Х. Д. Карлтон

Преследуя Аделайн

Просим НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как «Тик Ток», «Инстаграм», «Твиттер», «Фейсбук».

Кошка прикусила тебе язык, мышонок?

Плейлист

Hish — Evil

So Below — Sway

Boy Epic — Dirty Mind

Croosh — Lost

Vi — Victim

The Weeknd — Pretty

The Weeknd — Loft Music

Something Better — The Broken View

Play with Fire — Sam Tinnesz (feat. Yacht Money)

Предупреждение о триггере

Прежде всего, эта книга заканчивается на обрыве. Если вы их не любите, то, пожалуйста, ради всего святого, не читайте и не оставляйте плохой отзыв, потому что вам не нравятся клиффхэнгеры. ВЫ БЫЛИ ПРЕДУПРЕЖДЕНЫ.

Во-вторых, это мрачная книга, которая включает в себя преследование, не/дабкон, графическое насилие и сексуальные ситуации.

Много сексуальных ситуаций, ребята.

Я женщина, влюбленная в своего персонажа, понятно? Я хотела видеть его член как можно чаще.

Так что, если что-то из перечисленного вызывает у вас раздражение, пожалуйста, не читайте эту книгу.

Но я беспокоюсь не об этих моментах. На самом деле, я знаю, что некоторым это даже может понравиться. И я знаю, что некоторые авторы не любят указывать конкретные триггеры, поскольку хотят, чтобы читатели воспринимали книгу вслепую. Я понимаю это, но в случае с этой книгой я просто не буду чувствовать себя правильно, если не обозначу эти триггеры очень четко.

Последнее, чего бы я хотела, это подвергнуть читателя любой травме, будь то новая или пережитая. И если быть откровенным, это довольно хреновая тема.

Так что если вы не хотите читать дальше, то остановитесь здесь.

* * *

В этой книге много говорится о торговле людьми. В основном о торговле детьми. Но не только это, в ней рассматриваются теории заговора, связанные с жертвоприношением детей и каннибализмом. Я сильно утяжеляю тему, но я очень старалась не вдаваться в мелкие, неприятные подробности, показывая при этом реальность того, что происходит в современном мире.

Если кто-то из читателей знаком со мной, то знает, что я не приукрашиваю реальные проблемы. Эта книга — не исключение.

В этой книге умирают дети.

И хотя это происходит не в компании МС, они видят это, и это описано.

Так что, мой дорогой читатель, если вы решите читать дальше, то на свой страх и риск. Но с другой стороны, вы можете обнаружить, что тоже влюбились.

Мы все можем только надеяться, не так ли?

Пролог

Окна моего дома дрожат от раскатов грома. Вдалеке сверкает молния, озаряя ночь. В это мгновение, в несколько секунд ослепительного света можно увидеть человека, стоящего за моим окном. Наблюдающего за мной. Всегда наблюдает за мной.

Я делаю все, как обычно. Мое сердце то учащенно бьется, то учащенно стучит, дыхание становится поверхностным, а руки становятся липкими. Неважно, сколько раз я его вижу, он всегда вызывает у меня одну и ту же реакцию.

Страх.

И волнение.

Я не знаю, почему он меня возбуждает. Наверное, со мной что-то не так. Это ненормально, когда по моим венам течет жидкий жар, оставляя после себя горящие мурашки. Это ненормально, когда мой разум начинает думать о том, о чем не должен.

Может ли он увидеть меня сейчас? На мне только тонкая майка, соски проступают сквозь материал? Или шорты, которые едва прикрывают мою задницу? Нравится ли ему этот вид?

Конечно, нравится.

Вот почему он наблюдает за мной, не так ли? Вот почему он возвращается каждую ночь, становясь все смелее и смелее, подглядывая за мной, а я молча бросаю ему вызов. В надежде, что он подойдет ближе, и у меня будет повод приставить нож к его горлу.

Правда в том, что я боюсь его. Очень боюсь.

Но человек, стоящий за моим окном, заставляет меня чувствовать себя так, будто я сижу в темной комнате, единственный свет льется из телевизора, где на экране идет фильм ужасов. Это пугает, и все, что я хочу сделать, — это спрятаться, но какая-то часть меня не дает мне покоя, заставляя смотреть на этот ужас. Она находит в этом небольшой кайф.

Снова темно, и молнии бьют все дальше.

Мое дыхание продолжает учащаться. Я не вижу его, но он видит меня.

Оторвав взгляд от окна, я поворачиваюсь, чтобы оглядеться в затемненном доме, параноидально думая, что он каким-то образом нашел путь внутрь. Неважно, насколько глубоки тени в поместье Парсонс, черно-белый клетчатый пол всегда кажется видимым.

Я унаследовал этот дом от своих бабушки и дедушки. Мои прадедушка и прабабушка построили трехэтажный викторианский дом в начале 1940-х годов кровью, потом, слезами и жизнями пяти строителей.

Легенда гласит — вернее, бабушка гласит, — что дом загорелся и убил строителей на этапе возведения конструкции. Мне не удалось найти никаких новостных статей об этом печальном событии, но от душ, которые обитают в поместье, веет отчаянием.

Бабушка всегда рассказывала грандиозные истории, от которых мои родители закатывали глаза. Мама никогда не верила ничему, что говорила бабушка, но я думаю, что она просто не хотела верить.

Иногда я слышу шаги по ночам. Это могут быть призраки рабочих, погибших во время трагического пожара восемьдесят лет назад, или тень, которая стоит возле моего дома.

Наблюдает за мной.

Всегда наблюдает за мной.

Глава 1

Манипулятор

Иногда меня посещают очень мрачные мысли о моей матери — мысли, которые никогда не должны возникать у здравомыслящей дочери.

Иногда я не всегда в здравом уме.

— Адди, ты ведешь себя нелепо, — говорит мама через динамик моего телефона. Я смотрю на него в ответ, отказываясь спорить с ней. Когда мне нечего сказать, она громко вздыхает. Я морщу нос. Меня поражает, что эта женщина всегда называла Нану драматичной, но при этом не видит своего собственного таланта к драматизму. — То, что твои бабушка и дедушка подарили тебе дом, не значит, что ты должна в нем жить. Он старый, и все в этом городе только выиграют, если его снесут.

Я ударяюсь головой о подголовник, закатываю глаза вверх и пытаюсь найти терпение, вплетенное в испачканную крышу моей машины.

Как я умудрилась пролить туда кетчуп?

— И если тебе не нравится, это не значит, что я не могу в нем жить, — сухо ответила я.

Моя мать — сука. Простая и незамысловатая. Она всегда ходила с высоко поднятой головой, и я не могу понять, почему.

— Ты будешь жить в часе езды от нас! Это будет невероятно неудобно для тебя, чтобы навещать нас, не так ли?

О, как я вообще выживу?

Почти уверена, что мой гинеколог тоже живет в часе езды, но я все равно делаю над собой усилие и хожу к ней раз в год. И эти визиты гораздо болезненнее.

— Нет, — отвечаю я, нажимая на кнопку «П». С меня хватит этого разговора. Моего терпения хватает только на шестьдесят секунд разговора с мамой. После этого я выдыхаюсь и не хочу больше прилагать никаких усилий, чтобы поддержать разговор.

Если не одно, то другое. Ей всегда удается найти, на что пожаловаться. На этот раз это мой выбор — жить в доме, который мне подарили бабушка и дедушка. Я выросла в поместье Парсонс, бегала с привидениями по коридорам и пекла печенье с бабушкой. У меня остались приятные воспоминания — воспоминания, которые я не хочу отпускать только потому, что мама не ладила с бабушкой.

Я никогда не понимала напряженности между ними, но когда я стала старше и начала понимать мамину язвительность и скрытые оскорбления, все стало понятно.

У Наны всегда был позитивный, солнечный взгляд на жизнь, она смотрела на мир через розовые очки. Она всегда улыбалась и напевала, в то время как мама проклята вечной угрюмостью на лице и смотрит на жизнь так, как будто ее очки разбились, когда их вытащили из бабушкиного влагалища. Я не знаю, почему ее характер так и не развился дальше дикобраза — ее никогда не воспитывали колючей стервой.

Когда я выросла, у моих мамы и папы был дом всего в миле от поместья Парсонс. Она едва терпела меня, поэтому большую часть своего детства я провела в этом доме. Только когда я уехала в колледж, мама переехала за город в часе езды. Когда бросила колледж, то переехала к ней, пока не встала на ноги и моя писательская карьера не пошла в гору.

А когда это произошло, я решила путешествовать по стране, так и не осев на одном месте.

Бабушка умерла около года назад, оставив мне дом по завещанию, но мое горе помешало мне переехать в Парсонс-Мэнор. До сих пор.

Мама снова вздыхает в трубку.

— Я просто хотела бы, чтобы у тебя было больше амбиций в жизни, вместо того чтобы оставаться в городе, в котором ты выросла, милая. Сделай что-то большее в своей жизни, а не прозябай в доме, как твоя бабушка. Я не хочу, чтобы ты стала такой же никчемной, как она.

На моем лице появляется рычание, ярость разрывает мою грудь.

— Эй, мама?

— Да?

— Отвали.

Я кладу трубку, со злостью ударяя пальцем по экрану, пока не слышу сигнал об окончании разговора.

Как она смеет так говорить о своей собственной матери, которую она любила и лелеяла? Бабушка точно не относилась к ней так, как она относится ко мне, это уж точно.

Я вырываю страницу из маминой книги и отпускаю мелодраматический вздох, поворачиваясь, чтобы посмотреть в боковое окно. Дом стоит высоко, верхушка черной крыши пробивается сквозь мрачные тучи и нависает над лесистой местностью, словно говоря: бойтесь меня. Оглянувшись через плечо, я вижу, что густые заросли деревьев не более привлекательны — их тени выползают из зарослей с вытянутыми когтями.

Я дрожу, наслаждаясь зловещим чувством, исходящим от этого небольшого участка скалы. Он выглядит точно так же, как и в моем детстве, и я испытываю не меньший восторг, заглядывая в бесконечную черноту.

Поместье Парсонс расположено на склоне утеса с видом на залив, а подъездная дорога длиной в милю тянется через густой лес. Скопление деревьев отделяет этот дом от остального мира, создавая ощущение, что вы действительно одни.

Иногда кажется, что вы находитесь на совершенно другой планете, отчужденной от цивилизации. Все вокруг имеет угрожающую, печальную ауру.

И мне это чертовски нравится.

Дом начал разрушаться, но его можно привести в порядок, чтобы он снова выглядел как новый. Сотни лиан ползут по всем сторонам строения, взбираясь к горгульям, расположившимся на крыше по обе стороны от поместья. Черный сайдинг выцвел до серого цвета и начал отслаиваться, а черная краска вокруг окон облупилась, как дешевый лак для ногтей. Мне придется нанять кого-нибудь, чтобы подправить большое крыльцо, так как с одной стороны оно начало провисать.

Газон давно пора подстричь, травинки на нем почти с меня ростом, а три акра поляны заросли сорняками. Наверняка множество змей прекрасно устроились здесь с тех пор, как его в последний раз косили.

Бабушка обычно компенсировала мрачный полумрак поместья цветением разноцветных цветов в весенний период. Гиацинты, примулы, виолы и рододендроны.

А осенью по бокам дома ползли подсолнухи, яркие желтые и оранжевые лепестки которых составляли прекрасный контраст с черным сайдингом.

Я могу снова разбить сад перед домом, когда наступит лето. На этот раз я посажу клубнику, салат и травы.

Я погрузилась в свои размышления, когда мой взгляд уловил движение сверху. В одиноком окне на самом верху дома колышутся занавески.

На чердаке.

Насколько я знаю, там нет центрального воздуха. Ничто не должно быть в состоянии сдвинуть эти занавески, но все же я не сомневаюсь в том, что видела.

В сочетании с надвигающейся бурей на заднем плане поместье Парсонс выглядит как сцена из фильма ужасов. Я зажимаю нижнюю губу между зубами, не в силах остановить улыбку, которая появляется на моем лице.

Мне это нравится.

Я не могу объяснить почему, но я это делаю.

Плевать на то, что говорит моя мать. Я живу здесь. Я успешный писатель и могу жить где угодно. И что, если я решу жить в месте, которое много для меня значит? Это не делает меня ничтожеством, если я остаюсь в своем родном городе. Я достаточно путешествую с книжными турами и конференциями; оседание в доме ничего не изменит. Я знаю, чего я хочу, и мне плевать, что думают по этому поводу другие.

Особенно дорогая мамочка.

Тучи зевают, и из их пастей льется дождь. Я хватаю сумочку и выхожу из машины, вдыхая аромат свежего дождя. В считанные секунды дождь превращается из легкого брызга в проливной ливень. Я взбегаю по ступенькам крыльца, стряхивая капли воды с рук и отряхивая тело, как мокрая собака.

Я люблю грозы — просто не люблю в них находиться. Я бы предпочла уютно устроиться под одеялом с кружкой чая и книгой, слушая, как льет дождь.

Я вставляю ключ в замок и поворачиваю его. Но он застрял, не поддаваясь ни на миллиметр. Я дергаю ключ, борясь с ним, пока механизм, наконец, не поворачивается, и я могу отпереть дверь.

Похоже, скоро мне придется починить и это.

Когда я открываю дверь, меня встречает ледяной сквозняк. Я дрожу от смеси ледяного дождя, все еще мокрого на моей коже, и холодного, спертого воздуха. Внутри дома царит полумрак. Тусклый свет проникает в окна, постепенно угасая по мере того, как солнце скрывается за серыми грозовыми тучами.

Мне кажется, что я должна начать свой рассказ со слов: «Была темная бурная ночь…».

Я поднимаю глаза и улыбаюсь, увидев черный ребристый потолок, состоящий из сотен тонких, длинных кусков дерева. Над моей головой висит большая люстра, золотая сталь, искривленная в замысловатом дизайне, с кристаллами, свисающими с кончиков. Она всегда была самой ценной вещью бабушки.

Черно-белые клетчатые полы ведут прямо к черной парадной лестнице — достаточно большой, чтобы на ней поместилось пианино, — и перетекают в гостиную. Мои ботинки скрипят по плитке, когда я прохожу дальше внутрь.

Этот этаж в основном представляет собой открытую концепцию, что создает ощущение, будто чудовищность дома может поглотить вас целиком.

Гостиная находится слева от лестницы. Я поджимаю губы и оглядываюсь вокруг, ностальгия ударяет мне прямо в нутро. Пыль покрывает каждую поверхность, и запах нафталина просто ошеломляет, но все выглядит точно так же, как я видела его в последний раз, прямо перед смертью бабушки в прошлом году.

Большой камин из черного камня находится в центре гостиной у крайней левой стены, а вокруг него стоят красные бархатные диваны. В центре стоит богато украшенный деревянный журнальный столик, на нем стоит пустая ваза из темного дерева. Раньше бабушка наполняла ее лилиями, но теперь она собирает только пыль и тушки жуков.

Стены оклеены черными обоями с узором пейсли, которые дополняют тяжелые золотистые шторы.

Одна из моих любимых деталей — большой эркер в передней части дома, из которого открывается прекрасный вид на лес за поместьем Парсонс. Прямо перед ним стоит красное бархатное кресло-качалка с подходящим табуретом. Бабушка обычно сидела в нем, смотрела на дождь, и говорила, что ее мать всегда делала то же самое.

Клетчатая плитка переходит в кухню с красивыми черными шкафами и мраморными столешницами. Массивный остров расположен посередине, и с одной стороны стоят черные барные стулья. Мы с дедушкой часто сидели там и смотрели, как бабушка готовит, наслаждаясь тем, как она напевает себе под нос, готовя вкусные блюда.

Отгоняя воспоминания, я подбегаю к высокой лампе у кресла-качалки и включаю свет. Я облегченно вздыхаю, когда от лампы исходит мягкое маслянистое свечение. Несколько дней назад я позвонила, чтобы коммунальные услуги были включены на мое имя, но никогда нельзя быть слишком уверенным, когда имеешь дело со старым домом.

Затем я подхожу к термостату, и цифра вызывает еще одну дрожь в моем теле.

Шестьдесят два чертовых градуса.

Я нажимаю большим пальцем на стрелку вверх и не останавливаюсь, пока температура не становится равной семидесяти четырем. Я не против более прохладной температуры, но я бы предпочла, чтобы мои соски не прорезали всю одежду.

Я оборачиваюсь назад и встречаю старый и новый дом — дом, в котором живет мое сердце с тех пор, как я себя помню, даже если мое тело покидало его на некоторое время.

И тогда я улыбаюсь, наслаждаясь готической славой поместья Парсонс. Так оформили дом мои прабабушка и прадедушка и этот вкус передается из поколения в поколение. Бабушка говорила, что ей больше всего нравилось, когда она была самой яркой вещью в комнате. Несмотря на это, у нее все еще был вкус стариков.

Я имею в виду, действительно, почему у этих белых подушек кружевная кайма вокруг и странный, вышитый букет цветов посередине? Это не мило. Это уродливо.

Я вздыхаю.

— Ну, бабушка, я вернулась. Как ты и хотела, — шепчу я в мертвый воздух.

— Вы готовы? — спрашивает мой личный помощник рядом со мной. Я бросаю взгляд на Мариетту, отмечая, как она рассеянно протягивает мне микрофон, а ее внимание приковано к людям, все еще проникающим в небольшое здание. Этот местный книжный магазин не был рассчитан на большое количество людей, но каким-то образом он все равно работает.

Полчища людей набиваются в тесное помещение, выстраиваются в единую линию и ждут начала автографа. Мои глаза блуждают по толпе, беззвучно считая в уме. Я сбиваюсь со счета после тридцати.

— Ага, — говорю я.

Я беру микрофон, и после привлечения всеобщего внимания ропот затихает. Десятки глаз устремляются на меня, вызывая румянец до самых щек. Это заставляет мою кожу покрываться мурашками, но я люблю своих читателей, поэтому я преодолеваю это.

— Прежде чем мы начнем, я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы пришли. Я ценю каждого из вас, и я невероятно взволнована встречей с вами. Все готовы?! — спрашиваю я, нагнетая волнение в своем тоне.

Не то чтобы я не была взволнована, просто я склонна испытывать невероятную неловкость во время подписания книг. Я не естественна, когда дело доходит до социальных взаимодействий. Я из тех, кто смотрит вам в лицо с застывшей улыбкой после того, как вам задали вопрос, пока мой мозг обрабатывает тот факт, что я даже не слышала вопроса. Обычно это происходит потому, что мое сердце слишком громко стучит в ушах.

Я устраиваюсь в кресле и готовлю свой карандаш. Мариетта убегает решать другие вопросы, а мне быстро желает удачи. Она была свидетелем моих казусов с читателями и склонна смущаться вместе со мной. Видимо, это один из недостатков работы изгоем в обществе.

Возвращайся, Мариетта. Гораздо веселее, когда смущаюсь не только я.

Первая читательница подходит ко мне, моя книга «Странник» в ее руках, с сияющей улыбкой на веснушчатом лице.

— Боже мой, как здорово познакомиться с вами! — восклицает она, почти пихая книгу мне в лицо.

Абсолютно мой ход.

Я широко улыбаюсь и осторожно беру книгу.

— Мне тоже очень приятно с вами познакомиться, — отвечаю я. — И привет, команда «Веснушки», — добавляю я, проводя указательным пальцем между ее лицом и моим. Она немного неловко смеется, ее пальцы проводят по щекам. — Как тебя зовут? — поспешно спрашиваю я, пока мы не увязли в странном разговоре о состоянии кожи.

Боже, Адди, что если она ненавидит свои веснушки? Тупица.

— Меган, — отвечает она, а затем произносит имя по буквам. Моя рука дрожит, когда я аккуратно пишу ее имя и краткую благодарность. Моя подпись небрежна, но это отражает всю полноту моего существования.

Я возвращаю книгу и благодарю ее с искренней улыбкой.

Когда подходит следующий читатель, на моем лице появляется напряжение. Кто-то смотрит на меня. Но это чертовски глупая мысль, потому что все смотрят на меня.

Я пытаюсь не обращать на это внимания и одариваю следующего читателя широкой улыбкой, но это ощущение только усиливается, словно пчелы жужжат под поверхностью моей кожи, а к моей плоти подносят факел. Это… это не похоже ни на что, что я чувствовала раньше. Волоски на моей шее поднимаются, и я чувствую, как щеки становятся ярко-красными.

Половина моего внимания сосредоточена на книге, которую я подписываю, и на восторженном читателе, а другая половина — на толпе. Мои глаза неуверенно обшаривают книжный магазин, пытаясь найти источник моего дискомфорта, не делая его очевидным.

Мой взгляд останавливается на одиноком человеке, стоящем в самом конце. Мужчину. Толпа закрывает большую часть его тела, только кусочки его лица проглядывают сквозь щели между головами людей. Но оттого, что я вижу, моя рука замирает на середине письма.

Его глаза. Один такой темный и бездонный, что кажется, будто смотришь в колодец. А другой, льдисто-голубой, такой светлый, почти белый, напоминает мне глаза лайки. Через обесцвеченный глаз проходит шрам, как будто он и так не требует внимания.

Когда горло прочищается, я вскакиваю, отвожу взгляд и снова смотрю на книгу. Мой карандаш лежит на том же месте, образуя большую черную чернильную точку.

— Извините, — бормочу я, дописывая свою подпись. Я протягиваю руку, беру закладку, подписываю ее и в качестве извинения кладу в книгу.

Читательница улыбается мне, ошибка уже забыта, и убегает со своей книгой. Когда я оглядываюсь, чтобы найти мужчину, его уже нет.

— Адди, тебе нужно заняться сексом.

В ответ я обхватываю губами соломинку и заглатываю свой черничный мартини так глубоко, как только позволяет мой рот. Дайя, моя лучшая подруга, смотрит на меня, совершенно не впечатленная и нетерпеливая, судя по изгибу ее бровей.

Я думаю, мне нужен рот побольше. В него поместилось бы больше алкоголя.

Я не говорю этого вслух, потому что могу поспорить на свою левую задницу, что ее последующая реакция будет заключаться в том, чтобы использовать его для большого члена вместо этого.

Когда я продолжаю сосать соломинку, она протягивает руку и отрывает пластик от моих губ. Я достигла дна стакана пятнадцать секунд назад и просто втягивал воздух через соломинку. Это самое активное действие, которое мой рот получал за последний год.

— Стоп, личное пространство, — бормочу я, опуская стакан. Я избегаю взгляда Дайи, ища в ресторане официантку, чтобы заказать еще один мартини. Чем быстрее я снова возьму в рот соломинку, тем быстрее смогу избежать этого разговора.

— Не увиливай, сучка. У тебя это плохо получается.

Наши глаза встречаются, проходит такт, и мы обе разражаемся смехом.

— Видимо, я также хреново умею трахаться, — говорю я, когда наш смех стихает.

Дайя смотрит на меня с укором.

— У тебя было много возможностей. Просто ты ими не пользуешься. Ты горячая двадцатишестилетняя женщина с веснушками, отличными сиськами и задницей, за которую можно умереть. Мужчины здесь ждут.

Я пожимаю плечами, снова отмахиваясь. Дайя не совсем не права — по крайней мере, в том, что у меня есть выбор. Просто меня ни один из них не интересует. Все они мне надоели. Все, что я получаю, — это «что на тебе надето?» и «хочешь зайти?», подмигивающее лицо в час ночи. На мне те же треники, что и всю прошлую неделю, на промежности таинственное пятно, и нет, я не хочу, блядь, приходить.

Она протягивает руку с ожиданием.

— Дай мне свой телефон.

Мои глаза расширяются.

— Блядь, нет.

— Аделайн Рейли. Дай. Мне. Свой. Блядь. Телефон.

— Или что? — Я дразню.

— Или я брошусь через стол, опозорю тебя до смерти и все равно добьюсь своего.

Мой взгляд наконец-то останавливается на нашей официантке, и я помечаю ее. Отчаянно. Она бросается ко мне, вероятно, думая, что я нашла волос в еде, хотя на самом деле у моей лучшей подруги сейчас один волос в заднице.

Я медлю еще немного, спрашивая официантку, какой напиток она предпочитает. Я бы просмотрела меню напитков во второй раз, если бы не было невежливо заставлять ее ждать, когда у нее есть другие столики. Но, увы, я выбираю клубничный мартини вместо зеленого яблока, и официантка снова спешит уйти.

Вздох.

Я передаю телефон, шлепая им в протянутую руку Дайи, потому что ненавижу ее. Она торжествующе улыбается и начинает печатать, озорной блеск в ее глазах становится все ярче. Ее большие пальцы переходят на турбоскорость, в результате чего золотые кольца, обвивающие их, почти расплываются.

Ее шалфейно-зеленые глаза светятся такой злобой, которую можно найти только в Библии Сатаны. Если бы я немного покопалась, то была бы уверена, что нашла бы там и ее фотографию. Секс-бомба с темно-коричневой кожей, прямыми черными волосами и золотым обручем в носу.

Наверное, она злой суккуб или что-то в этом роде.

— С кем ты переписываешься? — простонала я, почти топая ногами, как ребенок. Я сдерживаюсь, но уже близка к тому, чтобы дать волю своей социальной тревоге и сделать что-нибудь безумное, например, устроить истерику посреди ресторана. Наверное, не помогает и то, что я пью уже третий мартини и чувствую себя немного авантюристкой.

Она поднимает взгляд, блокирует мой телефон и через несколько секунд отдает его обратно. Я тут же разблокирую его снова и начинаю просматривать сообщения. И снова застонала вслух, когда увидела, что она переписывалась с Грейсоном. Она написала. Секс-сообщение.

— Приходи сегодня вечером и вылижи мою киску. Я жажду твоего огромного члена, — сухо прочитала я вслух. Это даже не все. Остальное посвящено тому, как я возбуждена и трогаю себя каждую ночь при мысли о нем.

Я рычу и бросаю на нее самый мерзкий взгляд, на который только способна. С моим лицом мусорный контейнер выглядел бы, как дом мистера Чистюли.

— Я бы так даже не сказала! — жалуюсь я. — Это даже не похоже на меня, ты, сука.

Дайя гогочет, маленькая щель между ее передними зубами выставлена на всеобщее обозрение.

Я действительно ненавижу ее.

Мой телефон пикает. Дайя почти подпрыгивает на своем сиденье, пока я раздумываю над тем, чтобы загуглить контактную информацию «1000 способов умереть», чтобы отправить им новый рассказ.

— Прочти это, — требует она, ее цепкие руки уже тянутся к моему телефону, чтобы посмотреть, что он написал. Но я выхватываю его из ее рук и набираю сообщение.

Грейсон: Пора бы тебе одуматься, детка. Приходи в восемь.

— Не знаю, говорила ли я тебе когда-нибудь об этом, но я действительно чертовски тебя ненавижу, — ворчу я, одаривая ее еще одним хмурым взглядом.

Она улыбается и потягивает свой напиток.

— Я тоже тебя люблю, малышка.

— Черт, Адди, я скучал по тебе, — дышит Грейсон мне в шею, прижимая меня к стене. Утром на моем копчике будет синяк. Я закатываю глаза, когда он снова впивается в мою шею, и стону, когда он вводит свой член в вершину моих бедер.

Решив, что мне нужно перебороть себя и выпустить пар, я не стала отменять встречу с Грейсоном, как хотела. Я жалею об этом решении.

Сейчас он прижал меня к стене в моей жуткой прихожей. Старинное бра украшает кроваво-красные стены, а между ними — десятки семейных фотографий разных поколений. Мне кажется, что они смотрят на меня, презрение и разочарование в их глазах, когда они видят, как их потомка собираются трахнуть прямо у них на глазах.

Работают только несколько лампочек, и они лишь освещают паутину, которой они полны. Остальная часть коридора полностью скрыта тенью, и я просто жду, когда демон из фильма «Злоба» выползет наружу, чтобы у меня был повод убежать.

В этот момент я бы точно споткнулась о Грейсона на выходе, и мне не стыдно ни на дюйм.

Он бормочет еще какие-то грязные вещи мне на ухо, пока я осматриваю бра, висящее над нашими головами. Грейсон как-то вскользь сказал, что боится пауков. Интересно, могу ли я незаметно подтянуться, вырвать паука из паутины и посадить его на спину Грейсона?

Это разожжет огонь под его задницей, чтобы он убирался отсюда, и он, вероятно, будет слишком смущен, чтобы снова заговорить со мной. Победа, победа.

Как раз, когда я собираюсь сделать это, он отступает назад, задыхаясь от всех этих сольных французских поцелуев, которые он делал с моим горлом. Как будто он ждал, что я лизну его в ответ или что-то в этом роде.

Его медные волосы растрепались от моих рук, а бледная кожа покрылась румянцем. Проклятие рыжеволосого, я полагаю.

У Грейсона есть все остальное во внешности. Он горяч как грех, у него красивое тело и убийственная улыбка. Жаль, что он не умеет трахаться и является полным и абсолютным придурком.

— Давай перенесем это в спальню. Мне нужно быть внутри тебя сейчас.

Внутренне я сморщилась. Внешне… я кривлюсь. Я пытаюсь притвориться, стягивая рубашку через голову. У него внимание как у бигля. И как я и предполагала, он уже забыл о моей маленькой оплошности и пристально смотрит на мои сиськи.

В этом Дайя тоже была права. У меня действительно отличные сиськи.

Он тянется вверх, чтобы сорвать лифчик с моего тела — наверное, я бы ударила его, если бы действительно сорвал его, — но замирает, когда громкий стук прерывает нас с главного этажа.

Звук настолько неожиданный, настолько сильный и громкий, что я задыхаюсь, сердце колотится в груди. Наши глаза встречаются в ошеломленном молчании. Кто-то стучит в мою входную дверь, и голос у него не слишком приятный.

— Ты кого-то ждешь? — спрашивает он, опустив руку на бок, похоже, расстроенный тем, что его прервали.

— Нет, — вздыхаю я. Я быстро натягиваю рубашку — задом наперед — и спешу вниз по скрипучим ступенькам. Заглянув в окно рядом с дверью, вижу, что крыльцо пустует. Я нахмуриваю брови. Опустив занавеску, встаю перед дверью, пока ночная тишина надвигается на поместье.

Грейсон подходит ко мне и смотрит на меня с растерянным выражением лица.

— Ты собираешься открыть? — тупо спрашивает он, указывая на дверь, как будто я не знаю, что она находится прямо передо мной. Я почти благодарю его за указания, просто чтобы быть ослом, но воздерживаюсь. Что-то в этом стуке заставило мои инстинкты включить красный код. Стук звучал агрессивно. Сердитый. Как будто кто-то изо всех сил колотил в дверь.

Настоящий мужчина предложил бы мне открыть дверь, услышав такой сильный звук. Особенно когда нас окружает миля густого леса и стофутовое падение в воду.

Но вместо этого Грейсон выжидающе смотрит на меня. И немного, как на дуру. Запыхавшись, я отпираю дверь и распахиваю ее.

И снова никого нет. Я выхожу на крыльцо, гнилые половицы стонут под моим весом. Холодный ветер колышет мои волосы цвета корицы, пряди щекочут лицо и вызывают мурашки по коже. Мурашки поднимаются по коже, когда я заправляю волосы за уши и подхожу к одному концу крыльца. Перегнувшись через перила, я смотрю вниз, на сторону дома. Никого.

На другой стороне дома тоже никого.

В лесу вполне может быть кто-то, кто наблюдает за мной, но я не могу знать, потому что там так темно. Если только сама не пойду туда и не поищу.

И как бы я ни любила фильмы ужасов, у меня нет никакого желания сниматься в одном из них.

Грейсон присоединяется ко мне на крыльце, его глаза сканируют деревья.

За мной кто-то наблюдает. Я чувствую это. Я уверена в этом так же, как в существовании гравитации.

Мурашки бегут по позвоночнику, сопровождаемые всплеском адреналина. Такое же чувство я испытываю, когда смотрю страшный фильм. Оно начинается с биения моего сердца, затем тяжесть оседает в глубине моего живота, в конце концов погружаясь в мое ядро. Я сдвигаюсь с места, мне не совсем нравится это ощущение.

Задыхаясь, я спешу обратно в дом и поднимаюсь по ступенькам. Грейсон следует за мной. Я не замечаю, что он раздевается, пока идет по коридору, пока он не заходит за мной в мою комнату. Когда я поворачиваюсь, он совершенно голый.

— Серьезно? — выдохнула я.

Что за гребаный идиот. Кто-то только что стучал в мою дверь, как будто дерево лично всадило занозу в их задницу, а он тут же готов продолжить в том же духе. Плюхается мне на шею, как будто выливает желе из контейнера.

— Что? — недоверчиво спрашивает он, раскинув руки в стороны.

— Разве ты не слышал то, что слышала я? Кто-то стучал в мою дверь, и это было довольно страшно. Я сейчас не в настроении заниматься сексом.

Что случилось с рыцарством? Я бы подумала, что нормальный мужчина спросит, все ли у меня в порядке. Узнает, как я себя чувствую. Может быть, попытается убедиться, что мне хорошо и я расслаблена, прежде чем засунуть в меня свой член.

Ну, знаете, осмотреть эту гребаную комнату.

— Ты серьезно? — спрашивает он, в его карих глазах сверкает злость. Они дерьмового цвета, как и его дерьмовый характер и еще более дерьмовая игра. Этот чувак дает рыбам фору, как же он плюётся, когда трахается. С таким же успехом он мог бы лежать голым на рыбном рынке — у него было бы больше шансов найти кого-нибудь, кто отвезет его домой. И этим человеком буду не я.

— Да, я серьезно, — говорю я с отчаянием.

— Черт побери, Адди, — огрызается он, сердито стаскивая носок и надевая его. Он выглядит как идиот — совершенно голый, за исключением одного носка, потому что остальная его одежда все еще бессистемно разбросана в моей прихожей.

Он выбегает из моей комнаты, хватая на ходу предметы одежды. Когда проходит примерно половину длинного коридора, он останавливается и поворачивается ко мне.

— Ты такая сука, Адди. Все, что ты делаешь, это даешь мне синие яйца, и мне это надоело. Я покончил с тобой и с этим жутким гребаным домом, — вопит он, указывая на меня пальцем.

— А ты — мудак. Убирайся из моего дома, Грейсон.

Его глаза сначала расширяются от шока, а затем сужаются в тонкие щелки, наполняясь яростью. Он поворачивается, отводит руку назад и посылает кулак в гипсокартон.

Из моего горла вырывается вздох, когда половина его руки исчезает, мой рот разевается в шоке и неверии.

— Так как я не получу твою, я решил создать свою собственную дыру, чтобы попасть в нее сегодня вечером. Исправь это, сучка, — прошипел он. Все еще в одних носках и с рукой, полной одежды, он уходит.

— Ах ты, козел! — Я в ярости топаю к большой дыре в моей стене, которую он только что создал.

Через минуту снизу хлопает входная дверь.

Надеюсь, таинственный человек все еще там. Пусть этого засранца убьют в одних носках.

Глава 2

Тень

Крики боли, разносящиеся по цементным стенам, начинают немного раздражать.

Иногда так хреново быть хакером и исполнителем. Мне чертовски нравится причинять боль людям, но сегодня у меня нет ни капли терпения на этого нытика.

А обычно у меня терпение святого.

Я умею ждать того, чего хочу больше всего. Но, когда я пытаюсь получить реальные ответы, а чувак слишком занят тем, что обделался и плачет, чтобы дать мне связный ответ, я становлюсь немного раздражительным.

— Этот нож сейчас наполовину войдёт в твоё глазное яблоко, — предупреждаю я. — Я даже не собираюсь проявлять к тебе милосердие и всажу его тебе в мозг.

— Блядь, мужик, — кричит он. — Я же сказал тебе, что я просто несколько раз был на складе. Я ничего не знаю о каком-то гребаном ритуале.

— Значит, ты бесполезен, вот что ты хочешь сказать, — предполагаю я, приближая лезвие к его глазам.

Он зажмуривает их, как будто кожа толщиной не более сантиметра может помешать ножу пройти сквозь глаз.

Блядь, смешно.

— Нет, нет, нет, — умоляет он. — Я знаю там кое-кого, кто может дать тебе больше информации.

Пот стекает по его носу, смешиваясь с кровью на лице. Его отросшие жирные светлые волосы прилипли ко лбу и затылку. Похоже, он уже не блондин, так как большая его часть окрашена в красный цвет.

Я уже отрезал ему одно ухо, вырвал десять ногтей, отрезал обе ахилловы пяты, нанес пару ножевых ранений в определенных местах, которые не позволят ублюдку быстро истечь кровью, и сломал слишком много костей, чтобы сосчитать.

Придурок не встанет и не уйдет отсюда, это уж точно.

— Меньше плакать, больше говорить, — рявкаю я, царапая кончиком ножа по его все еще закрытому веку.

Он отшатывается от ножа, из-под ресниц текут слезы.

— Его зовут Фернандо. Он один из руководителей операции, отвечающий за отправку мулов, чтобы помочь поймать девушек. Он — большая шишка на складе, в общем, он там всем заправляет.

— Фернандо? — огрызаюсь я.

Он всхлипывает.

— Я не знаю, чувак, — причитает он. — Он просто представился Фернандо.

— Тогда как он выглядит? — нетерпеливо выдавил я сквозь стиснутые зубы.

Он фыркает, сопли стекают по его потрескавшимся губам.

— Мексиканец, лысый, у него шрам через линию волос и борода. Шрам не заметить невозможно, он довольно хреново выглядит.

Я сворачиваю шею, стону, когда мышцы затекают. Это был долгий, блядь, день.

— Круто, спасибо, чувак, — говорю я непринужденно, как будто не мучил его медленно последние три часа.

Его дыхание успокаивается, и он смотрит на меня уродливыми карими глазами, в которых светится надежда.

Я почти смеюсь.

— Ты меня отпустишь? — спрашивает он, глядя на меня, как чертов бездомный щенок.

— Конечно, — щебечу я. — Если ты сможешь встать и идти.

Он смотрит вниз на свои отрезанные пятки, зная так же хорошо, как и я, что если он встанет, его тело подастся вперед.

— Пожалуйста, чувак, — пролепетал он. — Ты можешь мне помочь?

Я медленно киваю.

— Да. Думаю, я могу это сделать, — говорю я, перед тем как отвести руку назад и погрузить весь свой нож в его зрачок.

Он умирает мгновенно. Даже надежда еще не исчезла из его глаз. Вернее, из его одного глаза.

— Ты — насилуешь детей, — говорю я вслух, хотя он уже не в состоянии меня услышать. — Как будто я оставлю тебя в живых, — заканчиваю я со смехом.

Я вынимаю нож из глаза, шум присасывания грозит разрушить все мои планы на ужин в ближайшие несколько часов. Это раздражает, потому что я голоден. Хотя я и наслаждаюсь хорошей пыткой, я определенно не тот придурок, который получает удовольствие от звуков, сопровождающих ее.

Булькающие, хлюпающие и другие странные звуки, которые издают тела, испытывая сильную боль и погружая в себя посторонние предметы, — это не тот саундтрек, под который я бы заснул.

А теперь самое страшное — расчленение на кусочки и их правильная утилизация. Я не доверяю другим людям делать это за меня, поэтому на мне лежит утомительная, грязная работа.

Я вздыхаю. Как там говорится? Если хочешь, чтобы все было сделано правильно, сделай это сам?

Ну, в данном случае — если не хочешь, чтобы тебя поймали и обвинили в убийстве, избавься от тела сам.

Кажется, что десять часов вечера, но сейчас только пять. Как бы ни было хреново после общения с частями человеческого тела, я в настроении съесть злобный бургер.

Моя любимая бургерная находится прямо на 3-й авеню, не слишком далеко от моего дома. С парковкой в Сиэтле беда, поэтому я вынужден парковаться в нескольких кварталах от дома и идти туда пешком.

Надвигается гроза, и скоро ливень будет обрушиваться на наши головы и плечи, как ледорубы — типичная сиэтлская погода.

Я насвистываю безымянную мелодию, пока иду по улице, проходя мимо магазинов и множества лавочек, в которых люди снуют туда-сюда, словно рабочие муравьи.

Впереди меня — книжный магазин, освещенный теплым светом, который льется на холодный мокрый тротуар и манит прохожих в свое тепло. По мере приближения я замечаю, что он полон людей.

Я бросаю на него один взгляд, прежде чем идти дальше. Меня не интересуют художественные книги — я читаю только те, которые могут меня чему-то научить. В частности, информатике и хакерству.

Сейчас эти книги уже ничему не могут меня научить. Я освоил, а потом и превзошел их.

Когда я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на какую-нибудь другую хрень, мой взгляд задерживается на доске объявлений прямо у книжного магазина, улыбающееся лицо которой светится мне в ответ.

Без разрешения мои ноги замедляют шаг, пока не приклеиваются к цементному тротуару. Кто-то натыкается на меня сзади, его меньший рост едва подает меня вперед, но это все равно выводит меня из странного транса, в который я впал.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на разъяренного парня позади меня, его рот открывается и готовится обругать меня, но как только он взглянул на мое покрытое шрамами лицо, он перешел на полуходьбу-полубег. Я бы рассмеялся, если бы не был так растерян.

Передо мной фотография автора, который проводит автограф-сессию.

Она чертовски невероятна.

Длинные волнистые волосы цвета корицы расчесаны по изящным плечам. Кожа цвета слоновой кости с веснушками, усеивающими ее нос и щеки. Легкие и единичные, не перегружающие ее невинное лицо.

Меня привлекают ее глаза. Знойные, раскосые глаза — такие, которые всегда выглядят соблазнительно, даже не стараясь. Они почти такого же цвета, как ее волосы. Такой светло-каштановый, что это необычно. Один взгляд этой девушки — и любой мужчина встанет на колени.

Ее губы пухлые и розовые, растянутые в лучезарную улыбку с ровными белыми зубами.

Я обращаю внимание на имя под фотографией.

Аделайн Рейли.

Красивое имя, подходящее для богини.

У нее нет той пластиковой красоты, которую можно увидеть на полках журналов. Хотя она легко могла бы попасть на одну из этих обложек без фотошопа и хирургии, ее черты лица естественны.

Я видел много красивых женщин в своей жизни. И много трахал.

Но что-то в ней меня завораживает. Такое ощущение, что за моей спиной бушует ураган, подталкивая меня к ней и не оставляя места для сопротивления. Мои ноги несут меня в книжный магазин, мои черные ботинки намочили приветственный коврик у входа.

Единственный стойкий запах, наполняющий воздух, — это запах подержанных книг, хотя и сбивчивый из-за большого скопления людей. Это небольшое помещение было построено не более чем для десяти больших книжных полок, расположенных в левой части комнаты, небольшой кассы в правой части и, возможно, тридцати человек. Теперь в центре комнаты стоит большой стол, за которым сидит автор, а в душном магазине набилось по меньшей мере вдвое больше народу.

Здесь слишком жарко. Слишком много народу.

И один мудак рядом со мной продолжает ковырять в носу, его грязная рука касается всей книги, которую он держит в руках. Я мельком взглянул на Рейли на обложке.

Бедная девочка. Вынуждена подписать книгу, на которой, вероятно, находятся козявки.

Я открываю рот, готовый сказать этому ублюдку, чтобы он прекратил искать сокровища в своих ноздрях, когда мне кажется, что врата рая открываются.

В эту секунду люди перед нами расступаются под идеальным углом, обеспечивая мне хороший обзор. Сначала я вижу ее только краем глаза, но и этого взгляда достаточно, чтобы мое сердце пошло вкривь и вкось.

Я поворачиваю голову, как одна из тех жутких сучек в фильме про экзорциста — медленно, но вместо злобной улыбки, я уверен, что выгляжу так, будто только что узнал, что есть доказательства того, что Земля на самом деле плоская или еще какая-нибудь хрень.

Потому что это тоже чертовски смешно.

Кислород, слова, связные мысли — все это дерьмо покидает меня, когда я впервые вижу Аделайн Рейли во плоти.

Черт.

Вживую она еще более изысканна. От одного ее вида у меня слабеют колени и учащается пульс.

Я не знаю, существует ли Бог на самом деле. Я не знаю, ходило ли человечество когда-нибудь по Луне. Я также не знаю, существуют ли параллельные вселенные. Но что я точно знаю, так это то, что я только что нашел смысл жизни, сидящий за столом с неловкой улыбкой на лице.

Сделав глубокий вдох, нахожу место у стены в глубине зала. Я пока не хочу подходить слишком близко.

Нет.

Я хочу понаблюдать за ней некоторое время.

Поэтому я остаюсь сзади, проглядывая сквозь десятки голов, чтобы хорошо ее рассмотреть. Слава богу, что у меня есть рост, потому что если бы я был маленького роста, то, наверное, пролез бы сквозь всех.

Высокая, ивовая женщина протягивает моей новой одержимой микрофон, и на краткий миг последняя выглядит так, будто готова сбежать. Она смотрит на микрофон так, как будто женщина передает ей отрубленную голову.

Но взгляд исчезает через несколько секунд, едва она успевает надеть маску. Затем она выхватывает микрофон и подносит его к дрожащим губам.

— Прежде чем мы начнем…

Черт, ее голос — чистый дым. Такой голос можно услышать только в порнофильмах. Я закусываю нижнюю губу, сдерживая стон.

Я прислоняюсь к стене и смотрю на нее, совершенно очарованный маленьким существом передо мной.

Что-то необъяснимо темное возникает в моей груди. Оно черное, злое и жестокое. Даже опасное.

Все, что я хочу сделать, это сломать ее. Разбить ее на кусочки. А затем расположить эти части так, чтобы они совпали с моими собственными. Мне плевать, если они не подойдут — я их, блядь, сделаю.

И я знаю, что собираюсь сделать что-то плохое. Я знаю, что переступлю черту, за которую никогда не смогу вернуться, но во мне нет ни капли того, что мне не похуй.

Потому что я одержим.

Я зависим.

И я с радостью перейду все границы, если это означает сделать эту девушку своей. Если это означает заставить ее быть моей.

Я уже все решил, решение укрепилось в моем мозгу, как гранит. В этот момент ее блуждающие глаза скользят прямо на мои, сталкиваясь с такой силой, что я едва не падаю на колени. Ее глаза слегка округляются в уголках, как будто она так же очарована мной, как и я ею.

А потом читатель перед ней отвлекает ее внимание, и я понимаю, что мне нужно уходить, пока я не наделал глупостей, вроде похищения ее на глазах, как минимум пятидесяти свидетелей.

Неважно. Теперь она не сможет от меня убежать.

Я только что нашел себе маленькую мышку, и не остановлюсь, пока не поймаю ее в ловушку.

Глава 3

Манипулятор

Не так я представляла вечер пятницы. Копаться в стенах старого дома с бог знает какими существами, запертыми внутри.

Я просто жду, когда бешеная белка подпрыгнет и вцепится в мою протянутую руку, обезумев от голода и готовая съесть что угодно, потому что столько лет была заперта в стенах, не имея ничего, кроме жуков, чтобы прокормиться.

Моя рука по плечо погружена в проклятую дыру, которую создал Грейсон, фонарик крепко зажат в моей руке. Там достаточно места, чтобы просунуть руку и часть головы под странным углом, чтобы осмотреться.

Это глупо. Я глупая.

Как только я услышала, что дверь ударила Грейсона по заднице, когда он выходил, то осмотрела повреждения. Дыра не очень большая, но что меня насторожило, так это довольно большой зазор между двумя стенами. По крайней мере, три или четыре фута пространства. И зачем только его так построили, если не было причины?

Такое ощущение, что магнит тянет меня к нему. И каждый раз, когда я пытаюсь отстраниться, глубокая вибрация проходит через мои кости. Кончики моих пальцев гудят от желания протянуть руку. Просто заглянуть в бездонную пустоту и найти то, что зовет меня.

И вот я здесь стою, согнувшись и забившись в нору. Полагаю, если я не могу набить свою сегодня вечером, я могла бы получить действие таким образом.

Фонарик на моем телефоне показывает деревянные балки, густую паутину, пыль и тушки жуков на внутренней стороне стены. Я поворачиваюсь в другую сторону и направляю свет на нее. Ничего. Паутина слишком толстая, чтобы видеть хоть что-то, поэтому я использую свой телефон как дубинку и начинаю срывать некоторые из них.

Клянусь, если я его уроню, я буду в бешенстве. Вернуть его будет невозможно, и мне придется купить новый.

Я поморщилась от ощущения волосовидных паутинок, проходящих по моей коже, имитируя ощущение ползающих по мне жуков. Я снова поворачиваюсь влево и направляю фонарь.

Сбиваю еще пару паутинок, готовая просто сдаться и проигнорировать призыв сирены, из-за которого я вообще оказалась в этой дурацкой ситуации.

Вот.

Чуть дальше по коридору что-то блестит в свете фонаря. Всего лишь малейший намек, но этого достаточно, чтобы я подпрыгнула от волнения, ударившись головой о толстый гипсокартон и отправив хлопья в волосы.

Ой.

Не обращая внимания на тупую пульсацию в затылке, я вырываю руку и мчусь по коридору, прикидывая расстояние до места, где я видела загадочный предмет.

Схватив фоторамку, я отцепляю ее от гвоздя и осторожно ставлю на пол. Делаю это еще несколько раз, пока не натыкаюсь на фотографию моей прабабушки, сидящей на ретровелосипеде, с пучком подсолнухов в корзине. Она широко улыбается, и хотя фотография черно-белая, я знаю, что на ней красная помада. Бабушка сказала, что она накрасила губы красной помадой, прежде чем поставить кофе.

Я снимаю фотографию со стены и задыхаюсь, когда вижу перед собой армейский зеленый сейф. Он старый, с простым циферблатом на замке. Волнение разгорается в моих легких, когда мои пальцы скользят по циферблату.

Я нашла сокровище. И, полагаю, я должна поблагодарить за это Грейсона. Хотя мне хотелось бы думать, что в конце концов я бы сняла эти фотографии, чтобы мои предки больше не смотрели свысока на мои крайне сомнительные решения.

Я смотрю на сейф, когда холодный ветер обдувает мое тело, превращая мою кровь в лед. От резкого мороза я оборачиваюсь, оглядывая пустой коридор.

Зубы стучат, и мне кажется, что я даже вижу, как дыхание вырывается изо рта. И так же быстро, как и появилось, оно исчезает. Медленно мое тело согревается до нормальной температуры, но холод по позвоночнику не проходит.

Я не могу оторвать взгляд от пустого пространства, ожидая, что что-то произойдет, но минуты идут, и в итоге я просто стою на месте.

Сосредоточься, Адди.

Аккуратно отложив фотографию, я решаю отмахнуться от странного холодка и погуглить, как вскрыть сейф. Найдя несколько форумов с пошаговым описанием процесса, я бегу к дедушкиному ящику с инструментами, который пылится в гараже.

Это место никогда не использовалось для машин, даже когда бабушка владела домом. Вместо этого здесь поколениями скапливался хлам, состоящий в основном из инструментов моего деда и всякой всячины из дома. Я хватаю нужные мне инструменты, бегу обратно по лестнице и пробиваюсь к сейфу. Старая вещь довольно дерьмовая в плане защиты, но я полагаю, что тот, кто спрятал эту коробку здесь, не ожидал, что кто-то найдет ее. По крайней мере, не при их жизни.

После нескольких неудачных попыток, разочарованных стонов и разбитого пальца я, наконец, вскрыла эту хреновину. Снова воспользовавшись фонариком, я обнаружила внутри три коричневые книги в кожаных переплетах. Никаких денег. Никаких драгоценностей. Вообще ничего ценного, по крайней мере, не денежного.

Я, честно говоря, и не надеялась на это, но все равно удивлена, что не нашла ничего, учитывая, что большинство людей используют сейфы именно для этого.

Я протягиваю руку и беру дневники, наслаждаясь ощущением мягкой маслянистой кожи под пальцами. Улыбка расплывается по моему лицу, когда я провожу пальцами по надписи на первой книге.

Женевьева Матильда Парсонс.

Моя прабабушка — бабушкина мама. Та самая женщина на фотографии, прячущая сейф, известная своей красной помадой и яркой улыбкой. Бабушка всегда говорила, что ее зовут Джиджи.

Быстрый взгляд на две другие книги показывает, что это одно и то же имя. Ее дневники? Должно быть, они.

Ошеломленная, я иду в свою спальню, закрываю за собой дверь и устраиваюсь на кровати, скрестив ноги. Кожаный шнур обмотан вокруг каждой книги, удерживая их закрытыми. Внешний мир исчезает, когда я беру первый дневник, осторожно разматываю шнур и открываю книгу.

Это дневник. На каждой странице есть запись, написанная женским шрифтом. А внизу каждой страницы — фирменный поцелуй губной помады моей прабабушки.

Она умерла до моего рождения, но я выросла, слыша бесчисленные истории о ней. Бабушка говорила, что свой дикий характер и острый язык она унаследовала от матери. Интересно, знала ли бабушка о дневниках? Читала ли она их когда-нибудь?

Если Женевьева Парсонс такая же дикая, как говорила бабушка, то я представляю, что эти дневники могут рассказать мне много интересного. Улыбаясь, я открываю две другие книги и проверяю дату на первой странице каждой из них, чтобы убедиться, что начинаю с самого начала.

А потом не сплю всю ночь и читаю, все больше тревожась с каждой записью.

Толчок снизу пробуждает меня от беспокойного сна. Ощущение такое, будто меня вырвали из глубокого, непроницаемого тумана, который затаился в глубине моего мозга.

Моргая глазами, я смотрю на свою закрытую дверь, фокусируясь на слабых очертаниях, пока мой мозг не догоняет то, что я услышала. Мое сердце намного опережает меня, мышцы быстро бьются в груди, а волосы на затылке встают дыбом.

В глубине моего живота клубится беспокойство, и только спустя несколько секунд понимаю, что звук, который я услышала, был захлопыванием входной двери.

Я медленно сажусь и выскальзываю из-под одеяла. В моем организме бурлит адреналин, и я не сплю.

Кто-то только что был в моем доме.

Звук мог быть чем угодно. Это мог быть оседающий фундамент. Или, черт возьми, даже пара призраков. Но точно так же, как если ваша интуиция подсказывает вам, что должно произойти что-то плохое, моя подсказывает мне, что кто-то только что был в моем гребаном доме.

Это был тот человек, который стучал в мою дверь? Должно быть, да? Это слишком большое совпадение, чтобы незнакомец намеренно проделал путь в милю до поместья только для того, чтобы постучать в дверь и уйти. А теперь он вернулся.

Если он вообще уходил.

Шатаясь, я встаю с кровати, холодный озноб охватывает меня и покрывает кожу мурашками. Дрожа, я беру с тумбочки телефон и легкими шагами направляюсь к двери. Медленно открываю ее, вздрагивая от громкого скрипа.

Я нуждаюсь в том, чтобы Жестянщик смазал петли на моей двери, так же как и в храбрости Льва. Я дрожу как лист, но отказываюсь трусить и позволять кому-то свободно разгуливать по моему дому.

Щелкаю выключателем, и несколько работающих лампочек мерцают, освещая коридор ровно настолько, чтобы мой разум смог разыграть меня и представить людей-теней, живущих прямо за светом. И пока я медленно иду к лестнице, чувствую, что глаза с картин на стенах наблюдают за мной, когда я прохожу мимо.

Смотрят, как я совершаю очередную глупую ошибку. Как будто они говорят: «Глупая девочка, тебя сейчас убьют».

«Смотри назад».

«Они прямо за тобой».

От последней мысли я задыхаюсь и оборачиваюсь, хотя знаю, что на самом деле за мной никого нет. Мой тупой гребаный мозг слишком изобретателен.

Эта черта характера чудесно помогает моей карьере, но я ни хрена не ценю ее в этот самый момент.

Ускоряя темп, я спускаюсь по лестнице. Сразу же включаю свет, морщась от яркости, которая обжигает сетчатку.

Лучше, чем альтернатива.

Я бы умерла на месте, если бы, обыскивая все вокруг с помощью единственного луча света, обнаружила кого-то, скрывающегося в моем доме таким образом. В одну секунду там никого нет, а в следующую — привет, вот он, мой убийца. Никакого, блядь, спасибо.

Не обнаружив никого в гостиной или на кухне, я поворачиваюсь и дергаю ручку входной двери. Она все еще заперта, а это значит, что тот, кто ушел, каким-то образом сумел запереть дверь заново.

Или они вообще не уходили.

Резко вдохнув, я прорываюсь через гостиную на кухню и бросаюсь к ножам.

Но тут в поле моего зрения попадает что-то, лежащее на островке, и я застываю на месте. Мой взгляд перескакивает на предмет, и с моих губ срывается проклятие, когда я вижу одинокую красную розу, лежащую на столешнице.

Я смотрю на цветок так, словно это живой тарантул, который смотрит прямо на меня и не решается подойти ближе. Если я это сделаю, он, несомненно, съест меня живьем.

Выпустив дрожащий вздох, я взяла цветок со столешницы и покатала его в пальцах. Шипы были отрезаны от стебля, и у меня возникает странная мысль, что это было сделано специально, чтобы уберечь мои пальцы от уколов.

Но это безумие. Если кто-то пробирается ночью в мой дом и оставляет мне цветы, его намерения прямо противоположны добродетельным. Они пытаются меня напугать.

Сжав кулак, я раздавливаю цветок в ладони и выбрасываю его в мусорное ведро, а затем возвращаюсь к своей первоначальной задаче. Я открываю ящик, столовое серебро громко звякает в тишине, а затем захлопываю его, выбрав самый большой нож. Я слишком зла, чтобы быть тихой и скрытной.

Кто бы здесь ни прятался, он услышит меня за милю, но мне все равно. У меня нет желания прятаться.

Сейчас я в ярости.

Мне не нравится, когда кто-то думает, что может просто вломиться в мой дом, пока я сплю наверху. И особенно мне не нравится, когда кто-то заставляет меня чувствовать себя уязвимой в моем собственном доме.

А потом иметь наглость оставить мне цветок, как чертов чудак? Может, они и сделали эту розу бессильной, обрезав ее шипы, но я с радостью покажу им, что роза все еще смертельно опасна, когда ее запихивают им в глотку.

Я тщательно проверяю главный и второй этажи, но не нахожу никого, кто бы меня ждал. Только когда оказываюсь в конце коридора на втором этаже и смотрю на дверь, ведущую на чердак, мои поиски обрываются.

Я застыла на месте. Каждый раз, когда я пытаюсь заставить себя идти вперед, ругая себя за то, что не обыскала все комнаты в поместье, я не могу заставить себя двигаться. Все мои инстинкты кричат мне, чтобы я не подходила к этой двери.

Что я найду что-то ужасающее, если подойду.

Чердак был местом, где бабушка часто уединялась, проводя дни наверху за вязанием, напевая какую-нибудь мелодию, а летом на нее со всех сторон дули несколько вентиляторов. Клянусь, иногда я слышу эти мелодии с чердака, но никогда не могу заставить себя подняться туда и посмотреть.

Это подвиг, который, видимо, не удастся совершить и сегодня. У меня не хватает смелости подняться туда. Адреналиновые пары иссякают, и усталость тяжелым грузом лежит на моих костях.

Вздохнув, я волоку ноги на кухню, чтобы взять стакан воды. Выпиваю его в три глотка, затем наполняю и снова опустошаю.

Я опускаюсь на барный стул перед островком и, наконец, откладываю нож. Тонкий слой пота увлажняет мой лоб, и когда я наклоняюсь и упираюсь им в холодную мраморную столешницу, по всему телу пробегают мурашки.

Человек ушел, но мой дом, не единственное, куда он вторгся сегодня ночью.

Теперь они в моей голове, как они, блядь, и хотели.

Кто-то вломился в мой дом прошлой ночью, — признаюсь я, зажав телефон между ухом и плечом. Ложка звенит в керамической кружке, пока я помешиваю кофе. Это уже вторая чашка, а мне все еще кажется, что у меня гантели для глаз, и мои веки проигрывают в тяжелой атлетике.

После ухода гада прошлой ночью я не могла снова заснуть, поэтому прошла по всему дому, проверяя, заперты ли все окна.

Обнаружение того, что они были заперты, встревожило меня еще больше. Все двери и окна были заперты до и после их ухода. Так, как же, черт возьми, они вошли и вышли?

— Погоди, ты сказала что? Кто-то вломился в твой дом? — кричит Дайя.

— Да, — говорю я. — Они оставили красную розу на моей столешнице.

Тишина. Никогда не думала что увижу день, когда Дайя Пирсон потеряет дар речи.

— Но это еще не все, что случилось. Полагаю, это только худшее в грандиозной схеме вчерашней ночи.

— Что еще произошло? — резко спрашивает она.

— Ну, Грейсон — засранец. Он как раз пытался найти языком загадочную дырку на моей шее, когда кто-то стучал в мою входную дверь. И я имею в виду, очень сильно. Мы пошли и посмотрели, но там никого не было. Я предполагаю, что это сделал мой новый друг.

— Ты, блядь, серьезно?

Я продолжаю объяснять остальное. Придурковатость Грейсона — я зациклилась на том, чтобы немного пожаловаться на это. Потом его кулак, попавший в мою стену, и его драматический уход, не упоминая о сейфе и дневниках, которые нашла, и о том, что в них прочитала. Я еще не осознала этого, как и иронии в том, что читаю ее грязную историю любви, а потом кто-то врывается в мой дом в ту же ночь.

— Я приеду сегодня, — заявляет Дайя, когда я заканчиваю.

— Я должна сегодня убраться в доме, чтобы подготовиться к ремонту, — отвечаю я, уже изнемогая от одной мысли об этом.

— Тогда я помогу. Мы будем пить, чтобы было интереснее.

На моем лице появляется небольшая улыбка. Дайя всегда была для меня отличным другом.

Она была моей лучшей подругой со средней школы. Мы поддерживали контакт после окончания школы, даже когда мы обе разъехались по разным колледжам. Последние несколько лет наша жизнь позволяла нам видеться только на праздниках и ежегодной ярмарке с привидениями.

Я бросила колледж через год и занялась писательской карьерой, а Дайя получила степень в области компьютерных наук. Каким-то образом она пробралась в какую-то хакерскую группу и теперь является народным мстителем, раскрывая правительственные секреты.

Она — самый большой теоретик заговора, которого я когда-либо встречала, но даже я могу признать, что дерьмо, которое она находит, вызывает беспокойство и имеет слишком много доказательств, чтобы считать его теорией.

Несмотря ни на что, обе наши работы дают нам достаточно свободы в повседневной жизни. Нам повезло больше, чем другим.

— Я очень ценю это. Скоро увидимся, — говорю я, прежде чем повесить трубку.

Я вздыхаю и смотрю на дневники, лежащие передо мной на острове. Я еще не дочитала первую книгу и нервничаю по поводу продолжения. С каждым словом я хочу отвергнуть Джиджи.

Почти так же сильно, как и хочу быть ею.

Глава 4

Манипулятор

— Твоя бабушка была уродиной, — объявляет Дайя, прежде чем приступить к демонстрации старого, пыльного нижнего белья. Я отшатнулась, возмущенная открывшимся передо мной зрелищем. Моя подруга-идиотка держит бока кружевного белья и провокационно хлопает языком. Или то, что должно быть провокационным.

Сейчас меня это беспокоит гораздо больше, чем что-либо другое.

— Пожалуйста, прекрати.

Она резко закатывает глаза к затылку, имитируя оргазм, что в итоге больше похоже на экзорцизм.

— Ты сейчас ведешь себя совершенно неуместно. Что, если моя бабушка тебя увидит?

Это ее успокаивает. Трусики падают, и выражение ее лица тоже.

— Ты думаешь, она призрак? — спрашивает она, ее широко раскрытые глаза осматривают дом, словно привидение Наны собирается поиграть с ней в «ку-ку». Я закатываю глаза. Бабушка, наверное, тоже бы так сделала, если бы могла.

— Бабушка любила этот дом. Я бы не удивилась, если бы она осталась. — беспечно пожимаю плечами. — Я видела привидения, и много необъяснимого дерьма случается.

— Ты действительно знаешь, как отрезвить сучку, ты в курсе? — жалуется она, бросая белье в мусорную корзину несколько агрессивно. Я улыбаюсь, довольная ее оценкой. Пусть она перестанет размахивать перед моим лицом бабушкиным застиранным бельем.

— Я пойду сделаю нам еще выпить, — успокаиваю я, поднимая массивный мусорный пакет и взваливая его на плечо. Я не горжусь тем, что дыхание вырывается из моих легких, и тем, что меня сразу же прошибает пот.

Мне действительно нужно перестать пить и больше заниматься спортом.

Я сделаю это новогодней революцией. Это практически само собой разумеющееся, что я попробую в течение недели и брошу, пообещав себе попробовать снова в следующем году. Так происходит каждый раз.

— Сделай ее очень крепкой. Она мне понадобится теперь, когда я чувствую, что за мной наблюдают демоны. — Я снова закатываю глаза.

— Просто станцуй стриптиз. Это отпугнет их, — говорю я. Воздушный толчок возле моего уха заставляет мои волосы заплясать, а секундой позже рулон клейкой ленты ударяется о стену передо мной. Я выхожу из комнаты с гоготом, а вслед мне несется звук ругательств Дайи.

Она прекрасно знает, что красива, поэтому я и подтруниваю над ней, чтобы она была противоположной. Кто-то должен смирять сексуальную сучку время от времени. Она станет слишком большой для этой Земли, если я этого не сделаю.

Я выбрасываю мусорный пакет у входной двери и иду на кухню. Беру ананасовый сок из холодильника и поворачиваюсь к островку, чтобы начать готовить новые напитки.

Я делаю короткий вдох. Мои легкие сжимаются, и лед вливается в мои вены, моя кровь превращается в ледяную крошку.

На острове стоит пустой стакан из-под виски, рядом с ним еще одна одинокая красная роза. Осталась лишь капля виски моего деда.

Раньше стакана здесь не было. Ни Дайя, ни я не покидали второй этаж в течение последнего часа, оба по пояс в вещах старых людей.

Я кружу вокруг дуэта, как будто он — дремлющий питон, который в любой момент может сорваться и укусить меня.

Мое сердце стучит в ушах, когда я неуверенно протягиваю руку и беру стакан, осматривая его, как будто это волшебный шар с восьмеркой и собирается выявить человека, который пил из него.

Очевидно, что в этой кухне со мной никого нет. С того места, где я стою, видна входная дверь. Тем не менее, мои глаза прочесывают все пространство кухни и гостиной в поисках человека, который пробрался в мой дом, взял стакан, бутылку виски и принялся пить. В то время, как я и моя лучшая подруга были наверху, не подозревая об опасности, таящейся под нами.

Я не слышала, как кто-то вошел. Ни единого звука.

Разозлившись, я подбежала к входной двери и повернула ручку. Заперто. Как всегда, блядь. Похоже, без надобности, поскольку запертого дома недостаточно, чтобы не впустить гада.

— Где моя выпивка, сука? Я слышу шепот и прочее дерьмо, — громко зовет Дайя со второго этажа.

— Иду! — кричу я в ответ, мой голос срывается.

Я иду обратно на кухню, продолжая искать, как будто там есть червоточина в другую вселенную и чудак может выскочить в любой момент.

Справа от кухни есть вход, который соединяется с коридором по другую сторону лестницы. Из глубины этого входа льется темнота. Человек может находиться в этом коридоре, скрываясь от глаз. Или даже прячется в одной из спален, ожидая, пока я пройду мимо.

Еще один всплеск адреналина проносится по моей крови. Я могу оказаться одной из тех тупых сучек, которых можно увидеть в фильмах о привидениях, когда они идут на расследование, и на которых хочется кричать и кричать за их глупость.

Неужели я действительно хочу встретить возможную смерть таким образом? Глупая девчонка, которая не может просто выбежать из дома или позвать на помощь? Или меня запугает какой-то придурок, который думает, что может входить в мой дом, когда ему вздумается? Пить виски моего деда. И оставлять улики, как будто им все равно, если их поймают.

Это заставляет меня задуматься — а стоит ли им вообще прятаться? Очевидно, у них есть способ проникнуть в дом незамеченными. Какой смысл прятаться в спальне или темном коридоре? Они могут легко подкрасться ко мне в любой момент. Приходить и уходить, когда им вздумается.

Это знание вызывает во мне явную злость и в то же время беспомощность. Что толку менять замки, если они и так не помеха?

Глубоко вздохнув, я решаю сыграть роль тупой сучки. Схватив нож, я обыскиваю весь дом, сохраняя тишину и легкие шаги. Я не хочу сейчас пугать Дайю, если мне это не нужно.

Ничего не найдя, я возвращаюсь на кухню, беру розу, отрываю лепестки от стебля и бросаю их в пустой стакан.

Часть меня почти надеется, что они вернутся, чтобы увидеть мой маленький шедевр.

— Не буду врать, я боюсь за тебя, — признается Дайя, задерживаясь перед дверью. Она провела весь день, убираясь в доме вместе со мной. Я арендовала мусорный контейнер, и мы загружали его до тех пор, пока никто из нас не мог поднять руки.

Через десять часов и несколько поездок в «Гудвилл» мы закончили уборку поместья. Мои бабушка и дедушка никогда не были барахольщиками, но очень легко накапливать безделушки и предметы, которые, как вы думаете, вам понадобятся, но никогда не пригодятся.

После смерти бабушки, моя мама перебрала весь дом и либо продала, либо пожертвовала большую часть вещей. В противном случае это могло бы занять недели, если не месяцы.

— Не надо, я справлюсь, — говорю я.

Прошла большая часть дня, но, выпив еще несколько коктейлей, я набралась смелости и рассказала Дайе о стакане с виски. Было бы неправильно скрывать, что кто-то приходил в мой дом, пока она была в нем. Было бы нечестно не дать ей возможность уйти.

Она, конечно, испугалась, а потом весь остаток дня пыталась убедить меня остаться у нее. Я не сдвинулась с места. Я устала от попыток людей выгнать меня из этого дома. Сначала мои родители, а именно моя мать, а теперь какой-то больной ублюдок, которому нравится быть гадом.

Мне страшно, но я также глупа.

Так что я не уйду.

Честно говоря, я была удивлена тому, что Дайя осталась в поместье. Ее глаза были хитрыми, и она, наверное, несколько тысяч раз произнесла фразу «Что это за шум?»

Но с тех пор у нас не было ни одного инцидента.

Теперь она задерживается у моей двери, отказываясь оставить меня здесь одну.

— Позволь мне остаться с тобой, — повторяет она в миллионный раз.

— Нет. Я подвергаю тебя опасности.

Она щелкает пальцами, в ее зеленых глазах вспыхивает гнев.

— Видишь, вот оно. Это гребаная проблема. Если ты считаешь, что я в опасности, если останусь здесь, то что это значит для тебя? — Я открываю рот, чтобы ответить, но она прерывает меня. — В опасности! Значит, и ты в опасности, Адди. Зачем тебе оставаться здесь?

Я вздыхаю и провожу рукой по лицу, все больше расстраиваясь. Это не вина Дайи. Если бы роли поменялись, я бы тоже сходила с ума и сомневалась в ее здравомыслии.

Но я отказываюсь бежать. Не могу это объяснить, но мне кажется, что я позволяю им победить. Я вернулась в поместье Парсонс всего неделю назад, а меня уже выталкивают из него.

Я не могу объяснить, почему у меня есть потребность держаться за это. Испытать этого загадочного человека. Бросить им вызов и показать, что я их не боюсь.

Хотя это большая, блядь, ложь. Я абсолютно напугана. Однако так же упряма. И, как уже было установлено, глупая. Но сейчас я не могу найти в себе силы заботиться об этом.

Спросите меня позже, когда они будут стоять над моей кроватью и смотреть, как я сплю, тогда я буду чувствовать себя по-другому, я уверена.

— Со мной все будет хорошо, Дайя. Я обещаю. Я буду спать с мясницким ножом под подушкой. Забаррикадируюсь в спальне, если придется. Кто вообще знает, вернутся ли они?

Мой аргумент слаб, но я полагаю, что в данный момент даже не пытаюсь оправдаться. Я не собираюсь уходить.

Почему, находясь в общественных местах и социальной обстановке, мне хочется поджечь себя, но когда кто-то вламывается в мой дом, я чувствую себя достаточно храброй, чтобы остаться?

В моей голове это тоже не имеет смысла.

— Я не чувствую себя нормально, оставляя тебя здесь. Если ты умрешь, вся моя жизнь будет разрушена. Я буду жить в страданиях, мучаясь вопросами «что, если». — Со всей драматичностью, которой она научилась в театре, она смотрит в потолок и задумчиво подносит палец к подбородку. — Была бы она жива, если бы я просто вытащила эту суку из дома за волосы? — спрашивает она вслух капризным голосом, насмехаясь над своим возможным будущим «я» и надо мной.

Я хмурюсь. Мне бы не хотелось, чтобы меня вытаскивали за волосы. Мне понадобилось много времени, чтобы отрастить их.

— Если они вернутся, я немедленно позвоню в полицию.

Она в отчаянии опускает руку и закатывает глаза, ее манеры пропитаны нахальством. Она злится на меня.

И это понятно.

— Если ты умрешь, я буду очень зла на тебя, Адди.

Я слабо улыбаюсь ей.

— Я не собираюсь умирать.

Я надеюсь.

Она рычит, грубо хватает меня за руку и притягивает в яростное объятие. Дайя отпускает меня, и все, что я чувствую, — это огромное облегчение с легким сожалением.

— Позвони мне, если они вернутся.

— Позвоню, — лгу я. Она уходит без лишних слов, захлопнув за собой дверь.

Я выдыхаю, беру нож из ящика и устало направляюсь в ванную. Мне нужен долгий, горячий душ, и если этот урод решит сейчас прервать меня, я с радостью зарежу его за это.

Глава 5

Манипулятор

Ветерок подталкивает мое тело вперед, как бы призывая меня прыгнуть. Сделать прыжок и броситься навстречу своей смерти.

Ты не пожалеешь об этом.

Эта навязчивая мысль не дает покоя. Почему-то мне кажется, что разбиться об острые камни было бы, мягко говоря, жаль. А что, если я не умру сразу? Что, если я чудом выживу после падения, и мне придется лежать там, разбитой и окровавленной, пока мое тело окончательно не сдастся?

Или что, если мое тело откажется сдаваться, и я буду вынуждена прожить остаток жизни овощем?

Все это достойно сожаления.

Меня отвлекает от моих размышлений горловой голос.

— Мэм?

Я поворачиваю голову и вижу высокого пожилого мужчину с мягкостью, которая почти успокаивает меня. Его седые, редеющие волосы прилипли ко лбу от пота, а одежда испачкана грязью.

Его взгляд мечется между мной и краем обрыва, на котором я стою, излучая нервную энергию. Он думает, что я собираюсь прыгнуть. И поскольку я продолжаю просто смотреть на него, понимаю, что не даю ему повода думать иначе.

Тем не менее, я не двигаюсь.

— Мы отправляемся на ночлег, — сообщает мне мужчина.

Он и его бригада весь день восстанавливали мое крыльцо, придавая ему тот вид, в котором оно так отчаянно нуждалось. При этом они также следят за тем, чтобы моя нога не прошла сквозь гнилую древесину и не вызвала сепсис.

Он оглядывает меня с ног до головы, его брови опускаются, а беспокойство, кажется, становится все глубже. Дует сильный ветер, кружась вокруг нас и вздыбливая мои волосы. Я убираю пряди и вижу, что он все еще пристально смотрит на меня.

Когда я была младше, бабушка не разрешала мне подходить к обрыву. Он находится всего в пятидесяти футах от поместья. Вид захватывает дух, особенно на закате. Но ночью без фонарика невозможно увидеть, где находится край обрыва.

Сейчас солнце опускается к горизонту, отбрасывая на этот одинокий участок земли темные тени. Я стою в трех футах от опасности, жизнь и смерть отделены скалистым краем. Скоро она исчезнет.

И если я не буду осторожна, я тоже исчезну.

— Вы в порядке, мисс? — спрашивает он, делая один шаг вперед. Инстинктивно я делаю шаг назад — к краю обрыва. Карие глаза мужчины расширяются до размеров блюдца, и он тут же останавливается и поднимает руки, как будто пытается удержать меня от падения с помощью силы. Он просто пытался помочь, а не напугать меня. А я в ответ напугала его до смерти.

Наверное, так и было все это время.

Я оглядываюсь назад, мое сердце замирает в горле, когда я вижу, как близко была к тому, чтобы оступиться. Все, что я чувствую в этот момент, это чистый ужас. И как по часам, знакомое пьянящее чувство оседает в моем желудке, как вода в канализации.

Со мной явно что-то не так.

Стыдливо, я делаю несколько шагов от обрыва и бросаю на него извиняющийся взгляд.

Я на грани.

Красные розы теперь появляются везде, куда бы я ни пошла. Прошло три недели с тех пор, как я нашла стакан с виски и розу на своей столешнице.

После того как Дайя ушла, я долго принимала горячий душ и за это время решила, что мне нужно начать делать отчеты. Оставлять после себя какие-то улики. Таким образом, если я окажусь мертвой или пропавшей без вести, они будут точно знать, почему.

К тому времени, как я вышла из душа, пустая чашка с оторванными лепестками исчезла, лишив меня всякого тепла в теле.

В тот вечер я сразу же позвонила в полицию. Они отнеслись ко мне с пониманием, но сказали, что найти розу в странных местах вокруг моего дома — недостаточное доказательство для того, чтобы они что-то предприняли.

С тех пор случаи участились. Я не знаю точного момента, когда поняла, что у меня есть преследователь, но мне стало ясно, что это именно то, что происходит в течение последних трех недель.

Я сажусь в машину, чтобы поехать в свое любимое кафе писать, а на сиденье меня ждет красная роза. Внутри машины, которая была заперта, и все еще была заперта, когда я подошла.

К ней никогда не прилагалась записка. Никогда не было никакого вида связи, кроме красных роз с обрезанными шипами.

Моя паранойя только усилилась, когда две недели назад начался ремонт. Многочисленные люди входили и выходили, ремонтируя и заменяя кости дома. Здесь были электрики, сантехники, строители и ландшафтные дизайнеры.

Я заменила все окна в поместье Парсонс и установила новые замки на все двери, но, как и предполагала, это ничего не изменило.

Они всегда находят способ проникнуть внутрь.

Любой из людей, проходящих через мой дом, может быть им. Признаться, я допрашивала нескольких бедных рабочих, чтобы проверить, не ведут ли они себя подозрительно, но все они смотрели на меня так, будто я спрашивала, не могут ли они продать мне крэк.

— Мэм? — снова спрашивает мужчина. Я качаю головой — грустная попытка вернуться к разговору.

— Мне очень жаль, я просто не в себе, — поспешно говорю я, размахивая руками перед собой в успокаивающем жесте.

Я чувствую себя дурой из-за своего поведения.

Если бы я упала, бедный парень, вероятно, винил бы себя. Земля могла легко подставить меня, или я могла просто сделать слишком большой шаг и упасть насмерть только потому, что он беспокоился.

Он бы прожил остаток жизни с чувством вины, и кто знает, что бы с ним стало из-за этого.

— Хорошо, — говорит он, все еще глядя на меня с легкой настороженностью. Парень проводит большим пальцем по плечу. — Ну, мы вернемся завтра, чтобы установить перила.

Я киваю, переплетая пальцы.

— Спасибо, — легкомысленно отвечаю я.

Как только парень уходит, я начинаю плакать о том, как чуть не разрушила его жизнь, и хотя он кажется невероятно милым, могу сказать, что он хочет только одного — просто уйти. Но его доброта упорствует. Или эта настойчивая потребность убедиться, что он уйдет без вины.

— Тебе нужно, чтобы я кому-нибудь позвонил?

Я улыбаюсь и качаю головой.

— Знаю, что это выглядело плохо, но я обещаю, что не собиралась прыгать.

Его плечи опускаются на дюйм, и его лицо разглаживается от облегчения.

— Хорошо, — говорит он, кивая. Он начинает поворачиваться, но потом останавливается. — О, там тебя ждет букет роз.

Мое сердце замирает на целых пять секунд, прежде чем включить высокую передачу и подняться вверх по моему горлу.

— Ч-что? От кого?

Он пожимает плечами.

— Я не знаю. Они были там, когда мы вернулись с обеда. Я забыл о них до этого момента. Я могу пойти и взять…

— Все в порядке! — поспешно вклинилась я. Его зубы щелкнули, и на лице появилось еще одно странное выражение. Этот человек определенно считает меня сумасшедшей.

Он снова кивает с последним обеспокоенным взглядом, затем поворачивается и идет обратно к входу в поместье. Выпустив тяжелый вздох, я жду, пока он скроется из виду, и только после этого начинаю свой путь назад.

Было бы странно идти позади него — два человека, идущие в одном направлении, которые не заинтересованы в разговоре друг с другом.

У меня мурашки по коже.

Когда я подхожу к дому, сначала останавливаюсь, чтобы полюбоваться, как красиво выглядит новое черное крыльцо. Внешний вид дома был обновлен — все еще черный, но с новым сайдингом и свежей краской. Я сохранила виноградные лозы и убрала горгулий, и хотя камень обветрился и потрескался, это только добавляет характера этому призрачному поместью. Похоже, мой вкус не более радужный и солнечный, чем у моих предшественников.

Затем мой взгляд перескакивает на букет красных цветов, прислоненный к двери. Похоже, что их положил один из членов команды — если они не хотели войти в мой дом без моего разрешения.

Я обвожу глазами участок. Солнечные лучи почти погасли, и я не вижу ни черта на расстоянии пяти футов от линии деревьев. Если кто-то находится за этой линией, он может наблюдать за мной, а я не буду ничего знать.

Чувствуя себя не в безопасности, я забираю розы, бросаюсь внутрь, захлопываю дверь и запираю ее. В букете аккуратно лежит одна черная открытка. Я вижу, что на ней золотым почерком выведено что-то вроде каллиграфии.

Мои глаза расширяются, когда я настороженно смотрю на записку. Это будет первое настоящее сообщение, которое я получу от преследователя. Часть меня с тревогой ждала этого, надеясь, что они скажут мне, что им от меня нужно.

Он или они?

И теперь, когда оно здесь, я хочу разорвать его на кусочки и жить в блаженном неведении.

К черту, я, наверное, умру от сожаления и любопытства, если не прочту ее.

Дрожащими руками вырываю открытку, открываю ее и читаю:

Я скоро увижу тебя, маленькая мышка.

Ладно, я могла бы прожить и без этого.

Я имею в виду, маленькая мышка? Это явно человек, преследующий меня, и он, должно быть, сломал себе голову. Очевидно, так оно и есть.

Он.

С отвращением я достаю телефон из заднего кармана и звоню в полицию. Я действительно не хочу иметь с ними дело сегодня вечером, но должна сообщить об этом.

Я не настолько наивна, чтобы думать, что они спасут меня от тени, которая привязалась ко мне, но будь я проклята, если после смерти стану какой-то неразгаданной загадкой.

Мягкий, но настойчивый стук вибрирует в моей входной двери. Мое сердце почти инстинктивно пропускает несколько ударов, когда я слышу шум в поместье.

Конечно, это не может быть здоровым. Может быть, я съем немного чипсов. Говорят, они полезны для сердца, верно?

Я подхожу к окну рядом с дверью и заглядываю через занавеску, чтобы посмотреть, кто там.

Я стону. Хочу почувствовать облегчение от того, что за моей дверью не стоит какой-то жуткий чувак с пистолетом в руках и говорит о том, что если он не может получить меня, то никто не сможет. Правда, хочу.

Поэтому мне лишь немного грустно от того, что это не настойчивая тень, готовая покончить с моей жизнью.

С тяжелым вздохом я распахиваю дверь и встречаю Сарину Рейли — мою мать. Ее светлые волосы убраны в шиньон, тонкие губы накрашены розовой помадой, а глаза льдисто-голубые.

Она такая чопорная и правильная, а я… нет. Там, где она держится с царственностью и грацией, у меня есть ужасная привычка ссутулиться и сидеть с открытыми ногами.

— Чем я обязана, мама? — сухо спрашиваю я. Она фыркает, не впечатленная моим отношением.

— Здесь холодно. Разве ты не собираешься пригласить меня войти? — фыркает она, нетерпеливо махая рукой, чтобы я подвинулась.

Когда я неохотно отступаю в сторону, она проталкивается мимо меня, оставляя за собой шлейф духов Chanel. Я вздрагиваю от этого запаха.

Моя дорогая мама оглядывает поместье, на ее исхудавшем лице заметно отвращение.

Она выросла в этом готическом доме, и темнота интерьера, должно быть, повлияла на внутренности ее сердца.

— У тебя появятся морщины, если ты будешь продолжать так смотреть на дом, — говорю я, закрывая дверь и проходя мимо нее.

Она злится на меня, ее каблуки щелкают по клетчатой плитке, пока она идет к дивану. Камин пылает, свет приглушен, создавая уютную атмосферу. Скоро начнется дождь, и я очень надеюсь, что она уйдет к тому времени, и я смогу спокойно насладиться ночью с книгой и раскатами грома.

Мама изящно сидит на диване, примостившись на самом краешке.

Если я толкну ее, она упадет.

— Всегда приятно, Аделайн, — вздыхает она, ее тон высокий и властный, как будто это просто еще один день, когда она была большим человеком.

Этот вздох. Фон всего моего детства. Он наполнено разочарованием и оправданными ожиданиями одновременно. Я никогда не разочаровываюсь в том, что разочаровываю ее, я думаю.

— Почему ты здесь? — спрашиваю я, сразу переходя к делу.

— Разве я не могу навестить свою дочь? — спрашивает она с ноткой горечи в голосе.

Мы с мамой никогда не были близки. Ей было неприятно, потому что мы с Наной были близки, в результате чего я часто выбирала ее, а не маму. В спорах и там, где я проводила большую часть времени, когда росла.

В ответ я затаила обиду, потому что меня заставляли чувствовать, что я не могу выбрать ее. Потому что если бы я это сделала, то была бы вознаграждена очередным подленьким замечанием о том, что я съем еще одно печенье, которое не могу себе позволить.

Она жаловалась, что моя задница станет слишком толстой, но она не знала, что именно этого я и хотела.

По сей день эта женщина не понимает, почему она мне не особенно нравится.

— Ты здесь, чтобы попытаться убедить меня, что я зря трачу свою жизнь, живя в старом доме? — спрашиваю я, бросаясь в кресло-качалку у окна и ставя ноги на табурет.

В таком же, как у моей прабабушки, меня обычно преследуют.

Сидя в этом кресле, я вспоминаю прошлую ночь, жуткую записку и ответы на два вопроса полицейского, прежде чем он сказал, что сохранит ее для улик и составит отчет.

Пустая трата времени, но, по крайней мере, полиция будет знать, что это была нечестная игра, если я окажусь мертвой где-нибудь в канаве.

— У меня сегодня день открытых дверей в городе. Я решила заехать и увидеть тебя заранее.

А. Это все объясняет. Моя мама не стала бы ехать целый час, чтобы навестить меня только для того, чтобы устроить чаепитие и поиграть в доброту. Она была в городе, поэтому решила прийти прочитать мне лекцию.

Хочешь знать, почему поместье Парсонс заслуживает того, чтобы его снесли, Аделайн? — спрашивает она, в её тоне сквозит снисходительность. Она говорит так, будто собирается меня учить, и внезапно я чувствую себя очень настороженной.

— Почему? — тихо спрашиваю я.

— Потому что в этом доме погибло много людей.

— Ты имеешь в виду пятерых строителей во время пожара? — спрашиваю я, вспоминая историю, которую бабушка рассказывала мне в детстве о том, как поместье Парсонс загорелось и погибло пять человек. Им пришлось разобрать обугленные кости и начать все заново. Но призраки тех людей все еще живут — я просто знаю это.

— Да, но не только они.

Она пристально смотрит на меня, пока моя нерешительность усиливается. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно рядом со мной, размышляя о том, стоит ли мне заставить ее уйти сейчас. Она собирается сказать мне что-то судьбоносное, а я не уверена, что хочу это услышать.

— Тогда кто еще? — наконец спрашиваю я, приковав взгляд к маминому блестящему черному Лексусу, припаркованному снаружи. Шикарный. Настолько шикарный, что это кажется издевательством. Разительное отличие от этого старого дома, как будто говорит, что я лучше тебя.

Работа агента по недвижимости хорошо оплачивается. Когда я родилась, она хотела быть мамой, сидящей дома. Но с учетом того, что с возрастом наши отношения испортились, эта идея отпала, и она решила стать одним из лучших продавцов в Вашингтоне.

Честно говоря, я горжусь ее достижениями. Мне бы только хотелось, чтобы она чувствовала то же самое по отношению к моим.

— Твоя прабабушка, Джиджи, — объявляет она, вырывая меня из моих мыслей. Моя голова поворачивается к ней, шок пронизывает меня. — Она не только умерла в этом доме, Адди, но и была убита здесь. — Я не смогла бы удержать свой рот закрытым, даже если бы попыталась.

Я подпрыгнула вверх, и кресло-качалка резко ударилась о стену позади меня.

— Она не убита, — отрицаю я. Но если моя мать хоть что-то из себя представляет так это то, что она не лгунья.

Бабушка часто говорила о Джиджи. Ее мать была всем ее миром. Но она определенно никогда не говорила мне, что Джиджи была убита. Я лишь однажды спросила о ее смерти, и бабушка лишь сказала, что она умерла слишком рано. После этого бабушка замкнулась и больше ничего не говорила.

В то время я была слишком молода, чтобы задумываться об этом. Я просто решила, что она все еще страдает, и оставила все как есть. Мне и в голову не приходило, что смерть Джиджи была трагической.

Она вздыхает.

