая говорит, что чем выше дерево, тем сильнее его мотает ветер. Это естественная часть роста. Можно попробовать остановить ветер, а можно работать с ним, как будто плывешь под парусом. Будь терпелив, пусть обстоятельства приведут тебя туда, куда нужно. Следуй за ветром, и тебя непременно выведет — либо туда, куда ты хочешь попасть, либо куда-нибудь еще.

Джефф: Иногда я боюсь собственного энтузиазма. «Откройся, делай, жми вперед!» Воодушевление и творческий порыв — это чудесно, но другая часть меня в этот момент говорит: «Ты выписываешь чеки, которые твоя задница не сможет оплатить, приятель». Поэтому иногда мне нужен человек, который скажет: «Эй, полегче», ведь я могу слишком увлечься. Это еще одна причина, почему мы с моей женой Сью так хорошо друг другу подходим. Она приглушает мой энтузиазм самым изящным образом.

Берни: Вот мы говорили о самой высокой травинке, которую обязательно скосят, или о том, что жизнь гасит людей, которые забираются слишком высоко. Я часто думаю, насколько это верно для тех, кто пытается изменить систему. Возьмем для примера Мать Терезу. Она всю жизнь работала не покладая рук, чтобы облегчить жизнь беднякам, и ее все любили. Но она не пыталась изменить систему; она заботилась о тех, кто выпал из системы, о людях, которых система игнорировала, вроде нищих и умирающих. С другой стороны, Мартин Лютер Кинг пытался изменить саму систему. Он начал с выступлений в защиту прав афроамериканцев, но это закончилось выступлениями против Вьетнамской войны и социальных неравенств в нашей стране — то есть против всей системы, — и его убили. Не каждый готов так прямо высказать свои идеи, потому что это опасно. Ни одна система не хочет меняться.

Примо Леви, который писал о своем выживании в лагере Аушвиц[41], рассказывал об Элиасе. Это был карлик, которого держали в концентрационном лагере во время Второй мировой. Он был сильным, звероподобным и даже безумным. Обладая этими качествами, Элиас не только прижился в системе Аушвица, где умирало столько людей вокруг, но, более того, процветал. Он воровал, находил себе пропитание и казался вполне счастливым. Очевидно, в мире за пределами Аушвица, где царила совсем другая система, он бы выжил только на самой окраине общества, возможно, его бы даже поместили в сумасшедший дом. Но в системе под названием Аушвиц он стал умелым игроком.

Таким образом, каждая система заставляет нас играть по определенным правилам. Нужно брать в расчет не только то, что делает сама система, но и то, что она заставляет делать тебя. Мы можем приспособиться к любой системе. Также мы можем пытаться ее изменить. Это опасный путь, потому что нас будут критиковать, отвергать, исключать и, может быть, даже убьют.

Ленни Брюс тоже по-своему попытался изменить систему. Он был стендап-комиком, который не только вещал о системе — система бы это пережила, — но он импровизировал, говорил на табуированные темы и даже порой допускал такие вещи, которых сам от себя не ожидал. Такого рода несдержанность и свобода пугают людей.

Мой друг, клоун и активист Вэйви Грэйви также постоянно пытается изменить систему, но совсем иначе, чем Ленни Брюс. Однажды Вэйви рассказывал мне, как устроил пикет против ядерных исследований в Ливерморской национальной лаборатории в Калифорнии. Приехала полиция, чтобы прервать его сидячую забастовку, а он был в костюме Санта-Клауса. Они схватили его, стащили костюм Санта-Клауса и жестоко избили.

Джефф: В этом сила клоуна, да? Полиция не стала его избивать в костюме Санта-Клауса. Юмор — отличная смазка, приятель. Еще из таких ребят можно назвать Ричарда Прайора[42].

Но мне вот что интересно: они правда пытались изменить систему или просто были собой? Возможно, все, чего хотел Прайор, — это просто быть тем, кто он есть. Ты почти ничего не можешь с этим поделать, просто ты так относишься к жизни, ко Вселенной. Это то, кем ты становишься. Возможно, ты даже попадаешь в зависимость от этой своей личности. Ты делаешь это сам или что-то действует через тебя? Есть ли вообще выбор? Какие-то обстоятельства вынуждают парня или девчонку бороться против системы или они сами решают ее изменить?

Берни: Все взаимосвязано. Возьмем для примера лес: в нем есть и сосна, которая за год вырастает на десять футов, и дуб, который за год вырастает на дюйм. Но есть обстоятельства — такие как солнце, дождь и особенности почвы. Обстоятельства также включают и особенности каждого дерева в отдельности. Одно дерево вырастет на десять футов за год, а другое — на один дюйм. С нашим телом все то же самое. Обстоятельства сложились так, что наши руки умеют одно, а ноги — совершенно другое. Они находятся в одной среде, в одном теле, но в то же время выполняют совершенно разные задачи.

Вот ученые открыли ядерную энергию, и кто-то вроде Вэйви Грэйви отреагировал на это антиядерной активностью. Но еще раньше физик Ричард Фейнман откликнулся на это, поучаствовав в создании атомной бомбы. Оба оказались в схожих обстоятельствах, но, обладая разными особенностями, пришли к разным результатам. И часть иронии состоит в том, что Фейнману достались медали и почести, а Вэйви — полицейские дубинки, после того как его вытряхнули из костюма Санта-Клауса.

Есть Фейнманы, и Прайоры, и Грэйви, и Брюсы. Есть Бриджесы и Глассманы. Сад под названием «Мы» — это чудесная смесь абсолютно разных деревьев, растений и цветов. Все они представляют разные аспекты нас самих, так зачем их убивать или избивать? Почему бы не оказать им почтение вместо этого?

Этот ковер реально задавал стиль всей комнате, разве нет?

7

Знаешь, Чувак, я и сам когда-то баловался пацифизмом. Не во Вьетнаме, конечно

Джефф: Несколько лет назад я задал тебе вопрос. Если мир — это единое целое, то как объяснить насилие, которое мы видим вокруг себя? Как насчет бесконечных войн и конфликтов? Если «другой берег» у нас под носом и всё совершенно такое, как оно есть, к чему все эти убийства?

И это не просто конкуренция между людьми или странами, это также конкуренция идей. Во время холокоста нацисты хотели не просто стереть с лица земли евреев, цыган и другие народы. Они хотели также уничтожить их идеи и культуру. Помнишь, мы говорили про курицу и яйцо? Курица может считать себя очень важной, но, если посмотреть с другой точки зрения, она — инструмент для получения яиц и ничего больше. Опять же, ты живешь своей жизнью или она живет тобой?

Берни: Если мы только инструменты, которыми орудует жизнь, то понимание этого, безусловно, будет влиять на наше чувство собственной важности.

Джефф: Ты когда-нибудь наблюдал за актиниями? Сперва кажется, что они вообще не двигаются. Но, если посмотреть запись c эффектом ускоренного движения, видно, как они толкаются: Убирайся отсюда! Это мой камень, именно я должен выжить. Люди и идеи ведут себя так же.

Мне не нравится постоянная борьба и кровопролитие. Я хочу мира. Кажется, было бы здорово избавить этот мир от всех злых людей, так же как мы извлекаем раковую опухоль из тела. Но, как говорил Солженицын, зло есть в каждом сердце, а кто согласится вырезать у себя кусок сердца? Мы часть природы, и природа использует жестокость и войны для того, чтобы заострить лезвие. Жизнь становится более разумной, но это видно лишь долгие годы спустя.

Когда мы сталкиваемся с жестокостью, то не понимаем ее; мы думаем, что она ужасна и разрушительна. Но проходит время, мы можем отступить на шаг назад и посмотреть на все с новой перспективы. Затем мы отходим назад еще дальше и наконец видим порядок там, где раньше видели только хаос.

Это как будто пытаться разглядеть кровяные тельца в микроскоп с максимальным увеличением. Если ты не знаешь, что именно должен увидеть, то увидишь только хаос. Но можно подрегулировать микроскоп, немного поднять окуляр и взглянуть на ту же каплю крови с чуть большего расстояния. Теперь можно разглядеть множество клеток и сказать: «Да, я вижу — это кровяные тельца». Но вот ты решил взглянуть с еще большим удалением: «Одни клетки все время охотятся за другими. Между ними бушует война!» А еще микробы, вирусы, бактерии — множество организмов, которые борются за выживание. И что в этом плохого? Я имею в виду, у микробов тоже есть право на жизнь, не так ли? Но, когда наблюдаешь за ними с еще более дальнего расстояния, ты видишь, что все эти клетки и организмы образуют твое тело и оно — едино. Ты понимаешь, что этим битвам лучше продолжаться, без этого тело, возможно, не сможет существовать. Ты отодвигаешь фокус еще дальше и видишь, как одно тело борется с другим. Еще более далекая перспектива — через призму истории, например, — показывает: «О, да это же совокупность отношений». И если отойти совсем далеко: «Это все одно целое».

Можно пойти другим путем: изучать жизнь со все большим приближением, выявляя самые мелкие и дробные компоненты. Ты будешь отделять их друг от друга, пытаясь выяснить, кто прав, а кто виноват, расщепляя жизнь на максимально мелкие частицы, и знаешь, что ты увидишь в конце? Пустоту.

Так что в зависимости от того, как далеко или как близко ты смотришь, изменяется перспектива.

Берни: Можно сказать, что у Будды была линза с наибольшим удалением. Он говорил, что все в мире является частью одного целого и свято таким, каково есть. Можно на это взглянуть по-другому: увидеть единство хотя бы на уровне своего тела. Вот, например, с точки зрения Будды, ты — Джефф. Его не очень интересуют части, из которых ты состоишь, такие как ноги и руки, вены и артерии. С точки зрения Будды, все это образует единое целое: Джеффа. Но, если посмотреть на Джеффа с приближением, можно увидеть огромное число кровяных телец, которые уничтожают другие кровяные тельца, синапсы, мембраны, кости, все это может выглядеть довольно хаотично и даже жестоко. Желания, привязанности, нервные импульсы, которые поступают в мозг и отправляются обратно, чтобы дать команду к действию любой части тела. В нас столько всего происходит! А через линзу с удалением все это — единое целое, и оно зовется Джефф.

Подобным образом, если смотреть на жизнь через призму газет, ты увидишь все то же: соперничество, суету, конфликты. Ты увидишь, что страна под названием Северная Корея воюет со страной под названием Южная Корея; увидишь наводнение в Пакистане, таяние арктических льдов, споры политиков. Но, если ты посмотришь на это с дистанции, все — едино. Это мы и называем просветлением. Правда, нельзя просто смотреть на единство, нужно испытать его по-настоящему. Грокнуть, а не просто читать или думать о нем. И тогда жизнь, которую ты ведешь, получив этот опыт, можно назвать просветленной или пробужденной.

Тело Джеффа — единое целое, независимо от того, сознают ли это клетки и другие части, из которых оно состоит. Так же и мы все — части единого целого и зависим друг от друга, осознаем мы это или нет. Но это прекрасное переживание, благодаря которому можно объединить наши действия и направить на то, что реально. А реально то, что мы все — единое целое. Когда нам удается это увидеть, мы начинаем относиться ко всему и ко всем как к части целого. Но, чтобы этого достичь, нужна практика.

Для бодхисаттвы не существует отдельной личности, все — едино. Но для того, чтобы исполнить свою клятву и освободить все живые существа, он работает с каждой частью целого в отдельности. Он видит Джеффа как что-то отдельное от Берни, Сью или Ив и будет работать с ним как с отдельной единицей. То есть он намеренно работает в мире заблуждений, но делает это скорее для того, чтобы исполнить свою клятву, а не затем, чтобы угодить своему эго.

Джефф: Но мы все равно мечтаем о мире во всем мире. Разве это не естественно?

Берни: Для меня это утопия, а я не верю в утопии.

Джефф: Но ты веришь в мир?

Берни: Я верю в работу на дело мира. Я верю в попытки уменьшить страдание. Одна из разновидностей страдания приходит от людей, которые ведут войны и пытаются убить друг друга, и в этой сфере я тоже работал. Но я не верю, что смогу когда-нибудь достичь мира, если под этим подразумевается, что больше никто не будет воевать или убивать.

Снова возьмем для примера мое тело. Я чувствую, как оно пребывает в мире. Но хочу ли я, чтобы белые кровяные тельца перестали атаковать раковые клетки внутри него? Нет, сэр. Для меня находиться в мире означает, что внутри меня все взаимосвязано. Это не значит, что раковые клетки однажды не восстанут и не захватят все мое тело. Таково течение жизни, и оно не остановится, независимо от того, обнаружат лекарство от рака или нет. Если бы я мог взглянуть на то, как идут дела во Вселенной, я бы увидел, что многие ее элементы не находятся в мире друг с другом. Волки нападают на овец, сорняки не дают вырасти цветам — это жизнь. Я работал столько лет, чтобы уменьшить страдания, но я не пытаюсь исправить волков или изменить природу сорняков.

Джефф: Название твоей организации — «Дзен-миротворцы», верно? Итак, что именно ты имеешь в виду под «миротворчеством»?

Берни: Я буддист, но, как ты знаешь, я также еврей. На иврите «мир» будет шалом. Многие люди знают это слово, но они могут не знать, что корень слова шалом — шалем, «целый». Творить шалем, или творить мир — это и есть делать что-то целым. Согласно еврейской мистической традиции, во времена Творения Божий свет наполнил чашу, но свет был настолько сильным, что чаша разбилась, а осколки разлетелись по всей Вселенной. И роль праведного человека, или мэнша, — это собирать осколки вместе и соединять их, чтобы восстановить чашу. Вот что я имею в виду под миром. Для меня «мир» означает «целое». На иврите осех шалом означает «миротворец», как в строке «блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими»[43]. Они будут собирать фрагменты в единое целое. А в дзен, как ты знаешь, практика состоит в осознании этой целостности и взаимосвязей жизни.

Джефф: Целостность близка к понятию «контекст». Президент Обама заявил, что к 2015 году мы решим проблему детского голода. Таким образом, он создал контекст, призвал всю нацию согласиться с тем, что детскому голоду нет места в нашей стране. И теперь встал вопрос: как этого достичь? Обеспечив контекст, создав всеобщее соглашение, он фактически объединил всех в одну команду. Это означает, что мы можем не соглашаться в чем-то друг с другом, но при этом все равно действуем сообща. Мы начинаем взаимодействовать, заниматься любовью в разных формах.

Это похоже на то, что сделал Джон Кеннеди, когда сказал, что через десять лет мы отправим человека на Луну. Ты как раз работал над этим, верно?[44] Должно быть, было огромное число разногласий насчет того, как должна выглядеть ракета, какое топливо использовать, как вообще это можно осуществить. Но как только был создан контекст — мы отправим человека на Луну, — все эти разногласия пошли на пользу делу, потому что вы начали работать над этим вместе. У каждого была своя теория, которую вы проверяли, затем спорили и обсуждали, в единой попытке выяснить, каков лучший способ добраться до Луны.

Берни: Это как ковер Чувака, который задавал стиль всей комнате. Да, его обмочил какой-то громила, но ковер все равно остался ковром, который задавал стиль всей комнате.

Джефф: Знаешь, что еще мне это напоминает? Героев «Новобрачных». Мы уже упоминали Ральфа и Нортона, но еще есть Элис и Трикси. Каждый из них в отдельности — не так интересен. Ральф Крэмден — водитель автобуса, мечтающий об успехе, а также большой задира. Элис, его жена, — приземленная, скучноватая, руководствуется здравым смыслом. Его друг Нортон — добряк, но при этом глуповат, а Трикси, жена Нортона, — вполне обычная и любит командовать. Поодиночке они неинтересны, но, когда собираются вместе, просто великолепны. Миллионы зрителей включали телевизор на протяжении 39 недель, чтобы посмотреть на них. Истории и ситуации в сериале создают контекст, где эти четыре абсолютно разных героя взаимодействуют друг с другом, и это все меняет.

Я надеюсь, что контекст борьбы с детским голодом к 2015 году преодолеет все политические дрязги внутри нашей страны. Именно это и побудило меня выступить и на республиканской, и на демократической конвенциях прошлым летом. Позволь рассказать тебе эту историю.

У меня заканчивались съемки фильма, и я с нетерпением ждал этой передышки, чтобы провести время с семьей, когда Билли Шор, основатель организации «Поделимся нашей силой» (Share Our Strength), попросил меня принять участие в двух конференциях и обсудить с губернаторами обоих штатов кампанию «Нет детскому голоду» (No Kid Hungry). Эта кампания направлена на то, чтобы обеспечить доступ нуждающихся детей и их семьи к программе снабжения продовольствием, которую проводят местные правительственные органы, некоммерческие организации и бизнесмены. Многие штаты (как республиканские, так и демократические) уже являются участниками кампании, и мы пытаемся привлечь новых.

Ты, вероятно, думаешь, что для актера не представляет большого труда произнести речь, особенно о том, что его волнует. Но меня всегда охватывает беспокойство; я хочу сделать свою работу хорошо. Так что я заучил речь, точно так же, как я учу роль перед съемками фильма. Билли, Джерри Мишо (мой соратник в борьбе с детским голодом) и несколько других людей помогли мне написать речь, которая заняла четыре страницы. Будучи актером, я отнесся к ней как к монологу, с той разницей, что здесь у меня не будет дублей. Только одна попытка, чтобы сдвинуть проблему с мертвой точки. Поэтому за два месяца до республиканской конвенции меня охватила нешуточная тревога.

Но вот мы прибыли в Тампу. Встреча с губернаторами-республиканцами была назначена на 22:30. Время показалось странным для серьезного разговора, но мне сказали, что подобные мероприятия обычно так и проводят. Мы поехали взглянуть на площадку, где намечалось выступление, и оказалось, что это бар. Я понял, что все просто напьются. После этого мне предстояло еще раз произнести свою речь, уже после встречи с губернаторами. Я глянул, где будет проходить вечеринка. Оказалось — это зона для боулинга.

Мое выступление перед губернаторами сначала было отложено на 23.00, а затем на полночь. К этому моменту я уже чувствовал себя суденышком. Ну, знаешь, «Господи, куда направишь меня, туда и пойду». В итоге оба выступления объединили в одно и решили провести его в зоне для боулинга.

Губернатор Вирджинии Боб Макдоннел, который является председателем Ассоциации республиканских губернаторов и уже присоединился к нашей кампании «Нет детскому голоду», приехал, красноречиво представил меня и смылся. Оказалось, что больше в зале не было ни одного губернатора. Наконец, я произнес речь, по поводу которой агонизировал в течение двух месяцев, перед аудиторией из 75 студенток колледжа в зоне для боулинга. И я не изменил ни слова. Так и прочитал этот идеально выученный монолог длиной в четыре страницы, изначально написанный для губернаторов: «Надеюсь, вы присоединитесь к губернатору Макдоннелу и другим нашим соратникам в поиске новых решений по борьбе с детским голодом в вашем штате».

Берни: Ты взял с собой красный нос?

Джефф: Я взял, но забыл надеть.

Берни: Мда… Не-носово как-то вышло, приятель.

Джефф: Точно…

Так вот, конвенция демократов неделей позже прошла не лучше. После выступления я должен был дать концерт со своей группой The Abiders на открытой сцене перед несколькими тысячами человек. Мы сыграли три или четыре песни, когда небо вдруг разверзлось и пошел дождь под звуки грома и молнии. Я заметил своего брата Бо среди зрителей, так что обратился к нему со сцены и сказал, что мы должны устроить «танец дождя», чтобы тот прекратился. Я начал исполнять такие элегантные движения из тай-чи, а Бо стал скакать, по-петушиному размахивая руками и локтями. Дождь припустил еще сильнее, так что я сказал ему: «Не те ты движения делаешь! Ты только усиливаешь грозу! Направь энергию в обратную сторону». В итоге нам пришлось отрубить все приборы и прервать концерт. Как-то не хотелось, чтобы нас поджарило током.

Забавно, что ни одна из целей, которые я поставил перед собой, собираясь участвовать в этих конвенциях, так и не была достигнута. Но случилось множество других неожиданных вещей. Так обычно и происходит, да? Например, когда я общался с ребятами на конвенции демократов, к нам подошли двое пацанов лет десяти. Они выглядели очень деловито и заявили: «Мы аниматоры». Затем вручили мне свою визитку и спросили, как можно поучаствовать в проекте. И это было весьма кстати, потому что мы как раз запускали новую программу по вовлечению молодежи в кампанию «Нет детскому голоду», чтобы сверстники тех, кому мы хотим помочь, тоже загорелись идеей. Дети, как правило, свободны от политики, их участие нельзя отнести ни к одной из партий. Также мы получили много положительных откликов о кампании со стороны прессы. И кто знает, может быть, одна из студенток с той республиканской конвенции сыграет свою роль в борьбе с голодом в своем штате. Никогда не знаешь, какой отголосок твои действия будут иметь в будущем.

Демократы или республиканцы, либералы или консерваторы — каждый является частью общего дела, без которой нам не обойтись.

Я думаю, мы постепенно движемся в верном направлении. На всей планете люди осознают, что нужно объединять силы. Это не избавит нас от всех разногласий и борьбы, но надеюсь, что мы сможем почувствовать общий контекст, достигнуть большего единства.

Берни: Я тоже стремлюсь к этой цели. Но при этом не ожидаю результатов. Вот, скажем, как можно придраться к этой кампании — «Нет детскому голоду»? Многие члены обеих партий присоединились к ней, но ведь есть и такие, что говорят: «Если либералы в этом участвуют, то я, как консерватор, ни за что не буду играть с ними в одной команде».