— Вот почему у твоей бабушки всегда была эта странная… одержимость поместьем. Она была молода, когда это случилось. Ее отец, Джон, больше не хотел иметь ничего общего с этим местом, но бабушка закатила самую большую в мире истерику и заставила его остаться в доме, где была убита его жена. — Она взглянула на меня, заметив на моем лице умиленное выражение от ее оскорбления. — Это были слова моего дедушки, а не мои. По крайней мере, насчет истерики. В любом случае, как только она стала достаточно взрослой, он отдал его ей и съехал, а она продолжила жить в поместье, как ты уже знаешь.

Я снова стою лицом к окну, по стеклу бьется зарождающаяся гроза. Через несколько минут начнется ливень. Раскаты грома достигают крещендо, а затем громкий треск сотрясает фундамент дома.

Это полностью соответствует моему настроению.

— Тебе есть что сказать? — толкает она, ее глаза сверлят дыру в моей голове.

Я беззвучно качаю головой, пытаясь найти ответ. Мой мозг онемел от связных мыслей.

Нет слов.

Абсолютно нет слов, чтобы описать полное неверие, которое я испытываю.

Она снова вздыхает, на этот раз мягче и наполнено… не знаю, сочувствием? Может быть, мама и не лгунья, но она также никогда не была сочувствующей.

— Мой отец никогда не чувствовал себя комфортно, воспитывая меня здесь, но твоя бабушка настояла. Она любила Джиджи, и она не могла позволить этому дому уйти. Он проклят. Я не хочу, чтобы ты сделала то же самое — привязалась к дому только потому, что любила свою бабушку.

Я зажала нижнюю губу между зубами, сильно прикусывая, когда еще один раскат грома разорвал атмосферу.

Убил ли Джиджи ее преследователь? Человек, которого она называла посетителем, который приходил в ее дом и делал невыразимые вещи. То, чего она старалась не хотеть, но делала.

Был ли это он? Неужели он все это время играл с ней, чувствуя ее растущее влечение к нему, несмотря на то, что он делал, и воспользовался этим?

Это единственное, что имеет смысл.

Я снова поворачиваюсь к ней.

— Они знают, кто это сделал — кто убил Джиджи?

Мама качает головой, ее губы сжались в тонкую линию, от чего розовая помада потрескалась. Эти трещины гораздо глубже, чем ее помада. Она также была сломлена, хотя я никогда не могла понять, почему.

— Нет, это дело остается нераскрытым по сей день. У них не было достаточных улик, а в те времена все сходило с рук легче, чем сейчас, Адди. Некоторые думали, что это был мой дед, но я знаю, что он никогда бы так не поступил. Он очень ее любил.

Нераскрытое. Моя прабабушка была убита в этом самом доме, и никто так и не поймал убийцу. Ужас опускается в мой желудок, как камень в озеро.

Я уверена, что знаю, кто ее убил, но не хочу открывать рот и говорить об этом, пока не буду абсолютно уверена.

— Где она была убита? — спрашиваю я, мой голос приглушен.

— В ее спальне. Которая, что тревожно, стала спальней твоей бабушки. — Она делает паузу, прежде чем пробормотать: — А теперь и твоей, я уверена.

Она не ошибается. Я заняла старую спальню бабушки, и хотя она была полностью отремонтирована, я все еще сохранила сундук у кровати и витиеватое зеркало в полный рост, стоящее в углу комнаты. Эти вещи передались мне от Джиджи.

Кровати больше нет, я купила свою собственную. Но те, же четыре стены, в которых произошло ужасное убийство, — это те, же четыре стены, в которых я сплю по ночам.

Это холодно и немного жутко. Но, к ужасу мамы, этого недостаточно, чтобы заставить меня переехать. Или даже сменить комнату. Если это делает меня ненормальной, тогда я смогу вписаться только в эту семью.

Джиджи влюбилась в своего преследователя. Того самого человека, который, в конце концов, должен был ее убить.

А теперь у меня есть свой собственный. Единственный плюс в том, что я никогда не буду такой дурой, чтобы влюбиться в него.

Мама встает — сигнал о том, что она уходит. Ее каблуки щелкают и клацают по клетчатой плитке, когда она медленно идет к выходу.

Она бросает на меня последний взгляд.

— Надеюсь, ты примешь правильное решение и уедешь отсюда, Адди. Здесь… опасно.

Ее шаги затихают, и дверь мягко закрывается за ней. Я смотрю, как ее машина исчезает на подъездной дорожке длиной в милю, оставляя меня одну в этом большом, проклятом доме.

Внезапно последние слова моего преследователя стали гораздо более зловещими.

Скоро увидимся, мышонок.

Глава 6

Тень

Треск маленького устройства свидетельствует о том, что мои указания вот-вот выполнятся. Я разжимаю кулаки, беспокойство связывает мои нервы в тугой узел.

— Пять тел в основной зоне, все вооружены. Еще три на шестом и четыре на двенадцатом.

Я разминаю шею, наслаждаясь ощущением того, как хрустят мои кости. Напряжение спадает, и мои плечи расслабляются.

С двенадцатью мужчинами справиться несложно, но мне придется действовать быстро и скрытно. Охрану, окружавшую ветхий склад, было легче перебить.

Солнце уже давно село, обеспечивая достаточное освещение. Мне понадобилось две секунды, чтобы найти место, скрытое в тени, что дало мне идеальный угол для снайперского выстрела.

Их ошибка в том, что они полагались на свое ограниченное зрение при обнаружении злоумышленников. Моя способность прятаться в тени — вот, что в конечном итоге их убило.

У них должны были быть очки ночного видения, как у меня.

Может быть, тогда у меня было бы немного развлечений.

Я облизываю губы, предвкушение остро ощущается на языке.

— Будь осторожен, Зи, — говорит мой правый помощник Джей. Его хакерские навыки почти так же хороши, как мои, и только потому, что я был его учителем.

Я создал целую организацию, построенную исключительно на борьбе с торговлей людьми. Я начинал как хакер, раскрывающий правду о нашем коррумпированном правительстве. А потом, когда я стал лучше понимать их истинную природу — развращенность их болезни, — я стал лично уничтожать каждого из этих больных ублюдков, начиная снизу вверх.

Уничтожить всех рабочих пчел, и королева останется уязвимой и слабой.

Но я не мог быть одновременно хакером и наемником, а то, что мне действительно нравится делать, так это самому пускать пулю в их головы.

Поэтому я создал свою организацию, Z, с нуля, набрав команду хакеров, чтобы помочь наемникам в их работе — проникнуть в кольца, убить их всех и вывести жертв невредимыми. Я разместил своих наемников в районах с высоким уровнем торговли людьми и назначил им собственную команду хакеров. Теперь Z стала такой большой, что команды есть в каждом штате, а несколько команд — и за пределами страны.

Джей — единственный, кто нужен мне, — его мастерство эквивалентно тому, что могут сделать три хакера. И он единственный, кому я доверяю свою жизнь.

Я не признаю чувства Джея.

Мне нахрен не нужна удача. Только мастерство и терпение. И то и другое у меня в избытке.

Подкрадываясь к двери, я прижимаюсь телом к стене, чтобы мои шаги не были заметны.

Когда я подхожу к двери, я слышу тонкий щелчок отпираемой двери.

Это Джей.

Несмотря на обветшание здания, оно все еще оснащено новейшими технологиями там, где это необходимо.

Лидеры кольца хотят сохранить вид ветхого, заброшенного здания, чтобы оставаться под радаром. Но совершенно непроницаемым для сквоттеров и художников-граффитистов.

— Все ясно. Системы отключены на десять секунд, заходи сейчас же.

Я быстро поворачиваю ручку и проскальзываю внутрь за считанные секунды, открыв дверь настолько, чтобы пролезло мое тело. Металлическая дверь захлопывается за мной без звука.

Старое здание в основном представляет собой открытую концепцию. Я вошел через заднюю дверь, которая ведет в тускло освещенный коридор. Прямо и налево открывается вид на место, где раньше стояли станки, когда здесь был завод по производству резины.

Именно там и держат девушек.

До моих ушей доносятся приглушенные крики — плач и боль девочек. Белая ярость ослепляет мое зрение, но я не бросаюсь туда и не теряю самообладания.

Никто не может делать эту работу и не потерять свое гребаное дерьмо, иначе этих девушек никогда бы не спасли.

Хотя трудно удержаться. Эти мудаки пробуждают во мне все самое худшее.

— Отключил камеры. У тебя есть один час до того, как система сбросит настройки, и меня выгонят, — сообщает Джей.

Мне нужно всего десять минут.

Держась в тени, я пробираюсь по коридору и заглядываю за угол. На площади около тысячи квадратных футов разбросаны тонкие койки. К каждой койке прикреплен металлический шест, установленный от земли. Каждая девушка прикована к столбам металлическим ошейником, который не позволяет им отойти от своих кроватей ни на пару футов.

Я разжимаю кулаки, сжимая их до онемения рук.

Вытаскиваю пистолет из задней части джинсов.

Как только они заметят, что первый человек ранен, остальные откроют огонь, поэтому мне нужно быть осторожным и быстрым.

Будут ли они беспечны по отношению к девушкам, сказать невозможно. Мужчины знают, чем рискуют, если их лидеры узнают, что была убита девственница. Это означает, что у кого-то вынут деньги из карманов, а его голову насадят на кол, чтобы показать пример.

Но некоторые из этих мужчин больше заботятся о собственной жизни, даже если это означает, что они будут ходить с ударом по голове.

Как и сказал Джей, трое мужчин стоят на страже передо мной, совершенно не подозревая о моем присутствии.

Тупые ублюдки.

Никогда не пойму, как люди не чувствуют опасности, когда она прямо у них в заднице.

Это дерьмо поражает меня.

Одним быстрым движением я уничтожаю всех троих мужчин. Их тела падают, и несколько девушек вскакивают. Некоторые плачут и прижимаются к земле, другие хранят гробовое молчание. Нормальной реакцией для маленькой девочки был бы крик, но эти девочки уже привыкли к убийствам.

Пятеро мужчин, в яме с девочками, синхронно поворачивают головы, их лица в считанные секунды меняются от удивления до тревоги и гнева.

Они тут же хватаются за оружие.

Мое тело все еще скрыто стеной, за которой я прячусь. Двое из них открывают огонь, заставляя меня отступить. Одна пуля проскакивает через угол стены, прямо мимо моего лица. Куски бетона летят мне в глаза, когда вокруг меня проносятся еще пули. Я хрюкаю, потирая веки, чтобы прояснить зрение.

Как только я снова готовлюсь, один парень выбегает из-за угла. Он мертв еще до того, как заметил меня, — маленькая дырочка прямо между его бровей.

Он все равно был уродливым ублюдком. Мир прекрасно обойдется без него.

Прежде чем его тело успевает перевернуться, я хватаю его за воротник рубашки и подтаскиваю поближе. Морщась от неприятного запаха изо рта, исходящего от гниющей дыры в его лице, я выхожу в коридор, используя мертвеца как щит от летящих пуль, все еще пробивающих мне дорогу.

Мертвое тело получает несколько попаданий, пока я делаю два одиночных выстрела. Еще два тела падают, и я отступаю назад в коридор, отталкивая окровавленного мужчину, который теперь изрешечен пулями.

Его голова ударяется о бетонный пол с тошнотворным стуком.

Я использовал его тело как щит в течение пяти секунд, но мне все равно повезло. Это не как в кино. Пули легко пролетают сквозь тела. Точка входа и выхода. Только для того, чтобы войти обратно в мое тело.

Я не использую других людей в качестве щита, если только не приходится, и то лишь на несколько секунд за раз.

На складе поднимается шум: испуганные крики девушек, панические крики мужчин, приказы «убить путу» и возмущенные вопли девушек, чтобы они перестали плакать.

Осталось шесть мужчин, и я чувствую, как паника сползает с них.

— Выходите, с поднятыми руками и оружием на полу, или я начну убивать этих сучек! — кричит один из них, его голос отдается эхом.

Я вздыхаю, передергиваю плечами и делаю то, что он говорит. Я бросаю пистолет на пол и выхожу с поднятыми руками. Шестеро мужчин стоят перед группой девушек, оберегая их от шальных пуль. Осознание того, что они делают это только для того, чтобы не повредить товар, а не для того, чтобы не причинить им боль, обжигает мне грудь.

— Да ладно, веселье только начинается, — кривлюсь я, ухмыляясь, растягивая губы.

— Заткнись! — выплевывает мужчина. Это мексиканец с бритой головой, татуировками, покрывающими его с ног до головы, и в одежде, которая выглядит так, будто ее не стирали несколько недель.

И посмотрите на это — у него на лбу шрам.

Проклятье. Выглядит так, будто кто-то взял хлебный нож и просто распилил его голову.

Это, должно быть, дорогой старина Фернандо. Как раз тот, кого я искал.

Глаза Фернандо расширены от страха, а судя по трубкам с крэком, стоящим на столе позади него, я бы сказал, что большинство из них под кайфом.

Не очень хорошо.

Когда они под кайфом от вещества, которое они впрыснули в свои уставшие вены, они становятся нервными.

А у меня шесть таких счастливых пальцев на спусковых крючках.

— Кто тебя послал? — кричит Фернандо, подчеркивая свой вопрос взмахом пистолета.

— Я сам себя послал, — сухо отвечаю я.

Почему они всегда думают, что я работаю на кого-то другого? Я не работаю ни на кого, кроме себя.

Мужчина держит пистолет над моей головой и стреляет из него, пытаясь напугать меня.

Видите?

Триггер счастлив.

Я не вздрагиваю. Вместо этого я пытаюсь получше рассмотреть свое окружение. Слева от меня стоит стол, заваленный оружием, пепельницами, пустыми банками из-под пива и еще одной трубкой для курения.

Идеально.

— Не заставляй меня спрашивать снова, каброн, — говорит мужчина, его палец поглаживает спусковой крючок.

— Ты Фернандо? — спрашиваю я, сохраняя тело неподвижным, как лед. Брови мужчины удивленно вскидываются, и я вижу, как паранойя просачивается в его глаза.

Он не поможет, как я надеялся. Он слишком сильно жужжит.

— Откуда ты это знаешь, а? Ты следишь за мной?

Я улыбаюсь, обнажая все зубы.

— В конце концов, это то, что я делаю лучше всего. Я слышал, ты здесь главный. Руководишь шоу и все такое.

Он сдвигается. Этот засранец не может не испытывать гордости, я просто знаю это. Как будто он делает что-то хорошее в мире, хотя все, что он делает — это мучает кошмарами сотни маленьких мальчиков и девочек.

— Я надеялся, что ты сможешь мне помочь, парень.

— Да? — покровительственно говорит он. — Ты так думаешь? Думаешь, я скажу тебе дерьмо, чувак?

Он делает еще один выстрел, на этот раз рядом со мной. Слишком близко для комфорта. Достаточно, чтобы почувствовать тепло пули. Я все еще не вздрагиваю, и это еще больше его злит.

Я вздыхаю. С его нынешним душевным состоянием он бесполезен для меня. Придется похитить его задницу и подождать, пока он отойдет от кайфа.

Быстрое движение глазами доказывает, что у меня есть около двух секунд, прежде чем остальные мужчины начнут стрелять, независимо от того, что я скажу.

Две секунды — это все, что нужно, чтобы сунуть руку в карман толстовки и выстрелить сквозь материал, сбив одного из мужчин слева от меня.

Неожиданность этого движения дает мне небольшой промежуток времени, чтобы опрокинуть стол и перекатиться за него.

Стекло разбивается от пепельниц, а пистолет падает со стола и разряжается, вызывая шокированные крики девушек.

Черт. Если пуля срикошетит и пролетит в сантиметре от этих девушек, я точно дам им себя зарезать.

Криков боли не последовало, и я глубоко вздохнул. С облегчением, но не менее злой на себя.

Как по часам, поток пуль попадают в толстый деревянный стол. К счастью для меня, большинство из них не пробивают стол.

Мне слишком опасно открывать ответный огонь. Я не смогу высунуть мизинец, чтобы его не отстрелили, и я не хочу подвергать этих девушек еще большей опасности и стрелять вслепую. Я не стреляю, если не уверен, что попаду точно.

Единственное, что я могу сделать, это ждать.

Проходит не так много времени, прежде чем они опустошают свои обоймы.

Я слышу шорох одежды и бормотание проклятий, когда они пытаются перезарядиться.

Мне требуется еще меньше времени, чтобы застрелить оставшихся четверых, кроме Фернандо. Его я приберегу на потом.

Пули пробивают их мозги так быстро, что их тела падают одновременно.

— Ты это видел? — спрашиваю я вслух, уже зная, что Джей наблюдает через камеры.

— Блядь, тебе понадобилось всего восемь минут, — простонал Джей через мой наушник.

— Пятьсот баксов, ублюдок, — самодовольно отвечаю я. Из его рта вылетает череда проклятий, но я отключаю его.

Фернандо выплевывает свою собственную красочную тираду, пытаясь найти другой пистолет. Я стреляю ему в колено, и разъяренный мужчина мгновенно падает. Крики сырой боли и гнева наполняют склад, и если бы я не знал ничего лучше, то подумал бы, что он сам был маленькой девочкой.

Нет, девушки на этом складе гораздо жестче, чем он мог надеяться. Он просто плаксивая сучка, запертая в мужском теле.

Я встаю и подхожу к Фернандо, наслаждаясь видом того, как он сжимает колено, кровь хлещет из раны на пол. Его лицо красное, полное убийственных намерений, когда он смотрит на меня.

Я игнорирую его взгляд, вместо этого осматривая многочисленные пятна крови на цементном полу. Я не хочу, чтобы девочкам пришлось переступать через это.

— Джей, пусть Руби сделает дорожку для этих девочек. — Руби — это один из членов команды, которая прибыла сюда с четким заданием разобраться с выжившими и доставить их в безопасное место. Она рыжеволосая, но превращается в кашу, когда находится рядом с женщинами или детьми, которых мы спасаем.

— Дорожку?

— Да, я не хочу, чтобы на их пальцах была хоть капля крови.

На складе около пятидесяти девочек, все глубоко травмированы и сломлены. Им больше никогда не придется смывать кровь со своих тел, если я буду иметь к этому хоть какое-то отношение.

Одна из девушек стоит, на ее лице свирепое выражение. Ей не может быть больше пятнадцати лет, но педофильская группировка значительно старит любого.

— И вы нас собираетесь обидеть? — громко спрашивает она. Ее грязные каштановые волосы спутаны вокруг лица. Она грязная — они все грязные.

Обширные участки кожи заляпаны грязью и кровью. Она выглядит самой старшей, и, судя по ее защитной позиции, она объявила себя матерью этой группы.

Все девушки здесь были похищены в течение последних шести дней. Шесть дней невыразимых пыток и издевательств, которые останутся с ними до конца их жизни. Шесть дней грязные мужчины сексуализировали, избивали и приставали к ним. Молодые девушки не подвергались дефлорации, но это не значит, что изверги не находили других способов получить от них удовольствие.

Мы с Джеем наблюдали за этим местом в течение последних двенадцати часов, идентифицируя, как девушек, так и мужчин. Каждая пролетевшая секунда казалась вечностью — зная, что они переживают нечто ужасное.

Пока Джей вел наблюдение, я позволил себе пять часов сна, прежде чем прийти сюда, — достаточно времени, чтобы сохранить остроту ума. Я должен быть на высоте, если хочу вытащить их живыми.

— Я здесь, чтобы доставить вас, девочки, домой, — отвечаю я, засовывая пистолет обратно в сапог.

Она смотрит на меня настороженно, как и некоторые другие девушки.

Никто из них не собирается мне доверять.

Я понимаю.

Я весь в шрамах с головы до ног, у меня два глаза разного цвета — оба драматического спектра — и я не маленький парень. Не говоря уже о том, что я только что убил кучу людей у них на глазах.

— Подкрепление прибывает, — сообщает Джей, как раз перед тем, как я слышу, как открывается задняя дверь и вбегают несколько человек.

— Молодой человек, здесь кровавая баня. Эти бедные девушки! Как тебе не стыдно, Зи. — Я вздрогнул от звука голоса Руби. Я не могу заставить себя вздрогнуть от пули, выпущенной в двух дюймах от моей головы, но Руби… Боже, помоги мне.

— Этого нельзя было избежать, Руби.

— Ни слова больше. Если бы твоя мать была здесь, она бы тебя за задницу схватила.

Я ворчу, но не отвечаю, позволяя ей обсуждать выживших, бормоча выговоры себе под нос. Руби была хорошей подругой моей мамы и любит напоминать мне и остальным членам экипажа, что она вытирала мне задницу, когда я был маленьким.

Если бы я мог убить торговцев наедине, то так бы и сделал, и я ненавижу то, что усугубил их травму. Но когда у тебя полный склад вооруженных людей, нельзя вызывать их в офис по одному, как будто их увольняют с работы. С ними нужно быстро расправиться там, где они стоят. Иначе можно допустить ошибку, в результате которой один из выживших может пострадать или погибнуть.

Необходимые средства, чтобы вытащить девушек.

Двое других, пришедших с Руби, Майкл и Стив, занимаются телами. Майкл вытаскивает сопротивляющегося Фернандо, бросая мне ключи от цепей девушек, когда проходит мимо. Руби уже нашла еще один комплект на одном из трупов и сейчас расстегивает остальные.

Я подхожу к матери-курице группы и снимаю с нее ошейник, моя рука почти дрожит от ярости, что приходится снимать этот чертов ошейник с шеи маленькой девочки. На ее горле видны раны и большой синяк, но я не позволяю ей увидеть ярость, кипящую под поверхностью. Она молча смотрит на меня, подозрение и неуверенная надежда борются в ее красивых светло-карих глазах.

Ее глаза напоминают мне мою маленькую мышку, и что-то защитное вспыхивает в моей груди.

— Как тебя зовут, малышка? — спрашиваю я, не сводя с нее глаз. Она, наверное, ждет, что мой настороженный взгляд будет путешествовать по всему ее телу, но она никогда не получит от меня этого дерьма.

— Сицилия, — отвечает она. Я вздергиваю бровь.

— Это оттуда твои родители? — спрашиваю я, замечая ее загорелую кожу, проглядывающую под грязью на лице.

Она неуверенно кивает головой.

— Мама и папа родились там, но они не могли вернуться туда с тех пор, как были в подростковом возрасте. Они сказали, что назвали меня в честь острова, потому что, хотя и тоскуют по дому, я даю им единственный дом, который им нужен.

Я киваю, разглядывая ее лицо. Из ее правого глаза расцветает фиолетовый цвет, и загорается еще одна искра гнева.

— Ты готова снова дать им дом?

Она делает паузу, а затем на ее лице появляется небольшая улыбка.

— Да, — шепчет она.

Слезы заливают ее глаза, но я не даю ей понять, что заметил это. Могу сказать, что она не оценит этого.

— Тогда пойдем, малышка.

Эта девочка вернется домой, и хотя ей предстоит долгий путь, она выздоровеет.

Мы следим за всеми девочками, которых мы спасаем, чтобы они не пропали снова. Если это может случиться один раз, то может случиться и дважды.

Она прижимается ко мне, когда мы выходим из здания. Уголком глаза я вижу, как девушка ступает в крови. Я останавливаюсь, указывая на нее, но смотрю на Руби.

— Руби! Что я сказал? На девушках нет ни капли крови.

Руби вздрагивает, роли меняются местами, когда она со стыдом бросается к девушке.

— Прости, милый зайчик, давай я тебя вытру, — ворчит она девочке, у которой на ноге не просто капля крови. — Смотри под ноги, хорошо?

Я поворачиваюсь, довольный тем, что она не позволит этому повториться.

Я помогаю Сицилии сориентироваться в этой бойне, следя одним глазом за ее ногами и за тем, куда она идет. Когда ей становится лучше, я веду ее к фургону, где ее безопасно доставят в больницу. Там ее семья будет оповещена.

Я насвистываю безымянную мелодию, предоставляя своей команде позаботиться об остальном, и направляюсь к своему Мустангу, спрятанному на другой стоянке через дорогу. Мне не терпится убраться отсюда.

Моя охота еще не закончена. Теперь я должен поиграть с моей маленькой мышкой.

Глава 7

Манипулятор

— Тебе нужно съехать из этого дома, — заключает Дайя, глядя на меня со страхом и бедой, клубящимися в ее мудрых глазах. Я только что рассказала ей о вчерашнем визите мамы.

По выражению ее лица я могу сказать, что она очень и очень боится за меня.

— Мне нужно закончить эту рукопись, — возражаю я, а сама все время думаю о том, в какую огромную сюжетную дыру я попала. Кажется, не имеет значения, сколько раз я нажимала на пресловутый сигнал тревоги — я не могу подняться. Сегодня вечером мне придется достать доску и липкие листочки, чтобы набросать сюжет, и тогда я смогу понять, как решить проблему раз и навсегда.

Иногда мне хочется просто упростить свои книги и на этом закончить, но тогда у меня не будет тех читателей, которые у меня есть.

— Э-э-э, — фыркает Дайя, качая головой. — Собирайся. У нас будет девичник.

Я падаю, доска и липкие заметки исчезают. Но я не спорю. Я инди-автор, поэтому публикуюсь тогда, когда готова. Почти не устанавливаю для себя сроки, потому что давление подавляет мое творчество. Я не могу писать, когда слишком волнуюсь, чтобы успеть закончить книгу к определенному времени. И какими бы замечательными ни были мои читатели, всегда есть это давление — выпустить следующую книгу.

Конечно, Дайя знает об этом и теперь использует это знание как оружие.

Дерьмо.

Застонав, я позволила ей взлететь по лестнице и войти в мою спальню, мои глаза сразу же нашли зеркало и сундук — кажется, теперь они всегда так делают после того, как узнали, что на самом деле здесь произошло.

Эти два предмета теперь словно маяки в комнате, они смотрят на меня, словно говоря, что я знаю, кто убил ее.

Неважно, что я намазала их черной краской. Кости остались прежними.

Стены и пол теперь из гладкого черного камня, потолки белые, а большие белые ковры освещают комнату. Я также установила систему подогрева полов. Иначе вставать посреди ночи, чтобы пописать, и наступать на ледяной пол было бы жестоким и необычным наказанием.

Я решила, что мне так нравятся бра в коридоре, что я хочу иметь несколько бра и в своей комнате. Они искусно размещены на стене, к которой прислонена моя кровать, и окружают массивное, красивое произведение искусства, изображающее женщину.

Прямо перед дверью в спальню находится моя любимая часть — балкон. Черные двойные двери открываются на террасу, с которой открывается вид на склон утеса. Когда стоишь перед таким прекрасным зрелищем, чувствуешь себя маленьким и незначительным.

Весь дом сейчас модернизирован, хотя я сохранила большую часть оригинального стиля. Бра, клетчатые полы, камин из черного камня, черные шкафы — вот лишь некоторые из них. Самое главное, я сохранила красное бархатное кресло-качалку Джиджи.

Я живу в викторианском готическом доме мечты.

— Мы сделаем тебя сексуальной и найдем тебе вкусного мужчину, который отвезет тебя домой сегодня вечером. А если преследователь появится, то и его можно будет убить.

Я закатываю глаза.

— Дайя, в наше время трудно найти мужчину, который хотя бы может нормально трахаться. Ты думаешь, я найду мужчину, который будет убивать в мою честь? Это мило.

— Никогда не знаешь, малышка. Случались и более безумные вещи.

Басы, льющиеся из динамиков, вибрируют во всем моем теле. Мои черные рваные джинсы обтягивают мои изгибы, а красная майка с глубоким вырезом демонстрирует мое обширное декольте и маленькие блестящие бисеринки пота между грудей.

Здесь чертовски жарко, жарче, чем в мешке Аида, и алкоголь, текущий по моим венам, не помогает делу.

В течение целого часа мы с Дайей прижимаемся друг к другу и танцуем. Мы обе ненадолго отделяемся, чтобы потанцевать с несколькими мужчинами, но я быстро устаю от лапающих рук и всегда возвращаюсь к своей лучшей подруге.

Внезапно тяжелое присутствие наваливается на мою спину, его руки скользят по моей талии и прижимают к себе. Запах мяты и виски проникает в мои чувства, прежде чем я чувствую его дыхание на своем ухе.

— Ты прекрасна, — шепчет он, его мятная жвачка щиплет мне нос, когда он ближе. Я морщу нос и поворачиваю голову, чтобы увидеть высокого, привлекательного мужчину, склонившегося надо мной.

У него клубничные светлые волосы, красивые голубые глаза и убийственная улыбка.

Как раз в моем вкусе.

Я ухмыляюсь.

— Спасибо, — мило отвечаю я. Социальные ситуации почти отправляют меня в спячку, но я всегда умела флиртовать. Жаль, что в большинстве случаев я не могу этого делать.

У мужчин есть уникальный способ убивать мое настроение каждый раз, когда я приближаюсь к ним на расстояние десяти футов.

— Пойдем со мной наверх, — кричит он сквозь музыку. Его голос ни в коем случае не агрессивный, но это и не вопрос. Это требование, которое не оставляет места для спора.

Мне это нравится.

Я поднимаю бровь.

— А если я не сделаю этого? — спрашиваю я.

Его улыбка расширяется.

— Ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Другая бровь присоединяется к своему близнецу, поднимаясь на полпути вверх по моему лбу.

— Правда, — говорю я сдержанно. — Что за планы у тебя на меня, о которых я буду жалеть всю оставшуюся жизнь?

— Такие, при которых ты останешься голой и сытой в моей постели.

— Сука, давай уже пойдём, — вклинивается Дайя. Я поворачиваю голову к ней, но чувствую, как глаза мужчины задерживаются на моем лице, лаская мою щеку, словно перо, проводящее по коже.

Дайя стоит перед нами, нетерпеливо махая рукой в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Должно быть, она подслушивала, и ей ни капельки не стыдно.

Когда мы оба просто уставились на нее, она надулась и закатила глаза.

— Мы поняли, вы запали друг на друга. И она никуда не ходит без меня. Так что давайте уже пойдем. — Она размахивает руками, подталкивая нас к лестнице.

Мужчина смеется и пользуется возможностью, предоставленной моей дорогой лучшей подругой. Схватив меня за руку, он ведет меня к черной металлической лестнице в задней части клуба.

Но не раньше, чем я брошу на Дайю узкоглазый взгляд. На что она послушно рассмеялась.

Наверху только для VIP-клиентов. Лестница ведет на балкон, с которого открывается вид на весь клуб. Это место, где богатые, важные люди пьют, глядя на нас, как на кучку жуков, попавших в ловушку научного эксперимента.

Атмосфера здесь темнее, плотнее, и атмосфера такая, что мои инстинкты вспыхивают красным цветом. Идти сюда — все равно что сунуть голову в осиное гнездо. И эти ублюдки не перестанут жалить, пока не устанут от тебя или пока ты не умрешь.

Четверо мужчин расположились на черной кожаной скамье в форме полумесяца. В центре — черный мраморный стол, на котором стоят несколько бокалов с янтарной жидкостью и несколько хрустальных пепельниц. Здесь нет ни малейшего намека на цвет, декор напоминает мне поместье Парсонс.

Мужчина смотрит на нас обоих хищным и расчетливым взглядом. Он до жути похож на того, кто обхватил мою руку. Те же светло-русые волосы и голубые глаза, хотя этот выглядит моложе и немного злее.

Остальные трое мужчин одинаково красивы, у всех одинаково темный и опасный тип лица. Один мужчина выглядит европейцем с белокурыми волосами, светлой, бледной кожей и резкими угловатыми чертами лица. Его льдисто-голубые глаза, закрытые капюшоном, смотрят на Дайю, а она оглядывает маленькую, интимную комнату. Его взгляд уже прослеживает изгибы ее тела. Мои инстинкты снова подсказывают мне, что нужно выколоть глаза этому мужчине из глазниц и выбросить их на балкон.

Оставшиеся двое мужчин — близнецы с загорелой кожей, темными волосами, глазами и телами убийц. Их костюмы едва сдерживают мускулы, грозящие разорвать дорогую ткань по швам.

У одного из близнецов длинные волосы завязаны в пучок, а пальцы украшены несколькими кольцами, в то время как у другого волосы уложены на голове и в носу кольцо с бриллиантом.

Все четверо могут легко разрушить мою жизнь. И я не решилась бы их остановить.

— Итак, ты наконец-то набрался смелости и заполучил ее, — говорит блондин, дьявольски ухмыляясь мне. Он единственный из четверых, кто не пялится на нас. Честно говоря, он выглядит так, будто ему было бы гораздо интереснее есть младенцев на ужин.

Вокруг него какая-то темная аура. Если я могу предположить, тревожная атмосфера здесь исходит непосредственно от него. Его энергия разрастается и разрастается, пока не создает ощущение, что ты заперт в комнате и дышишь черным дымом.

— Тише, Коннор, — говорит мужчина рядом со мной, его тон низкий и полный предупреждения.

Я едва не закатываю глаза. Он похож на Коннора. Парень из студенческого братства, который ошивается возле незанятых напитков и просовывает свой телефон под юбки девушек, чтобы сделать снимки.

— Дамы, извините за его грубое поведение, — говорит мой новый друг, его улыбка не доходит до глаз. — Это мой брат, Коннор. Близнецы, Лэндон и Люк. А потом Макс.

Он указывает на каждого мужчину соответственно. Лэндон — близнец с пучком, а Люк — с кольцом в носу. Я перевожу взгляд на своего собеседника с ожидающе поднятой бровью.

— А тебя как зовут?

— Я Арчибальд Талаверр III. Вы можете называть меня Арч.

— Звучит претенциозно, — говорю я, улыбаясь тому факту, что он назвал мне свое полное имя.

Кто вообще так представляется незнакомому человеку? Арчибальд Талаверр, третий. Зовите меня просто Ваше Королевское Высочество.

Его брат, Коннор, смеется в ответ, похоже, соглашаясь.

Арч открывает рот, но я прерываю его.

— Я Адди. А это Дайя, — представляюсь я, указывая на свою лучшую подругу. Она улыбается, но ее взгляд острый и оценивающий. Она слишком остра и умна, чтобы втянуться в опасность, как это обычно делаю я.

— Приятно познакомиться, дамы, — пробормотал Макс, его внимание все еще приковано к Дайе. На самом деле, близнецы тоже не сводят с нее глаз с того момента, как она вошла в комнату.

Каждая частичка меня хочет встать перед ней и защитить ее от любопытных, диких глаз. Но Дайя может справиться сама, поэтому я остаюсь рядом с ней. Готовая напасть, если понадобится.

— Садитесь, пожалуйста, — призывает Арч. В кабинке много места, но мы вдвоем решаем сесть в конце, ближе к Максу.

Мой телефон пикает, как только моя задница опускается на мягкую кожу. Заметив, что Дайя тут же втянулась в разговор с Максом, а Арч наполняет стакан дорогим бурбоном, я украдкой просматриваю сообщение.

Неизвестный: Крадешься со случайными мужчинами, маленькая мышка? Если я поймаю его руки где-нибудь рядом с тобой, к утру они окажутся в твоем почтовом ящике.

Мое сердце замирает в груди. Это первый раз, когда он действительно общается со мной помимо зловещей записки.

Я поднимаю глаза к балкону. Отсюда нас никто не увидит. Мы слишком далеко от перил. Но, тем не менее, кто-то явно наблюдает за мной.

Но как?

И как, черт возьми, он узнал мой номер? Забудьте, это был глупый вопрос. Он же гребаный сталкер, черт возьми. Конечно, у него есть мой номер.

Арч подходит и протягивает мне выпивку, на его лице улыбка. Он думает, что сегодня у него будет секс.

Обычно, возможно, так и было. Но похоже, что вместо этого мне придется спасать его жизнь и убираться от него подальше.

Проходит час, и с каждой минутой я все больше нервничаю. Я не получила еще ни одного сообщения, но оно все сидит и сидит в моем мозгу. Я боюсь, что мой ствол мозга сломается от напряжения.

Руки Арча определенно касаются меня. Одна сейчас лежит на моем бедре, в опасной близости от моего центра. Я смотрю на звезду, вытатуированную на его большом пальце, и в моей голове возникают образы того, как я держу ее — без его тела.

И все же я позволяю этому случиться, хотя и не должна. И потому что не должна, я не могу перестать смотреть на них, представляя их отрубленными у запястья и окровавленными. Сидят в моем почтовом ящике.

У меня даже нет почтового ящика.

Мой дом стоит слишком далеко от дороги, поэтому почту просто оставляют на ступеньке перед домом.

Разве преследователь не должен это знать?

Что за дерьмовая маленькая тень.

— Тебе весело? — спрашивает Арч, подталкивая меня плечом. Я рассеянно киваю, продолжая терзать губы, зажатые под зубами.

Мне нужно бежать. Я должна сказать этому человеку, чтобы он убрал от меня свою руку, если только это означает, что она никогда не будет оторвана от его тела и не останется в моем несуществующем почтовом ящике.

— Ты напряжена, — тихо замечает Арч. Я прочищаю горло и открываю рот, но еще одно жужжание из заднего кармана прерывает меня.

Я чувствую, как цвет исчезает с моего лица. Брови Арча озабоченно вскидываются, и это напоминает мне о бедняге, которого я чуть не довела до сердечного приступа на краю обрыва.

Он смотрит вниз, на звук.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и его голос, кажется, становится еще тише.

Я все больше устаю от этих обеспокоенных взглядов, но все же они кажутся мне спасательными кругами. Как будто есть люди, которые заметят мое странное поведение и выскажутся, если со мной что-нибудь случится.

Репортер новостей возьмет у Арча интервью и расскажет о том, как меня напугало текстовое сообщение. Строитель, который строил мое крыльцо, — его история будет передаваться по радио и обсуждаться неделями. Девушка стоит на краю обрыва, кажется, раздумывает, прыгать или нет, а потом чуть не падает.

Все это связано с тем, что у меня был преследователь. И полиция отмахнулась от этого, когда я заявила о случайных розах. Но это ничего не изменит для следующей девушки, которую преследуют.

Это никогда не изменится.

В конце концов, я стану еще одной статистикой, но исчезну как таковая. Красивая девушка, преследуемая сумасшедшим человеком. И никто не потрудился помочь ей, пока не стало слишком поздно.

— Я в порядке, — выдавливаю я из себя сквозь натянутую улыбку. Она кажется деревянной и неискренней, но, тем не менее, это помогает. Его лицо расслабляется, и беспокойство исчезает.

Или, скорее, Арч просто пропускает это мимо ушей, потому что на самом деле ему все равно.

— Ты хочешь уйти? — пробормотал он, его голос теперь полон обещаний и намерений. Его нижняя губа исчезает между белыми зубами, этот акт сам по себе первичен.

Слово «нет» находится на кончике моего языка, как маленькая балерина, танцующая на кончике, опасно близкая к тому, чтобы сорваться и сломать лодыжку. Потому что если я скажу «нет» этому мужчине, я проведу остаток своей ночи — неделю, а возможно, и дольше, — сожалея об этом.

Ненавижу себя за то, что позволила уроду управлять моей жизнью и лишить меня возможности хорошо провести время с восхитительным мужчиной.

Он красив, его окружает полумрак, такой же манящий и аппетитный, как шоколадный торт. Есть обещание, что я закончу ночь с ним полностью удовлетворенной.

А что, если это перерастет в нечто большее? Что, если я скажу «нет» чему-то прекрасному? Это надежды и мечты маленькой девочки, но я все равно не могу не думать об этом.

Он выглядит как мужчина, с которым я могла бы остепениться, но достаточно опасный, чтобы возбуждать меня.

— Да, — говорю я тихо, наконец. — Но после того, как я буду знать, что Дайя благополучно вернется домой.

Арч медленно улыбается. Снисходительно.

— Я могу позаботиться об этом.

Глава 8

Манипулятор

Дайя отвезла Люка домой, а я отвезла Арча обратно в поместье. Он просил меня поехать к нему, но я чувствовала себя гораздо безопаснее в своем собственном доме. Больше контроля.

Оглядываясь назад, я не должна была везти его в дом, который стоит на утесе, окружен лесом и находится в нескольких милях от цивилизации. Хуже всего, что там есть преследователь, который бродит вокруг и любит взламывать двери.

Боже, это было глупо.

Мой дом отнюдь не безопаснее, но я не могла заставить себя пойти к нему. Я не люблю бывать в незнакомых местах с незнакомцами. Как будто я могу войти в дом, из которого никогда не вернусь. Это заставляет меня чувствовать себя гораздо более уязвимой, хотя сейчас я нахожусь в самом уязвимом положении, в котором только могла бы быть.

— У тебя красивый дом, — говорит Арч, окидывая взглядом гостиную и кухню. Я обновила обои на более современные черные с пейсли, избавилась от трагических золотых штор, заменив их красными, и обновила диваны на красную кожу.

Но его взгляд все время возвращается к черным деревянным ступеням, как будто он знает, что они ведут в мою спальню.

Вот только у меня другие планы.

— Это не самое лучшее, — поддразниваю я, хватаю его за руку и веду по коридору в мою любимую комнату в поместье Парсонс.

В солнечную комнату.

Я редко сюда возвращаюсь. Здесь мы с бабушкой проводили большую часть времени вместе. Мне больно заходить сюда, когда в комнате все еще витает ее присутствие.

Глубоко вдохнув, я открываю двойные двери и вхожу внутрь.

Эта комната — стеклянная коробка. Потолок, стены, все вокруг нас — одно большое окно. Это также лучшее место, чтобы быть в нем. Отсюда открывается вид на край утеса, воды сверкают под лунным светом.

Но самое примечательное — прямо над нами. От вида звезд захватывает дух. Здесь нет светового загрязнения. Ночное небо освещено бриллиантовыми шарами, сверкающими и переливающимися на черном фоне.

Арч медленно поворачивает голову, рассматривая открывшееся перед ним зрелище. Затем он откидывает голову назад и смотрит на небо с открытым ртом.

Я думаю, это один из немногих моментов, когда этот человек выглядит непривлекательно. Но для меня это самый привлекательный момент за весь вечер.

Он не заботится о том, чтобы контролировать свое лицо и движения, не практикуется и не следует сценарию. Он просто мужчина в благоговении перед окружающей его красотой.

— Черт, — бормочет он наконец, его голос глубок от удивления. Он поворачивает голову обратно ко мне, края его глаз округляются от восторга.

Голубые луны в его глазах мерцают от эмоций, которые я не могу выразить. Только когда маска снова опускается на его лицо, я понимаю, что он выглядит грустным. Меланхоличным.

И я хочу знать почему, но по тому, как его глаза нагреваются, словно конфорка на плите, я понимаю, что возможность уже упущена.

— У тебя здесь что-то особенное, — тихо говорит он, пробираясь ко мне. Звезды давно померкли, и единственное, от чего он не может отвести взгляд, — это я.

— Да, — вздыхаю я, наблюдая за его приближением с затаенным дыханием.

В затылке у меня что-то дернулось — инстинктивное чувство, напомнившее мне, что я нахожусь в стеклянном ящике, за которым, возможно, притаилась тень. При этом у меня есть полный обзор происходящего.

Часть меня не возражает, если он там. Я хочу что-то доказать этому ненормальному человеку, который думает, что я ему принадлежу. Я хочу показать ему, что это не так.

Единственный человек, который будет претендовать на мое тело, это тот, кому я позволю. Я позволю рукам Арча прикоснуться ко мне. Руки, которые будут прослеживать каждый дюйм моей кожи, а затем его рот. Я позволю его языку вылизывать мою киску, пока я не насыщусь, прямо перед тем, как он трахнет меня, пока я не перестану знать свое имя.

Я позволю ему, потому что я сказала, что он может.

Арч возвышается надо мной, прижимаясь ко мне лицом и прижимая мои груди к своей груди. Мое дыхание сбивается, когда меня охватывает тепло, его рука плотно обхватывает мою талию и прижимает меня к себе.

Мне нравится, как он прижимается ко мне. Мягкость моего тела, прижимающегося к его твердым ребрам. Это… приятно. Хорошо.

Арч на мгновение заглядывает мне в глаза. А потом он наклоняет голову и нежно захватывает мои губы между своими.

Я вздыхаю, его мягкие губы ритмично двигаются относительно моих, как вода у подножия скалы, колышущаяся на камнях.

Я стону ему в рот, желая большего, и углубляю поцелуй, раздвигая его губы, чтобы просунуть язык внутрь.

Он рычит, его сдержанность ослабевает. Его другая рука забирается в мои волосы, наклоняя мою голову, чтобы он мог погрузить свой язык в мой рот, искусно исследуя его, почти не контролируя.

Я приподнимаюсь на носочки, еще сильнее вжимаясь в него. Вздрагиваю от ощущения его твердого члена, впивающегося в мой живот, его длина только усиливает мое желание.

Он не маленький. И это действительно то, что мне нужно сегодня. Что-то, что ослепит меня наслаждением и оставит бездыханной и удовлетворенной.

Его язык борется с моим, проводит и облизывает, а его зубы покусывают мои губы. Еще один стон вырывается на свободу, подпрыгивая в его рту, пока он не отвечает ему своим собственным стоном.

Рука в моих волосах напрягается, оттягивая мой рот, давая его губам свободу, чтобы пройтись по моей челюсти и спуститься к стыку между шеей и плечом.

Я задыхаюсь, когда чувствую, как его зубы скребут по моей плоти — небольшое предупреждение перед тем, как он прикусит. От острого удовольствия я опускаю глаза на затылок, и протяжный стон вырывается на свободу.

— Черт, — ругается он, облизывая мою шею с диким стоном. — Этот твой сексуальный голос.

Мои глаза трепещут, когда я поддаюсь удовольствию, которое его язык и зубы извлекают из меня.

Его руки опускаются ниже, пока я не чувствую, как он крепко стягивает мои джинсы. Пуговица расстегивается секундой позже, а затем раздается низкое урчание расстегиваемой молнии.

— Твоя киска мокрая для меня, Адди? — спрашивает Арч с низким рычанием, немного злобно покусывая мою шею. Это больно, и я не могу не поморщиться от боли. Его язык проводит по месту укуса, успокаивая боль.

— Да, — шепчу я, когда удовольствие начинает преобладать над болью.

Его рука скользит по моим джинсам и стрингам, его пальцы опускаются ниже, пока кончик среднего пальца не погружается внутрь меня. Низкий, глубокий рык возникает, когда он чувствует, насколько я была правдива.

— Черт, детка, вот и все. Дай мне послушать, как ты поешь.

А затем два пальца погружаются внутрь меня, изгибаясь, чтобы попасть в ту самую точку. Мое зрение потемнело, и единственной моей реакцией был вопль удовольствия. Это единственное, на что я способна.

Инстинктивно я кручу бедрами, вжимаясь в его руку. Он отводит кончики, а затем снова вводит их в меня. И снова, пока он не трахает меня своими пальцами, а я могу только держаться, впиваясь ногтями в пиджак его костюма.

Длинные, хриплые стоны вырываются из моего горла, я пою для него так, как он просил.

— Ты так красиво поешь, — шепчет он мне на ухо. За его словами следует резкий укус.

Пятка его ладони плотно прижимается к моему клитору. Его умелые пальцы поднимают меня выше, оргазм закручивается в животе. Но потом он делает точные движения, и мои колени дрожат от удовольствия.

— О, — стону я, мое дыхание неровное и сбивчивое.

— Ты красиво поешь, когда кончаешь, Адди? — спрашивает он темным шепотом.

Кажется, я киваю, но я не могу быть уверена, потому что через несколько секунд моя голова откидывается назад, когда моя разрядка достигает неистовой точки.

— Дай мне послушать, — уговаривает он. Его пальцы выскальзывают, а когда они погружаются обратно, к ним присоединяется третий палец. Мои глаза закатываются, и я падаю через край.

Я вскрикиваю, звук срывается с губ, когда глубокое наслаждение поглощает меня изнутри. Я бесстыдно извиваюсь на его руках, преодолевая бесконечные волны.

— Такая красивая птичка, — пробормотал он с удовлетворением в голосе.

Задыхаясь, но как-то еще более голодная, я приподнимаюсь на носочки и прижимаюсь ртом к его рту. Он одобрительно хмыкает, раздвигая мои губы языком. Затем его рука поднимается вверх и разрывает поцелуй, проводя пальцем по моей нижней губе, разгоняя мое возбуждение.

— Ты оставила беспорядок на моей руке, Адди. Было бы невежливо не убрать его.

Я держу зрительный контакт, пока мой язык высовывается, кончиком скользя по его пальцу. Он лукаво улыбается, побуждая меня открыть рот шире.

В тот момент, когда его палец входит внутрь, меня охватывает ледяное чувство. Такое ощущение, что волны, в которых я дрейфовала, рассердились и впечатывают мое тело в неумолимую скалу.

Мой рот замирает, а глаза устремляются за его плечо. Здесь темно, если не считать лунного света и яркого неба, но ощущение такое, будто я нахожусь в комнате, наполненной огнями стадиона.

Какое-то движение прямо впереди переворачивает мое сердце и отправляет его в яму желудка.

Он там.

Я не могу его увидеть или даже разглядеть его силуэт. Но я знаю, что он там. Я чувствую его.

Заметив перемену, Арч отстраняется, тяжело дыша и глядя на меня так, словно не может решить, хочет ли он спросить, в порядке ли я, или просто продолжать идти в любом случае.

— Что случилось? — спрашивает он, хватая меня за бицепс в попытке привлечь мое внимание.

— Ничего, — поспешно отвечаю я, притягивая его ближе. — Давай вместо этого поднимемся наверх, в мою комнату.

Я больше не чувствую себя достаточно дерзкой, чтобы трахать мужчину на глазах у сумасшедшего. Кайф от моей разрядки полностью развеял мою уверенность.

Но я слишком упряма, чтобы остановиться. Я хочу Арча. Я просто не хочу, чтобы были вуайеристы, пока я беру его.

— Ты не хочешь, чтобы твою киску ели под звездами? — недоверчиво спрашивает он, глядя на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Хочу, но я… — Я прервалась, когда еще одно движение отвлекло мое внимание.

Арч делает шаг вперед, прижимаясь ко мне и возвращая мое внимание к себе. Мне приходится повернуть шею, чтобы разглядеть его как следует, и это зрелище я никогда не забуду.

— Я думаю, ты должна раздеться и показать мне свое сексуальное маленькое тело. Затем я хочу, чтобы ты легла, раздвинула ноги и позволила мне убрать все, что ты натворила.

Раздается совершенно неловкий писк. Звук, который немедленно вызывает ухмылку на его лице и кровь, приливающую к моим щекам, на мгновение забыв о жути.

Очень гладко, придурок.

Я делаю шаг назад, тепло скользит по моему телу, когда я опускаю руки по бокам и засовываю оба больших пальца в джинсы.

Как раз когда я собираюсь спустить их по ногам, громкий удар нарушает наступившую тишину и заставляет мое сердце подскочить к горлу. Я вскрикиваю, испуганная и слишком близка к тому, чтобы описаться от сердитого стука.

Арч вскидывает голову в сторону звука, явно так же испуганный.

— Ждешь гостей? — спросил Арч, его голос слегка задыхается.

Мое собственное неровное дыхание становится неровным, когда я отвечаю:

— Нет.

Это чертово дежавю, и хотя на этот раз я все предвидела, я невероятно близка к тому, чтобы топнуть ногой, как ребенок. В отличие от Грейсона, я действительно наслаждалась.

Он бросается обратно в коридор и спускается к входной двери, а я бегу за ним по пятам. На ходу застегиваю пуговицы и молнию на брюках, уже чувствуя, что эта ночь закончилась.

Коридор ведет прямо в фойе, вход справа от лестницы. Остановившись перед входом, он поворачивается ко мне и берет меня за руку.

— Оставайся в коридоре. Кто бы это ни был, я не хочу, чтобы они тебя увидели.

Он колеблется, на его лице появляется странное выражение. Прежде чем я успеваю его расшифровать, он снова начинает говорить, его голос напряжен.

— Позвони в полицию, если что-то пойдет не так.

Я не в состоянии составить связное предложение, паника лишает меня рассудка.

Я должна была сказать ему, что у меня есть преследователь, и мне показалось, что я что-то видела, когда мы были в солярии, но все произошло слишком быстро, и теперь он активно подвергает себя опасности.

Эта ситуация возбуждает меня так же сильно, как и пугает. Если я переживу эту ночь, мне придется лечь в психиатрическую больницу.

Потому что моя тень в ярости. Так же, как он был, когда Грейсон был здесь, и я понятия не имею, насколько опасен этот парень, но он может быть здесь, чтобы убить нас обоих.

Особенно теперь, когда он видел, как другой мужчина заставил меня кончить той самой рукой, которую он угрожал отрезать и положить в мой почтовый ящик.

Я опускаю голову на руки, мгновенное сожаление заполняет мое тело, как водопад в озере. Меня распирает от него, потому что если преследователь настолько безумен, как он говорит, то я только что, возможно, убила человека. Или, по крайней мере, жестоко изуродовала.

Я слышу скрип открываемой двери. И поднимаю голову в ответ.

— Выходи, ублюдок. Я знаю, что ты там, — громко угрожает Арч.

Заглянув за угол, я вижу, как Арч выходит на улицу. Но не раньше, чем он достает пистолет. Глаза выпучиваются, мой рот открывается, и я думаю, кого, черт возьми, я впустила в свой дом. Он закрывает за собой дверь, и звук щелчка двери эхом отдается у меня в голове.

Похоже, я ошиблась и действительно нашла кого-то, готового убить за меня. Насчет траха еще не все решено, но если судить по его прелюдии, думаю, в этом плане он тоже преуспел бы. Сейчас, как никогда, я хочу убить этого гада сама.

Я наконец-то нашла мужчину, способного удовлетворить меня, а этот мудак все портит.

Бог? Я знаю, что вы не всегда согласны с моим выбором, но, пожалуйста, не дай этому бедняге умереть из-за меня. Я перестану пить. На этот раз я серьезно.

И еще я молюсь, чтобы у Арча была хорошая цель. Если я выйду и найду этого чудака с пулей в черепе, я не буду оплакивать его смерть.

Следующие несколько минут я вообще ничего не слышу. Трудно понять, когда сердце стучит в ушах, но выстрел невозможно перепутать.

Черт, я не могу выдержать это напряжение. Не в силах больше ждать, я бросаюсь к окну рядом с дверью и выглядываю наружу.

Машина Арча все еще стоит на моей подъездной дорожке, но я больше ничего не вижу. Никаких тел. Ничего.

Быстро помолившись своему самому нелюбимому человеку в данный момент, я медленно открываю дверь, прислушиваясь, нет ли звуков беды или борьбы.

Когда меня не встречает ничего, кроме стрекота сверчков, я открываю дверь шире и выхожу.

Хруст чего-то под ногой превращает мое тело в камень.

Я закрываю глаза, еще одна молитва на языке. Если я наступлю на какую-нибудь часть тела… о боже, я сойду с ума.

Сделав несколько коротких вдохов, я убираю ногу и смотрю вниз.

Роза, лепестки осыпались с моей ноги.

— О, черт, — бормочу я, наклоняясь, чтобы поднять розу. Шипы обрезаны, не позволяя ей порезать меня, но это неважно — эта роза не была лишена боли.

С лепестков на мой сапог капает свежая кровь. Арча больше нет, и все, что от него осталось — это окровавленная роза.

Вытаскивая телефон из заднего кармана, я разблокирую его, чтобы позвонить в полицию, руки дрожат. Телефон загорается, и в этот момент я вижу еще одно сообщение — то, которое пришло в клубе, и то, которое я послушно проигнорировала.

Неизвестный: Не чувствуй себя виноватой, детка. Я не делаю пустых угроз, так что считай это выученным уроком.

Красные и синие огни освещают мир передо мной, и от этих мигающих цветов мне становится плохо. Ужас накатывает на меня, пока полицейские с собаками обыскивают окрестности.

Офицер конфисковал розу, но кровь окрасила мои руки — физически и метафорически. Я потираю пальцы, наблюдая, как засохшая кровь отслаивается от моей кожи.

На глаза наворачивается слеза, но я быстро вытираю ее.

Я убила человека.

Я привела его сюда, зная, что здесь скрывается кто-то опасный, и все равно сделала это.

А теперь его нет.

— Мэм? Мне нужно задать вам несколько вопросов, — говорит шериф Уолтерс, подходя к ступенькам крыльца, на которых я сейчас сижу.

Я знаю его с детства. Он ходил в школу вместе с моей мамой, и они были хорошими друзьями. Время от времени она приглашала его на ужин. Он всегда был добрым. Тихий и немногословный, он всегда казался более заинтересованным в том, чтобы слушать, чем говорить.

Он высокий, статный мужчина, ростом не меньше шести-семи дюймов. Я думаю, что его семья происходит от великанов, потому что его отец и братья такие же уродливо крупные. Его отец был шерифом, а его отец — еще раньше. Почти уверена, что пара его братьев тоже полицейские.

Одна большая семья гигантских копов. Как раз то, что нужно миру, верно?

Щеки шерифа Уолтерса покрыты щетиной, а его карие глаза усталые и настороженные.

Я уже ввела в курс дела офицера, но когда я сказала ему, что пропал человек и мне подарили кровавую розу, он был больше озабочен тем, чтобы организовать поисковую группу.

Учитывая, что меня окружает густой лес, скорее всего, мужчина увел Арча пешком, пока ему не удалось затащить его куда-нибудь в машину и уехать.

Я фыркаю, вытираю сопли с носа и киваю головой.

— Да, конечно.

— Можете ли вы назвать мне имя человека, который был с вами здесь сегодня вечером?

— Арчибальд Талаверра, — отвечаю я роботизировано. Думаю, то, что Арч был претенциозен и назвал мне свое полное имя, принесло свои плоды. Я почти улыбаюсь, но это не смешно.

Шериф сразу же замолкает. Я смотрю на него и замечаю, что его кустистые черные брови высоко подняты на лоб.

— Талаверр, да? Этот человек мог бы оказать вам услугу, — говорит он, пробормотав последнее слово.

— Что? — пискнула я, уголки моих глаз округлились.

Шериф вздыхает и проводит рукой по своим густым темным волосам. В молодые годы, я уверена, он был привлекательным. Но теперь в его волосы проникает серебро, а по краям глаз и рта пролегли морщины. Он выглядит постаревшим и обветренным, и с годами я наблюдаю, как его глаза становятся тусклыми и усталыми.

— Талаверры — известные преступники, — сообщает он мне.

Мои глаза вспыхивают, и в этот момент я понимаю, что моя мать проделала ужасную работу по моему воспитанию. В последнее время мой жизненный выбор в лучшем случае сомнителен.

Мне нужно будет провести долгий тяжелый разговор с Дьяволицей сверху. Она пытается убить меня, я думаю. И я начинаю задумываться, не стоит ли мне просто позволить ей это сделать.

— Что за преступники?

Шериф Уолтерс кривит свои потрескавшиеся губы в сторону, кажется, обдумывая, что он хочет сказать.

— Ничего не было доказано. Никогда не было достаточных доказательств. Но в основном они торгуют кокаином. Предположительно, — добавляет он в конце, глядя на меня сбоку. — Я могу сказать, что Арчибальда несколько раз обвиняла в домашнем насилии, его бывшая жена. Конечно, он выходил из обвинений невредимым. Но известно, что он очень жестокий человек.

Я поворачиваю голову и закрываю лицо руками.

Шериф Уолтерс неловко похлопывает меня по спине, полагая, что я плачу. Но мои глаза сухие, как пустыня Сахара. Я слишком зла, чтобы плакать. Злюсь на себя за то, что была такой глупой и привела домой случайного человека.

Злюсь за то, что этого человека убили. Человека, который связан с опасной семьей.

— Его семья будет преследовать меня?

— Нет, — резко отвечает он. — У этой семьи список врагов длиной в милю. Они не будут беспокоиться о случайной девушке. Они могут проверить тебя, но когда они ничего не найдут, они начнут проверять того, кому они насолили.

Я киваю головой, слегка успокоенная этим.

— Это если они не узнают о розе.

Мое сердце опускается, как камень в колодец. Я поднимаю голову и смотрю на него, улавливая смысл его слов.

— Эта роза была личной, Аделайн. Ты знаешь, что она означает?

— Я… у меня есть преследователь. В последнее время я сделала несколько заявлений о том, что мой дом взломали, а розы появляются везде, куда бы я ни пошла.

Шериф нахмурил брови.

— Я просмотрел ваше дело. Никаких заявлений о преследователе не поступало.

Мой позвоночник выпрямляется, когда шок пронзает меня насквозь.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю я, мой голос пронзителен и зол. — Я сделала несколько!

— Успокойтесь, — говорит шериф Уолтерс, разводя руки в стороны в жесте, соответствующем его словам. — Я посмотрю лучше, когда вернусь в участок. Вы можете сказать мне сейчас, что происходит?

Заставляя свое сердце замедлиться, я рассказываю обо всем, что происходит. Со случайными стаканами алкоголя, выпитыми, пока я была дома одна. Розы. И записка со зловещей угрозой.

Шериф Уолтерс слушает настороженно, доставая блокнот и делая заметки по мере того, как я говорю. Когда я заканчиваю, то чувствую себя еще более измотанной, чем раньше.

— Я рассмотрю это. Но Аделайн? Ты понимаешь, что если Талаверры узнают, что у тебя есть преследователь, они могут возложить на тебя всю вину?

Я отступаю назад, совершенно обескураженная тем, что полицейский предупреждает меня о том, что преступная семья может преследовать меня. Но он никогда не был тем, кто приукрашивает или скрывает правду. Несколько раз папа спрашивал подробности о некоторых вещах, и шериф всегда рассказывал все, что ему было позволено.

Несколько раз маме приходилось срываться на этих двух мужчин за мрачные разговоры за обеденным столом — при ребенке, не меньше. Шериф Уолтерс извинялся, но никогда не выглядел сожалеющим.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не случилось, — уверяет он. Почему-то мне от этого ничуть не легче.

Вздохнув, я отворачиваюсь и смотрю в гущу деревьев, где мерцают красные и синие огни, создавая танцевальную вечеринку теней.

Я киваю головой, принимая его помощь такой, какая она есть. Этот человек ни черта не сможет сделать, чтобы остановить преступника, появившегося на моем пороге.

Будь то преступная семья или гребаный преследователь.

Глава 9

Тень

Я совершал убийства. Хладнокровные убийства. На многих людей, которые носили разные личины дьявола. И я делал это по разным причинам. Изнасиловали ли они ребенка, убили невинного или разрушили чью-то жизнь, которая этого не заслуживала.

Но я никогда не убивал кого-то из ревности.

Наверное, все бывает в первый раз.

Арчибальд Талаверр прильнул губами к моей девочке и запустил руки в ее брюки. Он трогает ее. Трахает ее своими пальцами. Говорит ей грязные вещи, от которых на ее щеках появляется красивый румянец.

И в тот момент я решил, что сегодня ему не жить.

Как только я увидел их вместе, мне потребовался весь мой контроль, чтобы не ворваться в этот клуб и не утащить ее оттуда.

Потому что не только другой мужчина пытался претендовать на мою девушку, но и Арчибальд Талаверр — чертов психопат.

Самый настоящий.

Он несколько раз избивал свою бывшую жену до крови и превратил ее жизнь в ад, когда она наконец решила развестись с его задницей.

Женщина до сих пор находится в психиатрической больнице, где проходит лечение от тяжелого посттравматического стрессового расстройства. Он буквально сломал женщину, и пока она проводит дни, пытаясь излечиться от его насилия, он проводит ночи в клубах и выбирает себе другую женщину, чтобы забрать домой и трахнуть.

Насколько я слышала, он тоже не из приятных. Его грубые игры не доставляют удовольствия, когда женщина уходит с окровавленным носом и разбитой губой.

Этот мудак заслуживает смерти. И я счастлив получить эту гребаную честь.

Преступления этого человека и его семьи были мелкими крохами в великой схеме вещей. Его семья вовлечена в мелкие преступления и считает себя мафией Сиэтла. Но они — муравьи по сравнению с гребаными динозаврами, разгуливающими по городу.

Я оставил их в покое, потому что есть рыба покрупнее, чем мелкие преступники, возомнившие себя повелителями преступности. Их угроза человечеству мизерна по сравнению с теми, кого я выслеживаю и убиваю, и пока они не начали торговать не только порохом, они никогда не попадали в поле моего зрения.

До сих пор, то есть.

Невозможно остановить Аделайн от того, чтобы она открыла рот и сказала копам, что у нее есть преследователь. Неважно, что я уничтожил все доказательства ее полицейских отчетов.

И если Талаверры узнают об этом, они убьют Аделайн за то, что она не контролирует. Неважно, что у семьи есть враги. Любая возможность будет устранена, когда они обнаружат, что наследник империи Талаверр убит.

Так что сегодня вечером я избавлю Сиэтл от мелких вредителей, которые там скопились, чтобы я мог сосредоточиться на более важных вещах. Сделать Аделайн своей и ликвидировать педофильские сети.

Я разминаю шею, подбегаю к входной двери и изо всех сил бью кулаком в дерево. Выплескиваю на нее весь свой гнев, не обращая внимания на то, что дерево под моим кулаком треснет. Прямо как в ту ночь, когда здесь был этот мудак с маленьким членом. Выбежал из дома голый, в одних носках, проклиная имя Аделайн.

Я с облегчением увидел, что Аделайн сама его выгнала. Это была единственная причина, по которой я не убил его той ночью. Но это не значит, что я не отрезал ему язык за те имена, которыми он ее обзывал.

Она до сих пор не знает об этом, поскольку я прогнал его из города и запретил ему снова с ней связываться.

И снова ныряю в тень за крыльцом.

Я знаю тип Арчи. Он выскочит, как всегда, спасителем для девушки, попавшей в беду. Готовый сразиться с большим плохим волком, как будто он не старая бабушка, которую вот-вот съедят.

На самом деле, он просто бешеная лиса, выдающая себя за волка. Его укус причиняет боль, но не сравнится с укусом настоящего хищника.

Как раз в этот момент Арчи распахивает дверь, его руки обхватывают пистолет.

— Выходи, ублюдок. Я знаю, что ты там.

Выходи за мной, Арчи.

Он колеблется на пороге, чувствуя опасность, скрывающуюся в тени.

Но через несколько мгновений он развивает вагину и выбегает за дверь и спускается по ступенькам крыльца. Он поворачивает голову, его глаза расширяются, когда он видит мое лицо с единственной красной розой во рту, стебель которой зажат между зубами.

Я обнажаю зубы, дикий оскал, от которого даже дьяволу стало бы холодно. Прежде чем он успевает среагировать, я выныриваю, хватаю его за руку и разворачиваю. Моя рука захлопывает ему рот, когда я притягиваю его спиной к себе.

Крутя нож, я дважды вонзаю его в живот. Оба раза точно в те места, которые не задевают жизненно важные органы. Он хрипит под моей рукой, шок заставляет его замолчать.

Прежде чем ситуация догоняет его и он начинает кричать, я отталкиваю его от себя и наношу один резкий удар по затылку.

Все было сделано в течение десяти секунд, и он не издал ни единого звука.

Моя рука вырывается, и я ловлю его за заднюю часть пиджака, прежде чем он успевает упасть лицом на холодную, грязную землю. Он замерз и истекает кровью.

Мне нужно заткнуть раны, пока он не потерял слишком много крови.

Но сначала я вынимаю розу изо рта и макаю лепестки в пунцовую кровь, вытекающую из его ран.

Не могу допустить, чтобы моя маленькая мышка думала, что не будет последствий, если я позволю другому мужчине прикоснуться к тому, что принадлежит мне. Она скоро узнает, что я не делаю пустых угроз.

Я прислоняю его тело к крыльцу на секунду, пока подхожу и бросаю розу у ее порога. Слишком зол, чтобы делать что-то еще.

А потом хватаю его тело и начинаю короткий путь через лес, где ждет мой Мустанг. Пока копы доберутся сюда, будет уже поздно.

Кровавый след приведет их к следам шин, и они, возможно, смогут определить марку и модель машины по отпечаткам протектора, но после этого улики иссякнут. Скоро все будет уничтожено.

Полицейские не будут знать, в каком направлении искать. А семья Арчи будет считать, что враги настигли его.

И они не ошибутся. Они просто не смогут догадаться, кто именно, пока я не буду стоять перед ними с ножом в шее.

— Отпусти меня на хрен, ты, долбаный урод. Ты думаешь, со мной можно шутить? Ты вообще, блядь, представляешь, кто я такой и кто моя семья?

Его рот будет заклеен скобами через две секунды, если он будет продолжать в том же духе, это я точно знаю. Я передаю ему это, а он отвечает гиеновым смехом.

Я поворачиваюсь и бью этого ублюдка по губам, все это время держа своего Мустанга прямо.

Далее следуют красочные слова, но они не ярче крови, льющейся вместе с ними.

Красавчик теперь не такой уж и красавчик.

Ему будет гораздо хуже, когда я вернусь к себе домой. Он положил свой рот и руки на мою девочку, а за такие глупые ошибки бывают последствия.

Он проснулся примерно через пять минут езды. Две полоски ткани от его рубашки туго завязаны поперек каждой колотой раны на животе. Его руки и ноги связаны — нет ни единого шанса, что он выскользнет из них.

У меня было слишком много практики.

Он разевает рот с момента пробуждения, и это перемалывает мои шестеренки в пыль. Он бросает пустые угрозы, как пули, но вместо этого они — бумага на ветру. Ни одна из них не попадает в цель. На самом деле, они не приземляются рядом со мной.

Только упоминание об Аделайн приводит меня в убийственную ярость.

— Да ладно, мужик. Ты так переживаешь из-за куска задницы? Может, ее голос и подходит для порно, а киска упругая, но, черт возьми, это можно найти и в других сучках. И я их перетрахал уйму.

То, что должно было стать довольно медленной смертью, теперь станет самой медленной смертью с момента зарождения человечества.

Было достаточно плохо, что он говорил о моей девочке в такой отвратительной манере, но затем он пошел и довершил это, намекая, что Аделайн не является чем-то особенным.

Она первая в своем роде, и другой такой никогда не будет.

Я въезжаю на подъездную дорожку, ведущую к моему складу. Это небольшое строение, где раньше производились камеры для какой-то дерьмовой компании, которая вышла из бизнеса в течение пяти лет.

Здание было конфисковано, и я купил его по дешевке. А потом потратил сотни тысяч долларов на то, чтобы превратить его в непробиваемую крепость.

Я переоборудовал главный этаж в жилое помещение с самой современной системой безопасности. Ни один муравей не сможет пробраться в здание без моего ведома.

Второй этаж — мое рабочее пространство. Десятки компьютеров и незаконные технологии, позволяющие делать то, что я делаю, заполняют все пространство. А подвал — это место, где я веду все свои дела, то есть куда я отвожу педофилов, чтобы пытать и убивать их, когда у них есть нужная мне информация.

Я построил подземный гараж, который ведет прямо в подвал. Так легче таскать, когда мне нужно донести до стола мудака ростом метр восемьдесят два.

Я большой человек, но я так же способен выгнуть спину, как и любой другой человек. Я все еще человек, блядь.

Закрыв за собой дверь гаража, я выключаю машину и разворачиваюсь.

Я вздыхаю при виде этого зрелища. Обычно, когда я похищаю людей, я более подготовлен. Они едут в багажнике, и мне не нужно беспокоиться о том, что я испачкаю машину. Но когда я нес его к своей машине, то торопился и просто бросил его туда.

Все уже в крови, и мне придется доплатить уборщикам, чтобы вывести эти пятна. С таким количеством крови любой бы задал вопросы.

Но им платят слишком много, чтобы они задавали глупые вопросы, из-за которых их могут убить.

— Мы можем сделать это легким или тяжелым способом. Я могу вырубить твою задницу, или ты можешь быть хорошей маленькой сучкой и не двигаться.

Его окровавленный рот формируется вокруг слова «блядь», и не нужно быть гением, чтобы понять, какое слово прозвучит следующим. Я бью его в нос, прежде чем он успевает произнести первый слог.

Хруст кости под моим кулаком почти оргазмический. К тому времени, как я отдергиваю кулак, из его разбитого носа хлещет кровь. Он сплевывает, и зуб вылетает у него изо рта на пол.

Я собираюсь засунуть ногу ему в задницу только за это.

Я выхожу, огибаю машину и распахиваю дверь.

Он начинает протестовать, но слова становятся невнятными, когда я хватаю его за воротник и вытаскиваю его задницу наружу. Со связанными конечностями он чувствует каждую каплю и удар, когда я вытаскиваю его тело из машины и тащу к столу.

Он извивается, как червяк на крючке, и по паническому выражению его лица я понимаю, что он испытывает это чувство. Тонущее чувство, что его жизнь балансирует на грани, а я вот-вот, блядь, из Спарты его выкину.

Несмотря на все его усилия, я затаскиваю его на хирургический стол и систематически развязываю определенные веревки, чтобы пристегнуть его к столу, одновременно удерживая его в неподвижном состоянии.

Он оглядывается и видит мертвого Фернандо, лежащего на другом столе.

После того как я проводил Сицилию, Майкл отвез Фернандо ко мне, а я отправился в поместье Парсонс, чтобы пошарить вокруг. Аделайн и ее подруга уходили, и я последовала за ними в клуб.

Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не пустить пулю в голову каждому мужчине, который терся своим членом о ее задницу. Я решил вернуться домой и разобраться с делами, пока не наделал глупостей и не похитил ее.

Пока допрашивал Фернандо, я установил монитор и следил за Аделайн через камеры клуба. Признаюсь, мои методы пыток стали гораздо более кровавыми, когда я увидел, как Арчи ведет ее по лестнице.

Я получил необходимую информацию от Фернандо. Их процесс извлечения девушек, имена некоторых мулов и имя того, кому подчиняется Фернандо. Оказалось, что этот парень в Огайо, поэтому я поручаю одному из других наемников заняться им. Он получит информацию на своего босса и будет работать по цепочке.

Мулы уже найдены и нацелены, так что после того, как я разделаюсь с этими двумя ублюдками, они получат снайперский выстрел в голову, а затем перейдут к семье Арчи.

— Блядь, мужик? — Арчи сплюнул, в его тоне слышались и ужас, и отвращение. Лицо Фернандо начало раздуваться.

Я пожимаю плечами, меня это не беспокоит.

— Сегодня вечером мне нужно избавиться от множества тел. Будет проще избавиться от них всех одновременно.

— Слушай, что бы ни сделала моя семья, мы можем договориться, — уговаривает Арчи, его слова немного невнятны и неправильной формы из-за выбитых зубов. Его нос уже распух и покрылся синяками, как и разбитые, пухлые губы. Он выглядит так, будто прошел пять раундов в боксерском матче со связанными за спиной руками.

— У меня нет никаких связей с твоей семьей, — говорю я спокойно. — По крайней мере, до сих пор.

Он замолкает на мгновение, недоверчиво глядя на меня, пока его мозг обрабатывает информацию о том, что я не враг Талаверров.

— Тогда какого хрена ты это делаешь? Из-за этой гребаной девчонки? — спрашивает он, его голос истеричен.

Я наклоняюсь ближе, позволяя ему хорошо рассмотреть мое покрытое шрамами лицо. Если не шрамы отпугивают людей, то смертоносный блеск в моих глазах обычно делает свое дело.

— Она, блядь, хотела меня. Не моя вина, что твоя девчонка не хочет тебя.

Я вздыхаю и выпрямляюсь. Я не собираюсь утруждать себя объяснениями с этим придурком. Он не поймет моей одержимости, а мне наплевать на то, чего бы он этого хотел.

Он не знает, что как только я должным образом представлюсь Аделайн Рейли, она не сможет думать ни о ком другом.

Я буду пожирать ее изнутри, пока каждый вздох не будет только разжигать ад, который я создал внутри нее. Как кислород, питающий огонь, я буду поглощать каждый дюйм ее маленького сладкого тела, пока она не начнет думать только о том, как бы затащить меня поглубже в себя.

Сначала она будет бояться меня, но этот страх только разожжет ее. И я буду чертовски рад причинить боль, когда она подойдет слишком близко к пламени.

Рядом со мной стоит поднос с аккуратно выложенной утварью. Не глядя по сторонам, я хватаю первый попавшийся инструмент.

Зазубренная отвертка. Специально сделана для пыток. Военные используют такие штуки, не подозревая об этом. Не то чтобы правительство когда-либо охотно рассказало стране, что они часто пытают военных преступников и используют для этого довольно хреновые методы.

Общественность отнюдь не невежественна, но она точно не знает о степени развращенности нашего правительства.

Его глаза комично расширяются, когда он видит отвертку.

Я улыбаюсь.

— Еще не успел ею воспользоваться, — замечаю я, поворачивая отвертку, давая нам обоим хорошо рассмотреть каждое острие. Когда эта присоска войдет, вынимать ее будет еще больнее.

Я не могу, блядь, ждать.

— Братан, давай поговорим об этом. Эта девушка не стоит того, чтобы ты убивал меня из-за нее. Ты понимаешь, что моя семья сделает с тобой? С ней?

— Ты действительно думал, что я собираюсь убить только тебя? — Я отвечаю залпом, вскидывая бровь, чтобы показать, насколько меня не впечатлило его предупреждение.

Его лицо становится свекольно-красным, как яблоки, которые мама срывала для меня в саду в детстве. Всегда любил такие яблоки.

Угрозы сыплются из его уст, подпитываемые гневом из-за безвременной судьбы его семьи.

— Ты делаешь это потому, что я чуть не трахнул девушку?! Я даже не знал, что она твоя, — кричит он, на его лбу проступают вены.

Не самое приятное зрелище.

В ответ я вонзаю отвертку прямо ему в живот. Он смотрит на меня, его рот открыт в шоке. Проходит мгновение, и он начинает кашлять кровью. В его глазах отражается множество эмоций. Я почти уверен, что вижу в них пять стадий горя.

Я наклоняюсь и скрежещу зубами:

— Ты и каждый ублюдок, который даже посмотрит в ее сторону, поймет, что никто не в безопасности, когда дело касается ее. Мне плевать, если ты только дыхнул в ее сторону, ты, блядь, умрешь.

— Ты чертовски сумасшедший, — задыхается он, с недоверием глядя на отвертку, торчащую из его живота. На этот раз я точно задел жизненно важные органы.

Медленно я вытаскиваю отвертку, шум отсасывания затихает на фоне его крика.

Безудержный гнев, пульсирующий во мне, неумолим и неостановим. И образ его руки в ее штанах, целующего ее, шепчущей дерьмо ей на ухо и заставляющей ее кончить. Все это разжигает неистовый шторм в моей голове. Я снова погружаю отвертку, когда перед глазами мелькает ее лицо. Хочет, чтобы он вернулся. Климакс для такого говнюка, как он. Я должен стереть его прикосновения с ее лица.

И скоро.

Я вытаскиваю отвертку и делаю глубокий вдох. Я должен напомнить себе, что она еще не знает меня. Она не понимает, что такое настоящая потребность. Пока нет, но она поймет. Потому что она будет ненавидеть то, как я ей нужен. Она будет бороться с этим, восставать против тяги и пытаться искать что-то другое, что заставит ее чувствовать хотя бы часть того, что чувствую я.

Она никогда не найдет этого.

И я не позволю ей пытаться.

Заломив шею, я делаю еще один глубокий, успокаивающий вдох. Моя вспыльчивость взяла верх. Обычно я не реактивный человек, но я уже смирился с тем, что моя маленькая мышка вызывает во мне новые чувства.

— Скольких женщин ты обидел, Арчи? — спрашиваю я, облизывая губы и кружа по его телу, пока не исчезаю из виду.

Это тактика запугивания для слабонервных. Заставляет их нервничать, когда я исчезаю за их спинами на краткий миг. Их мысли покидают их, когда они предвкушают, что я собираюсь сделать. А потом они испытывают некоторое облегчение, когда снова видят меня.

Только для того, чтобы повторить процесс.

Это пытка сама по себе. Не знать, нанесу ли я удар. Или когда.

— Не называй меня Арчи, — огрызается он, задыхаясь, когда я стою у него за спиной. Он напряжен.

Я обхожу его спереди, и его плечи ослабевают, всего на дюйм.

— Ты уклоняешься от ответа, Арчи, — замечаю я, намеренно используя это имя. Он фыркает на мой вызов, но ничего не отвечает.

Его мать всегда называла его Арчи. До тех пор, пока не умерла от рака груди, когда ему было десять лет. Тогда его отец сошел с ума и начал торговать наркотиками, чтобы заработать денег на оплату медицинских счетов и похорон.

Он воспитал своих детей холодными и безжалостными, и Арчи никогда не позволял никому называть его по прозвищу матери, не ударив его ножом.

Он зарезал многих людей за то, что они называли его этим именем, включая его лучшего друга Макса. Его приятель пару раз жаловался на это в баре, который часто посещает Джей.

— Не заставляй меня спрашивать снова, — предупреждаю я, понижая голос, чтобы показать, насколько серьезен.

— Я не знаю, — кричит он, расстроенный. — Парочка, наверное. Какая на хрен разница?

— Я читал о твоей бывшей жене, — говорю я, игнорируя этот дурацкий вопрос. — Ты избил ее так сильно, что она была едва узнаваема, когда ее доставили в больницу. Улики показали, что ты разбил бутылку текилы о ее лицо, а затем ударил ее ножом. Не говоря уже о бесчисленных сломанных костях и синяках. Ты чуть не убил ее.

Арчи фыркает, в его холодных глазах не отражается ни малейшего раскаяния. Самовлюбленные засранцы никогда не раскаиваются. Каким-то образом они вбивают себе в голову, что жертва заслужила это, и все нанесенные ей травмы — их собственная вина.

— Она мне изменяла, — отвечает он раздраженно. Он дуется, как ребенок, которому не досталось праздничного торта.

— А ты изменил ей первым?

— Это не имеет значения, — огрызается он. — Она жена, а я зарабатываю деньги. Если мне хочется купить стриптизершу на ночь, то это мое право, черт возьми. Она только и делает, что сидит дома на своей ленивой заднице и тратит мои деньги.

Я киваю, принимая его ответ таким, какой он есть.

— Ты бы обидел Аделайн? — спрашиваю я после паузы.

Он насмехается.

— Я бы трахнул ее так, как мне нравится трахать. Если у нее останется пара синяков, ну и что? Сучкам нравится такое дерьмо. Им нравится грубость.

Вновь вспыхнувший гнев бьет меня в грудь. И мне требуется весь мой самоконтроль, чтобы не воткнуть отвертку ему в глаз прямо там и тогда.

Арчи не знал бы, как правильно заниматься грубым сексом, если бы ему дали гребаное руководство по нему. Он причиняет боль женщинам, потому что ему это нравится. Он не знает, как подталкивать женщин к грани боли и удовольствия, балансируя между ними и заставляя их отчаянно желать большего.

Он просто причиняет им боль. К тому времени, когда он заканчивает, девушка вся в синяках и травмах — возможно, даже в крови. А он уходит с довольной ухмылкой на лице, как будто он был первым мужчиной, доказавшим, что женский оргазм — это не миф.

— Ты не причинил вреда Адди, — замечаю я, ожидая ответа, который, знаю, он даст. Он еще не достаточно отчаялся и не достаточно напуган. Он все еще пытается изобразить ложную браваду и умереть с достоинством. Но это изменится очень скоро.

Он ухмыляется.

— Сначала их нужно расслабить. Планы, которые я имел на нее… — он прерывается, вульгарно облизывая губы. — Ее крики были бы такой прекрасной песней.

Я снова киваю головой в знак согласия с ответом. Принимаю его, потому что он в точности соответствует тому, что я запланировал для него.

И я собираюсь воплотить его метод в сексе. Я буду наслаждаться, причиняя ему боль и заставляя его истекать кровью, а он? Он будет жалеть, что встретил Аделайн Рейли.

Глава 10

Манипулятор

— Ты что-нибудь слышала? — спрашиваю я, мой телефон разрядился от постоянного беспокойства с тех пор, как Арч пропал с порога моего дома.

— Никто не смог его найти, — отвечает Дайя по телефону. Она сама занялась расследованием исчезновения Арча с тех пор, как я рассказала ей о том, что произошло прошлой ночью, никогда не полагаясь на полицию в решении каких-либо вопросов.

Но у Дайи не так уж много оснований для этого. Она взломала системы известных врагов Арча — их камеры, телефоны, ноутбуки и GPS на их машинах. Как мы и предполагали, они не имеют никакого отношения к исчезновению Арча — по крайней мере, мы не смогли найти.

Это моя тень забрала его. И не имея ни малейшего представления о том, кто он такой, мы не можем найти Арча.

— Я не могу поверить, что это происходит. Из-за меня этот человек практически погиб, — говорю я, на глаза наворачиваются слезы.

— Детка, мне неприятно это говорить, но я не думаю, что это самое худшее, что могло случиться. Я думаю, что этот парень действительно причинил бы тебе боль. То, что он сделал со своей бывшей женой… это невыразимо. Он не был хорошим человеком. Никто из тех парней не был… — она запнулась, и мне не нужны были ее слова, чтобы понять, что она думает о Люке.

Она сказала, что у них была невероятная ночь вместе, но она бросила его, как только узнала, каким парнем был Арч.

Она сказала, что любой, кто дружит с таким человеком, как Арч, сам не очень хороший человек.

С этим тоже нельзя не согласиться.

Я делаю глубокий вдох.

— Я знаю, ты права. Наверное, мне просто не нравится, что он пострадал — возможно, погиб — из-за меня. Я бы предпочла, чтобы один из его многочисленных врагов настиг его.

— Да, это был бы лучший сценарий, — согласилась она.

— Лучшим сценарием была бы дикая ночь горячего секса с горячим парнем, где я получаю оргазм несколько раз, а затем отправляю его в веселый путь, — перебиваю я.

Она делает небольшую паузу, прежде чем сказать:

— Да, ты права. Но это не то, что могло бы случиться. Не с историей этого парня. Он жестокий.

— Ну, видимо, как и мой преследователь.

— Я знаю, поэтому и подключила к тебе систему безопасности. Ты не станешь очередной статистикой, не больше, чем ты уже есть. Если ты умрешь, я должна буду последовать за тобой, а я очень привязана к своему телу. Бог дал мне хорошее тело в этой жизни.

Я закатываю глаза на ее драматизм, особенно потому, что она даже не религиозна.

— Хорошо, просто выставите мне счет, — соглашаюсь я. Мне нравится идея иметь камеры в доме. Так я чувствую себя спокойнее, если кто-то крадется, когда я его не вижу.

— Я приду позже, чтобы установить их.

Установка камер будет первым событием за месяц, которое даст мне хоть какое-то подобие безопасности. Каким бы хрупким оно ни было.

Я как раз дочитываю очередную главу, когда слышу, как подъезжает грузовик USPS. Почтальон всегда был довольно милым парнем. Он не задерживается здесь надолго и проводит большую часть времени, нервно оглядываясь по сторонам.

В последний раз, когда я спрашивала его об этом, он сказал, что здесь произошло что-то злое.

А поскольку вчера вечером с порога моего дома пропал человек, я бы сказала, что здесь произошло несколько злых вещей.

Я открываю дверь как раз в тот момент, когда он заносит несколько ящиков с книгами. Я должна подписать их и отправить своим читателям.

Восемь больших коробок спустя почтальон пыхтит, пот стекает по его светло-коричневому лицу.

— Спасибо, Педро. Извини за все эти коробки, — говорю я, неловко махая рукой.

Он машет рукой в знак благодарности, затем садится в свой грузовик и уезжает.

Я вздыхаю, с ужасом глядя на коробки. Тащить их будет сущим мучением. Я выхожу, но моя нога натыкается на угол чего-то тяжелого.

Посмотрев вниз, я замечаю небольшую картонную коробку с крышкой. На ней нет транспортной наклейки, а значит, Педро ее не подбрасывал.

Мое сердце замирает, прилив тревоги ударяет прямо в нутро.

Не знаю почему, но мои глаза устремляются в сторону леса, как будто я действительно собираюсь увидеть кого-то, стоящего там. Но я не вижу. Конечно, не вижу.

Глубоко вздохнув, я поднимаю коробку. И чуть не роняю ее, когда вижу пятно крови на том месте, где стояла коробка.

— О, черт. Блядь, блядь, блядь, блядь. Боже? Пожалуйста, не дай этому случиться со мной в это прекрасное воскресное утро. Пожалуйста, пусть я не найду то, о чем думаю, — молюсь я вслух, мой голос трещит, когда капля крови падает мне на палец.

Руки дрожат, я ставлю коробку на место и впадаю в панику. Капля крови на моем пальце. Я знала, что на моих руках уже была кровь, но теперь на пальцах ног? Я не могу этого вынести.

Прежде чем я успеваю подумать о том, что делаю, я опрокидываю крышку ногой.

Руки.

В коробке лежат отрубленные руки, как я и боялась.

— О, трахни меня. К черту это дерьмо.

Я поворачиваюсь и бегу обратно в дом, пытаясь найти свой телефон, чтобы позвонить Дайе.

Телефон звонит всего две секунды, прежде чем она отвечает.

— Я буду там через несколько часов…

— Дайя.

— Что случилось? — резко спрашивает она.

— Рука. И еще одна рука. Две. В коробке. На моем крыльце.

Она ругается, но моя паника заглушает звук.

— Пока ничего не делай. Подожди, пока я приду, — приказывает Дайя. — Иди сделай пару снимков и жди меня.

Я киваю, несмотря на то, что она меня не видит. Но это не мешает мне кивнуть еще раз, а потом без слов повесить трубку.

Я делаю то, что она говорит. Выпиваю две рюмки водки, чтобы успокоить нервы. А потом делаю глубокий вдох, медленно, вдыхая и выдыхая, пока мое колотящееся сердце не успокоится.

Этот ублюдок действительно сделал это. Он прислал мне руки Арча. Какая-то часть меня знала, что он не лжет, но почему-то я все равно не поверила.

— Черт, — бормочу я, опустив голову на плечи и опираясь на край стойки.

Двадцать минут спустя появляется Дайя, ее машина проносится по подъездной дорожке, судя по визгу шин.

Дверь ее машины захлопывается. К тому времени, когда я подхожу к двери, она уже подходит к моему подарку, все еще стоящему на крыльце, ее взгляд прикован к гротескному зрелищу.

— Этот парень — долбаный псих, — прошипела Дайя, поднимая коробку, чтобы рассмотреть руки поближе. — Определенно, Арч тоже. У него на большом пальце татуировка в виде дурацкой звезды.

Я моргаю, любопытно, откуда она вообще это знает, но все еще слишком сильно шокирована, чтобы открыть рот и спросить.

— Здесь записка, — бормочет она, вырывая листок бумаги, покрытый кровью. Осторожно она открывает его. Ей требуется две секунды, чтобы прочитать ее, прежде чем она вздыхает и протягивает ее мне.

Нерешительно я протягиваю руку и беру записку за уголок, на котором нет крови.

Хотя мне будет приятно наказывать тебя каждый раз, когда ты вызываешь полицию, давай на этот раз повременим. Не хотелось бы причинить им вред, мышонок.

Этот парень меня обманывает? Он собирается наказать меня? А ты не думаешь, что послать мне нахуй отрубленные руки — достаточное наказание, придурок?

— Он серьезно собирается убить копа? — шиплю я. Дайя сглатывает, ее взгляд переходит на руки.

— Думаю, на этот раз тебе стоит прислушаться, — тихо говорит она. Я смотрю на нее, придя к тому же выводу. Этот парень опасен. Очень опасен.

Как бы я ни хотела, чтобы этим занялась полиция, есть две проблемы. У меня нет никакой веры в то, что они смогут поймать этого парня. А во-вторых, я не хочу, чтобы из-за меня пострадал кто-то еще.

Я не знаю, смогу ли вынести это.

— Я не знаю, что делать, Дайя, — шепчу я, мой голос ломается. Дайя ставит коробку на место и бросается ко мне, крепко обнимая меня.

— Ко мне приезжает друг, чтобы помочь установить камеры наблюдения и систему сигнализации. Слушай, обычно я бы сказала, что надо звонить в полицию. Но я не знаю, Адди. Ты знаешь, как я отношусь к копам, но я действительно не верю, что они смогут тебе помочь. У меня есть кое-какие связи, и, может быть, мы сможем нанять личного телохранителя или что-то в этом роде.

Я качаю головой, прежде чем она успевает закончить последнее предложение.

— Значит, он тоже может умереть?

Она смотрит на меня с укором.

— Это будет не просто какой-то парень с улицы, Адди. С кем бы ты ни столкнулась, они не могут быть более крутыми, чем обученный убийца, верно?

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но я пока ничего об этом не знаю. Когда телохранитель следует за мной повсюду, я просто чувствую себя несчастной девушкой.

По выражению ее лица я могу сказать, что она считает меня глупой. Я имею в виду, что меня преследует отрубивший руку возможный убийца. Но что тогда? Какой-то случайный парень будет преследовать меня, пока моя тень не будет поймана, и кто знает, случится ли это вообще.

Я скрежещу зубами, переполненная разочарованием. Не хочу прожить свою жизнь с лишней привязанностью — лишней конечностью. А в обоих сценариях она у меня есть. Одна защищает меня, а другая… я не знаю. Ранит меня? Любит меня?

В любом случае, я не хочу ни того, ни другого.

— Ты думаешь, Арч мертв? — спрашиваю я, не сумев унять дрожь в голосе.

Она кривит губы.

— Я не знаю. Это определенно вероятно. Но также возможно, что он отрубил ему руки и отпустил в качестве предупреждения. Мы не узнаем, пока Арч ни появится… или не появится.

Я киваю.

— Я дам тебе знать о телохранителе. Давай сначала посмотрим, как сработает эта система сигнализации.

— Хорошо, а пока я собираюсь избавиться от этих рук. Я вернусь через час, а потом мы нажремся.

Мои глаза расширяются.

— Дайя, ты не должна этого делать. Это достаточно болезненно, и я не хочу, чтобы тебе пришлось…

Суровость ее выражения останавливает меня, и мои слова обрываются.

— Я вижу хуже каждый день, Адди. Иди в дом, я скоро вернусь.

Сглотнув, я киваю и поворачиваюсь к своей двери, бросая последний томительный взгляд на удаляющуюся лучшую подругу, задаваясь вопросом, во что, черт возьми, она ввязалась, если каждый день видит что-то хуже, чем разрубленные части тела.

— Они все мертвы. — Эти слова — бомба, взорвавшаяся в моем ухе, как у того судьи в «Законопослушном гражданине».

— Что?

— Вся семья Арча была объявлена мертвой. Его отец, два брата, дядя и два двоюродных брата. Я не знаю подробностей, потому что преступление было чертовски гладким. Никаких свидетелей. Никаких улик. Ничего.

— Боже мой. Ты думаешь, это был преследователь?

Она вздыхает, и даже по телефону я знаю, что она крутит кольцо в носу.

— Это довольно тяжелое преступление, но не невозможное. Говорят, что когда Арча объявили в розыск после того, как ты позвонила в полицию, Коннор начал бросать серьезные обвинения своим конкурентам. Полиция, похоже, считает, что это были они, но из-за отсутствия доказательств, не на кого свалить вину.

Я зажмуриваю глаза, головная боль расцветает в моем виске.

— Значит, преследователь все-таки убил Арча.

— Возможно, — парирует она. — Если бы Арч вернулся домой до того, как семья была стерта с лица земли, он бы сказал, кто его изуродовал, и Коннор не стал бы наезжать на соперников. Так что, я думаю, вполне правдоподобно, что именно из-за обвинений Коннора были убиты остальные.

В моей голове крутится столько чувств, и я не могу разобраться в них. Я в чертовом ужасе от того, что моя тень кого-то убила.

Но он был злым человеком.

Это не должно иметь значения, не так ли? И если быть до конца честной, я думаю, что его истинные намерения убить Арча были связаны с тем, что он прикоснулся ко мне, а не с его преступлениями.

— Честно говоря, Дайя, я чувствую некоторое облегчение. Теперь семья Арча не придет за мной, и я чувствую себя такой эгоисткой, говоря это.

— Тогда мы обе эгоистичные сучки, потому что я чертовски счастлива. — Я фыркнула на ее энтузиазм. — Послушай, Талаверры были плохими людьми. Арч был не единственным с плохой историей. Против Коннора были обвинения в изнасиловании, а их отец, должно быть, научил их, как насиловать и бить женщин, потому что его послужной список… еще хуже.

Я киваю головой, забыв, что она этого не видит.

— Я точно не буду оплакивать их смерть, — бормочу я.

После этого мы заканчиваем разговор, нам обоим нужно было заняться работой, но мои мысли продолжают блуждать.

Я, конечно, не опечалена судьбой Талаверров, но в моей голове все еще живет тревога, что моя тень — та, кто убила их.

Прошла неделя с тех пор, как пропал Арч, а от моей тени не осталось и следа. Не сказать, что он по-прежнему крадется, но он не дает о себе знать.

Подруга Дайи установила мне новую систему сигнализации и камеры, и мне стыдно, что с тех пор я так навязчиво их проверяю.

Наивная часть меня надеется, что теперь, когда у меня есть система безопасности, он будет держаться подальше. Но хотя я принимаю много глупых решений — я имею в виду много — я не настолько глупа, чтобы верить, что он не появится здесь в ближайшее время.

Я потянулась, застонав, когда мои мышцы затрещали, барный стул на моей кухне почти не поддерживает мою спину, пока я пишу. Я работаю над новым фантастическим романом о девушке, сбежавшей из рабства, и срок, который я установила для себя, значительно приближается.

В тот момент, когда я снова начинаю печатать, мое внимание привлекает скрип сверху. От этого звука мое сердце сразу же начинает биться быстрее. Я приостанавливаюсь, прислушиваясь, не раздастся ли еще какой-нибудь звук. Проходит несколько минут, и ничего не беспокоит. Единственные звуки — это шум печи и негромкий стук дождя по окну.

В тот самый момент, когда я начинаю думать, что схожу с ума, я слышу еще один скрип прямо надо мной.

Затаив дыхание, я медленно встаю с табурета, металлические ножки скрипят о кафель. Я вздрагиваю, звук громкий и неприятный.

Черт возьми, хорошо, что я не стала шпионом. Я бы так и умерла на работе.

Я быстро подхожу к ящику для столового серебра, открываю его и беру мясницкий нож. Держать в руках это оружие начинает превращаться в ежедневную рутину, и мне это надоедает.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать о том, что делаю. Подхожу к лестнице, обхватываю перила и тихо поднимаюсь по ступенькам. Недолго думая, я обдумываю название фильма ужасов, который бы сняли по моей жизни.

Идя по коридору, я заглядываю в открытые комнаты, держа нож перед собой. Коридор длинный и широкий, здесь расположены пять спален.

Когда я выхожу из одной из пустых спален, слышу небольшой стук. Похоже, он доносился из моей комнаты.

Затаив дыхание, я крадусь по коридору, держа весь свой вес на ногах.

Ни хрена не понимаю, как балерины это делают.

Дверь моей спальни закрыта. Адреналин неуклонно поступает в мою кровь, как будто в вену вводят героин.

Раньше она не была закрыта.

Я стою за дверью и смотрю на нее, как будто у нее должно вырасти лицо и предупредить меня о том, что внутри. Сейчас это было бы очень кстати.

Потому что не знать, что я найду по ту сторону, — это самое страшное. Именно это заставляет мое сердце злобно колотиться в груди и сдавливает легкие.

Открою ли я дверь и увижу тень из моих кошмаров? Копающуюся в моих вещах?

Мои глаза расширяются, осознание того, что этот больной ублюдок может рыться в ящике с моим нижним бельем. Эта мысль посылает на меня цунами гнева, и прежде чем я успеваю подумать о последствиях, я врываюсь в дверь.

Внутри никого нет.

Я пробегаю по комнате, проверяя каждый угол, прежде чем выйти на балкон. Никого.

Задыхаясь, я оглядываю комнату, пытаясь понять, где мог спрятаться незваный гость. Мой взгляд останавливается на шкафе.

Я нацеливаюсь на него и с такой силой распахиваю дверцу, что она едва не слетает с петель. Моя рука рыщет среди одежды, ища кого-то, кого здесь нет.

Но я знаю, что что-то слышала.

У меня перехватывает дыхание, когда я поворачиваюсь, и мой взгляд пробегает по моей кровати, заставляя меня отступить назад. Прямо под моей кроватью дневник Джиджи, лежащий на полу и раскрытый.

Наверное, это и был удар, но как, черт возьми, он упал? Моя кровь застывает, когда я смотрю на тумбочку и вижу, что дневник, который я читала, все еще там.

Два других дневника Джиджи я положила в тумбочку на хранение, пока не доберусь до них. Как же один из них оказался на полу?

Еще раз подозрительно оглядев комнату, я подхожу к книге и беру ее, оставляя открытой. Пробежав глазами по странице, приостанавливаюсь, вчитываясь в слова.

Судя по датам, это последняя книга, которую она написала перед смертью. Три книги охватывают два года, Джиджи умерла 20 мая 1946 года.

Книга открыта на записи, сделанной за два дня до убийства Джиджи, 18 мая. Она выражает страх, но не говорит, перед кем. Ясно, что она чего-то боится. Мое сердце колотится сильнее, когда я вчитываюсь в ее торопливые слова.

Она говорит о том, что кто-то преследует ее. Пугает ее. Но кто? Забыв обо всем вокруг, я сажусь на край кровати и перелистываю начало.

С каждой новой записью ее слова становятся все более отрывистыми и пугающими. Не успев опомниться, я уже почти продираюсь сквозь страницы, пытаясь найти хоть малейший намек на то, кто ее убийца.

Но на самой последней странице ее последние слова: «Он пришел за мной». На странице нет поцелуя губной помады. Только эти четыре страшных слова. Я переворачиваю страницу, пытаясь понять, есть ли продолжение. Отчаянно хочу этого.

Больше записей нет, но я замечаю нечто странное.

Зазубренный кусочек бумаги торчит из корешка. Я провожу по нему пальцами. Из дневника вырвана страница.

Неужели она записала что-то важное и решила, что не стоит рисковать, чтобы об этом кто-то узнал? Все эти три книги рискованные, полны измен и секса. А главное, полны любви к мужчине, который преследовал ее.

Я поднимаю голову, смотрю вперед, но ничего не вижу.

Когда мама уезжала, она надеялась, что я прислушаюсь к ее совету и перееду из Парсонс-Мэнора. Но когда она вышла за дверь, в моих ноздрях остался тошнотворный запах ее духов Chanel, и я решила, что не хочу переезжать.

Была ли у бабушки странная привязанность к поместью? Возможно. Но если этот дом так много значил для нее, мне не хочется его отдавать. Даже если это означает, что у меня тоже есть нездоровая привязанность.

И сейчас это решение только укрепляется. Эта книга никак не могла оказаться на полу. Но она оказалась. И я не знаю, было ли это делом рук бабушки или Джиджи, но кто-то хотел, чтобы я прочитала эти записи.

Они хотят, чтобы я нашла того, кто убил Джиджи? Боже, я не могу представить, как трудно было бы раскрыть убийство в 40-х годах с такими неважными технологиями. Ее убийца вообще еще жив?

Может быть, неважно, жив он или нет. Может быть, Джиджи хочет справедливости за свое убийство и за то, чтобы человек, который слишком рано оборвал ее жизнь, был разоблачен — живым или мертвым.

Я выдыхаю дрожащий вздох, мои пальцы обводят четыре пугающих слова.

Он пришел за мной.

— Объясни мне, пожалуйста, почему ты заставляешь меня взламывать базу данных полиции, чтобы посмотреть на криминальные фотографии твоей убитой бабушки? — спрашивает Дайя, сидя рядом со мной, ее пальцы зависли над мышкой.

У меня возникает искушение протянуть руку и надавить на ее палец, чтобы она наконец нажала на эту чертову кнопку. Как только она это сделает, откроются записи Джиджи.

Я вздыхаю.

— Я уже говорила тебе. Она была убита. И я думаю, что знаю, кто это сделал, просто… ну, я не знаю о нем ничего, кроме его имени и того факта, что он преследовал ее.

Дайя смотрит на меня, но в конце концов сдается. Она щелкает мышкой, наконец-то, и открывает фотографии с места преступления Джиджи.

Они довольно тревожные. Джиджи нашли в ее постели, с перерезанным горлом и ожогом от сигареты на запястье. Убийцу так и не нашли из-за недостаточного количества улик.

Большая часть вины возлагалась на офицеров, приехавших на вызов, ссылаясь на то, что они протоптали все тропинки на месте преступления. Улики были потеряны или загрязнены полицейскими, на них указывали пальцами, но в конечном итоге никто не понес за это ответственности.

Дайя перебирает фотографии, каждая из которых более тревожная, чем предыдущая. Фотографии раны на шее крупным планом. Ожог на запястье. Лицо Джиджи, застывшее в страхе, ее мертвые глаза смотрят в камеру. И ее фирменная помада, размазанная по щеке.

Я сглатываю, это зрелище резко контрастирует с фотографией, скрывающей ее безопасность. Ее широкое, улыбающееся лицо, полное жизни и огня. А затем ее мертвое, холодное тело, застывшее в страхе.

Кто бы ни убил ее, он сильно напугал ее. В затылке зашевелилось тревожное чувство. Судя по записям Джиджи, ее преследователь не напугал ее. На самом деле, похоже, что он сделал прямо противоположное.

Я выкинула эту мысль из головы. Он был одержим ею, и после ее смерти было несколько записей, которые указывали на то, что они не ладили из-за его ревности к ее браку.

Его одержимость, должно быть, была смертельно опасной.

Затем Дайя перешла к полицейским отчетам. Не только те, что были обнародованы, но и документы расследования, которые были конфиденциальными.

Формально, расследование все еще открыто. Оно просто остыло.

Мы не торопились читать документы, но в итоге единственное, что мы узнали, — это время смерти и тот факт, что Джиджи упорно боролась.

Мой прадед, Джон, был сразу же исключен из списка, так как несколько очевидцев видели его в продуктовом магазине во время убийства.

Я прикусываю губу, эта мысль вызывает чувство вины, но я не могу не думать об этом.

Что, если он все же был сообщником?

Я вытряхиваю эту мысль из головы. Нет. Не может быть. Мой прадед любил Джиджи, несмотря на то, что их брак разваливался по швам.

Это должен был быть ее преследователь.

Это очевидное объяснение. Преследователь завоевал доверие Джиджи — каким-то образом заставил ее чувствовать себя комфортно настолько, что она расслабилась рядом с ним. А потом он убил ее.

— Эта вырванная страница должна иметь какое-то значение, — бормочу я, все больше расстраиваясь из-за отсутствия улик. Я никогда не смогу стать детективом и заниматься этим дерьмом каждый день.

— Может, это сделал убийца, — предполагает Дайя, бездумно прокручивая фотографии.

Я кривлю губы, обдумывая это, прежде чем покачать головой.

— Нет, это не имеет смысла. Почему он вырвал только одну страницу, а не просто выбросил все дневники? Там много улик. Был ли это преследователь или кто-то другой, Джиджи говорит о том, что за ней охотились. И если это был не преследователь, то они могли бы легко свалить вину на Роналдо и покончить с этим. Кто бы это ни был, он не мог знать об этом. Джиджи, должно быть вырвала страницу, прежде чем спрятать книги.

Дайя кивает головой.

— Ты права. Что бы ни было на этой пропавшей странице, это важно, но мы не можем на это полагаться.

— Нам нужно выяснить, кто такой Роналдо, — заключаю я.

Дайя кивает головой, выглядя немного уставшей от этих мыслей. Не могу сказать, что я тоже.

— А нам не от чего отталкиваться. Не упоминается его фамилия. Почти нет физического описания.

— У него был шрам на руке, — предлагаю я, вспоминая упоминания об этих вещах в дневнике Джиджи. — И он носил золотое кольцо.

— Упоминала ли она о его социальном положении? О работе? Что-нибудь, что могло бы навести нас на мысль о том, кем он может быть?

Я кривлю губы:

— Придется поискать еще раз. Я помню, она говорила, что он был замешан в чем-то опасном, но у меня еще не было возможности все прочесть.

Она кивает и тяжело вздыхает.

— А до тех пор, я думаю, мы будем в тупике, пока не найдем Роналдо или ту пропавшую страницу.

Я вздыхаю, мои плечи опускаются.

— Она может быть буквально где угодно, или даже не существовать больше.

Дайя смотрит на меня, в ее глазах сочувствие.

— Мы будем продолжать искать. На данный момент я так же заинтересована, как и ты.

Я благодарно улыбаюсь ей, а затем снова смотрю на фотографии с места преступления.

Это, несомненно, было преступление на почве страсти, а если я что-то знаю, то преследователи, как правило, глубоко увлечены своей навязчивой идеей.

Я резко выпрямляюсь, задыхаясь. Пот покрывает мою кожу, а волосы прилипли к щекам, шее и спине.

Я не могу вспомнить, что мне снилось. Но что-то разбудило меня.

Сердце заколотилось, и мои затуманенные сном глаза окинули темную комнату. Через балконные двери проникает достаточно света от луны. Мебель отбрасывает тени по всей комнате, создавая фигуры, которых на самом деле нет. Я не против фантомов, танцующих по полу, но у того, кто меня разбудил, есть присутствие. Душа.

Справа от меня, за дверью моей спальни, скрипят половицы. Я поворачиваю голову в том направлении и резко вдыхаю. Шерсть встает дыбом, как у испуганной собаки, забившейся в угол.

Я задерживаю воздух в легких, стараясь не издать ни звука, если снова услышу шум. В доме воцаряется тишина. Слишком тихо. Мои пальцы сжимают одеяло на коленях, сердцебиение учащается.

Кто-то находится за пределами моей комнаты.

Но как?

Как, черт возьми, он пробрался мимо системы сигнализации?

Еще один скрип, за которым последовали тяжелые шаги. Методичная походка, медленная и целенаправленная. Намеренная.

Я медленно сползаю с кровати и на цыпочках отступаю назад, пока не прижимаюсь спиной к прохладной каменной стене, создавая расстояние между мной и злоумышленником за моей дверью.

Несмотря на все мои усилия, я испускаю дрожащий вздох. По мере приближения шагов моя грудь вздымается маленькими, быстрыми толчками.

Я застыла. Моя спина так глубоко вдавлена в камень, что я становлюсь его частью, не позволяя мне двигаться. Спрятаться.

Шаги останавливаются за моей дверью.

В отчаянии, я ищу что-нибудь глазами по всей комнате. Они останавливаются на одинокой отвертке, лежащей на сундуке у кровати. Я небрежно отбросила ее в сторону после сборки кресла, и теперь она лежит там, как маяк надежды. Возможно, это единственное, что может сохранить мне жизнь сегодня ночью.

Двигайся, Адди. Черт возьми, двигайся!

Мои конечности расцепляются, и я бросаюсь к отвертке, сжимая инструмент в своих ловких руках. Мои глаза прикованы к дверной ручке, ожидая, когда ручка повернется. Тихонько я пробираюсь к двери и прижимаюсь к стене.

Я подожду, пока он войдет, а потом нападу. Надеюсь, мне удастся вонзить отвертку ему в шею, прежде чем он поймет, что происходит.

Итак, затаив дыхание, я жду. Ручка не поворачивается, но я до мозга костей чувствую, что там кто-то есть. Ждет ли он меня? Он сошёл с ума, если думает, что я открою эту дверь. Хотя, наверное, так и есть, если он вломился в мой дом и стоит возле моей комнаты.

Проходит самая длинная минута в моей жизни. Кажется, что прошло несколько часов, прежде чем я услышал еще один скрип. А потом я слышу удаляющиеся шаги. Все дальше и дальше они затихают, пока в конце концов я не перестаю их слышать.

У меня закладывает уши, и, как я и предполагала, я слышу, как закрывается моя входная дверь. Мягкий щелчок, который в тихом доме кажется громом. Мгновенно я распахиваю дверь и бегу через холл в спальню, окна которой выходят на подъездную дорожку.

Прижавшись к стене, я выглядываю сквозь занавески и жду, когда человек появится на крыльце.

Кажется, что прошла вечность, но я представляю, что прошло всего несколько секунд, прежде чем я увидела движение. С моих губ срывается крик, когда крупный мужчина сходит со ступенек и выходит на мою подъездную дорожку. Он одет во все черное, на голове у него глубокий капюшон.

Он высокий — очень высокий, но не громоздкий. Даже под одеждой я вижу, что его тело чертовски смертоносно. Худощавое, но наполненное мускулами. Его толстовка прилегает к телу, демонстрируя широкие плечи, толстые руки и подтянутую талию.

Боже, он мог бы раздавить меня, если бы захотел. Его рука выглядит достаточно большой, чтобы закрыть все мое лицо. Или обхватить мою шею.

Сделает ли он это, чтобы причинить боль или удовольствие? Хочет ли моя тень причинить мне боль или любить меня?

Он замирает, повернувшись ко мне спиной. Он чувствует, что я наблюдаю за ним, так же, как я чувствовала его за дверью.

Я чувствую, что еще глубже сворачиваю в тень, скрываясь из виду. Мое сердце все еще колотится, но теперь по совершенно другой причине.

Что-то в нем заставляет меня прижаться лицом к окну. Я хочу увидеть его. Я хочу увидеть человека, который крался в мой дом, оставляя мне цветы и калеча любую ничего не подозревающую душу, осмелившуюся прикоснуться ко мне.

Была ли его рука на ручке, готовая войти? Что его остановило?

Словно услышав мои мысли, он слегка наклоняет голову. Я внимательно наблюдаю, как он медленно поворачивает голову в сторону. Он слегка приподнимает подбородок, и в лунном свете виден его широкий рот и острая челюсть.

Я еще глубже вжимаюсь в стену, чувствуя на себе его взгляд. Он никак не может меня видеть. Но почему-то я все равно чувствую, как его взгляд пронзает меня. Словно маленькие острые ножи, пронзающие мою кожу, прежде чем вонзиться в меня.

А потом он улыбается, его рот растягивается в злобную ухмылку. Мое дыхание сбивается, а легкие наполняются огнем.

Тебе смешно, придурок?

Прежде чем я успеваю сообразить, что делать, что я чувствую, — он поворачивается и уходит, исчезая за линией деревьев. Медленно и целеустремленно, как будто ему нет дела до всего на свете.

Глава 11

Манипулятор

Дайя сказала, что бабушка была уродом, но я начинаю сомневаться в том, что уродом была ее мать. Я листаю дневник, перечитывая ее слова.

Сидя в том же кресле-качалке, в которое садилась Джиджи, чтобы писать в дневнике, пока ее преследователь наблюдал за ней. Пока она позволяла ему смотреть на нее, и, видимо, тоже получала от этого удовольствие.

Захлопнув книгу, я бросаю ее на пуфик перед собой, мебель раскачивается от движения тяжелой книги.

Я тяжело вздыхаю, щипая себя за переносицу, чтобы избавиться от расцветающей головной боли.

О чем она только думала? Позволить незнакомому мужчине наблюдать за ней, войти в ее дом и прикоснуться к ней? Это безумие. Безусловно, безумие.

По-настоящему безумным является тот факт, что я нашла этот дневник, а преследователь нашел меня в одну и ту же ночь. Я не хочу думать о том, что это значит.

За окном дует ветер, дребезжа стеклом. Надвигаются штормовые тучи — вечная погода, которая мучает Сиэтл, как плохие прыщи. Как только ты думаешь, что у нас будет прекрасный солнечный день, появляется грозовая туча, готовая разорваться.

Так, ужасно, Адди.

Из кухни доносится громкий стук, заставляющий меня чуть не подскочить со своего места. Сердце сильно бьется в груди, я смотрю в ту сторону и не нахожу ничего страшного.

— Эй? — спрашиваю я, но никто не отвечает.

Пытаясь выровнять дыхание, я поворачиваюсь назад, как вдруг краем глаза замечаю движение прямо за окном. Я поворачиваю голову в ту сторону, и мой взгляд устремляется на то, что я только что увидела. На улице почти кромешная тьма, если не считать лунного света и единственного фонаря у входной двери.

Еще одна вспышка движения заставляет меня почти прижаться лицом к стеклу. Это человек, идущий к моему дому, выйдя из-за двух больших деревьев. Мои глаза сужаются в тонкие щели, когда фигура человека становится более очевидной.

Он вернулся.

После двух ночей ничегонеделания этот сукин сын действительно вернулся.

Моя рука опускается на крайний столик рядом со мной и хватает мясницкий нож, который я ношу с собой с тех пор, как он вломился в мой дом в последний раз. Оказалось, что мои камеры наблюдения бесполезны. Как только он ушел, я проверила их только для того, чтобы узнать, что они его не засекли.

Когда Дайя посмотрела на него, ее лицо осунулось, а глаза расширились от ужаса. Он соединил камеры. Взломал их и создал видимость, что ничего не происходит, пока он ходил по моему дому, пока я спала.

Она сказала, что он не только подключил камеры, но и сделал это так хорошо, что его невозможно было отследить. Единственная причина, по которой Дайя смогла прийти к такому выводу, заключается в том, что она знает, как работает технология, и сама делает то же самое на своей работе.

Этот парень опасен не только своими склонностями к насилию.

Я сжимаю ручку в кулаке и кладу ее на колени. Когда он приближается, мое сердце колотится в груди, повторяя каждый его шаг по направлению ко мне.

Я встаю и закрываю окно. Я не знаю, что именно делаю. Провоцирую его? Осмеливаюсь, чтобы он снова вошел в мой дом? Если он это сделает, у меня есть полное право защищаться.

Мужчина останавливается примерно в двадцати футах от меня, его лицо снова скрыто капюшоном. Он делает шаг вперед, как бы устраиваясь поудобнее, погружает руку в карман толстовки и достает что-то, чего я не вижу. И только потом я вижу, как он чиркает зажигалкой, выделяя свою невероятно острую линию челюсти и сигарету, торчащую изо рта. Он прикуривает сигарету, а затем пламя гаснет, оставляя лишь его силуэт в лунном свете и вишневый цвет.

Он смотрит.

И я смотрю в ответ.

Не отрываясь, я беру свой телефон с крайнего столика. Я послушала его и не стала звонить в полицию, когда он прислал мне ту поганую коробку с руками, но он не сказал, что я не могу позвонить им, когда он стоит в двадцати футах за моим окном.

Я опускаю глаза, чтобы разблокировать телефон, а когда поднимаю взгляд, мой большой палец замирает.

Лунный свет разливается по его силуэту. И с совершенной ясностью я вижу, как он медленно качает головой. Предупреждая меня не делать этого.

Я смотрю на свою входную дверь, страх проникает в мое тело с ужасающей скоростью. Она заперта, но он уже доказал, что это бесполезно. Я прикидываю расстояние между ним и дверью. Сколько времени ему понадобится, чтобы добежать до нее, прорваться и добраться до меня? Не менее тридцати секунд.

Этого времени достаточно, чтобы набрать 911 и сказать, что кто-то пытается причинить мне вред, верно? Но это будет бессмысленно. Полиции понадобится не меньше получаса, чтобы добраться до меня.

Словно услышав мои мысли, он делает несколько шагов ближе, его рука периодически вынимает сигарету изо рта, когда он делает затяжку.

Он… бросает мне вызов? Мой позвоночник выпрямляется, и раскаленная добела ярость заполняет мое зрение. Кем, черт возьми, этот парень себя возомнил?

Рыча под нос, я подбегаю к своей двери, отпираю ее и распахиваю настежь. Он поворачивает голову ко мне лицом, и на мгновение я чуть не теряю рассудок и не бегу обратно в дом.

Сжав позвоночник, я сердито топаю по ступенькам и бросаюсь к нему.

— Эй, придурок! Если ты не уберешься с моей территории, я вызову полицию.

Позже я спрошу Бога, почему он сделал меня такой, какая я есть, но сейчас все, что я могу сделать, это положить две руки ему на грудь и толкнуть, когда подойду достаточно близко. Я не позволяю себе фиксировать рельефные мышцы под его балахоном, потому что только психи сейчас сосредоточились бы на этом.

Огромный мужчина не отступает ни на дюйм.

Он не говорит. Или реагирует. И вообще ничего не делает.

Резкое, сердитое дыхание вырывается из моего носа, как у быка, пока я смотрю на человека в капюшоне. Я не вижу его лица, кроме нижней половины, но чувствую, как его глаза прожигают меня. Скоро мое тело будет тлеть, пока не останется только пепел, танцующий на холодном ветру.

— Чего ты хочешь от меня? — шиплю я, сжимая руки в кулаки, только чтобы унять дрожь. Все мое тело начало вибрировать от гнева и страха. Но также и отчего-то другого. Что-то настолько тревожное, что я отказываюсь дать этому имя.

Он не отвечает, но ухмыляется — медленный, греховный изгиб его губ, от которого по позвоночнику пробегают искры.

Неторопливо высунув язык, он облизывает нижнюю губу. Мои глаза фиксируются на этом движении. Это действие первобытное. Животное. И чертовски страшное.

Мое сердце начинает прокладывать себе путь в горло. Проглотив его, я сужаю глаза и открываю рот, чтобы крикнуть ему еще что-нибудь.

Но прежде чем я успеваю это сделать, он делает один шаг назад. И хотя я не могу этого видеть, я знаю, что он смотрит на меня. Затем он поворачивается и уходит.

Вот так просто.

Ни единого слова не было сказано. Ни одного объяснения. Ни даже безумного признания в том, что он хочет, чтобы мы были вместе или еще что-то в этом роде.

Ничего.

Я стою и смотрю на его удаляющуюся фигуру, возвращающуюся в тот портал из ада, из которого он выполз. Я смотрю, пока он не исчезает, и начинаю размышлять о том, действительно ли я сошла с ума, и все это мне привиделось.

Конечно, я не была бы настолько глупа, чтобы противостоять психопату. С тем самым психопатом, который отрезал человеку руки и оставил их на моем пороге.

Но именно это я и сделала. А он ничего не сделал в ответ, только облизнул губы, словно собираясь попировать на мне.

О нет, что если меня преследует второе пришествие Джеффри Дамера?

Сердце снова забилось в горле, я повернулась и бросилась обратно в дом, чувствуя, как краснеют мои щеки. И когда закрываю и запираю за собой дверь, я оглядываюсь на кресло-качалку, в котором сидела, и вижу нож, беспорядочно лежащий на полу, рядом с пуфиком.

Боже мой.

Я противостою психопатке и бросаю нож на пол, вместо того чтобы взять его с собой.

Боже, зачем ты сделал меня такой, какая я есть? В следующей жизни ты можешь не делать такую дерьмовую работу?

В награду за то, что я закончила свою рукопись и отправила ее редактору, мне можно побаловать себя хорошим расследованием убийства.

Дайя прислала еще записи, которые она нашла в базе данных полиции. С каждой минутой приходят письма с новыми подробностями. Большинство из них — это отчеты, написанные от руки людьми с отвратительным почерком.

А из-за неправильного обращения с местом преступления нам, по сути, не на что опираться.

Мой прадед упомянул в отчете, что она вела себя странно в течение нескольких месяцев, предшествовавших ее смерти.

Она была отстраненной. Не такой разговорчивой. Параноидальной. Она была раздражительной с бабушкой, и несколько раз опаздывала, не забирая ее из школы без объяснения причин.

Джиджи не хотела говорить об этом со своим мужем, что привело к нескольким ссорам между ними. В отчетах он признался, что их отношения ухудшались в течение последних двух лет. Он умолял Джиджи поговорить с ним об изменениях в ее поведении, но она утверждала, что ничего страшного не происходит.

Я часами изучаю записи Джиджи, ищу скрытые смыслы во всем, что она пишет. Искала записи, в которых она выражала страх и дискомфорт.

Но что бы ни напугало ее, оно напугало ее так сильно, что она даже не смогла выразить это словами.

Часть меня жалеет, что эти дневники не были найдены во время ее расследования. Возможно, я бы никогда не прочитала их, если бы они были найдены, но, может быть, тогда они смогли бы раскрыть ее дело.

Я вздохнула и провела руками по своим густым волосам. Мои плечи начинают гореть от сгорбленной позы, а глаза устали от всего прочитанного.

Головная боль расцветает в моих висках, ухудшая зрение, пока я не перестаю видеть и соображать.

Я откидываюсь в кресле-качалке и смотрю в окно.

Мой придушенный крик пронзает воздух, когда я вижу, что преследователь снова стоит на том же месте, что и раньше, и попыхивает своей дурацкой сигаретой. Прошло три дня с тех пор, как я столкнулась с ним, и с тех пор я нахожусь в состоянии повышенной готовности. Жду, когда он снова ворвется в дом и на этот раз войдет в мою комнату, пока я сплю.

Мое сердце бешено колотится в груди. В животе вспыхивает слабый жар, во рту пересыхает, когда жжение спускается между бедер.

Я прикована к креслу, задыхаясь от пьянящей смеси страха и возбуждения. Мои щеки горят от стыда, но чувство не проходит. Я должна закрыть шторы, сделать себе одолжение и прервать нашу молчаливую войну.

Но по какой-то непонятной причине я не могу заставить себя сдвинуться с места. Взять телефон и позвонить в полицию. Сделать что-нибудь, что могло бы классифицировать меня как умного и обладающего здравым смыслом человека.

Этих вещей не существует, пока я смотрю на него. Какие бы призраки ни обитали в этих стенах, они больше не имеют значения, когда на этой территории обитает нечто гораздо более опасное.

Как будто призраки услышали меня, сверху раздаются легкие шаги. Я поворачиваю голову и поднимаю глаза к потолку, следя за призрачными шагами, пока они не исчезают.

А когда я оборачиваюсь, мой преследователь оказывается на несколько футов ближе. Как будто ему интересно, на что я смотрю. Спрашивает, что могло отвлечь мое внимание от него.

Он гадает, не другой ли это мужчина, я уверена. Может быть, он думает, что Грейсон вернулся и занимает дом. Зовет меня и просит присоединиться к нему в моей постели, голый и твердый для меня.

Может быть, он даже думает, что мы только что трахались, и мои бедра все еще блестят от чужого семени.

Злит ли это его?

Конечно, злит. Он изуродовал и убил человека за то, что тот прикасался ко мне. Что бы он сделал с мужчиной за то, что тот трахнул меня?

Что бы он сделал со мной?

Неважно, что это очень далеко от истины. Тот факт, что эти мысли могут крутиться у него в голове и сводить его с ума, вызывает на моих губах легкую улыбку.

Просто чтобы подшутить над ним, я поворачиваю голову и делаю вид, что хочу что-то крикнуть.

— Что ты делаешь? — говорю я вслух, адресуя свои слова призраку, который никогда не ответит.

Оглянувшись на свою тень, я вижу, как он достает свой телефон, синий огонек теряется в глубине капюшона, пока он что-то рассматривает. Несколько секунд спустя он убирает его в карман, достает из пачки еще одну сигарету и прикуривает. Цепной курильщик. Мерзость.

Он остается здесь еще на пятнадцать минут. И все это время я почти не смотрю по сторонам. Это похоже почти на игру, а я всегда любила выигрывать.

Я благодарю Иисуса за, что мне не нужно ехать на это мероприятие, чтобы подписать книгу. Его проводит другой крупный автор романов, и, к счастью, это происходит в старом добром Сиэтле.

Тонкий слой пота покрывает мою кожу, когда я в последний раз смотрю на себя в зеркале.

— Ты проводила их миллион раз, подруга. У тебя все будет хорошо, — уверяет меня сзади Дайя. Я одета в красную блузку, которая хорошо демонстрирует мое тело, не выглядя слишком откровенно или неуместно, и рваные черные джинсы. Я накрасила губы и обула удобные клетчатые кеды.

Мои волосы цвета корицы завиты в свободные пляжные волны, завершая непринужденный, но шикарный образ. Обычно я не люблю наряжаться для таких мероприятий. Я весь день сижу на стуле, поэтому стараюсь выглядеть достаточно хорошо, чтобы сфотографироваться, а остальное оставляю на потом.

Я нюхаю подмышку, дважды проверяя, что мой дезодорант не солгал мне и борется с резкими запахами.

— Я знаю, но от этого они не становятся легче, — ворчу я.

— Как ты себя называешь? — спросила Дайя, бросив на меня косой взгляд.

Я вздыхаю.

— Мастер-манипулятор.

— Почему?

Я закатываю глаза.

— Потому что я манипулирую эмоциями людей своими словами, когда они читают мои книги, — ворчу я.

— Вот именно. Так что это все, что ты делаешь, только слова произносит твой рот, а не пальцы. Притворяйся, пока не получится, детка.

Я киваю головой, рассматривая свои подмышки в зеркале со всех сторон. Может, мой дезодорант и борется с неприятными запахами, но на блузке не было бирки с надписью, что она устойчива к пятнам.

Снова вздохнув, я опускаю руки.

— Дело не в том, что я не люблю встречаться со своими читателями, просто не очень хорошо себя чувствую в толпе и социальных ситуациях. Я слишком неловкая.

— Ты также отличный лжец. Это то, чем вы зарабатываете на жизнь. Просто улыбайся и притворяйся, что у тебя нет приступа паники.

Я снова закатываю глаза, хватая с кровати свою сумочку.

— Ты так здорово подбадриваешь, — сухо говорю я. Она фыркает в ответ.

Дайя не умеет подбадривать, и она это знает. В нашей дружбе она — логика, а я — эмоциональный человек. Она предлагает решения, а я предпочитаю валяться в своем ужасе и в тревоге и говорить об этом.

Похоже, я больше похожа на свою мать, чем думала.

Но я никогда не признаюсь в этом вслух.

Мероприятие, как обычно, прошло на ура. Каждый раз, когда я готовлюсь к этим мероприятиям, мне всегда не хочется уходить.

Возможность встретиться с другими друзьями-авторами и попытаться убежать со всеми их подписанными книгами, при этом безудержно смеясь, — вот что действительно приносит мне мир в жизни.

Что действительно приносит мне счастье, так это видеть множество улыбающихся лиц, жаждущих встретиться со мной и получить мои книги с автографом.

Я люблю свою карьеру профессионального манипулятора. Мне повезло, что я занимаюсь этим.

Я немного пьяна, мы поехали в бар после мероприятия, поэтому Дайя отвозит меня домой на моей машине. Мы смеемся и хихикаем над забавными моментами и даже сплетничаем о безумных драмах, которые всегда происходят в книжном сообществе.

Мы счастливы от того, что так хорошо провели время, но наши улыбки иссякают, когда она подъезжает к дому.

В эркере горит одинокий светильник. Я выключила весь свет, прежде чем мы уехали.

Я собираюсь выскочить из машины, но крепкая хватка Дайи, обхватившая мою руку, останавливает меня.

— Он все еще может быть там, — быстро говорит она, ее хватка становится почти болезненной.

— Лучше бы он, блядь, был там, — рычу я, вырывая свою руку из ее хватки. Я выскальзываю из машины, прежде чем Дайя снова попытается остановить меня, и направляюсь к поместью.

— Адди, остановись! Ты ведешь себя глупо.

Так и есть, но алкоголь только усилил мой гнев. Прежде чем Дайя успевает остановить меня, я отпираю входную дверь и врываюсь в дом.

Единственная лампочка горит над кухонной раковиной, слишком слабая, чтобы осветить фасад дома как следует.

Меня никто не ждет, поэтому я начинаю включать свет, чтобы уменьшить зловещий тон в воздухе.

— Выходи, урод! — кричу я, врываясь на кухню и хватая самый большой нож, который только могу найти. Когда я поворачиваюсь, Дайя стоит в дверях, оглядывая комнату с встревоженным выражением лица.

Я был так увлечена убийством этого ублюдка, что даже не удосужилась оглядеться.

Вся гостиная усыпана красными розами. Мой рот открывается, слова на языке запинаются и испаряются.

Я поворачиваюсь и вижу пустой стакан из-под виски, стоящий на стойке, на дне стакана — чуть алкоголя, а на краю — отчетливый след.

Рядом со стаканом лежит одинокая красная роза.

Мой расширенный взгляд сталкивается с взглядом Дайи. Все, что мы можем сделать, это просто потрясенно смотреть друг на друга.

Сердце замирает в горле, и я наконец произношу:

— Мне нужно проверить остальную часть дома.

— Адди, он все еще может быть здесь. Мы должны позвонить в полицию и уехать. Сейчас же.

Я прикусила губу, внутри меня боролись две стороны. Я хочу найти его, встретиться с ним лицом к лицу и несколько раз ударить его в глаз. Но я не могу подвергать Дайю еще большей опасности, чем уже подвергла. Я не могу продолжать вести себя глупо.

Смирившись, я киваю головой и следую за ней из поместья. Бодрящий воздух даже не проникает сквозь лед, оседающий в моих костях.

Что еще он сделал? Я рычу, когда понимаю, что он, вероятно, заходил в мою спальню. Потрогал мое нижнее белье. Может быть, даже украл его.

Голос оператора прорывается сквозь мои мысли. Я была настолько погружена в свои мысли, что не заметила, как Дайя вызвала полицию.

Она описывает ситуацию, и через несколько минут оператор отправляет офицера и сообщает, что ему понадобится двадцать минут, чтобы добраться до нас.

Я знаю, что преследователя здесь больше нет. Я уверена в этом до мозга костей. Но я надеюсь, что он преступник и находится в системе, тогда его ДНК из стакана с виски опознает его.

Но так же, как я знаю, что его здесь больше нет, и знаю, что поймать его тоже будет не так-то просто.

— Пойдем со мной домой сегодня вечером, — говорит Дайя. Мы обе устали и совершенно трезвы после двухчасового разговора с полицией.

Они обыскали дом, но его нигде не было. Они сняли отпечатки со стакана с виски, чтобы проверить, смогут ли они найти совпадение.

Я устала, поэтому киваю головой.

До ее дома двадцать минут езды, и хорошо, что я все это время следовала за ней, иначе могла бы потерять ориентацию и поехать неизвестно куда.

Дайя живет в причудливом доме в хорошем, тихом районе. Она припарковывает машину, и мы обе протискиваемся в дом.

Ее дом был бы довольно пустым, если бы не мебель и тысячи компьютеров повсюду. Она серьезно относится к своей работе, и хотя она мало говорит о ней, я знаю, что она имеет дело с довольно серьезными вопросами.

Она уже упоминала, что имеет дело с темной паутиной и торговлей людьми. И одного этого достаточно, чтобы у кого-то начались ночные кошмары.

Очевидно, ее босс строго следит за сохранением конфиденциальности деталей, но бывали случаи, когда Дайя выглядела более призрачной, чем поместье Парсонс.

Когда я спросила, что она получает от этого, она ответила, что спасает невинные жизни. Это было все, что мне нужно было услышать, чтобы понять, что Дайя — герой.

— Ты знаешь, где находится гостевая спальня, — говорит Дайя, лениво указывая пальцем в указанном направлении. — Хочешь, я составлю тебе компанию? Я уверена, что ты очень напугана.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Я люблю тебя за это, но, думаю, нам обоим сейчас просто нужно поспать, — говорю я.

Дайя кивает и, пожелав мне спокойной ночи, удаляется в свою комнату.

Я плюхаюсь на белое одеяло в ее гостевой спальне. Как и в остальной части ее дома, здесь довольно голо. Светло-голубые стены, украшенные несколькими океанскими картинами и белыми, марлевыми занавесками.

Мой взгляд зацепился за них.

Не на самих шторах, а на том, что между ними.

Второй раз за сегодняшний вечер сердце замирает в горле, пульсируя в голосовом аппарате и не давая мне издать ни звука.

За окном силуэт мужчины. Смотрит прямо на меня.

Я делаю шаг назад, готовая повернуться и позвать Дайю. Когда мой телефон пикает, я вздрагиваю, застывая на месте и почти задыхаясь от страха.

Не сводя глаз с мужчины, я достаю телефон из кармана и вижу новое текстовое сообщение.

Неизвестный: Тебе не понравились мои цветы?

Глава 12

Тень

— Вот еще одно видео, — говорит Джей по телефону, его голос торжественен. Я поднимаюсь с дивана и иду в свой кабинет.

Массив компьютерных экранов выстроился вдоль стола длиной в десять футов, и все остальные мои незаконные устройства здесь. Глушилки, маячки, кнопки, которые приводят в действие взрывчатку в разных местах, если кто-то меня предаст, и так далее.

Одна только эта комната стоит миллионы со всем тем дерьмом, которое у меня здесь есть.

Это и мое счастливое место, и мой живой кошмар.

Именно здесь я меняю мир к лучшему. Здесь я нахожу женщин и детей, которых нужно спасать, и одновременно становлюсь свидетелем пыток, которым их подвергают эти больные люди.

Для того чтобы проникнуть в здания строгого режима, спасти девочек и дать им убежище и безопасность вне сети, нужны деньги.

Большие корпорации платят мне немыслимые деньги за то, чтобы я взламывал системы их конкурентов по каким-то дурацким причинам, будь то конкуренция и желание узнать, что готовит другой, или судебный иск друг против друга и попытка найти информацию.

Мне плевать, какие у них проблемы друг с другом. Меня волнует только то, чтобы они получили то, для чего меня наняли.

В итоге кого-то богатого надувают, мой клиент получает огромную прибыль, а я собираю с него проценты. Это грязно, но я никогда не занимался тем, чтобы держать руки чистыми.

И это позволяет мне посвятить свою жизнь борьбе с торговлей людьми.

— Где? — рявкаю я, мои пальцы уже летают над клавиатурой.

— Уже зашифровано и отправлено на твою электронную почту.

Я разминаю мышцы, готовясь к чему-то такому, от чего стейк, который я только что съел, осядет в моем желудке, как потерпевший крушение корабль в океане.

Начинает играть видео, и, несмотря на инстинкты, кричащие мне, что этого делать не следует, я увеличиваю громкость, чтобы слышать.

Это зернистая видеозапись гребаного сатанинского ритуала. Тот, кто записывает, тяжело дышит, скорее всего, от риска быть пойманным за чем-то чрезвычайно опасным.

Четверо мужчин в одеяниях стоят над каменной плитой, к которой привязан корчащийся маленький мальчик.

Он снова и снова кричит, чтобы его отпустили. Его маленький голос срывается, когда он зовет на помощь.

Я провожу рукой по лицу, когда они вонзают изогнутый нож ему в грудь. Они наполняют металлические кубки его кровью и выпивают всю чашу одним глотком.

Я заставляю себя смотреть и терпеть боль вместе с этим мальчиком. Потому что, хотя этой невинной души больше нет, это не значит, что я не сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться справедливости для него.

Когда видео заканчивается, мне приходится отвернуться и дышать через позывы к рвоте.

— Зи? — Я забыл, что Джей вообще разговаривает со мной по телефону.

— Да? — отвечаю я, мой голос хриплый и едва слышный.

— Я… я не мог смотреть это, чувак. Я не смог этого сделать.

Я закрываю глаза и глубоко дышу.

— Все в порядке, — говорю я. — Тебе и не нужно.

Джей знает, как тяжело я воспринимаю такие вещи, но он также знает, что я отказываюсь от них отворачиваться. Так поступает большинство людей, когда речь заходит о торговле людьми. Все знают, что она существует, и большинство обучают себя тому, как ее избежать, но они не могут смотреть, когда дело доходит до реальности. Не могут слушать. Не видят разврата. Потому что если они не будут смотреть, то смогут вернуться к своей обычной жизни и жить дальше, как будто здесь нет тысяч людей, умирающих каждый день.

Джей не из таких людей, он делает все, что может. Но у него также нет на это сил, и я не могу его винить.

Потому что у меня тоже нет. И если честно, люди, которые занимаются этим, — это те, кто торгует ими и совершает преступления.

— Это те четверо, которых мы отслеживали? — спрашиваю я.

Джей вздыхает.

— Нет, Марк был замечен в ресторане вчера вечером со своей женой во время, указанного на видео. Похоже, это разные мужчины, но они не поддаются идентификации. Полагаю, они проводят ритуал только один раз.

Я киваю головой, мой разум мечется, пытаясь понять, что, черт возьми, я собираюсь делать.

Около шести месяцев назад в темную паутину просочилось видео, на котором четверо мужчин в черных одеждах проводят ритуал над маленькой девочкой. Я не уверен, было ли это высокомерием или чем-то еще, но мужчины держали свои капюшоны опущенными, не беспокоясь о том, что зрители видят, кто они такие.

Даже с учетом низкого качества видео и тусклого освещения я смог сразу их опознать.

Сенаторы Марк Сайнбург, Миллер Форман, Джек Бэрд и Роберт Фишер.

Они окружили маленькую девочку на цементной плите, закололи ее, а затем выпили ее кровь. Девочка была еще жива, извивалась и кричала во всю силу своих легких, пока мужчины скандировали вокруг нее.

Тот же самый ритуал, через который только что прошел маленький мальчик, все еще крутится на экране моего компьютера. Только в этом случае четверо мужчин, окружающих маленького мальчика, надели на головы высокие остроконечные капюшоны, скрывающие их личности.

Я уже чувствую, как снова погружаюсь в ту черную дыру, из которой полгода назад мне понадобились недели, чтобы выползти. Это привело меня в одно из самых темных мест в голове, в которых я когда-либо был.

Я заперся в комнате и не выходил оттуда в течение двадцати шести часов после просмотра того первого видео. Физически не мог продолжать жить обычной жизнью, зная, что это делают с детьми.

Эта беспомощность росла по мере того, как я изучал темную паутину и находил тысячи видеозаписей, на которых родители насилуют своих собственных детей. Наряду с миллионами других видео с пытками, каннибализмом и даже некрофилией. Многие из этих видео происходят в «красных комнатах», где покупатели могут указать, как именно они хотят, чтобы жертву пытали, насиловали и убивали.

И это только те, в которых участвуют дети.

Именно эти видео и подтолкнули меня к созданию Z пять лет назад. С детства у меня была тяга к компьютерным наукам, и мои навыки превзошли даже лучших хакеров в правительственных организациях.

Я оказался в темной паутине и наткнулся на эти видео совершенно случайно. Но это изменило мою гребаную жизнь.

С тех пор я не могу спать. Знать, что больные люди платят за то, что сотни тысяч детей подвергаются таким вещам. Еще хуже знать, что люди, совершающие эти действия, делают это как ради собственного удовольствия, так и ради денежной выгоды.

И что столько же женщин и детей продолжают пропадать каждый день, чтобы их подвергали таким же вещам.

С тех пор я сделал своей миссией найти и убить их всех. На данный момент я убил сотни людей. Нахожу хищников, у меня есть стопроцентные доказательства их причастности к торговле людьми.

Теперь я собираюсь пройти свой путь через правительство, начав с четырех политиков из первого видео, а затем пройдя через всех остальных.

Я точно знаю, где они живут. Что они едят, где спят, гадят и работают. Но к чему они меня не привели, так это к месту проведения этих ритуалов.

И каждый день, который проходит без этой информации, эти ритуалы будут проводиться все чаще.

— Мы узнали IP-адрес того, кто слил видео? — спрашиваю я Джея, хотя уже знаю ответ.

— Нет, они замели следы. Тот, кто слил видео, знал, что делал, — отвечает Джей. Я снова сворачиваю шею, стискивая зубы от вспыхнувшей боли, исходящей от напряженных мышц.

Больше всего на свете мне хотелось бы почувствовать, как руки моего маленького мышонка разрабатывают почти вечные узлы на моей шее и плечах. Но пройдет немного времени, прежде чем она согласится на это.

— Хорошо, я посмотрю, что смогу узнать из этого нового видео, — говорю я, прежде чем завершить разговор.

Черт. Мне нужно выпить.

А у моей маленькой мышки, оказывается, дома есть бутылка моего любимого виски.

На моей шее поселяется леденящий холод. Я шиплю сквозь зубы и поворачиваю голову, убежденный, что кто-то стоит у меня за спиной. Но никого нет, несмотря на постоянный холод, окружающий меня как густой туман.

Я уже пережил несколько необъяснимых вещей, пока бродил по поместью Парсонс.

Но какой бы призрак ни забрался ко мне в задницу, он чертовски не вовремя.

— Отвали, — пробормотал я сквозь стиснутые зубы, разворачиваясь обратно. Удивительно, но оно отступает. Что бы это ни было.

И я возвращаюсь к бездумному разглядыванию своего стакана с виски.

Этот виски божественен. Цитрусовый привкус остается на языке, когда я потягиваю из хрустального стакана. Аделайн спит наверху, не подозревая, что я нахожусь здесь, пью ее виски и терзаюсь в осином гнезде, жужжащем в моем черепе.

Двое моих сотрудников установили системы безопасности во всем ее доме, неосознанно, чтобы не пустить своего босса. Я, по сути, изобрел эти системы, так что более чем способен снять их с охраны одним щелчком своего телефона.

Вначале я просто взламывал ее замки, чтобы попасть внутрь, а после ухода чинил их. Единственный хищник, которого я пущу в ее дом, — это я сам. Несмотря на ее дерьмовые замки, я бы никогда не оставил ее беззащитной.

Я почувствовал облегчение, когда она установила систему безопасности, даже если она была предназначена для того, чтобы не пускать меня. Преодоление этих барьеров — это еще один урок, который нужно преподать. В конце концов, она поймет, что не может отгородиться от меня так же, как не может трахаться с другим мужчиной.

Она пыталась убедить меня в этом на днях, но при одном взгляде на ее камеры я понял, что она блефует. Пытается вывести меня из себя. Это почти сработало, пока я не вспомнил, что не тороплюсь с ней.

Вначале я так старался забыть ее. Я пытался убежать. Но я не мог выбросить ее из головы. Я шел домой из того книжного магазина и пытался уговорить себя. Но чем больше я пытался убедить зверя внутри себя оставить ее в покое, тем сильнее он бушевал.

И как только я начал изучать ее жизнь, раскапывая все, что мог найти, одержимость только усилилась. Она превратилась в неоперабельную опухоль мозга, которая беспокоит меня каждую свободную минуту моей жизни.

Иногда мне кажется, что если я попытаюсь вырезать ее из себя, то не переживу этого.

Сделав еще один глоток виски, я кручу красную розу между большим и указательным пальцами, капля крови скапливается в том месте, где меня уколол шип. Не обращая на них внимания, я продолжаю перекатывать опасный стебель между пальцами, вихрь гнева и тревоги закручивается в моем животе.

В этот самый момент пытают детей. В эту секунду, в эту миллисекунду, пока я сижу здесь и пью виски из хрустального бокала.

Прямо сейчас детей приносят в жертву. Убивают. Калечат. Насилуют. Убивают. В то время как садистские ублюдки кружат вокруг них и пьют кровь из их тел.

Мой телефон лежит на острове, на экране горит гротескное видео, которое проигрывается по кругу.

Я не могу перестать смотреть его — вернее, перестать мучить себя. Это небольшая цена за абсолютный ужас, от которого страдал этот бедный ребенок. Моя потребность найти место, где проводятся эти ритуалы, становится все глубже, и это сводит меня с ума.

В данный момент я ничего не могу сделать. Я попытался отследить источник видео, но кто бы их ни сливал, он сделал свою домашнюю работу. Никаких совпадений, и я чувствую себя совершенно бессильным.

Я могу быть лучшим, но у технологии есть ограничения. Я научился гнуть и выуживать информацию практически из ничего, но иногда следов не существует. Цифры просто не находятся.

Мои мысли устремляются вниз по спирали, как янтарная жидкость, скользящая по моему горлу.

Я сильнее прокручиваю розу в пальцах — быстрее. Острые шипы вонзаются в мою плоть. Небольшая боль дает мне подобие разрядки.

Иногда, наблюдая за пытками, через которые проходят эти дети, мне хочется разрезать свою собственную кожу и почувствовать боль вместе с ними. Я хочу облегчить их боль, создавая свою собственную. Может быть, если я буду истекать кровью на алтаре рядом с ними, они не будут чувствовать себя такими чертовски одинокими.

Но я не хочу. Это желание беспочвенно, и я признаю это. Я понимаю, что мне нужно быть сильным, а не ослабленным от потери крови и моего психического состояния, висящего на волоске.

Если я собираюсь спасти этих детей и уничтожить торговлю, то мне нужно быть на высоте. Им нужно, чтобы я был сильным и способным, потому что они не могут быть такими.

Видео перезапускается. Я рычу, крики мальчика возобновляются, заполняя безмолвное пространство вокруг меня.

Я внимательно изучал видео, как и в прошлый раз, в поисках хоть какой-нибудь зацепки. Но ничего не смог обнаружить. Ничего существенного, что могло бы привести меня к тому, где именно происходят эти ритуалы.

Просто четыре человека в черных одеждах, окружающие каменную плиту. Насколько я могу судить, вся местность выложена камнем, имитируя своего рода пещеру.

Но я не настолько глуп, чтобы поверить, что эти люди нашли какую-то пещеру в горах, чтобы скрыться в ней. Это рукотворная пещера, где-то глубоко в подполье Сиэтла. Место, на которое не может случайно наткнуться ни один случайный гражданин.

Причина, по которой я переехал в Сиэтл шесть месяцев назад, была из-за этого подземелья. Изначально я родился и вырос в Калифорнии. Но когда просочилось первое видео, я смог получить пинг с IP-адреса человека, который показал, что Сиэтл был первоначальным местом.

Они не повторили ошибку дважды.

Эта работа дает мне свободу жить там, где я хочу, поэтому мне понадобился всего один день, чтобы решиться на переезд в Вашингтон, где я смогу найти эту дыру и уничтожить ее.

И в такие моменты, когда я нахожусь на самом дне, я не могу не чувствовать, что это также изменило мою жизнь в лучшую сторону. В конце концов, это привело меня к Аделайн.

Моя голова низко опускается на плечи, напряжение пронизывает все мои изможденные мышцы.

Черное облако, окружающее меня, темнеет, засасывая меня еще глубже, когда видео снова зацикливается. Я сворачиваю розу, крепко сжимая ее в кулаке. Моя рука дрожит от боли и силы, с которой я сжимаю цветок.

Я продолжаю мять его до тех пор, пока от него не останутся лишь сморщенные лепестки и раздавленный стебель, окрашенный кровью, вытекающей из моей руки.

Я стискиваю зубы, едва сдерживая горестный вопль, который грозит сорваться с моих губ.

Это — разрушение того, что я делаю.

Иногда с этим трудно жить. Иногда я едва могу стоять под тяжестью этого жестокого мира, лежащего на моих плечах.

Но я знаю, что если я этого не сделаю, моя жизнь будет бесполезной, а те дети погибнут зря.

Глава 13

Манипулятор

— Я только что получила первую рукопись для редактирования, — говорю я Мариетте по телефону. — Я начну работать над ними сегодня вечером.

— Прекрасно, дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится, — говорит она.

Я иду по тускло освещенному коридору в сторону своей комнаты, когда вспышка движения привлекает мое внимание. Я замираю, мой палец только нажимает на красную кнопку, когда я вижу, как женщина исчезает через чердачную дверь.

Улыбка появляется на моем лице прежде, чем я успеваю ее остановить.

За все годы, что я живу в этом доме, я видела призраков всего несколько раз. Чаще слышала голоса, шаги, хлопанье дверей и чувствовала ледяные сквозняки, но редко что-то визуальное.

Но я знаю, что только что видела.

Женщину в белом платье с тугими белокурыми локонами. Я не видела ее лица, но есть четкое ощущение, что это была Джиджи.

Чуть не выронив телефон, я бегу по коридору и распахиваю дверь на чердак. На лестнице царит кромешная тьма, и в глубине души у меня щекочет нервы, но это меня не останавливает.

Я включаю фонарик на телефоне и быстро поднимаюсь по лестнице. Тяжелый груз предчувствия давит на мои плечи, но я преодолеваю его. Кто бы это ни был, он хотел, чтобы я что-то увидела. Я дрожу от этого чувства, как от страха, так и от восторга.

Как только ступаю на землю, мне кажется, что я дышу водой. Воздух здесь удушливый и тяжелый, пропитанный негативом.

Такое ощущение, что что-то темное поглотило это пространство. И я ему здесь не нравлюсь. Я чувствую, как оно смотрит на меня со всех сторон.

Где-то здесь наверху горит одинокая лампочка, к которой привязана длинная нить. Я поворачиваю фонарик вокруг, пока не замечаю веревку.

Она раскачивается взад-вперед на чердаке, где нет вентиляции и где атмосфера кажется более плотной, чем в лесу за пределами этого поместья.

Я бросаюсь туда, хватаю раскачивающуюся струну и дергаю за нее, нажимая на лампочку. Сквозь тишину прорывается жужжащий звук, добавляя дополнительную ноту жути.

Я прищуриваю глаза, готовясь увидеть какого-нибудь страшного монстра, прячущегося в углу, но наверху ничего нет.

По крайней мере, я ничего не вижу.

— Почему ты привела меня сюда, Джиджи? — спрашиваю я вслух, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, что я могу здесь увидеть.

Конечно, я не получаю ответа. Это никогда не бывает так просто.

Мой взгляд прослеживает каждый пыльный предмет, загромождающий пространство. Я очень не хотела подниматься сюда и даже отказалась от ремонта этого помещения. Не знаю, что это было, но я чувствовала, что если сделаю это, то что-то злое вырвется наружу.

У меня и так достаточно монстров, преследующих меня.

В углу стоит старое, треснувшее зеркало, над которым частично висит белая простыня. Я стараюсь не смотреть в него любой ценой. Я люблю бояться, но у меня нет никакого желания видеть в зеркале демона, стоящего у меня за спиной.

По всему помещению разбросано множество пыльных коробок и ящиков. Это довольно большая комната, поэтому здесь есть куда заглянуть.

Засунув телефон в карман, я делаю глубокий вдох, чувствуя себя так, будто только что наполнила легкие токсичными отходами. Затем подхожу к одному из ящиков и начинаю искать.

Они покрыты паутиной, и я почти подумываю о том, чтобы спуститься на нижний этаж и найти пару перчаток. Но не хочу останавливаться, если уже решилась. Я могу убедить себя не возвращаться наверх, когда перестану делить пространство с чем-то вредоносным.

Не обращая внимания на пауков, разбегающихся от коробок, я продолжаю искать. Все, что нахожу, это старая одежда, обувь, безделушки и безделушки.

Ничего важного, но, возможно, некоторые из этих вещей могут оказаться ценными.

Сзади раздается громкий удар, и на этот раз я громко кричу. Эхо моего крика раздается, когда я поворачиваюсь лицом к тому, кто издал этот звук.

Там нет ничего, кроме болтающейся деревянной доски, держащейся на одном гвозде. Весь чердак состоит из деревянных досок, большинство из которых сгнили и погрызены мышами. Там, где когда-то была деревянная доска, — бездонная черная дыра.

— Ты хочешь, чтобы я сунула туда руку, не так ли? — сухо говорю я, оглядываясь вокруг, чтобы увидеть еще один намек на Джиджи. Но все еще не смотрю в это гребаное зеркало.

Прикрыв рукой колотящееся сердце, я осторожно подхожу к все еще качающемуся дереву. Схватив телефон и, снова включив фонарик, я направляю его в отверстие.

Это платформа, а в глубине дыры выглядывают два куска смятой бумаги.

Я стону вслух.

— Черт, ты действительно собираешься заставить меня засунуть туда руку?

Обычно жуки меня не пугают. В этом мире не так много вещей, которые действительно пугают меня до глубины души. Но это не значит, что мне нравится совать руку в кишащую жуками дыру. Более того, я не удивлюсь, если какая-нибудь негативная энергия, обитающая здесь, решит поиздеваться надо мной и схватит мою руку.

Могу признаться, что тогда я бы, наверное, немного описалась.

Вздохнув, я погружаю руку внутрь, выхватываю бумаги и вырываю руку, и все это менее чем за секунду.

Я почти открываю рот, чтобы позлорадствовать, но решаю, что лучше ничего не злить, когда мы живем в одном доме.

Я поворачиваюсь, подбегаю к шнуру, выключаю свет и мчусь вниз по лестнице, словно за мной гонится девушка из «Звонк».

Захлопнув дверь на чердак, я глубоко вдыхаю очищенный воздух. Здесь намного светлее. Такое ощущение, что весь дом рухнул на меня, а я только что выползла из-под него.

Я разглаживаю бумаги, щуря глаза, чтобы разобрать аккуратные каракули на первой из них.

Я сделал то, что мне сказали сделать. Потому что если бы я этого не сделал, знаю, кто был бы следующим. Так что это мое признание. Я помог ему скрыть ее убийство. Мне очень жаль.

Мое сердце учащается, когда я перечитываю записку снова и снова. Кто бы это ни написал, он говорит об убийстве Джиджи. Должно быть, так и есть. Кто помог ему скрыть убийство? Кто он?

Переключившись на другую записку, я только через секунду понимаю, что это страница, вырванная из ее дневника. Я торжествующе улыбаюсь, но улыбка быстро сходит на нет, когда я читаю беспорядочные слова.

Я должна быть быстрой, он сказал, что уже в пути, и я в ужасе. Если побегу, он меня поймает, поэтому я пишу эту записку в надежде, что кто-нибудь ее найдет. Если со мной что-то случится, Джон, это будет…

На этом записка заканчивается, даже не дописав последнее слово. Мой рот открывается в шоке, и я смотрю на нее в полном недоверии.

— Ты издеваешься надо мной, Джиджи! Ты оставила это там? Это то, что ты хотела мне показать? Записку, где ты собираешься сказать, кто это, НО НЕ СКАЗАЛА? — Я заканчиваю свою тираду громким криком, топая ногой и широко разводя руками.

Конечно, она не отвечает мне.

Резко зарычав, я топаю в спальню и захлопываю дверь.

Теперь я злюсь на нее. Ей лучше сюда не заходить, иначе я ее тут же вышвырну обратно.

Он снова снаружи. Наблюдает за мной, ярко-красная вишня вспыхивает в лунном свете.

Я снова смотрю на него. Знакомые нити страха крепко держат меня в своих тисках. Но в то же время, кирпичи оседают в моем желудке, опускаясь все ниже.

Я жую губу, размышляя, стоит ли мне снова с ним столкнуться или нет. Поднять трубку и сообщить о нем, было бы логичнее всего.

Но полиция ничего не сможет сделать. Пока они приедут, он уже уедет.

И что толку от заявления в полицию, если они пропадут, как в прошлый раз? С его очевидными навыками взлома и проникновения, не говоря уже о навыках взлома, он явно что-то подделывает. Но, возможно, это не имеет значения. Шериф Уолтерс знает, что у меня есть преследователь, несмотря на то, что он сказал, что у них нет никаких записей об этом.

Может, это еще одна причина для звонка.

Возможно, он планирует убить меня прямо сейчас, как убил преследователь Джиджи. Я перечитала ту записку и прочесала ее дневники за последние три ночи, но пока не увидела никаких доказательств того, что убийцей был ее преследователь.

Но я уверена, что права.

Глядя на него, я беру телефон, встаю прямо перед окном и прикладываю трубку к уху. Я даже еще не набрала номер полиции; просто хочу посмотреть, что он будет делать.

Потому что, очевидно, со мной что-то не так.

Я играю с огнем. Чем больше я провоцирую его, тем больше вероятность, что он придет за мной. Но не могу остановить себя. Я не могу остановить острое возбуждение, которое испытываю каждый раз, когда отталкиваю его.

Это так же увлекательно, как и глупо.

Я не вижу его лица под глубоким капюшоном, но знаю, что он улыбается мне. Знание этого не вызывает у меня должной реакции. Я должна быть отвращена. Я должна испугаться. Наверное, я боюсь, но на самом деле чувствую желание улыбнуться в ответ.

Телефон звонит мне в ухо. Вскинув брови, я нерешительно отвожу телефон от уха и смотрю на входящее сообщение.

Неизвестный: Я должен поверить, что ты разговариваешь по телефону с полицией? Я думаю, что мой маленький мышонок — лжец.

О, нет, это не так.

Я сердито набираю ответ на свое сообщение.

Я: Хочешь выяснить?

Неизвестный: Да, вообще-то, хочу. И с удовольствием накажу тебя за это позже.

Мои пальцы замирают над буквами. Последнее наказание было ужасным и тошнотворным.

Я: Что, дальше ты будешь посылать мне пальцы на ногах?

Неизвестный: Зависит от того, будешь ли ты все еще притворяться, что трахаешься с другими парнями? Или ты предпочитаешь снова кричать на призраков в своем доме?

Я поднимаю голову и смотрю в глубину его капюшона. Его телефон лежит у него в руке, ожидая моего ответа. Освещение телефона установлено на низком уровне, тусклое свечение отбрасывает достаточно света, чтобы показать мне его злобно острую линию челюсти и часть ухмыляющихся губ.

Я поднимаю руку и подбрасываю ему птичку.

Я: Пошел ты, придурок.

В ответ его большой палец начинает двигаться, а улыбка становится шире.

Неизвестный: Я так и планирую.

Я рычу от его наглости. Черта с два он меня трахнет.

Я: Если ты подойдешь ко мне, я тебя зарежу. Я вызову полицию, если ты сейчас же не уйдешь.

Неизвестный: Так сделай это, мышонок.

Я не могу понять, говорит ли он мне зарезать его или позвонить. Я с удовольствием сделаю и то, и другое. Мне не нравится его намек на то, что я — мышка, а он — кот. Это значит, что он охотится на меня. А я меньше всего хочу, чтобы на меня охотились.

Черт. Я колеблюсь. Мне нужно позвонить в полицию. Я должна. Но я не могу убедить свои пальцы пошевелиться. Он бросает мне вызов, и я ненавижу то, что боюсь узнать, что он сделает, если я это сделаю. Ненавижу, что хочу этого.

Сердце колотится, я набираю цифры. Он внимательно наблюдает за мной, пока я нажимаю кнопку вызова и подношу телефон к уху.

— 911, что у вас случилось?

Я глубоко вдыхаю.

— Меня преследует мужчина. Он вломился в мой дом неделю назад. А сейчас он стоит снаружи и наблюдает за мной.

— Он стоит снаружи прямо сейчас? — спрашивает оператор. Я слышу, как на заднем плане набирается текст, сопровождаемый чавканьем ее жвачки.

— Да, — шепчу я.

— Мэм, он что-нибудь делает? Есть ли у него при себе какое-нибудь оружие? — спрашивает она.

— Нет, насколько я знаю. Вы можете послать кого-нибудь?

Опять печатает.

— Какой у вас адрес, мэм?

Я называю ей адрес. Она задает еще несколько бессмысленных вопросов и сообщает, что патрульная машина в пяти минутах езды. Она просит меня оставаться на телефоне, но я не отвечаю.

Я отключаю телефон. Моя маленькая тень не собирается оставаться здесь достаточно долго, чтобы полиция появилась и поймала его. Он исчезнет в лесу, из которого вышел, и его никогда не найдут. Я знаю это.

Я не вижу его глаз, но все равно встречаю его взгляд. Улыбнувшись напоследок, он быстро набирает сообщение. Мой телефон пикает, но я не сразу смотрю на него.

Я слишком напугана.

И без всякого беспокойства в этом гребаном мире он медленно поворачивается и уходит. Тьма тянется к нему и хватает его, поглощая в свои глубины, пока он не исчезает совсем.

Когда появляется машина, я уже хочу, чтобы он ушел. По причинам, которые я не могу объяснить, жалею, что вызвала полицию. Я просто… хочу, чтобы он ушел.

Полицейский — полноватый мужчина с короткими светлыми волосами и грубым лицом. Он выглядит так, будто хочет быть где угодно, только не здесь.

Я чувствую себя точно так же.

— Что здесь происходит, мэм? — спрашивает он, пыхтя и отдуваясь, поднимаясь на крыльцо.

— За моим окном был мужчина, — коротко отвечаю я.

— О-хорошо, — говорит он, протягивая «О». — Такое уже случалось?

Я говорю ему, что подала несколько заявлений в полицию, которые не нашли подтверждения, но этот человек приходил и вламывался в мой дом в течение последних нескольких месяцев. Рассказав о предыдущих случаях, он достает блокнот и начинает писать заявление.

— Вы сказали, что вас зовут Аделайн Рейли, верно?

— Да.

Он делает паузу и смотрит на меня, как будто видит другого человека.

— Это не у вас с крыльца пропал Арчибальд Талаверр? — спрашивает он, оглядывая меня с ног до головы и на секунду задерживаясь на моей груди, как будто мои сиськи должны дать ему ответ.

— Да, — вырывается у меня, нарастает нетерпение.

Он хмыкает в ответ и возвращается к написанию отчета.

— Думаешь, это был один и тот же парень?

— Было бы очень хреново, если бы это был не он, — бормочу я. Когда коп просто смотрит на меня боковым зрением, я вздыхаю. — Да, думаю.

После этого он перестает писать и задает мне еще несколько обычных вопросов. Есть ли у вас описание, знаете ли вы, кем он может быть, и так далее. Я сообщаю ему всю имеющуюся у меня информацию, кроме самой важной.

Я не говорю ему о текстовых сообщениях. Не знаю почему, но они кажутся… личными. Это чертовски глупо. Бессмысленно, но я не могу заставить себя ничего сказать. Полицейский уходит, не получив абсолютно никакой полезной информации. Но он все равно уходит с полицейским отчетом, и это главное.

Только после того, как я принимаю горячий душ и ложусь в постель, я читаю его сообщение.

Неизвестный: Чем больше ты меня не слушаешься, тем суровее твое наказание.

— Я найду этого маленького мудака, — гневно заявляет Дайя, практически хлопая по клавишам своего ноутбука, пока набирает, бог знает что. Я только что закончила рассказывать ей подробности прошлой ночи.

Я делаю глоток своего напитка. Этого недостаточно, поэтому я делаю еще один. И в итоге выпиваю весь.

Мы обе занимаемся своими делами, но она не хотела оставлять меня одну в доме теперь, когда моя тень начала больше взаимодействовать.

— Член и мудак — это одно и то же, — говорю я. Она поднимает глаза, и на ее лице отражаются мои мысли, возникшие вчера вечером. Что с тобой не так?

Я пожимаю плечом.

— Я просто говорю. Ты только что назвала его маленьким хреном.

Она закатывает глаза, игнорирует меня и снова начинает печатать на своем ноутбуке. Наверное, что-то взламывает. Хотя я не могу представить, что она может взламывать. Лучше бы это был не мой телефон. У меня там есть обнаженные фотографии.

Мое лицо бледнеет. О, Боже, что если он взломает его и найдет их? Я в спешке беру телефон, удаляю все до единой пикантной фотографии, а затем удаляю их второй раз из папки «Корзина».

Часть моей тревоги ослабевает, но не вся. Он мог уже взломать его, насколько я знаю.

Теперь я буду думать об этом всю оставшуюся жизнь.

Заметив мой внутренний кризис, Дайя обращает на меня внимание, ее брови озабоченно прищурены.

— Ты в порядке, девочка?

Я прочистила горло.

— Насколько вероятно, что он может взломать мой телефон и найти мои фотографии? — У нее дергается губа, и я в двух секундах от того, чтобы смахнуть ее с лица.

— Малышка, этот мужчина, наверное, уже тысячу раз видел, как ты раздеваешься в своей комнате.

Мои глаза расширяются еще больше, я еще не думала об этом.

— Боже мой!

— Почему ты спрашиваешь? — спрашивает Дайя, ее голос полон подозрений.

Я сворачиваю губы вместе, раздумывая. На данный момент единственное, что удерживает меня от того, чтобы рассказать Дайе о сообщениях, — это ее грядущий гнев.

Наконец, набравшись смелости, я поспешно спрашиваю:

— Ты сможешь отследить неизвестный номер?

Ее глаза косят.

— Он писал тебе с такого номера?

Меня охватывает стыд. Я должна была рассказать ей об этом раньше, но у меня была странная защитная потребность держать эти сообщения при себе, как и в случае с полицейским. Теперь я понимаю, как это глупо, когда Дайя — один из лучших хакеров в мире. По крайней мере, так она говорит.

Я покорно киваю и протягиваю ей телефон, нить уже натянута. Она выхватывает его у меня из рук, бросая на меня горячий взгляд, и читает их.

Ее глаза возвращаются к моим, огонь лижет ее зрачки.

— Ты только сейчас показала мне их? — простонала она.

— Я знаю, я глупая сука. Я просто… Я не знаю, Дайя. Честное слово, не знаю. Ты можешь их отследить?

— Я еще не простила тебя, но дай мне посмотреть.

Я не беспокоюсь о ее гневе. Дайя может быть укушена змеей и тут же простит ее. Сейчас она просто играет в недотрогу.

На ее лице появляется выражение, похожее на разочарование. Ее губы кривятся, и по мере того, как проходят секунды, ее хмурый взгляд становится все глубже. Она наклоняется ближе к экрану, продолжая печатать со скоростью — миля в секунду.

Через несколько минут она ударяет ладонями по граниту и откидывается назад, на ее лице появляется явный гнев.

— Невозможно отследить, — это все, что она говорит.

Мое беспокойство возвращается.

— Итак, этот человек может взломать мои камеры безопасности, обходить их, а также может писать мне смс с неотслеживаемого номера. Это значит, что он, вероятно, взломал мой телефон и получил мои обнаженные фотографии.

Она смотрит на меня, и я уже знаю ответ.

— Это возможно, — говорит она, хотя ее тон говорит о том, что это вполне вероятно.

Я опускаю голову к ноутбуку, уверенно нажимая на кучу клавиш, но сейчас мне все равно. У этого жуткого чувака потенциально есть мои обнаженные фотографии. Хуже того, у него, вероятно, есть видеозапись, на которой я голая. Полагаю, это не самое худшее, что может случиться в мире — мое тело прекрасно. Но я точно буду в ужасе, если они попадут в сеть.

Что, если он использует их для шантажа? Никогда не думала, что подумаю такое, но, надеюсь, он слишком одержим мной, чтобы слить их. Он уже доказал, что он очень собственник. Если другой мужчина не может даже прикоснуться к моему бедру без того, чтобы ему не отрубили руки, то, конечно, он не станет показывать миру мое обнаженное тело?

— Ты удалила их? — Я киваю, ударяясь лбом о клавиши. И морщусь от шума. Если не остановлюсь, моя большая голова испортит мой ноутбук.

Я поднимаю голову, беру стакан Дайи с водкой и ананасовым соком и начинаю пить. Она не жалуется. На самом деле, она опрокидывает всю бутылку водки.

— Не зацикливайся на этом. Если он еще ничего не сказал о них, то велика вероятность, что у него их нет.

Ее слова мало помогают мне, но я все равно ценю ее слова.

— Кому ты вообще посылала свои обнаженные фотографии? — спрашивает она, выхватывая бутылку водки из моих рук после того, как я делаю большой глоток.

— Я не посылал обнаженку с тех пор, как мне исполнилось двадцать. Я снимаю обнаженку, потому что мне нравится мое тело и я хочу смотреть на него весь день.

Дайя смеется.

— Я чертовски люблю тебя.

К сожалению, она может быть не единственной.

Ее телефон загорается. Инстинктивно я бросаю взгляд на экран, но мое внимание привлекает то, что она выхватывает его, как будто телефон загорелся.

Я вскидываю бровь, наблюдая, как она нервно смотрит на меня.

— Ты не прощаешь мне секреты, но сама делаешь то же самое, — сухо констатирую я.

Она сдувается, теперь она похожа на собаку, которую поймали с туалетной бумагой во рту.

— Я не хотела тебя волновать, — бормочет она.

— Почему, — рявкаю я, протягивая руку за телефоном. Она стонет, убирая его еще дальше в грудь.

— Люк… он писал мне, — начинает она. Мои глаза расширяются, в них появляется тревога.

— Пишет тебе о чем? Просто чтобы снова переспать?

Медленно, она качает головой.

— Он доставал меня насчет тебя и того, что произошло той ночью с Арчем. Я рассказала ему то, что ты рассказал полиции. Что кто-то стучал в дверь, и после этого он пропал. Думаю, он пытается выяснить, кто это мог быть.

— Черт, — ругаюсь я, уронив голову на руки.

— Очевидно, Макс впал в ярость, — признается она со вздохом. — Умер не только его лучший друг, но и вся семья. Они этого не говорили, но я не уверена, что они верят в то, что именно конкуренты Талаверры убили семью. Я сказал Люку, что ты не имеешь к этому никакого отношения. И я думаю, он купился на это.

Слова остались невысказанными, поэтому я произношу их за нее.

— Пока.

Ее губы поджимаются в ответ, и я понимаю, что моя тень только что нажила мне опасных врагов.

Глава 14

Манипулятор

Дайя поставила на мой телефон какой-то блок, чтобы предотвратить дальнейшего взлома. Хотя мой мозг постоянно возвращался к обнаженному телу, Дайя беспокоилась о том, что у парня будет доступ к моему телефону в целом. Он мог бы видеть все мои сообщения, иметь доступ к моей банковской информации, отслеживать мой телефон и находить меня, куда бы я ни пошла.

Кажется, с каждым днем моя признательность Дайе растет. Она дала мне чувство безопасности, о котором я и не подозревала.

Скоро я сделаю ей предложение или что-то в этом роде.

Тем не менее, я никогда в жизни больше не буду снимать обнаженную натуру, но это небольшая цена в большой схеме. Я решила убрать камеру из своей комнаты, чтобы обеспечить себе хоть какое-то подобие комфорта. Мне просто придется воздержаться от хождения по дому голышом, пока с этим гадом что-нибудь не сделают.

Если бы только лучшие друзья Арча не были в моей заднице, то, возможно, я бы смогла поспать ночью лишний час или два.

Остаток дня прошел в тишине, мы обе погрузились в работу.

Пока Дайя занималась своими делами, я достала все фотографии в этом доме и перебирала их. Я понятия не имею, что на самом деле ищу. Может быть, Джиджи с другим мужчиной, кроме моего дедушки.

После часа поисков я поняла, что она обычно пишет имена людей, запечатленных на фотографии, и год на обратной стороне каждой фотографии.

Я искала имя Роналдо, но так и не нашла.

— Скоро Хэллоуин. В этом году мы пойдем в дом с привидениями, верно? — спрашивает Дайя. Она стоит у моей входной двери, собираясь отправиться домой на ночь.

Я бросаю на нее мрачный взгляд.

— Хэллоуин — это вся моя жизнь, Дайя. Конечно, мы идем в гребаные дома с привидениями.

Сколько я себя помню, Хэллоуин меня завораживал. Существа и жуткие лица. Прыгающие страхи и надвигающийся ужас от того, что что-то ужасное должно произойти. У меня была нездоровая одержимость всем этим.

Мама отправила меня на терапию именно из-за моего увлечения страшными фильмами ужасов. Она думала, что я психопатка. А на самом деле, я просто получаю удовольствие от того, что мне страшно.

Я считаю, что это шаг вперед по сравнению с психопатом, но терапевт с этим не согласна.

Слишком часто я слышала, как мама говорила отцу, что я ненормальная. Что со мной что-то не так. Никто в здравом уме не любит бояться.

Но мне нравится.

Мне это нравится.

Именно поэтому наличие преследователя — худшее, что может быть для такого человека, как я. Я склонна наслаждаться страхом слишком сильно. Моя любовь к ужасам однажды приведет к тому, что меня убьют. Я словно создана для того, чтобы на меня охотились.

Маленькая мышка.

Это имя будет преследовать меня.

Я не добыча. Я не добыча.

— В город снова приезжает «Афера Сатаны», и у них есть новые дома с привидениями, — напоминает Дайя, возвращая меня в настоящее.

Афера Сатаны — это передвижная ярмарка, которая приезжает в город каждый год, остается на две ночи, а затем переезжает в следующий город. Они устанавливают множество домов с привидениями и аттракционов. Мы с Дайей ходим туда каждый год.

После первых нескольких лет дома с привидениями стали предсказуемыми. С тех пор они меняют их каждый год, и теперь на передвижной ярмарке одни из лучших домов с привидениями в стране.

— Ты уже знаешь, что я буду первой в очереди.

— Да, я знаю, дурочка, — поддразнивает она. Несмотря на то, что раньше это было любимое ругательство моей матери, я не позволяю ему больше беспокоить меня.

Множество мужчин называли меня так же, после чего отчаянно умоляли трахнуть меня снова. Быть дурочкой давно приобрело совершенно новый смысл. Теперь мне нравится это прозвище.

Дайя уходит, как только мы подтверждаем планы на вечер ярмарки. Она состоится только через несколько недель, но у этого мероприятия уже появились преданные поклонники, и каждый год на него собираются все желающие. Дошло до того, что людей приходит так много, что им пришлось ограничить количество допускаемых.

Они проводят его как концерт, чтобы избежать образования очередей за пределами ярмарочного комплекса. Как только билеты будут распроданы, вы не сможете войти. К счастью, на моей стороне компьютерный гений, и она достала для нас билеты еще до того, как они поступили в продажу.

Как только дверь захлопывается за Дайей, мой телефон пикает. Подумав, что это Дайя пишет мне сообщение о том, что она что-то забыла, я вытаскиваю телефон и открываю сообщение, не посмотрев, кто это.

Как только я вижу текст, мое сердце падает.

Неизвестный: Готова к наказанию, маленькая мышка?

Я поднимаю голову и подхожу к окну. Он не стоит снаружи. Дайя как раз выезжает с подъездной дорожки и набирает скорость, ее задние фары исчезают среди деревьев.

Я оборачиваюсь, нервничая, что он нашел другой путь в мой дом. Или что он уже в доме со мной и был там все это время.

Я: Зачем ты это делаешь?

Его сообщение приходит не сразу. Я жду с затаенным дыханием, а когда понимаю, что смотрю на свой телефон, чуть не бросаю его через всю комнату. Наверное, он специально заставляет меня ждать.

Наконец, мой телефон пикает. Я заставляю себя подождать минуту, прежде чем открыть его, просто чтобы позлить его.

Неизвестный: Ты преследуешь меня. Будет справедливо, если я верну тебе это чувство.

Я сглатываю, нервы бурлят во мне, пока я решаю, как ответить.

Неизвестный: Ты так прекрасна, когда напугана.

Я роняю телефон. Смущаясь и молясь, чтобы он не заметил моего промаха, я снова смотрю в окно. Его все еще нет.

Где он, черт возьми?

Словно прочитав мои мысли, приходит еще одно сообщение.

Неизвестный: Я так близко, что чувствую твой запах.

Мои руки дрожат, когда я читаю его сообщение снова и снова. Слова начинают расплываться, и меня охватывает паника. Он где-то здесь, в моем доме. Я бегу на кухню, хватаю свой удобный нож и врываюсь обратно в гостиную.

Он еще не вышел, но я думаю, что выйдет.

Сердце колотится, руки дрожат, я сажусь на край кресла-качалки и решаю свою судьбу.

Я: Перестань быть трусихой и выходи.

Как только сообщение отправляется, я жалею об этом. Я хочу удалить его.

Сверху раздаются шаги. Я сглатываю и смотрю вверх, как будто смогу увидеть сквозь потолок и заметить его. Шаги удаляются от меня все дальше, в сторону моей комнаты.

Мой телефон пикает.

Неизвестный: Найди меня.

В этот самый момент я сомневаюсь в своем рассудке. Не задумываясь, я поднимаю задницу с сиденья и делаю один шаг к лестнице. Инстинкты подсказывают мне, что нужно бежать навстречу опасности, а не прочь.

Бог? Снова я. Нам действительно нужно поговорить о твоих жизненных решениях, когда ты создал меня.

Я даже не уверена, что верю в него, но если он реален, то кто-то должен набить ему морду за то, что он сделал меня такой, какая я есть.

К счастью, здравый смысл включается, и я не даю себе подняться и обнаружить в своем доме сумасшедшего. Разумнее всего было бы позвонить в полицию.

Он никак не сможет выбраться незамеченным. Единственный выход из этого дома — вниз по ступенькам. Он не может прятаться вечно. Сейчас меня даже не волнует, что офицер не сможет его поймать. Если у кого-то еще есть доказательства, что он тоже его видел, этого будет достаточно, чтобы они восприняли меня всерьез.