Это я и называю фрагментарностью. Даже когда люди считают что-то безусловно важным, их желание сохранить свою идентичность может оказаться сильнее, чем чувство единства, — и пусть из-за этого дети будут все так же страдать от голода. «Как я могу работать бок о бок с либералом, хоть у нас и общие цели?» Звучит бессмысленно, но чувство противоречия может пересилить. Вот почему случаются войны.

Поэтому мы и обращаемся к таким сферам жизни, где можно работать сообща и благодаря этому изменить подобное фрагментарное сознание. Кто-то чувствует, что ему достаточно работать над самим собой или внутри семьи и не следует лезть в дела всего мира. Но в буддизме есть практика, которая заключается в том, чтобы работать со всеми, кого мы считаем врагами, и превращать их в союзников. Мне бы хотелось собрать всех за круглым столом — символом нашей общей жизни, чтобы обсудить вопросы, которые касаются каждого. Я научусь большему, сотрудничая со своими недавними врагами, чем тусуясь только с друзьями. Мои недавние враги также научатся большему, и вместе мы достигнем лучших результатов.

Джефф: Изменения к лучшему не происходят в одно мгновение. Когда создавалась Конституция, вопрос о рабстве был отложен в сторону, потому что вызывал множество разногласий. В результате нам пришлось решать его путем Гражданской войны менее чем через сто лет. Вытеснив этот вопрос в начале, мы сделали первые шаги к созданию нации. Но в итоге нам все равно пришлось с этим разбираться, потому что свобода — одно из важнейших прав человека. И хотя столько времени прошло со времен Гражданской войны, расизм до сих пор представляет большую проблему и может стать главным препятствием на пути к объединению.

Берни: Иногда кажется, что мы попрощались с проблемой: она не беспокоит нас уже минуту, пять минут, сто лет, двести. Но однажды она может возникнуть снова. Если не работать с целой картиной и вытеснять какие-то элементы, проблема обязательно вернется. Вспомним о древесных узлах, на которые ты натыкаешься, и о терпении, необходимом для их преодоления. Вот ты участвуешь в борьбе с голодом уже около 30 лет; я работаю с людьми, живущими в нищете, примерно столько же. В течение этих лет мы натыкались на разные узлы. Каждый раз нам приходилось ждать, чтобы обойти препятствие. Но похоже, что среда изменилась, теперь мы можем куда свободнее плыть по течению.

Джефф: Семья президента Обамы получала еду по талонам, когда он был ребенком; я думаю, это сыграло важную роль. Дерьмо всплывает по-любому.

Берни: Очевидно, мы оба хотим пригласить всех в общий круг. Ты знаешь, что мы организуем питание для нищих и бездомных. Но это не только еда. Мы создаем сообщество, а также обеспечиваем стабильность семьи. Обычно с бездомными работают так, что это скорее ломает семью, чем сохраняет ее. Еда — одна из главных потребностей, всем нужно питаться каждый день. Крыша над головой также необходима, но еда нужна в первую очередь. Не важно, каков твой социальный статус — если ты много времени проведешь без еды, то любые понты испарятся.

Джефф: Голод — большая проблема в нашей стране. Возможно, для того, чтобы люди начали реагировать, мы должны были достигнуть некой критической точки. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Это снова напомнило мне учение Лоджонг: узлы в жизни могут также стать ключом к освобождению. Незначительные корректировки кардинально меняют картину. Можно воспринимать эти ямы и кочки по-другому — не как преграды, а как что-то вдохновляющее или даже как призыв к действию.

Берни: Китайская письменность состоит из символов, а не из букв. Слово трудность состоит из двух иероглифов, один из которых означает возможность. Внутри каждой трудности скрыта возможность. Я много работал в мире бизнеса, и проблемы, с которыми ты сталкиваешься там, часто оборачиваются удивительными возможностями.

Джефф: В интервью меня часто спрашивают: почему я снимаюсь в тех или иных фильмах и есть ли какая-то нить, которая их связывает? Сперва я думал, что такая нить отсутствует, но затем осознал, что во многих фильмах с моим участием поднимается тема, которую мы сейчас обсуждаем: то, что сперва кажется загвоздкой, оборачивается прекрасной возможностью. Один из фильмов, в которых это видно особенно ярко, — «Американское сердце» . Мужчина выходит из тюрьмы, и последнее, что его волнует, — это 14-летний сын, за которым надо присматривать. Его заботит собственная жизнь, и он полагает, что из-за ребенка ее не получится наладить. Но проводя время с сыном, заботясь о его нуждах, он понимает, что действительно важно. Это приносит ему радость и наполняет жизнь смыслом.

Есть еще одна интересная тибетская практика, которая называется тонглен. Она помогает соединиться со страданиями других людей, а также с нашим собственным страданием. Я в этом деле новичок, но мне очень нравится идея, что твои чувства — не только твои, мы все переживаем их. В этом смысле ты принадлежишь сообществу живых. Как актер, я чувствую свою принадлежность актерскому сообществу, в котором мы все — мужчины и женщины — семья. Моя работа — показывать, как люди ведут себя в разных ситуациях, например, этот отец из «Американского сердца». И когда ты сам встречаешься с трудностями и страданием, то понимаешь, что не одинок. Твое страдание разделяет вся группа, которой ты принадлежишь. То есть, по сути, разделяем мы все.

Эта мысль значительно облегчает дело. А еще с нее начинается сострадание.

8

Ты имеешь в виду коитус?

Джефф: Сидели мы как-то с группой ребят — Аланом Козловски, Джоном Гудвином и Крисом Пелонисом, — играли музыку и просто общались, и вдруг разговор зашел об А440. Буква A обозначает ноту ля, а 440 — частоту, 440 Гц. Когда музыканты настраивают инструменты, они используют А440 в качестве точки отсчета высоты звука. И обсуждали мы вот что: является ли А440 абсолютной истиной или это какая-то случайная нота, которую мы используем в качестве стандарта? Джонни считал, что А440 — это относительно современный стандарт настройки и был выбран случайно. Пелонис, который работает звукоинженером, сказал, что А440 — это не просто частота ноты ля, а еще и частота вибрации Земли. У Земли есть основная резонансная частота, и поэтому именно ля приняли за стандарт. Он выразил это так: «Частотная зона 440 — это часть Высшего замысла, а не случайное совпадение».

Так существует ли объективная реальность? И, если она есть, как узнать, что это такое?

Берни: В дзен говорится о свидетельствовании как о единстве с чем-то. Для начала ты должен оказаться в пространстве не-знания, отпустить привязанность к тому, кем себя считаешь, и затем свидетельствовать жизнь вокруг тебя, то есть стать ей. Я упоминал, что в дзен есть различные практики, которые могут в этом помочь, например коаны.

Один из таких коанов — «Созерцай А». Первая буква санскритского алфавита произносится как А. В тантрической традиции А — это основополагающий звук Вселенной. Можно дать полное истолкование А, объяснение А, можно даже произнести А, но и этого не будет достаточно. Чтобы работать с коаном «Созерцай А», следует войти в полный резонанс со звуком «А», настроиться на ту же частоту вибрации.

То же и с резонансной частотой Земли. Предположим, ты хочешь настроить свою жизнь, чтобы совпасть с частотой Земли, так же, как настраиваешь гитару, чтобы отстроить звук с группой. Для этого не нужно говорить об А440, нужно сыграть эту ноту. Подобным образом, нет смысла говорить о частоте Земли, нужно стать ей. Частота Земли существовала прежде, чем кто-либо узнал про А440. Так как же ей стать? Распускающийся бутон; лист, поворачивающийся к солнцу; дождь, барабанящий по листу; лист под тяжестью дождевых капель — все это имеет частоту Земли. Как войти с ними в резонанс?

Я могу сказать: «Птицы летят в небе». Это слова, которые я выучил. Если бы ты не знал слово «птица», как бы ты ее назвал? Когда первые корабли прибыли в Америку, коренные жители не видели, что это корабли, потому что у них не было такого слова — «корабль». То, что они видели, было новым явлением в их реальности; они прежде никак это не называли.

Как только у нас появляются слова, они намертво к нам приклеиваются, особенно те значения, которые мы им придаем. Не забывай: слово может означать разные вещи для разных людей. Я слышал, что эскимосы пользуются десятью различными словами для обозначения снега. Они могут сказать: вот это один снег, а это другой — и люди, не принадлежащие к их культуре, не поймут, потому что их переживание снега отличается от эскимосского. Но если набрать снег в ладонь и приложить к чьей-либо щеке, этот человек получит переживание снега, и ему не потребуется отдельного слова для этого.

Слова важны, потому что дают нам возможность передавать информацию и вступать в диалог друг с другом, но они не всегда помогают нам пережить некий опыт. Нельзя понять, что такое яблоко, лишь используя слова. Нужно попробовать его на вкус. Чтобы испытать жизнь, нельзя просто раздать всему имена, вроде «А440», «резонансная частота Земли», «яблоко», «снег», «просветление», и успокоиться. В счет идет только непосредственный опыт.

Джефф: Ты как-то упоминал, что Сутра сердца, известная сутра буддизма Махаяны, начинается с буквы А, как и имя бодхисаттвы Авалокитешвары[45], и что всю Сутру сердца можно изложить при помощи одной этой буквы, верно?

Берни: Да, но опять же, недостаточно просто произносить «А». Ты должен стать одним целым с этим звуком, погрузиться в «А», и тогда соединишься со всей сутрой. В этой сутре говорится о состоянии не-знания, так что если ты соединился с сутрой, то резонируешь на одной частоте со Вселенной. Конечно, мы и так всегда находимся в резонансе со Вселенной, потому что мы и есть Вселенная, но не осознаем этого. Как же нам это осознать? Как пережить на собственном опыте? Нужно оказаться в пространстве, где «А» — это и есть всё, что мы испытываем, где нет ничего, кроме «А».

Не это ли происходит во время актерской игры? Допустим, кто-то играет роль. Он все делает правильно, но у тебя не возникает ощущения, что этот актер воплощает своего героя. Дело не в знании текста и даже не в том, что именно он делает. Здесь нечто глубже. Это тот дополнительный шаг, который делает актера великим. Он одновременно свидетельствует и воплощает, нет никакого разделения на субъект и объект. Когда такое разделение есть, актер произносит реплики, верно выполняет все движения, но присутствует помеха, перегородка, которую зритель тут же чувствует. То же самое и с любыми публичными выступлениями. Порой на какой-нибудь лекции вдруг понимаешь, что в лекторе, хоть он и красиво говорит, есть что-то фальшивое. Он рассказывает о вещах, которым не был свидетелем, которые не прожил на своем опыте. Это тот дополнительный шаг, к которому мы и пытаемся подвести при изучении коанов.

Джефф: Один из моих любимых актеров — Томми Ли Джонс. Он создает глубоких, ярких и загадочных героев. Очень непрозрачных. Ни за что не угадаешь, что за шестеренки крутятся там внутри. Я восхищаюсь этим качеством у актеров. Именно так, мне кажется, люди и ведут себя в жизни. Меня не цепляют актеры, которые будто чувствуют себя обязанными все показать зрителю. Мы это называем «разжевывать». Рассказывая историю, они показывают множество деталей, без которых зритель, как им кажется, ничего не поймет. Но у Томми, как и у многих других актеров, не увидишь всей внутренней работы. Не увидишь практики, усилий; он ничего не пытается делать. Он просто есть — и всё.

Берни: Был один прекрасный мастер дзен, Чжаочжоу, который жил в Китае в IX веке. Он 40 лет обучался у своего учителя и, когда закончил обучение, сказал: «Я отправляюсь в путь и если встречу восьмилетнюю девочку, которая воплощает начало жизненного пути, то останусь учиться у нее. Если же я встречу 80-летнего мастера, у которого уже есть все ответы, я продолжу свой путь». Ему не нужны были ответы, ему нужна была жизнь. Так что он отправился в дорогу и искал людей, которые были просто людьми и в полной мере воплощали саму жизнь, как она есть, пребывая в моменте.

Джефф: Когда я снимаюсь в фильме, то стараюсь поближе сойтись с людьми на площадке — с актерами, со съемочной группой. Я даже не делаю сознательных усилий, это стало моей второй натурой. Я хочу как можно глубже понять режиссера, чтобы мы могли стать частью одного организма. Эта близость и есть змея, о которой я говорил ранее. Фильм, который получится в итоге, — змеиная кожа, которая сама по себе хороша, но к змее уже не имеет отношения.

Самое важное — это тренироваться в близости, которая возникает у нас с другими людьми. Так можно наконец преодолеть препятствия, мешающие нашему рождению, раскрытию, росту и жизни. Коитус, приятель. Съемки кино отлично подходят для этого. Так же, как церковь подходит для молитвы. Во время съемок образуется закрытое творческое пространство, в котором мы все варимся. В течение этих двух-трех, а когда и шести месяцев множество творческих людей погружаются в процесс, чтобы вместе создать что-то особенное.

Близость, которая возникает на съемочной площадке, — это что-то уникальное. Большинство фильмов и историй, раз уж на то пошло, как-то связаны с любовью, верно? Сниматься в любовной сцене, оказывается, очень просто, особенно когда оба актера взаправду открывают сердца. Поэтому люди и влюбляются в своих партнеров по съемкам. Затем они делают ошибку и трахаются, а это может все испортить. Моя жена Сью — главная героиня в фильме под названием «Жизнь». Мы только что отпраздновали 35-ю годовщину свадьбы, и наши отношения — самое дорогое, что у меня есть. При этом я могу сближаться и с другими людьми. На самом деле это помогает мне любить Сью еще больше. Свобода, которую она мне предоставляет, любя меня таким, каков я есть, вызывает желание быть все ближе и ближе к ней и вдохновляет на то, чтобы давать ей такую же свободу. Такова практика нашей любви.

Практика, дружище. Вот что успокаивает мой зуд. Как и на съемках фильма — каждый раз в начале работы меня терзают одни и те же мысли: «А я это вытяну? Я готов? Получится ли воплотить задуманное?» И каждый раз в процессе подготовки к съемкам мне становится легче.

Берни: Мы должны практиковаться, чтобы ощущать себя на одной волне с окружающим миром. Когда играешь на гитаре в группе, инструменты должны быть настроены на одну и ту же частоту, все должны попасть в резонанс. Для этого нужно общее намерение.

Джефф: Нужно настроить не только инструменты, но и намерения.

Берни: Но все это уйдет, как только начнешь играть. Больше не надо будет думать: «Эй, а мы слаженно играем?» Ты просто играешь и попадаешь в резонанс.

Джефф: Песня играет тебя.

Берни: Есть такое выражение — свободная игра. Похоже на игры в полях Господних. В этом состоянии ты уже не практикуешь, а просто свободно играешь. Скажем, вся группа — на одной волне, и вдруг к вам присоединяется еще один музыкант из абсолютно другой культуры, лишенный всякого чувства А440, но со своими тональностями в голове. Если такое произойдет, то все остальные члены группы будут об него спотыкаться и сыграют совсем другую песню или рифф, чем изначально было задумано. С другой стороны, если ты находишься в режиме практики и влезает этот новый музыкант, ты думаешь: «Что за дела? Надо остановиться и разобраться».

В жизни очень важно практиковать. Это один из способов достижения гармонии со всем вокруг. Но больше всего удовольствия мы получаем, когда свободно играем на полях Господних, на полях Чистой Земли.

Джефф: От чего я тащусь, так это от того, что свободная игра вытворяет с нами. Здорово, когда это происходит на съемочной площадке или в другом виде искусства. Раз — и попался к ней на крючок. А я такая рыба, которая старается на крючки не попадаться. Таков мой подход к жизни. Я сопротивляюсь до последнего, потому что ведь столько сил и стараний придется вложить. Да к тому же время жизни ограничено, так что, если начал заниматься одним, все другое придется отбросить. Но, как только попался на крючок, начинает происходить что-то удивительное. Ты уже не сам играешь — что-то играет тобой.

Берни: Похожее происходит, когда занимаешься любовью.

Джефф: И снова коитус, дружище.

Берни: Во время прелюдии мы пытаемся попасть в резонанс, а затем происходит сам коитус, когда мы больше ничего подобного не делаем.

Джефф: И что-то движет нами.

Берни: Это и есть сама игра. А все остальное — практика.

Джефф: Между игрой и практикой очень тонкая грань. Можно ли играть и практиковать одновременно?

Берни: Говорят, что расстояние между небом и землей шириной в волос.

Джефф: И можно двигаться туда-сюда.

Берни: Мы всегда двигаемся туда-сюда.

Джефф: У меня мысли только об одном, приятель. Коитус. Он, как очередное дерьмо, всплывает снова и снова. Это прекрасно — свободно играть. Ты не можешь допустить ошибку, даже если бы захотел, и твой партнер тоже. Как сказал Майлз Дэвис: «Не беспокойся насчет ошибок, их просто не существует».

Берни: Мы говорили о практике и свободной игре, но кажется, немногие могут свободно играть без подготовки. Как ты относишься к людям вроде Сида Сизара[46] или Робина Уильямса[47]? Я слышал, что Сид Сизар никогда не работал по сценарию, хотя всегда идеально знал текст. Он просто реагировал на других людей или на ситуацию.

Джефф: Я помню, как смотрел его передачу в детстве. А с Робином Уильямсом я играл в фильме «Король-рыбак».

Когда мне сообщили об этом, то я был слегка обеспокоен. Ну, ты понимаешь: Робин Уильямс! Он же все время отжигает, он просто не в силах это остановить, у него это как нервный тик. Мы снимали сцену в конце фильма, где я должен был произнести монолог, пока он лежит в коме, и я представлял, как он вдруг выкинет что-нибудь — оп-ля-ля! Начнет прикалываться над серьезным моментом или надо мной. Но, когда мы добрались до сцены, все было иначе. У него не было реплик, потому что по сценарию он в коме, и в принципе мог уснуть, пока я говорил. Но Робин не спал, он присутствовал. Он поддерживал меня самым удивительным образом, не говоря ни слова.

Робин учился в Джульярдской школе, у него отличная подготовка. Я понял, что комичность — лишь один из инструментов, которые он может вынуть из своего большого мешка. Когда мы снимали «Короля-рыбака», съемочный день порой длился 16 часов. Из-за некоторых сцен мы должны были начать съемки в четыре часа утра, и к концу дня едва волочили ноги. Тогда Робин внезапно вскакивал и начинал прикалываться и шутить. Он не жалел нас. Это было феерично, как джаз. Многие режиссеры бы посмеялись чуть-чуть и погнали всех работать. Но не Терри Гиллиам. Терри его только подзадоривал, и Робин вот так отжигал порой по полчаса. Была бы его воля, он бы вообще не останавливался. В итоге мы так заряжались, что, когда возвращались к работе, запала хватало еще часа на три. Вот она, клоунская сила, дружище.

Берни: Ты бы сказал, что Робин Уильямс проводит много времени за практикой или это просто игра?

Джефф: Я думаю, и то и другое. Когда практикуешь, позволяешь себе немного больше. Шутки будут чуть острее, чем нужно. В какой-то момент практика перейдет в игру, идеи начнут всплывать сами собой, и ты ничего с этим не сможешь поделать. Что-то вроде рефлекса. Вероятно, Робин все время двигается туда-сюда. Ведь можно практиковать играя, не так ли? Я имею в виду практиковать попадание в ту же воронку, в это состояние. Разве это не медитация?

А можно смотреть на практику иначе. Врач может сказать: «Я практикую хирургию». Это немного другое, верно?

Берни: Для меня практика — находиться вне субъектно-объектных отношений. Такое происходит и во время работы: если я полностью погружен в процесс, работа становится игрой.

Джефф: В таком случае практика и игра становятся чем-то единым, так? Для актера репетиция, вероятно, и есть практика. Но, когда я репетирую роль, могу и поиграть. Просто чтобы въехать в тему, посмотреть, куда тебя занесет. Как сказал Сидни Люмет, когда мы день за днем прогоняли фильм «На следующее утро», это все равно что чистить луковицу. Под каждым слоем обнаруживаешь что-то новое. Это практика свежести, практика игры.

Берни: А могут люди так же играть свою жизнь или им нужно ее практиковать?

Джефф: Или изображать, что они живут? Или все время репетировать жизнь?

Берни: В моей терминологии быть свидетелем — значит жить по-настоящему, то есть играть. Если твои действия продиктованы какими-то идеями, тогда ты практикуешь. Я люблю работать с людьми в привычном контексте их жизни — на рабочем месте, дома, да где угодно. Но как добиться того, чтобы они играли, чтобы они жили с полным погружением, делали то, что получалось у вас с Сидни Люметом, проигрывали кино целиком? Скажем, ты живешь размеренной жизнью, и вдруг она немного меняется. Ты же не станешь каждые три секунды спрашивать себя: «Правильно ли я сделал? А как лучше? А у других правильно? Или это они косячат?» Ты просто продолжаешь жить на полную. По-моему, это и есть игра. И думаю, этому можно научиться. Вот такое обучение и будет практикой.

По опыту, когда ты в самом деле играешь свою жизнь, а не репетируешь, случается что-то за пределами радости и грусти, ты просто чувствуешь себя более живым. А когда ты в режиме планирования, то всплывают всякого рода мысли, вроде «Я должен был сделать то, я должен был сделать это, почему я этого не сделал?»