Еще одна шумиха.

Неизвестный: Слишком напугана, маленькая мышка?

Словно бросая мне вызов, дверь захлопывается. Я вздрагиваю от шума, сердце подпрыгивает в горле. Даже если бы я хотела закричать, то не смогла бы издать ни звука.

Моя грудь беспорядочно качается, страх становится все сильнее.

Я: Я звоню в полицию.

Я чувствую осуждение сквозь стены. Вот я называю его киской и призываю выйти. Потом, когда ситуация изменится, я угрожаю вызвать полицию.

Потому что это умный поступок, тупица.

Тогда какого хрена я чувствую себя такой тупой, когда говорю это? Как такое возможно?

Неизвестный: Ты помнишь, что я сказал в прошлый раз?

Как я могла забыть? Чем больше я его не слушаюсь, тем тяжелее наказание. Я прикусила губу, всерьез подумывая о том, чтобы подняться наверх и найти его. Я отпускаю дрожащий вздох.

Мне предстоит сделать выбор, и я уже знаю, что он будет неправильным.

Смирившись, я начинаю печатать.

Я: Вот и я, придурок.

Я держу телефон в одной руке, а нож — в другой. Ни за что не собираюсь снова стать идиоткой и выронить нож. Он будет крепко держаться в моей руке, точно так же, как и в лице этого парня, когда я его найду.

Я тихо поднимаюсь по ступенькам. Хотя не уверена, что это имеет значение, слышит он мое приближение или нет. У меня ужасное чувство, что, хотя я иду искать его, он найдет меня первым.

Знакомое пьянящее чувство поселяется в моем нутре. Оно бурлит, как алкоголь в пустом желудке. На лбу выступает пот, а во рту такое ощущение, будто я проглотила песок.

Я чертовски напугана.

Ряд бра на каждой стороне коридора дает достаточно света, чтобы увидеть, что там никого нет. Я включаю фонарик на своем телефоне и начинаю с первой комнаты.

Я медленно прохожу в каждую комнату, проверяя, все слева и справа от себя, прежде чем войти дальше. И проверяю за дверями и в каждом углу комнаты.

Шкаф — это самое страшное. Открываю дверь и понимаю, что могу оказаться лицом к лицу с мужчиной.

Мужчиной, который хочет наказать меня.

Слезы наворачиваются на глаза, когда я обнаруживаю, что первый шкаф пуст. Мое бедное сердце сейчас страдает от сильного сердцебиения. Я не думаю, что такое количество страха в моей крови полезно для здоровья.

Тем не менее, я иду дальше, обнаруживая, что следующие две комнаты тоже совершенно пусты.

В этом коридоре осталось еще две комнаты и ванная. И, наконец, дверь в самом конце коридора, ведущая на чердак.

Если он там, то пусть там и остается. Я ни за что не полезу на этот чертов чердак, чтобы найти его. Лучше с радостью признаю поражение.

Глубоко вдохнув, я встаю лицом к своей спальне. Если не считать чердака, это единственная комната в этом коридоре с закрытой дверью.

Что он сейчас чувствует? Стоит по ту сторону и ждет, когда я войду. Наши роли поменялись, на этот раз я задерживаюсь за дверью. Тем не менее, остаюсь в ужасе, в то время как он спокойно ожидает меня. Предвкушая все то, что он собирается мне сказать. Что сделает со мной.

Как он собирается причинить мне боль. Наказать меня.

Собравшись с духом, я поворачиваю ручку и открываю дверь. Когда она распахивается, крик подкатывает к моему горлу.

Он даже не попытался спрятаться.

Двери моего балкона распахнуты, лунный свет льется внутрь. И там, темная фигура, окутанная белым светом, — моя тень. Смотрит на меня со злобной улыбкой на лице и клинком в руке.

Глава 15

Манипулятор

Я не двигаюсь, когда он смотрит на меня. Могу только представить выражение моего лица, когда я увижу, что он стоит там и ждет меня.

За моей кроватью горит бра, давая приглушенный свет. Достаточно, чтобы я могла его хорошо разглядеть. Он одет во все черное. Кожаные ботинки, джинсы, плотно обтягивающие широкие бедра, и подходящая толстовка, которая кажется на размер меньше.

Тем не менее, я не могу разглядеть его лицо — этот чертов капюшон.

Мой язык высунулся, смачивая пересохшие губы.

— Сними капюшон, — говорю я с легкой дрожью в голосе. Он не снимает. И не говорит.

Под страхом начинает нарастать гнев.

— Ты хотел, чтобы я нашла тебя, котик. Я так и сделала. Так сними свой гребаный капюшон и покажи мне свое лицо, — требую я, мой голос растет вместе с гневом.

Греховная ухмылка появляется на его губах, когда он слышит свое новое прозвище. Он думает, что это игра в кошки-мышки. Если он хочет унизить меня прозвищем, будет справедливо, если я отвечу ему тем же.

Медленно он поднимает руку и снимает капюшон с головы, нож сверкает, словно насмехаясь надо мной. У меня тоже есть свой нож.

Любой триумф, который я испытывала из-за своей маленькой уловки, исчезает, как масло на раскаленной сковороде.

И весь страх, который я испытывала, утраивается. Его лицо… не похоже ни на что из того, что я видела. Но в том-то и дело, что я видела его раньше. Непохожие глаза выдают его.

В книжном магазине я видела только часть его лица. Тогда он показался мне в меру привлекательным. Но теперь, когда я вижу эти части как единое целое, он разрушителен.

Его правый глаз темнее полуночного неба, а другой — полная противоположность. Его левый глаз настолько обесцвечен, что почти белый. Шрам, начинающийся от середины его лба и проходящий прямо через белый глаз до середины щеки, — это то, что я не могу забыть с тех пор, как увидела его в книжном магазине.

Несмотря на уродливый шрам, он только подчеркивает его абсолютную красоту. Линия челюсти настолько острая, что он мог бы огранять ею бриллианты. Прямой, аристократический нос. Полные губы. И короткие черные волосы, достаточно длинные, чтобы провести по ним руками.

Это неправильно. Так неправильно.

Меня не должно тянуть к преследователю.

Его присутствие настолько подавляющее, что кажется, будто он ростом в десять футов и тенью ползет по потолку, скользя ко мне. Эта комната кажется крошечной, когда он в ней. Я чувствую себя крошечной, когда он здесь.

Он делает шаг ко мне, на его лице остается намек на ухмылку — лишь малейший изгиб губ.

Я делаю шаг назад. Наконец-то мои инстинкты не совсем ушли в сторону, и я делаю свой первый умный шаг за эту ночь.

— У кошки есть язык, мышонок?

На мгновение я закрываю глаза. Его голос омывает меня, оставляя мурашки по коже. Звук такой же глубокий, как его черный глаз.

Я снова сглатываю, почти задыхаясь. Такое ощущение, что мой язык раздулся в два раза.

— Что ты хочешь от меня? — задыхаюсь я.

Он приближается ко мне. Мой позвоночник напрягается, и, несмотря на галлоны страха, бьющие через клапаны моего сердца, я остаюсь неподвижной. Когда он подойдет достаточно близко, я ударю его ножом.

Целься в горло, Адди.

Мои глаза встречаются с его глазами, и все мысли покидают меня. Он прижимается всем своим телом к моему. Никакого стыда. Никакой застенчивости. Нет, позволь мне сначала угостить тебя выпивкой, прежде чем я прижмусь к тебе своими мужскими грудями.

От такой смелости я чуть не прикусила язык от удивления.

Проходит несколько секунд, прежде чем мое тело расцепляется. Прежде чем успеваю сообразить, что делаю, я замахиваюсь на него ножом, но встречаю сопротивление, когда пытаюсь поднять его.

Я в замешательстве смотрю вниз и вижу, как его голая рука обхватывает лезвие. Кровь запеклась в его руке, небольшой след направляется прямо к моей руке.

Я задыхаюсь, мои глаза расширяются и возвращаются к его глазам. В его глазах нет ни капли боли. Ни малейшего проблеска.

Он дергает лезвие, вырывая его из моей слабой хватки, и вслепую швыряет его за спину.

Нож с громким стуком ударяется обо что-то и падает на пол, звук гулко отдается в тихой комнате. Ничто, кроме моего тяжелого дыхания, не нарушает тишину, окружающую нас. Его присутствие — это вихрь, неуклонно истощающий кислород в комнате и даже в моем мозгу.

Потому что я не могу мыслить здраво, когда его тело так близко к моему. Страх плотно обволакивает меня, его сила превращает мое тело в камень. Я бесполезна. Беспомощна. Невозможность бороться бушует в моей голове, мои инстинкты выживания говорят мне просто двигаться, но мое тело отказывается.

И тут его окровавленная рука обхватывает мою шею и снова прижимает мое тело к своему. Меня передергивает от ощущения, что с его руки капает его жизненная сила. Кровь словно угрожающие пальцы ползет по моему позвоночнику, окрашивая мою кожу, словно ставя на ней метку.

К моему ужасу, он поднимает другую руку, в которой все еще держит нож, выглядящий гораздо более злобно, чем мой, и подносит кончик лезвия к подбородку.

Он оказывает достаточное давление, чтобы заставить мой подбородок подняться еще выше, металл вгрызается в мою кожу. Малейший изгиб его губ задерживает дыхание в моих легких. Это действие говорит о чем-то пугающем. Об осуждении.

— Вблизи ты еще красивее, — бормочет он, его грешные глаза пожирают мое лицо.

Я хмурюсь и кладу руки ему на грудь, не обращая внимания на чистую сталь под его плотью, и пытаюсь оттолкнуть его. Но он сопротивляется, его губы кривятся в рычании.

Слезы застилают мне веки, а разочарование растет.

— Пожалуйста, просто уйди. Я не хочу, чтобы ты был здесь. Я не хочу тебя. Просто оставь меня в покое, — умоляю я. Мне хочется запустить руку в грудь, выдернуть свою гордость и бросить ее на пол. Но в этот момент мне плевать на свою гордость.

Я просто хочу, чтобы этот человек, блядь, ушел.

Он прижимается ближе.

— Ты собираешься плакать, Аделайн? — дразнит он. Мои руки все еще крепко прижаты к его груди. Его сердце бешено колотится под моими ладонями, что заставляет меня задуматься. Если бы я не знала ничего лучше, то подумала бы, что он не так уж безучастен, как кажется.

— Нет, — лгу я.

У меня не будет никаких проблем с тем, чтобы выплакать все глаза после его ухода. Но я отказываюсь показать ему еще одну слабость.

Он одаривает меня дикой, зубастой улыбкой, убирает лезвие с моего подбородка и убирает руку с моей шеи.

Как только он отходит, я чувствую смесь холода и облегчения. Но затем он тут же возвращается.

Напряженный взгляд его глаз удерживает меня на месте, пока он идет ко мне, чтобы встать рядом, его грудь касается моей руки. От него пахнет кожей и дымом. Это опьяняет. Он опьяняет.

У страха есть вкус. Кислотный, жженый металл. Из-за него онемел мой язык. Не только язык, но и все мое существо.

Мне так, так страшно.

Но в то же время, так… поглощена им.

Я держу голову прямо, но не выпускаю его из поля зрения. Он наклоняется ко мне, прижимаясь ко мне всем своим весом. Я борюсь с его силой. Вместо того чтобы отталкиваться от него, я поглощаюсь им. Горячее дыхание согревает мою кожу, когда его губы касаются внешнего края моего уха. Еще одна дрожь пробегает по моему позвоночнику.

— Я хочу поглотить тебя, — шепчет он.

Мои губы дрожат. Я втягиваю предательскую губу между зубами, только бы она перестала показывать мою слабость. Когда я рискую взглянуть на него, его глаза сосредоточены на моих губах.

— Ты здесь, чтобы убить меня? — спрашиваю я негромко, изо всех сил стараясь скрыть дрожь, пробегающую по моему телу.

Мне это не удается.

Медленно, он качает головой.

— Зачем мне это делать? — Я не знаю, как на это ответить. Он продолжает: — Я не стал бы убивать тебя, маленькая мышка. Я хочу сохранить тебя.

— А что, если я не хочу?

Он улыбается.

— Ты захочешь.

Я открываю рот, готовая рассказать ему о себе и его маме, но слова замирают на моем языке, когда он протягивает руку и проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Мм, — рычит он в восторге. — Вот что произойдет. Я дам тебе возможность убежать и спрятаться. Если я найду тебя, то назначу наказание. Если нет, ты останешься безнаказанной, и я уйду.

Я зажмуриваю глаза, маленькая ниточка надежды пробивается сквозь истерию. Я знаю этот дом как свои пять пальцев. Знаю, где есть хорошие укромные места.

В коридоре на нижнем этаже есть две спальни. В первой спальне есть крошечный уголок в глубине шкафа. Туда едва помещается мое тело, но я постоянно пряталась там, когда мы с бабушкой играли в прятки.

— Хорошо, — шепчу я. — Как долго ты будешь искать меня, прежде чем я выиграю?

Он улыбается.

— Я дам тебе пять минут, прежде чем твоя задница будет согнута над моим коленом.

Я отдергиваю лицо от его руки. Он отпускает меня, но улыбка на его лице растет.

— Твое время начинается сейчас, Аделайн. Лучше беги.

Я больше не колеблюсь. Повернувшись, я выбегаю из комнаты, захлопнув за собой дверь. Не замечая забавы на его лице, когда он смотрит, как я это делаю, но не даю себе времени на это.

Я направляюсь прямо к лестнице, не сбавляя шагов, так как мои маленькие ножки несут меня вниз со страшной скоростью. На полпути вниз я чуть не падаю вперед и не падаю лицом вниз, едва успевая зацепиться за перила и не дать громкому писку вырваться наружу.

Мне хочется блевать, адреналин и страх сильно бьют по нервам.

Повернув налево, я направляюсь в коридор и проскальзываю в первую спальню как раз в тот момент, когда слышу тяжелые шаги сверху.

Мое сердце колотится невероятно быстро, а руки сильно дрожат, когда я открываю дверцу шкафа. Металл дребезжит от моей небрежности. Легкий, незначительный звук, который словно гром прокатывается по всем костям дома.

Сделав глубокий вдох, я заставляю свое тело замедлиться, закрываю дверцу шкафа и спешу в уголок.

Я в панике.

В груди тесно, и у меня странное желание кашлять. Возможно, это потому, что в горле пересохло и оно постоянно сжимается. Я хочу вцепиться когтями в шею, заставить мышцы раскрыться и впустить кислород, в котором я так отчаянно нуждаюсь.

Это все в твоей голове. Дыши, Адди, дыши. Он не найдет тебя здесь. Бабушка не могла.

Его шаги исчезли, значит, скорее всего, он спустился вниз. Я сильно прикусила губу, терпкая медь заполнила мой рот. И все же я продолжаю кусать.

До меня доносятся шаркающие и отчетливые звуки. Проходят минуты, и мое дыхание начинает замедляться.

Но потом я слышу, как медленно открывается дверь, и мое дыхание сбивается. Я зажимаю рот рукой, не желая издавать ни звука, даже если это буквально убьет меня.

Дверца шкафа открывается, и его запах заполняет крошечное пространство. Кожа. Намек на дым. И что-то еще. Что-то, от чего у меня обычно закатываются глаза, если бы он не был таким чертовски удушливым.

— Теперь ты можешь выйти, детка, — дышит он, его голос звучит хрипло и глубоко.

О, нет. Нет, нет, нет.

Я не двигаюсь, надеясь, что он просто догадывается.

— Я чувствую твой запах, — говорит он. И если это не самая жуткая вещь, которую я когда-либо слышала, то не знаю, что это.

Рискнув выглянуть из-за угла, я вижу, что он стоит у входа в чулан. Он не смотрит в мою сторону. Его голова опущена, он смотрит в случайную точку на земле.

— У тебя есть десять секунд, прежде чем я приду и вытащу тебя отсюда. — Он делает шаг назад, и я решаю просто пойти на это.

Я выныриваю, проскальзываю мимо него и направляюсь к двери. Он испускает глубокий, жестокий смех. Этот звук я буду слышать в своих кошмарах до конца своих дней.

Но не останавливаюсь. Я бегу по коридору и направляюсь к входной двери, задыхаясь, когда обнаруживаю, что она заперта.

— Если ты отопрешь эту дверь, будет плохо, — предупреждает он. Я вздрагиваю от его близости. Не хватает времени, чтобы отпереть засов, ручку и цепочку. Он слишком близко.

Солнечная комната. У нее есть задняя дверь, ведущая на улицу. Я поворачиваюсь и краем глаза вижу, как моя тень огибает угол входа в коридор, из которого я пришла.

Я бегу через гостиную, затем кухню и направляюсь к двери, ведущей в конец коридора. Молясь, чтобы он не остался в коридоре, распахиваю дверь и обнаруживаю, что она пуста. По крайней мере, в радиусе пяти футов от меня, дальше я не вижу темноты.

Направляясь прямо в солярий, я врываюсь в дверь и вижу, что он уже там, прислонившись к двери, через которую мне нужно выбраться.

Я подскакиваю на ногах, останавливая свой порыв, прежде чем врезаться прямо в его ждущие руки. Отступаю назад, грудь вздымается, а мысли мечутся.

Он спрашивает.

— Ты очень предсказуема, маленькая мышка. Нам придется поработать над этим.

Я просто стою, застыв на месте, осознавая тот факт, что не смогу выбраться из этого дома. Он невероятно быстр, но самое страшное, что я не услышала ни одного его гребаного шага. Мои шаги были громче слона, а он был тише мыши.

— Ты не тронешь меня, — шиплю я, мой голос дрожит и наполнен непролитыми слезами.

— Уговор есть уговор, мышонок. — Он смотрит на ночное небо. — Здесь очень красиво. Я думаю, вполне уместно, что наказание произойдёт здесь, как ты считаешь? Такое ощущение, что мы прошли полный круг.

Рыча, я наконец-то заставляю свое тело действовать и бегу обратно по коридору к лестнице.

Может быть, я смогу найти место, где можно снова спрятаться. Где-нибудь, где он не найдет меня на этот раз. Мой разум перебирает все возможные варианты, пока я облокачиваюсь на перила и взбегаю по ступенькам.

Шепот ветра овевает мои бедра, и когда я оглядываюсь назад, то вижу его прямо на моих пятках.

Я испускаю еще один крик, ускоряя шаг. Поднимаюсь по лестнице и несусь по коридору, отчаяние и паника затуманивают мне голову. Я не могу думать, могу только действовать.

Я уже на полпути в коридоре, когда стальная рука обхватывает меня за талию и поднимает вверх.

— НЕТ! — кричу я, бьюсь о воздух, борясь с его захватом.

— О да, детка, — рычит он, отбрасывая наши тела к стене. Я хрюкаю от удара, прислоняюсь спиной к стене и использую ее как рычаг, чтобы отбиваться от этого ублюдка-мужчины.

— Отпусти меня, ты, чертов жуткий ублюдок…

— Продолжай говорить и сделаешь только хуже.

Я кричу, задыхаясь и становясь все слабее, пока он прижимает мое бьющееся тело к стене.

— Мы же договорились, разве нет?

Слеза проливается на мое нижнее веко. Потом еще одна и еще, пока я не начинаю всхлипывать.

— Не плачь, мышонок, — воркует он. — Будет намного хуже.

Его дыхание скользит по моей щеке, когда он еще глубже вжимается в мое тело. Он намного больше, его тело обволакивает меня, пока все, что я могу видеть и чувствовать — это он. Тепло, кожа, тот уникальный запах, который принадлежит только ему, и его обтянутое темное тело, окружающее меня.

— Мне нравится, когда ты боишься, — шепчет он, посылая дрожь по моему позвоночнику. — Мне нравится, когда ты просишь и умоляешь. Взываешь к Богу, чтобы он спас тебя. — Я чувствую прикосновение его руки к моему лицу и вздрагиваю. Его пальцы легонько проводят по моей скуле до волос, заправляя выбившиеся пряди за ухо. — Мне нравится, когда ты дрожишь под моими прикосновениями, это так неконтролируемо.

— Ты болен, — огрызаюсь я, делая именно это. Меня трясет с головы до ног, и я не могу остановиться.

— Ты думаешь, что будешь умолять только потому, что борешься за свою жизнь, но тут ты ошибаешься. Единственный способ, которым я отправлю тебя на небеса — это мой член. — Он издал глубокий смешок. — И, конечно же, языком и пальцами.

— Этого никогда не случится, — шиплю я, глядя на него полностью говоря правду. Или, по крайней мере, я так думаю.

Его глаза затенены тусклым светом, излучаемым бра. Это почти как дальнозоркость. Ваше лицо так близко к чему-то, но ясность ускользает от вас. Тени — это часть его самого. Он носит их с собой.

— Пришло время наказать тебя, и я придумал множество способов сделать это, — говорит он, игнорируя мой укол. Меня только больше злит, что он считает мое отсутствие согласия таким несущественным. Таким… никчемным.

— На этот раз я буду хорошим. — Я открываю рот, но он обрывает меня глубоким предупреждающим рыком: — Но только если ты тоже будешь, Аделайн.

Слышен щелчок моих зубов, и он снова хрюкает от удовольствия. Моей гордости нанесен удар, и я хочу ударить его коленом по яйцам за это, но я не смогла бы поднять ногу ни на дюйм, даже если бы попыталась.

— Что ты собираешься делать? — Я задыхаюсь, запинки в моих словах синхронизируются с биением моего сердца.

Его горячее дыхание обдувает мою щеку, и я чувствую, как его губы скользят по моей челюсти. Я сглатываю, но едва не задыхаюсь от того, как пересохло мое горло. Эти губы спускаются к колонне моей шеи, скользят по ней, пока он не останавливается на месте прямо под моим ухом.

— Я собираюсь требовать тебя, — говорит он, прежде чем сомкнуть зубы.

Моя спина непроизвольно выгибается, отвращение и удовольствие соединяются в моих нервах, посылая осечки в мой мозг. В результате все связные мысли покидают мой разум, оставляя мне только основной инстинкт.

Он стонет, его зубы пронзают мою плоть, а язык ласкает ее. Мой рот открывается, беззвучный крик высасывается, когда его рот делает то же самое, глубоко втягивая в себя, словно выпивая сущность из моего тела. А потом он отстраняется, проводит зубами по моей коже и отпускает, оставляя место, которое болит.

Мои руки упираются ему в грудь — для устойчивости или чтобы оттолкнуть его, я не уверена. Хотя мой вопрос быстро получает ответ, когда инстинкт заставляет мои руки скрутиться, крепко обхватывая его толстовку и прикрепляясь к нему, как будто он мой спасательный круг. Хотя на самом деле это он убивает меня.

Сильная дрожь пробирает мое тело, когда он вылизывает мокрую дорожку на стыке моей шеи. Он делает паузу, и мне кажется, что мое тело висит над острым ножом. Я задерживаю дыхание, от предвкушения трещат кости.

А потом он снова прикусывает, вырывая из глубины моей груди звериный звук. Он делает это снова и снова, оставляя след из синяков на моей шее и плече.

Я задыхаюсь, когда он отстраняется.

— Хорошая девочка, — дышит он, его собственный голос воздушный. Почему-то от этого я чувствую себя еще хуже. Я хочу, чтобы он возненавидел это так же сильно, как и я.

Не могу объяснить, почему я делаю то, что делаю дальше. Спрошу у Бога позже. Но в этот момент меня захлестывает такое цунами эмоций, что я тянусь вверх и кусаю его за щеку.

Сильно.

Кровь брызжет мне в рот, но мне все равно, я просто кусаю сильнее.

Может быть, я хочу сделать ему больно в ответ. Дать ему попробовать его собственное лекарство. Заставить его почувствовать то же, что чувствую я.

Независимо от причины, он не реагирует на это. Его рука обхватывает мое горло, отталкивая меня назад, пока он отрывает свое лицо. Моя голова ударяется о стену, от этого места исходит тупая пульсация.

Он крепко сжимает меня, но мне все равно. Я чувствую себя оправданной. Если он убьет меня здесь и сейчас, по крайней мере, я смогу сказать, что оставил на нем последний след.

Он низко рычит, это звук разочарования и чего-то еще, чему я не могу дать название.

Я смотрю на него, кровь попала мне на язык и стекает по подбородку. Это небольшое количество. У меня не было возможности разорвать его лицо в клочья, как я хотела. Но маленькие точки крови на его лице все равно придают мне бодрости.

— Я начинаю думать, что тебе нравится, когда тебя наказывают, а это значит, что мне придется постараться.

Прежде чем я успеваю отреагировать, он поднимает меня и перекидывает через плечо, как мешок с картошкой.

— Ублюдок! — огрызаюсь я, ударяя кулаками по его спине. Я не картошка.

Резкий шлепок по заднице — его единственный ответ.

Он несет меня вниз по ступенькам, поворачивает налево в коридор и спускается в солярий. Все это время я борюсь, пинаюсь и бью, но он ведет себя так, будто на него нападает бабочка.

Словно услышав мое разочарование, он говорит:

— Детка, ветер может нанести больше вреда, чем то, что ты делаешь.

— Хочешь снова увидеть мои зубы, придурок? Я буду продолжать делать твое лицо еще уродливее.

— Продолжай говорить себе это, но мы оба знаем, что мои шрамы делают тебя мокрой, — отвечает он, забавляясь своими словами. Я рычу, расстроенная тем, как он, блядь, невозмутим. И потому что он не совсем не прав.

Нет, тупица, он прав.

Из моего рта вылетает еще больше проклятий, но они обрываются, когда он тащит мое тело вниз по своей спине, пока мои ноги не обвивают его талию, и он прижимает меня к своей груди.

О, блядь.

Я поднимаю руки, чтобы поцарапать ему лицо, может быть, немного выколоть глаза, но вместо этого просто визжу. Он откидывает меня назад, мой живот опускается, когда он ставит меня на землю, плашмя на спину. Он встает передо мной на колени, его руки лежат по обе стороны от моей головы, и он нависает надо мной.

Над ним ярко мерцают звезды, а почти полная луна отбрасывает в комнату мягкое белое сияние.

То, что небо сегодня совершенно безоблачное, почти обрекает нас на провал. Пасмурное небо постоянно мучает Сиэтл.

Я сглатываю, слезы застилают глаза.

— Такой джентльмен, позволил мне смотреть на звезды, пока убивал меня, — говорю я, проталкивая слова через сжатое горло.

Мне действительно нужно заткнуться. Но я не могу остановиться. Очевидно, когда я нахожусь в опасной для жизни ситуации, все, что я могу сделать, это усугубить ее.

Кто-то может назвать это бесстрашием, но я называю это глупостью.

Он опирается на одну руку, а другую тянет за собой. Я открываю рот, готовясь к новым оскорблениям, когда его рука снова появляется, в ней пистолет.

Еще один звучный щелчок зубами, и я снова задыхаюсь от страха.

— Ты позволила мужчине трогать тебя здесь. Заставить тебя кончить, — заявляет он, его тон лишен эмоций. — Обычно я бы заменил его пальцы своими, но, думаю, тебе нужно что-то другое, чтобы преподать тебе урок.

— Хорошо, мне жаль, — поспешно говорю я, мои глаза расширяются, когда он направляет пистолет мне в грудь. — Я… я действительно…

— Шшш, — хрипит он. — Ты еще не сожалеешь, маленькая мышка. Но будешь.

Глава 16

Манипулятор

В моей голове проносятся миллионы мыслей о том, что я могу сказать, чтобы выпутаться из этой ситуации. Я сожалею, но этого явно недостаточно.

— Ты собираешься застрелить меня?

Мой мочевой пузырь грозит взорваться, и от осознания того, что я могу умереть в луже мочи, на глаза наворачиваются слезы.

— Я уже сказал, что не собираюсь тебя убивать, — отвечает он, и в его тоне сквозит нетерпение. Он подкрепляет свой ответ тем, что проводит кончиком пистолета по длине моей груди. Пистолет продолжает свой путь вниз по моему животу, останавливаясь на краю моих леггинсов.

— Сними их.

Мои губы дрожат, и одна слезинка скатывается по виску.

— Пожалуйста, не делай этого.

Он вскидывает бровь, и это действие проклято. Он выглядит таким чертовски не впечатленным моими мольбами, что еще одна слезинка прослеживает путь первой.

— Сейчас, Аделайн.

Фыркнув, я, наконец, слушаю. Зацепив большими пальцами резинку своих леггинсов, я тяну их вниз. Мне удается дотянуться только до середины бедра, прежде чем его тело становится на пути.

Он понимает намек, приподнимается и срывает леггинсы до конца.

За этим следуют новые слезы.

— Футболка следующая, — приказывает он, дергая пистолетом в знак приказа. Я приподнимаюсь и стаскиваю футболку через голову, ложась обратно, и задыхаясь.

— Чертовски красивая, — бормочет он, пробегая глазами по изгибам моего тела. Ублюдку повезло, что на мне сегодня мой черный кружевной комплект.

Он, блядь, и этого не заслуживает.

Он снова наклоняется ко мне, его рот целует последний синяк, который он оставил на моем плече.

— Ты знаешь, что они означают? — шепчет он, целуя другое место. Я вздрагиваю от его прикосновения, электричество прорастает из точки соприкосновения и танцует по моей коже.

Я не отвечаю, но он, кажется, не возражает.

— Они означают, что ты принадлежишь мне. Пометил тебя, как свою.

Кончик его языка выныривает и проводит по моей плоти, двигаясь вниз к груди.

— Не надо…

Его зубы пронзают выпуклость моей левой груди, прежде чем я успеваю закончить свое бессмысленное требование. Я задыхаюсь, зажмурив глаза, когда он оставляет еще одну отметину на моей коже.

Когда он удовлетворен, то возобновляет свой путь ртом, оставляя засосы на обеих моих сиськах и несколько на животе. И все, что я могу сделать, это просто принять это. Потому что пистолет в его руке держит меня податливой — как он и планировал.

Когда мое тело изнемогает от его зубов и языка, он приподнимается и раздвигает мои бедра. Я напрягаюсь, сопротивляясь ему, но в итоге мне только больно. Он слишком силен.

Его указательный палец вьется по краю моих стрингов, прослеживая подкладку от стыка бедер вниз к центру. Прежде чем он достигает моего клитора, оттягивает материал и проводит пальцем вверх и вниз по ткани, его палец всего в дюйме от моей киски.

Мне хочется закрыть лицо, потому что я знаю, что он чувствует предательство моего тела.

— Они промокли, — произносит он, его губы все еще влажные от слюны.

— Это называется разрядка, — огрызаюсь я, надеясь, что моя ложь его заводит. Он улыбается в ответ.

— Как бы мне ни было неприятно говорить тебе об этом, я не чужд женской киске и тому, что она чувствует, когда плачет по мне.

Я кривлю губы от отвращения.

— В последний раз, когда я проверяла, большинство девушек плачут, потому что они расстроены. Пойми намек.

Он хихикает.

— Маленькая мышка, именно это я и делаю. — Затем он оттягивает мои стринги в сторону, обнажая перед ним мою киску и возбуждение, сверкающее внутри. Он бормочет проклятия под своим дыханием, а его глаза пожирают каждый дюйм меня. Еще один трепет моих губ заставляет меня прикусить предательскую плоть.

Держа один палец в моих трусиках, он направляет пистолет мне в лицо. Я отшатываюсь, зажмуриваю глаза и испуганно вскрикиваю.

— Расслабься, я просто хочу, чтобы ты пососала его.

Проходит несколько секунд, прежде чем его слова доходят до меня. Чтобы понять, что он не нажал на курок, и я не умерла. Когда это происходит, мои глаза открываются, и я смотрю на него.

— Какого хрена… — Он постукивает кончиком пистолета по моему рту, фактически прерывая меня. Остаток моих слов рассеивается, когда он проводит пистолетом по моим губам, как будто красит их помадой.

— Соси, — приказывает он, его тон становится все глубже и глубже. Закрыв глаза от слез, я открываю рот и позволяю ему провести пистолет между моих зубов. Я крепко сжимаю веки, проводя языком по холодному металлу и морщась от неприятного вкуса.

— Такая хорошая девочка, — говорит он, вытаскивая капающий пистолет, за которым тянется след слюны, пока он не защелкнется.

Все мое тело замирает, когда я чувствую, как прохладный металл скользит по моему клитору. Я вздрагиваю от чужого прикосновения невероятно опасного оружия.

Чистый ужас охватывает меня, и мне требуются все мои силы, чтобы не зарыдать. Приставить пистолет к голове гораздо менее пугающе, чем держать его между ног. Выстрел в голову — это мгновенная смерть, но это? Это будет медленно и болезненно. Мучительно.

Он наклоняется вниз, достаточно близко, чтобы его горячее дыхание веером обдавало мое тело. Я приподнимаюсь, чтобы лучше видеть, и он смотрит на меня сквозь длинные густые ресницы, его разноцветные глаза сверкают от восторга. Когда я открываю рот, чтобы спросить, что он делает, он высовывает язык, слюна скапливается на кончике и стекает на мою киску.

— Никогда не бывает слишком мокро, правда, маленькая мышка?

Приподнявшись, он обводит мой вход кончиком ствола, металл скользит по моей коже.

— О Боже, пожалуйста, сделай… — На этот раз мои слова прервались от ощущения того, как он погружает пистолет в мои складочки. Только кончик, но этого достаточно, чтобы закрыть мое горло, и я смогла издать лишь испуганный писк.

Он жестоко смеется.

— Ты даже звучишь как мышь.

Я бы набросилась на него, если бы не была заморожена. Я не могу отвести взгляд. Просто смотрю, как он вгоняет в меня пистолет, мои округлившиеся глаза с трудом воспринимают то, что я вижу. Что я чувствую.

Медленно, он вводит пистолет в меня, извлекая одновременно удовольствие и боль. Я сжимаю челюсти, содрогаясь от его прикосновений, но не произношу ни звука. Я не дам ему такого удовольствия.

Он вводит оружие наполовину, прежде чем ствол отходит к самому кончику. Мне дается мгновение передышки, прежде чем он погружает в меня весь ствол. Я резко втягиваю воздух и откидываю голову назад, не имея больше сил смотреть.

Это так хуево. Это просто пиздец.

Но когда ствол вынимается и снова погружается в меня, раздается звук, и меня охватывает волна удовольствия.

— Хорошая девочка, — рычит он. — Открой шире, детка. — Рука, все еще держащая мои стринги сбоку, нажимает на мое бедро. Не задумываясь, я инстинктивно раздвигаю бедра еще шире.

Еще одна похвала, но я едва слышу ее за биением своего сердца.

— Я чувствую, какая у тебя тугая киска. Как она обхватывает мой ствол, когда я ввожу его — чертовски красиво.

Я прикусываю губу, но этого недостаточно, чтобы сдержать следующий стон. Или следующий за ним. Я слышу всасывающие звуки, когда он трахает меня своим пистолетом, и стыд заполняет меня в ответ.

Стыд почти пересиливает страх. Но ни то, ни другое не сильнее удовольствия, которому вынуждено поддаваться мое тело.

Когда он наклоняет пистолет определенным образом, он попадает в ту точку внутри меня, которая заставляет мои глаза опуститься на затылок, а несдержанный стон вырваться наружу.

Он рычит в ответ, и моя спина выгибается дугой, когда он продолжает бить в эту точку. Мои стринги становятся невероятно тесными, впиваясь в плоть, прежде чем их срывают с моего тела, и звук теряется в очередном крике.

Рваная ткань отбрасывается в сторону, освобождая его руку, чтобы схватить мое бедро в сильном захвате.

Мое сердце подпрыгивает, когда он наклоняется, но он только сжимает зубы на моей внутренней стороне бедра. Я вскрикиваю от резкого укуса, но он быстро превращается в удовольствие, когда он снова прижимается к этому месту.

Его рот всасывает, а движения ускоряются, пока я не чувствую зачатки оргазма, зарождающегося в глубине моего живота.

— Пожалуйста, — умоляю я, но не знаю, о чем. Он отрывает рот, чтобы снова зажать меня, на этот раз ниже, но все еще далеко от моего центра.

Слишком далеко.

— Расскажи мне, что ты узнала, Аделайн, — требует он, глядя на меня сверху, его рот влажный от укусов. От этого взгляда мое сердце падает глубоко в живот, прямо туда, где в меня упирается пистолет.

— Не кусать тебя за щеку? — догадываюсь я, мой голос дрожит.

В ответ он кусает меня за бедро в карающей хватке. Я вскрикиваю, боль ослепляет. Он разжимает челюсти, позволяя боли перетечь удовольствию. Из него вырывается рык, когда он глубоко вгоняет пистолет.

— Ты собираешься заставить меня просить снова?

Я открываю рот, но ответа не слышу. Мое молчание позволяет мне услышать его предупреждение громко и четко. Он вскидывает пистолет.

— Ладно, ладно, черт, — говорю я в испуганной тишине. — Я научилась не позволять другому мужчине прикасаться ко мне.

От этих слов у меня на глаза наворачиваются слезы. Потому что, произнося их вслух, я чувствую себя в ловушке этого человека.

— Кто единственный, кому разрешено прикасаться к тебе, Аделайн?

Я закрываю глаза, ненавидя ложь, которая вот-вот сорвется с моих губ так же, как слезы с моих глаз.

— Ты, — шепчу я, горький вкус слов забивает мне горло. В моем теле бушует битва. Сторона, которая хочет, чтобы он заставил меня кончить, и другая сторона, которая хочет, чтобы он направил пистолет на себя и выстрелил.

Я смотрю на него сверху вниз и замечаю, как он смотрит на меня снизу вверх. И я с ужасом понимаю, что он не верит в мою ложь.

— У тебя есть еще десять секунд, мышонок. После этого больше не надо врать, — предупреждает он, прежде чем снова укусить меня за бедро. — Потри свой клитор, детка.

Я колеблюсь. Последнее, что я хочу сделать, это позволить этому мужчине получить удовольствие от того, что я кончила, и, что еще хуже, помочь ему в этом.

Он, блядь, этого не заслуживает. И хотя мое тело напряжено от отчаяния, мой мозг восстает против этой мысли.

— Сейчас, — рычит он, его глаза пылают чем-то плотским и опасным.

Бормоча проклятия, я тянусь вниз и провожу пальцами по своему клитору, слишком напуганная последствиями. Если выбирать между оргазмом и пулей, мне придется выбрать тот вариант, который причинит наименьший ущерб.

— Хорошая девочка, — шепчет он. Проходит еще два толчка пистолета, прежде чем я опрокидываюсь навзничь, моя задница отрывается от земли, когда оргазм прорывается сквозь меня.

Я кричу. Чувствуя, как звук вибрирует в мышцах моего горла. И чувствую, каким хриплым он становится. Но я не могу его услышать. Не тогда, когда все мое существо поглощено огнем и льдом, и единственное, что я могу видеть, — это небеса.

Пистолет двигается во мне все быстрее и глубже, затягивая оргазм до тех пор, пока я буквально не начинаю умолять его остановиться.

Он вырывает пистолет из меня, и мои бедра мгновенно смыкаются, когда последние остатки оргазма угасают.

Я остаюсь вздрагивать от толчков, а он стоит, его тело возвышается надо мной.

Я смотрю вверх полуприкрытыми глазами, все еще дергаясь от небольших толчков, когда он поднимает пистолет и заглатывает ствол. Это похоже на внетелесный опыт, когда я наблюдаю, как он вылизывает оружие дочиста, а затем засовывает его в заднюю часть своих джинсов.

Мое тело переполнено яростью, унижением и стыдом — я знаю это. Но мой мозг как будто не может обработать эти эмоции, поэтому он просто предпочитает ничего не чувствовать.

Это то, что делает травма? Когда ты знаешь, что тебя насиловали, но твое тело вместо этого предпочитает онеметь?

Как по волшебству, его рука возвращается в поле зрения с розой, которая, должно быть, была у него в заднем кармане. Лепестки помяты, вероятно, в результате нашей борьбы, но, похоже, его это не волнует. Он вертит розу в руках, прежде чем бросить ее мне, и цветок трепещет у меня в животе.

Бросив последний затяжной взгляд, он поворачивается и уходит, не сказав ни слова.

И наконец, плотина прорывается, эмоции прорываются сквозь мое тело и выплескиваются из моих глаз.

Следующие три ночи моя тень стояла за моим окном. Наблюдала за мной, красная вишня вспыхивала в ночи, пока он пыхтел сигаретой. Я хотела сказать ему, как чертовски отвратительно то, что он курит.

Но жару между моих бедер нравится, как он смотрит. Думаю, моя задница — вагина могла даже позавидовать сигарете. Видимо, она неравнодушна к неодушевленным предметам.

И это напоминание ужасно разозлило меня. Достаточно, чтобы ворваться на кухню и налить себе целую чашку вина. Вино лечит все на некоторое время.

Гнев.

Травмы.

Но сейчас, когда бокал вина отсутствует, ярость заставляет мои руки дрожать от напоминания о том, как он оставил меня на полу, бросил на меня розу, как выброшенный мусор, а потом ушел. До того момента я никогда не чувствовала себя более униженной как человек. С тех пор он не писал мне. Не пытался прийти ко мне и размахивать пистолетом перед моим лицом. Он просто задержался за окном.

А я смотрела в ответ.

Это стало нашей чертовой рутиной.

Он не приходит днем, и пока я не позволяю мужчинам ощупывать меня и засовывать руку в штаны, он больше не пишет мне угрожающих сообщений.

Я не рассказываю Дайе о нашей стычке, и особенно о том, чем закончилась та ночь. Если моя тень не убьет меня первой, это сделает Дайя.

Я была невероятно глупа. Я никогда не пыталась отрицать этот факт. Особенно сейчас.

Просто невозможно объяснить реакцию, которую он вызывает во мне. Я бы хотела притвориться, что противостоять страшному человеку — это так похоже на меня, но все обстоит с точностью до наоборот. Я довожу себя до приступа паники, если мне приходится задавать вопрос совершенно незнакомому человеку.

Так почему же каждый раз, когда он появляется, я становлюсь безумной?

— Почему ты носишь водолазку? — с презрением спрашивает Дайя, запихивая в рот кусочек салата. Мы встретились у Фионы, чтобы перекусить.

Мне нужно было выбраться из дома. Отчаянно. Самые незначительные вещи возвращали меня в ту ночь. И каждый раз, когда я смотрелась в зеркало, меня одолевали воспоминания о том, как его зубы вонзаются в меня. А вскоре после этого я почувствовала металлический привкус.

Я прочищаю горло.

— Я пробую что-то новое, — пробормотала я. Это было единственное, что могло скрыть следы на моем теле. Мне пришлось заказать несколько штук разных цветов через Amazon Prime, так как необходимость в них была острой.

Я никогда не смогу позволить Дайе увидеть эти следы. Я также никогда не смогу признаться, какой новый смысл мой преследователь придал траханью пальцами.

Она пожимает плечами, глядя вниз на свой салат.

— Только ты можешь заставить водолазку, мамины джинсы и ремень выглядеть модно.

Я хмуро смотрю на свой наряд, не соглашаясь с ее оценкой. Я ненавижу этот наряд, но, возможно, я ненавижу только то, что он собой представляет. Что-то, созданное исключительно для того, чтобы прикрыть синяки, покрывающие мое тело. Под этой одеждой скрывается карта фиолетовых засосов.

— Что насчет любовника? Что-нибудь еще с ним произошло?

Я надеюсь, что румянец, ползущий по моей шее, спадет. Если нет, возможно, я смогу обвинить в этом чертову водолазку.

— Я бы предпочла поговорить о Джиджи, — говорю я, глядя на палочки моцареллы, стоящие между мной и Дайей. Я съела уже четыре и хочу последнюю. Заметив мой взгляд, Дайя закатывает глаза и машет рукой, призывая меня взять ее.

Я делаю это с широкой улыбкой на лице.

— У меня есть новости о Роналду. — Обе брови взлетают вверх, призывая меня продолжать. — Вчера вечером я просматривала дневники, чтобы узнать, что можно найти о нем. Джиджи часто упоминала, что он носит хорошие костюмы и золотое кольцо, что говорит о том, что он принадлежит к среднему или высшему классу. И там была одна запись, где он, похоже, подвергся нападению. Пришел весь в синяках и крови, но не стал об этом говорить.

— Итак, я думаю, что он был вовлечен в какую-то преступную деятельность. Он был очень скрытен в своей жизни и в какой-то момент сказал ей, что не позволит своему опасному образу жизни повлиять на нее.

— Ты думаешь, он был кем-то вроде босса мафии?

Я качаю головой.

— Нет, я думаю, что его босс был боссом мафии. Когда Джиджи говорила о нем, он был избит, она говорила так, будто он был за что-то наказан. Она цитировала его слова: «Я ничего не заслужил», и это все, что он говорил.

— Джиджи несколько раз отмечала в записях, что она все равно продолжала спрашивать, беспокоясь о его благополучии. Последнее, что он ей сказал, что у него очень строгий начальник, и она не могла знать о нем.

Дайя кивает головой, в ее мудрых глазах вспыхивает азарт.

— Я поищу информацию о преступных семьях 40-х годов. Посмотрим, смогу ли я найти кого-нибудь, кто подходит под его описание.

Я улыбаюсь, чувствуя ту же искру надежды. Кайф длится всего пять секунд, прежде чем глаза Дайи расширяются, и ее взгляд фиксируется на мне.

Мое сердце падает, а волосы на затылке встают дыбом. Моя тень не появилась бы здесь сейчас, не так ли? На глазах у Дайи?

— Здравствуйте, дамы.

Мои глаза расширяются вместе с глазами Дайи. Ее взгляд сталкивается с моим, и в течение двух секунд говорится миллион вещей. Например, что нам нужно быть чертовски осторожными.

Он садится рядом со мной, его тело расслабляется в кресле, когда он смотрит на меня с широкой улыбкой, которая останавливается в милях от его глаз.

Я прочищаю горло и заставляю себя улыбнуться.

— Привет, Макс. Друг Арча, верно?

— Единственный и неповторимый, — отвечает он, его каменный синий взгляд приклеен к моему лицу. Я чувствую, как румянец ползет по моей шее от интенсивности его взгляда.

— Что я могу для тебя сделать? — небрежно спрашиваю я, потягивая свою быстро заканчивающуюся маргариту. Мне скоро придется позвать официантку, потому что мне понадобится еще одна, чтобы пережить этот разговор, и еще одна, чтобы пережить его последствия.

Сегодня вечером мне нужно будет вызвать Uber, я уже чувствую это.

Он наклоняется вперед к столу, скрещивает пальцы и смотрит на меня так, будто ему что-то очень интересно. Вся его манера поведения враждебна.

— Я бы хотел, чтобы ты рассказала мне, что именно произошло, когда Арч пропал. — Его губы кривятся в жестокой улыбке, когда он добавляет: — С твоего порога.

Я хмурюсь.

— Разве ты уже не слышал об этом из полицейских отчетов.

Он сужает глаза, улыбка застыла на его ледяном лице.

— Я хочу услышать это от тебя, мисс Рейли.

Я изо всех сил стараюсь сохранить лицо пустым, но не уверена, насколько хорошо у меня это получается. Не могу сказать, что я практиковалась в искусстве обращения с преступниками. На самом деле, три ночи назад доказали, что я не умею обращаться с преступниками.

Он назвал мою фамилию, чтобы показать, что изучил меня. Но это единственное, к чему я уже привыкла. Быть преследуемой.

— Мы вернулись ко мне и немного повеселились, — начинаю я. В глазах Макса появляется блеск, когда я говорю это. — Мы как раз развлекались, когда кто-то очень сильно стукнул в мою входную дверь…

— Такое уже случалось?

Мои нервы вспыхивают, потому что это вопрос, на который я не знаю, как ответить.

— Нет, — говорю я наконец, воздерживаясь от глотка, как мне очень хочется. Я также очень хочу снова взять свою маргариту, но у меня дрожат руки, и я не думаю, что смогу это скрыть.

Поэтому я веду себя как имбецил и наклоняюсь, чтобы выпить еще больше маргариты, когда она стоит на столе.

— Хм, — хмыкает он.

Макс должен знать, что у меня теперь есть преследователь. Шериф Уолтерс сказал мне что-то такое, что укусит меня за задницу, но я не могла не сообщить о том, что кто-то преследует меня. Макс, должно быть, видел эти отчеты. Но одно я знаю точно: я не сообщала о его руках, появившихся на моем пороге.

— Понимаешь, Адди, я просто не могу понять мотив, понимаешь? Например, зачем врагу Арча появляться у тебя на пороге в тот момент, когда Арч мочит свой член?

Я вздрагиваю от его грубых слов, чувствуя почти стыд за то, что вообще позволила Арчу дотронуться до себя.

— Макс, — огрызается Дайя. Его холодные глаза обращены к ней, но она не трусит. — Я говорила вам миллион раз, мать вашу. Адди не имеет к этому никакого отношения.

Его взгляд снова сужается, и он еще больше наклоняется к столу, устремляя на Дайю пристальный взгляд.

— В этом-то и проблема, Дайя. Я тебе ни хрена не верю.

Она рычит, ее руки сжимаются в кулаки.

— Если тебе нужны ответы, Макс, ты ищешь их не в том месте, — вклиниваюсь я, пока этот разговор не взорвался и Макс не убил нас прямо здесь и сейчас.

— Я так не думаю, — отвечает он, снова повернувшись ко мне лицом. — Потому что руки Арча оказались на пороге твоего дома на следующее утро. И если бы я не знал ничего лучше, сказал бы, что это личное. Так почему руки Арча должны быть личными для тебя?

Он победно улыбается, когда мои глаза округляются от удивления.

— Откуда ты это знаешь?

— Что-то было не так, когда Арч пропал в твоем доме. На следующее утро после этого мы послали человека осмотреть вашу собственность. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дайя забирает окровавленную коробку и уезжает с ней. Они проследили за ней и после того, как она закопала коробку, просто выкопали ее. Представьте наше удивление, когда я увидел руки моего лучшего друга в этой коробке. И представьте мое удивление, когда мои люди сказали мне, что она была подарена тебе.

Я не смотрю на Дайю. Я не хочу, чтобы Макс видел, насколько я встревожена.

Мои глаза истончились.

— Может быть, его положили на моем пороге, потому что тот, кто это сделал, предполагал, что я связана с делами Арча.

Тогда он смеется.

— Ты думаешь, наш соперник решил, что ты сучка Арча? И что ты имеешь отношение к нашей работе?

— Может быть, — огрызаюсь я. — А они бы знали, если бы я не была?

Он не отвечает. Он просто смотрит, изучая меня. И я смотрю в ответ, позволяя ему увидеть гнев на моем лице. Разочарование.

— Почему ты заставила Дайю закопать их, Адди? Почему не сказала полиции?

Я взвешиваю свои варианты и решаю, что сказать частичную правду — мой лучший вариант.

— Потому что в нем была записка с угрозой моей жизни, а также всех полицейских, если я позвоню им. К тому времени мне стало известно о… работе Арча, и я решила, что лучше послушать и не вмешиваться дальше. В то, к чему я не имею никакого отношения, между прочим.

И снова он просто смотрит. Мое сердце вырывается из груди, и, судя по выражению глаз Макса, я все еще не уверена, что он считает меня невиновной.

Часть меня просто хочет признаться ему, что меня преследуют. Какая разница, в любом случае, на данный момент? Теперь, когда Макс обнаружил руки Арча, нет причин держать это в секрете.

Но есть.

Если Макс узнает, что у меня есть преследователь — явно жестокий и опасный — он может использовать меня как рычаг, чтобы выманить его и отомстить.

Я стану залогом. И я не уверена, что выберусь живой.

По крайней мере, в этом случае есть шанс, что Макс оставит меня в покое, если решит, что я просто случайная девушка, попавшая под прицел банды.

Макс снова хмыкает и встает, поправляя пиджак и застегивая пуговицы. От костюма веет классом и деньгами, и что-то подсказывает мне, что Макс взял на себя управление делами Талаверров.

В городе появился новый криминальный авторитет, и он зол. На меня, не меньше.

— Наслаждайтесь остатками ужина, дамы.

Он уходит, унося с собой всю свою плохою ауру. После его ухода воздух сразу становится легче, но он все равно оставляет во рту пепельный привкус.

— Они будут проблемой, — тихо говорит Дайя.

Я киваю и подзываю официантку.

— Добавь это в гребаный список.

Глава 17

Тень

Черт. Она такая милая, когда думает, что никто не смотрит.

Моя маленькая мышка пробирается в свою спальню, ее потрепанные тапочки волочатся по гладкому каменному полу. Она устала. Под ее глазами начинают появляться темные круги.

Я хочу разгладить их, только чтобы они снова вернулись. Но я хочу, чтобы она устала от того, что не спала всю ночь, принимая мой член в свое тело, пока не иссякнут все ее силы. Даже тогда я все равно буду трахать ее.

В прошлый раз я лишил себя всего. Отказался прикасаться к ней своими руками, когда она еще не заслужила этого от меня. Но смотреть, как этот ствол входит и выходит из ее киски, было для меня не менее мучительно.

Я едва успел добежать до машины, как кончил в руку, сладкая мелодия ее прокуренных криков эхом отдавалась в моей голове.

Один только голос этой женщины может поставить любого мужчину на колени.

А сейчас на ней только длинная белая футболка, мягкий хлопок доходит до середины бедра. Ее розовеющие соски проступают сквозь тонкий материал, и мой рот наполняется желанием взять один из них в рот и сосать его, пока она не начнет извиваться подо мной.

Я облизываю губы. Скоро.

Ее манящая, кремовая кожа выставлена напоказ, и я улавливаю намек на ее красные хлопковые трусики, когда она наклоняется. Например, когда она откидывает одеяло и бьет своим маленьким кулачком в подушку, чтобы распушить ее.

Мне открывается полный вид на ее задницу, когда она вынимает ноги из тапочек, а затем наклоняется, чтобы аккуратно разложить их на тумбочке.

Мой член твердеет, ее идеально круглая попка захлестывает нижнее белье. Ее киска выставлена на всеобщее обозрение. Только тонкий кусочек ткани отделяет ее от моего языка.

Я закрываю глаза и пытаюсь восстановить контроль.

Я должен вести себя тихо.

Она не знает, что я прячусь в ее шкафу. Жду, когда она уснет, чтобы спокойно смотреть на ее красоту.

Сейчас она боится меня. По праву.

Я опасный человек, и я ежедневно убиваю людей. Мало того, получаю от этого удовольствие.

Она должна бояться меня, но только потому, что когда она окончательно подчинится мне, у нее не будет шансов сбежать от меня.

Она уже начала и даже еще не осознала этого.

Я никогда не был влюблен ни в кого, кроме своей работы. Я даже не трахал женщину больше года. У меня просто нет времени. Они всегда трахались быстро, а потом я снова уходил, и разрядка редко ослабляла напряжение.

После достаточного количества слез и отчаянных попыток заставить меня остаться с ними, я устал от этих хлопот.

Как только я увидел ее, сидящую в книжном магазине и пытающуюся скрыть свои нервы и беспокойство, я был взрослым мужчиной, влюбившимся с первого взгляда.

А сейчас я чувствую себя пятнадцатилетним мальчишкой, который только что узнал, что такое киска. Каждый раз, когда я смотрю на нее, я готов порвать свои джинсы от одного только взгляда.

Я хочу прикасаться к ней, целовать ее и сделать ее своей во всех смыслах этого слова. Пометить ее тело было недостаточно. Но у меня такое чувство, что я никогда не почувствую, что с меня хватит Аделайн Серафины Рейли. По крайней мере, на бумаге.

И мне ни хрена не стыдно. Я никогда не утверждал, что я хороший человек.

Она скользит в свою кровать, сворачивается калачиком под одеялом и берет в руки старую кожаную книгу.

Дневник ее прабабушки.

После того, как Адди однажды ушла по делам или еще по какой-нибудь ерунде, я пролистал страницы.

У ее прабабушки тоже был преследователь. Это заставило меня улыбнуться, когда я понял, что история повторяется.

Адди листает дневник в течение часа, ее лицо прищурено от неразборчивых эмоций, когда она вдыхает самые глубокие, самые темные секреты Джиджи. Похоже, она ищет ответы, и единственное, что может дать ей ясность, — это слова ее прабабушки.

Часть ее, похоже, обеспокоена дневниками. Но большая ее часть кажется очарованной. Захваченной. Как будто она пытается представить, что влюбилась в своего преследователя, и эта мысль одновременно возбуждает ее и вызывает глубокий дискомфорт.

Я хочу посмеяться над этим. Потому что именно это, блядь, и произойдет.

Я заставлю ее влюбиться в каждую мою чертову часть. Я хочу, чтобы эта девушка увидела меня в самом развратном виде. Я хочу, чтобы она ощутила истинную тьму, живущую в моей душе.

Когда ты заставляешь кого-то влюбиться в самые темные части тебя, ты не можешь сделать ничего, что могло бы отпугнуть его.

Они будут твоими навсегда, потому что они уже любят все твои поганые кусочки и частички.

Ее глаза начинают опускаться, голова опускается, и дневник начинает выскальзывать из ее исписанных черной краской пальцев.

Она встряхивается, ее глаза округляются, прежде чем она успокаивается. Я прикусываю губу, слишком много чувств вторгается в мою грудь.

Отказавшись от притворства, она захлопывает журнал, кладет его на тумбочку и выключает свет. Мгновенно комната становится черной. Лунный свет, проникающий через балконные двери, отбрасывает тени по всей комнате, создавая монстров из деревянной мебели.

Единственный настоящий монстр в этом доме — это я.

Когда ее дыхание становится глубже, я медленно открываю дверцу шкафа и жду в тени, чтобы убедиться, что она не проснулась.

Как только я собираюсь сделать шаг, по моей шее пробегает ледяная волна. Мурашки пробегают по коже, когда я поворачиваю голову и осматриваюсь в шкафу, борясь с желанием оскалить зубы.

Это неестественный холод, и я чувствую его уже не в первый раз. Но то, что дышит мне в затылок, не собирается меня отпугивать. Я чувствую на себе его взгляд и надеюсь, что встречусь с ним, чтобы он увидел, что я ни капельки не боюсь.

Ничего не видя, я поворачиваюсь и выхожу в комнату. Холод отступает, когда я подхожу к ее кровати. У меня возникает искушение убрать ее волосы с лица, но я знаю, что это ее разбудит.

Она легко чувствует опасность, и я знаю, что скоро она меня поймает.

Большая часть меня хочет этого. В моем сознании есть разврат, которому нравится видеть ее напуганной. Я хочу видеть, как она кричит, потому что знаю: каждый раз, когда она пугается, моя маленькая мышка заводится. Это заставляет кровь приливать к моему члену, и я больше всего на свете хочу показать ей, как сильно я могу заставить ее кричать.

Но более мягкая часть меня хочет посмотреть, как она спокойно спит. Особенно потому, что я знаю, что принесу ей так мало счастья, когда она проснется.

Вынув розу из кармана, я кладу ее на ее тумбочку. Утром она взбесится, и я обязательно воспроизведу видео, чтобы увидеть его и найти радость в ее ужасе.

Она вздрагивает, и громкий звук нарушает воздух.

Что-то среднее между храпом и фырканьем, как у свиньи.

Я подношу кулак ко рту и сильно сжимаю его, чтобы не дать смеху вырваться наружу. Тут же я поворачиваюсь и выхожу из комнаты, с огромным трудом сохраняя тишину.

Я не думаю, что когда-либо слышал подобный звук от кого-либо, не говоря уже о ком-то, кто выглядит так мило, как Адди. Я пытал и убивал многих людей, но это было… это не похоже ни на что, что я когда-либо слышал.

Только когда я выхожу из дома, я начинаю смеяться.

Но мой смех оборвался, когда в кармане зажужжал телефон. Я достаю его и вижу, как на экране высвечивается имя Джея.

— Да? — отвечаю я, ускоряя шаги, пока иду к своей машине.

Джей звонит мне только по работе. И обычно это приводит к тому, что я убиваю одного или двенадцать человек.

— Марк Зайнбург в городе, — начинает он, сразу переходя к делу. Это то, что мне больше всего нравится в Джее. Он сразу переходит к делу. — Вместе со своими коллегами Миллером Форманом, Джеком Бэрдом и Робертом Фишером.

Я открываю дверь своей машины и опускаюсь на кожаное сиденье. Включаю машину, но пока не решаюсь ехать.

— Где они? — спрашиваю я.

— У меня есть совпадения в казино, паре баров и частном клубе для джентльменов. Только для членов клуба. Все места под сильной охраной.

— Охрана означает, что им есть что скрывать, — говорю я. — Меня они не волнуют.

Это не самоуверенность, это просто факты. Моя уверенность в своих навыках — единственное, что помогает мне выжить.

Вы не можете войти в логово льва с уверенностью газели. Вы идете туда, зная, что выйдете обратно с их кровью на руках и их головами, покатившимися по земле.

Только так ты сможешь выжить.

— Это не так, — соглашается Джей. — Хотя еще слишком рано штурмовать их тусовки. Я дал тебе доступ в пару клубов для джентльменов, которые они посещают. Думаю, они будут нашим лучшим источником информации. Просто сходи туда, понаблюдай за ними, начни чаще появляться там и завоюй их доверие. Проверь, нет ли там чего-нибудь неладного.

Смех от Адди давно стих. Такое ощущение, что всего несколько минут назад я никогда не испытывал таких… радостных эмоций. Придурки, торгующие невинными детьми, сделают это с тобой.

— Черт, Джей, ты хочешь, чтобы я общался с кучкой насильников? Я могу взломать их камеры.

— Взломав камеры, ты далеко не уедешь.

Я вздыхаю, потирая напрягшуюся мышцу в плече. Он прав. В их камерах не будет звука, а подслушивая разговоры, можно узнать гораздо больше.

— А сейчас у нас ничего нет, — продолжает Джей, доводя свою мысль до конца.

Я киваю, хотя он меня не видит. Подружиться с педофилами означает, что меня могут пригласить на ритуал. Судя по видео, он определенно находится глубоко под землей. Получить доступ будет невероятно сложно, но для меня нет ничего невозможного.

Не только это, но и то, что на моем радаре появится еще больше людей, которых нужно уничтожить.

Это гребаная сеть педофилов, и если ты встречаешь одного, то встречаешь еще сотню. Это чертовски утомительно — бесконечный список людей, которых нужно убить.

Но я очень терпеливый человек.

— Я знаю, — соглашаюсь я. — Я заведу нужные связи.

Я найду это место, и как только найду, убью всех ублюдков, связанных с этой дырой.

К тому времени, когда я закончу, все правительство будет расформировано.

Глава 18

Манипулятор

Неизвестный: Ты такая красивая, когда спишь.

Мое сердце падает, когда я читаю это сообщение.

Я уже знала, что этот ублюдок был в моем доме, по розе на моей тумбочке, но его отсутствие стыда приводит меня в ярость. Я чувствую, как кровь приливает к моим щекам, когда ярость и смущение поднимаются внутри меня.

Прошлой ночью меня вырубило, и я ненавижу, что пока я мирно спала, мужчина стоял надо мной, наблюдал и просто был уродом природы. Эта мысль посылает холодные мурашки по моему позвоночнику.

После того как Макс испортил нам ужин, мы с Дайей чувствовали себя на грани — настроение испортилось. Мы боролись с этим чувством, ходя по барам. Мы выбирали случайные напитки из меню друг для друга, и к концу вечера мы оба были изрядно пьяные.

Я старалась не думать о Максе всю ночь, но его угрозы все равно не давали мне покоя. Они задерживались на задворках моего сознания, напоминая о себе, когда у меня была минутка, чтобы подумать.

И лучше не стало.

Я провела весь день, пытаясь писать, но мне едва удалось написать более тысячи слов. Я уже давно сдалась и ушла в свою комнату смотреть бездумный телевизор.

Я: Ты будешь выглядеть красиво после того, как я тебя зарежу.

Я даже не знаю, почему я ему отвечаю. Я должна остановиться и сообщить об этом в полицию. Они подумают, что я его раздражаю.

Господи, я и правда его раздражаю.

Но после угрозы Макса мне не нужно больше причин, чтобы вызвать у него подозрения, сообщив о преследователе. И для тех, кого я уже завела после исчезновения Арча, надеюсь, они тоже пропали.

Никогда не думала, что буду желать исчезновения единственной улики против моей тени, но угроза Макса, как ни странно, пугает меня больше.

Может быть, я обманываю себя ложным чувством безопасности в отношении первого. Он напугал меня до смерти, но он не был склонен причинить мне физическую боль. На самом деле, он делал прямо противоположное, и от этого знания меня тошнит.

Макс, с другой стороны, я знаю, что причинит мне боль.

Неизвестный: Оружия тебе было недостаточно? Интересно.

Я опускаю телефон на кровать, а затем голову на руки. Но потом моя голова поднимается, когда я напоминаю себе, что этот ублюдок смотрел, как я сплю прошлой ночью. Это значит, что он снова проник в мой дом.

Вся кровь в моих щеках приливает к лицу, когда я понимаю, что он мог быть в моем доме еще до того, как я легла спать.

Именно так он поступил в прошлый раз, и я была совершенно не в себе прошлой ночью. Я знаю, что немного почитала дневник Джиджи, но не думаю, что запомнила хоть одно слово из прочитанного.

Мой взгляд притягивается к дверцам шкафа, как магнит к холодильнику. Это большой шкаф с двумя дверцами, которые раздвигаются. Мои глаза истончаются, сужаются на крошечной щели между ними.

Мое тело движется на автопилоте. Я вскакиваю с кровати и бросаюсь к двери шкафа, прежде чем успеваю все обдумать. Я понятия не имею, что я буду делать, если он будет стоять там.

Наверное, обделаюсь.

Я распахиваю дверцы и замираю, когда передо мной оказывается лишь слишком много одежды, которую я не ношу.

Здесь ему негде спрятаться. Это не глубокий шкаф, и уж точно не достаточно большой, чтобы спрятать мужчину ростом шесть футов с лишним дюймов. Мои руки все равно рылись в одежде, ища его. И даже когда я убеждаюсь, что его там нет, я пялюсь сильнее, сметая одежду в сторону с нарастающей агрессией.

Возьми себя в руки, Адди. Как будто ты хочешь, чтобы он был там.

Я вздыхаю и отворачиваюсь, прилив адреналина ослабевает. В этой комнате ему больше негде спрятаться. Какой бы огромной ни была комната, это открытая концепция с минимальным количеством мебели.

Теперь я чувствую себя просто идиоткой.

Я плюхаюсь на кровать, скрещиваю ноги, глядя на свой телефон, словно это мышеловка с большим куском сыра. Гурманский копченый сыр гауда, если быть точной.

Телефон загорается от входящего сообщения, вибрация кровати поднимается прямо по моим ногам.

Я выхватываю его. Я чертовски люблю сыр гауда, черт побери.

Неизвестный: Увидимся вечером, мышонок.

Я рычу.

Я: Около моего дома, и желательно в наручниках.

Неизвестный: Тебе не нужен полицейский, чтобы надеть на меня наручники, детка. Я позволю тебе делать со мной все, что захочешь.

У меня будет сердечный приступ от того, в каком сильном направлении мчится моя кровь. Моя киска пульсирует от незаконной мысли о нем, прикованном наручниками к моей кровати, ухмылка на его лице, капающая грехом. И эти чертовы непохожие глаза, смотрящие на меня так, как он смотрел, когда трахал меня своим пистолетом. Как будто я маленькая мышка, которую он хочет сожрать, застрявшая в ловушке, с сыром гауда, наполнящим мои щеки.

Блядь.

Мои руки трясутся, когда я пытаюсь выкинуть эту мысль из головы. Но она закрепилась, и я не могу ее выкинуть.

Я выпрямляю ноги, сжимая бедра вместе. Но это не облегчает ни постоянную пульсацию между моими сжатыми бедрами, ни влажность, скопившуюся между ними.

Мое сердце бешено колотится, когда еще одно сообщение вибрирует на моем телефоне.

Я не хочу смотреть, но у меня нет никакого гребаного самоконтроля.

Неизвестный: Ты играешь с собой, маленькая мышка? Ласкаешь свою сладкую маленькую киску, думая о том, что я прикован наручниками к твоей кровати?

Я: Ты отвратителен.

Но именно это я и начала делать. Как только я прочла эти слова, он словно овладел моим телом, чтобы сделать именно то, о чем он просил. Моя рука пробралась в трусики, палец нежно поглаживал мой набухший клитор. Даже когда я писала свой язвительный ответ.

На мне только длинная футболка и удобное нижнее белье.

Под тонким хлопком я чувствую себя голой и обнаженной. Когда мои ноги начинают подкашиваться, я вырываю руку, словно коснулась раскаленной печи, шипя на собственную глупость.

Неизвестный: А ты лгунья.

Я: Блядь. Отвали.

Неизвестный: В следующий раз, когда ты скажешь мне «отвали», твой клитор окажется между моих зубов.

Я резко втягиваю губу, потрясенная его наглостью. Чистой наглостью, которой обладает этот человек. И в то же время так же возбуждена.

Я сжимаю руку вокруг телефона, ненавидя себя все больше и больше по мере продолжения разговора.

Мои пальцы дергаются от желания снова сказать ему, чтобы он отвалил. Этот мудак, наверное, даже не знает, насколько я оппозиционна.

Скажи мне не делать что-то, и я захочу сделать это еще больше.

А с такой угрозой я так чертовски соблазнительна. Я чувствую, как мое сердце снова колотится в груди, ударяясь о грудную клетку, пока мой большой палец проводит по буквам.

Я смотрю на два слова на экране, мой большой палец завис над кнопкой «Отправить». Моя тень доказала, что выполняет свои угрозы.

Так почему же я так сильно хочу это сделать? Кто подстрекает своего гребаного преследователя? Да еще и чтобы он положил рот на их киску, не меньше.

Я бросаю телефон, как только мой большой палец скользит по кнопке. Сообщение исчезает, и я понимаю, что только что сделала что-то идиотское.

Черт, черт, черт.

Моя голова снова лежит на руках, пальцы крепко сжимают волосы, пока я не чувствую, как пряди натягиваются, и крошечные уколы боли следуют за ними.

Пинг.

Мышцы внутри моей грудной клетки вырываются на свободу и поднимаются к горлу.

Я не могу смотреть. Я резко встаю, беспокойство охватывает мои нервы, почти до конвульсий. Мне нужно… что-то сделать. Отвлечься.

Выхватив телефон, я спешу по коридору, спускаюсь по скрипучей деревянной лестнице и иду на кухню.

Здесь темно. Жутко. Но мое упрямство не позволяет мне включить свет.

Пинг.

Шатаясь, я наливаю два пальца дедушкиного виски в стакан. А потом поднимаю графин, отмечая, как мало осталось.

Засранец.

Я выпиваю алкоголь одним глотком. Вкус дымный, с нотками цитрусовых. Он обжигает сходу, превращая внутренности моего тела в инферно.

Как будто я и так не горю.

Налив себе еще два пальца и выпив их, я набираюсь смелости и смотрю на свой телефон.

Неизвестный: О, маленькая мышка. Не могу дождаться, когда съем тебя. От тебя ничего не останется, когда я закончу.

Проклятье.

Дрожь пробегает по моему телу, и я роняю телефон. Он громко стукается об остров, нарушая застоявшийся воздух.

— Боже? Почему ты меня ненавидишь? — спрашиваю я вслух, и мой голос гулко отдается в пустом воздухе.

Конечно, он не отвечает мне. Он никогда не отвечает. Я даже не разговариваю с Богом. Я говорю с собой и с призраками в этом доме.

Даже они не ответят мне.

К черту. Я иду спать.

Я взбегаю по лестнице, выключаю телевизор и забираюсь обратно в кровать, подключаю телефон к зарядному устройству, а затем накидываю одеяло на голову.

Здесь, под кроватью, монстры меня не достанут. Я в безопасности. Неприкосновенна.

Я игнорирую пульсацию между ног и закрываю глаза, желая уснуть.

И несмотря на беспорядочные мысли, проносящиеся в голове, мне удается погрузиться в беспокойный сон. Я ворочаюсь и ворочаюсь, одеяло согревает мое тело, но мое подсознание не позволяет одеялу уйти за пределы моих глаз.

Где-то посреди ночи я чувствую, когда шершавая плоть скользит по моим рукам. Мое подсознание медленно начинает отходить от моих снов, но ощущение такое, будто я нахожусь под тяжелым туманом.

Что-то шершавое скользит по одному запястью, заставляя меня еще больше погрузиться в сознание. Когда я чувствую, как грубая текстура затягивается вокруг другого запястья, я наконец-то начинаю возвращаться в реальность. Окружающая обстановка наплывает на меня, и даже в полусонном состоянии я понимаю, что что-то не так.

Мое лицо напряжено, а тело обнажено.

Я чувствую, как одеяло сползает по моей груди, по животу и бедрам. Когда прохладный воздух оседает, стягивая мои соски в острые бутоны, я резко просыпаюсь.

Мои глаза широко раскрываются, а дыхание застревает в горле, когда я вижу темную фигуру, устроившуюся между моих ног. Сразу же я впадаю в панику. Сердце бешено колотится, адреналин зашкаливает.

Я хочу закричать, но что-то сжимает мой рот. Мои глаза округляются, когда я понимаю, что мой рот заклеен скотчем.

Сразу несколько осознаний обрушиваются на меня. Мои руки подняты вверх и привязаны толстыми веревками к изголовью кровати. Я дергаюсь, отчаянно пытаясь вытащить запястья из петель, но безуспешно.

Я изо всех сил сопротивляюсь, но мое тело может двигаться только так. Толстые бедра крепко держат меня, а мой преследователь возвышается надо мной, его лицо скрыто тенью.

Я продолжаю бороться с веревкой, но добиваюсь лишь того, что натираю кожу.

— Что я тебе говорил, маленькая мышка? — спрашивает он, его глубокий голос едва превышает шепот. Я даже не обращаю на него внимания, мой панический взгляд приклеен к веревкам, которые делают меня совершенно беспомощной.

К черту то, что он мне сказал.

— Отпусти меня! — кричу я под лентой, но слова звучат приглушенно и неразличимо.

Он кладет руки мне на бедра и грубо прижимает меня к кровати. Электрические разряды пробегают от его кожи к моей, и от этого ощущения я дрожу под его мозолистыми руками.

Паника посылает мой разум в полный штопор. Я больше не могу мыслить рационально. Мое тело переходит в режим выживания, и я изо всех сил сопротивляюсь его захвату.

Но это бесполезно. Он слишком большой. Слишком тяжелый. Слишком, блядь, внушительный.

Я кричу от разочарования, пытаясь оттолкнуть его. Он смеется над моей попыткой, и от его внушительного звука веселья у меня по позвоночнику пробегает лед.

Я не двигаюсь, пыхтя и отдуваясь от ленты. Мои волосы в беспорядке, несколько прядей разметались по лицу и мешают мне видеть его.

Не то чтобы я особенно хотела видеть его лицо. Это проклятое оружие.

Он аккуратно убирает пряди с моего лица, в его прикосновении чувствуется нежность.

— Удивительно, что ты еще не поняла, что я всегда выполняю свои угрозы, — шепчет он.

— Блядь. Отвали! — кричу я, как можно четче выговаривая слова под скотчем. Они приглушены, но он все равно услышал мои слова громко и четко.

Он грубо берет мое лицо в руку и прижимает свое лицо к моему. Мятное дыхание и нотки дыма омывают меня.

— Продолжай злить меня, Аделайн. Мне нравится причинять тебе боль. Твой плач — музыка для моих ушей.

Я борюсь с ним, приглушенные ругательства вылетают из моего заклеенного рта.

Еще одна усмешка достигает моих ушей.

— Ты была очень плохой девочкой, маленькая мышка, — произносит он, его глубокий тенор вибрирует в горле. — И мне нравится показывать тебе, что случается с плохими девочками.

Пот выступает на моей линии волос и стекает по спине. Я все еще в панике — буквально трясусь от страха.

Но я понятия не имею, как, черт возьми, мне от него убежать. Слезы наворачиваются на глаза, когда я понимаю, что не смогу.

Его прежние слова пробиваются сквозь панику. Ты не сможешь убежать от меня.

Его мозолистые пальцы поднимают мою футболку, обнажая черные кружевные трусики и плоский живот. Я не вижу их, но чувствую, как его глаза пожирают меня. Он продолжает поднимать футболку, пока мои груди не оказываются обнаженными.

Я слышу резкий вдох, выдающий его желание. Мои соски сжаты в твердые пики. Но задница растрескалась, если он думает, что это из-за него.

— Ты абсолютно изысканна, — рычит он, его руки благоговейно скользят по моему животу. По исчезающим следам, которые он нанес мне четыре ночи назад.

— Блядь. Отвали, — снова рычу я.

— Не возражай, если я это сделаю, — говорит он мне, его голос окрашен желанием и предвкушением.

Мои глаза округляются, когда его пальцы проникают под пояс моего нижнего белья, дразня мою чувствительную кожу и предупреждая меня о его намерениях. Я подавляю дрожь, решив сохранить достоинство, даже когда он одним движением стягивает их до колен.

Я возобновляю борьбу, резко бью его ногами и наношу хороший удар ногой в грудь. Он выдерживает удар, отталкивается и посылает болезненные волны по моей ноге.

Это ошеломляет меня достаточно надолго, чтобы он смог спустить мои трусики вниз по ногам. Вместо того чтобы выбросить мои трусики, он собирает их в клубок и засовывает в карман.

О… это отвратительно!

Я рычу в глубине груди и снова отчаянно бьюсь об него ногами. Я использую обе ноги, вкладывая в них всю силу. Он выхватывает обе, прежде чем они успевают дотронуться его лица.

Проклятье.

Я извиваюсь, приподнимая верхнюю половину своего тела в процессе борьбы.

Быстро он обхватывает руками обе лодыжки, избегая удара ногой по лицу. А затем он раздвигает мои ноги, прижав мои колени к кровати и обнажая мою киску.

То, что казалось вечностью, заняло всего пятнадцать секунд.

Я заставляю себя не двигаться, моя грудь дико вздымается. Если я продолжу выгибаться, я только подставлю свою киску прямо под его глупое лицо. А этому засранцу это очень понравится.

Ярость, не похожая ни на что, что я когда-либо чувствовала, захлестывает меня, заменяя страх и беспомощность. Я кричу под скотчем, яростно ругая и проклиная его, пока его глаза пожирают просторы моего центра.

Лунный свет не дает достаточно света, чтобы он мог разглядеть многое, но для него это не имеет значения. Он уже видел это раньше.

Он глубоко вдыхает.

— Черт, ты пахнешь так же, как я помню. Так чертовски сладко.

Он наклоняется и нежно целует мою тазовую кость. Я выгибаю спину, вдавливая свое тело глубже в матрас и отдаляясь от его поцелуя. Я резко выдыхаю через нос, подражая разъяренному быку.

Ненависть к себе борется с ненавистью к нему. Я сделала это с собой. Я знаю, что сделала. Я спровоцировала его, надавила на него, когда он предупреждал меня о том, что произойдет.

Это не имело значения. Я была слишком чертовски глупа и упряма. Слишком под кайфом от того больного возбуждения, от которого я никак не могу насытиться.

Он схватил меня за бедра и грубо дернул вниз, затягивая путы на моих запястьях и давая ему полный доступ к моей киске.

Еще один нежный поцелуй, на дюйм выше моего клитора. Я не могу остановить хныканье, которое вырывается из моего рта, прилипшего к скотчу, как и мои губы.

Но лента не маскирует звук, как она маскирует мои слова. Я чувствую, как он делает паузу, а затем улыбается, касаясь моей кожи.

Я вздрагиваю от его прикосновения, его горячее дыхание веером распространяется по моей самой чувствительной зоне. Мои колени подтягиваются внутрь, еще одна бесполезная попытка сомкнуть ноги.

И тут я чувствую их. Упрямая слеза вырывается на свободу, когда его зубы скребут по моему бугорку. Я кричу и бьюсь, отталкивая его зубы от своей кожи, но мое тело возвращается обратно в его рот.

Я задыхаюсь, чувствуя на этот раз не только зубы. Его язык скользит по моему клитору, из его горла вырывается дикий стон, когда он пробует меня на вкус. Я неконтролируемо закатываю глаза и откидываю голову назад, когда самое восхитительное чувство охватывает меня.

Но я отказываюсь позволить этому затуманить мой рассудок. Наряду с удовольствием я испытываю отвращение.

Отвращение к себе — к своему телу — за то, что я чувствую что-то другое. И отвращение к тому, что он берет то, что я не давала добровольно.

— Блядь, — рычит он на меня, вибрация заставляет меня глубоко вдохнуть. Звук его глубокого тенора посылает всплеск бабочек в моем животе. — Ты такая чертовски вкусная, — хрипит он. Я зажмуриваю глаза, ненавидя, как пульсирует моя киска от его слов и внимания, которое он мне уделяет. Еще больше я ненавижу то, что он прав. Я чувствую запах собственного возбуждения, чувствую, как соки скользят по моим стенкам.

Я дрожу.

Я трясусь, потому что не знаю, что еще, блядь, делать сейчас.

Сейчас, как никогда, я ненавижу себя и реакцию своего тела на адреналин и ужас.

Он облизывает всю мою щель, его язык неторопливо движется по всему пути к пучку нервов, прежде чем он хватает мой клитор зубами и зажимает его.

Как он и обещал.

Я кричу одновременно от испуга и блаженства. Его укус достаточно силен, чтобы по моему клитору прокатилась волна боли, но не настолько, чтобы причинить мне настоящую боль.

Он медленно отводит голову, и мой клитор затягивается между его зубами, пока не выскользнет на свободу, ощущая жжение, исходящее от укуса.

Я пытаюсь вывернуться, но это приводит лишь к тому, что он заводит руки за мои колени и с силой прижимает их к ушам.

Я снова зажмуриваю глаза, еще одна предательская слеза вырывается наружу, пока я бьюсь о свои путы, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. В таком положении я гораздо более уязвима и беззащитна перед ним.

Но, как это всегда бывает, возбуждение от опасности посылает неприятное чувство прямо в мою душу.

Он так сильно выгнул мое тело внутрь, что моя задница больше не лежит на кровати. Как будто мне и так не было стыдно, я чувствую, как мое возбуждение сползает вниз по животу.

Он рычит, отмечая желание, рвущееся из моего входа. Я чувствую, как его тело напрягается от потребности, как по его телу прокатывается сила.

Не теряя времени, он возвращает свой рот к моей киске и всасывает мой клитор обратно в рот.

Я дергаюсь, удовольствие возобновляется, когда он перебирает и посасывает бутон. Он больше не лижет меня, отказываясь использовать свой язык против меня — только зубы.

Каждый раз, когда я двигаюсь, он зажимает сильнее. Я заставляю себя напрячься, но давление не ослабевает. Более того, оно только усиливается, пока резкая боль не выливается из моего клитора.

Я визжу от боли, выкрикивая приглушенные проклятия в его адрес через скотч. И именно тогда, когда это становится слишком, он отпускает меня. Я задыхаюсь от облегчения и затянувшейся боли, мой клитор пульсирует и болит.

Но он не позволяет мне долго страдать. Его средний палец скользит внутри меня, изгибаясь, чтобы попасть в то самое сладкое место. Мои бедра бьются о его руку, внутри меня разгорается другой вид удовольствия.

Блаженство, которое жжет и обжигает, но при этом ощущение чертовски невероятное.

— Больно? — мягко спрашивает он, наклоняя голову, наблюдая, как его палец скользит по мне, собирая соки на ладони.

Теперь, когда одна из моих ног свободна, у меня возникает искушение заехать ему ею в лицо. Но напоминание о том укусе заставляет меня держать ногу неподвижно.

Поэтому я просто молча дышу, глядя на него во все глаза. Гнев словно сжигает меня изнутри.

Он хмыкает, разочарованный моим молчанием. Наклонившись, он берет между зубами поврежденный узелок, всасывая его, но сохраняя минимальный укус. В сочетании с его пальцем, загибающимся, чтобы попасть в это место, я больше не могу дышать.

Он нежно проводит зубами по чувствительной плоти. Снова и снова, пока это не сведет меня с ума как от потребности в большем, так и от желания убить его. Может, я смогу отрезать ему руки, как он сделал это Арчу. Выбить ему зубы, чтобы он больше не мог настраивать мое тело против меня.

— Запомни это, маленький мышонок, — бормочет он в перерывах между покусываниями. — Помни, что твое непослушание приносит тебе боль. — Еще один резкий укус. Мои бедра дергаются, но это бесполезное действие. — Я знаю, ты помнишь, как тебе было хорошо, когда мой ствол трахал твою киску. Представь себе мой язык внутри тебя — мой член. Наслаждение, которое ты почувствуешь, будет ослепительным.

Его палец изгибается и доказывает правоту его слов, посылая ослепительное удовольствие по всему моему телу.

Я чувствую перерыв. Момент, когда мое тело решает, что ему нужно то, что он дает мне, больше, чем потребность в том, чтобы он остановился.

Я борюсь с темной частью меня, которая хочет умолять о большем. Темная часть, которая обрела голос и пытается вырваться на свободу. Взять верх и отдаться этому мужчине, чтобы мы оба могли найти облегчение. Я борюсь с ней, вступая в молчаливую битву и пытаясь подавить в ней жизнь, чтобы она никогда не появилась на свет.

Но тут он вынимает палец до самого кончика, проводит пальцем по моему входу, а когда снова погружается в меня, вводит еще два пальца. Мои глаза закатываются, когда он растягивает меня, лаская это сладкое место снова и снова, в то время как его зубы снова и снова вгрызаются в мой клитор.

Темная сторона меня побеждает, а я беспомощно наблюдаю, как мое тело возобновляет борьбу. Но на этот раз я позорно бьюсь об него. Он не дает мне того, чего так жаждет мое тело, в чем нуждается, чтобы утолить удовольствие, нарастающее в глубине моего живота.

Он продолжает исследовать мой клитор своими зубами. Пощипывая и покусывая, но отказываясь дать мне свой язык.

Разочарование нарастает, пока не переполняет меня. Я так зла, но теперь это потому, что он отказывает мне в удовольствии.

— Козел! — кричу я, ударяясь о скотч. Ответная улыбка на моей киске свидетельствует о том, что он меня услышал.

Поддавшись гневу, я с безудержной силой бью ногой. Он уклоняется от удара всего на дюйм.

Из его груди вырывается дикий рык, и он с силой толкает мое колено обратно вниз. В этом звуке было не желание, как раньше, а гнев.

Даже если бы завтра меня заставили предстать перед священником, никакой страх перед Богом не убедил бы меня признаться, насколько чертовски сексуальным был этот рык. Или как сильно пульсировала моя киска в ответ.

Я никогда не признаюсь в этом — даже самой себе.

Он сжимает свою хватку до карающего захвата. Завтра у меня будут отпечатки рук на нижней стороне бедер. Они будут хорошо сочетаться с засосами на моем теле.

— Чему ты научилась, маленькая мышка? — дразнит он, обдавая горячим дыханием прямо на мой клитор.

Я рычу, еще одна разочарованная слеза стекает по моему виску и попадает на линию волос.

— Ты собираешься снова сказать мне, чтобы я отвалил? — спрашивает он, высунув язык для резкого лизания. Он тут же исчезает, прежде чем я успеваю получить от этого удовольствие.

Я кричу на него еще, пока он, наконец, не поднимается и не срывает скотч с моего рта. Я ругаюсь на вспыхнувшую боль в моем лице, а затем продолжаю ругаться теперь, когда он, блядь, наконец-то может меня услышать.

— Ты гребаный психопат, мать твою… — моя речь прерывается из-за еще одного болезненного укуса в мой клитор.

— Попробуй еще раз. Ты собираешься снова сказать мне «отвалить?»

Я задыхаюсь, пытаясь успокоиться, но безуспешно.

Я даже не знаю, как назвать эмоции, бушующие внутри меня. Я могу взорваться от силы их слияния в моей груди.

— Возможно, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. Он хихикает, музыкальный звук настолько мрачный, что, должно быть, пришел прямо из фильма Эдгара Аллана По.

Он снова щиплет меня, но уже легче и игривее.

— Ты понимаешь, что будет дальше, когда ты это сделаешь?

Я зажимаю рот, отказываясь отвечать на такой глупый вопрос. Я прекрасно понимаю, что произойдет. Это просто риторический вопрос.

В ответ на мой невербальный ответ он убирает пальцы, оставляя меня без чувств. Но прежде чем я успеваю пожаловаться, он снова лижет меня, на этот раз медленнее и томительнее. Он распластывает свой язык и лижет меня снизу вверх, особенно медленно проходясь по моему пульсирующему клитору.

Мои глаза закрываются от этих ощущений, дыхание вырывается из горла. Невозможно остановить дрожь, которая охватывает мой позвоночник. Невозможно остановить блаженство, которое излучает его язык, проникающий в мою пизду.

Я выгибаю спину, рыча от того, как легко мое тело превращается в желе под его несправедливо искусным языком.

Но как только я начинаю позорно и бессовестно теребить его рот, он останавливается.

— Ты… Понимаешь? — снова спрашивает он, в его тоне слышится превосходство.

Разочарованный всхлип поднимается по моему горлу, но я проглатываю его обратно. Проходит несколько глотков, прежде чем я чувствую уверенность в том, что могу говорить ровно, хотя слова на вкус как аккумуляторная кислота на языке.

— Громко и, блядь, четко, котик.

Темная усмешка проносится по моей душе, и мне стыдно за то, как реагирует мое тело. Моя задница изгибается навстречу его рту без разрешения, ища то, что ей нужно.

Его язык ныряет в мою киску, вылизывая ее хищными движениями.

С моих губ срывается крик, задыхающийся и смущенно громкий.

Давление нарастает, когда он наконец делает то, о чем я безмолвно молила. Его язык с идеальным нажимом пробирается к моему клитору, уделяя особое внимание его возбужденному бугорку, а затем снова опускается ниже и пронзает мышцу внутри моей киски.

Крики удовольствия эхом разносятся по комнате, и теперь я жалею, что скотч вообще покинул мой рот. Потому что я не хочу, чтобы он слышал, что он делает со мной, но я не могу сдержать себя.

Я просто теряю себя. Ему и его языку на моем клиторе. Невозможно сопротивляться, так как спираль глубоко в моем животе болезненно скручивается.

Я не могу остановить его от всасывания моего клитора в свой рот, как не могу контролировать оргазм от достижения его пика.

Я резко вдыхаю, и у меня вырывается придушенный крик, когда мое тело падает через край. Он погружает в меня два пальца, и тогда блаженство становится катастрофическим. Я больше не пытаюсь сдерживать резкие крики и не останавливаю свои бедра от того, чтобы крепко зажать его голову между ними.

Утони в моей гребаной киске. Умри там, мне все равно.

Эйфория поглощает меня, окутывая так крепко, что все пять моих чувств теряют свою силу.

Это не восхождение на небеса. Это падение с небес.

Я никогда не смогу оправиться — не тогда, когда мою душу вырвали из тела и утащили в ад. Я упала так глубоко, что оказалась в логове дьявола, где пировал сам темный Бог.

Стоны вырываются из моего горла, и я чувствую его ответный стон. Его руки цепляются за мои бедра, раздвигая их настолько, что он продолжает ласкать мою пульсирующую киску, затягивая оргазм дольше, чем может выдержать мое тело.

Он отрывает свой рот и ползет вверх по моему телу, продолжая трахать меня своими пальцами. Я все еще в бреду, мой рот все еще открыт, и я продолжаю стонать. Поэтому, когда он щиплет меня за щеки, удерживая мой рот открытым, мне почти все равно. Его пальцы слишком хороши на ощупь.

Его рот скользит по моим губам один раз, прежде чем я вижу дорожку слюны, стекающую из его рта в мой.

— Глотай свои соки, — хрипит он.

И я глотаю. Мое горло работает, когда уникальный вкус расцветает на моем языке. Он рычит глубоко в груди, прежде чем прижаться своими губами к моим.

Я позволяю ему. Позже я спрошу себя, почему. Но когда его пальцы все еще извлекают удовольствие, несмотря на то, что мой оргазм угас, а туман затуманил мои суждения, я, блядь, позволяю ему.

И не только это, но я целую в ответ.

Его язык ныряет в мой рот, встречаясь с моим собственным. Огонь и электричество искрят от наших соединенных губ, и это похоже на столкновение планет. Как будто энергия астрономическая, и с каждой щеточкой, с каждым лизанием рождается новая звезда.

Время перестает существовать, пока он целует меня до синяков на губах, и я уверена, что выйду из этого состояния с постоянной запинкой в дыхании. В какой-то момент он отстраняет пальцы и почти сладко обхватывает мое лицо ладонями. Разительный контраст с… ну, с ним и тем, как он пожирает меня.

Он отстраняется, когда наши тела начинают безжалостно скрежетать, и стоны вырываются на свободу, и я рада этому. Как только он отступает, время и ясность словно возвращаются, ударяя меня по голове, как будто кто-то только что ударил меня битой.

Я не открываю глаза, я просто глубоко втягиваю воздух, задыхаясь от этого поцелуя. Его тело выскальзывает из-под моих бедер, и я тут же поджимаю колени и опускаю ноги, прячась от его хищных глаз.

Быть поглощенной им — все равно, что тонуть в воде, в которой есть провод под напряжением. Электрические токи опустошают твое тело, пока ты не теряешь сознание. Нет кислорода. Никаких мыслей. Никакого контроля.

А когда все заканчивается, он вытаскивает вас из воды. Электричество все еще пляшет по вашей коже, токи искрят между вашими телами, но вы снова можете ясно видеть и думать.

Все, что вы чувствуете, — это как будто вас разорвали на куски. Как будто химический состав вашего тела был полностью изменен, и вы вышли из воды совершенно другим человеком.

Я ненавижу его за это.

Я ненавижу его так, как никогда никого ненавидела. Блаженство исчезает, и вновь пробуждается знакомое чувство ярости и ненависти.

Он молчит, но я чувствую силу, бурлящую под его кожей.

Я чувствую желание. Жажду. Абсолютного хищного зверя, грозящего вырваться из его кожи.

Если это произойдет, я больше не смогу доверять себе, чтобы остановить его, чтобы он не поглотил меня изнутри. И от этого мне хочется плакать.

Я снова позволила этому случиться. С пистолетом, а теперь это, почему я продолжаю позволять этому происходить?

Он принуждает меня к себе, мы оба это знаем. Но в конце концов, он заставил меня хотеть этого так же сильно, как и он. Он заставил меня почти умолять об этом. Будь то его оружие, трахающее меня, или его язык, мои ноги раздвинулись, когда все закончилось.

Не говоря уже о том, что мы целовались, как два возбужденных подростка, собирающихся лишиться девственности.

Я не знаю, что, блядь, делать с этой информацией. Или как, черт возьми, вообще ее обработать.

Проходит мгновение тишины, воздух нарушается только нашим тяжелым дыханием.

У меня нет сил открыть глаза и посмотреть в лицо тому, что произошло. Я боюсь того, что я сделаю, что скажу.

Впервые мудак в небе наконец-то прислушивается к моим мольбам и заставляет этого человека дотянуться, развязать веревки и уйти к чертовой матери.

Я заставляю себя открыть глаза и смотрю, как он уходит, сглатывая яд, который грозит выплеснуться из моего рта. Если я выпущу его на волю, я знаю, что это приведет к тому, что он просто выполнит еще одну угрозу.

Он останавливается у двери, поворачивает голову настолько, что лунный свет освещает его острую линию челюсти, влажную кожу и намек на шрам.

Он не говорит, но сильно прикусывает нижнюю губу, задерживая бессмысленные слова на языке. Вместе со вкусом моей киски.

Наконец, он поворачивается, и дверь мягко захлопывается за ним. Во второй раз я остаюсь одна. Уничтоженная и в руинах. И снова я позволяю слезам свободно падать, пока работаю, чтобы собрать осколки.

Глава 19

Тень

Я не жалею об этом. Не больше, чем когда я засунул в нее пистолет и заставил ее кончить.

И я знаю, насколько это хуево — брать что-то без согласия. Я знаю, что это то, против чего я борюсь каждый день.

Она еще не дала мне его, но даст. Я знаю свою маленькую мышку лучше, чем она сама. Она слишком много отрицает, чтобы понять, как ее тянет ко мне. Если бы это было не так, она бы не подстрекала, не добивалась, чтобы ей укусили клитор, прекрасно зная, что я остаюсь верен своему слову.

Если бы она действительно не была заинтригована, она бы не написала мне ответ.

Ее действия говорят на совершенно другом языке, чем ее слова. Язык, наполненный желанием и просьбами — она просто еще не научилась его переводить.

Это не делает ее правильной и не оправдывает ее. Но я не могу заставить себя пожалеть о том, что попробовал что-то такое чертовски сладкое, такое чертовски совершенное. Даже если она не хотела этого. Потому что так оно и было.

Она знала, что я выполню свою угрозу, если она снова скажет мне отвалить, и все равно продолжала это делать. И это говорит мне о том, что моя маленькая мышка не может контролировать то, что она действительно чувствует. Это значит, что чтобы она ни чувствовала, это чертовски увлекательно.

Поначалу она боролась со мной так сильно, что ее гнев и ярость только превращали мою кровь в расплавленную лаву. Чем сильнее она боролась со мной, тем сильнее мой член сопротивлялся ограничениям моих джинсов.

Я так сильно хотел расстегнуть молнию и погрузиться глубоко внутрь этой сладкой маленькой киски. Я был близок — слишком близок к тому, чтобы сделать это. Как только эти крики удовольствия достигли моих ушей, и она обхватила меня руками, бесстыдно терзая мое лицо, я был почти готов к этому.

Единственное, что меня остановило, это выражение ее лица.

Когда она кончала мне на лицо, она не стеснялась. Но как только оргазм вытек из ее тела и поцелуй больше не поглощал нас, она не чувствовала ничего, кроме стыда.

Это займет время, напоминаю я себе.

Я похрустел шеей, выпуская дрожащий вздох.

Я сижу в своем Мустанге, мой член все еще болезненно прижат к молнии. В тот момент, когда я решаю сказать, что к черту все — дрочить в машине — это наименьший из моих грехов, и это был бы не первый гребаный раз — мой телефон пикает на консоли рядом со мной.

Я сжимаю руку в кулак, мои мышцы напрягаются, когда я борюсь с непреодолимым желанием выбросить его в гребаное окно.

Кажется, у меня не было таких синих яиц со времен средней школы, когда Сара Фортон подрочила мне в раздевалке. Это был первый раз, когда девушка коснулась моего члена, и я даже не успел кончить, потому что тренер вошел прежде, чем я успел выпустить свой заряд на ее красивые сиськи.

Я схватил телефон и поднес его к уху, даже не взглянув.

— Да? — Я огрызаюсь, мое разочарование закипает до опасного уровня.

— Не переспал сегодня? — Джей кричит в трубку, в его голосе слышится насмешливое веселье.

Я снова разминаю шею, рыча, когда мышцы не разжимаются и не приносят мне облегчения.

— Джей, — рычу я.

Я отказываюсь прикасаться к своему члену во время телефонного разговора с ним. Как бы мне ни нужно было ослабить давление, голос Джея заставил бы меня чувствовать себя больным.

— «Афера Сатаны» приезжает в город, — начинает он. Я открываю рот, готовясь спросить, какого хрена это имеет для меня значение. — И я получил подтверждение, что есть билеты с именами четырех маленьких птичек, — продолжает он. Я захлопываю рот.

— Зачем им туда идти? — спрашиваю я, совершенно не понимая, зачем четырем взрослым мужчинам идти на ярмарку с привидениями.

— Лучшие девушки на подбор, мой друг. И теперь там есть билет с твоим именем.

Я вздохнул.

— Когда?

— Через три недели. Достаточно времени, чтобы несколько раз сходить в клубы и начать показывать свою симпатичную мордашку.

Вздохнув еще раз, я беру пачку сигарет с консоли, подношу ее ко рту и вытаскиваю сигарету зубами.

Я беру зажигалку и щелкаю пламенем, глубоко вдыхая, когда вишня вспыхивает красным.

— Ты куришь, да? — говорит Джей. Я безропотно подтверждаю, опускаю окно и выдыхаю дым.

Яростный стояк прошел, но мой член все еще болит.

— Ты сказал, что собираешься бросить, — хнычет он. — Ты знаешь, сколько химикатов в этом? Согласно…

— Джей, — огрызаюсь я, обрывая его на полуслове. Если я позволю ему продолжать, он будет перечислять ингредиенты в сигарете, как он перечисляет все компоненты в периодической таблице.

Никто. Блядь. Не заботится.

Он вздыхает, как рассерженный подросток во время месячных.

— Неважно, — бормочет он.

— Сообщи мне, если появится что-нибудь еще, — говорю я, прежде чем отключить телефон.

Я втягиваю еще одну порцию дыма и переключаюсь на ноутбук.

Внутри моего Мустанга все заставлено гаджетами. Ноутбук стоит на платформе, механическая рука прикреплена к приборной панели, чтобы я мог толкать и тянуть его к себе для удобства. Приборные камеры, система оповещения для правоохранительных органов и прочее незаконное дерьмо украшают интерьер моей машины.

Я подтягиваю ноутбук к себе и включаю его. Яркий экран бьет по моим чувствительным глазам. Прищурившись от света, я открываю свои программы и приступаю к работе.

Из чистого любопытства я хочу узнать, кто посетит эту ярмарку с привидениями.

Она проходит в городе каждый год, но я ни разу не удосужился на нее сходить. Дома с привидениями меня не пугают. Не тогда, когда я вижу настоящий ужас каждый день.

Пара выдуманных монстров не может напугать меня больше, чем настоящие монстры, загрязняющие этот мир.

Людям не нужно украшать себя кровавым гримом и искусственной кровью, чтобы быть страшными. Именно внутренняя часть нас — тьма, скрывающаяся под поверхностью — вот что действительно чертовски страшно.

Вот что заставляет людей совершать чудовищные преступления каждый божий день. Именно это заставляет невинных маленьких детей умирать ужасной смертью без всякой, блядь, причины.

Внутренности нас — вот что поддерживает мою жизнь. Это единственная цель моей жизни, и без нее я был бы никем.

Я пролистываю список имен и замираю, когда вижу одно конкретное, от которого у меня замирает сердце.

Аделайн Рейли.

Я улыбаюсь. Раньше это была моя единственная причина жить. Но теперь… теперь я открыл для себя новый смысл жизни.

Я: Я все еще чувствую твой вкус, маленькая мышка.

Я отступил всего на два дня, прежде чем больше не смог сопротивляться.

Я бил свой член, как будто это был противник в боксерском матче, и я так чертовски устал от ощущения собственной руки.

Нет никаких ожиданий, что она ответит сегодня. Я уверен, что она все еще уютно устроилась в том уголке своей головы, где она ненавидит себя и убеждена, что никогда больше не уделит мне время.

Но этот уголок — фарс, и мы оба это знаем. Ощущение моего пистолета внутри нее пугало ее. Но ощущение моего языка на ее киске и то, как сильно она кончила, будет преследовать ее.

Она немного поплачет об этом, но вскоре снова поддастся искушению.

Адди: Ты знаешь, что преследователь убил мою прабабушку?

Мои брови вскидываются к линии волос при виде ее сообщения.

Я не только не ожидал такого, но и то, что она ответила реальными словами, а не пустыми угрозами. Ее слова не всегда имеют такой вес, как мои.

Я: У тебя есть доказательства этого?

Судя по нескольким записям в дневнике, которые я прочитал, у нее и ее преследователя были страстные отношения. Кроме того, он был связан с плохими людьми, судя по записи о том, что он приходил к ней с неизвестными травмами. Не похоже, чтобы он проявлял признаки агрессии или одержимости насилием. Но кто действительно знает?

Возможно, прабабушка Адди просто видела то, что хотела видеть, и он действительно убил ее.

А может быть, ее муж застал ее за интрижкой и впал в ярость.

Оба варианта одинаково вероятны, так же как и то, что любое дерьмо, в которое впутался ее преследователь, могло укусить его за задницу. И они укусили — как раз там, где ему было больнее всего.

Его одержимость.

После того, как я полистал дневник, мне стало любопытно, и я углубился в историю ее прабабушки. Тяга к повторению истории была слишком интригующей.

Место преступления было затоптано, а детективы, занимавшиеся этим делом, были полными имбецилами.

Адди: Пока нет. Но я собираюсь найти их. И я окажусь права. Все преследователи — просто гребаные психопаты.

Я поджимаю губы, ухмылка грозит перейти в улыбку. Я дам ей поразмыслить над своим ответом несколько минут. Пусть думает, что разозлила меня или обидела. Что бы она ни убедила себя в том, какой будет моя реакция.

Она думает, что уже знает меня, но моя маленькая мышка не может быть дальше от истины.

Я преследую ее, потому что я чертовски зависим. Меня завораживает каждое ее движение, каждое слово, вылетающее из ее красивого розового ротика. И теперь я зависим от ее запаха, вкуса и того, как она говорит, когда боится за свою жизнь — так же сильно, как я зависим от того, как она умоляет о большем.

Это не то, что я могу объяснить. Когда я увидел ее, я, черт возьми, чуть не упал на колени от нужды, и я получу ее.

Но не потому, что я псих. Я не собираюсь делать из нее чертову святыню и убеждать себя, что нам суждено быть вместе по воле богов или еще какой-нибудь странной херни, в которую люди верят в наши дни.

Она будет у меня, потому что это первая вещь, которая заставила меня почувствовать что-то хорошее за долгое время, и я стал одержим желанием сохранить это.

В моей жизни не так уж много хороших вещей, и мне все равно, что это делает меня эгоистом из-за того, что я хочу удержать ее.

Я смогу по-настоящему удержать ее, только если она увидит меня в худшем состоянии.

Я бы предпочел просто покончить с собой, чем обмануть Адди, заставив ее полюбить меня как хорошего человека, чтобы потом разбить оба наших сердца, когда она поймет, что я вовсе не хороший человек.

Так что, моя одержимость ею просто… такая, какая есть.

Я: Ну, это довольно осуждающе, не находишь? Твоя прабабушка любила своего преследователя, насколько я знаю.

Она будет в ярости, когда увидит, что я рылся в дневниках ее прабабушки.

Улыбаясь, я открываю запись с камеры в ее доме на своем телефоне и листаю, пока не нахожу Адди, сидящую на кровати и смотрящую на свой телефон. Я был предупрежден, когда она убрала камеру в своей спальне, и мне не составило труда пробраться туда, пока ее не было дома, и установить свою собственную. Хотя я не очень хорошо вижу ее лицо, не нужен телескоп, чтобы понять, что она смотрит в экран.

Она очень забавная, когда злится.

Ее пальцы начинают двигаться со скоростью мили в минуту, и я не могу удержаться от смеха, когда она швыряет телефон на подушку после того, как нажмет кнопку «Отправить».

Мой телефон пикает секундой позже.

Адди: Он обманул ее, точно так же, как ты пытаешься сделать это со мной. А потом он убил ее. Так же, как, я уверена, в конечном итоге попытаешься сделать и ты.

Я закатываю глаза от ее драматизма и нажимаю кнопку вызова.

Она берет трубку, но молчит. Я слышу ее тихое дыхание в трубке, и мне хочется оказаться там, чтобы лизнуть ее пульс. Почувствовать, как он бьется о мой язык.

Мне нравится, что я пугаю ее.

— Ты закончила драматизировать? — спрашиваю я, давая ей услышать веселье в моем голосе.

Она хмыкает, и я представляю, как хмурится ее лицо. Мой член твердеет в джинсах, набухая до боли за считанные секунды.

— Драматично? Ты считаешь, что убийство Джиджи ее преследователем — это драматично? Ты думаешь, что преследование — это то, к чему стоит относиться легкомысленно?

— Ну, конечно, нет, — отвечаю я. — Люди постоянно умирают от сумасшедших преследователей.

Моя честность ошеломила ее молчанием.

— Адди, детка, ты умница, что испугалась. Очень умная. Но почему я хочу, чтобы ты влюбилась во что-то ненастоящее?

Она фыркнула.

— Ты действительно думаешь, что я влюблюсь в тебя?

— Ты действительно собираешься вести себя так, будто это не так? Если бы я подошел к тебе в книжном магазине и пригласил на свидание, я бы обхаживал тебя, очаровывал, показывал фальшивую улыбку и обращался с тобой, как с королевой, и при этом врал бы тебе в лицо. Ты действительно этого хочешь?

Меня снова встречает тишина. Она не может сказать «нет», и она это знает.

— Почему ты не можешь просто вести себя прилично и не чувствовать необходимости преследовать меня?

— Потому что тогда я не буду верен себе, маленькая мышка. Мне нравится, что я пугаю тебя. Мне нравится, что ты пытаешься убежать от меня. Ты отталкиваешь меня и тут же притягиваешь, это игра в кошки-мышки. Мне это чертовски нравится. И я думаю, что часть тебя тоже любит это.

Она насмехается надо мной.

— Ты чертовски безумен, если думаешь, что мне нравится, когда ты меня пугаешь. Но опять же, я уже знала, что ты такой.

Я улыбаюсь. Не могу вспомнить, когда я в последний раз искренне улыбался, прежде чем влез в жизнь этого прекрасного создания.

— Не так ли? Я вижу, как ты пытаешься скрыть, что твоя киска становится мокрой, когда ты напугана. Твои соски становятся такими чертовски твердыми, и ты крепко сжимаешь свои бедра, как будто это уменьшит потребность чувствовать мой член внутри тебя.

Она задыхается, тихо вдыхая воздух. Я скрежещу зубами против яростного желания пойти к ней домой и вывести из нее этот шум еще раз.

— Ты сделал это? — спрашивает она внезапно, как будто вопрос вырвался из нее. Ее дыхание участилось. — Ты убил Арча?

Я прикусываю нижнюю губу, на лице появляется улыбка. Я ждал этого вопроса. Удивительно, что ей потребовалось столько времени, чтобы набраться наглости, когда у нее и так ее предостаточно, чтобы ослушаться меня.

— Думаю, ты уже знаешь ответ на этот вопрос, Аделайн.

— Знаю. Его семья тоже мертва.

Я не удивлен тому, что она знает. В конце концов, это стало общенациональной новостью. Тела исчезли бесследно, и теперь, когда образовался вакуум власти, началась небольшая война.

— Ты знаешь, к чему это привело, котик?

Я хихикаю над прозвищем. Я скоро исправлю эту ее маленькую дурную привычку.

— Это нажило мне несколько довольно хреновых врагов.

Моя улыбка исчезает. Я следил за друзьями Арча. Но, очевидно, я не следил достаточно пристально.

— Макс? — Думаю, да. Я слышала, что он прокладывает себе путь к вершине.

— Ага, — нахально говорит она, нажимая на кнопку «П».

— Хм, — хмыкаю я, мысленно перебирая все способы, которыми я собираюсь преподать урок Максу и его команде. Я надеялся, что они будут достаточно умны, чтобы оставить Адди в покое с ее исчезнувшими полицейскими отчетами. Она послушалась и не сообщила в полицию о руках. В ретроспективе у Макса не было причин преследовать Адди.

Это значит, что он должен был узнать о руках.

— И это все? Это все, что ты можешь сказать? Да? Из-за тебя за мной охотятся довольно опасные люди, понимаешь? Если я умру из-за твоей психопатической ревности…

— Позволь мне остановить тебя на этом, детка. Потому что ты, кажется, забыла, что не так давно у меня был пистолет в твоей киске. Ты думала, что научить тебя вести себя правильно — единственный урок, который я преподам? — Она затихает. — Если ты думаешь, что преступники из низших слоев общества страшнее меня, значит, я недостаточно ясно выразился, не так ли? В следующий раз, когда ты поставишь их выше меня, я отправлю их головы к твоему порогу.

Я выгибаю шею, вспышка гнева проходит теперь, когда Адди закрыла свой маленький хорошенький ротик. Она начинает учиться, но я надеюсь, что она никогда не перестанет говорить в ответ.

Мне нравится наказывать ее.

— Я даже не знаю, почему я с тобой разговариваю, — наконец заикаясь, произносит она. — Ты больной, ненормальный человек. И я уже написала на тебя еще одно заявление в полицию, придурок.

Ложь. Последнее заявление на меня она сделала в тот вечер, когда притворилась, что звонит, когда я стоял возле ее дома. Она пыталась меня отпугнуть, но как только я ей об этом сказал, она выполнила свою угрозу. Моя девочка не отступает перед вызовом.

Я вернулся к своей машине с напряженным членом и улыбкой на лице. Я тоже не отступаю.

Смех вырывается из моего горла прежде, чем я успеваю его остановить.

— Это смешно?

— Это сексуально. Но мы оба знаем, что это неправда.

Я удаляю их с тех пор, как она начала их делать и прислал парня, чтобы уничтожить все вещественные доказательства. Полицейские вспомнят, что ходили к ней домой, но когда они попытаются провести расследование — если они вообще оторвутся от своих задниц, то есть, им не на что будет опираться. В любом случае, дела о преследовании никогда не рассматриваются всерьез, поэтому так много женщин оказываются убитыми.

Она рычит и бросает трубку, а я не могу сдержать гребаный смех. Особенно когда я поднимаю трубку и вижу, как она топает своими милыми маленькими ножками по дому, бормоча про себя, вероятно, ругая себя за то, что вообще взяла трубку.

Веселье только начинается, маленькая мышка.

Глава 20

Тень

Бас от музыки всепоглощающий. Кажется, что он доносится изнутри моей груди. Я так и не смог привыкнуть к громкости в клубах.

Я пробираюсь сквозь толпу скрежещущих пар, пьяных девиц, трясущих задницами, и несносных придурков, на которых слишком много одеколона и горы геля в волосах. О Боже, у одного даже пуговица на пуговицах расстегнута, чтобы он мог продемонстрировать золотую цепочку, болтающуюся на его волосатой, слишком загорелой груди.

Лицо со шрамом — это образец для подражания, который мало кому удается воплотить в жизнь. Они могут засунуть свое лицо в кучу кокаина, но не проявляют при этом такого же изящества.

Мой капюшон надвинут на голову, скрывая мою личность, пока я поднимаюсь по металлической лестнице. По той же самой металлической лестнице, по которой не так давно поднималась Адди с рукой другого мужчины, обвитой вокруг ее руки.

Я наслаждался, отпиливая эту руку, и определенно сделал бы это снова.

Когда дохожу до лестничной площадки, я останавливаюсь. На полупустом диване лежит Макс с раздвинутыми ногами и официанткой, подпрыгивающей вверх-вниз на его коленях, а его голова откинута назад с закрытыми глазами. Ее юбка задрана, а стринги оттянуты в сторону, обнажая ее киску, пожирающую член Макса на всеобщее обозрение.

Я вскидываю бровь, не впечатленный тем, как низко ей приходится подпрыгивать. У Адди никогда бы не было такой проблемы.

Пара близнецов сидят по обе стороны, получая свое собственное наслаждение от девушки.

Вздохнув, я отступаю в тень, достаю пистолет и прикручиваю глушитель. Басы здесь мягче, но пуля, пролетевшая мимо уха, привлечет внимание любого.

Я прицеливаюсь и стреляю, пуля проходит в дюйме от головы Макса.

Он тут же ныряет в укрытие, отталкивая бедную девушку от себя и бросая ее на пол. Она вскрикивает, прикрывая свое тело, поднимается и убегает.

— Эй, — говорю я спокойно.

Она замирает, в то время как близнецы начинают действовать, доставая свои пистолеты, а Макс быстро задирает штаны, чтобы прикрыть свой теперь уже вялый член.

— Я был бы признателен, если бы вы засунули пистолеты обратно в карманы вместе со своими членами. Никто из вас не в моем вкусе. К несчастью для вас, у меня есть только одна одержимость, и у нее красивые светло-карие глаза и склонность к опасным мужчинам.

Когда один из близнецов не слушает, продолжая доставать пистолет и прицеливаться, я делаю один выстрел рядом с его головой. Он опускает пистолет и поднимает руки.

Я перевожу взгляд на трех девушек.

— Я хочу, чтобы вы, прекрасные дамы, ушли и никогда больше не говорили об этом, хорошо? У меня память как у слона, особенно на лица.

Эти женщины никогда не увидят плохой конец моего пистолета, даже если они расскажут, но это, черт возьми, сделает мою жизнь намного сложнее, если они узнают об этом.

Они все кивают и выбегают из комнаты, как будто ротвейлер укусил их за голые задницы.

— Кто ты, блядь, такой? Где, блядь, охрана? — Макс сплевывает, рука лежит на пистолете в задней части его брюк.

— Охрана из этого клуба? — смеюсь я. — Знаешь, для человека, который ведет довольно сомнительные дела, ты наглый сукин сын, раз не имеешь собственной чертовой охраны.

Макс возмущенно фыркает. Я улыбаюсь шире, понимая, что он все еще борется с лояльностью и этим досадным вакуумом власти теперь, когда Талаверры стерты с лица земли.

— Не смог найти верных охранников?

— Не лезь не в свое дело, — огрызнулся он. — Кто ты и что тебе нужно?

Я рысью подхожу к тому месту, где он сидит, и занимаю место рядом с ним, вздыхая так, словно только что сидел в шезлонге на частном острове с пино-коладой.

А потом прижимаю холодный металл глушителя к его виску. Я рассчитываю на то, что хотя бы эти два недоумка проявят к нему хоть каплю лояльности.

— Вас не пугает, когда кто-то появляется из ниоткуда и угрожает вашей жизни? Признаюсь, я был немного более прямолинеен, но намерение то же самое.

Взгляды близнецов переходят друг на друга.

— О чем ты, блядь, говоришь, чувак?

— Я скажу вам, почему я здесь, когда вы втроем положите на стол те маленькие пушки, которые у вас в задницах, — говорю я, кивая головой в сторону стола.

Близнецы смотрят на Макса в поисках ответа, и когда он кивает, они слушают.

О. Отлично. У него есть два человека, у которых есть хоть капля преданности. Посмотрим, как долго это продлится, когда кто-то, кто явно не в себе, руководит шоу.

По лбу Макса стекают капельки пота, когда он следует моим указаниям, едва не бросая оружие на стол от гнева. Двое других следуют моему примеру: один из близнецов поднимает с земли свой пистолет, а другой вытаскивает свой из задней части штанов и кладет его на стол вместе с пистолетом Макса. Медленно и осторожно. Показывая, что это не первое их родео, где перед их лицом находится пистолет.

— Аделайн Рейли и Дайя Пирсон. Эти имена что-то говорят вам?

Глаза Макса слегка округляются по краям, достаточно, чтобы увидеть узнавание.

— Никогда не слышал…

— Вот в чем дело с лжецами, — вклинился я. — Мне они чертовски не нравятся. Меня от них даже передергивает. Ты хочешь, чтобы я дергался, когда мой палец лежит на спусковом крючке?

Губы Макса сжались в жесткую линию.

— Твоя девушка была замешана в деле моего лучшего друга…

— И вот в чем дело с предположениями, — снова вклинился я, ухмыляясь, когда Макс раздраженно фыркнул. — Они беспочвенны, и в большинстве случаев ты действительно чертовски ошибаешься. Адди не имеет никакого отношения к смерти Арчи. А я имею.

Макс дергает головой в мою сторону, но его останавливает пистолет, по-прежнему крепко прижатый к его виску. Он стискивает зубы, его грудь вздымается от ярости. Я улыбаюсь, глядя, как дрожит его тело.

— Что, Адди — бывшая или что-то в этом роде? Ты ревнуешь из-за того, что она хотела Арча? — Макс шипит. Боже, эти двое действительно были лучшими друзьями. Они говорят совершенно одинаково, когда лежат на смертном одре.

Я пожимаю плечами, не беспокоясь.

— Я действительно ревновал, но она точно не бывшая. Твой лучший друг был дерьмовым человеком. Вы, жалкие куски дерьма, может, и получаете удовольствие от того, что бьете женщин, но не могу сказать, что я нахожу в этом удовольствие.

— Я, блядь, убью…

— Ни хрена ты не сделаешь, — перебиваю я в третий раз. — Ты головастик в океане полном акул и понятия не имеешь, кто я такой, но скоро узнаешь.

Когда глаза Макса встречаются с моими, я оскаливаю зубы, достаю свой телефон и нажимаю кнопку воспроизведения на ожидающем видео.

Отец Макса сидит в кресле с кляпом во рту. Пот и слезы стекают по его лицу, когда он смотрит в камеру со всем страхом, который когда-либо знало человечество.

Они близки настолько, насколько могут быть близки отец и сын, разделяя общие интересы в наркотиках и бросании женщин ради этого.

Его отец бредит за кляпом, умоляя сохранить ему жизнь. У меня нет планов убивать этого человека. Хотя он и дерьмовый человек, он не принесет мне никакой пользы мертвым. Не тогда, когда он будет рычагом давления на голову Макса.

Я был очень близок к тому, чтобы войти сюда и застрелить их всех, но тогда мне пришлось бы убить и все их семьи, а моя девочка не любит, когда я так поступаю.

Теперь, когда Адди на их радаре, чем больше их я убиваю, тем больше врагов наживу не только себе, но и ей.

Пример А — придурок, который сидит с пистолетом у своей головы, потому что я убил его лучшего друга.

У меня нет чертова времени разбираться с мелкой рыбешкой, когда в моем океане плавают большие акулы. Жаль, что для них я гребаный мегалодон.

— Что ты с ним сделал?! — кричит Макс, рванувшись вперед к оружию. Я хватаю его за руку и притягиваю обратно к стенду, из его груди с силой вырывается воздух.

— Он не умер, так что успокойся. Не надо кричать, у меня чувствительные уши.

Из его рта сыплются цветистые ругательства, но я не обращаю на них внимания и стучу глушителем по подбородку достаточно сильно, чтобы он прикусил язык.

— Пока вы навсегда оставите Адди и Дайю в покое, дорогой папочка будет жить долгой и здоровой жизнью. Я не хочу видеть ни одного волоса не на своем месте на их головах, понимаешь меня? Я знаю все о тебе, Макс, и о твоих двух помощниках. Я знаю, где вы едите, спите и гадите. И я буду следить за тобой, пока какой-нибудь другой жалкий засранец не всадит тебе пулю в мозг. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Его голубые глаза сужаются в щели, горячо глядя на меня. Это эквивалентно тому, чтобы бросить в меня кролика, но что бы там ни было, этот засранец чувствует себя Элмером Фаддом.

Я останавливаю видео с хнычущим отцом Макса и встаю, держа пистолет на прицеле. Точнее, на его член. Большинство мужчин скорее умрут, чем будут жить без члена.

— Мы договорились, Элмер? — Его брови вскидываются при этом имени, но он не задается вопросом. Когда на твои фамильные драгоценности нацелен пистолет, иногда меняются приоритеты.

— Да. Если только ты его отпустишь.

Я широко улыбаюсь.

— Он уже на пути домой.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, иду обратно к лестнице, пока его голос не останавливает меня снова.

— Эй! Ты так и не сказал, кто ты, — зовет Макс сзади меня, его голос все еще полон безудержного гнева.

Повернувшись, чтобы посмотреть через плечо, я кривлю губы в дикой ухмылке и говорю, подмигивая:

— Можешь звать меня Зи.

И тут я вижу себя со стороны, смеясь от вида их побледневших лиц.

— Мистер Фортрайт, добро пожаловать в Перл, — говорит блондинка, вводя меня в тускло освещенное фойе. Она одета в простой черный блейзер и юбку, на каблуках, а ее волосы собраны в тугой пучок.

Дерьмо, выглядит болезненно.

На ее лице безмятежная улыбка, но ее ярко-голубые глаза лишены блеска. Голубой цвет безжизненный, и это моя первая подсказка о том, что она слишком много видела в этом месте.

Я вхожу в помещение, похожее на фойе с золотым кафельным полом, черными стенами и непристойной люстрой. На стенах висят фотографии членов-основателей клуба джентльменов в золотых рамках.

Или, другими словами, стены украшают кучка гребаных насильников.

Мужчины в деловых костюмах, улыбающиеся в камеру и, вероятно, все еще находящиеся под кайфом от изнасилования маленькой девочки или мальчика. Они все, блядь, выглядят одинаково.

Я иду по коридору, жуткие мужчины смотрят на меня с каждой стороны, а откуда-то спереди доносится музыка с тяжелыми басами.

Я надежно прячу наушник в куртке, пока он не понадобится.

Чтобы попасть в это богом забытое место, потребовалось пять минут, потому что детектив Фингерс из службы безопасности захотел тщательно исследовать мой задний проход. Мне пришлось потратить несколько минут на то, чтобы объяснить ему, что произойдет, если его пальцы еще раз коснутся моей задницы.

Пройдя по Аллее Насильников, я вошел в огромную комнату, заставленную диванами и покерными столами. Мужчины расположились на диванах с женщинами, задрапированными на их коленях и трясущими задницами или сиськами перед их лицами.

В глубине сцены женщина в данный момент набрасывается на шест, а мужчины бросают в нее долларовые купюры. Слева от нее находится бар, за которым сидят несколько мужчин в деловых костюмах и пьют алкоголь из бокалов. Вероятно, это скотч, который на вкус как задница.

Но опять же, возможно, им нравится этот вкус, поскольку они считают, что их собственные задницы пахнут цветами.

Женщины в откровенных нарядах бродят по залу, разносят напитки и делают вид, что смеются над их убогими шутками, и — что за хрень?

В десяти футах от меня женщина стоит за покерной стойкой и протягивает голую руку, пока какой-то мудак тушит свою зажженную сигару о ее кожу. Мое лицо опускается, когда я вижу, что этот мудак — Марк, мать его, Зейнбург.

Черт побери.

Дым шипит от ее плоти, но она не двигается ни на дюйм. На самом деле, она даже не вздрагивает.

Гнев пронзает мою грудь. Я заставляю себя сохранять спокойствие и иду к столу, больше интересуясь игрой, чем девушкой.

Подойдя ближе, я замечаю, что у нее на лице пустое выражение, как и у хозяйки, которая меня приветствовала.

Запах горелой плоти заполняет все вокруг. Один мудак даже резко машет рукой перед своим носом, как будто это она виновата в том, что так пахнет. Она опускает руку и просто стоит там, с остекленевшим взглядом. При ближайшем рассмотрении я замечаю, что вся ее рука покрыта шрамами от ожогов. Старые и свежие. Все на разных стадиях заживления, и много свежих ожогов с сегодняшнего вечера.

Марк отпихивает ее, и она роботизировано поворачивается и уходит, как будто на ее плоти только что не было окурка сигары.

Она под кайфом.

И, оглядев женщин, я понимаю, что они все под кайфом.

Это не только делает их послушными, но они, вероятно, не помнят большую часть того дерьма, которое здесь происходит.

Моя маска остается на месте, не желая трескаться от гнева, бурлящего в глубине моей груди. Не отрывая глаз от стола, я подхожу к мужчинам.

— Джентльмены! Кто сегодня выигрывает?

Пять пар глаз поворачиваются, чтобы посмотреть на меня, и у всех на лицах ехидное выражение. Я могу сказать, о чем они думают, даже не произнося этого.

Кто ты? Что дает тебе право говорить с нами?

— Я, — щебечет Марк, и я буквально сам не мог бы спланировать это лучше. Как будто Бог раскрыл свои руки и сам опустил этот прекрасный кусочек благословения мне на колени. — Ты играешь, мальчик?

На самом деле мне хочется выбить из него всю дурь за то, что он назвал меня «мальчиком», когда я тридцатидвухлетний мужчина, но вместо этого я хитро улыбаюсь.

— Конечно, — говорю я.

Марк смотрит на лысого мужчину и поднимает подбородок.

— Пусть он займет твое место.

За столом наступает тишина. Я сохраняю спокойное выражение лица, пока лысый мужчина смотрит на Марка с пустым выражением. Но его взгляд не застыл на месте. Гнев искрится в его коричневых лужах, и он смотрит на Марка так, как я действительно хочу. Как будто он хочет его убить.

На самом деле это к лучшему. Он все равно не был хорошим игроком в покер, если даже не мог сдержать свой гнев.

Спокойно, мужчина встает и кладет свои карты. Роял Флеш.

Он бы выиграл этот раунд.

Я держу лицо пустым, не выдавая улыбки, которая грозит появиться. Мне было бы жаль его, если бы он не получал удовольствие от того, что причиняет боль женщинам.

Кого я обманываю? Мне было бы совсем не жалко.

Пока Марк обжигал сигарой плоть официантки, вон тот лысый мужчина приспосабливался. Впрочем, он был не единственным, и я обязательно запомнил каждое из их лиц на потом.

Мужчина бросил на нас с Марком последний взгляд, прежде чем уйти, не сказав ни слова.

Ценный урок, который я вынес из этого неловкого зрелища, заключается в том, что Марки-Марк обладает силой. Какой бы груз он ни таскал, этого достаточно, чтобы обеспечить ему превосходство над простыми людьми.

Интересно, сколько жизней маленьких мальчиков и девочек ушло на то, чтобы зайти так далеко.

— Как тебя зовут, мальчик? — спрашивает он.

— Зак Фортрайт, — легко лгу я.

— Меня зовут Марк Зайнбург. Впрочем, я уверен, что ты уже знаешь, кто я такой. Как давно ты играешь в покер? — спрашивает Марк, когда они возобновляют игру, отмахиваясь от своей самовлюбленности, словно мысль о том, что я не знаю, кто он такой, не является вариантом.

Я точно знаю, кто он такой, но не по тем причинам, о которых он думает.

— С самого детства, — честно отвечаю я.

Мой отец был профессиональным игроком в покер, и он научил меня владеть своим лицом. Это очень важно для моей сферы деятельности.

Маленьким мальчиком он сажал меня к себе на колени, обучая игре, а потом показывал мне свои карты, когда играл с друзьями. Он проверял меня, смогу ли я сохранить безучастное лицо. Так он проиграл много партий.

Но он искренне верил, что я не научусь мастерству игры в покер, если не буду знать, что значит играть в эту игру. Он шептал мне на ухо, указывал на мои подсказки и учил меня читать и понимать не только мимику, но и микровыражения.

За все это время мой отец ни разу по-настоящему не проиграл деньги. После урока я убегал играть, а он выигрывал все свои деньги обратно и еще немного. Мне потребовалось несколько лет, чтобы освоить покерное лицо, и еще больше, чтобы освоить саму игру, но однажды он заставил меня играть против него.

Я победил его в первой же игре, и, думаю, с того дня я никогда не видел, чтобы гордость в глазах мужчины сияла ярче.

— Ну, парень, посмотрим, из чего ты тогда сделан.

Он узнает, из чего сделана пуля, когда она застрянет у него в горле. Но я этого не говорю.

В течение следующих нескольких часов я намеренно держусь с ним на одной ноге. Я достаточно хорошо понимаю эго нарцисса, чтобы знать, что его бы только разозлило, если бы я его обчистил. А если я буду ужасен, он не будет меня уважать. Поэтому я поддерживаю равные условия.

Ты выигрываешь немного, ты проигрываешь немного. Туда-сюда, пока он не свалит свои карты с искренним смехом.

— Я встретил свою пару, — смеется он, отпивая из своего стакана виски.

Я мило улыбаюсь ему.

— Ты гораздо лучше, чем я тебе приписывал, — хвалю я.

Он предлагает мне сигару, и я беру одну, но я бы позволил детективу Фингерсу проткнуть мне задницу, прежде чем затушить ее о руку девушки. Мне придется придумать способ остановить его, не сломав ему шею, если он попытается сделать это снова.

— Почему я не видел тебя здесь раньше? — спрашивает он, пристально глядя на меня, пока прикуривает сигару. Не обязательно подозрительно, но каждый мужчина в подобных клубах смотрит на нового члена с опаской. — Я бы узнал эти отвратительные шрамы где угодно.

Это было чертовски грубо. Но он не ошибся.

Я пожимаю плечами.

— Мои деньги новые, — вру я.

Зак Фортрайт — миллионер-самоучка, занимающийся веб-дизайном и брендингом. Если погуглить это имя, то найдется страница в Википедии и посты в социальных сетях с фальшивыми подписчиками и вовлеченностью, но все это — пустой звук.

Как только я начну завоевывать здесь репутацию и чаще показывать свое лицо, ко мне будут присматриваться, и у меня будет достаточно немного, чтобы поднять бровь или две, но ничего такого, что заставило бы кого-то подумать, что я пытаюсь захватить клуб.

— Как они у тебя появились? — спрашивает он, кивая головой на мое лицо.

— Задира в средней школе. Довольно нескладный ребенок, который любил играть с ножами, — снова вру я, ухмыляясь. А потом пожимаю плечами, — Похоже, дамам они нравятся.

Он хихикает. — О, не сомневаюсь. Молодым девушкам всегда нравилось это… как это называется? Взгляд плохого парня?

Прежде чем я успеваю ответить, подходит официантка с нашими напитками, в ее глазах все тоже остекленевшее выражение.

— Иди сюда, милая, — говорит Марк девушке, похлопывая рукой по колену, чтобы она села. Обручальное кольцо на его пальце сверкает на свету, как бы подчеркивая тот факт, что он сукин сын.

Адди никогда не придется беспокоиться об этом дерьме, когда я женюсь на ней, это уж точно. Ей даже не нужно беспокоиться об этом сейчас. Единственная киска, которую я хочу обхватить своим членом до конца жизни, — это ее.

Официантка смотрит на него, как на привидение. Она смотрит сквозь него.

Роботическим движением она садится к нему на колени, беззвучная улыбка украшает ее ярко-красные губы.

Марк прижимает ее к себе, глядя на нее с самодовольной ухмылкой. Отсюда я вижу, как растет его член в штанах. Обычно я не берусь судить о члене другого мужчины, но когда он твердый для обиженной девушки, а в палатке не хватает, ну… это просто отвратительно на многих уровнях.

Он притягивает ее обратно прямо к своему члену, крепко обхватывая ее бедра и направляя ее задницу, чтобы она терлась о него. Я вздыхаю, сохраняя самообладание.

Осторожно проглатываю последнюю порцию виски и намеренно ставлю ее на край.

Я поднимаю нос вверх, резко вдыхая воздух.

— Что это за восхитительный запах? — спрашиваю я вслух. Марк смотрит на меня, его ухмылка растет, а я смотрю на девушку. — Ты пахнешь восхитительно. Наклонись, дай мне понюхать тебя.

Девушка не колеблется. Мы оба наклоняемся друг к другу, и когда ее тело нависает над моим пустым стаканом, я ударяю по нему.

Стакан опрокидывается и падает на черный кафельный пол. Тысячи стеклянных осколков разбиваются, звук раздается громко, несмотря на тяжелую музыку в комнате.

Болтовня прекращается, и головы поворачиваются в сторону суматохи.

Напоминает мне школу, когда ребенок пукнул на уроке, и вся комната замолчала и уставилась на него, пока его лицо не стало фиолетовым.

Девушка вскакивает, проходя на цыпочках на своих каблуках-платформах через стекло, как и планировалось.

— Мне так жаль, — извиняется она, и в ее тоне появляется первый намек на интонацию. — Я сейчас же все уберу.

— Ты что, блядь, издеваешься? — кричу я, глядя на нее так, будто это она все опрокинула.

Ее рот открывается, и я встаю.

— Пойдем со мной в подсобку, — рычу я, мои глаза пылают яростью. Она сворачивается калачиком, а остальные мужчины хихикают.

— Неуклюжая сучка, — бормочет один из мужчин, глядя на нее так, как вы бы смотрели, если бы случайно коснулись жвачки недельной давности, прилипшей к нижней части вашего стола.

— Я вернусь, как только разберусь с ней, — говорю я прямо Марку.

Он искренне смеется, наслаждаясь мыслью о том, что невинная женщина будет наказана за что-то настолько пустяковое. Этот старый хрен, наверное, падает раз в неделю и нуждается в LifeAlert, чтобы подняться. Засранец не может говорить о падении стекла, когда он даже не может удержать свое тело в вертикальном положении.

Я крепко хватаю женщину за руку, рывком прижимаю ее к себе и тащу прочь.

Она не слишком сопротивляется. Самосохранение включается, пробиваясь сквозь облако наркотиков в ее организме. Но она уже давно смирилась со своей участью.

Как только я привожу ее в тихую комнату, я поворачиваюсь к ней. Она уже опустилась на колени, ее зеленые глаза смотрят на меня с печалью и принятием.

Она красивая девушка, с ярко-рыжими волосами, травянисто-зелеными глазами и веснушками, усеивающими ее нос.

Что-то в ней немного напоминает мне Адди, и я чуть не выхожу обратно и не размахиваю кулаком перед лицом Марка только за то, что он к ней прикоснулся.

— Вставай, — говорю я твердо. Она неуверенно поднимается на ноги, похожая на детеныша жирафа, который впервые идет.

— Я собираюсь вытащить тебя отсюда, — говорю я. Ее брови морщатся, и она хмурится.

— Сэр…

— Как тебя зовут, милая? — Она запинается от вопроса.

— Черри.

Я качаю головой.

— Это твое настоящее имя или сценический псевдоним?

Она кривит губы.

— Настоящее.

Ее родители действительно чертовски неоригинальны. С таким же успехом можно было бы завести второго ребенка и назвать его Клубникой или Арбузом.

В любом случае, не суть важно.

— Как ты смотришь на то, чтобы начать жизнь с чистого листа, да?

Ее глаза расширяются, и кажется, что перспектива сбежать из этого места немного отступает от ее взгляда, как туман под действием наркотиков. Но потом она становится настороженной, а затем смиряется. Слезы выступают на ее веках, и это зрелище будет преследовать меня вечно.

Она смотрит вниз, кажется, собираясь с мыслями.

— Я знаю, что это значит. Мне очень жаль. Я не знала, что так сильно наклонилась.

— Я не собираюсь причинять тебе боль или убивать тебя, Черри, — вклинился я. — Я собираюсь помочь тебе, но мне нужно, чтобы ты слушала только то, что я говорю.

Она переминается на ногах, смотрит на меня сквозь ресницы и судорожно мотает головой. Я достаю Bluetooth-наушник, который спрятал глубоко во внутреннем кармане костюма. Все мои куртки имеют специальную свинцовую подкладку, которая отражает радиацию. Это означает, что я могу пройти через любой сканер тела без обнаружения устройств.

Я вставил трубку в ухо, нажал на кнопку, которая сразу же вызвала Джея, и стал ждать, пока он ответит.

Когда он отвечает, я объясняю ситуацию. Проходит пятнадцать минут, прежде чем за ней приезжает машина. За это время Черри рассказывает мне о своей семье. О младшей сестре, которая больна раком, и о ее бедной матери-одиночке. Она работает на этой работе, чтобы оплачивать медицинские счета, но признается, что не знает, стоит ли оно того, если ее убьют и дополнительный доход прекратится.

Ей больше никогда не придется беспокоиться о том, чтобы заботиться о них. Или быть убитой из-за разбитого стекла.

Джей просматривает запись с камеры и направляет меня к выходу через заднюю дверь, чтобы меня не обнаружили.

Я хватаю ее за запястье, прежде чем она выходит за дверь. Неприметный черный седан ждет в десяти футах от нас, и дверь уже открыта для нее.

— Я знаю, — тихо говорит она. — Я не знаю твоего лица. Я никогда не видела тебя раньше, — догадывается она.

Я качаю головой.

— Черри, ты не поедешь туда, где тебя будут расспрашивать о чем-то подобном. О тебе и твоей семье позаботятся, и ты будешь в безопасности. Я обещаю. Все, о чем я прошу, это чтобы ты сделала что-то значимое в своей жизни. Вот и все.

Одна слезинка скатилась с ее глаза. Она поспешно вытирает ее и кивает. Ее светлые глаза сияют надеждой, и я делаю это дерьмо, вовлекая себя в худшие стороны человечества — все это стоит того, когда на меня так смотрит выжившая.

Не так, как будто я герой, а так, как будто они действительно могут представить себе будущее.

Она, спотыкаясь, идет к машине, а я возвращаюсь в дом, стараясь, чтобы меня никто не заметил.

— Джей, убери камеры, — говорю я, вытаскивая наушник и засовывая его обратно в потайной карман.

Камеры будут разделены. Если кто-нибудь просмотрит их, то увидит, как я затаскиваю в комнату удрученную Черри, и мы выходим по отдельности.

Это одна из моих специальностей, которую я освоил, а затем обучил Джея. Брать части записи с камеры и манипулировать ими, чтобы они выглядели именно так, как ты хочешь, и даже самые лучшие хакеры не смогли бы обнаружить манипуляции.

Я ломаю шею и готовлюсь к очень долгой ночи, в течение которой я буду стрелять в дерьмо и стану лучшим другом гребаного педофила.

Глава 21

Манипулятор

Бабушка готовила это ужасное рагу, когда я была маленькой. Оно пахло, как пожар на помойке, а на вкус было еще хуже. Мое настроение сейчас примерно такое же поганое, как то рагу.

— Я даже не знаю его имени. — Простонала я, мой голос заглушили руки. Они были приклеены к моему лицу с тех пор, как Дайя приехала, и я призналась, что он снова вломился в дом.

Я еще не разобралась в том, что произошло. В моих костях нет ни унции мужества. Она терпеливо ждала, зная, что я что-то скрываю. Что-то ужасное и постыдное. И что-то, о чем я не могу перестать думать.

— Ты трахалась с ним, не так ли? — спокойно спрашивает она.

Мои глаза выпучиваются, и я отклеиваю руки от лица, чтобы пригвоздить ее взглядом.

— Нет, я не трахалась с ним. — Рычу я, как будто она предполагает что-то безумное, а я не была чертовски близка к этому. Я чувствую, как кровь приливает к моим щекам, и мой левый глаз дергается.

Черт. Дайя знает на что у меня такая реакция.

— Ты сделала это! — взрывается она, вставая со стула и потрясенно глядя на меня.

— Нет! Я клянусь, — бросаюсь я, хватая ее за руку. — Но… кое-что произошло.

Она выдыхает и опускается на стул, отходит к острову на моей кухне и берет свою маргариту. Она высасывает два огромных глотка, на ее лице отражается дрожь.

— Ты сосала его член? — догадывается она, поднимая руку, чтобы покрутить кольцо в носу.

От этих слов у меня в голове поднимается давление до опасного уровня. Я прикусила губу и медленно покачала головой, на моем лице все еще сохраняется виноватое выражение.

— Он отлизал тебе?

Когда я просто смотрю на нее, вина в моих глазах горит ярче, ее рот открывается, а глаза округляются.

— Сука, какого хрена! — кричит она. Она наклоняется ближе, в ее глазах вспыхивает нечитаемая эмоция. — Это было по обоюдному согласию?

И вот тут я спотыкаюсь. Потому что это было не так. Но если бы он продолжал, если бы он снял одежду со своего тела и трахнул меня — я не могу сказать с абсолютной уверенностью, что я бы остановила его. Или что я хотела бы этого.

Тем не менее, я качаю головой:

— Нет.

В ее мудрых глазах вспыхивает ярость, а губы кривятся в оскале. Я откидываюсь назад, честно говоря, немного боясь ее.

Я положил свою руку на ее.

— Дайя… я… ну, это было не по обоюдному согласию… сначала? — Я произношу последнюю часть как вопрос, смущенная тем, что признаю нечто подобное.

Она моргает.

— Сначала, — повторяет она. — Что это значит? Он был настолько хорош, что изменил твое мнение?

Я закрываю лицо руками, но она отталкивает их, почти сталкиваясь своим носом с моим в ожидании ответа.

— У тебя такие красивые глаза. — Говорю я ей.

Она рычит на меня.

— Выкладывай, шлюха.

Я закрываю глаза с покорным вздохом.

— Этот человек съел душу из моего тела, и я не думаю, что еще верну ее обратно.

Она отшатывается назад, удивление в ее бледно-зеленых глазах.

— Я знаю, ты можешь осуждать меня. Я тоже себя осуждаю, — жалко говорю я. Я пододвигаю к себе ее маргариту и допиваю ее. Моей не было с тех пор, как я впервые сказала ей, что он ворвался в дом.

— Детка, я тебя не осуждаю. Но позволь мне прояснить ситуацию. Ты подстрекала его в смс, потому что чувствовала себя плохой сучкой. А потом он ворвался, чтобы выполнить свое обещание, связал твою задницу, и ты сначала испугалась, но потом оказалась на его лице? — медленно резюмирует она.

В ее глазах мелькают несколько эмоций. Смятение, шок, возможно, даже интрига. Но не осуждение. И это только потому, что я не призналась ей в инциденте с пистолетом. Не думаю, что когда-нибудь смогу об этом рассказать.

Я скривила губы.

— Вполне.

Не сводя с меня глаз, она наклоняется и берет бутылку текилы, которую мы использовали для приготовления маргариты. Она наливает по рюмке в обе наши пустые, а затем передает одну мне.

Мы выпиваем по рюмке, морщась от вкуса, а затем молча смотрим друг на друга.

— Я даже не знаю, что сказать, — простонала я. — Дайя, я не знаю, что делать. Он не причинил мне боль, но он сделал это. Он определенно навязался мне. Но я бы отпустила его дальше, если бы он попытался. Я так чертовски запуталась. Я чувствую себя грязной и неправильной, но когда это происходило, мне казалось…

Я прервался с очередным стоном, и на этот раз я просто ударился головой о гранитную столешницу.

— Действительно хорошо? — добавляет она. — Потрясающе? Не от мира сего?

— Все выше перечисленное, — признаюсь я. — Я никогда не кончала так сильно за всю свою жизнь.

— Черт, — вздохнула она, в ее голосе прозвучала нотка благоговения. — Он связывался с тобой с тех пор? — мягко спрашивает она, проводя пальцами по моим волосам в утешительном жесте.

Я поднимаю голову, хмурясь.

— Да. Он просто… сказал, что не хочет, чтобы я влюбилась во что-то ненастоящее. Он практически сказал, что показывает мне, какой он на самом деле, вместо того, чтобы лгать мне об этом. Тот факт, что он думает, что может заставить меня влюбиться в него в первую очередь, показывает, насколько он ненормальный.

— Это… странно мило? Но очень хреново. С ним что-то не так. Но мы знали это по отрубленным рукам.

Я фыркнула.

— Да, совсем чуть-чуть.

— Ты уже спрашивала его об этом?

Я киваю.

— Да, он, в основном, сыграл свою обычную мужскую роль мачо и сказал, чтобы я не беспокоилась и что он позаботится об этом. — Я закатываю глаза, но, честно говоря, я рада этому. Если я и могу рассчитывать на свою тень в чем-либо, так это в том, чтобы подставить кого-нибудь.

Он сделал это более чем ясно.

Я сажусь и подношу дневник Джиджи к себе.

— Так вот, давай сосредоточимся на том, чтобы выяснить, что случилось с моей прабабушкой.

Не так уж сложно вернуть Дайю в режим хакера. Она придвигает к себе ноутбук и тут же начинает стучать по клавиатуре. Быстрота ее пальцев дает мне фору, когда я нахожусь на особенно хорошем этапе написания своей книги. Известно, что ей пришлось заменить несколько клавиш из-за того, как усердно она печатает.

— Итак, время смерти Джиджи оценивается примерно в 5:05 вечера. Твой прадед утверждает, что он побежал в продуктовый магазин, а когда вернулся домой, нашел ее мертвой в их кровати. Я нашла несколько очевидцев, утверждающих, что они действительно видели Джона в продуктовом магазине Морти около 5:35 вечера, но они не уточнили, видели ли они, как он входил или выходил из магазина, или просто видели его за покупками в это время.

Я киваю головой, кривя губы в раздумье.

— В своих последних записях в дневнике она была в бешенстве и повторяла, что он придет за ней. Она никогда не говорила, кто он. Но это должен быть Роналдо, верно?

— Так, может, он дождался, пока Джон уйдет, пробрался к ней и убил ее, пока его не было? В конце концов, он преследовал ее, он точно знал, когда мой прадед уйдёт.

Дайя пожимает плечами, выглядя немного неубежденной.

— Но разве в записях не говорится, что Джон становился агрессивным, а Джиджи сказала, что собирается развестись с ним, верно? — спрашивает она.

Я хмурюсь.

— Ну, да, но я не думаю, что он убил бы ее. Он слишком сильно ее любил.

— А разве нельзя сказать то же самое о ее преследователе?

Заметив мое выражение лица, Дайя вздохнула и положила свою руку на мою.

— Адди, я люблю тебя и собираюсь сказать это со всей любовью. Но не проецируй. Мне начинает казаться, что ты хочешь, чтобы Роналдо был убийцей, потому что, по твоим представлениям, это сделает преступником и твоего преследователя. Пожалуйста, скажи мне, что ты не поэтому ищешь справедливости для Джиджи. Потому что ты ищешь причину ненавидеть своего преследователя, хотя на самом деле это не так.

Я вытаскиваю свою руку из-под ее и отвожу взгляд. Неприятные ощущения проникают в мое тело, не давая мне сразу заговорить.

— Мне не нужно искать причину, чтобы ненавидеть его, — ворчу я.

Дайя поднимает бровь, не впечатленная моим ответом. Я вздыхаю, головная боль расцветает прямо между глаз. Я потираю это место, пытаясь понять, что хочу сказать.

Ведь она не совсем неправа.

Может быть, я просто хочу иметь возможность сказать, что все преследователи — сумасшедшие, и что в такого невозможно влюбиться. Я хочу иметь возможность сказать, что такого никогда не случалось. И я хочу сказать, что абсолютно невозможно найти себя в любящих, страстных и здоровых отношениях с человеком, который безоговорочно вторгся в каждый аспект моей жизни.

Как бы мне ни было неприятно это говорить, моя тень тоже может быть неправа. Этот человек обладает магнетизмом, который потрясает меня до глубины души. Он вывел всю мою жизнь из равновесия.

Он пугает меня до смерти. Но, как и при просмотре фильма ужасов, меня это тоже захватывает. Он был прав, когда сказал, что если бы он подошел ко мне в книжном магазине и пригласил меня на свидание, как обычный мужчина, я бы влюбилась в него. То, как он держится, как говорит, и его страсть просто неотразимы.

И он также прав в том, что если бы я влюбилась в ложь, я была бы опустошена. Мне просто хотелось бы, чтобы он не был таким плохим парнем.

Но тогда он был бы другим человеком — человеком, которого вы, возможно, не смогли бы полюбить.

Неважно.

Я отказываюсь любить свою тень. И трахать его я тоже не собираюсь. То, что произошло две ночи назад, было сексуальным насилием, и я не собираюсь выкручиваться по-другому.

— Я не поэтому хочу справедливости для нее. — Тихо говорю я. Моя рука опускается, и я встречаю мягкий взгляд Дайи.

Она никогда не осуждала меня. Даже когда я, возможно, заслуживаю этого.

— Я, конечно, никогда не встречалась с Джиджи, но бабушка любила ее. И я не думаю, что она когда-нибудь с этим смирится. Я хочу справедливости не только для Джиджи, но и для бабушки.

Кажется, это ее успокоило.

— Хорошо. Потому что я нашла зацепку на одну из самых известных преступных семей Сиэтла в 40-х годах.

Я оживляюсь, наклоняюсь, чтобы посмотреть на экран ноутбука. Она поворачивает его ко мне, чтобы я могла лучше видеть:

— В 40-х годах семья Сальваторе заправляла на улицах. Анджело Сальваторе был криминальным авторитетом. — Она указывает на фотографию пяти мужчин.

В центре — тот, кого можно ожидать от босса итальянской мафии. Глубоко загорелая кожа, большой крючковатый нос и невероятно красивый, с широкой улыбкой и блестящими карими глазами.

Вокруг него стоят четверо мужчин, их возраст варьируется от восемнадцати до двадцати лет. Судя по белым волосам, пробивающимся сквозь черные волосы Анджело, это, должно быть, его сыновья.

Они все похожи на него и одинаково хорошо выглядят. Двое из них одеты в военную форму, скорее всего, они были призваны в армию во время Второй мировой войны.

— Это его четыре сына, — подтверждает Дайя. — Но они не имеют никакого значения, они сексуальны. Посмотри на задний план позади них. Видишь его?

Она указывает на зернистое, слегка размытое изображение мужчины, смотрящего вдаль за семьей Сальваторе. Большая часть его тела скрыта, но можно увидеть красивое лицо, часть хорошего костюма и шляпу.

— Это единственная фотография, которую я смогла найти, но я думаю, есть вероятность, что это Роналдо.

Мой нос почти уткнулся в экран, я так пристально смотрю. Это невозможно. Любой мужчина может быть в костюме и шляпе 40-х годов. Но в нем что-то изменилось.

— Ты видишь то, что вижу я? — спрашивает Дайя, в ее тоне слышится волнение.

— У него синяк под глазом, и губа выглядит разбитой… — Я прервалась, заметив, что правая рука Анджело держит стакан с алкоголем. — Рука Анджело тоже сломана!

Я смотрю на Дайю и словно смотрю в зеркало. Я знаю, что волнение, горящее на ее лице, отражает мое собственное.

— И угадай дату на фотографии. — Говорит она, улыбаясь еще шире.

Мои глаза округляются.

— Сука, просто скажи мне.

— 22 сентября 1944 года. Через четыре дня после записи Джиджи о том, что Роналдо пришел избитый.

Мой рот открывается, и я смотрю на фотографию. Смотрю на человека, который, возможно, был преследователем Джиджи.

И ее убийцей.

Я пьяна.

В итоге я выпила еще две маргариты, а Дайе пришла в голову светлая мысль сделать еще несколько рюмок текилы.

Мой мир кружится, когда я, спотыкаясь, поднимаюсь по лестнице, а хихикающая Дайя идет за мной по пятам. Мы обе стоим на четвереньках, упираясь руками в грязный деревянный пол, чтобы не упасть.

— Сука, зачем ты заставила меня столько выпить? — спрашиваю я, хихикая сильнее, когда чуть не падаю набок.

— Я посчитала, что это уместно, пока мы расследуем убийство. — Заикается она, ее голос шатается и наполнен хихиканьем.

Я фыркаю в ответ, мое зрение все еще играет с моей головой.

Я провожаю ее в гостевую спальню и помогаю ей лечь в постель. Я не очень-то помогаю, учитывая, что раз или два я чуть не отправила нас обоих на пол, когда пытался помочь ей снять джинсы.

— Как ты собираешься снять свои? — спрашивает она, глядя на мои джинсы.

Я машу рукой.

— Уверена, что преследователь мне поможет. — Отвечаю я. Она комично расширяет глаза.

— Если он вставит в тебя свой член, запиши это. Я хочу посмотреть это позже.

Прямо сейчас перспектива трахаться с моим преследователем кажется уморительной. Мы оба пожалеем об этом позже, я уверена. Если вообще вспомним.

Мы хихикаем, как школьницы, и ее смех преследует меня на выходе из комнаты. Я тяжело опираюсь о стену, спотыкаясь, иду в спальню.

Я даже не пытаюсь снять джинсы. Я просто плюхаюсь на кровать, поверх одеяла и всего остального, и через несколько секунд я уже в отключке.

Меня разбудило прикосновение кожи к щеке. Я застонала, мой мир все еще кружится, когда я открываю запекшиеся глаза и вижу свою тень, стоящую у моей кровати и убирающую волосы с моего лица.

— О, отлично, — ворчу я. — Ты здесь.

— Мышонок, ты пьяна?

— Неплохо спрашивать очевидное. — Бормочу я, сглатывая слюну, которая течет у меня изо рта.

Я все еще слишком пьяна, чтобы смущаться. Пошатываясь, я сажусь и оглядываю комнату. Свет все еще горит — видимо, я забыла его выключить, и мне кажется неправильным видеть своего преследователя.

Это делает его более реальным, и мне это не нравится.

— Выключи свет. — Требую я, не желая встречаться с ним взглядом. Мне больше нравится, когда я вижу только тень его лица.

Он поворачивается и делает то, что я говорю. Я так удивлена, что он послушался, что чуть не выкрикиваю еще одно требование, когда свет выключается, просто чтобы посмотреть, что он будет делать.

Он снова скрывается в тени. Когда он проходит через комнату, темнота словно прилипает к нему. Он и есть тьма.

Я не могу понять, что пугает меня больше — он в темноте или он на свету.

— Мне нужно снять джинсы. Полагаю, ты собираешься наблюдать за мной, не так ли?

Алкоголь делает меня сейчас смелой. Я не думаю ни о последствиях, ни о его угрозах. Даже страх, который я чувствую вокруг, приглушен.

Сейчас мне кажется, что я могу сказать или сделать все, что угодно. Как будто пьянство как-то защищает меня, хотя на самом деле оно просто делает меня более уязвимой.

Он прислонился к моей двери, скрестив руки, наблюдая, как я расстегиваю джинсы и спускаю их по бедрам.

— Знаешь, — начинаю я, спотыкаясь, когда пытаюсь затянуть штанину вокруг ноги. Кто, блядь, придумал узкие джинсы, и почему я их ношу? — Я даже не знаю, как тебя зовут.

— Ты никогда не спрашивала. — Отвечает он.

— Я спрашиваю сейчас, котик.

Наконец, я просовываю ногу в отверстие и вытягиваю ногу. Я выпрямляюсь и победно смотрю на свою освобожденную ногу. Минус одна. Осталась одна.

— Знаешь, — говорю я снова, прежде чем он успевает открыть рот. — Мне нравится называть тебя котиком.

— Но это звучит не так хорошо, когда ты кричишь это. — Дразнит он, его голос звучит чуть ближе, чем раньше. Я поднимаю глаза и вижу, что он отошел от двери, его фигура крадется сквозь темноту.

Я фыркаю.

— Ты так не думаешь? Спорим, я смогу заставить, это звучать хорошо. — Бросаю я вызов.

Кажется, что все его тело превратилось в камень. И это заставляет меня чувствовать себя еще смелее. Я снимаю вторую штанину, и этот процесс проходит немного более гладко, чем предыдущий.

А потом я забираюсь на кровать в одних лифчике, футболке и фиолетовых стрингах.

Ему хорошо видна моя задница, но это меня волнует меньше всего. Я хватаю подушку и облокачиваюсь на нее.

— Адди. — Рычит он предупреждающе. От его глубокого рыка у меня между бедер собирается влага. Это несправедливо, что его голос оказывает физическое воздействие на мое тело, но, думаю, сейчас это мне на руку.

Я облокачиваюсь на подушку, откидываю голову назад и стону:

— Котик.

Я пискнула, когда увидела его руку, летящую к моему лицу. Алкоголь отнял у меня все рефлексы, поэтому, когда его рука грубо хватает меня за волосы, я ничего не могу сделать, чтобы остановить его.

Моя спина выгибается дугой, когда он откидывает мою голову назад. Его лицо с красивыми шрамами появляется над моим. Эти чертовы глаза инь-янь, обрамленные густыми ресницами.

Он ужасающе красив. И сейчас он выглядит взбешенным.

— Что? — невинно выдыхаю я.

Он наклоняется и мягко касается своими губами моих. В месте соприкосновения наших губ вспыхивают электрические разряды. Я резко вдыхаю воздух, потрясенная реакцией, которую его тело вызывает в моем собственном.

— Зед, — шепчет он мне в губы. — Это единственное имя, которое отныне не сходит с твоих губ, особенно когда ты делаешь этой маленькой киске приятно. А когда я сделаю этой киске приятно, тогда ты сможешь называть меня Богом.

Весь кислород в моих легких испаряется. Если бы он вернул мне душу, он бы снова исчезла.

— Я думаю, Люцифер подойдет тебе больше. — Шепчу я, скользя губами по его губам.

На его губах мелькает греховная улыбка, на короткую секунду обнажая ровные зубы. Эта секунда стала резким напоминанием в моем пьяном мозгу о том, что сейчас передо мной находится кто-то очень опасный.

И мне нужно убрать его подальше от себя.

Я отклонилась еще дальше назад, отдаляя свое лицо от его лица.

— Ты снова собираешься напасть на меня? На этот раз ты будешь засовывать свой член мне в рот? — я смотрю на него, сузив глаза в тонкие, полные ненависти щели.

— Я думал об этом, — признается он в задумчивом бормотании. — Я бы хотел увидеть, как ты проглотишь мой член сегодня вечером.

Есть одно но, и в своем пьяном состоянии я почти обиделась.

Я вздергиваю бровь, но даже я знаю, что это не имеет такого эффекта, как если бы это сделал он.

— Но ты все еще пьяна. И тебя вырвет на мой член, как только он коснется задней стенки твоего горла.

Ну вот, теперь я действительно оскорблена.

Мой рот открывается в шоке.

— Я бы не стала, придурок! — Я отстраняюсь от него, но он крепче держит меня за волосы и не отпускает.

Всегда, блядь, заставляет меня.

Кто может любить этого человека?

Он смеется — темным, жестоким смехом. Но это также превращает его лицо в лицо дьявола. Красивое и безжалостное.

— Ты хочешь сказать, что хочешь попробовать? — дразнит он, его глаза сверкают в лунном свете.

Я хмуро смотрю на него.

— Никогда. Знаешь что, ты прав. Меня бы стошнило, но не потому, что я не могу справиться с твоим ничтожным членом. А потому что мне было бы так противно от этого. — Ядовитые слова извергаются из моего рта без сохранения.

Мой страх приглушен, поэтому мой рот не подвергается цензуре.

Он вскидывает бровь, и у меня пересыхает во рту.

Черт. Почему это выглядит так страшно, когда он так делает?

Он смотрит на меня, и я задерживаю дыхание, ожидая, что он сорвется. Чтобы убить меня. Сделать мне больно. Сделать что-нибудь.

Когда его свободная рука тянется к молнии и медленно тянет ее вниз, я понимаю, что облажалась.

Ты просто не могла держать рот на замке, не так ли, Адди?

Я смотрю на движения его рук так, словно он собирается открыть банку с пауками. Он расстегивает пуговицу на джинсах, а затем замирает на мгновение.

Из моего горла вырывается вздох, когда он грубо прижимает мою голову к своему тазу в тот самый момент, когда вытаскивает свой член.

Блядь. Отлично. Ладно.

Так, может, его член — полная противоположность тщедушному и точно убьет меня, если он решит меня им придушить. И, возможно, это был бы не самый худший способ умереть, когда это самая аппетитная вещь, которую я когда-либо видела.

Это нечто потустороннее.

Он держит свой член в руке, и моя киска плачет в ответ.

Я никогда не скажу ему, как славно он выглядит, потому что прямо сейчас я хочу отрубить его на хрен. Так же, как он сделал это с руками Арча. Он не был бы мужчиной без своего члена, и мне не пришлось бы беспокоиться о том, что он использует его как оружие и пережмет мне горло.

Он притягивает свою головку ближе, пока она не оказывается в сантиметрах от моего лица. Мускус, запах кожи и специй доносятся до моего носа. Конечно, он пахнет так же соблазнительно, как и выглядит.

— Думаешь, ты справишься? — мрачно спрашивает он.

Я сглатываю, отчаянно пытаясь сгладить сухость в горле. Фальшивая бравада постепенно уходит, и теперь страх возвращается с новой силой.

— Да, — говорю я, мой голос дрожит. — Но я откушу его, если ты попробуешь.

Я слишком занята, глядя на его член, чтобы заметить ухмылку, промелькнувшую на его лице. Кончик ласкает мою челюсть, мягкая кожа скользит по ней, вызывая мурашки по позвоночнику.

Я смотрю на него с отвращением, но мое лицо — маска лжи. И ублюдок это знает.

Он начинает накачивать свой член, крепко сжимая его, вены вздуваются под его хваткой. Даже заглощённый в его большой руке, он выглядит устрашающе.

— Что ты делаешь? — огрызаюсь я. В ответ он шлепает головкой своего члена по моей щеке, заставляя меня замолчать от резкого вздоха.

Вот засранец.

Он продолжает накачивать свой член, и когда я понимаю, что он дрочит на мое лицо, я начинаю бороться.

Его рука болезненно сжимается, по коже головы расцветают игольчатые уколы боли.

— Отпусти меня. — Шиплю я, упираясь обеими руками в его толстые бедра.

Он отпускает свой член и запускает руку к моему лицу, больно сжимая мои щеки. Мои зубы впиваются в чувствительную плоть, но он не отпускает. Слезы выступают на моих веках, грозя вот-вот пролиться, когда он наклоняется и оскаливает зубы в злобном рычании.

Этот страх держит меня в полной неподвижности. Наконец, я чувствую, как ужас проникает в мой толстый череп. Ведь этот человек может легко убить меня. Моя храбрость высасывается из меня, как из пылесоса, и я превращаюсь в лужу страха и ненависти.

— Ты хочешь вести себя храбро, тогда я собираюсь показать тебе, что происходит с умными ртами. Ты будешь глотать мою сперму, как гребаная плохая девочка, и мне плевать, если тебе это не понравится.

Он грубо отпускает мое лицо, и рука, все еще запутавшаяся в моих волосах, возвращает меня в прежнее положение. Я смотрю на него затуманенными глазами, но это зрелище только подстегивает его.

Он накачивает свой член быстрыми, грубыми толчками. Проходит совсем немного времени, и он снова рычит, а вены на его шее напрягаются.

— Как меня зовут? — рычит он.

— Кот… — Он ненадолго отпускает свой член, чтобы резко ударить меня по щеке. Жжет, но не настолько, чтобы причинить мне боль.

Я рычу:

— Зед.

Он резко вдыхает воздух.

— Открой рот, маленькая мышка. Сейчас же.

Когда я отказываюсь, он снова шлепает своим членом по моему лицу, на этот раз сильнее. Я уже устала от его пощечин. Ярость пылает все жарче, и у меня возникает искушение протянуть руку и откусить кончик его члена, пока он не оторвется полностью.

— Ты действительно хочешь испытать меня прямо сейчас? — бросает он вызов, нахмурив свои чертовы брови и тяжело дыша. Желание сияет в его лучах инь-янь, и хотя он наказывает меня, он смотрит на меня сверху вниз, как на бесценную драгоценность.

С неохотой я открываю рот, ненависть выплескивается из моих глаз. Он сверкает зловещей улыбкой, прежде чем сказать:

— А теперь поблагодари меня.

Я напрягаюсь, ярость накаляется до предела. Он хочет, чтобы я сделала что?

— Поблагодари меня, блядь, за то, что я позволил тебе проглотить всю мою сперму, Аделайн.

В его тоне проскальзывает мрачная нотка, и я просто не могу избавиться от страха, даже когда набираюсь смелости, чтобы отказать ему. В голове мелькают образы того, как он приставил пистолет к моему лицу и прижал мое связанное тело к кровати, пока он брал то, что хотел, усиливая ужас в моих костях.

— Спасибо. — Сердито выдохнула я. Как только я произношу эти слова, из его члена выплескиваются канаты спермы прямо мне в рот.

Глубокий, грохочущий рык вырывается из его горла, проникая прямо в мое сердце. Я сжимаю бедра, когда в мои вкусовые рецепторы врывается аромат его соленой спермы. В отчаянии я хочу выплюнуть это прямо ему в лицо.

— Черт, какая хорошая девочка. — Вздыхает он.

В ответ из моего глаза скатывается слеза. Я вздрагиваю от этих слов, и моя ненависть к нему разгорается еще ярче.

Когда последняя капля спермы падает с его кончика на мои губы, он снова хватает меня за лицо, сжимая мои щеки и не давая мне выплеснуть все обратно на него, как я планировала.

— Глотай. — Требует он, его голос темный и полный предупреждения.

Я глотаю, потому что у меня нет другого выбора. Его семя скользит в мое горло, вместе с полным ртом ненавистных слов, которые я хочу выплюнуть в него.

Но пока я воздерживаюсь. Ситуация рассеяла туман, вызванный алкоголем, и в данный момент я чувствую себя абсолютно трезвой.

Он снова заправляет джинсы и смотрит на меня так, словно не может понять, хочет ли он съесть меня или сделать мне больно.

— Твоя киска мокрая для меня, не так ли?.

— Пошел ты. — Огрызаюсь я в ответ, мой тон неровен и наполнен непролитыми слезами. Так много для воздержания.

— Дай мне посмотреть, маленькая мышка.

Я вскидываю бровь и смотрю на него в замешательстве.

— Засунь руку в трусики, окуни один из пальцев в свою киску и покажи мне ее.

Я открываю рот, чтобы сказать ему отвалить, но он снова сжимает мои щеки. Еще одна слеза вырывается на свободу.

— Разве ты только что не усвоила урок, что нужно иметь умный рот?

Мои кулаки разжимаются, костяшки пальцев побелели от напряжения.

И подумать только, этот человек верит, что я влюблюсь в него? Я хочу рассмеяться ему в лицо. Нет, я хочу добавить свои собственные шрамы на его лицо. Порезать его, пока он не станет просто уродством, таким же, как и внутри.

И снова я делаю, как он говорит. Я сдвигаю стринги в сторону, глубоко ввожу средний палец и дарю ему единственный «пошёл ты», который я могу дать, мое возбуждение блестит на пальце.

Он ухмыляется, глядя на мое копание, ничуть не обеспокоенный. Смущение затуманивает мой взор, но я не позволяю ему этого увидеть. Он не получит от меня ничего, кроме яда.

Он хватает мою руку и подносит мой палец ко рту. Я сопротивляюсь его хватке, но я бессильна против него. Его теплый, влажный рот обхватывает мой палец и одним движением языка высасывает мои соки. Я шиплю сквозь зубы, электрические волны пробегают от того места, где он лижет меня, по всему моему телу. Его глаза закатываются назад, как будто он сосет лучший леденец, который когда-либо пробовал.

Я не могу контролировать то, как напрягается мой живот и сжимаются бедра в ответ. Я вся мокрая и смущенная.

Он вынимает мой палец изо рта, и мне требуется огромная сила, чтобы не отправить мой кулак в его член.

Наконец он выпускает мои волосы из своей хватки, и я отшатываюсь от него.

Застегивая молнию на джинсах, он смотрит на меня сверху вниз. В лунном свете я вижу только часть его лица, но то, что я вижу, заставляет меня чувствовать себя убийцей.

Он не смотрит на меня самодовольно, как я ожидала. Его лицо превратилось в пустую маску, как будто то, что только что произошло, никак его не затронуло. И это… это намного хуже.

— Хочешь знать, что самое интересное? — тихо спрашивает он. — Я собирался уложить тебя в постель и оставить одну на ночь. Но ты, кажется, забыла, что только потому, что я полностью твой, маленькая мышка, я не очень хороший человек.

Глава 22

Тень

Мышка решила сегодня сменить обстановку. Может быть, она хотела уйти подальше от дома, в котором я, кажется, постоянно появляюсь.

Как будто сидение возле бара и гриля может уберечь ее от меня.

Я как раз иду по 5-й улице, прохожу мимо адвокатской конторы, когда из двери вываливается Марк. Мы оба останавливаемся, в сантиметрах от столкновения друг с другом.

— О, Зак! Не видел тебя там. Ты только что вошел… — спрашивает он, запнувшись и оглядываясь на дверь в офис адвоката.

— Нет, я возвращался к своей машине. — Спокойно отвечаю я, продолжая идти. Моя машина стоит в противоположном направлении, но я сяду в случайную машину, если это будет означать, что я буду держать Марка подальше от «Бейли».

— Позволь мне пройтись с тобой. — Улыбается Марк, приглашая себя на то, что могло бы быть приятной и спокойной прогулкой, чтобы подглядывать за моей девочкой.

Теперь мне придется иметь дело с этим придурком.

Марк идет рядом со мной, болтая о том и о сем — ничего, что я считаю важным. Наверное, у него не так много друзей. Он чертов болтун и наслаждается звуком собственного голоса. Ставлю деньги на то, что он из тех парней, которые стоят перед зеркалом и ежедневно говорят себе ободряющие слова о том, что у него еще все впереди.

«Бейли» — прямо по курсу. Когда мы подъезжаем к перекрестку прямо перед баром и грилем, я поворачиваю налево, решив перейти дорогу, чтобы оказаться на противоположной стороне от ресторана. Но когда я собираюсь нажать на кнопку, чтобы подать сигнал о переключении света, Марк останавливает меня.

— Эй, «У Бейли» — хорошее место, чтобы выпить. Давненько я здесь не был.

Я сдерживаюсь, чтобы не стиснуть зубы, хотя все, что мне сейчас действительно хочется сделать, это размолоть их в пыль. Главная причина, по которой я этого не делаю, заключается в том, что я больше не смогу кусать клитор Адди.

А мне очень нравится это делать.

— Там довольно тесно. Ты уверен, что не хочешь пойти куда-нибудь еще? Я знаю отличное место в нескольких кварталах отсюда.

Марк машет рукой, уже шагая через дорогу в сторону «Бейли».

Черт.

Я иду за ним, открыв рот и готовясь найти еще одну причину отказаться от ресторана, но он снова поворачивается ко мне.

— На самом деле мне очень нравятся здешние напитки и еда. Я прихожу сюда время от времени и обычно попадаю без проблем. Хозяйка меня любит. — Говорит он, заканчивая свое заявление подмигиванием.

Да, и сколько раз ты спросил ее: «Вы знаете, кто я?» — прежде чем она нашла свободный столик?

Думаю, не менее четырех раз.

Внутренне вздохнув, я заставляю себя ухмыльнуться, когда Марк подходит к ресторану «Бейли», заходит внутрь и подходит прямо к хозяйке.

И точно так же, когда неожиданно заходит бывший, улыбка хозяйки опускается на дюйм, прежде чем заставить ее улыбнуться самой натянутой улыбкой, известной человечеству.

— Привет, Марк. На этот раз столик на двоих?

— Похоже на то. — Отвечает Марк с ехидной усмешкой. Я сохраняю спокойное и приятное выражение лица, даже когда она вздыхает и ведет нас к столику во внутреннем дворике.

Прямо туда, где сидит Адди.

К счастью, она не замечает нас, когда мы приходим, хотя мы сидим всего через пять столиков. Наш столик расположен перпендикулярно ей, что обеспечивает идеальный вид на ее лицо в форме сердца, оттопыренную нижнюю губу, длинные ресницы и щеки с румянцем.

Она пишет на своем ноутбуке, полностью сосредоточившись на своей задаче, а не на окружающем мире. Ее нижняя губа перекатывается между ровными зубами. У меня возникает острое желание подойти и взять эту нижнюю губу между своими зубами.

Несмотря на одержимость моей маленькой мышкой, я не смотрю на нее. Более того, я стараюсь никогда не смотреть в ее сторону в присутствии Марка. У меня был единственный взгляд, когда Марк шел впереди меня, и это единственная привилегия, которую я себе дал.

Если он увидит, что я смотрю на нее, она станет мишенью. И меньше всего я хочу, чтобы Адди попала на радары этих говнюков.

Пока Марк бубнит о каком-то законопроекте, который он не хочет принимать, мимо нас проходит пара с ребенком, маленькая девочка оживленно болтает. На вид ей около пяти лет — симпатичная девочка с хвостиком, большими голубыми глазами и ямочками.

Я вижу хитрый взгляд на лице Марка еще до того, как он осознает, что делает, и мне требуется физическое самообладание, чтобы не протянуть руку через стол, не направить нож для масла вертикально вверх и не ударить его головой.

Вместо этого я принимаю решение в долю секунды. Семья проходит мимо Марка, вне поля его зрения. Когда его голова поворачивается обратно ко мне, я наклоняюсь в сторону и делаю вид, что рассматриваю маленькую девочку. Я смотрю чуть правее от нее на тарелку с едой — я скорее перережу себе горло, чем буду смотреть на ребенка в сексуальной манере, — но для Марка это выглядит достоверно.

Я позволяю хищному взгляду задержаться на куриных котлетах на несколько секунд, прежде чем выпрямляюсь и притворяюсь невинным. Но я чувствую, как взгляд Марка прожигает меня.

Как бы мне ни было противно, мне нужно, чтобы он думал, что я заинтересован в тех развратных вещах, которые он делает.

Проходит час, пока я продолжаю притворяться, что проявляю интерес к несовершеннолетним девочкам, глядя прямо поверх их голов, на их еду или что-либо еще, что находится достаточно близко, чтобы питать иллюзию. Ничего слишком явного, и я не делаю это каждый раз, чтобы не вызвать подозрений. Просто едва заметные взгляды то тут, то там.

В течение часа Марк продолжает все больше пьянеть. В клубе для джентльменов я заметил, что он всасывает виски, как будто это жизненная поддержка.

Я чувствую алкоголизм наряду с его садизмом.

И, конечно, именно тогда этот ублюдок решает по-настоящему оглядеться и замечает все еще работающую Адди, которая сидит в своем уголке и печатает так, будто от этого зависит ее жизнь. Я наблюдал за ней, и что бы она ни писала, она вложила в это много сил.

— Вот это красотка. — Говорит Марк, глядя прямо на Адди. Ее рот обхватывает соломинку, пока она допивает маргариту. Я наблюдаю за ней краем глаза, но не сразу перевожу взгляд. У меня есть две секунды, чтобы принять решение. Сделать вид, что я ее не знаю, или предъявить ему претензии.

Прежде чем я успеваю открыть рот, Марк достает свой телефон и делает снимок, его большие пальцы быстро двигаются, когда он собирается отправить его кому-то.

Чертовски смело делать это дерьмо у меня на глазах. Я не уверен, было ли это подглядывание за детьми вместе или алкоголь, но это было намного смелее, чем я ожидал.

Моя рука опускается на его телефон, останавливая его продвижение.

Он смотрит на меня, его глаза расширены, а щеки раскраснелись.

— Что бы ты ни собирался сделать, прекрати это. Это моя девочка.

Каким-то образом глаза Марка становятся еще шире.

— Вон та девушка? Она твоя?

Я киваю головой.

— Она любит, когда ее оставляют в покое, когда она работает, и я уважаю ее пространство.

Белые кустистые брови Марка опускаются вниз.

— Почему ты ничего не сказал? Хотя бы представил нас?

— Я планировал сделать это после того, как она закончит свою работу.

Глаза Марка истончаются, в его голубых глазах плещется смятение. Он пожилой человек, с обвисшей кожей, пятнами на печени и проблемами с коленями, судя по тому, как он стонет каждый раз, когда встает. Но он также проницательный человек для своего возраста, и его ум все еще острый.

— Ты собирался пройти мимо ресторана, не поздоровавшись с ней? — спрашивает он, имея в виду мою ложь о том, что я шёл к машине. — И пойти в другой ресторан?

Я смотрю ему прямо в глаза, чтобы он понял, насколько меня не волнуют его вопросы.

— Моя девочка живет в маленьком мирном пузыре, когда пишет свои книги. Она не любит, когда ее беспокоят во время работы, и я уважаю ее пространство. Особенно потому, что это дает мне свободу делать все, что я хочу, без ее беспокойства о том, что я делаю.

Добавьте сюда подтекст прелюбодеяния, и Марк сразу же понимает, о чем идет речь. Он смеется, его пожелтевшие зубы выставлены напоказ.

— Я знал, что ты мне понравишься. — Усмехается он, его «вороньи лапки» становятся еще глубже.

Я сжимаю его телефон, устройство все еще зажато между нашими руками.

— Удали фотографию, Марк.

Глаза Марка загораются.

— О, конечно! Мне ужасно жаль, Зак. Я не хотел обидеть. Я понятия не имел. — Торопливо говорит он, пытаясь посмеяться над тем, что он хотел похитить мою мышку. Он поспешно удаляет фотографию из своей галереи.

Позже я взломаю его телефон, чтобы убедиться, что она удалена навсегда. Придурок думает, что я тупой и не знаю, что такое облако, или что можно получить доступ к корзине и перезагрузить фотографию.

Я также буду следить за тем, чтобы он никому не отправил фотографию.

— Все в порядке. — Говорю я спокойно, откидываясь в кресле и принимая непринужденный вид.