Если однажды ты будешь преподавать актерское мастерство, я уверен, ты станешь учить людей живой игре. Это будет практика. И думаю, что в учении дзен и в буддизме вообще роль учителя состоит в том, чтобы помочь человеку стать живым в его жизни, и в этом также следует практиковаться.

Джефф: Узелки, те самые, о которых мы говорили, могут стать хорошим приглашением к практике. Мы полностью увлечены игрой, но вдруг клоун спотыкается и падает, или жизнь дает увесистого тумака — значит, пора попрактиковаться.

9

Что делает мужчину мужчиной, мистер Лебовски?

Джефф: В актерском мастерстве существует множество путей, множество способов играть. Есть актеры, которые хотят, чтобы на площадке их называли именем персонажа. Они не хотят никаких пересечений или связей с тобой за пределами роли. Многие великие актеры придерживаются этого. Моя школа скорее про то, чтобы узнать человека в реальной жизни. Я хочу знать, кем является человек, и я считаю, что это обогащает работу с ним.

Бывает такое, что существуют два слова, которые означают примерно одно и то же, но при этом они абсолютно разные по характеру. Например, горячий (hot) и крутой (cool). Можно сказать: «Эй, мужик, да ты горяч!» А можно: «Да, мужик, ты крутой!» Оба слова дают положительные характеристики, но между ними есть различие. Взять, например, Скотта Купера, который был режиссером фильма «Сумасшедшее сердце». Он всегда был крайне воодушевлен и зажигал всех своим энтузиазмом. А есть братья Коэн. Они не особенно экспрессивные, но при этом они мастера, с убойным чувством юмора, и они крутые. Такой у них стиль. Понимаешь, о чем я говорю?

В кино встречаются очень разные люди, ведь здесь возможно всё, и каждый из них пытается творить свое искусство. Часто вроде бы неуместный подход приносит лучшие плоды. Это как песчинка, попавшая в раковину моллюска, — со временем она превращается в жемчужину. Если волокно дерева идеально гладкое, работать не так увлекательно. Другое дело, если попался сучок — вот тут становится действительно интересно!

Берни: Мне повезло, что я учился у такого количества учителей с разными стилями и методами. Есть такие люди, которые уверены, что не стоит разбрасываться, что нужно оставаться в пределах одной ниши и работать только над чем-то одним. Но жизнь не ниша, жизнь — это жизнь. Если ты будешь находиться в этом маленьком замкнутом пространстве, как ты будешь чувствовать себя живым? Поэтому мне нравится работать с очень разными людьми: горячими, теплыми, крутыми — какими угодно. Это так воодушевляет.

Джефф: И располагает к людям. Знаешь, мы все похожи в том, что нам хочется любить и быть любимыми.

Помнишь великолепную песню Марвина Хэмлиша «Что я сделал для любви» («What I Did for Love»)? Она напоминает мне один семинар, «Радость пения», который я посещал много лет назад. Вел его Уоррен Лайонс[48]. Семинар шел на протяжении двух уик-эндов. Наша группа состояла из оперных певцов, работников бензоколонки, плотников, всех, кто хотел больше узнать о связи пения и творчества. Вот чему учил Уоррен: то, что не дает нашему пению раскрыться в полной мере, та мышца, которая приглушает нашу песню, также приглушает и все наши творческие соки. Это может происходить из-за какого-то эпизода в детстве. Например, в школе ты пел не очень хорошо, и учитель сказал тебе: «Берни, просто проговаривай слова, не пой их». С тех пор какую-то мышцу сковывает спазм, и ты не можешь петь громко, даже в душе. Уоррен хотел, чтобы мы освободили именно эту мышцу, нашу творческую мышцу.

Во время первого уик-энда каждый из нас должен был выйти перед группой и спеть «В ясный день» («On a Clear Day»). В этой песне очень красивые слова, но мелодия сложновата. Я тоже пел, но при этом наблюдал за другими. Мы выходили по одному перед группой и пускали в ход все, что у нас имелось, потому что были в центре внимания. А когда ты находишься в такой ситуации, то вытаскиваешь все, что когда-либо использовал в жизни, чтобы понравиться другим: самоуничижение, очарование, стеснительность — что угодно. Все выходит наружу.

Я понял, что дело не в том, как чисто ты берешь ноту. Синатра иногда тоже фальшивил, и это маленькое несовершенство только придавало песне шарма. Дело вовсе не в совершенстве, а в подлинности.

Для каждого из нас Уоррен подобрал такую песню, которая помогла бы вытащить на свет именно то, чего мы избегали в жизни. В нашей группе был банкир, и Уоррен дал ему песню «Что я сделал ради любви». Это разорвало мое сердце на части, приятель. Он встал, сильно нервничая, сказал что-то вроде: «Я не певец, но я попробую» и начал петь, едва попадая в ноты, преодолевая себя, но в этом преодолении было столько смелости. Мы все стараемся по максимуму, что-то получается, что-то нет, но и то и другое — уникально и красиво.

В кино приходится работать с разными актерами, некоторые из них замкнутые, с ними непросто общаться. Но они делают это ради любви. Именно это они и должны делать, чтобы быть здесь среди нас, и это прекрасно. Иногда смотришь на искривленный дуб, и он прекрасен, потому что он именно такой, какой и должен быть, — кривой. Даже в людях, которые настроены против тебя, во «врагах», всегда можно разглядеть красоту, ты ведь это знаешь?

Возвращаясь к музыкальному семинару: там я заметил, что одним из препятствий, мешающих моей песне, был страх по-настоящему включиться. Песни, которые Уоррен подбирал для нас, были эстрадными стандартами, знаменитыми шлягерами. Моя жена Сью присоединилась ко мне на второй уик-энд, и мы вместе делали одно упражнение. Нужно было держать своего партнера за руки, смотреть ему в глаза и петь для него. Задачей человека, которому пели, было принимать песню. Задачей поющего — спеть ее как можно выразительнее. Песня, которую Уоррен выбрал, чтобы я спел своей жене, была «Где-то» («Somewhere») из мюзикла «Вестсайдская история», которая начинается словами: «Есть место для нас». Эти слова настолько великолепны и глубоки, что, когда я соприкоснулся с ними, со мной что-то произошло; я почувствовал себя парализованным. Не сразу, но все-таки я смог дать словам сделать свою работу и наконец пропел их сквозь слезы и рыдания.

Сью должна была спеть мне «Однажды мой принц придет» («Someday My Prince Will Come»). Каким-то образом у нее получилось сделать это намного доходчивей, и я помню, как любовь буквально струилась из ее глаз. Сильное чувство, знаешь. Даже немного пугающее.

Берни: Затронуло то место, куда избегаешь соваться?

Джефф: Это чувство настолько сильное, что ты просто выключаешься. Как будто что-то вырубает тело. Ты не можешь ни петь, ни говорить, ничего не можешь.

Берни: Словно натыкаешься на узелок в древесном волокне?

Джефф: Да, возможно. Когда ты исполняешь музыку, то чувствуешь давление сопутствующих обстоятельств. У тебя ограничено время, и если ты не уложишься, то потеряешь аудиторию. Но Уоррен создал для нас это райское место, где времени — куча. Пространства у нас тоже было достаточно, чтобы побыть с песней и почувствовать ее. Создать внутри себя подобную внутреннюю среду — это задача самого актера, но режиссер может поддержать его в этом, давая почувствовать, что тот располагает всем временем на свете.

Я снимался в последнем фильме Хэла Эшби «Восемь миллионов способов умереть» (8 Million Ways to Die), а мой брат Бо участвовал в его первом фильме «Землевладелец» (The Landlord), так что я был знаком с Хэлом долгое время. Он был одним из моих любимых режиссеров, настоящим мастером. У Хэла было такое художественное чутье и такая вера в актеров, которых он брал в состав, что он предоставлял нам много свободы для импровизации. Сценарий в его фильмах был просто грубой сюжетной канвой; сцены, которые мы снимали, часто имели отдаленное отношение к диалогу в сценарии. Хэл использовал этот метод во всех фильмах, которые снимал. Ты только глянь, какие пирожки вылетали из его печи: «Возвращение домой» (Coming Home), «Будучи там» (Being There), «Гарольд и Мод» (Harold and Maude), «Шампунь» (Shampoo), «На пути к славе» (Bound for Glory) и «Последний наряд» (The Last Detail) среди прочих.

Невзирая на все эти великолепные фильмы, метод съемки Хэла сводил с ума продюсеров и инвесторов. Они просматривали отснятый материал, например сцены, снятые накануне, и говорили: «Какого черта? Этих слов нет в сценарии. Он снимает совсем не то кино, на которое мы его нанимали».

Когда Хэл впервые дал мне почитать сценарий «Восьми миллионов способов умереть», я спросил его, почему он взялся за этот фильм — сценарий был не из тех, что могли заинтересовать его. Он сказал: «Знаешь, я задаюсь тем же вопросом. Думаю, именно поэтому я и хочу сделать этот фильм, чтобы выяснить, почему я так хотел его снять».

Продюсер не одобрял метод Хэла. Однажды, когда у нас оставалось около недели до конца съемок, он пришел и сказал Хэлу: «У тебя остался один день, сегодняшний, и мы сворачиваемся». Можешь себе представить, как разрывается сердце, когда ты вложил столько любви и энергии, а тебе вдруг говорят, что все это никуда не годится. Хэл собрал в горсть свое разбитое сердце, отнес его в трейлер, возможно, сжег его там и вернулся с идеей о том, как можно урезать график съемок и закончить все к концу дня.

Это, кстати, был первый фильм, в котором снимался Энди Гарсиа. Мы с ним отлично проводили время на съемках. Атмосфера, которую создавал Хэл, была очень домашней. Мы постоянно подкидывали друг другу идеи. Но теперь мы все находились словно под дулом пистолета, время было на вес золота. Хэл переделал сценарий, добавил больше разъяснений, и Энди должен был разыграть длинный телефонный разговор. После трех или четырех дублей стало ясно, что есть какая-то проблема.

Я подошел к Хэлу и сказал: «Хэл, я думаю, что у Энди трудности с этой частью диалога. У меня есть идея, как помочь».

Но Хэл ответил мне: «Знаешь, ты, возможно, прав, но Энди — хороший актер, пусть он разберется сам».

Хэл создал альтернативную реальность, в которой нам принадлежало все время на свете. И, несмотря на то, что в действительности оно было сильно ограничено, мы не испытывали никакой паники, и у нас получилось закончить вовремя.

Но, когда он отдал материал монтажеру и взял двухнедельный отпуск, у монтажного стола возник продюсер, конфисковал пленку, уволил Хэла и смонтировал фильм так, как хотелось ему. Учитывая, что Хэл Эшби как монтажер имел награду Киноакадемии и был мастером своего дела, это выглядело так, как будто ему плюнули в лицо. Этот фильм оказался последним для Хэла, и вскоре он умер.

Хэл умел улыбаться как Чеширский Кот. Я запомнил его говорящим нам с Энди: «Хочу обустроить небольшую монтажную у себя в Малибу и научить вас, парни, монтировать кино; будет здорово, если вы приедете и мы вместе смонтируем несколько сцен». К сожалению, этого так и не случилось. Мы с Энди часто рассуждаем о том, сколько удовольствия принесли нам те съемки и как жаль, что Хэл получил совсем не то, что заслуживал.

Всегда есть рамки, внутри которых тебе нужно сыграть свою роль, но, если ты можешь при этом почувствовать, что никаких рамок нет, это прекрасно. Это позволяет тебе раскрыться и достичь глубины.

В то же время всплывает и то, что мешает раскрытию. Как в тот раз, когда мне нужно было спеть «Где-то» для Сью и меня практически парализовало. Например, здорово быть с тем, кого любишь, но следует уважать в нем и то, что тебе может не нравиться. В личных отношениях хочется такого же уважения и приятия, которое Хэл предоставлял нам с Энди и которого не получил сам от продюсера.

То же самое можно увидеть и в истории нашей страны. Прежде чем объединиться, 13 изначальных колоний сражались друг с другом, пока не пришло осознание, что они станут сильнее и эффективнее, если объединят усилия. В феодальные времена, прежде чем возникли те страны, которые мы видим на карте сейчас, города и прочие поселения вели войны друг с другом в течение долгих лет, пока не решали объединиться и стать европейскими государствами.

Берни: Люди держатся за свои отдельные «я» во что бы то ни стало и не хотят объединяться. Хотя целое — гораздо сильнее отдельных частей.

Джефф: Я думаю, страх стать уязвимым и выглядеть слабым порождается другим страхом — стать свидетелем. Мне нравится жить в Соединенных Штатах, но иногда бывает и страшно. Когда случилось 9/11, на короткое время, возможно на неделю или две, все вокруг стали какими-то очень мягкими. Было много грусти, чувства утраты, но также было и сострадание. Затем то, что было мягким, стало жестким. Мы сжались и потеряли свою открытость. Мы серьезно напряглись: «Черт возьми, мы до них доберемся! Мы объявим войну террору!» Это всегда казалось мне абсурдным. Думаю, нам просто были невыносимы возникшие вопросы. Каково наше место в мире? Почему эти парни направили самолеты в наши здания и убили столько людей? Какими своими действиями мы вызвали, если вызвали, такую реакцию?

Я ни в коем роде не являюсь экспертом в политике, но знаю, что мы поддерживали многих диктаторов и поставляли им оружие. Подобные вопросы вызывают страх и заставляют нас чувствовать свою уязвимость. Одно дело — сказать, что произошедшее 11 сентября — это ужасно и что мы должны поймать и наказать психов, которые это устроили. Но расценивать это как повод объявлять тотальную войну — это нечто другое. Многие наши сограждане были исполнены страха, и политики ответили на это: «Мы должны защитить себя, поэтому объявляем войну». И если ты как политик не соглашался с этим, тебя не брали в игру. В те годы многие чувствовали, что не могут говорить открыто.

Таким же образом мы не можем полностью признать, сколько зла причинили во времена рабства или как мы обошлись и до сих пор обходимся с коренными американцами. Нам следует стать свидетелями всему этому, признать ту роль, которую сыграли мы сами, потому что нет ничего, что бы ни являлось частью нас.

Берни: Один из 12 шагов программы «Анонимные алкоголики» — это возместить тот ущерб, который мы причинили другим людям. Сделать это никогда не поздно. Итак, какие-то люди совершили нападение на нас 11 сентября. Они были фанатиками, и большинство людей по всему миру, включая мусульман, пришли в ужас. В то же время многие из этих же людей чувствовали, что Штаты порой ведут себя тиранично. Это никак не оправдывало события 11 сентября, но указало на более широкий контекст, в котором все произошло. Так какие действия были бы верными? Поймать и наказать преступников, но, помимо этого, стать свидетелями тому, что мы натворили в мире, и возместить этот ущерб. Вот что могло бы значительно изменить ситуацию, а не война.

Джефф: Но мы боимся делать что-то подобное, потому что станем открытыми и уязвимыми. Сколько из нас готовы признать эффект военно-промышленного комплекса, о котором Эйзенхауэр еще давно предупреждал нас? Военная машина должна постоянно поддерживать саму себя, требует прорву денег, в то время как люди не могут прокормить семью или дать образование детям.

В целом у меня есть ощущение, что ты, который всю жизнь помогал людям избавиться от страданий, зовешь меня с собой: «Давай поиграем в это». А я говорю: «Да, эта игра мне подходит». Зов, который я слышу от мамы, от Сью, от тебя: «Раскройся, раскройся, раскройся». Без этого, сам понимаешь, какие роды. При этом ведь еще и рожать, и рождаться — жутко неудобное занятие.

Берни: Да, но таково единственное развлечение в этом городишке, как говорят в вестернах. Существует множество причин, почему мы не открываемся, не приносим извинений, не пытаемся загладить вину. По этим же причинам, когда мы наконец обернемся и предпримем нужные действия, эффект будет огромен.

10

Чем вы занимаетесь, мистер Лебовски?

Джефф: Помнишь фильм «Выпускник»?[49] А ту сцену на вечеринке в начале фильма, когда Мюррэй Гамильтон говорит персонажу Дастина Хоффмана: «Я хочу сказать тебе всего одно слово. Всего лишь одно слово… Пластик».

Что ж, недавно я начал понимать, насколько ужасна ситуация с пластиком. Я узнал об океанических водоворотах, которые представляют собой огромные воронки, всасывающие в себя несколько течений. Существует пять таких водоворотов, и два из них уже полностью заполнены пластиковыми отходами: пакетами, бутылками и подобной дрянью. Этот материал невозможно уничтожить. Говорят, что он биоразлагаемый, но это не так. Он просто распадается на мельчайшие частицы, которыми питаются микроскопические животные. Их, в свою очередь, ест рыба, которой питаемся мы, а также птицы. Цивилизация зависима от этих бутылок и пакетов — просто какое-то безумие. Как мы можем стать более осознанными в этом вопросе, что можно сделать?

Берни: Мы делаем то, что можем сделать. Ты был на нашем симпозиуме по западному социально активному буддизму в Массачусетсе летом 2010 года. Мы не закупали воду в бутылках, люди пили нашу собственную вкуснейшую родниковую воду. Если подумать, всегда можно что-то сделать. Говорить, что проблема слишком масштабная, и ничего не делать, — это не решение. Вот что я вижу снова и снова: когда мы хотим что-то сделать, мы отталкиваемся от того, чего не имеем, вместо того, чтобы ценить то, что у нас есть. В моей книге «Способ приготовления: Уроки осознанной жизни от мастера дзен» (Instructions to the Сook: A Zen Master’s Lessons in Living a Life that Matters) я подчеркиваю, что нужно оценить, какие ингредиенты у тебя есть на руках. Допустим, мы с тобой хотим приготовить завтрак и у тебя в холодильнике есть какие-то продукты. Мы хотим сделать лучшее, на что способны, чтобы вкусно поесть. Но представь, что вместо этого мы скажем: «Я хочу чоризо, а у меня его нет. Так что я отказываюсь от завтрака». Или: «Я хочу горячей овсянки, но у меня нет овсянки. Не буду есть вовсе». Именно это мы и делаем в жизни. «У меня недостаточно времени, поэтому ничего не буду делать», или «У меня недостаточно денег, поэтому не буду ничего делать», или «У меня нет навыков, чтобы работать с пластиком, поэтому не буду ничего делать», или «Я недостаточно просветлен, поэтому ничего не буду делать».

Вместо этого можно сказать: «Хорошо, у меня нет ни чоризо, ни овсянки, но у меня есть зеленый перец, яйцо, хлопья и пармезан». Мы готовим, едим и наслаждаемся получившимися блюдами. А если просто сидеть сложа руки, жаловаться о том, чего мы не имеем, и из-за этого отказываться от еды, мы умрем с голода. В жизни то же самое. Посмотри, какие ингредиенты у тебя есть, сделай из них лучшее что можешь и предложи другому. Обязательно предложи еду кому-то еще. Если ты готовишь блюдо только для себя, ты не получишь такого удовольствия. Это же просто, как поздороваться с бродягой на улице. Используй свои ингредиенты и действуй.

Джефф: Ты напоминаешь мне одного парня, который уже умер, его звали Роззелл Сайкс. Я познакомился с ним вскоре после того, как окончил школу. Кайя Кил, с которой я тогда встречался, работала у него на Сансет. Он был художником, обрадовался нашему знакомству и сказал, что я могу приносить к нему гитару. Так что я играл, он рисовал картины, такой у нас был арт-джем. Я думаю, он был родом из Сент-Луиса, но создал себе абсолютно ямайский имидж, говорил особым поэтическим слогом с ямайским акцентом. Казалось, он делал это так давно, что полностью превратился в ямайца. Возможно, он решил, что быть ямайским художником намного проще, чем темнокожим из Сент-Луиса, ведь так?

У него был дом на Сент-Эльмо-Драйв, посреди так называемого гетто, недалеко от Ла Бреа. Я думаю, что когда-то этот дом был конюшней для лошадей Мэри Пикфорд. Он превратил это место в великолепное арт-пространство с галереями, где выставлялись картины разных художников, а на оставшейся территории разбил сад. Возможность творить он находил буквально во всем. Это место стало своим для целого сообщества. Роззелл делился красотой, едой и вдохновением со многими. Он говорил: «Будь лучшим собой, будь любовью» и прожил свою жизнь именно так. Работай с тем, что у тебя есть, создавай прекрасное.

Берни: С течением лет я пришел к выводу, что один из лучших способов осознать всеобщую взаимосвязь, единство жизни — это социальные проекты. Многие говорят, мол, ты хороший человек, буддист, ты в любом случае будешь это делать. Я имею в виду нечто большее. Углубить это осознание и активировать его можно, если в основе твоей социальной деятельности лежат Три Принципа: смотреть на ситуацию с позиции не-знания, свидетельствовать и действовать любя.

Если ты будешь следовать им, то понемногу грокнешь взаимосвязь всех вещей. Ты увидишь, что те, кому ты служишь, представляют аспекты тебя самого. Буддизм, конечно, известен прежде всего практикой медитации с целью пробуждения; я думаю, что мы можем пробудиться и через социальную деятельность.

Джефф: Я задумался о Джоне Кабат-Зинне[50] и его выражении «полная катастрофа». Если взглянуть на глобальную картину, она кажется вполне катастрофичной. Он также говорит о безнадежности, да? Мы тешим себя надеждой достичь какого-то совершенства или счастья, а затем она просто лопается. Но очередные надежды продолжают возникать снова и снова, верно?

Берни: У меня много надежд. Ожидание — вот что все портит; вот где начинаются проблемы. Покуда надежда не сопряжена с ожиданием или привязанностью, нет никаких проблем. Например, мне нравится давать клятвы. Первая из Четырех Великих Клятв Бодхисаттвы звучит так: «Существа бесчисленны, и я клянусь освободить их». Эта клятва — довольно серьезная, она заставит меня усердно работать. Но важно не обременять себя ожиданиями.

Есть такие цели, которые хочется увидеть воплощенными, например план президента Обамы по устранению детского голода к 2015 году. Если этого просто ожидать, то оно вряд ли случится, потому что шансы воплотить это все еще довольно малы. Но, если у тебя есть надежда и энергия, ты будешь работать как сумасшедший, то шансы возрастут. Это очень важно — действовать любя.

Джефф: В этом и заключается роль бодхисаттвы. Но нужно ли существам освобождение? Если мы все — один организм, который занят своим делом, то что в нем нуждается в освобождении?

Берни: Если ты воспринимаешь себя одним организмом, тогда ты прав: нет никакой проблемы. Бодхисаттва работает в мире заблуждений, помогая людям, испытывающим страдания, потому что они считают себя отдельными от других людей. Он дает клятву пробудиться не ради себя, а ради того, чтобы избавить всех от страданий. Он не просто сидит, курит сигару и бездельничает. Бодхисаттвы, кстати, курят сигары[51] вовсю, но не забывают и делать кое-что для других. Не важно, где ты находишься, какой степени просветления ты достиг, ты должен делать лучшее, на что способен.

Джефф: Является ли мэнш своего рода бодхисаттвой?

Берни: Я думаю, что это одно и то же. Они в чем-то похожи на Чувака, чьи благие поступки не привлекают внимания. Он — бодхисаттва под прикрытием, скромен и непритязателен.

Джефф: Есть вещь, которую я люблю делать для своих друзей-мэншей — дарить им маленькую глиняную голову в знак своей любви. Когда я делаю посуду, у меня всегда остается лишний кусок глины, я беру его и позволяю рукам делать с ним что угодно, особо не задумываясь. Так с течением лет у меня стали появляться эти маленькие головы. Они словно мои куклы. У каждой есть свой характер, своя тема и личность, как и у любого человека в мире, и все они — разные стороны меня. Некоторые выглядят сердитыми, некоторые — удивленными, некоторые как будто поют. Как правило, я дарю их тем, кого люблю. Когда-то я подарил и тебе такую, и кажется, она тебе даже понравилась.

Берни: Определенно. Я зову его Чарли и беру с собой везде, где мне приходится работать: он побывал в Бразилии, Израиле, Палестине, Индии, Шри-Ланке, Руанде — он всюду со мной.

Джефф: Так что мне пришла в голову такая мысль: почему бы не организовать проект «Голова Примирения» и не рассылать эти головы в поддержку мирных инициатив?

Это пробудило во мне целый вихрь чувств и эмоций. Один голос говорил: «Идея хороша, но я не хочу их никому отдавать, мне они самому нравятся». А другой: «Никто не оценит эти головы так, как я. Это просто кусок глины, но я вложил в них что-то особенное». Я не даю им имен, ничего такого, просто расставляю их у себя в кабинете, они там повсюду и любят зависать толпой. Хотя, пожалуй, это мне нравится, что такие непохожие существа, эти проявления человечности, находятся все в одном месте. Так что меня разрывало между тем, оставить эти головы или отпустить их. Когда я впервые обсуждал с тобой эту идею — пять или шесть лет назад?

Берни: Около девяти лет назад.

Джефф: И ты сказал: «Конечно, давай!» Но я был не готов: «Нет, это должно созреть, как хлеб в печке». И вот теперь, девять лет спустя, я готов вынуть хлеб. Мы договорились, что выпустим книгу «Голова Примирения» и поместим голову, которую я подарил тебе, на обложку.

Мы оба чувствуем, что борьба с голодом — важная веха на пути к миру. Я уже долгое время участвую в движении против голода по всему миру, а теперь начал заниматься этим и в нашей стране. Ты основал проект «Дзен-дома» (Zen Houses) и сеть кафе «Еда для всех» (Let All Eat), поэтому я подумал, что проект «Голова Примирения» станет хорошей площадкой, на которой мы сможем поиграть вместе. Эти головы можно купить, а прибыль перечисляется на счет «Дзен-миротворцев». Новые хозяева получат сувениры в небольшой красивой коробочке, которая также может служить подставкой для головы, и ее можно поставить на видное место.

Стоит такая голова у тебя на столе, ну или куда поставишь, и кто-нибудь да спросит: «Что это?» А ты ему: «Это Голова Примирения». А он: «В каком смысле?» И ты рассказываешь ему о миротворчестве, о кафе «Еда для всех», и постепенно, надеюсь, это вырастет в целую семью людей, которые хотят заботиться о других людях. И возможно, раз в пару лет хозяева голов будут собираться в одном месте, потому что, как я и говорил, головы любят тусоваться друг с другом. Люди смогут обмениваться головами или просто так же тусоваться, как их головы. Это целый процесс.

Расскажи что-нибудь о кафе «Еда для всех».

Берни: «Еда для всех» — это тоже целый процесс. Я думаю, что все началось в 1991 году, когда я решил пожить какое-то время на улицах Бауэри, района для бедняков в Нью-Йорке и позвал с собой других людей. Мы питались на бесплатных кухнях и в столовых при церквях. Некоторые церкви, особенно баптистские, организовывали передвижные кухни для людей на улицах. Тогда мне и пришла в голову мысль о том, что бесплатные кухни должны быть другими. Они должны поднимать чувство собственного достоинства и дарить ощущение любви.

Что я имею в виду под этим? Еда, безусловно, должна быть бесплатной. Еда для всех. Но само обслуживание организовано так, что нет никаких различий между богатыми и бедными, между бездомными и теми, у кого есть крыша над головой. Все будут есть вместе. Обслуживанием также могут заниматься бездомные или голодающие, или это могут делать миллионеры, которые хотят побыть волонтерами.

Например, мы организовали прототип кафе «Еда для всех» в Монтагю, штат Массачусетс, в котором каждую субботу кормили от пятидесяти до ста человек. Кафе было семейным, и это крайне важно для меня. На бесплатных уличных кухнях, где я питался во время ретритов, семьи с детьми были редкостью. Понемногу я обнаружил, что многие семьи просто не хотят приводить туда своих детей, потому что боятся за них или хотят оградить от презрения прохожих. Я хотел, чтобы наше кафе было таким местом, куда можно спокойно привести детей и куда им самим захочется приходить. Так что мы организовывали музыкальные программы и игры, устраивали праздники, дети делали кукол, занимались творчеством и мастерили. Они ходили в небольшие походы в лес, а также учились ухаживать за садом.

Мы раскладывали еду на шведском столе, но плюс к этому выдавали меню, к задней обложке которого прикрепляли чек на один доллар. Люди могли взять его себе или положить в корзину, чтобы эти деньги были использованы для следующего приема пищи. Я считаю, что детям нужно с ранних лет учиться тому, что такое деньги и что значит делиться ими. В европейских городах очень развита уличная культура — с мимами, музыкантами и всякого рода клоунами. Семьи проходят мимо, останавливаются, чтобы посмотреть, и родители часто дают детям какие-то деньги, чтобы те положили их уличным артистам. Дети любят делиться. Вот что я имею в виду, когда говорю про обслуживание с чувством достоинства и любви.

В то же время взрослым предлагалось участие в программах по осознанности для снижения стресса, консультирование, массаж, акупунктура, а также медицинская и стоматологическая помощь. Проводились встречи группы «Анонимных алкоголиков». Еда была питательной, потому что в основном поставлялась из нашего собственного сада или с местных ферм. Все было чин чином. Поэтому оно и называлось «кафе», а не «бесплатная кухня», и нашей целью было задать уровень для других подобных кафе по всей стране. Сейчас мы разрабатываем что-то подобное в соседнем городке Гринфилд, Массачусетс.

Джефф: Еда должна быть для всех.

Берни: Однажды кто-то оставил небольшую благодарственную записку, в которой говорилось: «Спасибо вам. Я питаюсь на разных бесплатных кухнях, и мне действительно нравится ваша еда. Но что я ценю больше всего — это то, что здесь я не чувствую себя нуждающимся». Это чувство нужды, разделения между тобой и кем-то еще — я надеялся, что именно оно будет исчезать у людей в наших кафе. Мне хотелось бы обучить больше людей нашей методике, чтобы возникло больше подобных заведений.

Джефф: Это как собирать всех за одним большим столом, не оставлять никого за пределами круга. Мы ведь все живем бок о бок на этой земле.

Берни: Именно. Если мы смогли отправить человека на Луну, то сможем и накормить наших детей.

Джефф: С Луной у нас все отлично получилось.

11

Ничего еще не проср*но, Чувак!

Джефф: Многие жалуются на то, как сильна идея мгновенного вознаграждения в нашем обществе. «Я хочу это прямо сейчас, именно это и ничто другое, и я это получу, вот смотрите — БАМ!» Но, поскольку все меняется и все время всплывает какое-нибудь очередное дерьмо, у нас всегда есть возможность учиться, верно? Предположим, кто-то напился. Он просыпается утром в страшном похмелье и думает: «Ох, это была плохая идея». Так он учится.

Берни: Разве только этому человеку не нравится напиваться до чертиков, и он не хочет возвращаться в это состояние снова и снова. Если у тебя появилась зависимость от вознаграждения, то новое дерьмо может и не всплыть, потому что твоя привязанность заставит тебя повторять одно и то же.

Есть и другая крайность. Допустим, этот человек просыпается утром и думает: «Что я натворил! Не могу поверить. Я поступил ужасно!» Но если он продолжает просто прокручивать это в голове, то все равно останется на том же месте. В обоих случаях ему следует отпустить свой объект привязанности, и только тогда он продвинется и сможет избавиться от страданий. Возможно, все будет не так, как он себе представляет, но это поможет ему двинуться в направлении уменьшения страданий. Таково мое мнение, такова движущая сила моей практики.

Джефф: В «Четырех благородных истинах»[52] есть слова Будды Шакьямуни о том, что жизнь — это дукха, страдание. Но говорит ли он о том, как можно полностью перестать страдать?

Берни: Он сказал, что для каждого страдания есть причина и, соответственно, есть путь выхода из него, который описан в последней из «Четырех благородных истин».

Джефф: Существуют ли люди, которым удалось полностью избавиться от страдания?

Берни: Сомневаюсь. Когда я учу людей, я сталкиваюсь с разным пониманием того, что есть заблуждение и просветление. Например, я прошу учеников взять лист бумаги и разделить его пополам. В одном столбце прошу записать имена людей, которых они считают достигшими абсолютного просветления, а в другом — имена тех, кто, по их мнению, пребывает в заблуждении. Обычно оказывается, что люди из списка просветленных — это люди, с которыми они незнакомы, а чаще всего уже мертвые, причем в течение тысячи или двух тысяч лет, как Будда Шакьямуни, Иисус, Моисей и подобные им персоналии. А все, кого они знают лично, кто жив и пытается как-то крутиться в этой жизни, попадают в список заблуждающихся.

Эйхэй Догэн сказал: «Заблуждение и есть просветление». Он имел в виду, что это все, что у тебя есть, — ты не окажешься в каком-то новом месте, где всем страданиям придет конец.

Джефф: В чем тогда различие между заблуждением и иллюзией?

Берни: Раньше я любил показывать фокусы, когда мои дети были маленькими. Думаю, что, когда я пытаюсь скрыть от зрителя то, что происходит на самом деле, это и есть иллюзия. Но заблуждения — это идеи и концепции, которые кажутся тебе истинными. Ты за них крепко держишься.

Джефф: Съемки кино тоже полны фокусов. Причем есть два типа фокусов: один — это то, что ты описал, создание иллюзии, ловкость рук. В кино это проявляется в спецэффектах, гриме, когда зритель не может отличить накладной нос от настоящего. Но есть и другое — настоящая магия, или алхимия, когда каждый актер отдает лучшее в общий котел и на свет появляется нечто неожиданное. Оно отражает человеческий опыт настолько глубоко и осмысленно, что это трогает каждого зрителя до глубины души.

Просветление — это и есть магия.

Берни: И у него есть разные степени. Если я буду слишком сильно привязан к этому Берни из плоти и крови и буду думать, что он это и есть я, — это заблуждение и, что бы я ни делал, мои действия любви будут направлены на заботу об этом мешке с костями.

Сейчас я вижу себя как мою семью, мое сообщество, и даже как целую Вселенную. Стараюсь постичь все более глубокие уровни просветления. Но неважно, как далеко мне удастся зайти, даже если я полностью осознаю, что Вселенная — это я и теперь я работаю на благо всего и всех, все равно есть некое заблуждение, за которое я цепляюсь, какой-то ярлык для обозначения себя. Пока это будет продолжаться, я буду находиться в пространстве знания, которое и есть пространство заблуждения.

Камень находится на своей стадии просветления, таракан — на своей, и Гитлер находился на своей стадии просветления. Каждый из нас находится на своей стадии, и практика дзен помогает работать над тем, чтобы отпускать заблуждения и пребывать в состоянии не-знания. Вот почему мы говорим о том, что практика бесконечна.

Как только вы отделяете себя от всего остального, вы — в заблуждении. Я уже говорил, что никогда не встречал человека, полностью расставшегося со своим фрагментарным «я»-сознанием. Даже если оно очень мало, оно все равно присутствует. Действительность состоит в том, что ты являешься всем на свете, ты и есть Вселенная. Так что заблуждение — это тоже просветление.

Но это просто слова. Это всего лишь теория, и она останется теорией до тех пор, пока я на своем опыте не испытаю то, о чем говорю. Я могу сказать: «Люди убивают друг друга, заблуждение — повсюду, оно тоже — просветление, подобно тому, как клетки в моем теле уничтожают другие клетки, этот хаос все равно является одним организмом, это по-прежнему Берни». Но все это будет абстракцией, я не буду чувствовать, что это реально, пока не испытаю на себе.

Джефф: Заблуждение и просветление происходят одновременно.

Берни: Это две стороны одной монеты. Что бы ты ни делал, это отражает твою степень просветления. Ты поможешь человеку, который упал на улице, потому что ты осознаешь: этот человек — ты. Ты не скажешь: «Ой, я упал, как жаль», и затем пройдешь мимо. Так что степень твоего просветления будет определять то, что ты делаешь.

И по мере того, как ты будешь делать те или иные вещи, будет всплывать очередное «дерьмо» и ты будешь выходить на новые уровни просветления и открывать для себя новые, соответствующие этим уровням, практики. Сейчас, возможно, ты помогаешь подняться только тому, кто упал на твоей собственной улице, потому что этот человек — твой сосед. Проходит время, новое дерьмо всплывает на свет, и теперь ты видишь, что в тебе нуждается не только твой сосед, но и любой человек, падающий на любой улице. Ты выходишь на новый уровень просветления, так что твои практики и действия станут другими. Вот почему мы говорим о том, что, переплыв реку, следует избавиться от лодки. Не пытайся унести ее с собой, потому что теперь ты на новом берегу, спроси себя: «Какие практики будут уместны здесь?»

Это все непросто увидеть, поэтому лучше найти проводника или учителя, чтобы было от чего отталкиваться. Трудно делать это в одиночку. Хорошо иметь рядом того, кто будет честен с тобой и укажет тебе на твои привязанности.

Далай-лама в целом повторяет слова Будды. Он снова и снова указывает нам на то, что все хотят уменьшить страдания, все хотят любви и счастья. Можем ли мы объединиться вокруг этих целей вместо того, чтобы убивать друг друга и смотреть, как дети умирают от голода?

Можно представить бодхисаттву как Дон Кихота Ламанчского, который одновременно пребывал в заблуждении и был просветленным. Его песнь — «Несбыточная мечта»[53]. «Существ бесконечное множество, и я клянусь освободить их».

Джефф: Не является ли клятва, что ты должен всех освободить, несколько самонадеянной?

Берни: В каком-то роде да. Я пытался играть с формулировкой этой клятвы: «Существ бесконечное множество, и я клянусь служить им всем». Это звучит менее самонадеянно и более выполнимо. Но не важно, служишь ли ты им или пытаешься освободить, ты помогаешь людям увидеть, что не существует одной-единственной правды. Все, во что они верят или во что верят другие люди, — это всего лишь мнение. Если люди смогут это грокнуть, они станут свободны.

Джефф: Что, если кто-то болен раком и страдает от боли, это тоже просто мнение? Как им стать свободными?

Берни: Освобождать людей — вовсе не значит что-либо менять. Освобождать — значит помочь увидеть:

«У меня рак. Что мне теперь делать?»

«Пройти курс химиотерапии».

«Это всего лишь мнение. Есть ли другие?»

«Отправиться к целителю из коренных американцев и принять лечение от него».

«Это еще одно мнение. Есть ли какое-то еще?»

«Я не хочу делать ничего из этого. Я готов умереть».

Или:

«Я хочу жить и готов испробовать всё».

У меня было два друга, которые заболели раком желудка примерно в одно время. Один решил обратиться к восточной медицине, а если она не поможет, то он смирится и уйдет. Другой был готов попробовать все виды лечения: лучевую терапию, сильнодействующие медикаменты, холистическую медицину, пейот в Южной Америке, все, о чем когда-либо слышал.

Нельзя отменить болезнь или смерть, но можно значительно снизить степень ментальных страданий, если ты поймешь, что не существует одной правды, что все ее варианты — это всего лишь мнения, с ними нужно играть, а не ворчать задним числом на себя, семью и врачей. Поэтому, если ты думаешь пройти курс химиотерапии, потому что это единственный эффективный вариант лечения, у тебя могут возникнуть проблемы. Но, если ты смотришь на это как на мнение, которое ты можешь выбрать, такая жизнь дает куда большую степень свободы.

В любом случае я не исхожу из какой-то установленной истины или лжи. Это все — мнения, и я прислушиваюсь к тем, которые кажутся верными. Я поступаю так же, если это не мой рак, а чей-то еще. Если у меня возникла какая-то навязчивая идея — «Вот что тебе нужно!» — она никому не поможет. Вместо этого я могу сказать: «По моему мнению, тебе следует сделать так», это делает мир немного более расслабленным. Это не избавляет от проблем: люди по-прежнему будут заболевать раком, будут случаться войны, да что угодно. Но когда проблема приходит, как мне правильно отнестись к ней? Ожидать, что этого не случится, — значит только усилить ментальную боль.

Джефф: Но страдание также порождает сострадание. «Я прохожу через это, и он тоже через это проходит». Признать, что мы все проходим через боль и страдания, — это значит найти ключ от дверей своей тюрьмы. Если быть свидетелем ужасных вещей, это может указать путь к освобождению. На ум приходит песня Джона Гудвина и Бобби Терри «Чего я не хотел» («What I Didn’t Want»). Ну, ты знаешь: «Я благодарен Богу за то, что он дал мне чего я не хотел». Очередной узел.

Я читал «Миф о Сизифе» Альбера Камю. Боги осудили Сизифа на то, чтобы он толкал большой, тяжелый камень вверх по склону горы, но, как только он добирался до вершины, камень скатывался вниз, и Сизифу приходилось вновь толкать его наверх. Так он изо дня в день выполняет эту бесполезную, бесконечную, изматывающую работу, поднимая камень наверх, а потом смотрит, как тот катится вниз и вновь оказывается у подножия. Ужасная жизнь, да? Я имею в виду, если уж мы катим камень наверх, то имеет смысл построить замок или еще что-нибудь стоящее. А если ты только работаешь, работаешь и работаешь, что это за жизнь?

Но суть книги Камю — в том, что Сизиф был героем. Вместо того чтобы жаловаться: «Черт возьми, ну какой в этом смысл», он находит в своей работе интерес. «О, посмотри, что случилось в этот раз! Странно, никогда раньше не замечал этот куст. Камень в этот раз поднял много пыли, когда катился вниз по склону, разве это не любопытно? О, вот снова это произошло. И еще раз — ты только посмотри».

Берни: Одно из определений бодхисаттвы описывает его как человека, который поднимается на гору, зачерпывает ложкой снег, затем спускается и выбрасывает снег в колодец. Затем он снова поднимается и набирает ложку снега. Ты можешь спросить: «Какой смысл так напрягаться, чтобы набрать немного снега и выбросить его в колодец? И зачем вообще выбрасывать этот снег, ложку за ложкой?»

Но разве одна ложка снега похожа на другую? Говоря поэтическим языком, можешь ли ты встречать рассвет каждый раз как первый? Можешь ли ты прожить этот момент, как будто он единственный момент на свете, как будто больше ничего нет? Фильм «День сурка» — немного об этом.

Джефф: А я вспомнил книгу Виктора Франкла «Человек в поисках смысла»[54], в которой он рассказывает о своей жизни в концентрационных лагерях. Некоторые в этих условиях думали только о себе и шли на всё, чтобы выжить. Но Франкл чувствовал, что это еще и место, где рождаются ангелы и святые. Пребывая в безвыходной ситуации, он решил, что будет делать что-то свое. Эта книга очень сильно повлияла на меня.

Порой самые ужасные вещи становятся основой для роста. Грустно, что иногда такие уроки приходится усваивать раз за разом. Как будто нам нужны кошмары, чтобы отталкиваться хоть от чего-то. Из холокоста выросло понимание, что нельзя допустить повторения подобного. Если мы можем чему-то научиться из такого опыта, значит, страдания были не зря. Но, Господи, только посмотри на нашу историю! Мы учимся крайне медленно.