Но это не так.

Желание разрезать его от уха до уха вибрирует в моих напряженных мышцах. Под столом я сгибаю руку, борясь с желанием не вогнать ее в горло Марка.

Я хочу убить его.

Зачеркните это.

Я собираюсь убить его.

Медленно.

— Позволь мне тогда пойти представиться. Она уже час как работает. Уверен, она не будет возражать.

Прежде чем я успеваю сказать старому пердуну, чтобы он усадил свою задницу на место, он встает и направляется к Адди.

Блядь.

Я спешу за ним. Чувствуя приближающуюся опасность — от Марка или от меня, я не уверен. Она поднимает голову и ее взгляд сталкивается с моим.

Мгновенно ее глаза превращаются в карамельные шарики, а лицо бледнеет на пять тонов. Я готов распылить на нее лосьон для загара, если она не будет так явно показывать, что не рада меня видеть.

Когда Марк опережает меня, я быстро бросаю на нее строгий предупреждающий взгляд. Ее брови вскидываются, но она не успевает среагировать, прежде чем Марк проводит рукой по ее лицу.

— Юная леди! Как приятно с вами познакомиться. Простите, Зак не сказал мне вашего имени. Но я Марк Зайнбург. Не так давно я имел удовольствие познакомиться с вашим парнем, и он неплохой парень, но я должен сказать, что вы гораздо более впечатляющая.

Адди открывает рот, но из него ничего не выходит, ее равновесие нарушено внезапным вторжением, когда Марк называет меня Заком и претендует на нее как на мою девушку.

— Адди, — говорю я. Оба глаза обращены ко мне. — Ее зовут Адди. Прости, детка, я не хотел вмешиваться. Я уже рассказывал тебе о Марке, это парень, которого я встретила на работе. — Я бросаю взгляд в сторону Марка, давая ему понять, что я сказал Адди, что мы встретились не при таких обстоятельствах. Он улыбается шире.

Клубы для джентльменов не обязательно являются секретом, но это определенно не то место, которое вы посещаете, когда дома вас ждет красивая жена или девушка. По крайней мере, если вы не самовлюбленный мудак.

— О, привет, Марк. Приятно познакомиться. — Наконец говорит она, сжимая руку Марка в своей.

Я чувствую так много вещей прямо сейчас.

В частности, желание расцеловать ее за то, что она согласилась на то, чего не понимает.

Она определенно получит вознаграждение позже.

Но я также чувствую, как во мне поднимается собственнический зверь. Я хочу не только сделать Адди своей, но и защитить ее от настоящего монстра. Как только Марк улавливает красивый прокуренный голос Адди, его глаза опускаются. И если я увижу, что на его хакисах появились заломы, я убью его здесь и сейчас.

Она с трепетом смотрит на их сплетенные руки, но быстро разглаживает лицо. Марк не замечает, как она незаметно вытирает руку о джинсы, когда он отпускает ее, но я замечаю.

— Мне очень приятно. У вас красивое имя. Как оно сокращенно?

Она прочищает горло, бросая на меня еще один взгляд:

— Аделайн.

Лицо Марка оживляется, когда он удивляется ее ответу.

— Красивое имя для красивой девушки.

Красный румянец красиво окрашивает ее щеки. Она притворяется застенчивой, но я чувствую, как от нее волнами исходит нервная энергия. Моя маленькая мышка не очень хорошо ведет себя в социальных ситуациях, особенно когда ее бросают в них неподготовленной.

— Хорошо, Марк. Давай оставим мою девочку и вернемся к работе.

Ее глаза ненадолго сузились, когда я сказал «моя девочка». Я едва заметно вздергиваю бровь, осмеливаясь бросить ей вызов. Она знает, что я говорю это не ради Марка. Она еще долго будет слышать, как я называю ее своей девочкой.

Потом мы перейдем к моей жене, а затем к матери моих детей.

Однажды она вдолбит себе в голову, что она моя.

— Ерунда! — кричит он, привлекая несколько любопытных взглядов. — Ты ведь не возражаешь, Адди?

Впервые мое лицо перекосилось, и я издал рычание. Марк не замечает, но Адди замечает. Если на то пошло, мой гнев расслабляет ее на дюйм. Знание того, что мне не нравится эта ситуация, должно приносить ей какой-то комфорт, по сравнению с тем, что она думает, что я намеренно вовлекаю ее во что-то опасное.

Адди качает головой, аккуратно закрывает ноутбук и убирает его в кейс, стоящий у ее ног.

— Пожалуйста, продолжайте. — Говорит она, в ее тоне дрогнула одна нотка. Я сажусь рядом с ней и обхватываю рукой ее напряженные плечи, надеясь, что мое присутствие принесет ей хоть какое-то подобие безопасности и комфорта.

— Пожалуйста, расскажите мне, как вы, две влюбленные птички, познакомились. — Говорит Марк, устраиваясь на новом месте. Он машет официанту, чтобы тот принес еще один напиток, и я внутренне застонал.

— На презентации книги, — отвечаю я. — Там подписывала книги потрясающая писательница. Я увидел ее и мгновенно влюбился. После этого я разыскал ее, пригласил на свидание, и все остальное неважно.

Она улыбается, хотя улыбка не достигает ее глаз.

— Да, он настойчивый. — Говорит она с неловким смешком.

— Очаровательно! — говорит Марк, его взгляд метался между нами. Его телефон вибрирует, и когда он достает его из кармана, его лицо опускается.

Прочистив горло, он смотрит на нас с овечьей ухмылкой.

— Если вы не возражаете, я пойду в туалет и отвечу на звонок. Адди, пожалуйста, закажи себе еще маргариту. За мой счет.

Марк встает и уходит, не оглядываясь, пошатываясь от большого количества выпитого алкоголя, и не отрывая взгляда от своего телефона.

Адди начинает судорожно собирать свои вещи в течение миллисекунды, её руки дрожат, когда она бросает оставшиеся вещи в сумку.

— Если ты думаешь, что уходишь, ты сильно ошибаешься.

Она замирает, оглядываясь на меня, прежде чем продолжить. Сохраняя спокойствие и плавность движений, чтобы не вызвать тревогу у посторонних, я скольжу рукой к ее шее.

Она снова замирает, почувствовав мое прикосновение, а затем хнычет, когда я крепко сжимаю ее.

— Посмотри на меня. Сейчас же.

Ее глаза закрываются на мгновение, прежде чем открыться, и эти красивые карамельные глаза смотрят на меня. Они полны страха, и я почти удивлен.

В темноте она оживает огнем. Как будто это ночь питает ее пламя, а не кислород. А при дневном свете она робка и напугана. Она становится своей нареченной, кроткой, маленькой мышкой.

— Если ты никогда раньше не воспринимала меня всерьез, то сделай это сейчас, с ухмылкой. — Ее глаза расширяются от суровости моего тона. — Ты будешь сидеть здесь, как хорошая маленькая девочка, и подыгрывать мне, пока я не смогу убедить Марка уйти. Тогда и только тогда ты сможешь собрать свое дерьмо и отправиться домой. Ты поняла?

Вот оно.

Огонь вспыхивает и разгорается.

— Ладно. По крайней мере, скажи мне, что, блядь, происходит, Зед или Зак. Какое твое настоящее имя? Знаешь что, мне плевать. Я не знаю, в какую игру ты играешь, но после этого ты должен оставить меня в стороне.

Я наклоняюсь вперед и бросаю на нее предупреждающий взгляд. Она закрывает рот, но пламя не утихает.

— Я… пытался, — выдохнул я. — Я постараюсь уехать с Марком, как только смогу, но до тех пор делай то, что я скажу. Мы очень любим друг друга, а ты — моя заботливая маленькая подружка. Это все, что тебе сейчас нужно знать.

Ее глаза постепенно расширяются, пока она не смотрит на меня так, будто я сошел с ума. Она не понимает, что я действительно потерял свой гребаный разум, как только увидел ее, и до сих пор не могу вернуть его обратно.

— Что это, Зед? — тихо спрашивает она. — Марк опасен? Почему ты лжешь ему?

Я вздыхаю.

— Да, — уступаю я. — Он опасен, и он нацелился на тебя.

Прежде чем она успевает задать мне еще один вопрос, возвращается Марк с веселой улыбкой на раскрасневшемся лице.

— Нет выпивки? — спрашивает он, пробираясь к столу с протянутыми руками.

— Моя вина. Я немного увлекся поцелуем при встрече. — Вру я, улыбаясь пошлой улыбкой. Мысль о том, что я целуюсь со своей девушкой на публике, явно возбуждает его, судя по вспышке жара в его глазах, но он достаточно хорошо скрывает это, искренне смеясь.

Адди прочищает горло, сильно пихает меня локтем в бок и смущенно улыбается.

— Над чем это ты работала, дорогая Аделайна? — спрашивает Марк, откидываясь в кресле и делая большой глоток своего бурбона.

— Ну, несколько вещей. Я изучала одно дело 40-х годов. — Отвечает она.

Марк вскидывает бровь.

— Правда? Почему?

Ее щеки краснеют.

— Ну, вообще-то это дело моей прабабушки. Женевьева Парсонс.

— О, я знаю об этом деле! — восклицает Марк. — Мой отец был детективом в то время, хотя ему не разрешили работать над этим делом.

Судя по тому, как поднимаются ее брови, интерес был вызван.

— Ему не разрешили? Почему?

— Конфликт интересов. Он и Джон Парсонс были лучшими друзьями в течение двадцати лет, а Джиджи была его хорошей подругой. Его сержант сказал, что это будет слишком личное, так что ему пришлось стоять и смотреть, как они разваливают дело, — он пожимает плечами. — Папа всегда думал, что это сделал Джон.

Адди наклоняется вперед, следя за каждым словом Марка.

— Вашего отца зовут Фрэнк?

Марк вздергивает бровь.

— Да.

Адди прочищает горло.

— Моя бабушка пару раз упоминала Фрэнка.

Он усмехается.

— Да, они играли вместе, когда были моложе.

— Так почему ваш отец думал, что это сделал Джон?

Марк пожимает плечами.

— Не уверен, если честно, но я помню, что Джиджи и Джон часто ссорились. Он был очень категоричен, но никаких доказательств не было. Я тогда был совсем маленьким, поэтому моя память может быть немного скудной. Но было несколько ночей, когда он выпивал целую бутылку Джека, постоянно бормоча себе под нос о том, что «он» заплатит за то, что случилось. Я знаю, что их дружба распалась после ее убийства. Джон был яростным алкоголиком, и мой отец был опустошен тем, что потерял двух хороших друзей.

Глаза Адди расширились от волнения. Очевидно, что ей не все равно. Раскрытие убийства Джиджи много значит для нее. Но я знаю, что она пытается доказать что-то только себе.

Если бы не тот факт, что у нее есть свой собственный преследователь, не знаю, стала бы Адди вообще пытаться выяснить, кто убил ее прабабушку.

Дело не в том, чтобы найти того, кто это сделал, а в том, чтобы доказать, что это был преследователь Джиджи и никто другой. У меня такое чувство, что если она сможет на сто процентов доказать это, то это закрепит тот факт, что все преследователи — психи-убийцы, и она сможет, наконец, возненавидеть меня и навсегда избавиться от меня.

И все это говорит мне о том, что я пробиваюсь сквозь инкрустированную алмазами крепость, окружающую ее сердце.

Она хочет верить во что-то конкретное, потому что ее мораль и фундаментальные убеждения поставлены под сомнение.

У Марка звонит телефон, прерывая все дальнейшие вопросы, которые Адди собиралась задать. Марк смотрит на телефон и замолкает, но по тому, как его лицо стало серьезным, я понимаю, что его кто-то зовет.

— Это был мой помощник. Я должен отправиться по делам, — начинает он, проглатывая остатки своего напитка и вставая. — Но послушай, в следующие выходные я устраиваю благотворительный вечер у себя дома. Для меня будет большой честью, если вы оба сможете присутствовать.

— О, я не знаю… — Адди говорит, дискомфорт возобновился. Последнее, чего она хочет, это притворяться моей девушкой дольше, чем нужно.

Интересно, что она будет делать, когда мы поженимся, и ее живот раздуется от моего ребенка.

В каком затруднительном положении она окажется.

— Прошу, я буду оскорблен, если вы не придете. Зак стал мне замечательным другом, и я буду убит горем, если не увижу вас двоих. — Заметив трепет в ее глазах, он добавил: — Если вы хотите, мы можем поговорить о деле вашей прабабушки. Поскольку мой отец был так близок к вашей семье, в детстве я часто бывал рядом с Джоном и Джиджи. На самом деле, мы с Финой постоянно играли вместе. Я уверен, что в моей голове крутится какая-то потенциальная информация.

Ублюдок.

Он манипулирует ею, а это очень плохо. Никто не может манипулировать моей девочкой, кроме меня.

— У меня несколько деловых встреч в эти выходные. — Вклинился я, сохраняя лицо под контролем, но становясь немного злым от неохотного интереса в глазах Адди. Ей нужна эта информация, и Марк это прекрасно знает.

Марк кладет руку на грудь.

— Нет возможности перенести встречу?

— Я свяжусь с тобой завтра. — Обещаю я. Он соглашается, удовлетворенный таким ответом. Он уверен, что я скажу «да», и я даже не уверен, что он больше не ошибается в том, что подцепил Адди на крючок.

Он сует мне стодолларовую купюру, чтобы покрыть счет, прощается и уходит. Когда его нет, кажется, что воздух снова распахнулся, и я могу дышать. Он точно умеет высасывать все хорошее из мира, когда находится рядом.

Я смотрю на Адди, а она уже смотрит на меня. Она ничего не говорит, ожидая, пока я объяснюсь.

Вздохнув, я отталкиваюсь от стула и протягиваю руку, побуждая ее взять ее. Неудивительно, что она игнорирует ее. Схватив свой кейс с ноутбуком, она встает и идет за мной.

Я молча провожаю ее до машины, но она не настаивает.

— Я не позволю тебе даже на десять футов приблизиться к этому месту. Он даже не должен был знать о тебе. — Твердо говорю я. Мы подъезжаем к ее внедорожнику. Она отпирает дверь, но пока не садится в него.

— Я тоже не хочу вмешиваться, — огрызается она. Она смотрит в сторону, о чем-то размышляя, пожевывая нижнюю губу. У меня снова возникает желание засосать ее между зубами. — Я не знаю, во что, черт возьми, ты вовлечен, Зед, очевидно, во что-то, о чем я, вероятно, не хочу знать, но я думаю, что держать меня подальше от этого немного поздновато. — Она вздыхает, готовясь к тому, что скажет дальше. — У тебя уже есть опасные люди на своей заднице, так что еще одна, верно? В этот раз я пойду с тобой. Я получу нужную мне информацию, а ты получишь от него все, что тебе нужно.

Я никогда не говорил ей, что мне от него что-то нужно, но думаю, она чувствует, что я связан с этим человеком не просто так.

— После этого мы можем притвориться, что расстались. На самом деле, ты сможешь уйти из моей жизни, пока будешь этим заниматься, может быть, заберешь Марка с собой, и на этом все закончится.

Я вскидываю бровь, и ее глаза фиксируют движение.

Все не так просто, когда речь идет об изнанке общества. Когда имеешь дело с очень злыми людьми, просто так не уйдешь. Марк положил глаз на Адди, понимает она это или нет. И если мы «расстанемся» — чего никогда, блядь, не случится — она станет свободной трофеем.

Вместо того чтобы сказать все это, я просто киваю.

— Ты пойдешь со мной только один раз. Ты будешь в безопасности и под защитой. И после этого я обещаю, что Марк больше никогда тебя не увидит.

Потому что я собираюсь убить его.

Мне просто нужно продержаться еще немного, пока я не получу необходимую информацию.

— А остальное? — наседает она, сузив глаза.

— Если ты ждешь, что я скажу, что мы расстанемся, то ты заблуждаешься больше, чем веришь мне. Между мной и тобой никогда не будет конца. Но я могу заверить тебя, что Марк больше не будет проблемой. Мы с ним хорошо поговорили, и он обещал быть хорошим мальчиком.

Ее глаза округлились.

— Ты угрожал ему?

— Ну, а что еще мне оставалось делать, детка? Попросить его по-хорошему и сказать «пожалуйста»?

Она кривит губы.

— Ты, наверное, только разозлил его еще больше.

— Если у него чудесным образом появится пара, которая будет больше, чем шарики для пинг-понга, которые он раскачивает между ног, и он попытается причинить тебе боль, я о нем позабочусь.

Она морщит нос, и я не думаю, что она может решить, хочет ли она спросить, откуда я знаю, какого размера его яйца. Я бы не хотел снова переживать этот кошмар.

— Как позаботиться? Ты собираешься убить и его?

— Конечно, собираюсь. И потихоньку. Начну с того, что перережу ему ахиллесову пяту, чтобы он не мог бежать, а потом…

— Это пиздец, ты сядешь в тюрьму, — вклинилась она, с отвращением скривив губы. — Вообще-то, я надеюсь, что ты попадешь в тюрьму и будешь приговорен к смерти.

Она с рычанием поворачивается, но не успевает сделать и шага, как моя рука выхватывает ее руку и поворачивает ее назад, прямо ко мне в грудь.

Адди резко вдыхает, ее глаза расширяются, когда я одной рукой беру ее за шею, а другой хватаю за восхитительную задницу, прижимая ее к своему телу.

— Ты будешь моим ужином, детка?

Ее рот приоткрывается, а дыхание сбивается. Эти светло-карие глаза широко раскрыты и опухли от эмоций. Шок. Благоговение. Желание.

Я наклоняюсь ближе, мой рот находится всего в дюйме от ее рта.

— Ты на вкус как рай. Я могу пировать на этой сладкой маленькой киске часами и все равно умру голодным человеком. Это будет самое близкое приближение к Богу до того, как они введут мне иглу, ты согласна?

Она теряет дар речи, и я пользуюсь этим и захватываю эти сладкие губы своими. Она напрягается под моим напором, но не отстраняется. Вкус фруктов из ее маргариты расцветает на моем языке, и я не могу удержаться от стона.

— Ты на вкус как чертова нирвана. — Прохрипел я, прежде чем втянуть ее нижнюю губу в рот. Слабый стон вырывается наружу, и этого достаточно, чтобы я почувствовал дикий голод. Я жаден, и только глубины ее тела смогут накормить монстра.

Руки Адди сжимают переднюю часть моей толстовки, пока я поглощаю ее. Рука, обхватывающая ее пухлую попку, скользит ниже, пока мои пальцы не касаются ее обтянутой джинсами киски. Обхватив ее сзади, я поднимаю ее выше, вгоняя в нее свой твердый член.

Ее следующий стон не сдерживается, он звучит громко и отчетливо, вибрируя на моем языке.

— Мамочка, они занимаются сексом?

Громкий голос маленькой девочки разрывает пелену похоти. Адди резко дергается и отшатывается назад, натыкаясь на машину, чтобы уйти от меня.

— Пенни, садись в машину. — Кричит мать откуда-то сзади меня. Округлившиеся глаза Адди скользят по моему плечу, и от того, что она видит, ее лицо краснеет. Она тяжело дышит, и раскраснелась от смущения и желания.

Я поворачиваю голову в сторону, мельком взглянув через плечо, чтобы увидеть светловолосую женщину, усаживающую своего маленького ребенка в машину. Ее лицо покраснело. Она ловит мой взгляд и бросает на меня презрительный взгляд. Я лишь ухмыляюсь и поворачиваюсь обратно к своей дрожащей маленькой мышке.

Она прочищает горло, смущенная, мокрая от румянца на щеках и стиснутых бедрах. Она оглядывается вокруг, сгорая от резкого пробуждения из-за того, что мы находимся на парковке средь бела дня.

— Это было неуместно, не надо… не делай так больше. Просто напиши мне подробности, хорошо? — огрызается она, запинаясь на полуслове. Она собирается повернуться, но останавливается. — О, и можешь просто написать мне с нормального, блядь, номера? Я знаю, что это ты. Хватит пытаться быть милым.

И с этим она садится в свою машину с раздраженным видом и захлопывает за собой дверь.

Несмотря на то, в какой катастрофе мы только что оказались, я смеюсь, прикусив между зубами распухшую нижнюю губу. Она делает двойной дубль через окно, ее глаза задерживаются на моем рте.

Затем она, кажется, встряхивается, заводит машину и уезжает, визжа шинами от желания поскорее уехать от меня.

Мне чертовски нравится, когда она убегает.

Глава 23

Манипулятор

— Куда ты едешь? Сделать что? — кричит Дайя в трубку. Я вздыхаю, закрывая глаза в знак покорности. — И с кем? С Зедом? Так зовут твоего преследователя?.

— Да, — я прикусила губу. — Я не знаю, был ли у меня выбор… — Я запнулась. Потому что это не совсем правда. Зед собирался сказать Марку «нет». Но я заставила его сказать «да». У Марка есть информация о Джиджи и, предположительно, ценная информация и для Зеда. Слушай, я не знаю, чем увлекается этот человек, Дайя. Но что бы это ни было, это чертовски серьезно. И я могу сказать, что он действительно пытался избежать ситуации.

— Как, черт возьми, это вообще произошло, Адди? — спрашивает Дайя, в ее тоне заметно разочарование.

— Я работала над своей рукописью в «Бейли», когда ко мне подошли Зед и гребаный сенатор, представился и сказал, что хочет познакомиться с девушкой Зака. Зед смотрел на него так, будто хотел убить. И он попросил меня согласиться на это, пока он не избавится от Марка. Короче говоря, отец Марка был лучшим другом моего прадеда, Джона. Он сказал, что расскажет мне больше, если я соглашусь пойти на вечеринку.

— Значит, этот человек манипулировал тобой. — Промолвила Дайя.

Я вздыхаю.

— Вполне. — Говорю я, прежде чем потереть губы.

Дайя молчит, и если бы не ее сердитое дыхание на другой линии, я бы подумала, что она повесила трубку. Я бы не стала ее винить, если бы она так поступила.

Я иду на вечеринку со своим преследователем.

И все ради информации, которая, возможно, мне даже не поможет.

— Адди, чем этот человек зарабатывает на жизнь?

Я моргнула.

— Я не совсем уверена, если честно. — Честно отвечаю я.

— Он ведь не Z? Потому что это было бы чертовски безумно, но в то же время логично.

Я хмурюсь.

— Почему ты думаешь, что он такой? Ты много знаешь об этой организации или что-то еще?

Дайя колеблется, прежде чем признаться:

— Это те, на кого я работаю.

Мой рот открывается.

Я слышала о Z из социальных сетей и новостных изданий. Это массовая организация линчевателей, построенная на уничтожении правительства. Организация типа «Мы за народ», и, по сути, враг правительства номер один.

Я знала, что Дайя была своего рода мстителем, но я не знала, что она делала это для Z. В таком случае, не похоже, что она знает о связи между Марком и организацией.

И если Зед действительно тот, за кого она его принимает, это означает, что я теперь вовлечена в нечто гораздо большее, чем я думала, если даже Дайя не в курсе.

Боже, может ли Зед действительно быть в Z? Это объяснило бы его необъяснимую способность проходить мимо моих камер наблюдения. Но еще больше это объясняет то, что он подружился и скрыл свою настоящую личность от проклятого сенатора. Как, черт возьми, мне так не повезло, что самый настоящий хакер стал преследовать меня?

У меня никогда не было шансов.

— Я не знаю, Дайя. Честно говоря, не знаю. Я просто… очень хочу раскрыть это дело. Джиджи не заслужила того, что с ней случилось. И я думаю, что Марк может дать нам некоторое представление об этом деле.

— Адди, я люблю тебя, но ты сумасшедшая. Есть и другие пути, тебе не нужно идти на вечеринку к чертовому сенатору с гребаным преследователем, чтобы получить хоть немного информации. Преследователем, который может быть всемирно известным хакером и мстителем.

Она права.

Абсолютно верное замечание.

Но я буду лгуньей, если скажу, что посещение сегодняшней вечеринки не всколыхнуло в моей груди что-то возвышенное. Волнение. Прилив адреналина. Опасность. Это пробуждает что-то глубоко в моей душе.

Оно зовет меня, и я слишком слаба, чтобы игнорировать его.

Но это то, что я никогда не смогу объяснить Дайе. Она логична. Разумна. Умна. И она не адреналиновая наркоманка, какой, без сомнения, являюсь я. Она не получает острых ощущений от опасности.

Мне следовало бы стать каскадером или кем-то в этом роде.

— Я знаю, ты подумаешь, что я еще более безумна, чем я есть, но по крайней мере, в этом случае, я действительно чувствую, что Зед защитит меня. На самом деле, я знаю, что он защитит.

Настала очередь Дайи вздохнуть.

— Честно говоря, я в этом не сомневаюсь, Адди. Если он тот, о ком я думаю… он делает что-то хорошее в этом мире. И он явно одержим тобой в очень нездоровой манере, но, судя по всему, он не типичный преследователь, который хочет тебя убить. Я думаю, он просто очень, очень хочет быть с тобой и делает это в очень жуткой, блядь, манере.

Я смеюсь, хотя это не смешная ситуация. Это не обязательно то, над чем стоит смеяться, учитывая, что мы не знаем, повернется ли он и убьет меня, но мне от этого легче.

— Просто, пожалуйста, не забывай, что ты не знаешь этого парня, и у него могут быть не очень хорошие намерения.

Я сухо смеюсь:

— Поверь мне, я не забыла.

— Когда эта вечеринка?

Я кривлю свои накрашенные губы и медленно осматриваю себя в зеркале. На мне красное платье без бретелек, верхняя половина инкрустирована тысячами крошечных бриллиантов по всему кружевному материалу. Нижняя половина прилегает к моему телу, как вторая кожа, с большим разрезом до середины бедра. Золотые туфли на бриллиантовых ремешках украшают мои ноги, а волосы завиты в пляжные волны, ниспадающие вокруг плеч.

Это одновременно сексуально и элегантно.

Зед прислал его мне, и я чуть было не выкинула его, чтобы пойти и найти свое собственное чертово платье. Но потом мое соображение отвлеклось от меня.

И я не могла остановить себя, представляя его взгляд, когда он увидит меня в платье и туфлях, которые он выбрал для меня. Я была в ужасе от бабочек, которые вырвались на свободу в моем животе от непрекращающегося желания воплотить этот образ в жизнь.

— Сегодня вечером, — тихо сказала я, надув губы.

Что ты делаешь, Адди?

Зед заезжает за мной на классическом Мустанге. Металл сверкает в лунном свете, отражаясь от скал в небе, как будто он создан для того, чтобы его видели после заката.

Шатаясь, я спускаюсь по ступенькам крыльца. Я плотнее обхватываю свое длинное пальто, отчасти чтобы уберечься от холода, а отчасти чтобы отгородиться от тревоги, зарождающейся в моем нутре.

Я не могу сказать, есть ли у меня плохое предчувствие насчет сегодняшнего вечера или нет. Я знаю только одно: что бы ни случилось, я увижу Зеда в совершенно новом свете и узнаю о нем новые вещи. Вещи, которые могут заставить меня ненавидеть его больше… или меньше.

И последнего я боюсь больше всего.

Прежде чем я успеваю дойти до машины, дверь со стороны водителя распахивается, и из нее выходит одетая в костюм нога.

Кислород кристаллизуется в моих легких, когда Зед делает последнюю затяжку сигареты, а затем бросает ее на землю и затаптывает. Дым вырывается из его рта, когда он смотрит на меня из-под капюшона.

Господи Иисусе.

— Не надо мусорить, — хрипло говорю я, получая в ответ легкую ухмылку. Он наклоняется, подбирает окурок и кладет его в карман.

— Прости, детка, — хрипит он. — Больше такого не повторится.

Я едва могу сказать «спасибо», так как слишком очарована темным Богом передо мной.

От него просто захватывает дух. И я хотела бы обвинить холодный осенний воздух в том, что он сковал мои легкие льдом, но я знаю лучше.

Зед одет в полностью черный костюм. Каждый сантиметр ткани сшит с точностью до миллиметра его тела. Он сидит на нем безупречно, облегая его мускулистые руки, подтянутую талию и толстые бедра.

Мои колени слабеют вместе с моей решимостью.

У меня возникает безумное желание повернуться, войти обратно в дом, перегнуться через диван и позволить ему оттрахать остатки здравого смысла, который во мне еще остался.

Я хочу бредить от его члена, и, что еще хуже, я знаю, что он превзойдет все мои ожидания, если я позволю ему.

Бог?

Я даже не успеваю закончить эту мысль, как он уже идет ко мне, на его лице греховная мрачная ухмылка.

Черный костюм ничего не делает, только затемняет его ауру. Зед — это Аид, вышедший из преисподней и сеющий хаос в моей тихой маленькой жизни. Злой шрам, рассекающий его почти белый глаз, и другой почти черный глаз — сочетание, которое могло быть выковано только в аду.

Это просто чертовски несправедливо.

— Ты чертовски великолепна. — Рычит он, шагая ко мне, его блестящие ботинки отражают лунный свет. Его голос глубже, чем обычно — дымнее. Смертоноснее.

Только когда его рука поднимается к моему лицу, я замечаю в его руке единственную красную розу. Он прячет цветок за моими локонами, сдерживая улыбку.

Я задерживаю дыхание. Я чувствую себя как мышь, попавшая в ловушку, а мой хищник облизывает губы, готовый съесть меня живьем.

Прежде чем я успеваю открыть рот, он прижимается ко мне и хватает мой плащ, разрывая его и спуская с моих рук. Я задыхаюсь, потрясенная его действиями и холодом, лижущим мою кожу.

— Что за…

— Ты надела платье, которое я тебе купил. — Прерывает он, его несовпадающие глаза блуждают по всему моему телу.

Я сглатываю и бросаю на него взгляд.

— Я надела его из удобства. Я ненавижу ходить по магазинам.

Он едва признает меня — мы оба знаем, что я надела его не поэтому — и сосредотачивает свое внимание на каждом дюйме моего тела. Пламя бьется в его зрачках, а жар в его взгляде усиливается.

Мое пальто болтается в его руке, и я смотрю на него, желая, чтобы оно волшебным образом вернулось на мое тело.

На моем лбу выступает холодный пот. Я чувствую себя незащищенной, и то, как он смотрит на меня, обжигает меня изнутри.

Мне просто… чертовски неудобно сейчас.

Я выжидающе протягиваю руку.

— Ты закончил держать мое пальто в заложниках? Я замерзла.

Его глаза, наконец, возвращаются к моим. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, пробираясь к нервным окончаниям.

Боже, то, как он смотрит на меня, должно быть чертовски незаконно.

Вместо того чтобы выполнить мою просьбу, он берет мою протянутую руку в свою и внимательно осматривает ее, его брови опущены, когда он сосредотачивается.

— Какого черта ты делаешь, Зед?

Малейший изгиб его губ, и у меня мгновенно пересыхает во рту. Я никогда не смогу забыть, как легко он превращается из человека в зверя.

— Просто пытаюсь представить, какое кольцо будет лучше всего смотреться на твоем пальце. — Легкомысленно говорит он. Как будто только что не заставил мое сердце подскочить к горлу.

Сглотнув, я убираю свою руку с его.

— А что, если я не хочу его? Я бы отказалась.

Медленно, он поднимает глаза к моим, и интенсивность его взгляда заставляет меня задуматься, почему я не могу хоть раз быть сговорчивой. Это сэкономило бы время и избавило бы меня от его плавных линий, которые никогда не перестают быть неудачными. По крайней мере, не полностью.

Может быть, я просто пристрастилась к страху и возбуждению, которые он пробуждает во мне, когда смотрит на меня… вот так.

Как зверь, готовый поглотить свою добычу, мучительно медленно. И я надеюсь, что он действительно медлит. Затянет пытку быть пойманной между зубами Зеда.

Его рука медленно движется вверх по моей груди, нежно касаясь пальцами моей шеи. А затем, в одно мгновение, его рука смыкается вокруг моего горла, крепко сжимая его.

Я задыхаюсь, мои глаза расширяются, когда его губы кривятся в зловещей улыбке.

— Я могу надеть ошейник на твою красивую шею. Тогда у тебя не будет возможности отказаться. Ты просто будешь моей хорошей маленькой девочкой, которая делает все, что скажет твой хозяин. Тебе так больше нравится, детка?

— Нет, — рычу я, но на вкус это ложь. — Я тебе не принадлежу. И никогда не буду принадлежать.

Его глаза сужаются, и мое сердце падает.

— Сними мой ремень, Аделайн, — я вытаращилась на него, и когда я не сделала ни шагу, его рука сжалась. — Заставь меня попросить еще раз и посмотрим, что произойдет.

Сжав челюсти, я протягиваю руку и расстегиваю черный ремень на его талии. Я срываю его, не заботясь о том, что он сломается. Он дергается, а в ответ только ухмыляется.

Он злой.

Я протягиваю ремень между нами, словно держу мертвую змею. С ухмылкой на самодовольном лице он выхватывает его у меня и отпускает мое горло.

В тот момент, когда я делаю глубокий вдох, он обматывает ремень вокруг моей шеи, продевает его через пряжку и затягивает. Мои глаза выпучиваются, как у рыбы, металл впивается в кожу, когда ремень сжимается.

Змея не умерла — она превратилась в питона, обившегося вокруг моего горла.

Мои руки инстинктивно хватаются за пояс, но Зед отбрасывает мои руки.

— Ты можешь дышать, мышонок. Не паникуй.

Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что он прав. Я могу дышать. Только не очень хорошо.

Когда я успокаиваюсь, на глаза наворачиваются слезы, и я бросаю горячий взгляд на Зеда. Его ухмылка только расширяется.

— Думаю, этого пока хватит. — Пробормотал он, наблюдая за моим дрожащим телом. Порывы ледяного ветра, и я дрожу в ответ, мурашки разбегаются по моей обнаженной плоти.

— Теперь встань на колени.

И снова мои глаза расширяются, хотя на этот раз от возмущения.

— Ты, блядь, должно быть…

Он снова затягивает ремень, и я кашляю от напряжения. Посмотрев на него еще раз, я захлопываю рот, поднимаю платье и приседаю, убедившись, что ткань собрана на коленях и подальше от грязной земли.

Я не собираюсь портить это платье, чтобы он мог воспользоваться своей властью.

Держа в одной руке конец ремня, Зед жестом указывает на свои брюки. Рыча, я расстегиваю пуговицы и молнию, чуть не подавившись языком, когда его член вырывается на свободу.

Боже, я не думаю, что когда-нибудь привыкну к нему. Он намного больше того, что считается человеческим. Трахаться с ним просто бесчеловечно.

Задыхаясь, я даже не жду, пока он выкрикнет еще какой-нибудь приказ из своего тупого гребаного рта. Я хватаю его член и заглатываю его одним махом.

Или пытаюсь.

Я не успеваю пройти и половины пути, как он вцепляется мне в волосы, вырывая пряди из моей головы, и резко вдыхает.

— Черт, Адди. Я не со…

Да пошел он.

Борясь с его хваткой, я снова заглатываю его, смазывая языком шелковистость его члена и проводя кончиком по венам и нижней части головки.

Теперь он задыхается.

Я смотрю на него сверху, слезы все еще застилают веки, когда я вбираю его глубже. Он смотрит на меня с благословением и интенсивностью, которая делает его немного безумным.

Рыча от удовольствия, он затягивает ремень, пока мое зрение не потемнеет. Но если он думает, что это меня остановит, то он заблуждается.

Надув щеки, я сосу сильнее. Борясь с его силой, даже когда он высасывает жизнь из моих глаз.

Я обхватываю рукой ту длину, до которой не может дотянуться мой рот, даже когда чувствую, как он прорывается через барьер моего сжатого горла. Я заглатываю его так глубоко, как только возможно, а моя рука все еще не полностью покрывает его длину.

Скручивая руку, я скольжу губами по его члену и думаю о том, как хочу убить его. И пока мое зрение затуманивается, темнота лижет края, я думаю, кто умрет первым.

Один от недостатка кислорода, а другой от недостатка крови, когда я укушу его.

Он застонал еще глубже, его глаза сверкнули, прежде чем загореться ярким пламенем:

— Похоже, этот рот умеет делать больше, чем просто бесполезно угрожать.

Задыхаясь, я провожу зубами по его члену, убеждаясь, что он прочел намерение в моих глазах. Он обнажает зубы.

— Я, блядь, могу, маленькая мышка. Думаешь, я не смогу сломать тебе челюсть, прежде чем твои зубы прорвут кожу? Попробуй.

Я поддаюсь искушению. Но я ему верю. Как только мои зубы вонзятся слишком глубоко, моя челюсть окажется на земле, а шея, возможно, сломается, если он потянет за ремень достаточно сильно.

Я убеждаюсь, что он видит бунт в моих глазах. Я не вынимаю зубы, но и не пытаюсь причинить ему боль. Вместо этого я делаю совершенно противоположное тому, что он ожидает.

Я закатываю глаза к затылку, как будто только что откусила кусочек самого восхитительного десерта, который когда-либо ела, и стону вокруг его члена, вибрация проходит по всей его длине.

Он ругается, ремень немного ослабевает. Я работаю над ним сильнее, пока он не начинает глубоко рычать, звук дикий и наверняка заставляет животных в этом лесу разбегаться.

Хищник на свободе, но это я ставлю его на колени.

— Ты притворяешься, Адди, — говорит он, обращаясь ко мне. — Но не притворяйся, что твоя киска не слюнявится так же сильно, как и твой рот.

Как бы я ни хотела сказать ему, что он ошибается… я не могу. Возбуждение между моими бедрами — достаточное доказательство. Но он не может получить и это. Он не может лишить меня силы и превратить меня в лужу желания и отчаяния. Поэтому я сжимаю бедра и игнорирую потребности своего тела.

Глаза смотрят в его почти безумные глаза, рука в моих волосах сжимается до тех пор, пока я больше не могу двигаться по собственной воле. Это единственное предупреждение о том, что его контроль ослаб. Ремень снова затягивается, и моя голова остается неподвижной, пока он вводит свой член мне в горло.

Я задыхаюсь, слезы льются через веки, но это только еще больше распаляет его. Он вынимает член почти до самого кончика, а затем начинает двигать бедрами вперед, пока мой рот не набивается до отказа.

— Ты собираешься проглотить мою сперму, как хорошая маленькая девочка? — Вырывается у него.

Я не могу ни пошевелиться, ни ответить ему. Единственное, что я могу сделать, это прижаться к нему, когда он глубоко зарывается и изливается в мое горло.

— Блядь, Адди, — рычит он, заливая мой рот быстрее, чем я успеваю глотать. Его семя соскальзывает с моих губ и стекает по подбородку.

Я не могу дышать. Я не могу больше думать. Мои легкие лишены кислорода, и именно тогда, когда я думаю, что потеряю сознание, он с очередным хрипом вытаскивает член, освобождая ремень.

Я глубоко вдыхаю, кашляю и хриплю, пытаясь восстановить все, что потеряла. Воздух. Мораль. Даже часть моих волос.

Но я не потеряла свое чертово достоинство. Не тогда, когда я взяла ситуацию под контроль. Это было на моих условиях, а не на его.

Фыркнув, я вытерла рот и поблагодарила Бога, что на мне была помада, на которую уйдет ведро масла, чтобы даже размазать. Я встаю и вытираю нижнюю часть глаз, очищая их от туши и подводки, пока он укладывает себя обратно и застегивает ремень на талии.

Затем я поправляю платье, снимаю розу с волос и прохожу мимо него, выхватывая пальто из его рук и проверяя его на ходу.

Его мрачная усмешка следует за мной, но каким-то образом его длинные ноги успевают съесть пространство быстрее. Он опережает меня до машины и открывает дверь с забавной ухмылкой на лице.

— Твоя колесница ждет, детка, — говорит он, его тон низкий и греховный.

О, каким прекрасным джентльменом ты притворяешься.

Я с усмешкой смотрю на него, проскальзывая внутрь, не желая смущаться. Дверь захлопывается, и меня окутывает запах Зеда. Кожа, специи и нотки дыма.

Весь салон машины отделан черной, мягкой, как масло, кожей. Но от чего я теряю дар речи, так это от гаджетов, украшающих его машину. Здесь так много переключателей, экранов — ноутбук? — и так далее, что я даже не знаю, на что, черт возьми, смотрю.

Когда он опускается на свое место и подает машину вперед, я прижимаюсь к двери. Мы погружаемся в тягучее молчание. Оно не обязательно неловкое, но напряженное. Заряженное. Сексуальное напряжение в машине пальцами проводит по моей плоти и поднимает мурашки на коже, как зомби из могилы.

То, что произошло снаружи, было похоже на прелюдию к чему-то, что я не уверена, что переживу. Я вдыхаю статический воздух, и мне кажется, что с каждым вдохом я раздвигаю предметы одежды, только что из сушилки.

— Как далеко это? — спрашиваю я, мой голос хриплый и грубый. Мое горло будет болеть несколько дней.

Он смотрит на меня, его рука крепко сжимает руль. Я никогда не знала, что сам процесс управления автомобилем может выглядеть настолько порнографично.

— Двадцать минут, если движение будет нормальным.

— Думаю, сейчас самое время объяснить, что все это значит. Чем ты вообще зарабатываешь на жизнь? — спрашиваю я, разговор с Дайей еще свеж в моей памяти.

— Я взламываю правительственные и военные базы данных и разоблачаю преступления против человечества. Я также занимаюсь более личными делами и проникаю в жизнь чиновников, которые доказали свою коррумпированность или зло.

Мой рот открывается, но из него не вырывается ни звука.

О, черт.

— Ты — Z.

Улыбка расширяется:

— Наконец-то ты догадалась. Это тебе Дайя сказала?

Мои глаза выпучиваются.

— Ты знаешь ее? — недоверчиво спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Она одна из сотен тех, кто работает в моей организации, — просто объясняет он. — Я не знаю ее лично. И уж точно никогда не встречался и не разговаривал с ней. Но я знаю всех, кто работает на меня.

Я качаю головой, ошеломленная.

— Ты ее босс?

— Наверное, можно сказать и так. Я создал свою организацию с нуля, и когда она стала достаточно большой, я взял на работу много людей. У них есть свои задачи и люди, которым они подчиняются. Но у всех нас одна цель.

— И какая же?

— Вернуть девочек домой.

Моя грудь сжимается, и у меня внезапно возникает желание… не знаю, сделать что-нибудь. Я не знаю, что я чувствую — для начала, полное недоумение.

Я поворачиваю голову и смотрю в окно, обдумывая его слова. Он откровенен, но у меня такое чувство, что он все еще сдерживается.

— Значит, вы помогаете спасать детей и женщин от секс-торговли. — Заключаю я. Хотя это не похоже на ложь, просто это кажется слишком… простым.

— Да, — подтверждает он. — Я выполняю свою работу на стороне, чтобы приносить средства для поддержки организации. К счастью, это то, что позволяет мне, моим сотрудникам и каждому выжившему, которого мы спасаем, жить безбедно. Но это не единственное, чем мы занимаемся. Правительство использует население в своих интересах не только для того, чтобы красть детей. Порабощение детей и женщин — это только моя основная задача.

— Хорошо, — говорю я медленно, стараясь игнорировать трепетание в животе. — В чем именно замешан Марк?

Он вздыхает, крепче сжимая пальцы на руле.

— Он совершил садистский ритуал над ребенком. Что-то вроде жертвоприношения. Кто-то записал и слил видео, как это происходило, и еще одно только что просочилось.

Я сморщилась, закрыв глаза от боли в груди. Как кто-то мог сделать что-то настолько мерзкое?

— А Дайя знает о том, что происходит с Марком?

— Нет. Ритуалы и участие Марка держатся в секрете. Я не готов раскрыть это, пока не уничтожу их. Это то, с чем я справляюсь в основном сам.

Я киваю, понимая подтекст. Не говори Дайе.

— Так вот почему ты под другим псевдонимом. Почему бы не назвать меня другим именем?

— Потому что ты обычный гражданин, и узнать, кто ты на самом деле, было бы так невероятно просто, что это почти смешно. А вот меня — не очень. — Отвечает он, снова ухмыляясь в мою сторону.

Ух. Высокомерие.

Его лицо становится серьезным.

— Вот почему я не хотел тебя впутывать. Но, боюсь, Марк уже обратил на тебя внимание, и я бы предпочел, чтобы ты была рядом со мной. По крайней мере, так я буду знать, что ты в безопасности.

Я поворачиваюсь к нему лицом, пристально разглядывая его. Он расслабился в своем кресле, его длинные ноги расставлены, одна рука перекинута через руль, а другая лежит на подлокотнике между нами.

Я заставляю себя сосредоточиться и не обращать внимания на то, как сжимается моя грудь от одного его взгляда.

То, что солнце красивое, не означает, что на него не опасно смотреть, Адди.

— Я верю, что ты защитишь меня от Марка, но кто защитит меня от тебя?

Его взгляд охватывает все мое тело, а глаза пылают собственничеством.

— Тот, кто попытается, в итоге умрет.

Мои глаза сужаются.

— Как ты можешь работать над спасением женщин и при этом активно преследовать другую? — Я бросаю вызов, вздергивая бровь.

У него хватает наглости выглядеть забавным. Я понятия не имею, что может быть смешного в преследовании кого-то.

— Я никогда никого не преследовал до тебя, — просто говорит он. — По крайней мере, за пределами моей работы. И уж точно не в романтических целях.

Я делаю лицо, которое полно недоверия.

— Это должно заставить меня почувствовать себя особенной?

Медленная, злая ухмылка скользит по его лицу, не беспокоясь о моем все более жгучем взгляде.

— Я бы не возражал, если бы это было так.

Я хочу дать ему пощечину. Но этому засранцу, вероятно, это понравится, и он повернется и даст мне пощечину в ответ. И моему тупоголовому «я» это тоже, наверное, понравится.

Я ебанутая на всю голову. И иметь дело с этим человеком — нахождение за гранью стресса. Это просто не может быть хорошо для моей кожи.

Насмехаясь, я отворачиваюсь в окно и провожу остаток пути в напряженной тишине. Атмосфера только ухудшилась, и я не могу сказать, потому ли это, что я теперь знаю, что он какой-то мститель, спасающий детей и женщин от злых людей, или потому, что он признался, что превращается в психопата только ради меня. Тем не менее, обе перспективы изменили то, как я смотрю на него.

Последнее ни в коем случае не должно, учитывая, что пять минут назад он только что засунул свой член мне в горло, пока душил меня ремнем.

Но это, блядь, так.

Глава 24

Манипулятор

— Есть ли что-нибудь, что мне нужно знать, прежде чем ты приведешь меня в яму со змеями? — спрашиваю я, когда Зед подъезжает к парковке.

Парковка у их собственного чертова дома. Это дерьмо должно быть незаконным.

— Здесь меня зовут Зак Фортрайт. Я миллионер-самоучка, у меня своя компания по веб-дизайну. Мы живем вместе в поместье Парсонс и являемся счастливой парой, но я подглядываю за тобой и хожу в клубы для джентльменов без твоего ведома.

Мои глаза метнулись к его глазам. Он ходит в клубы для джентльменов? В те клубы, где мужчинам предлагают женщин на блюдечке с голубой каемочкой? Богатые люди.

Клубы джентльменов, в которых работают продажные садисты. Кто знает, что происходит в этих местах с бедными женщинами?

Почувствовав мои мысли, он ухмыляется.

— Прежде чем ты осудишь меня, я не делал и никогда не буду делать то, что они там предлагают, и в конце концов я выведу всех этих девушек на чистую воду. Но они об этом не знают. Не ревнуй, маленькая мышка. Никто и никогда не сможет заставить мой член стать твердым, кроме тебя.

Героизм борется с его неосторожным предположением. Часть меня хочет растаять, а другая застывает в граните от того, что меня обвиняют в подобном.

Я закатываю глаза.

— Я не ревную, — огрызаюсь я. — А мне кажется, что у тебя просто ректальная дисфункция.

Он сдерживает ухмылку, в его глазах сверкает знающий взгляд. Его голос становится глубже, когда он лениво произносит:

— Продолжай в том же духе, и ты подавишься этими словами, когда мой член снова заполнит твое горло. Все прохожие будут видеть, как я трахаю твой грязный маленький ротик, и в этом доме не будет ни одного человека, который бы не знал об этом, когда я закончу.

Я насмехаюсь, отворачивая голову от него. Только чтобы скрыть румянец, который я чувствую, ползущий по моим щекам, и острое возбуждение, бегущее по нервам вниз по моему позвоночнику. Я все еще чувствую призрачный звон металла от пряжки его ремня на моей шее, и я знаю с абсолютной уверенностью, что Зед выполнит свою угрозу, если я надавлю.

Придурок.

Он продолжает, как будто только что не подал мне самую восхитительную угрозу, которую я когда-либо слышала.

— Не говори о своей личной жизни. Все равно для тебя это ничего не значит. Ты здесь, чтобы получить информацию о Джиджи, и это достаточный стимул.

— Стимул? — перебиваю я, поворачивая голову назад к нему.

— Ты идешь в яму со змеями, потому что Марк нашел что-то, что тебе дорого, и держит это над твоей головой. — Прямо объясняет Зед. Я захлопываю рот, раскаиваясь и немного волнуясь. — Если он узнает что-то еще, что тебя волнует, это будет то, что он использует в своих интересах, если ему дадут шанс.

Мой рот снова открывается.

— Но не волнуйся, — говорит он, вклиниваясь прежде, чем я успеваю потребовать, чтобы он отвез меня домой. — Я сдеру его кожу с тела прежде, чем он успеет подумать о том, чтобы причинить тебе вред.

С этими словами он открывает дверь, выходит из машины и бросает ключи ожидающему парковщику, решительно закрывает дверь и пресекает все вопросы, которые были у меня на кончике языка.

Для начала, могу ли я теперь пойти домой?

Я спрашиваю себя, стоит ли раскрытие убийства Джиджи того, чтобы связываться с опасными людьми. Но уже слишком поздно. Я здесь, и я твердо намерена получить ответы хотя бы на несколько своих вопросов, прежде чем Зед заберет меня домой.

У меня такое чувство, что сегодня я вверяю в руки Зеда не только свою безопасность, но и свою жизнь.

Потому что я вхожу в дом, принадлежащий злому человеку, и мне не нужно, чтобы Зед объяснял мне все это.

Зед открывает мою дверь и протягивает мне руку, чтобы я ухватилась за нее, когда я выскальзываю из машины. От его руки, держащей мою, исходит электричество, и все, чего я действительно хочу, это направить его руки к другим частям моего тела.

Я втягиваю ледяной воздух, холод успокаивает мои внутренности и дает мне достаточно ясности, чтобы сосредоточиться на всем остальном, кроме властного мужчины рядом со мной.

Дом Марка показной. Массивное белое чудовище с пятью огромными колоннами и миллионом окон. На мой взгляд, дом уродлив, типичен и откровенно скучен.

Внутри еще хуже. Я вхожу в большой, широкий коридор, по обеим сторонам которого стоят рамки с фотографиями тех, кто, как я предполагаю, является семьей Марка. Мои каблуки щелкают по плитке цвета слоновой кости, и я не могу отделаться от мысли, что она станет коричневой после всех ботинок, которые будут по ней ходить.

Дворецкий ведет нас по коридору, мимо полностью белой кухни, в бальный зал.

Настоящий, блядь, бальный зал.

Такой, какие показывают в фильмах 1800-х годов, когда поиск будущего мужа или жены зависел от посещения бала.

Три массивные люстры свисают с золотого потолка, между каждым светильником — арки из искусно вырезанного дерева. Пол сверкающего цвета слоновой кости, маленькие блики от люстр почти ослепляют меня. Это как смотреть на чертово солнце.

— Убери эту гримасу со своего лица. — Пробормотал Зед рядом со мной. Только когда он говорит, я понимаю, что мое лицо исказилось в гримасе отвращения.

Не потому, что это место уродливое, а потому, что оно такое чертовски… претенциозное и кричащее. Мне не нужно видеть остальную часть дома, чтобы понять, что это место кричит: посмотрите на меня, у меня есть газиллион долларов, и я не намерен делиться этим богатством с миллионами голодающих семей по всему миру.

Но что я знаю? Я всегда задавалась вопросом, позволено ли людям, у которых есть деньги, накормить все население планеты. Все правительства коррумпированы. Может быть, если ты пытаешься спасти мир и активно воруешь деньги из карманов богатых, то однажды проснешься мертвым.

Я разглаживаю лицо, надеваю маску пустоты, оглядывая сотни людей, заполнивших бальный зал. Все одеты по высшему разряду, гости — от молодых взрослых до людей, которые выглядят так, будто находятся на смертном одре.

Зед протягивает мне свой локоть, и каждый сигнал в моем мозгу говорит мне, что я должна отклонить эту просьбу. Но это говорит гордость, а я не в том положении, чтобы позволить гордости взять верх над собой. Мне неприятно это признавать, но я сильнее привязалась к Зеду.

Нехотя я ухватилась за его локоть и прислонилась к его боку. Это похоже на то, как руки разглаживают мокрую глину. Не смотря на изломы в наших телах, мы идеально подходим друг к другу.

Уф.

В течение следующего часа мы слоняемся по бальному залу, разговариваем со случайными людьми, многие из которых знакомы мне по новостям, спорим о законопроектах и законах, которые обычно ничего не дают, только еще больше расплющивают американцев под своими пальцами.

Зед очарователен, его поведение спокойное и немного сдержанное, но ему все равно удается привлечь людей, пока они не начинают ловить каждое его слово.

Большинство их взглядов задерживается на его шрамах. Вопросы на кончике языка, которые никогда не увидят свет. Можно подумать, что это потому, что вопрос задан невежливо, но на самом деле это потому, что Зед носит с собой запугивание, как женщина дизайнерскую сумочку.

Несмотря на это, на него можно смотреть, когда он работает в комнате, завоевывая доверие и интерес этих людей в считанные минуты.

Я понятия не имею, кто вовлечен в миссию Зеда, а кто нет, но он смотрит на каждого из этих людей так, будто точно знает, кто они такие и всю историю их жизни. Может быть, именно поэтому он так глубоко втягивает их в себя — он заставляет их чувствовать себя так, будто они знают друг друга много лет.

Я, с другой стороны, не являюсь естественной. Социальная тревога лижет мои нервы, заставляя сердце биться гораздо чаще, чем обычно. Я улыбаюсь незнакомцам и смеюсь над всем, что они говорят, делая то, что у меня получается лучше всего, — манипулирую эмоциями людей с помощью своих слов. Я делаю вид, что все они заядлые читатели, а слова, которые я произношу, печатаются на чистых листах бумаги, чтобы их жадные глаза могли их поглотить.

Каким-то образом это работает до дискомфорта: все их глаза прикованы ко мне, когда я отвечаю на их вопросы о своей карьере. Я прислушиваюсь к совету Зеда и рассказываю обо всем туманно и поверхностно, но нахожу красивые слова, чтобы моя жизнь казалась интереснее, чем она есть. Даже Зед, похоже, с трудом отводит взгляд, и эта мысль придает мне немного уверенности.

Но внутри у меня такое чувство, будто мой желудок — это черная дыра, сжимающая мои внутренности, как свернутый лист бумаги.

Несколько раз в течение часа Зед обхватывает меня за талию и сжимает руку, его хватка крепкая и успокаивающая. Эти небольшие прикосновения становятся якорями, выравнивают мою голову и напоминают мне, что я не одна.

Марк словно появляется из воздуха, присоединяясь к двум парам, собравшимся вокруг Зеда, и слушая его рассказ о каком-то взаимодействии, которое у него было с другим сенатором. Полагаю, история должна быть смешной, поскольку обе пары смеются, но я едва могу переварить ни единого слова из того, что он говорит.

— Зак! Аделайн! Я так рад видеть вас — Громко объявляет Марк, прерывая рассказ Зеда. Кажется, он ничуть не обеспокоен. У меня такое чувство, что эта история была полностью придуманна.

Похоже, я не единственная, кто умеет врать.

— Марк! — радостно кричу я, как будто лицо этого человека доставляет мне хоть какое-то удовольствие. Он съедает его, пожимает руку Зеду и тепло обнимает меня.

Или то, что должно быть теплым. Это похоже на объятия хладнокровной рептилии.

Рядом с Марком должно быть его жена. Пожилая женщина с красивыми рыжими волосами цвета спелой вишни, красной помадой и черным платьем, которое, кажется, висит на ее хрупком теле.

Она растягивает губы в красивой улыбке, когда Марк представляет ее нам с Зедом. Меня раздражает то, что он не называет ее имени, а просто говорит «моя жена». Как будто она всего лишь собственность, а не человек со своей собственной, мать ее, личностью вне брака с этим жалким человеком.

— Приятно познакомиться, Аделайн. Я Клэр. — Говорит она, сжимая мою руку в легком рукопожатии. Она представляет Зеда, и дьявол делает еще один шаг вперед и целует ее руку, притягивая ее взгляд к себе.

Это ни в коем случае не было чувственным. Но что-то в этом было успокаивающее, как будто он давал ей обещание, в котором она даже не подозревала, что нуждается.

Улыбка Клэр дрогнула, и она осторожно выдернула руку из хватки Зеда. Никто, кроме моей тени и меня, кажется, не заметил, как ее рука сжалась в кулак, чтобы унять дрожь.

Она нервничает. Напугана. И каким бы ни был тот момент с Зедом, он потряс ее.

Не нужно быть гением, чтобы понять, что эта женщина подверглась насилию. Мой взгляд неуловимо ищет синяки, но высокий воротник, длинные рукава и длинное платье скрывают ее тело. Это красивое платье, но оно явно создано для того, чтобы скрыть синяки, которые, я уверена, красуются на ее коже под шелковистой тканью.

Остальные пары отходят в сторону, чувствуя, что Марк теперь ожидает приватной беседы.

— Мне нужно встретить еще несколько гостей, но, пожалуйста, я настаиваю, чтобы вы встретились со мной в моем кабинете примерно через час и выпили со мной. Мой дворецкий, Марион, будет рад показать вам дорогу, когда придет время.

Зед улыбается, выглядя расслабленным. Возможно, это потому, что я познакомилась с монстром, поселившимся между его костями, но я чувствую намерение под его напускной непринужденностью.

— Конечно, с удовольствием. — Спокойно отвечает Зед.

— Отлично! — взрывается Марк, широко улыбаясь. — И Аделайна, я с нетерпением жду возможности поговорить с тобой о твоей прабабушке.

Он улыбается в последний раз, бросая на меня томительный взгляд, прежде чем уйти с Клэр под ручку.

Зед не ошибся. Этот человек определенно использует единственную мою слабость — раскрытие убийства Джиджи. И что-то подсказывает мне, что он собирается подвешивать информацию над моей головой, пока не получит все, что хочет.

Проблема в том, что я не знаю, что ему от меня нужно. Но что бы это ни было, у меня в глубине души есть ощущение, что это может привести к концу моей жизни.

Глава 25

Тень

Если я еще хоть минуту проведу в этом душном бальном зале, то начну стрелять в людей, просто чтобы снять напряжение. В этой комнате полно голов, которые я не прочь пробить пулей.

Адди стоит рядом со мной, ее крошечная ладошка вцепилась в мою руку так, будто от этого зависит ее жизнь.

Это чертовски затягивает.

— Давай уйдем отсюда. — Шепчу я ей на ухо. Ее сладкий жасминовый запах доносится с её ключицы, и мне приходится стиснуть зубы от желания откусить кусочек.

В памяти всплывают ее колени, красная роза в волосах, когда она отсасывала мне, с ремнем на изящной шее… черт.

Рычание вырывается наружу, и мне стоит огромных усилий сдержать довольную ухмылку, когда я чувствую, как она дрожит.

Ее реакция сильнее наркотика. Это сводит меня с ума, и потребность обхватить рукой ее горло и трахать ее, пока никто из нас не сможет дышать, просто непреодолима.

Эта женщина собирается превратить меня в животное.

Ее голова поворачивается ко мне, ее брови сжимаются в замешательстве и, похоже, в гневе. Вероятно, она думает, что я намерен полностью покинуть это место и лишить ее возможности получить информацию о ее прабабушке.

— Успокойся, милая, маленькая мышка. Я просто имел в виду эту комнату.

Она расслабляется, ее плечи опускаются на дюйм.

Само собой разумеется, что все гости должны оставаться в бальном зале. Но если бы я придерживался правил и законов, я бы не был там, где сейчас нахожусь.

В доме сенатора с девушкой, которая не должна хотеть меня.

Я хватаю ее за руку, наслаждаясь ощущением ее кожи на своей, пока веду ее из комнаты. Я жду, пока все взгляды не отвернутся от нас, и проскальзываю в дверь и выхожу в большой коридор.

Сейчас самое время обыскать дом, посмотреть, что я могу обнаружить в безопасном месте педофила. Но из эгоистических побуждений я хочу немного ослабить нарастающее напряжение, нахлынувшее на плечи Адди.

Пока что она ведет себя просто потрясающе. Несмотря на очевидные нервы, ей удалось заставить влюбиться в себя каждого человека в этой комнате. Если уж на то пошло, ее застенчивая, невинная манера поведения и обходительные слова — это ежедневная доза таблеток, которые эти люди принимают по рецепту, чтобы оставаться в здравом уме.

Она меня в равной степени впечатляет и возмущает. Потому что все, что этой женщине удалось сделать, это заставить этих людей захотеть увидеть ее снова. А это последнее, чего мы оба хотим.

Я достаю свой телефон и быстро отправляю сообщение Джею, прося его позаботиться о камерах наблюдения. Я заметил десятки, только у входа в бальный зал, и я уверен, что у Марка есть команда, которая активно следит за тем, чтобы никто не делал того, что мы делаем сейчас.

Марк немедленно получит сигнал тревоги, и нас поймают еще до того, как мы получим шанс повеселиться.

Джей подтверждает, что камеры установлены, и мы с Адди уходим. Ее каблуки щелкают по кафельному полу, пока мы пробираемся по лабиринту коридоров и комнат.

Время от времени я открываю двери и заглядываю внутрь, но ничего интересного не нахожу. Это происходит до тех пор, пока мы не оказываемся где-то достаточно далеко, чтобы шум из бального зала больше не проникал сквозь стены.

В конце другого коридора находятся широкие двойные двери, вишневое дерево выделяется на фоне стен цвета шампанского.

Я направляюсь к дверям, Адди едва поспевает за мной.

— Зед, мы не должны красться. У нас будут неприятности, — умоляет она, оглядываясь, как будто кто-то идет за ней по пятам. Она говорит это уже в пятый раз с тех пор, как мы покинули бальный зал, но ее глаза расширены от волнения.

Она не обманывает меня, когда показывает свое возбуждение. Она напугана. Нервничает. И от этого чувства ее киска становится влажной.

Девушка возбуждается от страха. В тот момент, когда я понял, что ее возбуждает ужас, который я внушаю ей, у меня не было ни единого шанса отпустить ее. Она была создана для меня.

— Шшш, детка, — шепчу я, заглушая ее слабые протесты. Ее рот звучно закрывается, и на этот раз я не пытаюсь сдержать улыбку.

Слишком легко.

Я осторожно открываю двери и просовываю голову внутрь, чтобы осмотреться. Моим глазам требуется мгновение, чтобы адаптироваться, но моя улыбка расширяется, когда я хорошо вижу затемненную комнату.

Я оглядываюсь на Адди, позволяя ей увидеть мою ехидную ухмылку. Ее глаза округляются, и на ее остром маленьком язычке зарождается очередной протест.

Затащив ее внутрь, я быстро закрыл за ней дверь и позволил ей осмотреть комнату, снова заставив ее замолчать.

Кинотеатр.

Десять рядов удобных красных кресел вдоль стен, а перед ними — массивный экран, боковые стороны которого загибаются к прилегающим стенам, чтобы заполнить периферийное зрение зрителя. Создается эффект, что вы находитесь внутри фильма, и я знаю, какой фильм нужно смотреть.

Я обращаю внимание на обитые стены и плотно закрывающиеся двери. Эта комната звуконепроницаема, и у меня почти слабые колени от того, насколько идеальной оказывается эта ночь.

— Зед, что бы ты ни планировал… — ее голос прерывается, когда я подхожу к проектору в задней части комнаты.

Там есть экран, на котором показаны элементы управления проектором, а также тысячи вариантов фильмов для просмотра. Некоторые из них еще даже не вышли в прокат.

Я выбираю последний фильм ужасов, который выйдет через пару месяцев. Это значит, что Адди его еще не видела, и впечатления будут совершенно новыми.

Надеюсь, он будет хорошим и произведет нужный эффект, которого я ищу.

— Зед, нам не стоит здесь находиться. — Говорит она, отступая к двери.

Я усмехаюсь.

— Всегда следуешь правилам, — замечаю я, возившись с кнопками на экране. — Скажи мне, маленькая мышка, ты близка со своим отцом?

Она фыркает.

— Почему ты вообще об этом спрашиваешь?

— Твой отец — адвокат, не так ли? Он следит за соблюдением правил. Я полагаю, что желание следовать правилам ты получила от него, нет?

Она насмехается:

— Нет. Я научилась этому не у него.

Я делаю паузу и оглядываюсь через плечо, одаривая ее лукавой улыбкой.

— Значит, у тебя проблемы с отцом?

— У меня нет проблем с отцом, — огрызается она. — То есть, на самом деле нет. Мой отец всегда как бы просто… был рядом. Моя мать была такой сильной, что он обычно исчезал на заднем плане. — Она заканчивает с еще одним придыханием, выглядя все более неловко.

— Ну, если ты не знала раньше, то теперь знаешь. — Говорю я, моя улыбка растет, когда я вижу, как на ее щеках появляется красивый румянец.

Ее глаза округляются, а рот опускается в шоке. Я хочу снова засунуть в нее свой член, только чтобы дать ему лучшее применение. Ее навыки в этой области очень отточены.

И мысль о том, как она совершенствовала эти навыки, на краткий миг делает меня убийцей.

— Ты хочешь сказать, что ты мой папа? — недоверчиво произносит она, возвращая мое внимание к себе.

— Именно так, детка. А ты моя хорошая маленькая девочка. — Промурлыкал я, проводя языком по нижней губе и глядя на нее как… черт. Какие вещи я хочу сделать с этой женщиной. Вещи, которые показали бы ей, насколько безумным я могу быть.

— Я не такая. — Шипит она, хотя протест ее слаб.

Оставив на время фильм, я иду к ней, наслаждаясь тем, как она отшатывается от меня и врезается в стену. Если бы у нее была сила, она бы сожгла меня дотла от жара своего взгляда. Хорошо, что она еще не осознает, какой силой обладает на самом деле.

Я не прекращаю преследовать ее, пока мое тело не прижимается к ее телу, наслаждаясь ощущением ее сосков, прорезающих тонкое платье.

Наблюдать за тем, как она стояла передо мной на коленях, сосала мой член так, словно от этого зависела ее жизнь, но при этом была чертовски зла — самое великолепное зрелище, которое я когда-либо видел.

В тот момент она хотела вернуть свою власть, и я был более чем счастлив показать ей, что она никогда ее не теряла. Эта прекрасная женщина держит мою жизнь на ладони, она просто не способна видеть это таким образом.

Единственный, кто действительно в опасности — это я.

— Нет? — шепчу я. Я наклоняю ее подбородок вверх, мягко касаясь губами ее губ. От резкого вдоха мой член упирается в брюки. — Если бы ты была моей маленькой девочкой, я бы боготворил каждый дюйм твоего тела до тех пор, пока наши души будут привязаны к этой земле. Мой язык не оставит нетронутой ни одну твою часть. — Я покусываю ее нижнюю губу, вырывая хныканье из ее горла. — Неиспробованная, — бормочу я, мой язык выныривает и скользит вдоль шва ее губ.

Моя рука скользит вверх, чтобы обхватить ее изящное горло, и я не могу сдержать глубокий рык. Мои пальцы почти полностью обхватывают ее шею.

Я мог бы сломать ее так легко. Убить ее. Оставить свой след языком и зубами.

— Если бы ты была моей маленькой девочкой, — дышу я, желание становится опасно высоким. — Твоя сладкая маленькая киска была бы так полна мной, ты забыла бы, что значит чувствовать пустоту. Я был бы внутри тебя так глубоко, что тебе пришлось бы вырезать меня.

Затем я обнажаю зубы, сжимая ее горло, пока ее лицо не розовеет, пораженное мыслью о том, что она пытается сделать что-то настолько бесполезное.

— Ты истечешь кровью прежде, чем это произойдет.

— Я бы сделала это, — прохрипела она. Я ослабляю руку настолько, чтобы дать ей возможность продолжить. — Я бы взяла нож и срезала каждый дюйм кожи своего тела. Чтобы ничего не осталось от твоего прикосновения.

Я поднимаю бровь и стону от удовольствия, одновременно возбужденный и рассерженный ее дерзостью.

— Это мы еще посмотрим… — я наклоняюсь, чтобы мои губы коснулись раковины ее уха. — Маленькая девочка. — Заканчиваю я шепотом.

Схватив Адди за руку, я подтащил ее к сенсорному экрану, чтобы нажать на кнопку воспроизведения фильма, а затем занял место в середине первого ряда, заставив ее сесть ко мне на колени.

Она попыталась сесть на два места ниже меня, но это вызвало у меня лишь глубокий смех. Нецензурные выражения полились из ее рта за те пять секунд, которые потребовались, чтобы прижать ее маленькое тело к моему.

В объемном звуке раздаются вступительные титры, и Адди прижимается ко мне. Я крепко обхватываю ее за талию и двигаю назад, пока она не прижимается ко мне. Ее упругая попка приятно прижимается к моему напряженному члену, и как только она чувствует, насколько я тверд, она напрягается.

— Зед, — предупреждает она, задыхаясь, хотя эффект теряется для нас обоих.

Я молчу, позволяя ей медленно расслабиться на мне, пока идет фильм. Несмотря на расслабление мышц, она все еще на взводе. Я готов поспорить на что угодно, что сейчас она под кайфом от эндорфинов, вызванных страхом быть пойманной, только что состоявшимся разговором и фильмом.

Начальная сцена уже жуткая, она сразу задает тон. Адди извивается в моих руках, ее бедра крепко сжаты.

Проходит двадцать минут, фильм становится все страшнее. Я не обращаю на это внимания — все внимание направлено на Адди.

Ее расширенные глаза прикованы к экрану, ее дыхание участилось, а сердце колотится в груди. При первом же испуге она вскрикивает, едва не выпрыгивая из собственной кожи.

Под мерцающим светом я наблюдаю, как ее кожа краснеет от желания, а на линии волос выступает маленькая бисеринка пота.

— Ты вообще смотришь? — спрашивает она, ее голос на октаву выше шепота.

— Да, — пробормотал я, мой голос стал глубже и хриплым от потребности.

Ее дыхание сбивается, и ее глаза медленно опускаются к моим. Эти розовые губы приоткрыты, и она смотрит на меня с безудержным жаром.

Скользя языком по нижней губе, я жду, пока ее взгляд не зацепится за этот акт, прежде чем сжать в кулак мягкую ткань ее платья и поднять его вверх, пока оно не сомкнется вокруг ее бедер.

— Прекрати. — Говорит она, но я не слушаю. Она отмахивается от меня, но эти крошечные ручки не сравнятся с моими.

Со злым умыслом я просовываю обе руки в складки ее бедер и рывком раздвигаю их.

Ее руки бросаются к моим предплечьям и крепко хватают, пытаясь остановить меня. Но она не сопротивляется, даже когда я развожу ее бедра так далеко друг от друга, что каждая нога опирается на оба стула рядом с нами.

— Что ты делаешь? — задыхается она, с трепетом глядя на мои ползущие руки. Я поднимаю одну из них, чтобы схватить ее за челюсть и прижать ее лицо к экрану.

— Смотри фильм, — рычу я.

Существо из фильма выскакивает, отвлекая внимание Адди настолько, что снова пугает ее. Раздается испуганный крик, когда она отстраняется от экрана и еще сильнее прижимается ко мне.

Я стону, чувствуя, как ее задница впивается в мой член, почти ослепляя меня от удовольствия и потребности.

Кончики моих пальцев скользят по ее кремовому бедру, заставляя ее двигаться против моего прикосновения с беспокойным желанием. Жуткая музыка из фильма нарастает, заставляя ее сердцебиение участиться до опасного уровня, как будто человека преследует нечто из ваших худших кошмаров.

— Зед, — произносит она, задыхаясь, отчаянно желая чего-то, чему она не в состоянии дать название.

Я опускаю взгляд вниз, сдерживая стон, когда вижу, что она голая.

— Это может плохо для тебя закончиться, — говорю я.

Она напрягается.

— Почему?

— Моя сперма будет течь по твоим ногам, когда мы закончим, — хмыкаю я. — Как скандально.

— Я бы предпочла иметь мокрые бедра, а не линии трусиков в таком платье.

Мои пальцы нежно касаются ее складок, наслаждаясь тем, как возбуждение собирается на моих пальцах. Я сохраняю легкость прикосновений, лишая ее возможности получить истинное удовольствие.

— Зед, — выдохнула она, ее голос стал более сильным и требовательным. Я улыбаюсь, не желая уступать.

— Ты смотришь фильм, Аделайн? — спрашиваю я резко. — Не заставляй меня повторять.

Ее глаза переходят на экран, еще один вздох вырывается из ее накрашенных губ, когда существо жестоко расправляется с человеком.

Ее киска пульсирует, соки вытекают из ее щели и попадают на мои пальцы. Я стону, борясь с желанием погрузить пальцы в глубины ее киски и почувствовать, как она кончает на меня.

Мой язык выныривает, лижет ее шею и вдыхает аромат жасмина. Я чувствую соленоватый вкус тонкого слоя пота, покрывающего ее кожу.

Она такая чертовски вкусная. Мой рот наполняется желанием полакомиться возбуждением, пропитавшим мою руку. Я отказываю себе в удовольствии, держа руку приклеенной к ее плачущей маленькой киске.

Поддавшись ее безмолвной мольбе, я провожу подушечкой среднего пальца по ее клитору, оказывая на него достаточное давление, чтобы она откинула голову назад от блаженства.

На этот раз, когда она шепчет мое имя, она полна удовольствия.

Крик из фильма пугает ее, и она снова вскидывает голову.

— Кто-нибудь может войти, — прохрипела она, а мои ласки были ровными и твердыми. Когда я сжимаю ее чувствительный клитор между пальцами, ее глаза пересекаются, и сексуальный стон вырывается из ее приоткрытых губ.

— Это делает твою киску влажной? — умоляю я, продолжая теребить ее клитор пальцем. — Знание того, что кто-то может войти в любую секунду и увидеть, как ты раскрываешься для меня, возбуждает тебя?

Она качает головой, отрицая правду так же сильно, как она отрицает то, как сильно она хочет меня.

— Страх быть пойманной с моими пальцами глубоко в твоей киске, — Я делаю паузу, чтобы доказать свою точку зрения, погружая средний палец в нее и издавая резкий крик. — Это заставляет тебя так сильно хотеть кончить, не так ли?

Я добавляю второй палец, трахая ее быстрыми жесткими ударами. Ее дыхание учащается, а стоны усиливаются по мере того, как она приближается к оргазму.

Мой взгляд мечется туда-сюда между тем, что делают с ней мои пальцы, и ее лицом. Она уже давно опустила глаза на мою руку, снова игнорируя мои приказы.

В середине удара я убираю пальцы и хватаю ее лицо другой рукой, грубо сжимая ее челюсть в своем захвате. Она плачет, плачет и от потери, и от боли, пронизывающей ее лицо.

Я наношу один быстрый, резкий шлепок по ее киске, наслаждаясь изумленным криком боли, который вырвался из ее губ.

— Что. Я. Сказал? — ее грудь вздымается, а бедра бьются о воздух, отчаянно желая почувствовать, как мои пальцы снова наполняют ее.

— Смотреть фильм. — Отвечает она, засасывая губу между зубами, пока ее остекленевшие глаза снова фокусируются на экране.

— Ты смотрела? — рычу я, отказываясь прикасаться к ее нуждающейся киске.

— Я… нет. Мне жаль, — тихо говорит она, между ее бровей образуется глубокая складка. Ее извинения не укладываются в голове, поэтому, чтобы развеять отрезвляющие мысли, я снова погружаю пальцы в нее.

Раздается протяжный стон, но ее глаза остаются приклеенными к экрану.

— Хорошая девочка, — хвалю я, чувствуя, как она сжимается вокруг моих пальцев. — Если я поймаю тебя на непослушании еще раз, ты не сможешь кончить. Ты поняла?

Она кивает, движение прерывистое и напряженное от силы моих пальцев, сжимающих ее щеки.

Отпустив ее лицо, моя рука перемещается к передней части ее платья и резко стягивает его. Ткань плотно прилегает к ее сиськам, заставляя их набухать. Застонав от этого зрелища, я беру в ладонь полную грудь, крепко сжимаю ее, а затем разминаю пальцами заостренную точку соска.

Я продолжаю свои манипуляции рукой между ее бедер, сохраняя медленные и томительные толчки. Вытягиваю из нее удовольствие и выжимаю еще больше восхитительных стонов из ее рта. Ее глаза опускаются в полузакрытое состояние, но они не отрываются от экрана.

Громкие, влажные звуки смешиваются со звуками фильма, когда мои пальцы погружаются и выходят. Она такая, блядь, мокрая. Она создает лужу на моих брюках и сиденье под нами.

Я чередую покусывание и облизывание ее шеи с шепотом оценочных слов ей на ухо. На этот раз я хочу, чтобы ее оргазм развивался в более медленном, более болезненном темпе. Он будет постепенно подкрадываться и в то же время казаться таким недосягаемым.

— Эта сладкая маленькая киска так чертовски нуждается в моих пальцах, не так ли? Чувствуешь, как крепко ты меня держишь? Мне приходится бороться, чтобы вытащить свои пальцы, чтобы я мог трахнуть тебя ими.

От экрана исходит зловещая вибрация, и пульс Адди, кажется, становится еще более неустойчивым.

— Зед, пожалуйста, — умоляет она, впиваясь ногтями в мои руки. Мои рукава облегчают жжение, но давление усиливается, и я боюсь, что она начнет ломать свои красные накрашенные ногти.

Свободной рукой я обхватываю ее горло и крепко сжимаю, пока ее лицо не розовеет, а дыхание становится коротким. Стаккато стонов вырывается из ее губ, когда я увеличиваю темп и сильно поглаживаю ее клитор большим пальцем.

— О, Боже… — она резко вдыхает.

— Верно, я твой Бог.

— Зед! — кричит она за мгновение до того, как ее киска сжимает мои пальцы так сильно, что я едва могу ими двигать.

Ее спина выгибается, а голова откидывается назад, уже не заботясь ни о моих требованиях, ни о фильме. Всхлип вырывается из ее горла, когда я продолжаю наступать, доводя ее до оргазма, пока все ее тело не начинает трястись, и она отчаянно пытается отдернуть мою руку.

— О Боже, о Боже, Зед, остановись, — причитает она, ее соки так сильно вытекают из сердцевины, что я чувствую, как они проливаются мимо моей руки.

Наконец, я вынимаю пальцы и облизываю их, пока она наблюдает за мной с красочным выражением лица. Она довольна, но смущение, стыд и гнев медленно возвращаются.

Теперь, когда она спускается со своего кайфа, реальность становится реальностью.

Я смеюсь, когда она сползает с моих колен и возвращает свое платье в прежнее состояние — немного более помятое, чем раньше, но не менее красивое.

Между ног у меня небольшое мокрое пятно, но, к счастью, мои черные брюки скрывают его, и большая его часть попала на сиденье. Я чувствую необходимость оставить стодолларовую купюру тому, кто будет это убирать.

— Не могу поверить, что мы это сделали. — Бормочет она под нос, похоже, про себя, пока ее руки перебирают волосы, проверяя, все ли на месте.

— Ты прекрасно выглядишь. — Говорю я, прерывая ее продолжающееся бормотание и заставляя ее замолчать.

Незаметно она бросает на меня взгляд через плечо, но не признает моих слов.

— Значит, ты не только боишься меня при свете дня, но и любишь меня только тогда, когда я заставляю тебя кончать.

Это привлекает ее внимание. Она разворачивается, в ее глазах огонь, и она выплевывает:

— Я не люблю тебя.

— Пока нет, — отвечаю я, дополняя это ухмылкой. Ее глаза сужаются в тонкие щелки. — Ну же, маленькая мышка. Ты потратила достаточно времени, чтобы получить поклонение своей киске, пойдем, получим ответы.

Я проскальзываю мимо нее, иду впереди нее к дверям. Тем не менее, я все еще слышу, как она бормочет «засранец» себе под нос, и это не приносит мне ничего, кроме радости от того, что я так глубоко проникаю под ее кожу.

Глава 26

Манипулятор

Я киплю, и мои бедра блестят от собственного возбуждения, когда я бросаюсь за Зедом.

Он не удосужился выключить фильм. Мы просто выскользнули из комнаты и быстро вернулись в бальный зал.

Как будто никто и не заметил нашего отсутствия. Но я уверена, что люди заметили, верно? Зед к этому времени уже обработал весь зал, и, как бы мне не хотелось это признавать, этот человек незабываем.

И это мягкосказано.

Проходит всего две минуты, прежде чем к нам подходит мужчина в черной униформе и белом жилете.

— Мистер Фортрайт, мисс Рейли, пожалуйста, следуйте за мной. — Инструктирует дворецкий Марион.

Вот так, я совершенно трезва, а затянувшийся оргазм был полностью уничтожен.

Марион ведет нас через ряд коридоров, указывая на некоторые картины и исторические артефакты, которые Марку удалось заполучить.

Я киваю и напеваю свою оценку, но мои мысли возвращаются к Джиджи и потенциальной информации, которую я могу получить сегодня вечером. Марк может дать мне хлебные крошки и заставить меня вернуться за новыми, но это будет бесполезно.

Он не вернет меня в этот дом снова. Я не совсем уверена, стоило ли вообще приходить сюда или нет.

По крайней мере, мне удалось посмотреть еще не вышедший фильм, хотя я так и не узнала, чем он закончился.

Да и вообще, я мало что о нем помню. Мой взгляд был невидящим, когда все, на чем я могла сосредоточиться, был…

Прекрати, Адди.

От свежих воспоминаний у меня сводит желудок, и мне нужно войти в кабинет Марка, чтобы вернуть свое внимание в настоящее.

— Два моих любимых человека! — громко приветствует Марк, сигара зажата между его пальцами, а в другой руке болтается стакан с янтарной жидкостью в хрустальном подстаканнике.

Он выглядит пьяным. Его румяное лицо раскраснелось, а глаза начали немного стекленеть.

— Пожалуйста, садитесь. — Говорит он, указывая на кожаный диван рядом со своим столом.

Мы с Зедом садимся, и двое мужчин сразу же начинают разговор о вечеринке. Я говорю что-то, когда это необходимо, отмечая, насколько красивы люстры и какие интересные артефакты украшают его дом.

Он радуется комплименту, улыбка растягивается по его лицу.

— Все благодаря моей жене, конечно. Ей нравится тратить мои деньги, и если украшение этого дома доставляет ей удовольствие, то я могу с этим жить. — Шутит он. Его тон радостный, но слова звучат снисходительно и рассчитаны на нападение. — Уверен, ты знаешь, как сильно дамы любят наши деньги, а, Зак?

А вот и вишенка на вершине его женоненавистничества. Готова поспорить, что на вкус его мороженое похоже на синяки на коже и кровоточащее сердце.

Зед улыбается, это действие почти первобытное и таит в себе опасность.

— Невелика цена, когда они каждый день дарят нам что-то бесценное. И если бы ты спросил меня, я бы сказал, что недостоин этого, но я эгоистичный ублюдок и все равно приму это. — Загадочно отвечает он. Не знаю, откуда я знаю, но я точно знаю, о чем он говорит.

Любовь.

Любовь бесценна. Как доказали гнусные сделки Марка, киску можно купить, и в изобилии независимо от того, принуждают они к этому или получают согласие. И несмотря на все способы, которыми Зед заставил меня встать перед ним на колени, единственное, чего он когда-либо действительно хотел от меня, это вернуть свою зависимость. Потому что это единственное, что он не может взять или заставить.

Он может заставить мое тело поддаться ему, но он не может заставить мое сердце биться для него.

И по иронии судьбы, похоже, именно этого он хочет от меня больше всего.

Марк воспринимает это так, как восприняли бы большинство мужчин. Он смеется и подмигивает мне, как будто без сомнения знает, насколько бесценной может быть моя киска. Но если бы мне пришлось гадать, что за человек Марк, он бы в мгновение ока назначил за меня цену.

— Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. — Хихикает он.

Правда, засранец?

Я пожимаю плечами.

— Я думаю, что это тебе повезло, Марк. Один взгляд на Клэр, и ты видишь, что она сильная, способная женщина. А такие — самые опасные. — Я добавляю, подмигивая, но знаю, что он не воспримет это в серьез. Марку слишком комфортно в патриархате, чтобы подумать о том, что Клэр может воткнуть нож ему в шею во время сна однажды ночью.

Марк ехидничает, но понимает намек и закрывает рот. По крайней мере, он не настолько глуп, чтобы почувствовать падение настроения.

Зед выглядит спокойным и собранным, но я знаю, что зверь в его душе мечется взад-вперед, ожидая, когда его выпустят на свободу. Я вижу это по едва заметному сжатию его кулака, а его улыбка кажется угрожающей и дикой. Я чувствую, как от него исходит энергия, несмотря на спокойствие, которое он излучает.

Почему желание Зеда убить человека из-за подлого замечания, которое большинство мужчин сказали бы, заставляет меня хотеть повторить услугу, которую он украл у меня на крыльце? На этот раз я буду гораздо более… готова.

Я ненавижу его.

— Итак, Аделайн, о твоей прабабушке. Джиджи была красивой женщиной. Даже будучи маленькой девочкой, я это отчетливо помню. — Продолжает он.

Подъем на гору потребовал бы меньше энергии, чем то, что я делаю, чтобы не закатить глаза на его замечание.

Это было бы чем-то, за что Марк ухватился. Джиджи была красивой, но кого, блядь, волнуют личности, верно?

Я прочищаю горло и натягиваю улыбку.

— Да, она была такой.

Марк откидывает голову назад, как бы погружаясь в воспоминания.

— Да, я помню ее фирменные красные губы. Не думаю, что когда-либо видел ее без этой помады.

— Вы помните что-нибудь о ее убийстве? — спрашиваю я, пытаясь сдержать надежду.

— Я помню, как Джон был совершенно опустошен, когда нашел ее. Он был почти в истерике, и моему отцу потребовалось несколько часов, чтобы успокоить его настолько, чтобы рассказать ему, что произошло.

— Вы сказали, что ваш отец думал, что это был Джон, но как вы думаете, это мог совершить другой человек? — спрашиваю я. Я уже знаю, что мой прадед был вне себя от страха. В полицейском отчете есть комментарий, что они угрожали усыпить его.

Что я действительно хочу знать, так это то, что его отец знал об этом деле. Может быть, он знал что-то, чего не было ни в одном из документов.

Он пожимает плечами.

— Из того, что я помню, он считает, что она тайком от Джона встречалась с каким-то мужчиной. Но мой отец не мог выяснить, кто это был, так что это не было тем, что они изучали. Но мой отец был почти уверен, что именно из-за этого Джон сорвался и убил Джиджи.

Я кривлю губы, бросаю взгляд на Зеда и вижу, что он уже смотрит на меня с нечитаемым выражением лица.

Он просмотрел ее дневники и знает, что у нее был преследователь. Но не похоже, чтобы Марк или его отец знали об этом, что меня нисколько не удивляет. Дневники Джиджи были в сейфе за фотографией. У полиции не было причин полагать, что она скрывает что-то подобное.

Я размышляю, стоит ли мне разглашать то, что я знаю. Может быть, у Марка есть какие-то полномочия, чтобы заглянуть в дневники и посмотреть, что он сможет найти. Но как только эта мысль появляется, я тут же выкидываю ее обратно.

Марк — нехороший человек. И он бы только завладел этими книгами над моей головой и повел бы меня дальше. Я уверена, что никогда больше не увижу их, если отдам.

Кроме того, я уверена, что у Дайи гораздо больше способов получить информацию, чем у Марка. Отец Марка предположительно мертв, судя по тому, что он говорит о нем в прошедшем времени, и я уверена, что офицеры из этого дела тоже мертвы или близки к этому.

Джиджи умерла в 40-х годах, таким образом, этому делу семьдесят пять лет.

— Почему Фрэнк тогда поверил, что это был Джон, а не другой человек?

Марк откинулся на спинку кресла, его остекленевшие глаза смотрят вдаль.

— Фина была старше меня в то время на шесть лет. Она была подростком, а я все еще был десятилетним ребенком, который хотел играть. Конечно, Фина была ангелом и относилась ко мне с пониманием. Поэтому в течение нескольких месяцев, предшествовавших смерти Джиджи, я просился в поместье Парсонс, чтобы повидаться с Финой. И каждый раз мой отец отказывал. Он говорил, что у Джона начались проблемы с алкоголем, и там больше небезопасно для детей. Я ныл и плакал, потому что хотел видеть только свою подругу. А потом Джиджи убили, и я так ничего и не понял. Конечно, когда отец сказал мне, что Джиджи больше нет, я понял смерть, но не ее тяжесть. В последний раз я попросился в поместье через несколько дней после этого. А отец посмотрел мне в глаза и сказал: — Ты хочешь умереть следующим? — Он смеется, но не искренне. — Я никогда этого не забуду. У меня кровь стыла в жилах, когда он это сказал. Я больше никогда не спрашивал, и в конце концов я отпустил Фину.

Я хмурюсь, дрожь пробегает по позвоночнику. Бабушка мало говорила о Джоне. Она упоминала, что он был прекрасным отцом до самой смерти Джиджи. У него были проблемы с алкоголем, но я думаю, что вначале он скрывал от бабушки большую часть своего гнева. Но когда Джиджи умерла, весь ад, наверное, вырвался наружу. Бабуля никогда не рассказывала мне, как умерла Джиджи, поэтому я просто предположила, что он умерла от какой-то болезни связанной с сердцем.