Недавно я снимался в фильме «Призрачный патруль», в котором есть сцена на мясокомбинате. Мы снимались прямо посреди туш, разрезанных пополам и подвешенных на крюках. Сказать по правде, это меня не сильно беспокоило в тот момент. Я только подумал: «Надо же, мы тут провели весь день, а не воняем». Придя домой, получил электронное письмо от парня, который попросил меня принять участие в документальном фильме «Единство»[55], посвященном вегетарианству. И он процитировал Толстого: «До тех пор, покуда существуют скотобойни, существуют и поля битвы». И мне показалось, что в этом есть своя истина, потому что неуважение, которое мы проявляем по отношению к животным, мы также проявляем и к людям, которых унижаем и называем врагами. Это то же самое сознание или, точнее, недостаток сознания.

Я проникся словами этого парня, но почувствовал, что мое участие будет лицемерием, потому что я всегда ел мясо. Я всегда находил удовольствие в хорошем стейке, знаешь? «Мне, пожалуйста, непрожаренный стейк с кровью, просто рога уберите». Для меня это был кусок мяса, ничего более. Каждое живое существо должно есть, чтобы выжить, но существуют разные способы это делать. Коренные американцы тоже убивали буйволов, чтобы питаться, но ритуальным образом, подчеркивая свое уважение и благодарность буйволу за то, что он отдал свою жизнь, чтобы накормить их. Не так, как мы. Если взглянуть на то, как мы обращаемся с животными, это просто бесчеловечно. И проблема в том, что мы даже не хотим смотреть; степень нашего отрицания поражает. То же самое повторяется и в наших отношениях друг с другом.

Это электронное письмо вдохновило меня, и в течение трех месяцев я придерживался веганской диеты. Мне понравилось, я даже не скучал по мясу. Но потом я заболел, прямо посреди съемок одного фильма, и мне пришлось пропустить почти две недели работы. Я подумал, что, вероятно, мне нужен животный белок. Но это было чисто мнение, и, возможно, бредовое: мой брат Бо уже девять лет как веган, так что я хочу попробовать еще раз.

Берни: Я встречался со многими, пережившими концентрационные лагеря. Один мужчина, умерший девять лет назад, запомнился мне особенно. Его звали Мариан Колодзей. Он был католиком из Польши, которого забрали в Аушвиц с одной из первых партий, и он пробыл там до конца. Его номер был 432 — маленькое трехзначное число, которое показывает, как долго он там пробыл. Вместе с первыми заключенными он построил значительную часть лагеря.

Однажды они стояли в очереди за супом и хлебом — это было все, что они ели. Мужчина рядом с ним получил свою миску супа, но солдат его ударил, так что тот выронил миску. Это был еврей, слабый, изможденный голодом, как и все. Так что Мариан поделился с ним своим супом. Нам трудно представить, какая это щедрость. Когда все вокруг на грани голодной смерти, это было почти безумием — поделиться своей похлебкой с кем-то еще. Люди убивали друг друга за кусок хлеба.

Некоторое время спустя Мариана поймали за составлением карт лагеря. Их собирались тайно передать польскому Сопротивлению. Его приговорили к расстрелу. Однако нацисты были бюрократами и педантами; на всех бумагах должна была стоять нужная подпись и печать, чтобы приговор привели в исполнение. Оказалось, что заключенный еврей, с которым Мариан поделился супом, работал в конторе, на делопроизводстве. И когда он увидел в стопке бумаг, ожидающих подписи, приказ о расстреле Мариана, то просто переместил этот документ пониже в очереди. Он проделывал это снова и снова, пока не обнаружил свидетельство о смерти другого заключенного, и тогда подменил бумаги так, что Мариан получил имя этого убитого и таким образом избежал расстрела. Убитого звали Мариан Колодзей, и именно это имя сохранил Мариан, когда был освобожден из Аушвица. Потом он говорил мне, что сам он умер в лагере, а Мариан Колодзей — выжил.

После войны этот человек стал одним из ведущих театральных художников в Польше, и в течение 50 лет он никому не говорил, что был в Аушвице. Когда ему было уже за семьдесят, он пережил обширный инсульт и оказался на волосок от смерти. Когда только он начал медленно восстанавливаться, то попросил жену помочь ему спуститься на пол больничной палаты и дать ему белый лист бумаги. Она держала карандаш в его руке, и то, что он рисовал, оказалось воспоминаниями и образами, вынесенными из заключения в Аушвице. Оправившись, он приехал на место бывшего лагеря и провел там шесть недель, свидетельствуя.

Джефф: Он даже жене не говорил, что был там?

Берни: Никогда. Он начал с небольших набросков. Жена помогала ему держать карандаш, когда он был слишком слаб, чтобы держать его самому. Затем на основе этих набросков он покрыл настенными росписями подвалы большого францисканского монастыря неподалеку от Освенцима, где и были расположены лагеря. Эти росписи создают ощущение лагерного барака. На некоторых из них изображены сотни заключенных, скелеты с огромными головами и глазницами, ужасающие черепа и клыкастые монстры. Эта огромная экспозиция называется «Лабиринт». Когда ты бродишь по ней, то ощущаешь себя окруженным ужасом и страданиями, словно и впрямь попал туда.

Во время каждого ретрита в Аушвице мы с участниками посещаем это место. Сам Мариан был уже стар и жил в Гданьске, это довольно далеко оттуда. Но каждый год он приезжал, присоединялся к ретриту и общался с нами. Мы всегда сидели рядом с Зоной распределения, там, где железнодорожные пути, вдали от главных ворот, и он медленно шел, под руку с женой, опираясь на трость. Наше свидетельствование было так важно для него, и тысячи участников из разных стран, молодые и старые, чувствовали глубокую связь с ним.

Меня всегда трогало то, что в нем не было ни капли злости. Представь все эти кошмарные картины, перенесенные на стены подвалов. Участники наших ретритов надолго погружались в молчание, впечатленные увиденным. А он при этом не держал в душе ни капли злости.

Но у него было некое чувство стыда. Ив однажды спросила его об этом, и он ответил ей: «После каждой попытки к бегству нацисты наказывали всех заключенных. Однажды кому-то это удалось, и нас заставили бегать по кругу, не останавливаясь, пока беглеца не поймают. К тому времени, как его поймали несколькими часами позже, больше 300 человек погибло: их затоптали те из нас, которые продолжали бежать. Как мне не испытывать стыда?» Ему пришлось быть одним из тех, которые причиняли боль себе подобным. Но в нем не было злости; он был полон любви.

Джефф: Почему, как ты думаешь?

Берни: Потому что он был свидетелем всему от начала до конца, включая и нациста внутри него самого. Он осознавал, что все они — убийцы-охранники, садисты-капо[56] — часть его самого, как и часть всех нас. В какой-то момент нам всем приходится решать, любить человечество или ненавидеть его, и он выбрал любовь.

Мариан пережил сильную трансформацию, потому что прошел путь от 50-летнего молчания, когда он никому не говорил ни слова про Аушвиц, до полного свидетельствования. На некоторых его картинах мы видим, как молодой Мариан поддерживает старого Мариана и помогает ему продолжать рисовать. Многие люди говорят о том, что это великое искусство, но сам он называет это «свидетельство».

Он умер примерно за месяц до нашего ежегодного ретрита в Аушвице, который проходит в ноябре. Перед смертью он попросил свою красавицу-жену Галину развеять его пепел в Биркенау во время нашего ретрита. Она привезла урну с пеплом в компании нескольких пожилых людей, также переживших лагеря, и, глядя на здание бывшего крематория, сказала, что последними словами Мариана были: «Там, где есть любовь, смерти нет».

Джефф: А ты сталкивался с людьми, которые, пройдя через такой опыт, испытывают гнев?

Берни: Конечно.

Джефф: То есть существует два пути, которые выбирают люди, прошедшие через нечто ужасное: путь гнева и путь отсутствия гнева, так?

Берни: Есть и множество других чувств. Например, вина. Помнишь эпидемию СПИДа, когда так много людей потеряли своих любимых? Помнишь, как они были подавлены и как сильно было их чувство вины за то, что умер партнер, а не они? Мы много работали с людьми, болеющими СПИДом в Йонкерсе, штат Нью-Йорк, и очень часто это наблюдали.

Джефф: У моих родителей до меня был ребенок, его звали Гэри, он умер от синдрома внезапной младенческой смерти. Я родился год спустя. Думаю, это была невероятная смелость со стороны моей матери — вернуться к прежней жизни и снова родить ребенка. Многие думают о детях как о своем продолжении, о дороге к бессмертию. Она сказала, что они скорее напоминают о смерти. Когда рождается ребенок, это словно у тебя появилась новая пара глаз, новое сердце, которые ты любишь больше, чем свои, но не можешь их контролировать. Так что от нее потребовалось много смелости, чтобы вложить столько же любви в кого-то, кто снова может умереть, как Гэри.

Она с 18 лет вела дневник и записывала в нем каждый день своей жизни. Когда каждому из нас исполнялся 21 год, она выписывала из своего дневника все, что касалось очередного совершеннолетнего, и отдавала ему. Так что у нас на руках есть собственные истории глазами нашей матери со времен, еще предшествующих зачатию.

Когда маме исполнилось 80, она собрала всю семью и объявила: «Я хочу вам кое-что сказать. Я сочиняла стихи для каждого из вас на каждый ваш день рождения, но я ни разу не писала стихов для Гэри. Я так ничего и не подарила ему». В возрасте 80 лет она наконец поделилась своей болью и виной, которую испытывала все эти годы. «Вы видите, что над камином висят детские фотографии Бо, Джеффа и Синди. А вот портрет Гэри, который я нарисовала, чтобы повесить рядом с фотографиями братьев и сестры».

Так что даже на склоне жизни она не переставала расти. Когда ей было около 90, она решила принять буддизм. Мой друг Дава стал ее учителем. Я помню, как привел ее на одну его лекцию. После того как он закончил основную часть и спросил, есть ли у нас вопросы, мама подняла руку. Дава жестом пригласил ее высказаться, и она закричала во всю мощь своего голоса: «Слова, слова, слова!» И Дава ответил: «Да, именно так, Дороти».

Берни: Моя мать умерла, когда мне было семь, от рака. Мы были бедны, и она, иммигрантка из Польши, не пошла к врачам. Так мне сказали старшие сестры. К тому времени, когда она все-таки обратилась к доктору, было уже слишком поздно. В больнице мне не разрешали ее посещать. Сестра оставляла меня на дорожке, а мама махала из окна четвертого этажа. Три месяца спустя она умерла дома, но меня не взяли на похороны. Снова сказали, что я слишком мал. Так что у меня не было возможности отгоревать как следует.

Моя первая настоящая скорбь случилась много лет спустя, когда умерла моя жена. Тогда я горевал целый год.

Джефф: Ты, наверное, скорбел тогда и по матери, как будто горе настигло тебя спустя столько лет?

Берни: Да, было немного странно дожить до 59 и не оплакать мать, которая умерла более полувека лет назад. К тому времени я много чего успел сделать. Моя жена тоже. Она уже стала мастером — мы вместе основали орден Дзен-миротворцев — и я решил, что пришла пора перестать мне быть учителем, что настало ее время. Я думал, что завершил свою работу и, возможно, скоро умру. Но вместо этого умерла она. Ей едва исполнилось 57.

Джефф: Когда умер мой отец, я сильно горевал, но при этом испытывал чувство некоей завершенности. Мы часто говорили, как любим друг друга. Я помню день, когда зашла речь о передаче эстафеты. Эстафета — вот на что были похожи наши отношения. Мы оба чувствовали это: я продолжаю наше дело, сохраняю наш дух. Когда он умер, я плакал и скорбел по нему. В то же время я чувствовал, что между нами не осталось никаких недомолвок. Но, когда я говорю об этом сейчас, я задаюсь вопросом, правда ли это? Возможно, есть какой-то слой чувств, через который я пока не готов пройти.

Когда ушла мама, чувство горя было гораздо острее. Была ли это вина? Я опоздал буквально на полчаса. Помню, что ее брат вышел из дома и сказал: «Она ушла», как раз когда я приехал повидаться с ней. Бо и Синди рыдали у ее кровати, держали ее за руки, дарили ей любовь. Но для меня в тот момент было сложно открыться. Потеря была слишком велика, и эмоция, которую я испытывал, немного походила на ту, во время семинара «Радость пения», когда я не мог спеть песню для Сью, потому что был переполнен чувствами.

В каком-то роде я не уверен, что они действительно ушли насовсем. Я чувствую присутствие своих родителей настолько сильно — здесь, в самом себе, и в моих детях. Но есть еще и чувство какой-то незавершенности, как будто что-то не до конца вылупилось. Возможно, оно так и не вылупится. А возможно, оно уже вылупилось, просто эта птица так выглядит.

Однажды вечером мы с мамой читали стихотворение «Шнурок» (Lanyard) Билли Коллинза. Основной его смысл такой: «Ты дала мне все — все, что нужно для жизни, а я поехал в летний лагерь и сплел для тебя шнурок». То есть как я могу отплатить тебе за то, что ты дала мне? «А я сплел для тебя шнурок, который ты взяла и сказала: о, как красиво!»

Наслаждаюсь своим кофе

12

Прости, я не слушал

Джефф: Я влюбился в штат Монтана, когда снимался в фильме «Громила и Скороход»[57] в 1974 году — это первый фильм Майкла Чимино. Там же два года спустя я вместе с Сэмом Уотерсоном снимался в фильме «Ранчо Делюкс»[58]. Съемки проходили в местечке под названием Чико Хот Спрингс. Пока мы снимали сцену в горячем источнике вместе с Сэмом, Ричардом Брайтом и Гарри Дином Стэнтоном, я увидел эту девушку. Невозможно было отвести от нее взгляд. Она была не просто великолепна — пару черных глаз дополнял недавно сломанный нос. Ее красота и этот небольшой изъян почему-то заворожили меня. Каждый раз, когда я стрелял глазами, она это замечала. После окончания рабочего дня я набрался смелости и спросил ее: «Хочешь прогуляться со мной?» Она сказала: «Нет». Я спросил снова, она ответила: «Нет, но это маленький город, может, еще и пересечемся где-нибудь». Эти слова оказались пророческими, и однажды вечером мы потанцевали. И я влюбился.

На следующий день у меня была назначена встреча с Дуэйном Линдеманом, агентом по недвижимости, чтобы посмотреть дома, которые меня заинтересовали, и я позвал Сью пойти вместе. Это было наше первое официальное свидание. Мы пошли взглянуть на фермерский дом у реки, который был выставлен на продажу. Полуразвалившийся сарай, повсюду летают комары, но в нем был свой шарм.

Так вот, осматриваем мы это место со Сью, и вдруг я слышу голос в своей голове: «Ты осматриваешь дом со своей будущей женой». Ну, я, конечно: «Какого черта? О чем ты?» А голос продолжает: «Это твоя жена». Тогда я запаниковал: «О, нет, заберите меня отсюда».

Но мы сошлись. Вначале было трудно. Я уже говорил раньше про независимость и свободу. Долгое время я сопротивлялся женитьбе на Сью, потому что не хотел ошибиться. Я был обеспокоен, но не по поводу Сью, а по поводу самого себя; не мог позволить любви всей моей жизни ускользнуть сквозь пальцы, но в то же время боялся признать: «Да, это Она!»

Я безумно влюбился в нее, но при этом думал: «Боже, она будет матерью моих детей?» У меня была настолько прекрасная мать, что я не знал, есть ли такие таланты у меня или у Сью. Но по большей части вопрос состоял в том, готов ли я отказаться от своей свободы, ну, знаешь, выбрать одну женщину и остановиться на этом, ведь больше нельзя болтаться со всеми подряд, опылять все цветы по дороге, больше ничего такого. Сью оказалась очень понимающей. Она сказала: «Джефф, я понимаю твое решение, но я возвращаюсь обратно в Монтану. Мы вместе уже три года, и, если это не то, чего ты хочешь, нам обоим нужно двигаться дальше». Короче говоря, я наконец собрался с духом и предложил Сью руку и сердце, c оговоркой для себя, что всегда могу забрать их обратно.

Резко меняем сцену: теперь мы в местечке под названием Семь Священных Водопадов на острове Мауи, Гавайи, куда мы отправились проводить медовый месяц. И вот мы смотрим на водопады, которые каскадом спускаются к Тихому океану, наблюдаем все это великолепие, и вдруг мне в нос шибает гнилыми манго, и ловлю я себя на мысли: «Боже, это ужасно. Что я наделал?» А Сью мгновенно улавливает мою мысль и говорит: «Скажу тебе, что, если ты не хочешь этого брака, давай все аннулируем, это же смешно». А я ей: «Нет, нет».

Но все-таки я продолжал вести себя как мудак первые три года нашего брака. Слава богу, что я все же смог удержаться на новых рельсах. Ты закрываешь одну дверь, которая ведет ко всем женщинам, но открываешь другую, за которой находится коридор со множеством других дверей. Невероятных дверей вроде детей, внуков, более глубокого уровня близости с любимой женщиной и множеством других, которые были бы невозможны без брака — без воды, текущей под мостом. Женитьба на Сью была пугающей для меня, но параллельно было чувство, что у меня раскрывается сердце. И слава богу, что я последовал за ним.

Я столь многому научился у Сью. На ум приходит ее искренность: она настоящая, никаких уловок. Я рад, что она проявила терпение и не вышвырнула меня за мое недовольство тем, что меня затащили под венец. Она указывает мне, в чем я не принимаю самого себя, а значит, и ее.

Например, я уже говорил, меня часто пугает начинать новый проект: «Как я с этим справлюсь?»

Тогда Сью напоминает: «Эй, просто у тебя это происходит вот так. Ты всегда так реагируешь, когда тебя просят сделать что-то новое». А я ей: «Ты права, я так реагирую». То, что она указывает на это, и то, что я тоже это вижу, немного успокаивает. «Ага, я уже это проходил. Может, в этот раз сделать что-то по-другому? Или я хочу, чтобы все было как обычно? И могу ли я теперь расслабиться — не напрягаться из-за того, что я так напрягаюсь?» Сью показывает, как на многие вещи можно взглянуть с другой стороны. Мы открываем друг другу сердца.

Но между нами идет одна давняя война, одна тема всплывает снова и снова и в общих чертах сводится к следующему: «Ты не поймешь этого, ты просто меня не понимаешь, ты не знаешь меня». И это правда. Я не могу знать Сью полностью, не знаю, как она думает, и никогда не узнаю. И она также до конца не знает меня, из чего исхожу я. Но каждый раз, когда эта древняя война разгорается, с каждой новой битвой становится более очевидно, что именно неспособность действительно узнать точку зрения другого человека — это то общее, что есть между нами. Зная об этом, мы учимся принимать наши различия и мнения друг друга не так близко к сердцу и тогда открываемся. Вот уже в течение 35 лет мы воюем по этому поводу, и каждый раз, когда приближается новая битва, я чувствую: «Прекрасно, у нас снова будет возможность научиться любить друг друга еще больше».

Что такое брак? Это общий контекст: «Ладно, будем импровизировать. Испытаем все, что можно. Я буду выходить из себя, а ты будешь беситься в ответ, но мы будем по-прежнему в браке. Мы знаем, что иногда будет непросто, но мы будем проходить через это вместе».

Берни: Ты стоишь бок о бок с другим человеком, и ваши ноги, те, что ближе друг к другу, связаны. Так что теперь у каждого одна нога свободна, а другая — привязана к ноге партнера. С одной стороны, ты независим — одной внешней ногой, а с другой стороны, вы связаны друг с другом.

А еще брак — это сеть Индры в миниатюре. Индийский бог Индра однажды развесил великолепную сеть из драгоценных камней, которая бесконечно простирается во все стороны. Каждый драгоценный камень в ней индивидуален, но в то же время он отражает и все другие драгоценные камни в этой сети. И их — бесконечное множество. Когда мы вместе с кем-то, то пользуемся и своей независимостью, и в то же время наша жизнь едина с жизнью наших супругов. Шаг за шагом, когда мы выстраиваем отношения, сеть Индры становится все более явной. Мы соединены и отражаем друг друга, осознаем мы это или нет. Отношения помогают это осознать. Вот в чем разница между теорией и практикой. Так что брак — это практика по превращению двух жизненных потоков в три.

Джефф: Кстати, о браке. Ты храпишь?

Берни: Нет, не храплю.

Джефф: Вообще не храпишь? Ив никогда не жаловалась?

Берни: Она сама храпит. У нее астма и разные аллергии. И моя собака, питбуль Бубеле, храпит. А я — нет.

Джефф: Я вот немного храплю. И Сью храпит. Но чемпионом по храпу была моя мама. Если ей удавалось войти в какой-нибудь ритм, поймать волну, это одно. Но иногда она храпела такими короткими неравномерными храпами, разделенными долгими паузами, во время которых я ждал следующего храпа, а он всегда приходил неожиданно. Пытаться заснуть рядом с храпуном — это интересный опыт. С одной стороны, ты можешь остаться и слушать храп. С другой стороны, ты можешь уйти в более тихое место и заснуть. Как ты с этим справляешься?

Берни: Уйти — это тоже способ справиться.

Джефф: Просто спасайся кто может, да? Но ведь это можно применить и к другим неприятным ситуациям. И, к слову, об этом как раз говорит Чуваку Незнакомец: «Не нервничай». Побереги себя.

Берни: Я говорю людям о том, что, когда всплывает множество проблем и в какой-то момент уже кажется, что их слишком много, продолжайте двигаться вперед. Проблемы никуда не денутся, и однажды придет время разобраться с этим. А пока прислушайтесь к себе. Если момент еще не настал, не давите. Плавно лодочка неси. Некоторые говорят, что нужно сразу разбираться со всем, что всплывает, но ведь всему свое время и место. Если чувствуешь, что наткнулся на узел, подожди. Ты снова с этим встретишься, когда и ты, и Вселенная будете готовы.

Джефф: Но бывает, знаешь, такое настойчивое чувство: вот сейчас самое время.

Берни: Сейчас — это всегда самое время для чего-нибудь. Просто следуй вдоль волокон. Если есть проблемы, с которыми нужно разобраться, и ты к этому готов, значит, подходящий момент — именно сейчас. Но, если ты чувствуешь, что тебе нужна передышка, потому что не можешь решить все прямо сейчас, я бы порекомендовал прислушаться к себе и подождать. Не стоит подгонять себя, а потом спотыкаться.

Джефф: Потому что в итоге это только отобьет у тебя желание идти туда, куда шел. Так и все путешествие может осточертеть.

Я думаю, есть два потока, которые все время тянут нас в разные стороны. Меня по крайней мере. Один — в сторону жизни, а другой — в сторону смерти. Тот, что ведет нас к жизни, твердит: «Откройся, откройся, откройся». Помнится, когда я принимал ЛСД, было примерно так: «Откройся — мне некомфортно, но... — откройся, откройся — но там красиво — откройся, откройся». Пока я однажды не принял слишком большую дозу, и стало так: «Все, я открыт настежь, дальше некуда!»

В нас есть стремление открыться, но есть и сопротивление этому. Мы боимся, что жизнь скажет: «Правда? А как тебе вот это? Думаешь, что с этим тоже справишься? Ну, давай посмотрим, на что ты годен». Чем больше ты открываешься, тем более трудной и требовательной становится жизнь. Когда что-то подобное происходит со мной, первый импульс — сказать: «К чертям все… Пусть это просто закончится. Можно я буду камнем или чем-то таким? Я устал». Я сопротивляюсь и не делаю того, что жизнь требует от меня, потому что эти требования чрезвычайно высоки. Нужно выложиться по полной, а я не хочу.

Берни: Еще мешает наша обусловленность, жизнь, к которой мы привыкли. Мы можем жить в браке, но при этом постоянно бороться друг с другом. Нам это не нравится, мы жалуемся, но такова сила привычки. В то же время что-то подталкивает нас к новому рождению, новому открытию себя, но мы не знаем, что именно, поэтому бываем напуганы. Нас разрывает между неизвестным и известным, где мы чувствуем себя комфортно.

Джефф: Но жизнь не даст тебе остаться в зоне комфорта.

Берни: Очередное дерьмо всегда всплывает, но трудно встречать новое с распростертыми объятиями, потому что у нас нет ни малейшего представления, что там может быть или где мы после этого окажемся. Это непросто, но это и есть путь развития.

Джефф: И единственное развлечение в этом городишке, да? Потому что — БУМ! — и вот ты родился. Какой у нас есть выбор?

Берни: Да, другого развлечения в этом городишке и впрямь нет. Несмотря на это, большинство из нас не хотят так развлекаться.

Джефф: Потому что сперва это кажется дикостью. Я присоединился к проекту по борьбе с голодом более 30 лет назад. Вернер Эрхард[59] проводил встречи, где рассказывал, насколько серьезна проблема голода по всему миру и что мы уже знаем, как покончить с этим. Он называл отдельные страны, которые справились с голодом, и рассказывал, как им это удалось. Проблема не в том, что где-то недостаточно еды, денег или навыков, она в том, чтобы создать импульс политической воли, который покончит с голодом.

Затем он спросил: «А что вы хотите сделать, чтобы создать этот политический импульс? Что вы можете сделать?» Он предложил обойтись без красивых жестов вроде пожертвования сотни долларов для того, чтобы приглушить чувство вины, но сделать что-то органичное для жизни каждого из нас. То, что мы сможем поддерживать своими силами. Так что я начал думать об этом и воодушевился: «Ух ты, голод — это глобальная проблема, и при этом с ней вполне реально справиться. Если мы можем покончить с голодом, подумай, сколько уверенности это придаст в решении других жизненных проблем».

И я спросил себя: «Так что бы ты хотел сделать, Джефф? Пожалуй, такой медийный человек, как ты, может распространять идею, встречаться с политиками, снимать про это кино». Так что вначале я всерьез вдохновился, но потом мои мысли приняли другой оборот: «Ты действительно хочешь этим заниматься? Ты уверен? Ты готов на это? От тебя многое потребуется. Ты уже напрягся, ты не уверен, сможешь ли с этим справиться. С другой стороны, хочешь ли ты прожить свою жизнь, зная, что голод можно остановить, и ничего не делая для этого? Разве это не хуже?»

Так что я заключил с собой сделку. Я решил идти к свету, который видел в конце тоннеля, но, если мне понадобится небольшая передышка, я себе это позволю. Если меня попросят сделать что-то, чего я не хочу, я не дам сбить себя с пути. Я просто возьму короткую передышку. Так мне было легче двигаться дальше, с каждым шагом требуя от себя чуть большего.

Эта сделка с собой продолжилась и позже, когда мы основали организацию по борьбе с голодом (End Hunger Network) вместе с Монте Фактором[60], Джерри Мишо и другими. Как я и ожидал, меня порой просили сделать то, чего я не хотел. Некоторые задачи были слишком сложными, за пределами моих возможностей, и я просто отказывался. Некоторые были трудными, но полезными для моего развития, как растяжка, тогда я говорил себе: «Это будет непросто, дружище, но я попробую».

То же самое происходит и в других сферах моей жизни. Я иногда провожу небольшие эксперименты типа: «Знаю, что сейчас тебе это кажется не лучшей идеей, но просто попробуй и посмотри, что получится». Если задача не слишком превосходит мои возможности, я берусь за нее. И с каждым таким экспериментом я узнаю что-то, чего не знал до этого. Я просто пробираюсь на ощупь. «О, вот так хорошо — мне нравится. Отличная растяжка, да еще по пути к цели».

Даже в этот раз, когда ты пригласил меня приехать сюда с Ив и поработать над книгой, мои мысли устроили ураган: «У меня только что закончились съемки. — А как же Сью? Мне нужно побыть с ней. — Да и самому нужно хотя бы немного свободного времени. — А подготовка к следующему фильму? — Да еще привести себя в форму. — Вот черт, они все-таки хотят поехать. — Я бы очень хотел увидеться, но попозже. — Они не могут попозже». В общем, меня охватила паника, что случается со мной довольно часто. Я бы хотел больше походить на Чувака. На самом деле мне гораздо спокойнее во время съемок, потому что, когда я не работаю над фильмом, мир обрушивается на меня.

Возможно, ты понял, что происходило со мной в тот момент, и сказал: «Хорошо, что ты практикуешь дзен». Эта фраза прозвучала для меня как коан, и после нашего разговора я задумался. Вначале я еще чувствовал напряжение, но затем ко мне пришло вот что: «Будь здесь и сейчас. Не мучай себя, думая обо всем, что нужно сделать. Где ты прямо сейчас?» Я немного расслабился. «О, Ив и Берн, да. Это будет отличная тусовка, и к тому же я научусь чему-то новому вместе с ними».

Подобная паника охватывает меня, когда я снимаюсь в кино. Люди иногда спрашивают, как я выбираю фильмы, в которых буду сниматься. В какой-то мере я прилагаю все усилия, чтобы ничего не выбирать, потому что знаю, чего это стоит — выбирать, над чем работать. Чувак любит комфорт, дружище. А мне кажется, что смеяться, плакать и быть настоящим всем своим существом в этом, новом фильме я смогу лучше, чем в предыдущем. Все внутри меня требует, чтобы я вышел из зоны комфорта. Но Чувак во мне говорит: «Да ладно! Я это уже проходил. Мне нужно сделать это еще лучше? Пытаешься взять меня на слабо?»

В результате приходит беспокойство: «Готов ли я на это? Смогу ли я?» Так что я сопротивляюсь как могу, пока меня не охватывает настоящий ужас. Я напуган до смерти, но уже слишком заинтересован, чтобы отказаться от затеи. Фильм «Сумасшедшее сердце» — прекрасный тому пример. Мне нужно было делать кучу всего во время съемок: играть свою музыку, общаться с друзьями, Джон Гудвин должен был написать для меня мелодию. И тут начались эти голоса:

— Но что будет, если я не потяну?

— Это же твоя мечта. Она может остаться в Стране Грез или стать реальностью, выбирай.

— Но что будет, если я не потяну?

— Да, но разве не за этим мы живем?

А потом я просто делаю это, и выходит лучше, чем я когда-либо мог подумать, особенно в случае с «Сумасшедшим сердцем», «Лебовски» и некоторыми другими, особо любимыми фильмами. Я начинаю работу с высоким уровнем ожиданий, но все эти ожидания смывает словно волной, и случается нечто намного прекраснее. Сначала я чувствую сопротивление, упираюсь, а затем — БУМ! — врывается свежая волна. Но для того чтобы это произошло, я должен быть готов экспериментировать с неприятными чувствами. Это почти как в йоге — ты растягиваешь мышцы, пытаясь дотянуться до того, что непросто достать.

Я научился отслеживать эти реакции, когда они возникают, и вместо того, чтобы говорить «да» или «нет», вместо того, чтобы сразу запрыгивать, я мягко принимаю очередной вызов. Я научился создавать больше пространства для самого себя; это дает мне чувство свободы. И постепенно проблемы становятся более податливыми.

В наше время многим трудно преодолеть собственный цинизм. Я знаю это по себе. Всегда можно сказать себе: «Боже, зачем вообще что-то делать? Только посмотри на все эти проблемы, на этих политиков. Ты шутишь? Я не пойду голосовать». Но как работать с цинизмом? Думаю, первый шаг — просто заметить его в себе. Затем немного помассировать, чтобы он стал податливым.

Еще я узнал, что мои границы отличаются от того, как я их себе представляю. На самом деле каждый раз, когда я подвергаю их проверке, они немного раздвигаются. Я по-прежнему следую этому пути, мой шаг становится чуть шире, а затем еще чуть-чуть. Я уважаю свой ритм и в то же время постоянно ставлю перед собой новые задачи, понимаешь? Я должен, это просто необходимо, наконец-то быть себе другом.

13

Ямы и кочки, спуски и подъемы

Джефф: У тебя бывают моменты, когда кажется, что достиг своего предела, а потом вдруг открывается второе дыхание и ты готов продолжать?

Берни: Давай посмотрим на это под другим углом. Когда я учился на клоуна, часть моего обучения состояла в том, чтобы научиться видеть неудачи или ограничения как скрытые возможности. Мне пришла в голову история, которую рассказал мой наставник в клоунском деле Ю-Ху, об одном выступлении в бедном районе Чиапас в Мексике. В самом конце выступления он объявил огромной толпе, которая собралась перед ним: «А теперь, в своем последнем непревзойденном номере, я сделаю так, что вы все исчезнете». И после этого он снял очки. Так как он не видит без очков, то, конечно, все исчезли. Это всегда вызывало взрыв смеха, но не в этот раз. Тишина была гробовая. А когда он снова надел очки, то понял, почему: никто из публики не носил очки. Они были слишком бедны, чтобы позволить себе очки, поэтому не поняли шутки.

И ему пришлось с этим что-то делать. Стать свидетелем своей публике, понять ее по-настоящему и найти другой способ закончить выступление.

Джефф: Что он сделал?

Берни: Я не знаю, он никогда не рассказывал, чем все закончилось.

Джефф: Возможно, потому, что его следующий номер тоже не сработал, ведь что происходит? Пытаешься собрать себя обратно в клоуна, вскакиваешь после падения, а это не работает. Я хочу открыться, и это не работает. С тобой такое бывает? Я тебе рассказывал о напряженных моментах в своей жизни, особенно когда сталкиваюсь с собственным сопротивлением. Думаю, что ты продвинулся дальше меня на этом пути, и мне интересно, достигал ли ты когда-нибудь своего предела? Бывает такое, что, упав, клоун продолжает лежать слишком долго? У тебя есть уязвимые места? Если да, покажи мне их.

Берни: Как ты знаешь, я долгое время работал с израильтянами и палестинцами и в итоге был ужасно раздосадован. Как учитель дзен я знаю, что досада идет от ожидания, и в этом случае я действительно слишком сильно хотел увидеть быстрые изменения и был привязан к этому результату. Каждый день я читал израильские и палестинские газеты, я следил за палестинскими новостями, говорил с людьми и пытался что-то делать, но в какой-то момент я почувствовал, что с меня хватит. Я не хотел продолжать. Я не хотел возвращаться туда, проходить через пограничные посты, слышать гнев в голосах активистов или видеть, как они опустошены, я больше не хотел вести там никаких дел.

Конечно, я знал, что для меня это новая возможность, чтобы открыться, возможность для роста, но в течение нескольких лет это чувство досады перевешивало. Так что, как и ты, я взял передышку и теперь чувствую себя по-другому, я более открыт для дальнейшей работы в том месте. Жизнь там изменилась, может, и не в лучшую сторону, но по какой-то причине я снова чувствую в себе силы для этой работы.

В более личном отношении у меня есть уязвимые места, как и у любого другого. Когда я чувствую, что не справляюсь, мой первый импульс — это убежать, просто скрыться из виду. Это всегда было моей проблемой. Мы с Ив очень разные, прямо как вы со Сью, и, когда напряжение в наших отношениях становится чрезмерным, первое, чего мне хочется, — просто убраться оттуда. Так что вот я какой, практикую дзен и говорю, что нужно разбираться с тем, что есть в данный момент, но было множество случаев в моей жизни, когда я отстранялся, отделял себя от происходящего.

С течением лет желание убежать стихло, но иногда до сих пор возвращается. Убегать — значит не разбираться с тем, что происходит, и такое случается со мной так же, как и с другими людьми.

Джефф: Эти два противоборствующих желания — сделать что-то и свалить — настолько переплетены друг с другом. «К черту, не буду этого делать». Так я справляюсь с большинством проблем, включая наши со Сью. Как и у тебя с Ив, вначале я выхожу из себя: «Я ухожу. Ты меня не понимаешь, я тебя тоже не понимаю, вот и прекрасно. Иди своей дорогой, а я пойду своей. Ты будешь заниматься своими делами, а я — своими». Должно пройти какое-то время, пока процесс не сдвинется с места.

Я рад услышать, что тебе все это тоже не чуждо, что ты не какая-нибудь голограмма.

Берни: Я все тот же мальчик из Бруклина. Разница в том, что иногда я начинаю сам искать себе проблемы, потому что это возможности для роста. К счастью или к несчастью, я их все время нахожу.

Джефф: Я чувствую, что мой паттерн упрямства родился на свет еще до меня. Это застарелый паттерн, приятель. Несколько лет назад я смотрел телевизор и услышал, как доктора говорили про ребефинг[61]. Они говорили о том, что процесс рождения — это некий первичный опыт и, зная, как он проходил, мы можем многое узнать о самих себе и о том, как мы проживаем свою жизнь. Они предложили поговорить с матерью и выяснить, каким был опыт рождения.

Я так и сделал. Мы с мамой сидели друг напротив друга, наши колени практически соприкасались, мы смотрели друг другу в глаза, и она сказала мне следующее: «Как ты знаешь, Джефф, у тебя был брат Гэри, который умер от синдрома внезапной младенческой смерти за год до того, как родился ты. Эта смерть потрясла меня до глубины души. Только представь, что твой ребенок абсолютно здоров, с ним все в порядке, и однажды ты заглядываешь к нему в колыбель, а он не шевелится, он ушел. Но доктор Беллис, Леон, который принимал все мои роды и в честь которого тебя назвали[62], в конце концов уговорил меня родить еще одного ребенка, и я снова забеременела. Я была очень рада и чувствовала себя великолепно. Когда отошли воды, твой папа отвез меня в больницу, но по дороге я почувствовала, что ты повернулся, то есть был уже в неподходящей позиции, чтобы пройти по родовому каналу, как будто ты не хотел оттуда вылезать.

В больнице меня привязали ремнями к холодному столу из нержавеющей стали — в те времена рожали по-другому. Мне ввели спинальное обезболивающее и успокоительное; я до сих пор помню, как лежу там, на столе, а медсестры обсуждают покупку машины». Когда мама сказала об этом, у меня возникло странное чувство, будто я помню этих медсестер и их разговоры.

Затем она продолжила: «Но вдруг я услышала, как одна из них воскликнула: “У ребенка остановилось сердце! Быстро позови доктора!” Выяснилось, что у меня аллергия на одно из лекарств, которые мне ввели. Было такое ощущение, словно я лечу вниз по обитому бархатом эскалатору. Наконец пришел Леон и стал бить меня по щекам: “Проснись, проснись, Дороти!” Но я не могла проснуться, потому что была накачана лекарствами и при этом крепко привязана к столу. Он догадался отвязать меня — наверное, понял, что я пыталась сесть, — и в тот же момент я почувствовала, как ты снова поворачиваешься, обратно, как будто ты передумал. Вот так ты и родился».

Затем эти телевизионные доктора порекомендовали применить свой опыт рождения к тому, как мы справляемся с другими травматичными ситуациями в жизни. Когда я попробовал это сделать, то заметил, что в любой непростой ситуации я делаю то же, что и тогда: «Ни за что, приятель, мне и тут нравится, я не хочу рождаться, не хочу вылезать наружу» — и просто отворачиваюсь от родового канала. Это может быть новый фильм, дружеские отношения, работа по борьбе с голодом, все что угодно. Тридцать пять лет назад это происходило с моей женитьбой на Сью. Мне хочется сказать одно: «К черту, не буду этого делать!» — и вернуться в безопасное место, где меня никто не побеспокоит. Но когда я уже сказал «нет», то понимаю, что это лишь освобождает необходимое пространство для того, чтобы сказать «да» и все-таки проверить, что там за поворотом.

Я думаю, что Чувак тоже порядком сопротивлялся. По факту он побаивался. Может быть, поэтому и не стремился стать кем-то или жить ради цели. В фильме он говорит о том, что в прошлом был радикалом, но, когда мы первый раз видим его в кадре, Незнакомец называет его самым ленивым человеком в Лос-Анджелесе. Уолтеру приходится долго раззадоривать его, чтобы он предпринял хоть что-то в истории с ковром и начал шевелиться, а когда он начинает этим заниматься, то все закручивается так, как будто жизнь уже не может оставить его в покое. Вот это то, чего и я боюсь.

Кто-то сказал, что на самом деле мы боимся не того, какие мы ничтожные и слабые, а того, какие мы большие и мощные. Если подумать, то это означает, что, по сути, любой из нас может стать Иисусом или Буддой. Эта мысль призывает нас на вершины. Однако мы и знать не хотим о вершинах. Более того, мы хотим защитить себя от этого знания. Ведь жизнь не дает передышки, она все время подстегивает. Но, когда становится слишком, нужно остановиться.

Берни: Нужно стать себе другом.

Джефф: Устроить себе чертову передышку, чтобы можно было продолжить движение, чтобы можно было идти дальше. Это как в йоге. Можно сказать: «Давай, положи голову на свои чертовы колени!» Знаешь, что произойдет тогда? Мне будет очень больно, потому что я не могу этого сделать, и если у меня не хватит терпения и доброты к самому себе, я продолжу тянуть мышцу слишком сильно. Я пренебрегу тем, что есть, что я действительно собой представляю. Я перебарщиваю, причиню себе боль, и это окончательно вышибет меня из процесса. Но можно делать все это более плавно. «Плавно лодочка неси», плавно.

Иногда я чувствую, что мои отношения с тобой — это тоже что-то вроде позы в йоге. Твое сознание расширяется быстрее, чем я того хочу, и это может причинить мне дискомфорт. Отношения — это всегда открытость, импровизация, кайф от близости и щедрого обмена. Отношения — это все время спрашивать друг у друга: «Кто ты? Что ты?» Эти же вопросы я задаю и себе в различных жизненных ситуациях, и труднее всего — не судить себя или свой ответ, а просто принять во внимание. Одна из вещей, которые я принимаю во внимание, — то, что существуют пределы, и именно в области этих пределов круче всего пребывать.

Берни: Иначе тебя будут мучить сожаления, как в том случае, когда тебе становится больно в йоге. Ты тратишь энергию на разборки с сожалениями, вместо того чтобы делать то, что хотел: «Я должен был сделать одно и не должен был делать другого».

Джефф: Хотел бы я быть лучше, чем я есть.

Берни: Важнее работать с тем, что случилось, чем со своим мнением об этом. Ты приготовил лучшее блюдо, на которое был способен в тот момент. Если никто не захотел его есть, что ж, хорошо, ты все равно приготовил лучшее блюдо, которое смог. Возможно, время было неподходящее, и это не значит, что твой опыт не пригодится в будущем.

Мы все время готовим разную еду: завтрак, обед, ужин, закуски. Для себя и для других. Только иногда мы тратим энергию на вещи вроде: «Это моя еда, и будь любезен ее съесть». Или: «Меня кормят, так что я должен это съесть, даже если мне не хочется». Или вот вариант: «Я должен делать то», «Она должна делать это», и все заканчивается разочарованием.