Но я никогда бы не подумала, что это произошло по гораздо более мрачной причине. Впервые я столкнулась с реальной возможностью того, что мой прадед был тем, кто убил Джиджи.

Прочистив горло, я пошла в другом направлении. В дневниковых записях Джиджи рассказывала о том, что люди врывались в ее дом из-за пристрастия Джона к азартным играм, а бабушка раньше вскользь упоминала, что ее отец любил играть в азартные игры.

— Моя бабушка уже упоминала, что он любил играть в азартные игры. Может быть, он задолжал кому-то деньги, и когда он не смог расплатиться, они пошли за Джиджи?

Марк задумчиво кивает головой.

— Известно, что у Джона были очень сильные пристрастия к азартным играм. Из-за этого они чуть не потеряли поместье Парсонс. Не потеряли только потому, что Джиджи нашла деньги, чтобы выплатить ипотеку и налог на недвижимость. — Объясняет он.

Я поджимаю губы. Согласно ее дневнику, Роналдо оплатил их просроченные счета, но Джиджи оправдывалась тем, что одолжила деньги у одной из своих подружек. Джон хотел знать, у кого, но она отказалась рассказать, и это вызвало ссору, учитывая, что Джон в те времена был типичным мужчиной с гордостью и эго.

Но из того, что я почерпнула из записей, я не могу быть уверена, что Роналдо когда-либо выплачивал долги Джона. Он говорил, что позаботится об этом, но когда такие слова произносит правая рука мафии, это может означать множество вещей.

Возможно, он убил людей и тем самым нажил Джиджи врагов.

Господи, как будто все повторяется, если это так.

— Тогда как он расплатился с теми, кому был должен?

Марк допивает свой напиток, прежде чем налить еще.

— Знаешь, теперь, когда я думаю об этом, я вспоминаю, что подслушал один разговор. Мой отец говорил ему, что нужно завязывать с азартными играми, а Джон не слушал. Он сказал, что один из тех, кому он задолжал, был Анджело Сальваторе, который в свое время был довольно известным криминальным авторитетом. Но оказалось, что правая рука Анджело, Роналдо, убедил Анджело нанять Джона вместо него.

Мне потребовались огромные усилия, чтобы не расширить глаза. Джон работал на босса Роналдо? Не может быть, чтобы Джиджи не знала об этом. Думаю, она бы упомянула об этом, если бы знала.

— Зачем ему нанимать его? Почему бы просто не убить его?

— Он почти сделал это. — Возражает Марк. Затем он открывает ящик своего стола и достает сигару. Закурив её, Марк откинулся в кресле, кожа скрипнула под его весом. Лесной аромат наполняет воздух, когда он делает затяжку. — Я никогда не забуду, как мой отец набросился на него из-за этого. Обзывал его и говорил, что он мог погибнуть. Джон сказал, что Анджело приставил пистолет к его голове, готовый нажать на курок, пока не вмешался Роналдо. Он сказал, что тот человек попросил Анджело рассмотреть возможность нанять Джона, чтобы тот расплатился со своими долгами, работая на него. — Марк глубоко втягивается, а затем несколько раз кашляет, когда изо рта выходит дым. — Похоже, это сработало.

Итак, Роналдо спас жизнь Джону. Мне не нужно быть там, чтобы знать, что он сделал это только ради Джиджи. Но он не мог рассказать Анджело о своих истинных причинах обмена на жизнь Джона, что означает, что Джон должен был быть полезен в какой-то форме — иначе это был бы слишком рискованный шаг, и, возможно, его могли бы убить, если бы Джон не был ценным.

— Вы знаете, что он сделал для Анджело?

Марк поднимает брови, и его губы искривляет небольшая улыбка. Почти как будто он находит мой вопрос забавным.

— Джон тогда был бухгалтером. Очень хорошо разбирался в цифрах. Почти уверен, что он помогал Анджело отмывать его деньги, но это так и не было доказано.

Я моргнула.

— Если он был так хорош в цифрах и деньгах, почему он так плохо играл в азартные игры? Он мог просто считать карты или что-то в этом роде.

Марк разражается смехом, его пухлый живот трясется.

— Ты забавная девушка, Адди. Ты права, я думаю, если бы Джон был в здравом уме, когда играл, он смог бы выиграть по-крупному. Но он не мог остановиться с выпивкой. Анджело сказал Джону, что ему плевать, чем он занимается в свободное время, но если он приходит на работу пьяным и тратит свои деньги, то он покойник.

Я хмурюсь. Я не могу представить, что Анджело нацелился бы на Джиджи, если бы Джон облажался, но это не значит, что он не сделал что-то еще, чтобы разозлить босса мафии.

Возможности бесконечны в том, как Джон мог убить Джиджи.

— Разве это не то, что Фрэнк сказал детективам, поскольку он верил, что Джон виновен? Они не стали это расследовать?

Он издал сухой смешок.

— Ты когда-нибудь пыталась свалить преступление на босса мафии? Не так-то просто, малыш. У них все люди в карманах. Дело закрыли из-за недостатка улик. Если хочешь знать мое мнение, я думаю, что Джон почувствовал вкус опасности, и то ли потому, что у Джиджи был роман, то ли потому, что она хотела уйти от него, он сорвался и убил.

Господи Иисусе.

Возможность этого звучит… логично. Очень логично.

— У меня только один последний вопрос, — говорю я, теребя свое платье. Я помяла его, но мне все равно. — Что заставило Фрэнка отвернуться от Джона? Они были лучшими друзьями. Так почему бы не отдать Джону предпочтение, а не пытаться свалить всю вину на него?

Он затягивается сигарой.

— Я думаю, что он увидел Джона таким, какой он есть, и решил попытаться восстановить справедливость в отношении Джиджи, даже если это означало убрать своего лучшего друга. С его пьянством, вспыльчивостью, а затем вовлечением в мафию, я думаю, можно с уверенностью сказать, что он становился жестоким человеком. Это объясняет, почему мой отец был так чертовски раздражен после того, как была доказана невиновность Джона.

Я хмурюсь и не могу не сочувствовать отцу Марка. Он попал в довольно токсичный водоворот измен, лжи и преступлений между Джиджи и Джоном. Я представляю, как бы это подействовало на любого.

— В любом случае, думаю, на сегодня достаточно. Через несколько недель мы проводим ежегодный благотворительный вечер. Тогда я всегда могу рассчитывать увидеть вас там и поговорить об этом подробнее. — Говорит Марк, его глаза сверкают.

— Я проверю свое расписание. — Вклинивается Зед, освобождая меня от необходимости брать на себя какие-либо обязательства. В большинстве случаев я бы не оценила намек на то, что он босс, но сейчас я только благодарна ему за это.

— Конечно. — Соглашается Марк, его улыбка чуть более натянута, чем раньше.

Марк болтает о скучных рабочих делах еще час, попивая алкоголь, попыхивая дорогой сигарой и все больше пьянея.

Я почти не слушаю, слишком погруженная в размышления обо всем, что только что узнала. И, возможно, немного убита горем из-за того, что Джиджи могла быть убита собственным мужем. Тот, кого она любила и кому доверяла, несмотря на свою измену.

Даже когда ты замужем на ком-то более десяти лет, можно никогда по-настоящему не узнать его и то, на что он способен.

Я смотрю на Зеда. Я узнаю, на что он способен, и это чертовски страшно.

Зед чертовски страшен.

Невозможно не думать о том, что если я когда-нибудь влюблюсь в него, он тоже может отвернуться от меня.

В четвертый раз телефон Марка звонит посреди разговора. Каждый раз его лицо мрачнеет, когда он смотрит, кто звонит.

— Все в порядке? — спрашивает Зед, заметив его странное поведение.

Марк смотрит на Зеда, заставляя себя натянуто улыбнуться, а затем пытается убрать телефон в карман.

В пьяном виде он роняет его, и мне почти больно смотреть, как он его поднимает. Я отсюда слышу, как скрипят его кости.

По мере того как алкоголь берет верх над его телом, все, на чем я могу сосредоточиться, это на том, что он, кажется, еще больше старит его.

Печеночные пятна на его лысеющей голове и потемневших руках, а мешки под глазами образовали еще несколько морщин.

Он уродливый человек. И внутри, и снаружи. И удивительно, как его уродство опустилось так низко, когда у этого человека есть все, чего большинство людей может желать в жизни. Деньги, власть, влияние и красивая жена, которая могла бы полюбить его, если бы он не был таким злым.

— Да, несколько моих коллег сходят с ума из-за какой-то дурацкой утечки видео. — Говорит Марк, наконец-то убирая телефон в карман.

Зед застывает рядом со мной, хотя его лицо остается неразборчивым.

— Утечка видео?

Марк хлопает в ладоши, пытаясь скрыть то, в чем он признался. Я бросаю взгляд на Зеда, отмечая едва заметное подрагивание его челюсти.

— Да, но я постоянно говорю им, что они не должны об этом беспокоиться. Наше сообщество позаботится об этом, и никто не будет в беде.

Я открываю рот, готовая лезть не в свое дело, но быстрый предупреждающий взгляд Зеда заставляет меня захлопнуть рот.

Должно быть, он говорит о видеозаписях с ритуалов.

— Я уверен, что они предпринимают все необходимые шаги, чтобы убедиться, что видео обработано, наряду с тем, кто его слил. — Непринужденно заверяет Зед, покручивая свой напиток, как будто на дне чашки лежат специи.

— Да они вообще! — буркнул Марк, раздраженно хлопнув рукой по своему богато украшенному столу. — С видео разобрались, проблема в том, чтобы найти ублюдка, который слил видео. Они допрашивают и следят за каждым нашим шагом уже несколько месяцев!

Я не думал, что лицо Марка может стать еще краснее, но он начинает походить на человека с крутым коктейлем.

— Ну, что бы там ни было, я уверен, что скоро все уладится.

Зед тщательно подбирает слова и намеренно отказывается от попыток выпытывать лишнюю информацию. Я не уверена, достаточно ли того, что говорит Марк, или Зед настроен на долгий путь.

— Да, конечно, — бормочет Марк. — Полагаю, светлая сторона в том, что с нами ничего не может случиться. Если кто-то из нас пропадет, и Общество заподозрит нечестную игру, знаете что? Они поднимутся и переедут в течение нескольких часов. — Он бормочет себе под нос: — Мы все будем знать, кого винить в любом случае. — Я не слышу остальной части его слов, но на секунду кажется, что он говорит Z.

Проходит большая пауза, и кажется, что Зеду нужно собраться с мыслями. Марк слишком пьян, чтобы обращать внимание на словесную блевотину, извергающуюся из его рта.

Я не знаю, что это за хреновое общество, но они явно не могут доверять опьяневшему Марку и его большому рту. Он выливает всякое дерьмо, и хотя я не могу понять большую часть этого, Зед явно понимает.

— Хорошо, не хотелось бы, чтобы с моим новым другом что-нибудь случилось. — Плавно поддразнивает Зед, его лицо переходит в расслабленное состояние, когда он лжет Марку в лицо.

Марк верит в это, смеется вместе с Зедом и проводит следующие десять минут, рассказывая моей тени, как он благодарен за то, что они встретились.

Я чуть не фыркаю от иронии. Зед — одновременно судья и палач Марка, а он слишком глуп, чтобы понять это.

Зед потягивает янтарную жидкость из своего стакана на протяжении всей этой мускусной тирады, но к тому времени, когда мы поднимаемся, чтобы уйти, кажется, что он не выпил и унции.

— Большое спасибо, что приняли меня. — Говорю я любезно. Марк берет мою руку в обе свои, и холодное чувство проникает в мою плоть, забираясь глубоко, как паразит. Его руки вспотели, но я чувствую только лед.

Этот человек… он — зло. Это похоже на прикосновение к трупу.

Я убираю руку, сопротивляясь желанию вытереть ее о платье.

Я бы не хотела испортить такое красивое платье.

Как раз когда я выхожу, Марк окликает:

— Увидимся, Аделайн.

Как только дверь закрылась, Зед прорычал себе под нос:

— Ты умрешь раньше, чем это случится.

Я никогда не думала, что буду потворствовать убийству, но с Марком… возможно, в этот раз я смогу не обращать на это внимания.

Проходит еще неделя, а Зед продолжает преследовать мой дом. Мои сны. Мои чертовы кошмары. И в этот момент, когда рука Зеда крепко обхватывает мое горло, сжимая его до тех пор, пока мое зрение не чернеет, это меньше похоже на кошмар и больше на ад.

В десятый раз я замираю и не могу заставить свои конечности двигаться. Жар бьется в моих внутренностях, и сырой взгляд его глаз — неослабевающее удовольствие, которое он получает от того, что высасывает из меня жизнь — ничего не делает, только разжигает единственное пламя, горящее в моем сердце.

Он отпускает меня, щелкнув языком и бросив взгляд в сторону. Как будто он точно знает, насколько извращены мои органы.

Да пошел он.

Я обильно потею и все больше раздражаюсь. Он продолжает называть меня маленькой мышкой, но мыши не похожи на утонувших канализационных крыс, насколько я знаю.

— Ты в десять раз больше меня, и ты ожидаешь, что я вырвусь из удушающего захвата? — я огрызаюсь, скорее от смущения за свой продолжающийся провал.

— Именно это я и говорю. — Терпеливо отвечает Зед, на его губах появляется крошечная ухмылка. Я собираюсь ударить его.

— Я пыталась несколько раз, — указываю я. — И потерпела неудачу.

— Потому что ты не слушаешь. Ты даже почти не двигаешься.

Я насмехаюсь и возражаю:

— Ты тоже.

Он поднимает бровь, не впечатленный.

— Каждый раз, когда я душу тебя, ты просто вздрагиваешь и пытаешься ударить меня коленом в член. Ты не делаешь тех движений, которым я тебя научил.

Кровь приливает к моим щекам, и я понимаю, что выгляжу как ярко-красная вишня.

— Это ложь. — Отвечаю я. Он лишь ухмыляется и крепко сжимает мое горло, прижимая меня спиной к стене позади меня. Мои глаза округляются, и если бы у меня была хоть капля разума, я бы сделала движения, которые он делал со мной в течение последнего часа.

Но я могу только смотреть.

— Разорви захват, Адди. — Тихо говорит он, его глубокий голос посылает восхитительные мурашки по моему позвоночнику.

Я собираюсь прочистить горло, но потом вспоминаю, что его сдавливает довольно большая рука Зеда.

Ты можешь сделать это, Адди. Тебе жарко только потому, что ты забыла открыть окно.

Подняв руку, я поворачиваюсь вперед, заношу ее над его вытянутой рукой и со всей силы дергаю вниз. Его рука остается напряженной, а его тело поворачивается вместе с моим, противодействуя моему бегству.

— Ты не можешь этого сделать! — кричу я, мой кулак отскакивает от его стальных мышц, когда я наношу удар по его груди.

Он отпускает меня.

— Ты действительно думаешь, что нападающий будет делать то, что ты хочешь? Если ты пытаешься сбежать, они сделают все возможное, чтобы тебе это не удалось.

Я вспотела, запыхалась и готова вернуться к тому, чтобы ударить его коленом по яйцам, или, по крайней мере, попытаться это сделать. Может быть, я просто брошусь пинать их вместо этого. Даже если мой палец просто заденет волоски на его яйцах, я буду чувствовать себя более реализованной, чем сейчас.

— Ты слишком медлительна. Я вижу твои намерения за милю. Тебе нужно быть быстрее, застать меня врасплох стремительностью и силой твоей атаки.

Он повторяет со мной движения еще несколько раз, не отпуская руки, чтобы направлять мои руки.

Мы занимались этим всю неделю. Теперь, когда Марк положил на меня глаз, Зед боится, что я пропаду среди ночи.

Я видела, как он встревоженно щурит глаза, когда объясняет возможную угрозу, нависшую над моей головой. Угроза гораздо серьезнее, чем Марк и его дружки.

Люди Зеда задерживаются возле моего дома, и у меня такое чувство, что они были там с того момента, как я вышла из дома Марка. Я не замечала их до нескольких дней назад, и моя неосведомленность заставила меня задуматься.

Разочарование от моей ситуации нарастает, когда я снова не могу освободиться от удушающего захвата Зеда. Мне не нужно было бы знать ничего из этого дерьма, если бы Зед просто оставил меня в покое. Пусть бы я жила спокойно и в блаженном неведении об ужасах окружающего меня мира.

Я была счастлива. Моя жизнь была скучной, но счастливой.

А теперь мой собственный преследователь учит меня приемам самообороны. Не против себя, а против своих врагов. Ирония не пропала для меня, в отличие от моего успеха в том, что меня не задушили до смерти.

— Это все твоя вина, знаешь ли. — Шиплю я, пот капает мне на глаз. Ожог ничтожен по сравнению с огнем, бушующим в моей груди.

Зед замирает, и его глаза внимательно изучают меня.

— Правда? — возражает он.

— Ты притворяешься, что я тебе не безразлична, или что ты убеждаешь себя, что чувствуешь ко мне, но я была в опасности из-за тебя. Ты ведь знаешь это, правда. Марк никогда бы не пришел…

Он делает шаг ко мне, и мой рот непроизвольно закрывается. Его присутствие имеет силу и заставляет меня прогибаться под него. Хочу я этого или нет.

— Не притворяйся, что трах с Арчи был бы концом. Этот человек втянул бы тебя в жизнь, полную боли и страданий, а Марк и все остальные стояли бы в стороне, пока Арчи уничтожал бы тебя изнутри. Я спас тебя от такой жизни.

Я рычу.

— Но он бы не пришел за мной, если бы ты не убила Арча.

— Ты права, и это была моя ошибка — не убрать Марка, когда я расправился с остальными членами семьи Арчи. Но я не собираюсь извиняться за то, что я сделал. Если бы я оставил вас с Арчи наедине, ты бы пострадала и была травмирована, и я бы все равно убил его. Если бы я не убил его за то, что он прикоснулся к тому, что принадлежит мне, я бы убил его за то, что он причинил боль тебе. Судьба Арчи была предрешена в тот момент, когда он вел тебя по лестнице.

— Ты травмировал меня.

Он наклонился и прошипел:

— Пистолет в твоей киске, конечно, травмирует, маленькая мышка, но только потому, что я использовал его, чтобы заставить тебя кончить, а не чтобы заставить тебя истекать кровью.

Я огрызаюсь, отказываясь признавать это.

— А Марк? Я бы никогда не попала в его поле зрения.

— Ложь, — огрызается он. — Марк появился в «Бейли» не из-за меня, Аделайн. И он не сидел там, где ему открывался прекрасный вид на тебя, из-за меня. Я не привлекал к тебе никакого внимания и делал все возможное, чтобы он отвлекся, но я не могу контролировать блуждающий взгляд мужчины. Даже если ты на десяток лет старше его обычного вкуса.

Я уклоняюсь, отвращение глубоко скручивается от его намека.

— Ты знал, что я была там, — предполагаю я. — И ты знал, что он направляется туда? Так почему бы не перенаправить его в другое место?

Его позвоночник выпрямляется.

— Ты думаешь, я владею магией и могу повлиять на человека, чтобы он делал все, что я скажу? С сожалением должен сообщить тебе, что не могу.

Я поджимаю губы от снисходительности в его тоне.

— Я пытался, но Марк настойчиво хотел пойти в «Бейли», а попытки заставить его пойти в другое место вызвали бы только подозрения. — Он делает еще один шаг ко мне, прижимая меня к стене моей спальни. — И это последнее, что мне нужно, когда доверие Марка ко мне, означает спасение жизни. Потому что ты знаешь, что я могу сделать, маленькая мышка? Я могу защитить тебя. И я могу научить тебя защищать себя. Но те дети и девочки, которые находятся в плену? У них сейчас нет такой привилегии.

Мои глаза опускаются к пальцам ног, и все, что мне удается почувствовать, — это стыд. Он поднимает мой подбородок пальцем, и я слишком погружаюсь в размышления, чтобы бороться.

— Тебе позволено злиться и расстраиваться из-за своей ситуации. Ты даже можешь злиться на то, что я преследую тебя. Жизнь часто лишает тебя власти, но что ты можешь контролировать, так это направлять вину в нужное русло. Не перекладывай на меня дурные намерения, Марка и других людей, когда я делал все возможное, чтобы оградить тебя от них. То, что мы делали всю неделю, это чтобы обезопасить тебя. Так что ты можешь либо перенаправить все усилия, которые ты тратила на то, чтобы вести себя как скотина, и применить их на что-то полезное, либо продолжать быть бессильной в ситуациях, которые подбрасывает тебе жизнь. Выбирай, детка, потому что я не собираюсь продолжать принимать такие решения за тебя.

Я уже забыла, каково это — когда тебя ругают, как ребенка. Моя мама часто так делает, но, учитывая, что это все, что она когда-либо делала, это было не столько похоже на ругань, сколько на обычный разговор с ней.

А сейчас? Я чувствую себя просто маленькой и согнутой, как лист бумаги, зажатый в кулаке Зеда. Гордость бьется об это чувство, и я не хочу ничего, кроме как влепить что-нибудь умное в ответ и удержать свое достоинство.

Но я бы только доказал, что он прав. Он будет смотреть на меня с превосходством, а я буду только еще больше прогибаться под него.

— Ладно, — сдаюсь я. — Хорошо. Тогда я просто буду злиться на тебя за то, что ты мерзавец. — Я делаю паузу, ненавидя эти слова, но зная, что они должны быть сказаны. — Мне жаль, что я неправильно переложила вину, но мне не жаль той взбучки, которую ты сейчас получишь.

Он подавляет улыбку, но не может сдержать эмоций в своих глазах цвета инь-янь. Гордость. Развлечение. Что-то более глубокое и гораздо более страшное, чем рука Зеда, обхватившая мое горло.

Я не даю себе времени на панику, не отдаюсь жару, который он вызывает, я просто позволяю своему телу взять верх. Я делаю рывок влево, обрушивая свой локоть на его вытянутую руку, прежде чем он успевает моргнуть.

Его хватка ослабевает. И я пользуюсь моментом, выливая все свое разочарование на свои конечности. Я не могу ненавидеть его за неуместную вину в смерти Арча или блуждающий взгляд Марка, но я могу использовать это против него по-другому. В том смысле, который имеет значение.

Я сжимаю кулак и с размаху бью его в лицо, а затем врезаюсь локтем прямо в его нос.

Его голова откидывается назад как раз вовремя, мой локоть бьет точно, но едва ли достаточно, чтобы одарить его окровавленным носом.

Он отпускает меня, и я чувствую, что наконец-то могу дышать. Не потому, что он сжимал достаточно сильно, чтобы действительно задушить меня, а потому, что я наконец-то преуспела.

Он хихикает, глубоко и низко, отходя от меня. Этот ублюдок не выглядит ни капли взволнованным, но я решила не зацикливаться на этом. Если я сосредоточусь на том, что я не сделал, то только лишу себя силы.

— Вот так. Это было действительно хорошо, детка.

— Не называй меня так. — Бормочу я, но на самом деле я чувствую, как в глубине моей грудной клетки раздувается гордость.

— Или что? — бросает он вызов. Я вздыхаю, не в силах сейчас спорить с Зедом. Мне нужен горячий душ, а потом я хочу долго отмокать в ванне. Я отказываюсь мыться, не смыв с себя грязь и копоть. Мне не нравится часами плескаться в собственной грязной воде.

Он занимается со мной еще час, заставляя меня выполнять движения снова и снова, пока я не задыхаюсь, а у него под глазом не образуется синяк.

Каким-то образом это делает его еще сексуальнее, и я хочу ударить его по лицу в десятый раз и все снова и снова за это.

— На сегодня хватит. — Объявляет он, улыбаясь, несмотря на то, что я только что снова ударила его локтем по лицу.

— Хорошо, потому что мне нужно принять душ, а тебе нужно уйти, потому что ты точно не подойдешь к этой ванной ближе, чем на шесть футов. — Ворчу я, положив руки на бедра.

Улыбка кривит его губы, медленно, пока пламя снова не лижет мои щеки.

Ублюдок.

— Кто сказал, что мне вообще нужно находиться в одном доме, чтобы смотреть, как ты принимаешь ванну?

Мои глаза сужаются в тонкие щели.

— В ванной нет камер.

Он хихикает с тем же греховным подтекстом. Он снова берет мою шею в свои руки, но мое тело снова отказывается подчиняться. Его намерения опасны, но направлены не на мою жизнь.

А скорее на мое влагалище.

Предательская, бесполезная тварь.

— О чем ты знаешь, — дразнит он низким, хриплым шепотом, прежде чем мягко поцеловать меня в губы и фактически заставить замолчать. Он короткий и совсем не сладкий. Его рука сгибается, и моя киска пульсирует в такт. — Только не забудь выкрикнуть мое имя, когда будешь прижимать душ к своей киске. Ты можешь кончать, зная, что я буду кричать и твое тоже.

Он отпускает меня, сует мне в руку розу и выходит из спальни, бросив на меня последний горячий взгляд, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

Я смотрю вниз на розу, вертя ее в руках, а мир вокруг меня расплывается. Я даже не в состоянии подумать, где он прятал ее все это время. Мое сердце прочно застряло в горле, пока я пытаюсь осмыслить его слова. Сейчас они продираются сквозь животное возбуждение, сковывающее мое тело, и пытаются пробиться к моему мозгу.

Он просто издевается надо мной? Или я действительно собираюсь разнести всю свою ванную комнату, вместо того чтобы принять заслуженную ванну? Потому что у меня были планы с этим душем, а имя Зеда имеет тенденцию срываться с моего языка, когда я заставляю себя кончить.

Я не хочу, чтобы он стал свидетелем этого.

Я покачиваюсь на ногах, решая, не пойти ли мне вместо этого снова надрать ему задницу.

Но мои кости устали, пот струйками стекает в места, к которым должна прикасаться только мочалка, и я действительно возбуждена. Пинание его задницы каким-то образом обернется тем, что он проникнет в мою, а я слишком устала, чтобы ставить себя в такую ситуацию.

Неважно. Пусть он посмотрит только один раз, но, по крайней мере, этот придурок не сможет прикоснуться ко мне из-за своей дурацкой ширмы.

Глава 27

Манипулятор

Я только погрузилась в глубокий сон, как услышала скрип двери, и мое тело вздрогнуло от неожиданности.

Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на дверь, она оказывается плотно закрытой. Моя бровь сморщивается в замешательстве. Только убедившись, что мне все послышалось, я краем глаза замечаю какое-то движение.

Резко вдохнув, я поворачиваюсь и вижу Зеда, стоящего у дверей моего балкона, красная вишня пульсирует в лунном свете.

Проснувшись, я сажусь и оглядываюсь.

— Как долго ты там торчишь, гаденыш? — огрызаюсь я.

Зед открывает двери до конца, изо рта у него валит дым.

— Давно. — Отвечает он прямо.

Он выбрасывает окурок сигареты на балкон, а затем тянется вверх и стягивает с головы капюшон. Лунный свет светит прямо на него, заставляя его светиться под мягкой аурой.

Такое противоречие, что нечто настолько темное сияет так ярко под светом.

— Перестань мусорить.

— Ты гораздо приятнее, когда не знаешь, что я рядом. — Бормочет он, его голос приглушен, когда он входит и закрывает за собой двери.

Я хмурюсь, прищуриваю глаза, пытаясь разглядеть его лицо четче. Что-то в нем сейчас не так. Сейчас он не похож на своего обычного ухмыляющегося весельчака.

Он был здесь всего пару ночей назад, проходил со мной дополнительные тренировки. Я наконец-то освоила несколько приемов, которым он меня научил.

Скоро я стану крутой.

— Что с тобой не так? — Я огрызаюсь, хотя тепла не хватает. Это почти похоже на то, что сейчас я чувствую реальное беспокойство.

Я поднимаю руку ко лбу и чувствую тепло. Должно быть, у меня жар и я брежу от болезни.

Он выходит из тени и подходит ближе. Мое тело замирает, когда он подходит к кровати и садится на край. Непривычно видеть, как напрягаются его мышцы на одежде. Я думаю, он специально покупает рубашки и толстовки на два размера меньше. Но сейчас его тело выглядит жестким, а мышцы шеи и плеч напряжены.

— Просто устал сегодня. — Тихо говорит он.

Я хмурюсь сильнее, мне не нравится эта сторона Зеда. Вернее, мне не нравится то, как сильно она меня беспокоит.

Битва заставляет меня замереть, пока я пытаюсь решить, что делать. Выгнать его из моего дома, к черту отношение. Или поинтересоваться его странным поведением и показать ему, что мне не все равно.

Его голова запрокидывается, трещат кости, и я корчусь от тревожных гротескных звуков.

— У тебя там, приятель, напряженка. — Говорю я, неловко произнося слова. Это заставляет меня сморщиться еще сильнее.

Он смеется, но смех пропал.

Вздохнув, я сдаюсь и отодвигаю одеяло. С большой неохотой я подползаю к Зеду и встаю на колени позади него. Его тело напрягается, и я никогда не думала, что увижу, как Зед будет меня опасаться.

Это беспокоит меня больше всего.

— Сними это. — Мягко требую я, срывая с него капюшон. Он поворачивает голову, представляя мне свой боковой профиль.

Очень немногие люди имеют привлекательные боковые профили. Это то, чем большинство людей просто не обладают. Но Зед выглядит прекрасно, с какой бы стороны вы на него ни смотрели.

— Зачем? — спрашивает он, его тон ровный.

Задыхаясь, я открываю рот и начинаю огрызаться. Я пытаюсь быть милой, а он ведет себя так, что мне и так тяжело. Как там говорится, не кусай руку, которая тебя кормит?

Но я останавливаю себя, резкие слова срываются с кончика моего языка, прежде чем упасть на землю. Дело не во мне и не в том, что я чувствую, защищаясь, я ничего не решу. Это приведет только к тому, что он будет чувствовать себя еще хуже и, возможно, в конце концов уйдет. И, как ни странно, это только заставит меня чувствовать себя дерьмом.

Не должно. Но это так.

— Потому что так мне будет легче. — Тихо говорю я.

Он открывает рот, но все, что он собирался сказать, погибло вместе с моими защитными словами.

Успокоившись, он хватает свою толстовку за плечи и стягивает ее через голову, затягивая белую футболку. Я успеваю заметить замысловатую татуировку, прежде чем его футболка падает обратно.

Он ничего не говорит, просто опирается локтями на раздвинутые колени.

Опираясь задницей на пятки, я выдыхаю и начинаю разминать мышцы его плеч. Это похоже на то, как будто я вдавливаю костяшки пальцев в валун.

— Господи. — Бормочу я, надавливая сильнее. Он глубоко стонет, его голова опускается между плеч, пока я копаюсь в узлах, загрязняющих его мышцы.

Мы молчим. Некоторое время. Мои руки устали, но я не жалуюсь и не останавливаюсь. Медленно он расслабляется под моими прикосновениями, его мышцы начинают ослабевать под моими настойчивыми пальцами.

— Расскажи мне. — Шепчу я, атакуя особенно жестокий узел, который вырывает стон из глубины его груди.

Он не сразу отвечает, и я чувствую внутреннюю борьбу за пределами его плоти и костей.

— Сегодня я потерял молодую девушку. — Признается он, его голос хриплый и неровный.

Я сглатываю, печаль пронзает мою грудь. Он делает паузу, и я молчу. Позволяю ему найти слова в его собственном темпе.

— Она была очень травмирована и не переставала кричать. Меня еще не было в здании, я все еще прокладывал себе путь внутрь, когда услышал выстрел. — Он делает паузу, чтобы собраться с мыслями. — Я слышал разговор перед тем, как убить их. Она боролась с ними до последнего. Неважно, сколько они угрожали убить ее, она все равно боролась.

Его руки сжимаются в кулаки, и каждый мускул, который я изо всех сил старалась расслабить, снова напрягается, как Зед в борьбе с собственными демонами. Я зажмуриваю глаза, ругая себя за то, что собираюсь сделать. Но если я этого не сделаю… это будет непростительно. Я буду ненавидеть себя.

Тихо вздыхая, я сажусь на попу и обхватываю его, как коала дерево. Ноги и руки обхватывают его торс, а моя голова упирается в его широкую спину.

Он не двигается, каменный столб среди обломков своего разума, как руины в Греции.

— Смерть — это не самое страшное, что с ней случилось. Это просто худшее, что случилось с тобой и ее семьей. — Шепчу я.

Я чувствую, как он сдвигает голову, его глаза смотрят на меня через плечо. Но я не встречаюсь с ним взглядом.

— Жизнь, которую ей пришлось бы прожить, была бы гораздо более мучительной, чем та, в которой она находится сейчас.

— Ты думаешь, это хорошо, что она умерла? — спрашивает он, его тон становится ровнее.

— Конечно, нет. — Успокаиваю я, крепче прижимая его к себе. — Быть украденной из ее жизни. Ее семьи и друзей. А потом ее поместили в невероятно ужасную и поганую ситуацию. Это худшее, что могло с ней случиться. — Мой голос срывается на последних словах, и мне требуется минута, чтобы собраться с мыслями. — Но умереть? Смерть — нет, Зед. Она кричала, потому что боролась с жизнью, которую ее заставляли терпеть единственным способом, который она знала. Это не было его правом прекратить ее жизнь. Но он все равно сделал это, и я… я надеюсь, что он поплатится за это. Но после того, что они с ней сделали, я знаю, что сейчас она более спокойна, чем была бы живой.

Он молчит, и я не уверена, стало ли ему от этого хуже или лучше. Но я сказала ему то, что считаю правдой. Иногда людям просто не суждено пережить эту травму. Это оболочка того, кем они могли бы быть. Сломанные и каждый день борющиеся за то, чтобы не умереть.

— Я думаю, если бы она жила, она могла бы снова научиться быть счастливой. Я думаю, что каждый, кто страдает от внутренних демонов, может найти это. Мы все способны на это. Но иногда невидимые силы отнимают это у каждого, и, возможно, это означает, что им суждено найти свое счастье в загробной жизни.

Я отворачиваюсь от Зеда и отхожу в сторону. Его голова опускается, и он выглядит почти разочарованным. Он встает и направляется к двери, но не успевает сделать и двух шагов, как я хватаю его за руку и тащу обратно.

Он снова смотрит на меня, молчаливый и растерянный.

— Я все еще ненавижу тебя, — бормочу я, и ложь ощущается на языке. — Но я хочу, чтобы ты лег со мной, Зед.

Я откидываю одеяло, показывая, чтобы он забрался внутрь. Мне стоит огромных усилий отвести от него взгляд, когда он снимает ботинки и забирается рядом со мной. Он старается держаться поверх одеяла, и часть меня немного обижается на него за это.

Я нервничаю. До сих пор каждая наша с Зедом встреча была вынужденной. А теперь, когда я приняла решение, чтобы он был здесь, я не знаю, что делать.

— Почему ты был на моем балконе? — я проболталась. Он усмехается, поворачиваясь ко мне лицом и призывая меня сделать то же самое. Нехотя я перекатываюсь на бок и пытаюсь не упасть в обморок от интенсивности этого мужчины.

— Я хотел понаблюдать за тобой. — Признается он. А потом с сухим весельем добавляет. — Мирно и тихо.

Я фыркнула.

— Простите, что помешала вашему преследованию. В следующий раз я приму пару поз для тебя.

Я никогда не признаюсь, что от его ответа у меня мурашки по коже. И ледяные, и огненно-горячие. Он ухмыляется, и мне становится грустно от того, что эта ухмылка не достигает его глаз.

— Я был бы признателен за это. — Рассеянно бормочет он. Его глаза обводят мои изгибы, как будто это Священное Писание, а он грешник, который ищет доказательства Бога, которого он больше не слышит.

— Тебе нужно побыть подальше от меня, и в то же время ты хочешь быть рядом. Похоже на брак. — Говорю я.

— Так и будет.

Это инстинкт — отрицать это. Я все еще хочу этого и делаю это в своей голове. Но я не озвучиваю это. Не сегодня, и не буду.

Поэтому я проглатываю слова и позволяю ему мечтать.

Мы погружаемся в молчание, но оно отягощено грустью, виной и гневом. Он кипит в эмоциях, как пасечник, держащий гнездо. Он жалит меня, и от этого моя кожа горит.

— Поцелуй меня. — Шепчу я. Если бы это только могло облегчить жжение в нас обоих. Он замирает, и моя храбрость ослабевает, поэтому я наклоняюсь вперед и делаю шаг вместо него.

Я захватываю его губы в свои, наслаждаясь различными видами жжения, которые расцветают от наших соединенных губ. Он без колебаний целует меня в ответ, но медленно. Хотя он не менее интенсивен, ему не хватает его обычной свирепости.

И это то, чего мне не хватало до сих пор.

Почти отчаявшись, я покусываю его нижнюю губу, прежде чем втянуть ее в рот. Его руки крепко сжимают мою талию, и на мгновение мне кажется, что он почти отталкивает меня.

Но потом он ломается, его решимость рушится, и наконец-то, он наслаждается моими губами. Он пробует меня на вкус, словно слизывает мороженое из рожка.

Мои руки погружаются в его волосы, исследуя мягкие пряди, а его собственные благословляют мое тело, проскальзывая под одеяло и исследуя мои изгибы. Его язык сражается с моим, создавая торнадо страсти и миллион сдерживаемых эмоций.

Одеяло кажется тяжелым и удушающим для моего тела, но когда я пытаюсь вывернуться, Зед затягивает меня еще глубже. Я вырываюсь от него, и он следует за мной, делая побег бесполезным, когда от его губ невозможно отказаться.

— Выпусти меня. — Задыхаюсь я между скрежетом его зубов.

— Мы не будем продолжать, Адди. — Заявляет он.

— Почему? — я вздыхаю, и логическая часть меня сопротивляется глупому вопросу. Я должна почувствовать облегчение.

— Потому что когда я трахну тебя в первый раз, я хочу, чтобы ты получила всего меня. А не только кусочки и части. — Он делает вдох. — Сейчас я не цельный. И я не могу поклоняться тебе, когда все, что я вижу, это она.

Потянувшись вверх, я провожу рукой по его шраму, и в ответ он вздрагивает.

— Хорошо. — Шепчу я. Я понимаю. Он сейчас страдает, а я лишь временное отвлечение. Меня это не беспокоит, когда я знаю, что девушка, занимающая его мысли, — это маленькая девочка, которая сейчас мертва. Смерть, в которой он винит себя. — Мне жаль, ты прав. Но я просто хочу, чтобы ты знал, что это не твоя вина. Мысли «что если» будут мучить тебя до тех пор, пока ты будешь позволять им, Зед. Но ты должен помнить всех девушек, которых ты спас. Не забывай помнить и о них.

Он не удостаивает меня ответом. Вместо этого он наклоняется и проводит своими губами по моим. Я позволяю ему исследовать, и наш поцелуй становится намного спокойнее. Ожог — это слабое шипение, бурлящее под поверхностью, но лишенное кислорода, чтобы позволить ему расти.

Секс сейчас не нужен никому из нас. Он не в том состоянии, и я не знаю, буду ли когда-нибудь. Эта история с Зедом — она сбивает с толку.

И в конце концов, мне придется положить этому конец.

Только не сегодня.

Мой телефон завибрировал в руке, и я вздохнула, увидев, что это моя мама. Несмотря на то, что мой мозг кричит мне не делать этого, я нажимаю на зеленую кнопку и прижимаю телефон к уху.

— Привет, мам. — Приветствую я, стараясь, чтобы мой голос не выдал, что я на самом деле чувствую.

— Привет, милая. Как дела? — спрашивает она, и от ее чопорного голоса мое тело застывает. Это тренированная реакция, когда пассивно-агрессивные оскорбления сыплются в мою сторону большую часть времени.

— Я в порядке, просто готовлюсь к ярмарке. — Отвечаю я, бросая взгляд на Дайю.

Мы в моей комнате одеваемся, в воздухе витает пьянящее чувство предвкушения.

Сегодня вечером состоится «Афера Сатаны», и мы всегда проводим лучшее время, черт возьми. Я знаю, что сегодня все будет по-другому. Наконец-то у меня будет ночь, когда мои мысли не будут заняты опасными мужчинами и убийством.

Или, может быть, особенно опасным мужчиной, которого я не видела уже неделю.

— Эта ярмарка с привидениями, на которую ты ходишь каждый год? — насмешливо спросила она. — Я не понимаю, почему тебе нравится ходить на такие мероприятия. Клянусь, существует психическое заболевание, связанное с получением удовольствия от ужасов. — Она бормочет последнюю фразу, но не настолько тихо, чтобы ее можно было четко передать через телефон.

Надоедливые радиосигналы.

Я закатываю глаза.

— Ты звонила по какой-то причине, мама?

Дайя фыркает, и я бросаю на нее взгляд.

— Да, я хотела узнать, какие у тебя планы на День благодарения. Я полагаю, вы с Дайей будете в гостях?

Я подавляю стон, поднимающийся к горлу. Мы с Дайей как супружеская пара и делим праздники между нашими семьями.

У нее большая семья, и они всегда принимали меня с распростертыми объятиями. Их вечеринки сопровождаются громким смехом и играми, и я умираю от блаженства каждый раз, когда ем их еду.

В то время как моя семья маленькая и чопорная. У моей матери средние кулинарные способности, но ей не хватает тепла и уюта, и я обычно рано ложусь спать и ухожу утром.

— Ага. — Подтверждаю я. Я поджимаю губы, обдумывая, как сделать что-то очень глупое, раз уж она позвонила. — Эй, мам?

— Хм? — хмыкает она, в ее тоне слышны нотки нетерпения.

— Могу я задать тебе несколько вопросов об убийстве Джиджи?

Глаза Дайи расширяются почти комично, и она произносит:

— Что ты делаешь?

Она так же, как и я, знает, что мама может плохо отнестись к тому, что мы расследуем убийство Джиджи. Но я должна спросить.

У нее может быть ценная информация, и ссора с ней может стоить того, если есть возможность узнать что-то новое.

Она вздыхает.

— Если это убедит тебя переехать из этого места.

Я не удостаиваю ее ответом на это, позволяя ей верить в то, во что она хочет, если это заставит ее говорить.

— Ты знала лучшего друга дедушки Джона? Фрэнка Зейнбурга?

Она молчит.

— Я давно не слышала этого имени, — говорит она. — Я не знала его лично, но твоя бабушка говорила о нем.

— Что она о нем говорила?

Она вздыхает.

— Только то, что он часто бывал рядом до тех пор, пока Джиджи не убили, а потом он вроде как исчез.

Я закатываю глаза.

— Ты знаешь о пристрастии дедушки Джона к азартным играм? — настаиваю, не в силах сдержать надежду в своем тоне. К сожалению, она это чувствует.

— Почему ты спрашиваешь, Адди? — отвечает она с усталым вздохом. Она всегда устает, когда дело касается меня.

— Потому что мне интересно, понятно? Я познакомилась с сыном Фрэнка, — признаю я. — Он говорил со мной о Джиджи. Он вспомнил ее и рассказал кое-что интересное об азартных играх Джона.

Я не признаюсь, что расследую ее дело. Я бы предпочла, чтобы она предположила, что у нас случайно возникла связь и мы говорили об этом, не более того.

— Как ты вообще вступила в контакт с человеком такого социального положения? Боже, Адди, пожалуйста, скажи мне, что ты не продалась ему.

Мне в рот может залететь муха, а я и не замечу. Мой рот открыт, и все, что я чувствую, это боль.

— Почему… почему ты думаешь, что я когда-нибудь сделаю что-то подобное? — спрашиваю я медленно, в моем тоне явно слышится боль в сердце. Я не могу скрывать это — не тогда, когда моя мать только что обвинила меня в проституции.

Она снова молчит, и мне интересно, поняла ли она, что зашла слишком далеко.

— Ну, тогда как ты с ним познакомилась? — наконец спрашивает она, уклоняясь от вопроса, на который я бы очень хотела знать ответ.

Я фыркаю, решив оставить все как есть. Неважно, почему она так думает, важно, что она так думает.

— У Дайи есть друзья в высших кругах. Мы встретились на званом ужине, и он сказал, что я выгляжу знакомой, я рассказала ему, с кем я связана, и он связал меня с этим. — Вру я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Дайя вскидывает бровь, но ничего не комментирует.

Мне кажется, что в мою грудь вонзилась стрела — ощущение тугое и острое.

— Твоя бабушка сказала, что Джон поставил их в опасную ситуацию своими азартными играми, но незадолго до смерти Джиджи все вроде бы улеглось. Он засиживался допоздна и приходил домой раздраженным, чтобы поругаться с Джиджи по любому поводу, на который он был зол в тот день. Фрэнк был губкой для их отношений. Поскольку их брак не удался, я думаю, что несколько раз он оказывался в центре событий. Мама рассказала об одном инциденте, произошедшем за некоторое время до смерти Джиджи, когда они с Фрэнком поссорились. Мама не очень хорошо помнила, что произошло, только то, что Фрэнк схватил Джиджи, повалил ее на землю и сказал что-то о предательстве. Это все, что я знаю. — Объясняет она жестко, как будто читает стих из Библии.

Это было ее извинение. И хотя сжатие в моей груди не ослабевает, я все равно принимаю его.

Я размышляю над этим, мне интересно, почему Фрэнк так расстроился из-за того, что Джиджи изменила Джону. Возможно, потому что Фрэнка часто ставили в центр, он устал от этого. Поведение Джона неуклонно ухудшалось, и, похоже, это началось, когда отношение Джиджи к нему изменилось после того, как она начала влюбляться в Роналдо. Возможно, Фрэнк винил Джиджи в поведении Джона и в том, что он теряет своего друга из-за опасной зависимости.

— Еще один вопрос, — говорю я, чувствуя, что ей нужно повесить трубку. Она позвонила, чтобы спросить об ужине на День благодарения, а ее втянули в откровенный разговор с дочерью. — Ты помнишь, как бабушка все время поднималась на чердак? Ты знаешь, почему она это делала?

— Да. Когда я была маленькой, она уходила туда, чтобы побыть одной. Я не знаю причины, она только говорила, что туда она ходила подумать. Нам никогда не разрешали туда подниматься. Почему ты спрашиваешь?

Мое сердце проваливается в желудок, когда в него вторгается ненужная мысль.

Мне неловко рассказывать ей о том, что я нашла. Поэтому вместо этого я пожимаю плечами и говорю:

— Мне показалось, что я вспомнила, что она часто туда поднималась, но не была уверена. Просто любопытно.

— Ладно, если это все, то мне нужно приготовить ужин для твоего отца. Я напишу тебе подробности. — Говорит она.

— Пока. — Ворчу я, вешая трубку.

— Что она сказала? — Тихо спрашивает Дайя, но я знаю, что она на самом деле спрашивает. Что сказала моя мама, чтобы я выглядела такой чертовски раненной.

Я насмехаюсь.

— Она подумала, что я могла переспать с Марком.

Ее рот опускается, но она быстро поднимает его обратно.

— Это ужасно, Адди. Мне так жаль. — Сзвиняется она, ее лицо искажается от сочувствия. У Дайи всегда была прекрасная семья, но она достаточно долго была рядом, чтобы понять, каково расти с моей матерью.

Я машу рукой.

— Она говорила и похуже.

— Что она сказала о Фрэнке?

Я повторяю все, что сказала мне мама, и когда я заканчиваю, она просто смотрит на меня расширенными глазами. У нее была такая же реакция, когда я рассказала ей, что узнала от Марка о Роналдо и Джоне.

— Все, что я знаю, это то, что Джиджи начала много дерьма, влюбившись в Роналдо. — Заканчиваю я со вздохом.

Дайя закатывает глаза.

— Кстати, о преследователях… ты не собираешься рассказать маме о Зеде?

Я бросаю на нее взгляд.

— Это все равно, что спросить, собираюсь ли я рассказать ей о том, как однажды я позволила парню трахнуть меня пальцами посреди концерта.

Она фыркает.

— Да, ладно, ты выиграла. — В ее зеленых глазах мелькает нерешительность, и я знаю, какой вопрос сейчас прозвучит. Я выпрямляю позвоночник, готовясь к нему. — Он больше ничего не сказал о том, чем он зарабатывает на жизнь? Или почему он связан с Марком?

Этот последний вопрос как раз то, почему я не могу сказать ей, кто такой Зед. Он сказал, что никто больше не знает о Марке и о том, чем он на самом деле занимается, кроме нескольких человек, которые ему помогают.

Я качаю головой, отказываясь озвучить свою ложь.

Дайя кивает, принимая мой ответ без раздумий, и чувство вины, живущее во мне, становится почти невыносимым. Я солгала ей в лицо, а она даже не усомнилась в этом.

Она наливает рюмку рома и протягивает ее мне.

— Вот, это поднимет тебе настроение. Предварительная игра перед карнавалом с привидениями — это как закон.

Я принимаю ее и выпиваю ее залпом. Когда я опускаю рюмку, улыбка возвращается на мое лицо. Алкоголь не излечит чувство вины, но, по крайней мере, я больше не злюсь из-за того, что мама назвала меня проституткой. Она фыркает, когда видит мое лицо.

— Как ты думаешь, какими будут дома с привидениями в этом году? — спрашивает она, нанося на веко немного мерцающих коричневых теней.

Она будет выглядеть опасной, когда закончит. Тени подчеркнут ее шалфейно-зеленые глаза до опасного уровня и привлекут всех монстров.

— Я не знаю, всегда трудно угадать. Это как пытаться угадать следующую тему для «Американской истории ужасов».

Дома в «Афере Сатаны» обычно все следуют одной и той же теме. В один год большинство домов с привидениями были устроены как тюрьмы, и в каждом доме нужно было придумать, как сбежать.

До сих пор это одна из моих любимых тем. В том же году Дайя описалась.

Теперь она берет с собой дополнительную одежды, и я каждый раз дразню ее.

— Ты готова? — спрашивает она, в последний раз подкрашивая ресницы тушью.

— Девочка, я родилась готовой. Пойдем пописаем.

— Сука, — бормочет она, но я едва слышу это за своим злобным гоготом.

Ярмарка Сатаны — одно из моих любимых мест в мире. Ночью ярмарка оживает от смеха, криков ужаса и возбуждения и стонов радости от жареной еды.

Зайти на поле, заполненное домами с привидениями, карнавальными аттракционами и тележками с едой, — все равно что войти в чистую статическую энергию.

Нас с Дайей сразу же затягивает в толпу. Уже пять часов, кромешная тьма, и некоторые из монстров уже начинают просачиваться в толпу.

Мой взгляд зацепился за девушку в костюме сломанной куклы, которая сидела на скамейке и с удовольствием ела сэндвич с сыром «Филли Чизстейк». Я чуть не застонала, от запаха жареного мяса у меня перехватило дыхание.

Я подталкиваю Дайю и указываю на нее.

— Она одета как кукла.

Дайя хмыкает, и мы оба оглядываем дома. Они еще не освещены, но некоторые из них дают понять, какова их тематика.

— Наше детство, — пробормотала я, заметив кукольный домик под названием «Игровой домик Энни» рядом с домом под названием «Чайная резня». Вход в дом — это огромный плюшевый медведь с отсутствующим глазом, оторванным ухом и кровью, разбрызганной по меху, а в руке у него зажат окровавленный нож.

Это оживляет воспоминания из моего детства, когда я, вместе с миллионами других маленьких девочек, сидела за столом, полным плюшевых животных и пустых чайных чашек.

В этом доме будет не приятное чаепитие, а дом, полный чучел убийц и жутких монстров.

— Это испортит все наши детские воспоминания, не так ли? — заключаю я.

— О да, — говорит Дайя, ее губы кривятся одновременно от волнения и страха.

Я беру Дайю за руку и веду ее в сторону фургонов с едой. Мы любим сначала поесть, прежде чем к нам пристанут монстры. Это делает неловким, когда корндог запихивают наполовину в мое горло, а жуткий монстр стоит надо мной и дышит мне в затылок.

— Что лучше взять? — спрашиваю я, мои глаза голодно блуждают по бесконечным вариантам.

— Как ты вообще можешь выбирать? — хнычет Дайя, разделяя мою дилемму.

— Мы должны взять, по крайней мере, хот-дог и картофель фри с трюфелями. О! И жареные овощи. О, и может быть…

— Ты не сужаешь выбор, как тебе кажется, — перебивает Дайя, ее тон сух.

— Ладно, хорошо. Вон та сломанная кукла ест стейк «Филли». Как насчет этого и картошки фри? — спрашиваю я.

— Веди, — говорит она, выбрасывая руку в нетерпеливом жесте.

Я даже не смеюсь — я отношусь к еде так же серьезно, когда голодна.

К тому времени, когда женщина в фуд-траке передает мне еду, я уже проголодалась и дрожу от желания вонзить зубы во что-то существенное.

Масло шипит на картофеле фри, когда мы запихиваем её в наши нетерпеливые рты, заставляя нас втягивать воздух, когда она обжигает наши языки. И к тому времени, как мы находим свободную скамейку, моя картошка уже съедена, а я сделала несколько восхитительных укусов своего сэндвича.

Дайя еще дальше, чем я — возможно, потому, что она полагалась на меня, чтобы найти место, где можно присесть.

Наконец, я сажусь и запихиваю сэндвич в рот, не обращая внимания на соки, стекающие по подбородку.

Я думаю, здесь ли Зед. Наблюдает за мной, как он обычно делает. Будет ли он отвращен моим отсутствием манер?

Я чертовски надеюсь на это.

Но, опять же, этот урод скажет что-нибудь о том, что ему нравится, когда я грязная, и тогда мне захочется блевануть ему в лицо.

Лгунья.

Как раз когда мы доедаем, дом с привидениями оживает, включается свет, сигнализируя, что гостям пора вставать в очередь.

Мы с Дайей первым делом спешим в «Игровой домик Энни», заняв место недалеко от входа.

Мы прислоняемся к перилам, когда ледяное чувство покалывает у основания моей шеи, спускаясь вниз по позвоночнику. Такое ощущение, что в моей спине сверлят дырки.

— Адди? — раздается голос сзади, и меня тихонько трогают за плечо, как раз когда я собираюсь повернуться.

Мои глаза расширяются, и я оборачиваюсь, сталкиваясь лицом к лицу с Марком.

О, черт меня побери.

— Марк! — удивленно восклицаю я, заставляя себя улыбнуться. Я никогда не умела хорошо играть, особенно когда мне приходится притворяться, что я рада видеть педофила, стоящего позади меня.

Точнее, четырех педофилов.

С ним Клэр и еще трое пожилых мужчин. Я смутно узнаю их и предполагаю, что они тоже политики какого-то уровня.

— Я не знал, что вы сюда приехали, — говорит Марк, его взгляд постоянно останавливается на Дайе. — Кто твоя подруга?

Дайя улыбается, хотя она даже не пытается сделать это искренне.

— Дайя. — Отвечает она за меня.

Почувствовав ее безразличие, Марк натянуто улыбается.

— Что ж, очень приятно познакомиться. Адди, это мои коллеги. Джек, Роберт и Миллер.

Мы обмениваемся любезностями, все время продвигаясь в очереди.

— Так где же Зак? — спрашивает Марк, оглядываясь вокруг меня, как будто за моей спиной прячется человек ростом выше шести футов.

— Он пошел искать туалет. — Вру я. Я не знаю, почему я это делаю, для этого нет причин. Но у меня есть интуиция, что если Марк подумает, что мы с Дайей здесь одни, то он может провернуть что-нибудь сомнительное.

— Кстати, о Заке, — вклинился Миллер. — Я слышал, вы двое — настоящие голубки. Как вы познакомились?

Мое сердце падает, и на мгновение я думаю, что Марк мог узнать об инциденте в кинотеатре. Но потом я вспоминаю, что Зед заверил меня, что видео с камер были стерты, когда отвозил меня домой.

Миллер выглядит так, будто ему нужно носить с собой кислородный баллон. Марку уже далеко за восемьдесят, и я уверена, что другим мужчинам тоже, но Миллеру особенно, кажется, что он бросает вызов гравитации, стоя прямо.

Я рассказываю ту же выдуманную историю, что и Зед в «Бейли» надеясь, что ножи, которые обычно в моих глазах при общении с моей тенью, сменяются сердцами.

Клэр задает несколько вопросов, ее голос сдержан. Например, как долго мы были вместе и планируем ли мы пожениться в ближайшее время.

Пот струится по моей линии волос, ложь льется из моего рта, как фантастические миры из моих пальцев, когда я пишу. К счастью, проходит еще несколько минут, и мы оказываемся свободными от Марка и его жутких друзей.

Несмотря на то, что мы входим в душный дом с привидениями, здесь чувствуется легкость.

Дом украшен в розовых тонах, с белыми деревянными полами, повсюду оборки, а вокруг хихикают мертвые маленькие девочки. Внизу по коридору, клянусь, я замечаю четырехфутовую куклу, пересекающую зал, ее тело искажено от разноцветного дыма, а лицо окровавлено.

Она исчезает прежде, чем я могу сказать наверняка.

Мы с Дайей прижимаемся друг к другу, смотрим налево и направо — не совсем понимая, в каком направлении идти. Перед нами из тени выскальзывает мужчина с облупившимся, окровавленным лицом, а за ним выходит другая девушка, одетая как безумная кукла, с окровавленным ножом в руке.

Это так неожиданно, что я отшатываюсь назад. Крики Дайи пронзают мои уши, когда они бросаются в погоню, толкая нас к гостиной с синим диваном и манекеном, рожающим ребенка.

Я не успеваю долго смотреть, как на нас выскакивает еще один монстр.

Я смеюсь сквозь крик, убегая от механического манекена, напоминающего Мрачного Жнеца.

Ногти Дайи впиваются мне в руку. На нас выпрыгивает множество монстров и кукол, впиваясь в наши лица и пугая нас до смерти.

Одна из причин популярности «Аферы Сатаны» в том, что они тщательно подбирают актеров.

Они слишком хороши в своей работе. У них не только лучший грим, но они точно знают, что нужно делать, чтобы напугать вас до смерти.

Мы возвращаемся в фойе, но на этот раз нас преследуют по лестнице. Дайя спотыкается на одной из ступенек, и ее проклятия поглощаются моим гоготом.

— Отвали, — визжит она сквозь смех, ее глаза все еще расширены от испуга, когда она продолжает падать вверх по лестнице, чтобы убежать от монстра.

Наконец мы добираемся до самого верха, едва не растянувшись на полу от смеха и ужаса.

Монстр оставляет нас в покое, мы выпрямляемся и идем по коридору, мерцающий свет стробоскопов создает эффект триппи. Дым здесь более плотный, что затрудняет обзор.

В самом конце коридора стоит массивный манекен, его кожа обгорела настолько сильно, что на ней появились нарывы. Неестественно широкий окровавленный рот и большие желтые глаза дополняют его гротескные черты. Мы сворачиваем в ближайшую комнату, избегая этого чудовища.

Мы входим в комнату, похожую на кукольную спальню. Больше розового и белого декора, двухместная кровать, заполненная деформированными, жуткими куклами, и зеркало в углу комнаты, которое, я почти уверена, покажет что-то, стоящее позади меня.

Здесь все выглядит невинно, но стробоскопические лампы мигают зловеще, голубой, фиолетовый и розовый дым клубится вокруг нас, как злые пальцы, а музыка на заднем плане создает опасную атмосферу.

И тут из-под кровати выползает кукла, похожая на сумасшедшую, ее тело странно скручивается, когда она бежит к нам.

Наши с Даей крики пронзают воздух, мы спотыкаемся друг о друга, чтобы убраться с ее пути. Мы бежим к другой выходной двери, и нас выводят в другую комнату.

На то, чтобы пройти через весь дом, уходит около десяти минут. Адреналин опускается все ниже и ниже, просачиваясь между ног, когда за мной гонятся монстры.

Это мой любимый афродизиак, и я никогда не смогу успокоиться, пока не останусь дома одна.

Спускаясь по лестнице, ведущей к выходу, я слышу слабый визг. Похоже, кто-то выкрикнул имя «Шакал», но здесь слишком громко, чтобы различить.

Когда мы выходим из дома, мы глубоко вдыхаем свежий воздух. Прохлада воздуха — это успокаивающий бальзам для наших легких. Единственный минус — в домах становится невероятно душно.

Следующие несколько часов мы проводим, бегая по всем аттракционам между домами с привидениями. Это позволяет разбавить постоянный выброс адреналина другим видом острых ощущений.

Я никогда не устану от ощущения полета по воздуху на бешеной скорости. Это один из немногих моментов, когда я чувствую, что ничто не может меня поймать. Ничто не может коснуться или ранить меня.

Ничто не может меня поймать.

Это одно из самых дешевых острых ощущений, которые я могу получить в наше время и которые не стоят мне моей морали и здравомыслия.

Глава 28

Тень

Чертовы имбецилы.

Меня поражает, насколько эти люди больны на голову. Я прибыл сюда как раз вовремя, чтобы увидеть, как Марк разглядывает куклу, поедая сэндвич, а его жена, Клэр, сидит рядом с ним и смотрит, как он трахает молодую девушку.

Она не выглядит ни капли ревнивой, но невероятно переживает за девочку, одетую как сломанная кукла.

Все мои силы уходят на то, чтобы не подбежать к нему и не разбить его голову об эту деревянную скамью, пока не останется ничего, кроме мозга и костей.

Но я остаюсь в тени, следя одним глазом за Марком, а другим — за толпой, в поисках моей маленькой мышки.

Она будет отвлекать меня сегодня, и это может мне дорого обойтись. Я разминаю шею и выдыхаю. Адди столкнется с Марком — вероятность мала, но не исключена. Если она будет держаться подальше от них, то сможет спокойно повеселиться.

Марк и его партнеры пришли сюда с намерением украсть ребенка или двух. Хотя сами они никогда бы не стали делать грязную работу. Они публичные люди и никогда бы не рискнули быть пойманными.

Примечательно, что ни у одного из мужчин нет своих детей, что доказывает, что они приехали сюда с планом и не хотели помех. Они будут здесь под видом того, что проводят время со своими женами, и не более того.

Но я готов поспорить на свое левой яйцо, что он делает снимки и натравливает лакеев на тех, кого считает… аппетитным.

Моя цель сегодня — предотвратить попытки похищения. У меня несколько человек наготове, они стоят по всей ярмарке и следят за каждым из деловых партнеров Марка, за тем, на кого они нацелились, и за любой другой подозрительной активностью.

И похоже, что Марк нашел свою первую цель.

Сломанная кукла смотрит на Марка, обмениваясь улыбками, как наркоман и его дилер. Она отнюдь не ребенок, но еще достаточно молода, чтобы продать ее в торговлю кожей.

— Я слежу за Марком, — сообщаю я. Джей и другие наемники смогут услышать меня через наушник, плотно прилегающий к моему уху.

Держась на безопасном расстоянии, я маневрирую вокруг проходящих мимо тел, чтобы лучше разглядеть лицо куклы. Жуткая улыбка, искажающая ее губы, говоря о вызове куда больше, чем могли бы сказать слова. Он осмеливается прийти за ней. Судя по блеску в ее глазах, это более глубокое чувство, чем просто выполнение своей работы.

Клэр тоже все еще смотрит на девушку. Но страх проступает из ее пор так же ярко, как румянец на впалых щеках. Марк не замечает этого, но, похоже, замечает кукла.

Она спрыгивает со скамейки, подмигивает Марку и убегает в сторону кукольного домика с привидениями. Марк смотрит ей вслед всю дорогу, его взгляд прикован к ее попке, а язык проводит по покрытым коростой губам.

А потом он достает из кармана телефон и звонит. Мои глаза истончаются, разделяя мое внимание между Марком и куклой, которая исчезла внутри «Игрового домика Энни».

Он говорит по телефону всего минуту, после чего кладет трубку и поворачивается к Клэр. Его жена незаметно кивает, лишь слегка вскинув подбородок. О чем знает Клэр — для меня загадка. Марк может скрывать большинство своих дел, но я полагаю, что она не совсем в неведении относительно того, как ее муж проводит свободное время.

Дома с привидениями оживают почти сразу после этого. В окнах вспыхивают мерцающие огни, и жуткая музыка наполняет воздух, смешиваясь с испуганными криками гостей. Разноцветный дым, который стелился по открытому полю, теперь клубится внутри домов.

Полчища людей начинают стекаться к жутким строениям, образуя очереди у все еще запертых дверей.

Марк сжимает руку Клэр и тащит ее вверх со скамейки, быстро шагая прямо к дому Энни. Из шумной толпы за Марком появляются его коллеги. Джек, Миллер и Роберт.

Ну, будь я проклят.

— Я слежу за всеми четырьмя, — тихо говорю я.

— Где? — спрашивает Джей, щелкая клавиатурой на заднем плане. Кто бы ни владел этим парком, он не верит в безопасность. Вокруг всего поля нет камер, поэтому Джей вынужден использовать небольшой дрон, который парит над карнавалом. Он не сможет незамеченным проникнуть ни в один из домов, но сможет зафиксировать любые попытки похищения.

— Игровой домик Энни.

— Дайте нам знать, если мы вам понадобимся, — говорит один из мужчин, Баррон. Его глубокий голос легко отличить от других.

Я открываю рот, готовая ответить, но тут вижу вспышку волос цвета корицы, уже стоящую в очереди в «Игровой домик Энни».

Трахни меня дилдо.

Сломанная кукла, должно быть, в сговоре с Богом, потому что только божественное вмешательство, блядь, могло свести их всех вместе вот так.

Как только я вижу, что Марк трогает Адди за плечо, пока они стоят в очереди, у меня сводит живот. Он и его коллеги стоят прямо за ней, и прошло меньше пяти секунд, прежде чем взгляд Марка упал на задницу Адди и Дайи. Потребовалось больше усилий, чтобы поднять глаза к их лицам и узнать, кто стоит перед ним.

Адди поворачивается, и на ее лице мелькает удивление, за которым следует принудительная улыбка и демонстрация энтузиазма, несмотря на то, что за ее спиной стоит гребаный Хранитель склепа. Дайя оглядывает Марка с ног до головы, в ее глазах появляется невосторженный блеск, несмотря на вежливую улыбку, скривившую ее губы.

Я наблюдаю за их разговором в течение нескольких минут, Марк, как обычно, бурлит, представляя ее своим коллегам.

Даже сейчас, зная Адди достаточно хорошо, я понимаю, что вдоль линии ее волос собираются бисеринки пота. Я уверена, что Марк спросил, где я, и мне просто любопытно узнать ее ответ.

От всего происходящего у меня стягивает кожу, и я готовлюсь к штурму.

Я пыталась дать Адди свободу сегодня вечером, но это больше не вариант. Теперь, когда четверо хищников собираются войти в дом вместе с ней, есть большая вероятность, что Адди и ее подруга никогда не попадут домой.

Если бы меня здесь не было, конечно.

Я могу нравиться Марку, но он меня не уважает. Не больше, чем Общество, по крайней мере. А его приятели даже не подумают обо мне, когда будут усаживать двух красивых девушек в неприметный фургон. У них на уме будут только киски и долларовые знаки.

Я направляюсь к Марку, прорываясь через парня, который выглядит так, будто он жарится в солярии, как в фонтане молодости. В этом нет смысла, но парень явно не обладает им, если он упорно стоит на моем пути и отказывается двигаться, когда видит, что я приближаюсь. Именно поэтому он оказывается на своей заднице, проклиная меня, пока я продолжаю свой путь.

Как только я подхожу, Адди и Дайя входят в дом, оставляя Марка и его друзей позади. В домах есть ограничение по количеству людей, чтобы тесное пространство не стало слишком тесным. Особенно когда люди бегут так, будто от этого зависит их жизнь.

— Марк! — громко приветствую я, улыбка растягивается на моем лице. Я чувствую, как затягиваются мои шрамы от того, как сильно я ее натягиваю, но старик слишком поглощен собой, чтобы заметить это.

Марк выглядит испуганным, когда поворачивается ко мне, но, как и Адди, натянутая улыбка растягивается на его лице.

— Зак! У тебя получилось! Я только что видел, как Адди вошла в дом со своей красивой подругой. Она сказала, что ты пошел искать туалет.

Умная маленькая мышка.

Она оставила возможность того, что я где-то рядом и могу появиться в любую минуту. Чертовски люблю эту девчонку.

Я снова сверкаю зубами.

— Да, я просто быстро нашел тихое место, — говорю я, лениво показывая через плечо.

— Ах, быть мужчиной — это божий дар, — смеется он, шлепая меня по руке. — Ты уже познакомился с моими коллегами.

Я быстро обмениваюсь любезностями, но сдвигаюсь с места, неся свое нетерпение. Сотрудник открыл дверь и ждет, пока я войду.

— Не возражаете, если я пройду вперед? Я хочу догнать вас.

Марк вытягивает руку вперед, жестом показывая, чтобы я шел вперед, его губы сжаты в тонкую линию.

Кто-то кричит позади меня, заметив, что я вклинился в очередь. Высказывания Марка прерывает хлопок двери.

Заходя в этот дом, я словно попадаю в другое измерение, населенное демонами. Моя кожа покрывается мурашками, когда я оглядываю это розовое чудовище.

— Что за чертовщина? — бормочу я себе под нос, на мгновение отвлекаясь от созерцания этого дома. Если у нас с Адди будет дочь, надеюсь, у нее будет хоть немного здравого смысла и она предпочтет черный цвет.

Кажется, что мои глазные яблоки физически дрожат от всего этого розового. Неужели Барби зашла сюда и нагадила везде? Господи, мать твою.

Светло-каштановые волосы Адди мелькают в моем периферийном зрении. Как только мои глаза скользят к ней, она исчезает за углом, преследуемая монстром. Их крики наполняют дымную атмосферу, вызывая ухмылку на моем лице.

Это хороший пример того, как я заставлю ее звучать позже.

Мои ноги работают на автопилоте, следуя за ней. Я слышу, как дверь снова открывается, за ней следуют голоса Марка и его друзей. Я буду уверен, что держу прочный барьер между моей девочкой и этими придурками позади меня.

Адди и Дайя будут веселиться, не беспокоясь о настоящих монстрах в доме.

Когда они взбегают по лестнице, смеясь и крича, я теряю их из виду. Я бегу вверх по лестнице, слыша их крики из-за первой двери.

Я изучаю систему коридоров. В этом коридоре слишком много дверей, что делает его физически невозможным для такого количества комнат. Некоторые из них — ложные двери, что означает, что они могут оказаться в любой из этих комнат, когда выйдут с другой стороны. Они могут даже не вернуться обратно в коридор, если комнаты соединяются внутри.

Вздохнув, я пошел по коридору, намереваясь заглянуть в несколько комнат и найти лучшее место для лагеря. Через несколько мгновений раздается пение, и я замираю от ледяных мурашек, пробегающих по позвоночнику, а волосы на затылке встают дыбом. Возможно, это часть опыта дома с привидениями, но что-то тревожит меня. Предупреждает меня о приближающейся опасности.

И я ни черта не могу с этим поделать, пока кто-нибудь не выйдет на меня с размаху.

Не обращая внимания на пение, я иду дальше. Над одной из дверей должен висеть знак выхода на случай пожара, чтобы гости знали, куда эвакуироваться. Я подозреваю, что он будет в одной из задних комнат. Я могу расположиться в комнате напротив, что позволит мне следить за коридором, и я буду точно знать, когда Адди уйдет.

Когда я вхожу в комнату слева, я обшариваю глазами небольшое пространство в поисках выхода. Одновременно с этим я чувствую, как позади меня появляется некто, кто не хочет приглашать меня на чаепитие в ближайшее время, а из шкафа и гардероба вырываются механические манекены. Мое сердце замирает в груди, но я сохраняю спокойствие, поворачиваясь к злобному присутствию у меня за спиной.

Последнее, что я ожидаю увидеть, это сломанную куклу, которая дразнила Марка.

Ее каштановые волосы собраны в косички, на них намотаны розовые бантики. Тусклые карие глаза смотрят на меня, намерение ярко блестит за косметикой на ее лице. Вблизи она гораздо более жуткая, чем я ожидала.

Наверное, потому что взгляд у нее убийственный. Я опускаю взгляд, быстро оценивая ее. На ней тонкая белая ночная рубашка, не оставляющая места для воображения. Я едва замечаю ее соски, проступающие сквозь тонкую ткань. Нет, мой взгляд останавливается на контуре ножа, пристегнутого к ее бедру.

Моя кровь леденеет. Если эта сука попытается причинить вред моей маленькой мышке…

— Где они? — спрашиваю я, сохраняя спокойствие. Я жду, что на ее лице расцветет замешательство, а затем последует вопрос, о ком я говорю. Но она не дает мне этого чувства безопасности.

Кажется, она точно знает, о ком я говорю.

— В безопасности от тебя, — огрызается она. Затем она поворачивает голову в сторону и смотрит на стену. — Сообщи остальным, что за двумя женщинами следят, и проследи, чтобы они благополучно ушли. Я с этим разберусь.

Я не могу сдержать ухмылку, которая приподнимает уголки моего рта. Хотя часть меня озадачена тем, с кем она говорит, меня в основном забавляет, что она думает, что может справиться со мной.

Ее глаза следят за чем-то, чего я не могу видеть, как будто она наблюдает, как они уходят.

— Значит, ты сумасшедшая, да?

Она отпрянула назад, оскорбленная моей оценкой. Честно говоря, мне на это наплевать.

Тревога бурлит в моем желудке, как испорченное молоко. Адди и Дайя все еще не ушли в конец коридора. А эта маленькая девочка, должно быть, думает, что я, как Марк, здесь, чтобы причинить им боль, и что ж… она не совсем ошибается. Вот только я заинтересован в том, чтобы причинить боль только одной из них, и к тому времени, когда я закончу, ей понравится, как я заставлю ее кричать.

Она огрызается:

— Не называй меня так. Это ты охотишься на женщин.

Я вскидываю бровь, на грани того, чтобы рассмеяться ей в лицо.

— Это меня просто беспокоит. Но я не сумасшедшей.

Ее крошечные ручки сжались в кулачки, а лицо перекосилось от гнева.

Кукла поднимает ночную рубашку достаточно далеко, чтобы достать нож, и пинком закрывает за собой дверь.

Я не могу понять, смеяться мне или злиться. Она намеренно не подпускает меня к моей маленькой мышке, и это делает меня чертовски несчастным.

— Что ты собираешься с этим делать, куколка? — ьспрашиваю я с издевательской ухмылкой на лице. Это должно быстро закончиться.

— Я собираюсь убить тебя, монстр.

У меня нет времени на это дерьмо.

Чем дольше я заперт в комнате с невестой Чаки, тем больше возможностей предоставляется Марку. Если мужчины заметят, что меня нигде нет, а Адди осталась беззащитной, ничто не помешает им воспользоваться моментом.

Она больше заинтересована в разговоре, а время идет. Я бросаюсь на нее, но меня удивляет, как много в ней борьбы.

Я издеваюсь над ней, небрежные атаки начинаются с ножа и заканчиваются ее кулаками. Все это время она бушует, как капризный ребенок. Устраивает скандал, потому что не может нанести удар.

Я вижу, как отчаяние просачивается в ее выражении лица, ей так же не терпится покончить со мной, как и мне с ней.

Наконец, я наношу один хороший удар в нос, от которого она теряет опору и падает на землю.

Она выкрикивает какую-то пустую угрозу, но мое внимание сосредоточено на двери. Я прорываюсь мимо нее, вылетаю за дверь и несусь по коридору.

— Шакал! — кричит она у меня за спиной, но я не обращаю на нее внимания. Я не знаю, с кем, черт возьми, она разговаривает, но мне плевать.

Я останавливаюсь, когда смотрю налево и вижу, что четверо мужчин этой ночи собрались в комнате.

Я выдыхаю вздох облегчения, небольшой груз сваливается с моих плеч с подтверждением того, что у них не было шанса заманить Адди в ловушку.

Пока я не слышу слова, которые вылетают из их поганых ртов.

— Куда она пошла? — спрашивает Миллер, уставившись на Марка. — Фургон уже готов к отправке. Им просто нужно знать их местоположение.

Я выпрямляюсь, и мое тело застывает, как будто в спинной мозг ввели цемент.

— Мы найдем их, — успокаивает Марк. — Зака с ними не было, так что он, должно быть, потерял их. Это идеальное время.

— Ты ведь понимаешь, что тебе придется с ним разбираться? Когда он узнает, что Адди больше нет? — вклинился Роберт. — С этими ужасными шрамами на его лице, у меня такое чувство, что ты его недооцениваешь.

Марк машет рукой, отмахиваясь от опасений Роберта. Его чертовски обоснованные опасения.

— Он получил эти шрамы, потому что был слабым, Роберт.

Я беззвучно смеюсь, моя голова откинута назад, а плечи трясутся, когда я позволяю его очень неразумному предположению просочиться сквозь меня. А затем мой смех вырывается наружу, разлетаясь по маленькому пространству и смешиваясь с другими жуткими звуками, разносящимися по этому дому.

Головы четырех мужчин поворачиваются в мою сторону, и с их лиц исчезает всякий цвет. Все четверо вспотели и выглядят так, будто увидели, как оживают их худшие кошмары. Скоро они поймут, что я сижу на чертовом троне, и их кошмары склоняются передо мной. Я гораздо хуже любого монстра, которого они могли бы себе представить.

Я вхожу в комнату, ухмылка на моем лице расширяется, когда они вздрагивают.

— За… — начинает Марк.

— Ты знаешь, сколько лет этим шрамам, Марк? Очень много. Мой противник был грозным, но хочешь знать, кто оказался на полу с перерезанным горлом и дырами на месте глазных яблок? Это точно был не я, ублюдок.

Марк пытается отмахнуться от моей истории смехом, но звук получается захлебывающийся и прерывистый.

— Зак, пожалуйста, мы не говорили о твоей девушке.

— Марк, последнее, что ты хочешь сделать, это солгать мне.

В тот самый момент, когда Марк открывает рот, маленькая дверь в комнате распахивается, и оттуда выползает самый большой гребаный зануда этой ночи.

— Ради Бога, пожалуйста, оставьте меня в покое, — огрызаюсь я. Марк и его друзья поворачиваются и видят, что кукла выпрямилась, в ее глазах появился решительный блеск.

Ее лицо светлеет.

— Бог не имеет к этому никакого отношения, глупышка.

Глава 29

Манипулятор

— Я думаю, что если не сяду на хрен, то рухну. Тебе придется вытаскивать меня из этой грязи.

Я указываю на скамейку.

— Иди и расслабься. Я собираюсь быстро пройти через «Дом зеркал».

— Прекрасно, у тебя уйдет целая вечность, чтобы выбраться из этой штуки, и пора уходить.

«Дом Зеркал» всегда был одним из моих любимых мест. Это сложный лабиринт из зеркал, из которого очень трудно найти выход. Это одно из самых больших зданий на ярмарке, и они заполнили зеркалами каждый дюйм.

Ярмарка закроется примерно через полчаса. Это маловато, но этого времени должно хватить, чтобы все успеть, если я сосредоточусь.

Дом выкрашен в черный цвет — никаких цветов, мигания огней или дыма. Я всегда считала, что в таком виде все гораздо интереснее. Иногда кажется, что ты находишься в тихой комнате, где нет ничего, кроме твоих мыслей, и тебя преследует твое собственное отражение.

Проходит не более пяти минут, прежде чем я окончательно теряюсь. Я держу руки перед собой, чтобы не врезаться лицом в одно из зеркал.

Я сделал это пару лет назад, и у меня неделю был синяк на носу.

Проходит несколько минут, и я не вижу ничего, кроме собственного отражения. Мой пульс учащается, дыхание становится неровным от волнения. Несмотря на толчки в груди, именно здесь я чувствую себя наиболее… нормально.

Вдалеке я слышу слабое шарканье ног. Сюда приходит не так много людей, особенно в столь позднее время, но любителей принять вызов предостаточно.

Продолжая свой путь, я концентрируюсь на том, куда иду, и вскоре забываю обо всем, что происходит вокруг. Фокус в том, чтобы сосредоточиться на полу, а не на своем отражении.

В тот самый момент, когда я почти врезаюсь лицом в зеркало, я слышу мрачный смешок. Я вскидываю голову, тон смеха звучит зловеще. Искра адреналина разгорается, впрыскивая химическое вещество в мое сердце и еще больше увеличивая скорость.

Неужели сотрудник, переодетый в монстра, пробрался сюда, чтобы поиздеваться надо мной? Я бы не стала с ними церемониться. Они известны тем, что преследуют людей и терроризируют их.

Сглотнув комок в горле, я поворачиваюсь, чтобы сориентироваться. Если здесь есть жуткий монстр, то я бы предпочла, чтобы он не подходил так близко, чтобы мне пришлось смотреть на тысячу его отражений.

Пройдя мимо зеркала, которое чуть не сделало мне операцию на носу, я снова начинаю идти вперед.

— Маленькая мышка. — Шепот, кажется, доносится со всех сторон.

Мои конечности замирают, не уверенные, разыгрывает ли меня воображение или Зед действительно здесь.

Размораживаясь, я заставляю себя двигаться дальше, надеясь, что мне все это только кажется.

— Где ты, маленькая мышка?

Я задыхаюсь, глубокий голос звучит ближе. Снова раздается зловещая усмешка, и, Господи Иисусе, этот человек способен на зло. Ни один здравомыслящий человек так не говорит.

Зажмурив глаза, я делаю три глубоких, успокаивающих вдоха, пытаясь успокоить свое колотящееся сердце.

Он издевается надо мной. Пытается напугать меня. И это чертовски работает, когда я заперта в лабиринте зеркал, а он смеется, как проклятый сумасшедший.

Он не может просто позволить мне провести ночь, не так ли? В кои-то веки я не думала о нем и своих противоречивых чувствах. И хотя Зед не так сильно пугает меня — за исключением, может быть, настоящего момента, — чувства, которые он вызывает во мне, определенно пугают.

Может быть, если я буду молчать, он меня не найдет.

Восстановив свой путь, я ускоряю шаг, пока не начинаю быстро идти по лабиринту зеркал.

Я понятия не имею, как далеко я зашла, но мне кажется, что я не прошла и половины пути.

Именно тогда я вижу Зеда, который отражается в моем зеркале. Одетый во все черное, с лицом, покрытым шрамами, спрятанным глубоко в капюшоне. Я задыхаюсь, оборачиваясь, чтобы найти еще больше его отражений.

Он не позади меня, но где-то близко.

— Прекрати, — выкрикиваю я, страх сжимает мою грудь.

Он не отвечает, и, конечно, этот ублюдок не слушает. Я попала в вихрь, мое тело постоянно движется по кругу, отчаянно пытаясь определить, где именно он находится.

— Ты совсем одна, детка?

Я сглатываю.

— Очевидно, — шепчу я, все еще ища его. Мне кажется, что я не должна была этого говорить.

— Здесь никого нет, чтобы спасти тебя?

Укол тревоги ударяет мне в грудь.

— Какого черта меня нужно спасать, Зед? Ты собираешься причинить мне боль?

И тут он поднимает голову, как раз настолько, чтобы я могла видеть его рот. На губах растянулась злая ухмылка.

Я пытаюсь вспомнить о том, что он не причинит мне вреда. Неделю назад он лежал в моей постели, грустный и уязвимый. Когда я открыла глаза утром, его уже не было, и с тех пор я ничего о нем не слышала.

Но моему мозгу трудно связать то, кем он является сейчас, с тем, кем он был тогда.

Потому что сейчас… он выглядит дикарем.

— Я собираюсь погубить тебя, — поправляет он. Я делаю шаг назад, в горле образуется комок. Его отражение движется, его тело идет в другом направлении. Он приближается? Я не могу сказать. Я делаю еще один шаг назад, адреналин в моем организме поднимается до опасного уровня.

Он пугает меня.

— Беги, — рычит он. Мои легкие сжимаются от гортанного приказа. — Если я тебя поймаю, то трахну тебя.

Глаза расширяются, я слушаю, и мое тело стремительно приходит в движение.

Я бегу.

Здесь я полностью уязвима. Я действительно попала в паутину, а этот сукин сын ядовит.

Его отражение следует за мной повсюду, куда бы я ни пошла. Несколько раз я была уверена, что потеряла его, не видя ничего, кроме собственного отражения. А потом он откуда-то появлялся, разрушая мои надежды.

Через несколько минут я запыхалась. Адреналин и страх берут свое. Моя грудная клетка сдавлена слишком сильно, легкие превратились в струны и больше не способны удерживать кислород.

Я потерялась и оказалась в ловушке с очень опасным человеком, который собирается полностью меня уничтожить. Мне кажется, я бегу уже не от него, а скорее от того, кем я стану, когда он закончит со мной.

Я была готова отдаться ему, когда он появился из дверей моего балкона и подошел ко мне с тяжелым сердцем. Этот человек наложил на меня какое-то заклятие, потому что, когда ему было больно, все, чего я хотела, — это чтобы ему стало лучше. Отдаться ему, если бы это помогло.

Но я знаю, что на следующий день я бы проснулась и возненавидела себя. Потому что я бы переспала с преследователем, убийцей и человеком, который несколько раз принуждал меня к этому. Я бы переспала с мужчиной, который не уважает мои границы, мое личное пространство или слово «нет».

И я знаю без тени сомнения, что именно это сейчас и произойдет. Как мне принять это? Как мне отбросить моральный компас, которым я руководствовалась всю свою жизнь?

Ради человека, которого я должна ненавидеть, но… я не могу. Просто не могу. В нем есть все эти черты, но он также один из самых восхитительных людей, которых я когда-либо встречала. Благодаря его преданности и страсти к спасению женщин и детей, украденных из своих домов и жизней, он делает что-то масштабное в мире и оказывает существенное влияние. Я даже не могу выразить словами то, что он заставляет меня чувствовать.

Он такой гребаный придурок. Противоречивый в самых мучительных аспектах.

И несмотря на его сломанный моральный компас, с ним я чувствую себя в безопасности. Даже сейчас, когда страх перестраивает мой мозг.

Я останавливаюсь, тяжело пыхтя.

Безнадежно.

Вот что значит бежать от Зеда. Блядь. Безнадежно.

Вздыхая, я жду, когда он найдет меня. Очевидно, что я не смогу его обогнать. Мой единственный шанс сбежать — это как-то обезвредить его, а потом попытаться убежать.

Смех подкатывает к моему горлу.

Он тренировал меня именно этому, верно? Моя тень давала мне средства, чтобы защитить себя.

От него.

Горячее дыхание щекочет мое ухо, посылая мурашки по позвоночнику. Я закрываю глаза, прикусывая губу до медного привкуса, когда чувствую, как его тело прижимается к моей спине.

Пока он держит руки при себе, но я знаю, что это ненадолго.

Ни для кого не секрет, как сильно он любит прикасаться ко мне без моего разрешения.

— Я буду кричать, — угрожаю я задыхающимся шепотом.

Его дыхание обдувает мою шею, и я чувствую, как он наклоняется. Мягкие губы касаются раковины моего уха. Мурашки пробегают по моему позвоночнику, как бушующий водопад.

— Какая хорошая маленькая девочка, — отвечает он.

Я оборачиваюсь, готовая отчитать его, но не успеваю произнести ни слова, как мои губы оказываются между его губами, и я оказываюсь лицом к лицу с ним.

Инстинктивно я прикусываю его нижнюю губу. Глубокий стон вырывается у меня изо рта, подстегивая меня укусить сильнее. Взрывы вырываются из наших соединенных ртов, вместе с ароматом мяты и нотками дыма.

Он восхитителен на вкус, и я хочу, чтобы он вышел из моего рта.

Словно услышав мои мысли, его ладонь тянется вверх, чтобы обхватить мой затылок, его пальцы запутываются в глубине моих волос и притягивают меня невероятно близко.

И тогда я делаю что-то очень глупое.

Я втягиваю его нижнюю губу в свой рот, теряясь в его вкусе. Ощущение его губ против моих.

Осознав, что я делаю, я отпускаю его губы, пытаясь отстраниться от него. Его рот — это наркотик, и, как и настоящий, он заставляет меня принимать невероятно глупые решения.

Он не отпускает меня и вместо этого возвращает свои чувства. Засасывает мою губу в рот и делает резкий укус. Я задыхаюсь от боли, предоставляя ему доступ и позволяя ему проникнуть в мой рот.

Моя киска отвечает ему тем же, пульсируя от ощущения его языка. Воспоминания нахлынули на меня, я вспомнила, как этот язык скользил по моему клитору.

Непроизвольный стон вырывается наружу, и в тот момент, когда он чувствует предательство моего тела, его поцелуй становится яростным.

Он полностью поглощает меня, посасывая и облизывая мои губы и язык так, как я никогда не испытывала. Я бессильна остановить его, так же как и бороться с ним.

Еще один рык вырывается из моего рта — единственное предупреждение о его следующем движении. Он хватает меня за талию и поворачивает к зеркалу, прижимая меня к прохладному стеклу своим телом.

— Какая хорошая, блядь, девочка, — хвалит он мой рот, прежде чем обхватить мои распухшие губы еще одним поцелуем.

Задыхаясь, я отвожу голову, втягивая драгоценный кислород. Он зажимает мои щеки между своими большими ладонями и рычит на меня.

— Дай мне эти гребаные губы, — рычит он, проталкивая свой язык обратно в мой рот.

Мои руки вклиниваются между нашими телами, путешествуя вверх по его животу, покрытому мускулами, к его твердой груди. Я грубо отталкиваю его, и наши губы расходятся с громким шлепком.

— Подожди, остановись, — задыхаюсь я, мой разум затуманен и дезорганизован.

— Что я сказал? — резко требует он. Его непохожие глаза ловят мой взгляд в наркотическом плену. Трудно отвести взгляд, когда мне кажется, что я смотрю в глаза хищника.

Он и есть хищник.

— Что? — Я дышу, голова все еще кружится от поцелуя.