Так что, если внутренний голос говорит тебе: «Ты должен был сделать вот так», можешь ему ответить: «Это только ты так считаешь, приятель». Это просто мнение, в нем не кроется абсолютная истина. Один из моих японских учителей дзен, очень уважаемый мастер, любил говорить: «Мне нравится твой взгляд на это». Какой-нибудь молодой и горячий ученик мог подойти к нему со словами: «Эй, да вы вообще ни в чем не смыслите! Надо делать это вот так!» Но вместо того чтобы поставить зарвавшегося ученика на место, учитель говорил: «Мне нравится твой взгляд на это».

Джефф: Это очень интересно.

Берни: Ему не нужно было убеждать пацана, что тот неправ, или подтверждать, что он прав. Это было всего лишь его мнение. Мы можем делать то же самое с голосами в голове.

Джефф: Помнишь, мы говорили про храп и терпимость? Хочу развить эту тему. Допустим, у меня болят суставы пальцев. Что я могу сделать в этом случае? Могу принять адвил. Могу вколоть себе немного героина. Где провести черту? И есть ли эта черта? Пытаешься ли ты успокоить боль и просто принимаешь адвил от артрита или остаешься наедине с этой болью?

Берни: Зависит от того, в какой момент это происходит. Ты свидетельствуешь боль в пальцах тем же образом, что и боль, присутствующую в мире. В буддизме существует понятие Срединного пути[63]. Многие смотрят на это как на середину между крайностями. В дзен считается, что Срединный путь — это просто то, что происходит. Это не хорошо и не плохо. Это просто то, что есть. Вопрос лишь в том, свидетельствую ли я это?

Итак, если пальцы болят, можно принять адвил, можно ничего не принимать, можно принять героин. В конце концов, все это способы справиться с болью. Если я свидетельствую не только боль, но и вообще все, что происходит, то будет более осмысленно принять адвил, потому что он не вызовет привыкания, в отличие от героина. Но для того, кто уже находится в зависимости, и у него заболели пальцы, стать другом самому себе может означать и дозу героина.

Мы выбираем то, что выбираем, а затем у людей возникают разные мнения на этот счет. Общество может сказать: «Ты портишь себе жизнь, принимая героин». То же самое общество иногда говорит: «Ты портишь себе жизнь, ты ешь мясо» или «Ты портишь себе жизнь, ты куришь сигару». У всех есть свое мнение. Но я верю в то, что следует быть свидетелем, быть в контакте с самим собой, и поэтому я буду делать то, что хорошо для меня и причиняет меньше всего боли.

Вера в себя — вот что важно. Вера в то, что ты будешь действовать самым подходящим образом в конкретной ситуации, в конкретный момент.

Джефф: Да, больше уверенности. А вера в себя отличается от веры в реальность?

Берни: А что такое реальность? Я всегда вспоминаю Робина Уильямса в роли Морка[64], который говорил, что реальность — всего лишь понятие.

Принимаю ли я что-то от боли? Я часто говорю о себе, что у меня высокий болевой порог и поэтому боль не представляет большой проблемы. И все хорошо, пока я не привязан к этой мысли. Итак, у меня возникают боли из-за артрита. Я отпускаю все привычные понятия, погружаюсь в состояние не-знания и свидетельствую боль, а затем решаю, хочу ли принять что-то обезболивающее или обойдусь без этого. Я просто верю в то, где я сейчас нахожусь, а не пребываю в ловушке прошлого и ничего не ожидаю от будущего. Если я сделаю ошибку и выберу то, что не сработает, я не буду критиковать себя за это. Я сделал лучшее, на что был способен в тот момент.

Но есть и противоположная тенденция — попасть в ловушку гордыни. Мы начинаем думать, что на все способны и обо всем можем позаботиться. Чем больше мы будем увлечены самолюбованием, тем больше будет страх неудачи, страх не соответствовать ожиданиям. Есть люди, которые производят впечатление, что они суперзвезды или гуру, но внутри их гложет страх, что на самом деле они не способны на все это.

Вернемся к тому, что чем выше дерево, тем сильнее его раскачивает ветер. Если думать о себе, как о большом непоколебимом дереве, которое переживет что угодно, то однажды можно обнаружить, что тебя порядком потрепало. Другое дело, если ты растешь и не беспокоишься о том, большой ты или маленький, то ты просто спокойно раскачиваешься на ветру, понимаешь? Нет никаких перегибов. Что-то все время происходит, и ты просто качаешься из стороны в сторону.

Когда я в молодости занимался дзюдо, то обнаружил, что новичкам частенько кажется, будто они все знают, и тогда они начинают искать, кого бы побить. Но мой мастер по дзюдо сказал мне: «Когда ты попадешь в неприятности, помни: лучшая защита в дзюдо — это бегство».

Чем больше узнаешь о себе, тем больше понимаешь, что ты не такой уж и крутой.

14

Съедим по бургеру, выпьем пива, посмеемся. Наши долбаные проблемы позади, Чувак

Джефф: В некоторых духовных традициях говорится о том, что с другим человеком следует обращаться как с Богом или божеством. Если до конца додумать эту мысль, то к себе следует относиться точно так же. И к тому же с состраданием.

Берни: Я разделяю это мнение. Просто не стоит тонуть в жалости к себе. Взгляни на Чувака. Кто-то нассал на его ковер, перевернул дом вверх дном, он избит и накачан наркотиками. Другие люди пользуются им и манипулируют, но он не испытывает к себе жалости.

Джефф: Есть разница между жалостью и состраданием.

Берни: Чувак становится другом самому себе, что очень сильно отличается от барахтанья в жалости к себе. В конце фильма он отвечает богатому мистеру Лебовски о своем месте в жизни. Он говорит, имея в виду себя: «Вы решили: он неудачник, нищеброд и бездельник, на которого приличному обществу просто плевать».

Мистер Лебовски отвечает: «А что, разве нет?»

И Чувак признается: «Ну да, но…»

Именно в этот момент он становится себе другом. Он не отрицает факта, он не выходит из себя, он не пытается защищаться, не говорит: «Да как ты смеешь!» Он не жалеет себя. Он признает, что, возможно, он такой и есть, но при этом принимает себя как друга. Люди причиняют вред другим, потому что не видят в них самих себя. Но мы также приносим вред и самим себе, ругаем себя за многое, что делаем. Я за то, чтобы по-дружески воспринимать собственные действия и в то же время знать, что многое может поменяться.

Джефф: Иногда я себя ругаю независимо ни от чего. Это же Далай-лама сказал, что люди будут критиковать тебя в любом случае: если ты будешь на этом берегу, на противоположном и даже если ты будешь ровно посередине? Или это был Линкольн? Думаю, много кто мог сказать подобное. Я и сам так обхожусь с собой иногда. Сегодня говорю себе: «Ты делаешь недостаточно, чувак, слишком слабый напор». А назавтра могу упрекать себя в противоположном.

Берни: То есть практика дружеской помощи самому себе — то, что нужно для тебя.

Джефф: Да, приятель, это точно. Чем больше всего я делаю, тем больше я нуждаюсь в этом сострадании. Когда ты принимаешь все, что происходит, таким, как оно есть, ты чувствуешь, что живешь настоящей жизнью, и это приятное чувство. Оно вызывает желание сделать еще больше, а это снова включает внутреннего критика. С одной стороны, я хочу делать больше, а с другой стороны — нет. Это трудный выбор, и вот почему: мы все время, даже не осознавая этого, влияем на людей в мелочах, о значении которых мы никогда не узнаем.

Я получаю письма от поклонников, в которых они пишут: «То, что вы сделали, для меня много значит». Или: «Вы снимались в таком-то кино, и благодаря вот этой сцене я почувствовал то-то. Пожалуйста, для меня это будет значить так много, если вы черкнете пару строк моему сыну, подпишете что-нибудь для него и отправите мне». Иногда я и вправду это делаю.

Мне это понятно, я и сам фанат. Я прямо с ума схожу по кое-кому. Но сколько времени я готов тратить на фанатов? С одной стороны, мне дарят признание, а с другой, я никак не отвечаю на него. Надеюсь, что когда-нибудь смогу это сделать.

Есть одна задумка, которую я хочу воплотить: сделать себе именную печать. Знаешь, наподобие китайских резных печатей. Сделаю собственный именной узор на керамической заготовке и буду ставить ее везде, как фирменную подпись. Не знаю, сработает ли, — даже когда я говорю об этом, у меня на душе неспокойно — потому что как-то неловко. Как переварить всю любовь, которая исходит на тебя от поклонников? Как воздать должное этой любви?

Я часто думаю обо всей этой любви, оставшейся без ответа, как я подвожу тех, кто попросил меня о чем-то, а я этого не сделал. В случае с письмами фанатов — их слишком много. Я не могу сесть и ответить на все эти письма, потому что есть и другие дела, которыми надо заниматься. Но все это копится у меня внутри.

Берни: Ты знаешь, что я по профессии инженер. И первое, что мне всегда хочется сделать, — это предложить решение, какой-то выход. Но, пожив со своей женой, я понял, что бывают проблемы…

Джефф: … без решений. Это верно.

Берни: Но тут есть что-то еще, что-то из царства эмоций и чувств.

Джефф: Точно, здесь не решение нужно, приятель.

Берни: Можно же просто опубликовать на сайте пару строк: «Всем привет, я получаю много писем от моих фанатов. Я всех вас люблю, но не успеваю ответить всем». И это было бы решением проблемы, если бы решило ее по-настоящему, в жизни. Так в чем на самом деле загвоздка, откуда возникают вещи, которые нас беспокоят? Как мастер дзен я всегда пытаюсь выяснить это один на один со своими учениками. Я занимаюсь этим в течение 45 лет, много раз обсуждал с разными людьми, и общее впечатление такое, что главным образом люди хотят быть услышанными. Они не обязательно хотят получить ответ, им не нужны наставления, они просто пытаются быть услышанными. Так что передо мной встает другой вопрос: могу ли я слушать? Могу ли я принять то, что они мне говорят?

Джефф: Ну, в моем случае, на всех людей, которые шлют мне письма, у меня просто не хватает времени.

Берни: То есть проблема, с которой ты пытаешься справиться, такова: как мне чувствовать себя хорошо даже в ситуации, когда я не справляюсь? И когда я не могу сделать все, что хочу? Как мне чувствовать себя хорошо даже в ситуациях, когда я чувствую, что неправ? Это вовсе не о том, как справиться со всеми письмами фанатов, потому что с ними просто невозможно справиться.

Джефф: Это как с храпом. Обычно я ухожу из комнаты, или не отвечаю на письма. Но иногда я остаюсь. И когда это происходит, я беру коробку, читаю письма и отвечаю. Это практически как медитация.

Берни: Тебе нужно подружиться с Джеффом. Это не имеет отношения к письмам, просто тебе нужно подружиться с тем фактом, что Джефф может сделать ровно столько, сколько может.

Джефф: Он и так делает то, что он делает.

Берни: Из-за того, что он такой знаменитый, он перегружен различными задачами. Но Джефф — это просто Джефф, он не может успеть все. Невозможно перецеловать весь мир, можно поцеловать только некоторых. Безусловно, ты можешь завести себе автоматическую систему ответа на письма фанатов, но гораздо более важный вопрос — это…

Джефф: … Как быть более снисходительным к самому себе. Не вести себя не по-чуваковски.

Берни: Чувак не злится на самого себя за то, что чего-то не делает. Он себе не враг, а друг. Количество вещей, которые от нас требуются, растет по мере того, как растем мы сами. Так же, как и с деревом: чем выше оно становится, тем больше на него дует ветер. Но у всех есть свой предел. Поэтому твоя задача состоит в том, чтобы быть мягче к самому себе.

Дружить с собой — это прекрасно. Не расстраиваться, быть терпеливым. Ты все равно никуда не денешься в следующую секунду, но эта секунда будет окрашена совершенно другими красками.

Джефф: Я понимаю, о чем ты говоришь. Нужно в первую очередь стать другом самому себе, если хочешь быть бодхисаттвой и работать с состраданием. Это как с линзами, приятель. Когда я смотрю через широкий фокус, я вижу, что все вокруг — единый организм и он в порядке, но, если глянуть через стекло с увеличением, становятся видны страдания людей и свои собственные. Исцелять себя — это, по сути, то же самое, что исцелять других. Так что ты учишься понемногу доверять себе, находишь в себе опору. По крайней мере, до следующего землетрясения.

Я бываю настолько полон энтузиазма, что реально не могу справиться со всем, за что берусь. С тобой я тоже иногда оказываюсь в этом состоянии. Ты хочешь, чтобы я поехал с вами на ретрит в Аушвиц, поучаствовал в уличном ретрите, или просишь поддержать вашу работу финансово. Как будто спрашиваешь: «Ну что, приятель? Как дела? Покажи, насколько ты щедр». И это здорово, потому что, по сути, это те же вопросы: «Кто ты есть? Что ты такое?» Это всего лишь возможность почувствовать свои пределы, поработать с ними.

Как и с этими головами, которые я леплю из глины. Когда ты увидел их, тут же стал подгонять меня с проектом «Голова Примирения», но мне требовалось немного времени. Иногда мне кажется, что ты дергаешь траву, пытаясь заставить ее расти быстрее, но у меня более долгий период созревания. Мне нужно время затишья, потому что я не хочу поддаваться своим маниакальным импульсам. А те вещи, которые я действительно хочу в себе взрастить, растут медленно: мне нужно пространство и время, чтобы они смогли расцвести и созреть.

Я замечаю, что когда я щедрый, принимающий, любящий по отношению к себе, все это отражается и вовне, в окружающий мир. Чем более снисходительно я отношусь к самому себе, тем больше я воздерживаюсь от осуждения себя за то, что я такой, каким являюсь. Чем больше я узнаю о том, кем я являюсь, чем больше вижу свою суть, воздаю ей должное, уважаю ее в себе, тем больше я отношусь с тем же почтением и к другим людям. Я меньше на них давлю и уважаю любые ритмы, в которых они существуют. Ты очень быстрый, твое сознание расширяется, и иногда это происходит быстрее, чем я того хочу, понимаешь? А ведь в этом не существует правильного или неправильного ритма — просто он таков, каков есть.

Однажды я получил интересный урок, или по крайней мере я так его воспринял, от ламы из Бутана, Кхьенце Норбу Ринпоче[65]. Алан Козловски рассказал мне об этом ламе, который решил снимать кино. Это почти как панчлайн в шутке, да? «Мне всегда хотелось руководить». Как бы то ни было, Алан сказал, что он приезжает с лекцией в Санта-Барбару и ему было бы интересно пообщаться. Так что я пошел на эту лекцию и сидел в первом ряду, пока он говорил. Он взглянул на меня и улыбнулся, а затем сказал, посмеиваясь: «Я так нервничаю, когда ты сидишь тут и смотришь на меня». Мы оба прыснули от смеха.

Итак, я действительно очень ждал того, чтобы с ним пообщаться. У него было несколько помощников, и в конце лекции я подхожу к одному и говорю: «Привет, я Джефф Бриджес, мне хотелось бы попасть внутрь и познакомиться с Кхьенце Норбу Ринпоче». Помощник отвечает: «Пойду спрошу». Он уходит, возвращается и говорит: «Учитель не хочет тебя видеть». А я ему: «Что ж, ну ладно». И это был самый важный урок, который он мог мне преподнести. Потому что одна из вещей, которые вызывают у меня больше всего трудностей, это сказать «нет». Я не обязан делать то, что от меня хотят другие.

Мне стало реально легче, когда он сказал «нет». Я вдруг понял, что когда кто-нибудь говорит: «Можно попросить у вас автограф?» или «Можно сделать с вами фото?», вполне нормально сказать: «Знаете что, а может, просто обнимемся?» Или: «Нет, спасибо. Я вас люблю». Или просто сказать: «Нет».

«Нет» прекрасно. Оно освобождает дорогу для «да». Если вы чувствуете «нет», но не произносите, оно просто набухает внутри вас и все равно прорывается наружу, притом самым неловким образом. Умение сказать «нет», напротив, помогает нам экспериментировать и раскрываться.

Берни: Ты имеешь дело с голодом внутри себя. Ты утоляешь его и уделяешь ему внимание, поэтому чувствуешь себя лучше, и от этого мир вокруг тебя тоже чувствует себя лучше.

Джефф (поет): Мы и есть этот мир…[66]

Берни: Да, этот мир не что иное, как мы сами. Снимаясь в «Лебовски», думал ли ты, что так много людей научатся чему-то у Чувака? Миры, которые мы создаем, выходят далеко за пределы наших представлений о них, и то же самое относится и к нашей собственной жизни. Каждый раз, когда мы уделяем внимание тому, что вызывает в нас сопротивление — «это займет слишком много моего времени, это меня пугает», — мы становимся более целыми, более живыми. Как только нам удается разобраться с чем-то, что доставляло нам беспокойство, осознанное или неосознанное, тревога отпускает нас. Продолжая и дальше эту работу, мы помогаем всей жизни, во всей ее взаимосвязанности, быть менее замороченной и переполненной тревогами. Что-то еще обязательно произойдет, и это нормально, потому что именно так мы растем. Мы уделяем внимание всему, осознаем мы это или нет. Это и называется космическим резонансом. Когда мы уделяем чему-то внимание, полагая, что это присутствует только внутри нас, на самом деле мы влияем на целый мир. Каждым своим крошечным шагом мы воздействуем на всё и всех.

А теперь, когда ты рассказал столько о любви, позволь спросить: а что ты делаешь с ненавистью?

Джефф: По моему опыту, бóльшая часть ненависти, которая обращена ко мне, исходит из меня самого. Самоосуждение: ты должен был, ты мог бы, и все такое.

Берни: Я думаю, тебе следует признать и этот фрагмент себя. И лучший способ — сказать ему: «Это ты так считаешь, приятель». Необязательно осуждать его, даже слова тут не нужны — ненависть, любовь, — просто таково одно из мнений. Вот как можно его признать.

15

Скажи, друг, не найдется ли у тебя еще этой прекрасной сарсапарильи?

Джефф: Когда мне исполнилось 60, я прочитал «Пять буддийских памятований». Посмотрим, смогу ли я их вспомнить:

«Я имею такую природу, что однажды постарею. Никоим образом мне не избежать старения.

Я имею такую природу, что однажды потеряю здоровье. Никоим образом мне не избежать болезни.

Я имею такую природу, что однажды умру. Никоим образом мне не избежать смерти.

Всё, что дорого мне, и все, кого я люблю, имеют такую природу, что однажды изменятся. Никоим образом мне не избежать разлуки с ними.

Только мои действия принадлежат мне. Я не могу избежать последствий моих действий. Мои действия — это основа, на которой я стою»[67].

Эти памятования вызвали во мне большой резонанс. Когда ты молод, у тебя чувство, будто ты будешь жить вечно, так что не думаешь обо всем этом. А теперь начинаешь думать. Не то чтобы эти мысли останавливают тебя или повергают в уныние, нет, они даже могут вдохновлять, если ты понимаешь, о чем я.

Берни: Ты перечислил некоторые события, которые произошли с Буддой Шакьямуни, когда он покинул территорию своего дворца в первый раз[68]. Он увидел человека, который был болен, человека, который был стар, и, наконец, человека, который умер. То же говорится и в «Пяти памятованиях». Эти встречи пробудили в нем глубинные вопросы: «Что находится в основе всего этого? О чем эта жизнь?» Не знаю, может быть, то же случилось и с тобой. Осознание того, что ты умрешь, может дать свободу, чтобы родиться снова.

Джефф: Внутри меня будто сидит маленький человечек, который говорит: «Тебя вышибут отсюда довольно скоро. Ты хочешь заняться очередной чепухой, но все, что ты делаешь, будет иметь последствия». Последствия — это что-то вроде бессмертия. Всё, что ты любишь, изменится; так или иначе, ты это потеряешь.

Берни: И это только придает особую ценность.

Джефф: И не только вещам, которые ты любишь, но также и тем, которые ты не любишь. Потому что ты знаешь, что они также изменятся. «Я имею такую природу, что однажды заболею». Я чувствую, как мое здоровье уходит, но оно уходит постепенно, это не выбивает меня из колеи. Если бы я был моложе, думаю, что реагировал бы по-другому.

Берни: «Я имею такую природу, что однажды умру». Ты только представь, что грокнул это в более молодом возрасте. Представь, что можно прожить всю жизнь таким образом: «Так, я умру, поэтому нужно жить! Вещи, которые окружают меня, изменятся или исчезнут, поэтому я буду наслаждаться ими, их красотой, такими, какие они есть сейчас».

Джефф: И помня о том, что все наши действия имеют свои последствия и что все взаимосвязано.

Берни: Слово «карма» плотно вошло в наш западный лексикон. Оно означает, что все имеет свои последствия. Оно подразумевает, что все на свете взаимосвязано. Даже если ты коснешься какой-то незначительной мелочи, то это откликнется рябью по всей Вселенной и повлияет на все.

Джефф: С годами мои запросы снижаются. Я не против того, чтобы продать дом, в котором мы живем сейчас, и купить поменьше. Это вроде бы замечательно, но при этом означает и то, что игра окончена. Я чувствую оба этих импульса. Один говорит: «Делай, делай, делай, достигай, достигай, достигай». А второй твердит: «Тише, расслабься, пожалуйста. Ты хочешь провести остаток своей жизни, словно делая какое-то бесконечное домашнее задание? Ш-ш-ш…»

Есть одна история из греческой мифологии, которая мне очень близка: о нимфе по имени Дафна, в которую влюбился бог Аполлон. Она не хочет быть с ним и убегает, но Аполлон преследует ее: «Ты просто не понимаешь, кто я такой, детка. Я тот самый парень, который повелевает искусствами, медициной, поэзией и всем таким. Ты сама не знаешь, от чего отказываешься». Но ей это даром не нужно, слишком суетно, так что она отправляется к своему отцу и говорит: «Пап, такие дела. Один бог хочет меня. Преследует, достает со всем этим, драматизирует, но мне это все не нужно, понимаешь? Для меня это слишком. Я хочу простоты. Посмотри на это прекрасное дерево, ему не нужно беспокоиться ни о чем подобном. Ничего лишнего, никаких разлук, это просто дерево». И отец, который сам полубог, говорит: «Без проблем» и превращает ее в лавровое дерево.

Сниматься в кино, жениться, заводить детей, писать музыку — это то, о чем говорит Аполлон. В определенный момент ты начинаешь сворачивать пиршество и жить проще. Ты сделал что мог, приближается время уйти. Каждый раз, когда ты решался на очередной большой шаг типа женитьбы, это приближало тебя к последнему рубежу. И я замечаю, что появляется это ощущение: «Ну давай, воплоти все, что ты хочешь, потому что очень скоро тебя здесь не будет, так что лучше не мешкать».

Я прямо сейчас пишу песню. Как будто леплю глиняную голову, в смысле не особо парюсь. Слова просто приходят, а потом уже я пытаюсь понять, что они значат. На твоем симпозиуме по западному социально активному буддизму я познакомился с художницей Маюми Ода[69]. Посмотрев ее великолепные работы, я спросил: «Как ты это делаешь?» А она ответила: «Представляю, как будто я уже умерла».

Мне очень близка такая позиция. Это не какое-нибудь «я знаю, что умру» — безнадежный заученный взгляд на жизнь, так же, как и «никто отсюда не выберется живым». Я думаю, вот что она имела в виду: такой взгляд предоставляет ей пространство, из которого она может действовать, беззаботность, которой у нее, возможно, не было раньше. Ты все равно там окажешься, поэтому больше не нужно беспокоиться о неудачах или о том, что люди о тебе подумают, или о чем-то подобном. Я замечал такое у своей мамы и других людей в старческом возрасте. Да ты и сам близок к этому. Сколько тебе лет, старик?

Берни: Я не старик, мне 73.

Джефф: О, да ты еще малыш! А людям постарше, например моей маме, было глубоко плевать на все. У нее уже не было времени на то, чтобы подыскивать слова, она просто называла все своими именами. И в этом есть что-то прекрасное и успокаивающее.

А вот песня, над которой я работаю:

Живу я так, как будто уже умер.

Будто сказал все, что хотел сказать.

Живу точно таким, какой я есть.

Как завещали мама, папа и моряк Попай.

Рекой неспешной льется эта песнь.

Уже ушел, и вот я снова здесь.

Живу я так, как будто уже умер.

На долю выпадают то алмазы, то свинец,

Порой взмываю за края небес.

Не так уж важно, что грядет конец,

Ведь все равно песок мне не просеять весь.

Уже ушел, и вот я снова здесь.

Живу я так, как будто уже умер.

Здесь черный с белым плавятся в огне.

Но дети знают: как и прежде, я люблю их.

И как всегда, я предан делу по душе.

Нашел тебя, и это выше всех чудес.

Уже ушел, и вот я снова здесь.

Не знаю, что из этого выйдет. Эта песня одновременно вызывает чувство, что я здесь и что я не здесь. Так что можно спокойно продолжать делать свое дело.

«Gone, gone, gone…» — как там в другой песне поется?[70]

Берни: Гатé, гатé, парагатé, парасамгатé. Это мантра, которая завершает Сутру сердца. «Ушел, ушел, полностью ушел, ушел за пределы».

Джефф: О чем она?

Берни: Это означает ушел к другому берегу. Но опять-таки, другой берег прямо у нас под ногами, так что мы возвращаемся к началу: «по течению грести весело веслом».

Джефф: Живи своей жизнью, но теперь живи так, как будто ты уже ушел и «тебя здесь нет», как будто ты умер.

Берни: В дзен, когда мы хотим, чтобы человек постиг состояние не-знания и полного отпускания, мы используем фразы вроде «ты должен убить себя» или «ты должен умереть на этом коврике». На самом деле мы имеем в виду то, что нужно попасть в состояние «Чувака здесь нет». Это немного похоже на то, что ты говоришь: живи так, как будто ты уже ушел, живи, не привязываясь к тому, кто или что такое Джефф. Но в тот самый момент, когда ты умрешь, ты должен переродиться, чтобы продолжить действовать. Похоже, ты об этом и говорил, когда рассказывал о своей матери, которая больше не могла терпеть пустой болтовни. Ты действуешь так, как будто уже умер. А это означает, что ты можешь сделать очень многое. В каком-то смысле это наделяет силой, чтобы быть тем, кем ты хочешь.

На самом деле все это можно осознать и раньше, например, в пять лет: «Приятель, я прожил целых пять лет. Я знаю, что такое жизнь, и теперь могу делать то, что хочу». Можно решиться на это в двадцать: «Я прожил целых 20 лет, я прожил достаточно, и теперь могу делать то, что хочу». Можно начать жить своей жизнью подобным образом в любой момент, не обязательно дожидаться старости.

Джефф: Что такое жить своей жизнью? Значит ли это делать все, что захочешь?

Берни: Для меня это значит делать то, что приходит само, как в джаз-банде. Речь не только про тебя, меня или про других отдельных людей, речь об общей вибрации на сцене. Но твой основной инструмент — это ты сам, и свою работу ты делаешь тоже сам. У тебя нет возможности обдумать все по нескольку раз, ты не говоришь: «Эй, я не буду играть свою партию, я сначала все обдумаю». Ты просто джемишь. Вокруг что-то происходит, жизнь течет, а ты продолжаешь импровизировать.

Джефф: А когда ты возвращаешься в общую тему, то вроде бы растворяешься в ней, но все равно — какая-то ее часть проходит только через тебя.

Да, и не забудем — это только мы так считаем, приятель.

Берни: Именно так, это просто наше мнение.

Джефф: Было весело, Берн. Мне понравилось.

Берни: Ну что, как ты думаешь, мы достаточно весело гребли в лодочке по течению?

Джефф: Именно так и никак иначе, Бернски.

Берни: И мы даже не подрались, смотри-ка.

Джефф: И то правда.

Берни: И даже близко ничего такого не произошло. Было здорово импровизировать с тобой.

Джефф: Еще бы! (Поет.) По течению грести весело веслом.

Берни (подпевает Джеффу): Плавно лодочка неси, жизнь — всего лишь сон.

Джефф: А теперь по кругу, друг за другом. Начинай.

Берни: По течению грести весело веслом.

Джефф: Плавно лодочка неси. (Смеется.) Черт, я налажал. (Смеется.) Жизнь — всего лишь сон! (Смеется.)

Берни: Это было круто, давай как-нибудь повторим.

Джефф: О да.

Благодарности

БЕРНИ: Отлично потусовались! Но есть много людей, которые помогли этому случиться.

ДЖЕФФ: Да, я чувствую, как благодарность бурлит во мне и переливается через край. Для начала, к братьям Коэн. Они заварили всю эту кашу. Перед тем, как мы приступили к проекту, я позвонил Джоэлю Коэну и спросил, не против ли они с Итаном, если мы это сделаем. Я хотел убедиться, что мы не метим их территорию, и чтобы они были в курсе, что мы задумали. Он сказал — вперед! Дал нам свое благословение. Иначе я бы не пошел на это.

А как насчет наших подруг?

БЕРНИ: Да, приятель. Наши спутницы.

ДЖЕФФ: Твоя Ив собрала вместе все сказанные нами слова, чтобы из них сложилась книга. Чтобы получилась музыка, музыканты должны собраться вместе и что-то сыграть. Но им нужен продюсер, который извлечет из этого толк. Именно это и сделала для нас Иви.

БЕРНИ: А где бы ты был без Сью, дружище? Она играет важную роль не только в этой книге, но и в твоей жизни. Она дает тебе быть там, где ты хочешь, и делать то, что ты хочешь.

ДЖЕФФ: Да, если продолжить нашу метафору с лодкой, без нее я как без весел. Занесло бы в какой-нибудь водоворот, и все.

И, к слову, о семье. Я должен поблагодарить моего брата Бо, сестру Синди, дочерей Изабель, Джесси и Хейли, моих родителей и других членов семьи, живых и ушедших, которые поддерживают меня.

БЕРНИ: Хочу от всей души поблагодарить Алана Козловски за его невероятно важное участие в наших посиделках в Монтане. Он взял на себя работу со звуком и сделал прекрасные фото. И не забудь о чудесной команде, которая сопровождала тебя.

ДЖЕФФ: Как я могу забыть? Дэвид Шифф, Боб Валлерштайн, Джин Сиверс, Беки Педретт и моя дочь Джесси, которая была моим ассистентом на последних трех фильмах. А как насчет твоей команды, Берн?

БЕРНИ: Айк Айшенлуб, великий специалист по Чуваку, который следил за тем, чтобы мы не ошиблись в цитатах. И Питер Каннингем, который более тридцати лет фотографирует меня в поездках, включая это книжное путешествие. А как нам повезло с Дэвидом Розенталем и Сарой Хохмэн из Blue Rider Press!

ДЖЕФФ: Да уж, им хватило веры, безрассудства и терпения, чтобы работать с нами.

БЕРНИ: Я высоко ценю своих учителей, не только из традиции дзен, но также из мира математики, которые вдохновили меня на то, чтобы изложить всю эту эзотерику понятным языком. И Чувак, как никто другой, подходит для этого. И в особенности я должен поблагодарить Йоги Берру, Граучо Маркса и Ленни Брюса за их помощь в моей практике с коанами.

ДЖЕФФ: А еще Билли Шора и Джерри Мишо, которые продолжают борьбу с голодом в нашей стране. И знаешь что, Берн? Нам нужно поблагодарить весь мир!

БЕРНИ: Да, и прикрепить к этой странице энциклопедию «Британника».

ДЖЕФФ: И не только всех, кто жил, но и тех, кто еще не родился, потому что они дают нам стимул двигаться вперед, да?

БЕРНИ: И тех, кто никогда не родится.

Эй, Джефф, а пойдем-ка в боулинг.

ДЖЕФФ: Не, давай лучше раскурим сигару.

Сноски

1

Братья Итан и Джоэль Коэны написали сценарий и были режиссерами картины «Большой Лебовски», вышедшей в 1998 г. – Прим. авторов.

2

«Новобрачные» (The Honeymooners) – популярный американский комедийный телесериал, выходивший в 1955–1956 гг. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. пер.

3

Херригель Е. Дзен и искусство стрельбы из лука. – СПб.: Наука, 2005. Считается, что эта книга открыла принципы дзен для европейцев в 1940-е гг.

4

Алан Уоттс (1915–1973) – британский философ, писатель и лектор, переводчик и популяризатор восточной философии, автор многочисленных книг, в том числе «Путь дзен».

5

Сидни Люмет (1924–2011) – голливудский кинорежиссер.

6

Бубеле (идиш) – детка, дорогуша.

7

«Такер: Человек и его мечта» (1988) – биографический фильм американского режиссера Фрэнсиса Форда Копполы с Джеффом Бриджесом в главной роли.

8

Эта песня входит в сборник «Детские песенки матушки Гусыни» (Mother Goose Nursery Rhymes).

9

В оригинале plorking (от англ. play и working).

10

«Призрачный патруль» (R.I.P.D – Rest in Peace Department) – фильм 2013 г. режиссера Роберта Швентке. Кевин Бэкон – один из актеров фильма.

11

Wavy Gravy – букв. волнистая подливка.

12

«Морская охота» (Sea Hunt) – популярный приключенческий телесериал, выходивший в США с 1958 по 1963 г., в котором Ллойд Бриджес, отец Джеффа, исполнял главную роль.

13

Буддизм Чистой Земли – одна из школ Махаяны.

14

«Компания, которой она владеет» (The Company She Keeps) – кинодрама 1951 г. режиссера Джона Кромвелла. В эпизодических ролях также снялись Дороти Бриджес, мать Джеффа, и Бо Бриджес, его старший брат.

15

Роберт Джонсон (1921–2018) – известный писатель и психоаналитик, ученик К. Г. Юнга.

16

Ежедневные духовные послания для достижения внутреннего покоя, надежды и исцеления. Выпускаются с 1924 г.

17

Казандзакис Н. Последнее искушение. — М.: Азбука–Аттикус, 2011.

18

Никос Казандзакис (1883–1957) — греческий писатель, один из крупнейших авторов XX в. Роман «Последнее искушение» (1955) лег в основу фильма «Последнее искушение Христа» (1988) режиссера Мартина Скорсезе.

19

Бакминстер Фуллер (1895–1983) — передовой американский инженер, архитектор, изобретатель. Автор многочисленных работ, в которых высказывал свои научные и философские идеи, многие из них посвящены роли отдельной человеческой личности на планете и выживанию человечества.

20

«Грокать» — выдуманное слово из марсианского языка, используемое в романе Роберта Хайнлайна «Чужак в стране чужой». Означает «глубоко и интуитивно понимать».

21

«Гражданин Кейн» (Citizen Kane, 1941) — фильм режиссера Орсона Уэллса, в котором он сыграл главную роль.

22

Томас Безансон (1929–2007) — канадский художник-керамист, в частности известный работами из фарфора и мастерством использования сложных глазурей. Во многом на его творчество повлияли традиции японского и китайского керамического искусства.

23

Речь идет о кинцуги — японском искусстве реставрации керамических изделий, философия которого состоит в том, что следы времени (выбоины, трещины, потертости) — неотъемлемы от истории объекта и поэтому не заслуживают маскировки.

24

В различных переводах «Большого Лебовски» встречаются и другие версии фразы The Dude abides, ставшей после фильма афоризмом. Например: «Чувак остается Чуваком» и «Чувак верен себе». Слово abide встречается в главе 9 «Алмазной сутры», канонического буддийского текста, в выражении «abides nowhere» — «пребывает нигде», которое обсуждается дальше.

25

Евангелие от Матфея, 25:45.

26

«Студия 30» (30 Rock, 2006–2013) и «Офис» (Office, 2005–2013) — известные американские комедийные сериалы.

27

Отсылка к рекламному слогану леденцов Certs: «Два в одном» (Two mints in one). Подразумевалось, что Certs — одновременно и леденец, и способ освежить дыхание.

28

Долина Сан-Фернандо в окрестностях Лос-Анджелеса.

29

Джонатан Винтерс (1925–2013) — известный комик и писатель.

30

Мод Фрикерт — персонаж Джонатана Винтерса, язвительная старушка 87 лет.

31

Бодхисаттва — в буддизме человек или иное существо, которое движимо состраданием и живет во благо других живых существ. — Прим. авторов.

32

Моряк Попай — главный герой одноименных комиксов и мультсериалов. В оригинале фраза звучит так: «I yam what I yam and that’s what I yam!».

33

Исх. 3:14.

34

«Зазубренное лезвие» (Jagged Edge, 1985) — триллер режиссера Ричарда Маркуанда. «Исчезновение» (The Vanishing, 1993) — экранизация романа «Золотое яйцо» Тима Крабба режиссера Джорджа Слёйзера.

35

«Несколько хороших парней» (A Few Good Mеn, 1992) — детектив режиссера Роба Райнера.

36

Ленни Брюс (1925–1966) — легендарный американский стендап-комик со скандальной репутацией.

37

Ти-Боун Бернетт (р. 1948) — музыкант, автор песен, продюсер, в том числе фильма «Сумасшедшее сердце», где Джефф Бриджес сыграл главную роль.

38

«Железная хватка» (True Grit, 2010) — вестерн братьев Коэн, снятый по мотивам одноименного романа Чарльза Портиса (1968).

39

Линьцзи Исюань — китайский мастер дзен-буддизма, основоположник школы Линьцзи. Отсылка к его наставлению: «Наблюдай и кукол, пляшущих на сцене, и кукловода, что дергает за нити». — Прим. авторов.

40

Песня «Movin’» из альбома «Be Here Soon» (2000), студия Lamp Records.

41

Примо Леви (1919–1987) — итальянский поэт, прозаик, эссеист. В книге «Человек ли это?» он описывает свое заключение в Аушвице, а в «Перемирии» рассказывает о пути домой после освобождения из лагеря смерти.

42

Ричард Прайор (1940–2005) — комедийный актер, писатель, социальный критик.

43

Мф. 5:9.

44

В 1960–1970 гг. Берни Глассман в качестве инженера работал в проекте пилотируемой миссии на Марс. — Прим. авторов.

45

Бодхисаттва Авалокитешвара — воплощение бесконечного сострадания всех Будд.

46

Сид Сизар (1922–2014) — комедийный актер и сценарист.

47

Робин Уильямс (1951–2014) — американский актер, стендап-комик.

48

Уоррен Лайонс — американский пианист, певец и актер.

49

«Выпускник» (Graduate, 1967) — романтический фильм-драма режиссера Майка Николса с Дастином Хоффманом и Энн Бэнкрофт в главных ролях.

50

Джон Кабат-Зинн — профессор медицины, разработал программу по развитию осознанности для снижения стресса, которая получила распространение как способ помочь людям справиться с болезнями, болью и тревожностью. — Прим. авторов.

51

И Чувак, и Берни Глассман любят курить сигары. — Прим. авторов.

52

Одно из главных учений Будды, суть которого заключается в следующем: а) жизнь есть страдание; б) страдание порождается привязанностью или желанием; в) страдание оканчивается, когда оканчивается привязанность или желание; и г) достичь этого можно, следуя Восьмеричному пути. — Прим. авторов.

53

«Impossible Dream» — заглавная песня мюзикла «Человек из Ламанчи» (1965) и одноименного фильма (1972).

54

Франкл В. Человек в поисках смысла: сборник. — М.: Прогресс, 1990.

55

«Единство» (Unity, 2015) —документальный фильм режиссера Шона Монсона.

56

Капо — привилегированный заключенный в концлагерях Третьего рейха, работавший на администрацию.

57

«Громила и Скороход» (Thunderbolt and Lightfoot, 1974) — фильм режиссера Майкла Чимино, в главных ролях Джефф Бриджес и Клинт Иствуд.

58

«Ранчо Делюкс» (Rancho Deluxe, 1975) — фильм режиссера Фрэнка Перри, в главных ролях Джефф Бриджес и Сэм Уотерсон.

59

Вернер Эрхард (р. 1935) — основатель организации EST (Erhard Seminars Training).

60

Монте Фактор (1917–2011) — дизайнер из Беверли-Хиллз, один из основателей End Hunger Network вместе с Джеффом Бриджесом и другими фигурами шоу-бизнеса в 1983 г.

61

Ребефинг (rebirthing — букв. перерождение) — дыхательная практика, созданная Леонардо Орром, применяемая для исцеления так называемой «травмы рождения».

62

Полное имя Джеффа — Джеффри Леон Бриджес.

63

Срединный, или Восьмеричный, путь — буддийская практика прекращения страданий и освобождения от сансары с помощью аспектов мудрости, нравственности и духовной дисциплины. В более общем значении — путь избегания крайностей.

64

«Морк и Минди» (Mork and Mindy, 1978–1982) — популярный телесериал в жанре ситком.

65

Кхьенце Норбу Ринпоче — бутанский буддийский лама, художник, писатель, сценарист и режиссер.

66

«We are the world» — песня, написанная Майклом Джексоном и Лайонелом Ричи. Впервые исполнена в 1985 г. звездами шоу-бизнеса в рамках кампании помощи голодающим в Африке.

67

В переводе Тит Нат Хана, как изложено в «Книге песнопений Плам Виллидж» (Plum Village Chanting Book, Parallax Press, 1991) — Прим. авторов. Плам Виллидж — центр медитации на юго-западе Франции, основанный Тит Нат Ханом, дзен-буддийским монахом из Вьетнама, активистом движения за мир.

68

Отсылка к истории жизни Гаутамы Шакьямуни, впоследствии названного Буддой или Пробужденным. — Прим. авторов.

69

Маюми Ода (р. 1941) — японская художница и социальная активистка.

70

«Gone, gone, gone» — песня, исполненная Филипом Филипсом; отмечена премией World Music Awards как «Лучшая песня года — 2014».

Content

Джефф Бриджес, Берни Глассман
Чувак и мастер дзен

Предисловие Джеффа

Предисловие Берни

Просто кинь этот чертов шар, приятель!

1 Бывает, ты ешь медведя, а бывает, медведь ест тебя

2 Они где-то там, дай взгляну еще разок

3 Чувак, ты ведешь себя не по-чуваковски

Чувак просто есть и ЧУВАКА ЗДЕСЬ НЕТ

4 Это только ты так считаешь, приятель

5 Телефон звонит, Чувак

6 Очередное дерьмо всплывет по-любому

Этот ковер реально задавал стиль всей комнате, разве нет?

7 Знаешь, Чувак, я и сам когда-то баловался пацифизмом. Не во Вьетнаме, конечно

8 Ты имеешь в виду коитус?

9 Что делает мужчину мужчиной, мистер Лебовски?

10 Чем вы занимаетесь, мистер Лебовски?

11 Ничего еще не проср*но, Чувак!

Наслаждаюсь своим кофе

12 Прости, я не слушал

13 Ямы и кочки, спуски и подъемы

14 Съедим по бургеру, выпьем пива, посмеемся. Наши долбаные проблемы позади, Чувак

15 Скажи, друг, не найдется ли у тебя еще этой прекрасной сарсапарильи?

Благодарности

Сноски