— Если я поймаю тебя, то трахну тебя, — повторяет он медленно.

Я открываю рот, но слова выходят медленно.

— Ты не трахнешь меня, — отказываюсь я, сильнее прижимаясь к его груди.

Его губы шепчут по моей щеке, проводят вдоль линии челюсти, а затем опускаются к шее.

— Потому что ты боишься, что тебе это слишком понравится, — заключает он и резко щиплет меня за шею. Моя спина выгибается, по коже бегут мурашки от холода. — Потому что ты знаешь, что станешь такой же зависимой, как я.

— Нет, — отрицаю я шепотом. — Потому что я не хочу этого.

Он поднимает голову, на его губах играет знакомая ухмылка.

— Итак, ты собираешься быть моей плохой девочкой сегодня вечером? Лги мне в лицо и делай вид, что твоя киска не болит от желания наполниться моим членом.

Я чувствую, как кровь приливает к моим щекам, смесь гнева и смущения.

— Не все должно сводиться к физическому влечению, — наконец отвечаю я. — Может, мое тело и хочет тебя, но вот здесь, — я постучала пальцем по виску, — нет.

Он медленно кивает головой, его глаза в задумчивости скользят по моему лицу. Он делает шаг назад, оставляя меня опустошенной и холодной.

Это ощущение похоже на черный саван, закрывающий солнце в жаркий летний день — просто внезапный, леденящий до костей холод.

Он хватает меня за руку и оттаскивает от зеркала. Он вертит меня, пока я не смотрю на бесчисленные отражения, которые окружают нас, повторяя наш образ со всех сторон.

Я смотрю на него через зеркало. Он снова прижимается своим телом к моему, его тепло снова проникает в мои поры. Мой взгляд останавливается на одном зеркале, наши глаза сталкиваются через стекло.

Медленно он наклоняется, пока его рот не оказывается прямо у моего уха, его глаза не отрываются от моих.

— Хочешь знать, почему я люблю зеркальный дом? — прошептал он мне на ухо, вызывая искры во всех моих нервных окончаниях. Его голос полон темных обещаний и опасных начинаний.

Я тяжело сглатываю.

— Почему? — шепчу я.

— Оглянись вокруг, — мягко приказывает он. Я нерешительно отвожу взгляд от его глаз и провожу взглядом по десяткам зеркал. — То, что ты сейчас видишь, я вижу каждый день. Не важно, как далеко я убегаю, как сильно я пытаюсь убежать от тебя — ты везде, куда бы я ни пошел. Ты — все, что я вижу. Любить тебя — все равно что оказаться в зеркальном доме, мышонок. И я никогда не чувствовал себя так дома, когда был так потерян в тебе.

Мое дыхание сбилось, мои глаза вернулись к его глазам.

Мое сердце споткнулось и упало вниз по лестнице в ту секунду, когда слово «любовь» прозвучало из его уст. Слово, которое он произнес так непринужденно, что я не уверена, признание это или нет.

— Я не думаю, что ты знаешь, что такое любовь, — шепчу я.

Он хмыкает от удовольствия.

— Я не думаю, что кто-то знает, детка. Любовь — это загадка, и она переосмысливается каждый раз, когда кто-то говорит об этом.

Я хмурюсь. Все, что я чувствую, это разочарование. Не из-за того, что он сказал, а из-за того, как чертовски легко ему удалось достичь того, что он задумал.

Как он и хотел, безрассудное, импульсивное чувство поглощает меня. Все, что я хочу сделать, это позволить ему обладать мной. Так много ночей, когда он пробирался в мою постель и пользовался моей слабостью — будь то слабость моего тела или мозга — он использовал это против меня снова и снова. Но он никогда не доводил дело до конца, и каждая частичка моего существа ждала этого момента. Предвкушала его.

Я умираю от желания отказать ему, но мне приходится бороться со своим телом, чтобы не повернуться и не втянуть его в себя.

Может быть, только в этот раз…

Я прикусываю губу, перекатывая ушибленную и поврежденную губу между зубами.

Он внимательно наблюдает за мной, изучая каждое движение, словно пытаясь понять мертвый язык, скрытый в линиях моего тела.

— Ты говоришь это только потому, что думаешь, что это сработает? — спрашиваю я, мой голос хриплый и неровный.

Его рот все еще наклонен к моему уху, а глаза смотрят на меня. Медленно, он качает головой, его лицо сурово, а взгляд напряжен.

— Ты говоришь правду? — Я настаиваю, мой голос дрожит от отчаяния, что он просто солжет и скажет мне «нет».

— Да, Аделайн, — шепчет он.

Я закрываю глаза, смирение просачивается из моих пор. Почувствовав перемену, он проводит рукой по моему плоскому животу. Я напрягаюсь от его прикосновения, по коже бегут мурашки.

Его длинные пальцы цепляются за молнию моей толстовки, медленно тянут ее вниз, распарывая материал в болезненном темпе. Звук расходящихся металлических зубцов нарушает звук моего неровного дыхания.

— Не мучай меня, — вырывается у меня, гнев вспыхивает от его нарочито медленного темпа.

Злая улыбка вспыхивает, и даже зеркало не может уменьшить жестокость.

— Бедная маленькая мышка, — насмехается он. — Ты сильно ошибалась, если думала, что я не сделаю тебе больно.

Глава 30

Манипулятор

Он обладает странной способностью высасывать воздух из моих легких одним лишь взглядом. А когда его ужасающие слова сопровождаются смертоносным взглядом, кажется, что у меня вообще нет легких.

Толстовка расстегивается, и он медленно стягивает ее с моих рук. Материал падает на пол, по которому сегодня тысячу раз ступала грязная обувь.

Это похоже на жестокую метафору. Наряду с одеждой, моя плоть и душа будут запятнаны этой ночью.

— Кто-то может зайти сюда, — шепчу я, мой голос едва пробивается сквозь напряжение в воздухе.

Он улыбается — лукавой улыбкой, которая говорит мне, что он не будет возражать, если кто-то это сделает.

— Как ты думаешь, что они сделают? — просит он, поднимая мою рубашку, подушечки его пальцев касаются моей кожи. Мурашки поднимаются, физическая реакция от электричества, танцующего по моей коже, когда он прикасается ко мне. — Как ты думаешь, они будут смотреть? — спрашивает он. — Как ты думаешь, им понравится вид твоего обнаженного тела? Может быть, они получат удовольствие от того, что твоя капающая киска будет отражаться в их глазах, куда бы они ни посмотрели. Или красивый румянец на твоей груди, когда ты кончаешь. Думаю, им бы даже понравилось наблюдать, как твои глаза закатываются к затылку, когда мой член заполняет тебя так полно, что ты не можешь больше вместить меня в себя.

Укол страха вонзается прямо в мое сердце, заставляя его работать в усиленном режиме. Но все же мое тело реагирует гораздо более мрачным образом.

Так же, как и его слова, я чувствую, как пульсирует моя киска, как постепенно увлажняются мои трусики, пока не становится так, как он сказал — капает.

Смогла бы я смириться с тем, что незнакомец смотрит? Не думаю. Но что-то в том, как он рисует эту картину, заставляет меня задуматься, позволила бы я это сделать в любом случае.

— Ты не будешь против, если другие люди увидят меня голой? — задыхаясь, спрашиваю я, наблюдая, как моя рубашка падает на черный пол. Его пальцы скользят вверх по моему позвоночнику, медленно и целенаправленно. Они горят, как лава, обжигая мою плоть.

— Нет, — бормочет он мне на ухо. Я смотрю на него через зеркало, его глаза опускаются вниз, пока не нацеливаются на мою грудь. Лямка бюстгальтера затягивается, материал впивается в кожу, прежде чем ослабнуть. Черные кружевные чашечки, поддерживающие мою грудь, падают и обнажают меня полностью.

Мои соски болезненно напряжены. Когда он видит мои затвердевшие пики, его язык проводит по нижней губе, как будто у него слюна выделяется при виде этого зрелища.

— Хочешь знать, что бы я сделал? — спрашивает он. — Я бы позволил им смотреть. Я бы позволил им смотреть, как я объявляю тебя своей и владею каждым дюймом твоего тела. Они бы смотрели, как мой член заполняет каждую из твоих дырочек, а потом смотрели, как ты плачешь от того, как сильно ты кончила. А потом я бы убил их нахуй. Мой член был бы еще мокрым от твоих соков, а я бы перерезал им глотки за то, что они посмели даже взглянуть на то, что принадлежит мне.

Страх внутри меня сжимается в острую точку, угрожая разорвать шарик здравомыслия, который у меня остался.

— Ты психопат, — задыхаюсь я. На этот раз он смеется, темный гул доносится прямо до вершины моих бедер.

— Ты научишься любить это, — рассеянно пробормотал он. Его внимание отвлечено, когда его руки скользят по моему плоскому животу и касаются груди. У меня отнюдь не маленькая грудь, я была благословлена хорошими генами. Но размер его рук — они настолько большие, что из-за них моя грудь кажется маленькой, едва переполняя его руки.

Он монстр. Внутри и снаружи.

Тем не менее, я чувствую, что мои трусики становятся все более мокрыми.

Не должно быть так, чтобы тело одновременно испытывало ненависть и желание, но, полагаю, мы все были бы безжизненны без сложных человеческих эмоций.

Он сжимает мои груди, почти до боли.

— Скоро я их трахну, — обещает он, прежде чем отпустить их и переместить руки к пуговице моих джинсов.

Одним движением его рук мои действия прокрадываются внутрь не более незаметно, чем грабитель банка в хранилище, полное денег.

Какого хрена ты делаешь, Адди?

Черт, я не знаю. Это неправильно. Очень, очень неправильно. Но я не мешаю ему расстегнуть мои джинсы. Я также не мешаю ему зацепить большие пальцы с обеих сторон и потянуть их вниз.

Сначала он помогает мне снять обувь, а затем полностью освобождает джинсы. На мне остались только черные кружевные стринги.

Я сглатываю, мое сердце бешено колотится, когда я вижу наше отражение. Он все еще полностью одет, его взгляд метался по зеркалам, пытаясь рассмотреть каждый угол моего раздетого тела. Он выглядит так, словно не может решить, на какое зеркало остановиться. Я борюсь с желанием прикрыться. Я нахожу акт укрытия более неловким, чем стоять почти полностью обнаженной перед красивым мужчиной.

— Ты тоже должен раздеться, — настаиваю я.

Наконец, он выходит из-за моей спины и встает передо мной. Мне больно смотреть в его непохожие глаза. Это кажется более реальным, когда я смотрю на них не через стеклянное зеркало.

Впервые этот момент с Зедом ощущается по обоюдному согласию. И я не уверена, хочу ли я этого. Но какой, блядь, в этом смысл? Не хотеть, чтобы это было по обоюдному согласию.

И все же, какая-то больная часть меня хочет, чтобы он заставил это сделать. Чтобы потом я могла изображать жертву? Продолжать притворяться, что моя киска не плачет по нему и что я не предвкушаю ощущение его внутри меня?

Легче изображать жертву, когда ты не являешься вдохновителем всех своих плохих решений.

— Если ты действительно этого хочешь, маленькая мышка, то тебе придется это сделать, — тихо говорит он. Он смотрит на меня так, словно не верит, что я добровольно раздену его. И я думаю, он знает, что этот взгляд делает со мной. Этот засранец точно знает, что я не способна отступить перед вызовом.

Я оказываю ему то же уважение, что и он мне. Я раздеваю его медленно. Нежно. Намеренно провожу пальцами по его коже, вызывая собственную дрожь и рычание от нетерпения.

Я задыхаюсь, когда снимаю с него рубашку. Шрамы на его лице на этом не заканчиваются. Две тяжелые ножевые раны испещряют его кожу — одна через сердце, другая через рельефный пресс. Кожа приподнята и зазубрена, на фоне его загорелой кожи она ярко-розовая.

И они все еще причиняют ему боль.

Когда я провожу по ним кончиками пальцев, он напрягается от моего прикосновения и стискивает зубы.

Это не физическая боль. Эти шрамы давно зажили. Но они как айсберги. Внешне они безошибочны и внушительны, но под поверхностью скрывается нечто гораздо большее и угрожающее. Что-то, способное погрузить человека в пучину порока, как «Титаник».

Они глубоко ранили его изнутри, и я очень хочу знать, что их вызвало.

Там, где нет шрамов, есть замысловатые татуировки. Дракон обвивает его бок и грудь, огонь вырывается из его пасти и спускается по плечу Зеда. На противоположной стороне покоится русалка, прекрасная женщина заглядывает через ее обнаженное плечо.

Зеркала позволяют мне видеть все остальные элементы, покрывающие его тело — вниз по обеим рукам и по всей спине. Все красиво и мастерски сделано.

— Ты не спрятал ни одного шрама, — тихо замечаю я, проводя пальцем по морде дракона. На самом деле, похоже, что татуировки намеренно обходят стороной рельефную плоть.

— Я не прячусь от своих неудач.

Его неудачи — не единственное, что делает его тело красивым. Он до отказа набит мускулами, но не слишком громоздкий. Его телосложение дает понять, что он может убить вас мизинцем, не выглядя при этом так, будто он принимает стероиды на завтрак.

И как будто это не превращает мои колени в желе, толстые вены, идущие от его шеи, вниз к его толстым рукам и к его массивным кистям, являются моей погибелью.

Он… чертовски феноменален.

Он внимательно наблюдает за мной, его глаза пылают, когда я изучаю его. Он почти вибрирует под моим медленным взглядом, поэтому я двигаюсь дальше и возобновляю свою пытку. Проходит всего несколько секунд, прежде чем он начинает кипеть от желания трахнуть меня.

Я чувствую столько силы в кончиках своих пальцев, что не могу представить, сколько силы было бы у меня, если бы я любила его.

С каждым сантиметром его кожи я становлюсь все более дрожащей и влажной. Это несправедливо, что кто-то может быть таким совершенным, изуродованным и покрытым шрамами, как он. Если уж на то пошло, то очевидное насилие над его телом делает его еще более съедобным.

Я задыхаюсь, когда стягиваю с него штаны, его твердый член выпирает из джинсов. Он никогда не станет менее пугающим, сколько бы раз я его ни видела.

Только если однажды я не приму смерть через член.

Когда он полностью обнажен, я делаю большой шаг назад от него и оглядываюсь вокруг. Я смотрю на него со всех сторон, как и он на меня.

Толстые бедра, упругая круглая задница, спина, которую так и хочется погладить, и самый красивый член, который я когда-либо видела.

Я хочу убежать. Далеко, далеко.

Этот мужчина погубит меня после сегодняшнего вечера. Я чувствую его вкус на своем языке.

— Ты боишься? — спрашивает он еще одним темным шепотом. Он смотрит на меня с нечитаемым выражением на лице.

— Да, — правдиво отвечаю я.

Он улыбается, и от этого зрелища я чуть не падаю на колени.

Это неправильно — насколько он красив. Он определенно гребаный дьявол. Сейчас я уверена в этом больше, чем когда-либо.

— Так и должно быть, — говорит он, в его голосе слышится опасность.

Я делаю еще один шаг назад, но он не останавливает меня.

— Встань на колени, маленькая мышка, — мрачно приказывает он. Я приостанавливаюсь, не зная, стоит ли мне слушать или найти здравый смысл, который я обронила где-то по дороге в «Дом Зеркал», и бежать.

— Не заставляй меня просить дважды, — рычит он, его лицо приобретает суровое выражение. Он наклоняет челюсть вниз и смотрит на меня.

Опасность на его лице пугает меня, и мои соки смачивают мои бедра в ответ.

— Я не хочу, чтобы ты просил меня, — медленно говорю я. На короткую секунду в его глазах мелькает замешательство, и я показываю ему, что именно я имею в виду в этот момент.

Я поворачиваюсь и начинаю бежать.

Но он слишком быстр. Его рука вырывается и обхватывает мои волосы, дергая меня назад.

Я резко вскрикиваю, теряя равновесие. Ему удается повернуть мое тело так, что я больно приземляюсь на колени. Как мы оба и хотели.

— Тебе нравится, когда я заставляю тебя? — рычит он, откидывая мою голову назад, чтобы я смотрела на него сверху. Его член касается моей щеки, предупреждая меня о том, что сейчас произойдет. — Тебе нравится быть плохой маленькой девочкой, не так ли? Тебе нравится бросать мне вызов, потому что тебе нравится, когда я пугаю тебя. Ты маленькая глупая девочка, играющая с огнем, — насмехается он, на его лице жестокая гримаса.

Слезы наворачиваются на глаза от того, с какой силой он держит меня за волосы. Жгучие, как инферно ярости и похоти в его глазах. И если бы я не знала лучше, я бы подумала, что за моей спиной пылает огонь, отражаясь в его немигающих глазах.

— Скажи мне, маленькая мышка, тебя когда-нибудь трахал такой мужчина, как я?

— Были лучше, — шиплю я, дремлющая ненависть к нему вновь пробуждается. Что-то очень темное и опасное закрывает его глаза. Он выгибает эту чертову бровь, и я тут же сжимаюсь в комок.

Это была ложь. Мы оба знаем это.

Это первое, что я усвоила, когда в детстве меня отдали в католическую школу. Хорошие девочки не лгут.

Второй урок — не доверяй дьяволу и его влиянию. Но они забыли упомянуть, что не стоит злить его, если ты попал под его влияние.

Может быть, потому что это здравый смысл.

У меня дрожат губы, когда я ругаю себя за такую глупость. Горечь и недоверие все еще бурлят под поверхностью. Я не знаю, почему я думала, что могу позволить ему доминировать и трахать меня, не сопротивляясь.

Он убьет меня раньше, чем я полюблю его.

— Открой свой гребаный рот, плохая девочка. Прямо сейчас, пока я не задушил тебя своим членом.

На этот раз я слушаю. Как только я размыкаю губы, он проталкивает кончик мимо моих губ и направляет его прямо в горло.

Он шипит сквозь зубы, затем следует еще один дикий рык. Я хнычу, а затем задыхаюсь, когда он вводит свой член глубже. Он — закаленная сталь, обтянутая шелковистым атласом, но гладкость мало помогает облегчить боль.

Он слишком толстый и длинный для моего маленького рта.

Слезы мгновенно заливают мои глаза и проливаются, когда он продолжает вводить себя глубже.

Инстинктивно мои руки обхватывают его толстые бедра, прижимаясь к нему.

Быстро, как змея, он выхватывает обе мои руки и сжимает их вместе в одной руке, а другой продолжает удерживать мою голову. Он держит мои руки высоко поднятыми и прижимает к своему животу. Это выглядит так, будто я женщина, молящаяся на коленях, со связанными руками, поклоняющаяся самому дьяволу.

— Это то, чего ты хотела, да? — рычит он. — Соси, блядь. Сейчас же.

Я делаю, как он говорит, если это означает, что он ослабнет. Я сосу сильно, впадив щеки и проводя языком по толстой вене на нижней стороне его члена.

— Вот так, детка, — дышит он, наконец позволяя мне расслабиться.

Но через несколько секунд он снова втягивает меня в себя. Направляя мою голову вперед и назад, пока я продолжаю сосать его. С его губ срываются слова поощрения и глубокие стоны удовольствия, в то время как он набирает силу. С каждым слогом и стоном, слетающим с его губ, я все отчаяннее пытаюсь доставить ему удовольствие. Исправить свою ошибку.

— Давай посмотрим. Грейсон Паркер, он был лучше, да? — Мои глаза расширяются, я не понимаю, откуда он его знает, и боюсь, к чему это приведет. — Я чуть не убил его, когда он выбежал из твоего дома голым, так что я как-то сомневаюсь, что он был лучше меня. Кто еще? — он выделил последнее слово, впихивая себя глубже в мое горло. Я задыхаюсь, и он позволяет мне бороться несколько секунд, прежде чем ослабить давление.

— Брэндон Хаватти, Карлос Сантонио, Тайлер Сандерс… — он продолжает перечислять всех мужчин, с которыми я была. Их, конечно, не так много, но это очень много, когда ты только что подверг их жизнь опасности.

Он резко дергает мою голову назад, позволяя мне сделать один вдох, и говорит:

— Я буду наслаждаться убийством каждого из них, маленькая мышка.

Прежде чем я успеваю что-то ответить, не говоря уже о том, чтобы сделать еще один глоток драгоценного воздуха, он снова начинает душить меня своим членом.

Мое зрение темнеет по краям от того, как глубоко он погружается в мое горло. Неважно, как сильно я задыхаюсь и борюсь с ним, он становится только невероятно тверже.

— Ты хочешь, чтобы я кончил тебе в рот, не так ли? Ты думала о том, чтобы пососать мой член с тех пор, как поклонялась мне, стоя на коленях с ремнем, обернутым вокруг твоей милой шейки.

Я смотрю на него, ненависть горит ярче, чем похоть, всего на мгновение. Он улыбается — или, скорее, обнажает зубы, — когда видит гнев, отражающийся в моих карих глазах.

— Ты хочешь этого, но ты, блядь, не получишь. Ты еще не заслужила эту привилегию.

Без предупреждения он резко откидывает мою голову назад, его член выскакивает на свободу.

Он поднимает меня за волосы, пока я не оказываюсь на кончиках пальцев ног.

— Зед, пожалуйста, — хнычу я, мое зрение затуманено от слез, а грудь сдавлена из-за недостатка кислорода. Я даже не уверена, о чем я умоляю — о своей жизни или о невинных людях, которых я только что отправила в камеру смертников.

— Какая хорошая девочка, — хвалит он. — Мне нравится, когда ты боишься и умоляешь.

Когда я, наконец, думаю, что снова не могу дышать, он возвращает мне дыхание. Его губы накрывают мои в электрическом поцелуе. Мои ногти впиваются в его грудь, вызывая у меня низкий рык, когда он поглощает мой рот своим.

Энергия между нами трещит и взрывается, когда мы пьем друг из друга. Искры огня и вкус горького вина проникают в мой язык.

Никогда еще яд не был так хорош на вкус.

Пока наши языки борются за господство, он обхватывает меня за талию и легко поднимает. Мои ноги инстинктивно обвиваются вокруг его тонкой талии, когда я чувствую, как прохладное стекло прижимается к моей спине.

Температурная борьба в моем теле ощущается так же, как его глаза инь-янь. Прохлада от зеркала угрожает послать дрожь по моему телу, но прижатие его тела к моему — обжигающе горячее.

Резкий укус боли по обе стороны моих бедер заставляет меня задыхаться в его рот. Одним быстрым движением он отрывает мои стринги от моего тела, разорванная ткань застревает где-то между нашими телами.

Он отстраняется и устанавливает головку своего члена у входа.

— Раздвинь для меня свою киску, маленькая мышка, — приказывает он. Я открываю рот, чтобы возразить, готовая сказать ему, чтобы он просто трахнул меня, но выражение его лица лишает меня дара речи.

Разочарование нарастает, я протягиваю обе руки между нашими телами и делаю то, что он говорит. Красный румянец окрашивает мою грудь, когда я раздвигаю себя. Это унизительно, когда он знает, что я не должна этого хотеть.

Он знает, что я хочу, чтобы он вошел в меня силой. И в наказание за оскорбление он собирается заставить меня показать ему, как сильно я хочу его. Раздвинув мою киску и пригласив его внутрь.

Боже, как я его ненавижу.

Его руки больно сжимают мои бедра. Завтра я проснусь с синяками от рук, и какая-то часть меня этого боится. Невозможно будет забыть о том, что произошло, когда на моей коже будет отпечаток его рук.

— Не смей двигать руками, — угрожает он за секунду до того, как натягивает меня на свой ждущий член.

— Ах! — кричу я, мои руки в считанные секунды долетают до его груди, чтобы я могла оттолкнуться от него. Он слишком велик, растягивая меня шире, чем я когда-либо была.

Мои глаза округляются в огромные блюдца, когда я хнычу от натиска. Я чувствую, как его член скользит между моими пальцами, когда он проникает в меня еще глубже.

— Прекрати! Он не помещается, — задыхаюсь я.

— Какая бедная маленькая мышка, — насмешливо воркует он, его тон хриплый и натянутый. — Может быть, однажды ты позволишь мне обращаться с этой киской как со стеклом и показать ей всю свою любовь, но ты была плохой девочкой, не так ли?

Когда я не отвечаю, он прижимает меня к себе сильнее, вызывая еще один болезненный хнык.

— Разве не так? — кричит он.

— Да! — кричу я, задыхаясь, зажмурив глаза от вторжения.

— Теперь ты будешь хорошей маленькой девочкой?

— Да, — отчаянно лепечу я. Боль превращается в нечто более интенсивное и захватывающее дух. Он выходит и снова входит, на этот раз мягче, но не менее злобно.

Такое ощущение, что мое тело вот-вот разорвется. Это неестественно — быть такой чертовски полной.

Он вытаскивает кончик, а затем вводит его в меня на всю длину, так глубоко, что, клянусь, я чувствую, как он входит в мое горло. Я вскрикиваю, мой голос срывается от нахлынувших эмоций в моей груди.

Это, блядь, неестественно.

— Черт возьми, Адди, я едва помещаюсь.

Наверное, поэтому мне кажется, что он разрывает меня пополам.

Он начинает медленно и с силой. Резкие толчки, затем затягивает себя в мучительном темпе, прежде чем снова врезаться в меня. Я чувствую, как мое тело начинает расслабляться, жадно всасывая его, пока он проклинает мою душу каждым ударом.

Расширив позицию, он упирается в зеркало, и мой живот сжимается, чувствуя, как он собирается нанести повреждения моим органам.

Ударные волны пробегают по моим нервным окончаниям, когда он ускоряет темп, грубо трахая меня в зеркало, в то время как с моих губ срываются громкие звуки, которых я никогда в жизни не издавала. Наслаждение ослепляет, а ощущение того, как он входит и выходит между моих пальцев, только усиливает вожделение, разгорающееся в глубине моего живота.

— Посмотри на нас в зеркала, — грубо требует он. Это требует огромных усилий, но я открываю глаза и провожу ими по десяткам зеркал. Все мыслимые ракурсы смотрят на меня.

Это слишком — смотреть, как он вводит себя в меня. Его задница сжимается от силы его толчков, а по моим розовым щекам расплывается красный румянец. Мои глаза полузакрыты, а лицо искажено от нескрываемого блаженства.

Он поворачивает голову, и наши взгляды сталкиваются в одном из зеркал. Мое сердце замирает, когда я отвожу взгляд, чтобы оглядеться и увидеть его глаза, устремленные на меня с нескольких сторон, — это самое сильное чувство, которое я когда-либо испытывала.

Как то чувство, когда ты знаешь, что кто-то наблюдает за тобой, но умноженное на дюжину.

Мои глаза снова встречаются с его глазами, и на его лице появляется медленная улыбка. Он наклоняется ближе, его губы скользят по моим, и он наблюдает, как я медленно расходилась по швам, все это время ухмыляясь мне.

— Скажи мне, маленькая мышка, тебя когда-нибудь трахал такой мужчина, как я?

Я прикусываю губу и качаю головой, борясь с желанием закатить глаза к затылку. Он меняет положение, просовывая каждую руку под мои колени и высоко поднимая их. Смущенный крик вырывается наружу, когда он меняет угол наклона бедер и попадает в точку, которая мгновенно заставляет мои ноги неистово задрожать.

— О Боже, — стону я. И на этот раз я не могу удержать свою голову от падения на зеркало позади меня, а глаза — от закатывания назад.

— Правильно, детка. Я твой гребаный Бог, — рычит он, прежде чем я чувствую, как его зубы впиваются в мою шею.

Мой живот сжимается, и я чувствую, как оргазм нарастает с опасной скоростью. Такое ощущение, что разъяренный Посейдон находится в моем животе, формируя разрушительное цунами, которое, несомненно, убьет меня.

Зеркало начинает яростно содрогаться от того, как сильно он меня трахает. Кажется, что оно может разбиться в любую секунду, но я не могу заставить себя волноваться.

Как раз в тот момент, когда я достигаю пика, он полностью выходит из меня. Я хнычу, внезапная пустота почти болезненна.

— Что… — он опускает меня на ноги и делает шаг назад, указывая на пол. Мои колени шатаются, равновесие нарушено от острого удовольствия, пульсирующего между бедер.

— Встань на руки и колени.

Я не спорю, в основном потому, что потеря оргазма болезненна, а мои ноги не в состоянии долго выдерживать мой вес.

Гневные слезы выступают на моих веках, но я сдерживаю свой язвительный комментарий. Он только усугубит мое наказание.

Я ожидаю, что он снова войдет в меня сзади, но его руки проникают между моих ног и хватают меня за нижнюю часть бедер, поднимая меня так, что мои колени больше не стоят на земле, и заставляя меня поймать себя, чтобы не упасть лицом вниз. Я чувствую его горячее дыхание на своей киске за секунду до того, как его зубы впиваются в мой клитор.

Я вскрикиваю, дергаясь от боли. Но он не мучает меня, как в прошлый раз. Тут же он берет мой клитор в рот и ласкает мою капающую киску.

Он хмыкает, посылая восхитительные вибрации по всему моему телу.

— Ты такая охуенно вкусная, — бормочет он, прежде чем провести языком по моему клитору.

Я поднимаю голову и бесстыдно наблюдаю, как он пирует на мне сзади. Я поворачиваю голову, чтобы лучше видеть, как он стоит на коленях позади меня, поедая мою киску, как изголодавшийся мужчина.

Надвигающийся оргазм возобновляется и становится еще более надвигающимся, чем раньше. Я не в состоянии снова уткнуться в его лицо, как мне хотелось бы, поэтому я беспомощна против его хлесткого языка.

— Зед, пожалуйста, — умоляю я, мои глаза косят от удовольствия.

— Моя маленькая мышка хочет кончить? — спрашивает он, его собственный голос неровный.

Я бы назвала его лжецом, если бы он попытался отрицать свое желание, но в этом-то и дело, что Зед никогда не пытался скрыть, как сильно он хочет меня. Он никогда не приукрашивал и не отрицал тот факт, что отчаянно жаждет меня.

— Да, — умоляю я со стоном.

Он отстраняется, и я кричу на него в разочаровании, стуча кулаком по полу. Ярость от того, что мне отказали во второй раз, захлестывает меня, и я бьюсь о его руки.

Он смеется над моей попыткой.

— Ты, чертова задница…

Он прерывает мою тираду, насаживаясь на меня, его яйца шлепаются о чувствительный узелок. Я задыхаюсь от своих слов, так как этот угол позволяет ему войти гораздо глубже, чем раньше.

Я выгибаю спину и впиваюсь ногтями в пол, царапая грязную плитку, пока он неустанно вбивается в меня.

Он хватает меня за волосы и грубо откидывает мою голову назад, заставляя меня смотреть в зеркало прямо перед собой и наблюдать, как он трахает меня.

— Ты хочешь кончить на мой член, детка?

Я судорожно киваю головой. Он улыбается в ответ.

— Ты была моей хорошей маленькой девочкой? — Еще один шаткий кивок. — Тогда, блядь, скажи это, Аделайн.

Я сжимаюсь вокруг него, когда слышу свое полное имя, произнесенное его грассирующим тенором.

— Я твоя хорошая маленькая девочка, — дышу я, слишком далеко зашедшая, чтобы чувствовать что-то, кроме ослепляющей похоти.

Он прижимается к моей спине, проникая в мою напряженную киску. Рука в моих волосах спускается вниз по горлу и крепко сжимает его, а другая его ладонь проводит по моему плоскому животу.

— Сегодняшняя ночь — всего лишь тренировка, но я обещаю тебе, маленькая мышка, что однажды это тело будет носить всех моих детей, — рычит он, скрежеща зубами.

Его образ расплывается, когда мои глаза закатываются, и волна цунами, наконец, обрушивается на меня. Я кричу так громко, что от шума чуть не дребезжат зеркала. Имя Зеда слетает с моих губ невротическим напевом, а весь мой мир разлетается на мелкие кусочки.

— Черт! Вот так, детка. Твоя киска такая охуенно тугая, доит мой охуенный член, — вырывается у Зеда. Он заканчивает фразу рыком, его бедра содрогаются, когда он в последний раз врезается в меня, наполняя меня своей спермой, пока я больше не могу вместить его в себя.

Я чувствую, как наши объединенные соки стекают по моим бедрам, а я, задыхаясь и задыхаясь, лежу на полу. Мое тело сотрясается от ударов, даже после того, как я отойду от самого сильного оргазма, который у меня когда-либо был.

Я не могу дышать, не говоря уже о том, чтобы двигаться или думать связные мысли.

Все это не было естественным. Абсолютно ничего из этого.

— Надеюсь, ты знаешь, — задыхаюсь я. — Я принимаю противозачаточные.

Он задыхается.

— Пока что.

Прежде чем я успеваю ответить, тяжелую атмосферу нарушает громкий гул. Мой взгляд устремляется в ту сторону и сразу же находит источник. Мой телефон лежит в выброшенных джинсах и дико жужжит.

Черт. Дайя.

Я вскакиваю и направляюсь к телефону, стиснув зубы от ощущения того, как он выскальзывает из меня. Мой большой палец яростно дрожит, когда я нажимаю на зеленую кнопку на экране.

— Алло? — отвечаю я, морщась, когда слышу, как дрожит и хрипит мой голос.

— Где ты, черт возьми, находишься? — кричит она в трубку, ее собственный голос дрожит и полон гнева.

— Я заблудилась и у меня плохо ловит сотовый, — соврала я, не желая признаваться в том, что произошло на самом деле. Не обращая внимания на присутствие Зеда, я пытаюсь натянуть на себя одежду. Меня мутит и от крика в ухо, и от того, что по моим бедрам стекает слизь.

— Парк закрыт, Адди! Меня уже выгнали, и сказали, что «Дом зеркал» уже очистили. Тупой мудак охранник не поверил мне, когда я сказала, что ты не выходила. Я чертовски волновалась.

Как раз когда я натягиваю туфли, сзади раздается бормотание «черт», привлекая мое внимание.

Зед уставился на свой телефон, его лицо выражает суровый взгляд.

На нем нет ничего, кроме черных ботинок и расстегнутых джинсов, низко спущенных, открывая аппетитный вид на исчезающую под тканью V.

Разглагольствования Дайи отходят на второй план, когда мое внимание переключается на него.

Свет от его телефона подчеркивает мышцы, напряженные на его гладкой плоти, шрамы и черные, замысловатые татуировки только добавляют ему дикости.

Вены на его руках и кистях вздуваются, и, черт возьми, если бы я не стояла, прислонившись к зеркалу, я бы упала от того, как разрушительно он сейчас выглядит.

Этот шедевр с зазубренными шрамами и неровными краями трахнул меня до беспамятства и поклялся, что однажды у меня будут его дети. Я не могу дышать.

— Адди, я клянусь…

— Я… я сейчас выйду, Дайя. Мне так жаль, — отвечаю я, заставляя свой взгляд вернуться к окружающей обстановке, пытаясь собраться с мыслями.

Что очень трудно сделать в доме с миллионом зеркал.

Она делает глубокий, успокаивающий вдох.

— Хорошо, мне жаль. Я просто была очень напугана, Адди.

Я вздрагиваю, когда меня захлестывает цунами другого рода. Это цунами наполнено всеми негативными эмоциями, которые только можно себе представить. Вина. Стыд. Сожаление.

— Мне очень жаль, Дайя. Увидимся через несколько минут.

Я кладу трубку и тут же начинаю уходить в том направлении, в котором, по моему мнению, я должна была идти.

— Не туда, мышонок. Следуй за мной, — говорит Зед, его глубокий голос заставляет меня напрячься. Он закончил одеваться и направляется в противоположном направлении.

Нехотя, я поворачиваюсь и следую за ним. Не спрашивая и не заботясь о том, откуда он знает, куда идти, лишь бы он вывел меня отсюда.

Через пятнадцать напряженных минут мы находим выходную дверь, и я спешу выйти, холодный воздух как бальзам для моего разгоряченного лица.

Ярмарка разительно отличается от того места, где я появилась. Поле полностью лишено жизни. Ни единой души на территории, ни одного огонька.

Как долго мы там пробыли? Я проверяю время, и мои глаза загораются, когда я замечаю, что уже двенадцать тридцать ночи.

Два часа! Я пробыл там два гребаных часа. Конечно, половина из них ушла на то, чтобы пройти через зеркала, но все же. Нормальные люди не трахаются так долго, не так ли?

Зед где-то позади меня, поэтому я оглядываюсь через плечо и говорю:

— Не ходи за мной. Дайя ждет меня, и я не хочу, чтобы она тебя видела. — Даже я чувствую холод в своем голосе.

Все пятнадцать минут, которые ушли на поиски выхода, я думала только о том, как хочу снова трахнуть его.

И это пугает меня до смерти.

Это была та проверка реальности, в которой я нуждалась — очень резкое напоминание о том, что я только что занималась сексом со своим преследователем. Я не должна была допустить ничего подобного.

Я чувствую, как его рука сжимает мое запястье за секунду до того, как он разворачивает меня. Я натыкаюсь на него, но он быстро ловит меня, крепко обхватывая рукой мою шею.

— Я все равно опаздываю на свидание с психованной девчонкой, — легко говорит он. Мои глаза округляются, и он улыбается, заметив гнев в моих глазах. — Не ревнуй, маленькая мышка. Это не настоящее свидание. Она не в моем вкусе. Несмотря на то, что она не ты.

Я насмехаюсь.

— Я не ревную. Отпусти меня, — огрызаюсь я, пытаясь отстраниться от него.

Он притягивает меня к себе, его губы касаются моих, когда он пристально смотрит в мои глаза.

— Этого никогда не случится, Аделайн. Я никогда не отпущу тебя. — Я застываю, пораженная серьезностью его тона. Он действительно серьезен.

Он прижимается своими губами к моим, прежде чем я успеваю ответить. И поскольку это будет последний раз, когда я позволю этому мужчине прикоснуться ко мне, я отвечаю ему тем же. Я вцепляюсь в него когтями, грубо дергаю за воротник его толстовки и зажимаю его нижнюю губу между зубами, сильно прикусывая, пока не чувствую вкус его крови на своем языке.

Он рычит и поглощает меня целиком, его рот все еще ощущает вкус моей киски. А потом он отрывается от меня, тяжело дыша.

— Иди, — грубо требует он.

Я не колеблюсь. Спотыкаясь, я выхожу из поля и иду к своей машине, единственной оставшейся на стоянке. За рулем сидит суетливая Дайя, ее взгляд буравит меня.

Я вздыхаю, готовясь к тяжелому разговору, который я не знаю, как вести. Я буду придерживаться своей истории. Я заблудилась. Вот и все.

Я открываю дверь машины и чуть не падаю внутрь. Когда я встречаюсь с ней взглядом, она смотрит на меня с жаром тысячи солнц.

— Какого хрена ты выглядишь и пахнешь так, будто тебя только что трахнули?

Глава 31

Тень

— Почему ты так долго? — огрызается девушка-психопат, ее тусклые карие глаза пылают огнем. Такой же огонь в ее глазах все еще живет в моей груди.

Мое сердце не перестает колотиться, и меня мучает непреодолимая потребность снова трахнуть ее. Мой мозг словно бросили в сковороду и поджарили до хрустящей корочки. Мне нужно сосредоточиться, но это почти невозможно, когда вкус Адди остается на моем языке, и я все еще чувствую, как она крепко обхватывает меня.

Я не знаю, как я должен сосредоточиться, когда только что нашел Бога. Вернее, я думаю, что только что им стал.

Но как я могу чувствовать себя богом, но при этом быть полностью лишенным власти, когда дело касается ее?

Я не знаю.

Знаю только, что теперь я чертовски люблю ярмарки с привидениями.

— Меня что-то зацепило, — бормочу я, оглядывая комнату в поисках задерживающихся сотрудников. Или каких-либо смертельных сюрпризов, если судить по убийственному взгляду девушки-психопатки. Она все еще планирует убить меня, и эта идея просто смехотворна.

Если бы меня было так чертовски легко убить, я бы уже давно был мертв. Эти шрамы — тому доказательство.

После нашей стычки мы со сломанной куклой решили пока объединиться. Поскольку Марк решил взять дело в свои руки и попытаться похитить и поработить мою девочку, я решил, что его больше не стоит оставлять в живых. Две секунды, которые потребовались ему для заговора против Адди, были равносильны написанию его имени в смертной записке.

У него нет шансов на жизнь.

Итак, мы вырубили их четверых. Кукла сказала, что отведет их куда-нибудь, где гости их не найдут, и встретимся в полночь, чтобы получить мои ответы и покончить с ними навсегда.

Клэр, конечно, была свидетелем всего этого, и кукла отправила ее в бега. Я не мог ничего сделать в тот момент, когда у меня было четверо мужчин, но как только я вышел из этого дома с привидениями, приказал одному из моих людей найти ее и отвести в безопасное место.

Проще говоря, Клэр — женщина, подвергшаяся насилию, которая заслуживает спокойной жизни. Но она также стала свидетельницей преступления, и я не могу позволить ей рассказать об этом кому-то.

После этого я сразу же отправился на поиски Адди и следил за ней все это время. Я позволил ей развлекаться, посещать все дома с привидениями и жуткие карнавальные палатки, кататься на аттракционах, а сам тихонько держался позади нее, вне поля зрения. Я следил за тем, чтобы никто даже не посмотрел на нее без последствий.

— Где они? — спрашиваю я, возвращая взгляд на странную девушку. Кровь уже забрызгала ее белую ночную рубашку. Я вскидываю бровь, но ничего не говорю.

Она кивает в сторону лестницы.

— Наверху, в моей игровой комнате.

Она начинает вести меня вверх по лестнице, но останавливается и смотрит в фойе, кажется, на что-то уставившись. Но я ничего не вижу.

— Оставайся здесь, пока я не позову тебя наверх, — говорит она, все еще глядя в пространство. Я опускаю бровь, пытаясь понять, с кем, черт возьми, она разговаривает. Она делает паузу на мгновение, прежде чем сказать: — Я справлюсь сама, — и продолжает подниматься по лестнице.

Ну, это чертовски неловко. За эти годы я попадал во множество интересных ситуаций. По-настоящему интересных ситуаций. Но эта попадает в самый верх списка.

Прочистив горло, я спрашиваю:

— Итак, в чем дело?

— Что это значит? — огрызается она.

— Те люди, с которыми ты разговаривала, я им не нравлюсь? — спрашиваю я, в моем тоне заметно веселье. Я все еще не совсем понимаю, что с ней происходит. Может, она под кайфом от наркотиков, может, психически больна, а может, видит духов или еще какую-нибудь хрень.

— Мои приспешники? Нет. И они тебе не доверяют.

Ее приспешники? Какого хрена эта девушка вообще видит? И они должны быть ее помощниками или что-то в этом роде?

— Ты сказала им, чтобы они оставались внизу и что ты справишься сама? — спрашиваю я. — Они тоже не поднимутся?

Она останавливается на ступеньках, поворачивается ко мне и выкидывает руку, чтобы указать мне за спину.

— Ты видишь, как они идут позади тебя?

Я даже не поворачиваюсь, чтобы посмотреть. Там никого не будет. Кроме нас двоих и четырех мужчин наверху, в этом доме больше никого нет.

Я ухмыляюсь.

— Нет.

— Тогда вот твой ответ! Мне не нужны мои приспешники, чтобы защитить меня от тебя. И раз уж ты здесь, я подумала, что они могут пересидеть это время, — нетерпеливо объясняет она.

Итак, она психически больна. Понятно.

— Ах.

— Ах? — повторяет она, пораженная. — Что это значит?

— Это значит, что ты чертовски безумна, девочка. Где опять эти демоны, или как ты их там называешь? — спрашиваю я, мой собственный тон становится резким.

Мне хватило пяти секунд, чтобы перестать обращать внимание на то, что она видит. В конце концов, это не влияет на меня, так что сейчас мне на это наплевать. Если она хочет представить, что за мной по пятам идут гигантские говорящие бананы с вилами, то я буду ей потакать, пока у меня есть время для общения с четырьмя мужчинами, которые ждут меня наверху.

Когда она вводит меня в комнату, они тут же начинают кричать. Извиваются, как черви, пойманные на крючок. Я не могу сказать, кричит ли Марк, потому что думает, что я собираюсь помочь ему или убить его, но полагаю, что собираюсь сделать и то, и другое. Помочь ему искупить грехи, а потом убить его за это.

— Они тебя знают? — спрашивает кукла, и я хмыкаю в подтверждение, рассматривая их внешность и сломанные кости.

Остальные трое мужчин смотрят на меня, как на бугимена. И это в роли Зака, самодельного миллионера. Подождите, пока я скажу им, кто я на самом деле — уверен, их лица будут похожи на лица Каспера.

Мне нужно узнать только о двух вещах. Узнать, где проводятся ритуалы и как туда попасть, и выяснить, охотится ли Общество за Адди. Все остальное меня больше не волнует.

— Ты уверена, что их никто не слышит?

— Я делаю это постоянно, — просто отвечает она. Я осматриваю ее краем глаза, изучая ее с ног до головы.

— Ты часто убиваешь людей?

Она маленькая, но драться умеет. И судя по почти постоянному убийственному блеску в ее глазах, меня это не удивляет.

Она пожимает плечами.

— Только демонов.

Я не могу сдержать ухмылку.

— Ты называешь себя Истребительницей демонов?

Она фыркает и топает ногой, как ребенок, которым она нарядилась.

— Это не смешно. — Не соглашаюсь я.

Но вместо того, чтобы спорить, я возвращаю свое внимание к делу.

Как и ожидалось, как только я срываю скотч с его рта, он начинает молить о пощаде. И как только я говорю Марку, кто я на самом деле, с его покрасневшего лица мгновенно стекает вся кровь, пока его кожа не становится пепельно-серой. Лица остальных трех мужчин меняются, они смотрят на меня, как на мрачного жнеца.

Я улыбаюсь.

Я и есть гребаный мрачный жнец.

Я игнорирую напоминания Марка о том, что мы были друзьями, и его жалкие попытки переложить вину на своих деловых партнеров, ссылаясь на собственную невиновность.

Меня не удивляет, что он так легко перекладывает вину на других. Он эгоист, самовлюбленный и полный имбецил. И судя по выражению лица расстроенных мужчин, сидящих рядом с ним, они сейчас тоже не слишком высокого мнения о нем.

За то короткое время, что я знаю Марка, я обнаружил, что не так уж много его коллег так думают.

Он громкий, шумный и откровенный. Всегда старается быть крутым парнем и вписаться в толпу. Я также слышал, что Марк не согласен со многими политическими взглядами своих коллег. Всегда голосует против по законопроектам своей собственной партии.

Мне тоже плевать на политику, по крайней мере, на ту, которая касается законов и правил. Я нарушаю их ежедневно. На хрена мне заботиться о том, какие законы принимаются, если я все равно никогда не применял их в своей жизни?

Мне также удается вывести из себя Истребительницу демонов, когда она начинает ныть, что еще не успела их убить.

— Во что бы то ни стало, начинай убивать, — говорю я, жестом указывая на Миллера, Джека и Роберта. — Не позволяй мне останавливать убийц демонов.

Воздух свистит, единственный признак того, что какой-то вид оружия находится на пути к тому, чтобы вонзиться мне в голову, как астероиды, которые уничтожили динозавров. Я дергаюсь в сторону, наблюдая, как лезвие проносится мимо моей головы и вонзается в брюхо Марка.

Похоже, это чертовски больно.

И тут она срывается с места, набрасывается на Роберта и бьет его ножом до тех пор, пока он не превращается в кашу. Несмотря на то, что он больше не представляет собой сплошную массу, она продолжает. Когда Марка начинает тошнить, с меня уже достаточно.

Вздохнув, я встаю и подхожу к ней, хватаю ее за руку и останавливаю ее бессмысленные удары. У нее есть силы и энергия, это точно. Нужно много сил, чтобы наносить кому-то постоянные удары. Это более изнурительно, чем люди думают. Если бы она ударила кого-то даже до сотни раз с такой силой, как сейчас, взрослый человек запыхался бы.

И хотя тонкий слой пота покрывает ее загримированное лицо, она выглядит так, будто готова к большему.

— Теперь ты собираешься помешать мне убивать демонов?! — кричит она, ее голос звучит так высоко, что я едва не вздрагиваю. Боже. Чертовы женщины и их визг.

— Девочка, есть много вещей, по которым тебе нужна серьезная помощь, но я бы сказал, что управление гневом стоит на первом месте в списке.

Она смотрит на меня, ее лицо начинает дергаться. Она похожа на неисправного робота, и я бы сказал, что этот опыт теперь занимает первое место среди интересных ситуаций, в которые я попадал.

Она выглядит на грани взрыва, поэтому я сдерживаю свой темперамент и требую:

— Посмотри на меня.

Ее большие карие глаза смотрят на меня, и если бы не безумный блеск в ее глазах и тот факт, что она с ног до головы в крови, она выглядела бы невинной и милой.

Какая же это была бы гребаная ложь.

— Брось нож. — Ее рука мгновенно замирает, позволяя ножу со звоном упасть на залитый кровью пол. — Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Сибель. — Она делает паузу. — Мои друзья зовут меня Сибби.

Меня пронзает жалость. Что-то подсказывает мне, что единственные друзья этой девушки — это люди в ее голове. Эта девушка одинока — совершенно одинока. Судя по ее склонности прятаться в стенах, я готов поставить деньги на то, что никто из работающих на этой ярмарке даже не подозревает о ее присутствии.

Внутренне вздохнув, я решаю помочь ей. Не знаю, потому ли, что мне чертовски жаль ее, или еще что, но, черт возьми, похоже, что да.

— Ты интересный человек, Сибби. Но мне нужно, чтобы ты, блядь, успокоилась. Я не могу спокойно вести допрос, когда ты там режешь кого-то ножом, как взбесившаяся банши, понимаешь меня?

Она физически расслабляется от использования своего прозвища. От того, что я объявил ее своим другом. И, блядь, если это не заставляет меня чувствовать себя немного хуже для нее.

Неохотно она кивает головой, и после заверения, что я не смеюсь, когда называю ее убийцей демонов, и вытирания глазного яблока с кончика ножа, я возвращаю его ей в качестве мирной жертвы. А потом я возвращаюсь к допросу Марка.

На этот раз с чертовым спокойствием.

— Марк, ты собираешься дать мне информацию, которая мне нужна? Я хочу знать, где вы проводите ритуалы, — спрашиваю я, мой голос так же безэмоционален, как и выражение лица.

— Зи, клянусь, я ничего не знаю! — лжет Марк. У него на губе застряла рвота, когда он блевал, наблюдая, как Сибби полностью уничтожает его старого друга.

Дерьмо было жестоким, даже я могу это признать.

Я тянусь вниз, беру руку Марка, проникаю кончиком ножа под ноготь и отрываю его. Марк кричит о кровавом убийстве, но этот жалкий кусок дерьма еще даже не почувствовал настоящей боли.

— Попробуй еще раз, — говорю я ровно. Он снова протестует, лжет сквозь фанеру, и я отрываю еще один ноготь кончиком лезвия. Когда я подвожу нож под третий и поднимаю, он, наконец, сдается.

Я почти смеюсь. Дети, которых он похищает, выдерживают пытки дольше, чем он, что говорит о том, что Марк всегда был слабым.

— Так, стоп, стоп! — Я делаю паузу, поднимая бровь и ожидая продолжения. Его дыхание неровное, слезы и сопли стекают по его лицу. Нервно облизывая губы, он признается: — Некоторых детей мы берем с собой, и ведем их в подпольный клуб.

Сибби подходит ближе, ее лицо заморожено, когда Марк признается в своих грязных грехах. Я бросаю на нее предупреждающий взгляд, чтобы она отступила, прежде чем переключить свое внимание на Марка.

— Где это место? — Я спрашиваю спокойно, хотя под кожей кипит жар. Мне требуется контроль, чтобы сохранить ровный голос.

— Туда можно попасть только через частный джентльменский клуб «Спаситель». Тебе нужен специальный доступ, чтобы даже попасть в клуб, не говоря уже о том, чтобы получить доступ к… — он прерывается, и кажется, что с трудом подбирает слова. Наконец, он выдавливает из себя следующие слова. — Чтобы получить доступ в подземелье.

В моей груди нарастает рык, но я сдерживаю его. Моя рука почти дрожит от желания вонзить этот нож глубоко в его горло, но я воздерживаюсь.

— Да? И что ты делаешь в этом подземелье?

Его глаза нервно смещаются, а рот беззвучно хлопает.

Одним быстрым движением я сбиваю гвоздь, под которым находился мой нож. Ответный крик мало помогает унять ярость, ползущую по моему телу.

Я буду наслаждаться убийством этого человека. Его мучительные крики, когда его тело медленно умирает, будут моей колыбельной, когда я засну сегодня ночью.

Только когда я помещаю нож под очередной ноготь, он наконец-то говорит что-то ценное. Багровые струйки стекают с руки Марка, но я едва начала по-настоящему заставлять его истекать кровью.

— Подождите! Я сказал, подождите, черт возьми! — Я снова поднимаю на него бровь, призывая его продолжать. — Мы… мы проводим над ними ритуалы. — Он поджимает губы, на его красном лице появляется страдальческое выражение. — Так мы принимаем присягу в тайном Обществе. Мы должны провести ритуал и выпить кровь девственницы.

Он подтверждает, что они делают с детьми, причастность правительства, и я убеждаюсь, что он уточнил, что двое мужчин, оставшихся дышать рядом с ним, являются частью этих чертовых ритуалов. Приходится ударить Джека ножом в бедро, прежде чем он признается в своих грехах, но Миллер признается сразу, не желая страдать, как Джек и Марк.

— Теперь я могу играть, Зед? — нетерпеливо спрашивает Сибби, сидя рядом со мной. Она трясётся от потребности убивать, и в этот момент я могу сравниться с маленькой Истребительницей демонов. У нас одна и та же миссия, а именно — убить несколько поганых личностей.

— Иди вперед и повеселись с этими двумя. А мне нужно сначала выведать еще пару вещей у старого доброго Марка, — уступаю я, кивая в сторону Джека и Миллера.

— Если вы меня не отпустите, я вам больше ничего не скажу! Ничего! — кричит Марк, в отчаянии приближаясь к смерти.

— Ты слабый человек, Марк. Ты расскажешь мне все, что я захочу, когда боль станет слишком сильной. Ты либо умрешь медленно, либо быстро.

Сибби радостно подбегает к ним и первой набрасывается на Джека. Она полосует его по лицу, и ему требуется огромное усилие, чтобы не обращать на нее внимания. Особенно когда ее щеки пылают так ярко, что я вижу это сквозь макияж.

Клянусь Богом, если она кончит прямо передо мной, я уйду.

Я наклоняюсь, становясь на уровне глаз Марка, и прижимаю нож к его члену. Инструмент, который он использует для пыток маленьких детей, определенно получит нож, вонзившийся в него сегодня вечером, пока он еще дышит.

— С кем ты говорил об Адди? — спрашиваю я.

Марк запинается, его взгляд постоянно устремлен на мучения его друга. Трещит кость, за этим следует громкий крик боли Джека.

Я еще глубже погружаю нож. Глаза Марка возвращаются к моим при явной угрозе.

— Сосредоточься на мне, Марк, — мрачно говорю я. — С кем ты говорил об Адди?

Облизывая губы, он спрашивает:

— В каком смысле?

— В любом, которое связано с тем, что вы похитили мою девочку и продали ее, как вы планировали сделать до того, как я вошел. Говорил ли ты о ней с кем-нибудь, связанных с этими ритуалами или Спасителем?

Я знаю ответ еще до того, как он откроет свой гребаный рот и скажет его. Его глаза тускнеют, когда он понимает, что сейчас ему придется испытать еще большую боль.

— Да, — шепчет он.

Я теряю самообладание всего на секунду — достаточно, чтобы зарычать и ударить его ножом по груди.

Он кричит, его лицо краснеет от мучительной боли, но я еще не закончил. Ни в коем случае.

— Кто? — рявкаю я, теряя контроль над зверем, грозящим вырваться из моей груди.

Когда Марк продолжает стонать от боли, я снова наставляю нож на его член и резко втыкаю его. Достаточно, чтобы порвать кожу, но не настолько, чтобы причинить реальный ущерб.

И все же.

— Хорошо, хорошо! — кричит Марк, его глаза расширяются от боли.

— Кто?! — бум. — Мне нужны чертовы имена, Марк.

Он фыркает, но называет имена, которые мне нужно знать. Имена людей, проводящих ритуалы. Имена, которые, более чем вероятно, являются псевдонимами. Но это только начало.

Он признается, что никогда раньше не видел их лиц, и все общение происходило по видеосвязи, где они были скрыты тенью в темноте.

Это какое-то тайное подпольное правительство, и, судя по бредням Марка, они имеют гораздо больший контроль над нашим правительством, чем я думал.

Президент — всего лишь марионетка, а эти люди, называющие себя Обществом, — они обладают реальной властью.

— Скажи мне, почему ты это сделал, Марк. Почему ты настаивал на том, чтобы пойти за Адди, когда знал, что она моя?

Его подбородок дрожит, этот кусок плоти — воплощение жалкого старика.

— Она уже была помечена.

Мое сердце падает, стуча по позвоночнику, как сдутый баскетбольный мяч, катящийся вниз по лестнице.

— Я сфотографировал ее, потому что она показалась мне знакомой. А когда она назвала мне свое имя, я понял, что она была целью Общества. Получилось так, что они случайно позвонили мне, и я им все рассказала. Она… она стоит кучу денег, мужик. И она нужна Обществу. Для них не имеет значения, кто ты — даже не имеет значения, кто я. Когда Общество хочет кого-то, оно его получает. И если бы я был тем, кто привел ее… я был бы очень вознагражден.

Он фыркает, хотя это не мешает соплям течь из его носа.

— Почему они выбрали ее?

Марк разразился мокрым, беззлобным смехом.

— Почему они выбирают кого угодно? Если они молоды и красивы, и их случайно заметили, они попадают в поле зрения Общества. Она привлекла к себе внимание тем или иным способом. Это могло быть из-за ее книг, или ты знаешь, каковы женщины в наши дни. С тем, как они тра… — Я снова выхватываю его руку и сбиваю еще один ноготь, прежде чем он успевает закончить такое глупое предложение.

Как будто демонстрация любого количества кожи — это чертово приглашение быть изнасилованным и похищенным.

Его ответный крик мало что делает, чтобы уменьшить ярость.

— Прости меня, ладно? Мне жаль. Слушай, ты просто не игнорируешь требования Общества. И они придут за тобой, Зи, — предупреждает Марк, его голос напряжен от боли, но в то же время серьезен.

Я надеюсь, что они придут.

Они избавят меня от необходимости приходить к ним.

Знание о том, что Адди была помечена, вызывает не только гнев, но и неподдельный страх за мою маленькую мышку.

Никогда не имело значения, появлюсь я в ее жизни или нет — Адди была предназначена для торговли людьми, и то, что она оказалась девушкой, от которой я без ума, похоже на судьбу.

Это похоже на судьбу, что человек, который преследует ее, — тот же самый человек, который посвятил свою жизнь уничтожению людей, поставивших своей целью лишить ее жизни.

— Я знаю, что тебе все равно, — продолжает Марк, заметив выражение моего лица. — Но как только они узнают, что я мертв, они встанут и уйдут.

Я смирился с этим.

Я смотрю на Сибби, девушка теперь перешла к Миллеру. Она может стать козлом отпущения.

Если Общество получит информацию о том, что ненормальная девушка убила этих четырех мужчин — девушка, которая убивала и раньше, — они сочтут это за частичную правду. Не то место, не то время. Ненормальная девушка, которая клянется, что чувствует зло, вынюхала этих мужчин и решила хладнокровно убить их.

Вообще-то, она идеальный козел отпущения.

Но мысль о том, чтобы использовать ее, не дает мне покоя.

Она одинокая, испорченная девушка, которая помогла мне совершить эти убийства. Неважно, что она все равно бы это сделала, если бы меня не было рядом. Без нее я бы не получил информацию, которую получил сегодня. И я не могу оставить это без вознаграждения.

Итак, я обязуюсь защищать Сибби. Я уберу улики, избавлюсь от тел и сделаю все возможное, чтобы проникнуть в «Спасение» до того, как они переедут.

— Они будут сносить?

— Да, — быстро отвечает Марк. Я медленно выдыхаю и киваю. Спасая Сибби, я отказываюсь от первой зацепки, которая у меня действительно была.

— Если ты меня отпустишь, я смогу тебя провести, — отчаянно вырывается у Марка. — Я помогу тебе, и ты сможешь делать все, что захочешь. Только если ты оставишь меня в живых.

— Остальные трое уже мертвы, — говорю я. — Они все равно переедут.

— Нет, если ты повесишь все на эту девушку. Ты ведь так и планировал, верно? Позволить ей взять вину на себя?

Сибби все еще слишком ослеплена жаждой крови, чтобы услышать, что говорит Марк, но я все равно был бы честен. Мы с Сибби никогда ничего друг другу не обещали, и я уверен, что девушка все еще планирует убить меня.

Но у нее ничего не получится, потому что, несмотря на то, что она думает, против меня только она. А я сражался со слишком большим количеством плохих парней, чтобы позволить маленькой девочке расправиться со мной. Даже если она немного крута.

Я снова смотрю на Марка.

— Ты знаешь, куда они могли бы переехать? — спрашиваю я. Марк колеблется, чувствуя, что у него больше нет рычагов давления, если он признается. Я еще глубже вонзаю нож в его член, чтобы доказать свою правоту.

Я буду знать, врет ли он.

— Нет, — признается он, его губы дрожат. — Они бы не сказали нам.

Я киваю головой, поднимаю руку и погружаю лезвие глубоко в его таз. Его крики мало способствуют уменьшению ужаса и гнева, бурлящих в моем животе.

Глава 32

Тень

Сибби взяла вину за убийства на себя.

Разрубив тела на куски и погрузив их в багажник, мы сели на капот моего Мустанга, где мне в очередной раз напомнили, насколько сломана эта кукла. Похоже, ее отец был куском дерьма.

Не могу не думать о том, что у нее есть причина закончить жизнь так, как она закончила, а у меня… нет.

Как раз когда я садился в машину, подъехали копы. Сибби отказалась садиться, настаивая на том, что ей нужно остаться со своими приспешниками. Мужчины, которых на самом деле, блядь, не существует.

А у меня не было времени оставаться и спорить. У меня в багажнике лежали разрубленные на части тела, и мне нужно было не только скрыться от полиции, но и избавиться от улик, не попавшись.

Итак, я уехал. Полиция преследовала меня пять миль, пока я их не потерял. У меня есть запасные номерные знаки, поэтому, добравшись до безопасного района, я сменил номера и одежду, сжег улики и поехал домой.

В Сиэтле есть сто шестьдесят два человека с такой же маркой и моделью, но они никогда не смогут ничего на меня повесить, даже если они волшебным образом сузили круг подозреваемых до меня.

В конце концов, полиция возложила ответственность за убийства на психически неуравновешенную девушку и неизвестного сообщника. Я полагал, что Общество будет расследовать преступление и сочтет неизвестного сообщника подозрительным. Достаточно, чтобы встать и переехать.

Но после того, как я сам изучил Сибби, я обнаружил, что она родилась в чертовом культе и разыскивалась за убийство своего отца.

Ее отец соперничал с Джимом Джонсом, рассказывая о том, что он ученик Бога, и обманом заставил сотни людей поверить в его слова.

Он был богатым человеком, происходившим из старого состояния. Он потратил свое богатство на строительство комплекса для своих последователей, поселив их на участке земли до конца их жизни. Именно там родилась и воспитывалась Сибби, пока не совершила чудовищное преступление и не сбежала.

Есть сведения, что мать Сибби покончила с собой, приняв яд, и, похоже, именно это привело к тому, что сломанная кукла наконец-то сломалась. Она пробралась ночью в спальню своего отца с ножом и ударила его в грудь, доведя до смерти.

Сто пятьдесят три раза, если быть точным. Ярость была одним из факторов. Сибби ясно дала понять, что она вполне способна заколоть мужчину до предела своих физических возможностей, если будет достаточно зла. Роберт был тому доказательством.

Потребовалось три дня, чтобы связать Сибби с убийствами по всей стране. Во всех городах, где «Афера Сатаны» проводила карнавал с привидениями, за последние пять лет было зарегистрировано множество случаев пропажи людей.

Если все люди, объявленные пропавшими без вести после «Аферы Сатаны», были связаны с ней, то Сибби убила около пятидесяти человек.

Я был искренне удивлен, что ярмарка с привидениями не попала под огонь раньше, когда с ней было связано столько убийств, но потом я узнал, что большинство жертв были ничтожествами, и мало кто заботился о них настолько, чтобы искать их.

Была ли Сибби права, считая их демонами, это субъективно. Но я могу сказать, что, хотя ни у кого из них нет судимостей, за исключением нескольких мелких преступлений, не похоже, что они были хорошими людьми.

Так что, в конце концов, неизвестного сообщника будут искать, но с учетом прошлого Сибби и ее заявлений о наличии приспешников, есть большая вероятность, что убийства четырех мужчин будут списаны на то, на что я надеялся.

Не то место, не то время.

Она действительно была идеальным козлом отпущения. Хотелось бы только, чтобы мне было все равно.

Это было три ночи назад, и в связи с угрозой переезда Общества Джей внимательно следил за «Спасителем». Мы взломали их камеры на главном этаже, и, судя по всему, они не шевелятся.

Очевидно, что в подземелье нет камер. Это было бы слишком просто.

— Что-нибудь слышно о том, что здание сносят? — спрашиваю я Джея, прижимая телефон к уху.

— Нет, — отвечает он, резко нажимая на кнопку. Мне хочется ударить его за это по лицу. — Ты идешь сегодня вечером? — спрашивает он.

— Да, — говорю я, запрокидывая голову и разминая шею. Напряжение уже начало просачиваться в мои плечи. У меня такое чувство, что я увижу какую-то хрень, которая грозит отправить меня на дно.

Но я должен держать себя в руках. Если я этого не сделаю, то умру раньше, чем спасу этих детей, а это просто не вариант.

— Все еще присматриваешь за Адди?

Джей вздыхает.

— Да… — он прерывается, и я чувствую, как вопрос повисает на кончике его языка. Я хочу дотянуться до трубки, выхватить ее и раздавить, прежде чем он успеет заговорить, но он слишком быстр. — Так это любовь всей твоей жизни или что-то в этом роде? — неловко спрашивает он.

Вздох, который я пытаюсь удержать внутри, вырывается наружу и прорывается сквозь телефон.

— Единственная и неповторимая, — отвечаю я, своим тоном давая понять, что не хочу сейчас говорить об Адди, но этот ублюдок никогда не слушает, когда речь заходит о моей личной жизни.

— Она чувствует то же самое?

Я не могу сдержать легкую ухмылку, которая появляется на моем лице.

— Она к этому идет, — отвечаю я загадочно.

Джей, наконец, понимает намек и бросает.

— Ну, ты будешь рад узнать, что последние три дня никто не входил и не выходил из ее дома, кроме ее подруги.

Угроза Марка все еще звучит в моей голове. Как шальная пуля, рикошетящая в постоянном цикле внутри моего мозга.

Общество знает об Адди, что делает ее мишенью. Они могут любить детей, но они совершенно не отказываются от красивых молодых женщин для продажи и отправки в другие страны. Когда речь идет о торговле кожей, недостатка в спросе нет. У злых людей свои вкусы, и некоторые предпочитают, чтобы их жертвами были взрослые женщины, так же как некоторые — подростки.

Напряжение в моих плечах нарастает по мере того, как мои мысли убегают от меня. Одно мгновение — вот и все, что нужно, чтобы она пропала. Исчезнуть из воздуха на коротком пути от ее машины до входа в продуктовый магазин.

Она не знает, в какой опасности находится, но скоро все изменится. Я отказываюсь скрывать от нее правду. И я уверен, что ей не понравится, если она узнает, что наши уроки самообороны будут усилены.

Теперь мне просто нужно придумать, как держать свой член подальше от нее во время этих занятий.

К черту. Этого не случится.

Я улыбаюсь, зная, что она попытается использовать эти приемы на мне, но от этой мысли мой член только утолщается в брюках.

Я не видел ее с «Дома зеркал», и я знаю, что в глубине души это ее злит. Возможно, она считает, что я трахнул ее и мне стало скучно, но это очень далеко от истины.

Теперь я для нее просто охуенный фанатик. Это были самые трудные три дня в моей жизни, но мне нужно проникнуть в «Спаситель» и спасти этих детей. У меня не было ни минуты на себя, и как бы я ни тосковал по своей маленькой мышке, этим детям я нужен больше.

На этот раз, когда напряжение нарастает, это происходит из-за моей висцеральной потребности быть внутри Адди, трахать ее до беспамятства и доводить ее до исступления тем, как сильно я заставлю ее кончить.

— Будь готов, я буду у «Спасителя» через час, — предупреждаю я Джея, прежде чем повесить трубку.

Сейчас мне нужно выкинуть Адди из головы. Но позже, сегодня вечером, я буду входить в нее так глубоко, что впишусь в каждую щель ее тела.

— Там есть несколько довольно высокопоставленных людей, — объявляет Джей через маленький чип в моем ухе. Я вынимаю его, прежде чем выйти из машины. Сейчас я стою в очереди, ожидая парковщика. — Включая президента, — добавляет Джей в конце.

Я вздыхаю, разминая шею от напряжения, пронизывающего мои мышцы. Эта работа тяжела для моего тела, даже когда я не стреляю людям в лицо и активно избегаю летящих пуль. Может быть, я смогу уговорить Адди сделать мне еще один массаж позже. Мне бы очень хотелось получить ответную услугу.

— Есть кто-нибудь, о ком я должен беспокоиться?

Я слышу, как Джей набирает текст на заднем плане со скоростью мили в секунду, клавиши противно клацают. Я просил этого ублюдка купить менее шумную клавиатуру, но он настаивает, что громкие щелчки приносят ему покой.

И как бы меня это ни раздражало, мы так мало получаем покоя в нашей повседневной жизни. Так что если долбаная несносная клавиатура приносит ему хоть какое-то подобие покоя, то я дам ему дерьма.

Ну, по крайней мере, не слишком много.

— Несколько сенаторов и губернаторов, а также несколько знаменитостей из списка «А» — ахренеть, это Тимоти Бэнкс? Только не говорите мне, что он тоже участвует в этом дерьме?!

Я закатываю глаза, качая головой от театральности Джея.

— Джей, — огрызаюсь я. — Сосредоточься.

Впереди меня всего несколько машин, так что у меня не так много времени на разговоры, пока я не смогу сесть и вставить чип обратно так, чтобы никто не заметил.

Я не пройду мимо их систем безопасности с этим чипом в ухе. Меня бы застрелили прямо там.

— Прости, — бормочет Джей, его голос стал мрачным от того, что он узнал, что его любимый актер — педофил.

— Правда, Джей. Мы знаем, что многие знаменитости замешаны в этом.

— Но Тим Бэнкс, чувак? Блядь. В любом случае. На данный момент я не вижу никого, кто вызывал бы серьезное беспокойство. Не больше, чем они уже есть, учитывая, что ты идешь в яму с педофилами. Дай мне знать, когда чип вернется, я буду держать тебя в курсе.

Как только наступает моя очередь, я отрываю наушник от уха и засовываю его глубоко во внутренний карман со свинцовой подкладкой. Передав ключи парню с каменным лицом, я огибаю машину и останавливаюсь перед «Спасителем».

Застегивая пиджак, я воздерживаюсь от того, чтобы снова размять шею. Сегодняшний вечер должен произвести впечатление. Другие будут знать, что я дружил с Марком, и после его печальной смерти они будут смотреть на меня.

Марк уже разболтал мое имя многим своим коллегам.

Может, я и новичок в «Спасителе», но они меня ждали.

«Спаситель» выглядит как клуб, в котором, как я ожидаю, находится элитная секс-темница и проводятся ритуалы.

Главный зал огромен. Сцена находится прямо посреди комнаты, большой шест впереди и в центре, вокруг него раскачивается девушка — абсолютно голая. Ее сиськи подпрыгивают, когда она приподнимается, обхватывая шест длинными ногами и отклоняясь назад, ее груди выставлены напоказ, когда она крутит бедрами.

Я не стараюсь смотреть на ее тело. Я смотрю на ее глаза. И мне приходится контролировать себя, чтобы не сжать челюсти, когда я вижу в них заметную глазу пленку. Черные круги украшают плоть под ее мертвым взглядом, и я хочу только одного — вынести ее отсюда и доставить в безопасное место.

Сдерживая гнев, я мысленно повторяю про себя, что все эти девушки будут спасены. Как и в других клубах, я выведу их всех. Когда я закончу, от этих гребаных джентльменских клубов ничего не останется.

А потом я перейду в следующий город, следующий штат, следующую страну, если понадобится.

Я переориентируюсь на остальную часть клуба, стараясь сохранить лицо чистым, а дыхание ровным.

Очевидно, я зашел в место, где люди наслаждаются вкусом и видом крови.

Атмосфера темная и угрюмая, с явными признаками садизма. Освещение тусклое, тени поглощены черными стенами и мебелью.

По всему помещению расставлены акценты глубокого красного цвета, цвета крови. Красные рамки вокруг старинных картин, свидетельствующих о поклонении дьяволу и жертвоприношениях. Красные абажуры вокруг мини-ламп, украшающих каждую стену. Красные бокалы, пепельницы и рюмки… А еще красные каблуки и наряды, усыпанные настоящими бриллиантами и кристаллами.

Хотя я бы не совсем считал их одежду нарядами. Скорее, как нити из ткани и драгоценностей.

Тем не менее, они умудрились сделать это место капающим элегантностью и деньгами.

— Зак! Так приятно видеть тебя здесь, — раздается голос сзади меня. Придав лицу спокойное, но приятное выражение, я поворачиваюсь и вижу человека, которого очень хорошо узнаю. Дэниел Бовери.

Он адвокат президента, и Марк часто с ним общался. Он обаятельный мужчина — высокий, смуглый и красивый. С густыми черными бровями, низко посаженными над темными глазами, придающими ему грозный вид, черными волосами и змеиной улыбкой. Ему далеко за пятьдесят, но он не испытывает недостатка в женщинах.

Дэн излучает уверенность, и после нескольких наших бесед я понял, почему он работает адвокатом президента. Он невероятно манипулятивен.

— Дэн, рад тебя видеть, — отвечаю я, крепко пожимая его руку, когда он протягивает мне свою.

— Мне было интересно, когда я увижу тебя здесь. Марк несколько раз говорил о том, чтобы привести тебя.

— Я уверена, что он говорил, — пробормотала я. Для меня это новость.

— Очень жаль, что с ним случилось. Не могу поверить, что какая-то психованная девчонка смогла сделать все это с теми четырьмя. Их тела так и не нашли, не так ли?

Я сочувственно качаю головой, похоже, что смерть Марка потрясла меня не меньше.

— Насколько я знаю, нет. Разве она не говорит о прихвостнях или еще каком-то дерьме? — спрашиваю я с издевательской ухмылкой на лице. Я ненавижу использовать психическое расстройство Сибби в своих интересах, но в данном случае, если это означает спасение сотен детей и женщин, я использую все, что мне нужно, чтобы убедиться, что я выполнил свою миссию.

Боже, я даже немного похож на нее. Сибби считает, что убивать злых людей — это ее миссия в жизни, то, для чего она была рождена.

И я не могу не согласиться с этой мыслью, когда ты постоянно рискуешь жизнью, чтобы сделать что-то, что ты считаешь правильным. Даже если другие люди считают это неправильным.

Дэн смеется, тон жестокий и осуждающий.

— Да, кажется, я слышал, как кто-то об этом говорил.

Я насмехаюсь с отвращением.

— Девушка говорит, что у нее было пять приспешников. Если они видели только одного, то не могу представить, есть ли еще кто-то на свободе.

Это маленькое замечание распространится и запятнает умы Общества. Если они поверят, что приспешники Сибби реальны, то это ослабит подозрения. По крайней мере, до тех пор, пока терапевты не доберутся до Сибби и не поймут, что ее приспешники — это все ее воображение.

К тому времени у всех этих ублюдков будут пули в голове, а детей, которых они эксплуатируют, уже не будет.

Следующие несколько часов мы с Дэном общаемся. Женщины здесь подвергаются насилию, все они выходят из себя и соглашаются с наказаниями за то, что не делают ничего плохого.

Уголком глаза я замечаю металлическую чашу. Она стоит на столе, и пожилой мужчина уверенно пьет из нее. Незаметно оглянувшись вокруг, я замечаю еще несколько. Они выглядят точно так же, как кубки, которые использовались в утечке видео.

Мое сердце замирает, но пока я не вижу никаких признаков того, что в них есть кровь.

— Ты хочешь пройти инициацию в клубе? — Дэн спрашивает непринужденно, привлекая мое внимание к себе, потягивая виски и разглядывая меня через край своего бокала.

Его взгляд испытующий и изучающий, но я ничего не даю ему в ответ. Мышцы моего лица остаются на месте, когда я отвечаю:

— Разве я уже не в деле?

Ухмылка пересекает лицо Дэна, а при тусклом освещении и пляшущих тенях она кажется зловещей. Я даже не моргаю от этого зрелища.

Я, блядь, гораздо страшнее.

— Даже близко нет, брат.

Я вздергиваю бровь, потягивая свой виски. Когда я бросаю на него ожидающий взгляд, он усмехается.

— Если ты действительно хочешь этого, тебе нужно приобрести фетиш.

— У меня много приобретенных фетишов, — говорю я, добавляя в свой тон немного темноты. Это нетрудно сделать, когда я не лгу. Их фетиш — проливать кровь невинных, а мой — убивать всех, кто это делает.

— Скажи на милость, что это? — спрашивает Дэн, его тон капризен и почти забавен.

Я бесстрастно пожимаю плечами и делаю глоток виски, а другой рукой достаю свой телефон. На экране появляется фотография Даниэллы, девушки, которую я спас пять лет назад.

Она находится в безопасном месте, поскольку, когда я ее спас, она была сиротой, у которой не было дома. Это невинная фотография, на которой она одета в пижаму Барби. Иллюзию создает затравленный взгляд ее глаз и синяки на коже. Фотография была сделана после того, как мы впервые спасли ее. Тогда ей было десять лет, и я обязательно спросил у нее разрешения, прежде чем показать ее кому-либо.

Это первый раз, когда мне пришлось подружиться с педофилами, прежде чем убить их, но я знал, что если я когда-нибудь смогу убедить их, что я такой же, как они, мне нужно будет предъявить доказательства.

И будь я проклят, если покажу случайной девушке из интернета и буду рисковать их безопасностью. По крайней мере, в случае с Даниэллой, это старая фотография, и я могу быть уверен, что с ней ничего не случится.

Передавая ему телефон, я негромко говорю:

— Моя последняя игрушка.

Слова на вкус как чертова смола на моем языке, но я все равно выдавливаю их из себя.

Брови Дэна взлетают на лоб, но на его лице появляется лукавая, счастливая улыбка.

— Ты поделишься?

Я чуть не ломаю ему руку, когда он возвращает мне телефон, его взгляд задерживается на фотографии. Вместо этого я убираю телефон обратно в карман и обнажаю зубы.

— Я ревную.

Он откидывает голову назад, и по помещению эхом разносится громкий смех. Шум комнаты заглушает звук, но в моих ушах он звучит как динамит.

— Понятно, друг мой. А когда они станут слишком старыми?

Я сально улыбаюсь.

— Органы — это хит на черном рынке.

Он усмехается.

— Думаю, тогда ты идеально подойдешь для инициации. Следующая будет через неделю. Тебе интересно?

— Что включает в себя эта инициация?

— Ожидание от тебя потребуются, когда придет время. Но когда все закончится, ты получишь много всего, — просвещает он, кивая в сторону моего спрятанного телефона. Он сверкает дикой улыбкой. — Много, в любой форме, любого размера и пола.

— И это безопасно?

Дэн пожимает плечами.

— У нас был шпион, который сливал видео, но Общество уверено, что они нашли предателя. И эти видео не были замечены. Они были немедленно удалены, как только были загружены.

Ложь. В том конкретном месте, где они были загружены в темной паутине, я установил сигнал. Как только видео было размещено, Джей или я немедленно получали уведомление. У нас было сорок пять секунд, чтобы загрузить его, прежде чем оно было удалено.

Так быстро.

Но у Z было достаточно времени.

Интересно, они считают, что поймали крота. У меня нет возможности проверить это, но это уже неважно.

Там, где раньше был крот, теперь волк.

Я допиваю виски одним глотком, наслаждаясь обжигающим вкусом, когда он проходит по моему горлу. Я снова улыбаюсь ему — своей собственной дикой улыбкой. Я чувствую, как шрамы на моем лице сморщиваются, а демоническое чувство, бурлящее в моем нутре, прорывается наружу, сверкая в моих разноцветных глазах. Он воспринимает это так, как хочет.

— Я в деле.

Глава 33

Манипулятор

Когда в темной комнате вспыхивает свет от телевизора, раздается голос репортера новостей.

— …Убийство четырех правительственных чиновников все еще расследуются. Отчеты о вскрытии были обнародованы, в них говорится о жестоких пытках, которым подвергались мужчины перед смертью.

На экране появляется фоторобот девушки. Это симпатичная девушка, с обычными каштановыми волосами и карими глазами. Самое тревожное — это взгляд ее глаз. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что она явно нестабильна.

Она была той сломанной куклой, которую я видела на ярмарке.

А в тот вечер она была в «Игровом домике Энни». Пряталась в стенах и наблюдала за каждым пришедшим гостем. В какой-то момент она посмотрела на меня и, вероятно, приняла решение, убьет она меня или нет.

Я вздрогнула, осознав, как близко я могла подойти к смерти в ту ночь.

Схватив пульт, я выключаю телевизор и, трясясь, бросаю пульт обратно на диван.

Этот мудак трахнул меня, а потом пошел и убил кучу мужиков с психованной бабой.

Марк, мать его, Зейнбург — один из этих людей, вместе с тремя другими правительственными чиновниками, которых я встретила, стоя в очереди в «Игровой домик Энни». Он сказал, что у него есть дела с психованной цыпочкой, и почему-то то, что он отправится убивать людей, было последним, чего я ожидала.

Глупо. Это то, чем он занимается, Адди. Убивает людей.

Страх и тревога переполняют меня. Я знала, что он убивает людей. Руки Арча, появившиеся на моем пороге, были тому доказательством. Вся его семья была стерта с лица земли…

Я знала, что он убийца. Он признал это. Но почему-то видеть его чудовищные преступления, транслируемые по телевидению в прямом эфире, — это нечто потрясающее. Он убил четырех государственных чиновников.

Это не просто мальчик, играющий в костюмы и пистолеты босса мафии. Арч был незначительным в великой схеме вещей. Но это… это что-то большое.

Марк заслужил это? Безусловно. Но я был в его доме. Я был кем-то на его радаре. И теперь, когда он мертв, что если они придут за мной?

Черт. Ты действительно идиотка, Адди.

Я опираюсь локтями на колени и опускаю голову на руки. Мои мысли выходят из-под контроля.

Какая разница, что это был самый умопомрачительный секс в моей жизни? И, возможно, еще будет. Чувак такой же сумасшедший, как и девушка на экране.

Он убивал раньше, и, очевидно, собирается сделать это снова, а что, если он попытается убрать чертова президента следующим? Или кого-то еще, имеющего связи с очень сумасшедшими людьми?

Я просто не думаю, что меня это устроит. Я снова поднимаю взгляд на экран: репортер новостей стоит перед мигающими огнями сирены в «Афере Сатаны».

Я просто не могу смириться с этим. Со страхом, что какие-то ужасные люди придут за мной, потому что Зед продолжает убивать высокопоставленных людей. Он чертов серийный убийца.

Мне нужно покончить с ним. Навсегда.

Неважно, что он заставляет меня чувствовать. Он будет подвергать мою жизнь опасности, снова и снова. И как кто-то может просто… смириться с этим?

Я раскачиваюсь в старом кресле Джиджи, когда вспышка движения за окном привлекает мое внимание. Мое сердце пропускает несколько ударов, когда я вижу свою тень, стоящую на другой стороне, в нескольких футах от меня, с этой чертовой красной розой, кричащей в ночи.

Черт. Он здесь.

Он не собирается прислушиваться к голосу разума, когда я говорю ему оставить меня в покое. Он и раньше не слушал, не будет по-другому и сейчас. Мне нужно придумать, как, черт возьми, убрать его от меня навсегда. Может быть, я попробую найти телохранителя, о котором говорила Дайя.

Но сейчас единственное, что я могу сделать, это позвонить в полицию. Они приедут быстро, если я совру и скажу, что мне угрожает серьезная опасность, а я тем временем попытаюсь убедить его уйти.

Адреналин и пьянящая смесь страха вливаются в мою кровь, когда я поднимаюсь на ноги, отхожу от окна и ищу свой телефон.

Судорожно оглядываясь по сторонам, я обшариваю гостиную в поисках телефона. Мое сердце колотится, звук отдается в ушах, а дыхание становится коротким и прерывистым.

Проходит несколько минут, прежде чем я наконец нахожу свой телефон, засунутый под диванную подушку. Когда я выпрямляюсь и смотрю в окно, я наконец замираю.

Он ушел.

О, черт, куда он делся?

Дрожащими руками я набираю цифры. 9-1-. Я чувствую его присутствие у себя за спиной за мгновение до того, как он выхватывает телефон из моей руки. У меня перехватывает дыхание, когда он набирает цифры, и телефон исчезает из виду.

Его дыхание щекочет мне ухо, когда он наклоняется ко мне.

— Ты собиралась вызвать полицию? — спрашивает он. — А я-то думал, что мы это уже прошли.

Мое дыхание сбивается.

— Я больше не хочу этого делать, Зед. Я не хочу тебя.

Его тихое дыхание заглушает новости на заднем плане.

Наконец, он говорит:

— Когда ты стала такой лгуньей?

Закрыв глаза, я делаю спокойный вдох. Затем поднимаю ногу и изо всех сил бью по его ноге. Он ворчит, но прежде чем я успеваю отпрыгнуть, его руки обхватывают меня за талию и прижимают к себе.

— Это очень непослушно, маленькая мышка. А ты знаешь, что бывает, когда ты непослушная? — Проходит удар сердца, прежде чем он наконец рычит мне в ухо: — Тебя, блядь, съедят.

Огонь лижет мои внутренности, воспламеняя все мое существо изнутри. Его слова вызывают явный голод, который прокладывает себе путь от моего горла, через желудок и прямо к чувствительному месту между ног.

Но я не сдамся так просто. Я не позволю этому человеку и дальше влезать в мою голову и мое тело.

— Я не твоя гребаная добыча.

— Тогда почему ты позволяешь мне поглощать себя? — шепчет он, обхватывая рукой мое горло и крепко сжимая. Щетина пронзает мою кожу, когда его щека трется о мою щеку, прежде чем его рот опускается на мою шею. Резкий укус вырывает из моих губ вздох.

Его рука сжимается еще крепче, а мое дыхание становится короче. Слова поднимаются на язык, но не успевают сорваться, когда из его груди и всего моего тела раздается низкий рык.

— Ты знаешь, как я люблю, когда ты бежишь, — прохрипел он. Другая его рука грубо проводит по моему животу, а затем скользит вверх к моим наливающимся грудям.

Он берет одну из них в руку и сжимает. Я чувствую, как кровь поднимается, приливая к лицу, когда из моего горла вырывается очередной стон. Мои соски затвердели, превратившись в двойные пики, и почти болезненно трутся о ткань лифчика. Когда он полностью разденет меня, он увидит, что я наслаждаюсь этим гораздо больше, чем следовало бы.

Почему-то кажется, что с ним всегда так.

— Прекрати, — задыхаюсь я, пытаясь вырваться, но его хватка остается крепкой, сжимая мое горло до тех пор, пока черные точки не усеивают мое зрение.

— Ты не хочешь этого, детка? Ты не хочешь быть наполненной моим членом и открывать для себя новую религию каждый раз, когда я заставляю тебя кончать?

— Ты очень веришь в свои способности, — кривлюсь я.

Он усмехается, смешок глубокий и темный, как океан.

— Чтобы быть верующим, нужна вера. — Он обхватывает меня между ног. — А эта киска заслуживает поклонения.

Я закрываю глаза, когда его горячее дыхание обдувает мою грудь. Мурашки поднимаются, и дрожь ползет по позвоночнику.

Его пальцы сжимают мой сосок сквозь ткань рубашки и лифчика, сильно дергая и вырывая из моего горла болезненный крик.

И все же мое тело реагирует без разрешения. Я снова прижимаюсь к нему, чувствуя, как его твердая грудь вдавливается в мою спину.

Рука вокруг моего горла пульсирует, сжимаясь почти до невыносимого напряжения. Я приподнимаюсь на кончиках пальцев ног, чтобы ослабить давление, но он не сдается.

— Тебя это пугает? — шепчет он, его дыхание щекочет мне ухо. — Или это делает твою киску влажной от осознания того, что я держу твою жизнь в своих руках и позволяю тебе дышать?

Кровь приливает к моей голове, и страх начинает просачиваться по моим венам. Как только я думаю, что он не собирается останавливаться, его рука ослабевает, и я жадно втягиваю драгоценный воздух.

Но он не дает мне долго дышать. Он поворачивает мое тело и отбрасывает меня к стене рядом с телевизором, злобно улыбаясь, когда я, спотыкаясь, отхожу от него и направляюсь именно туда, куда он хочет. Когда я нахожусь в футе от него, он хватает меня и впечатывает в стену, прижимаясь ко мне всей длиной своего тела. Прежде чем я успеваю сделать еще один вдох, его рука снова обхватывает мое горло, а его рот оказывается на моем.

Как он и сказал, я позволила ему поглотить меня. Слезы жгут мне глаза, когда его рот разрывает мои губы, пируя на моем языке без разрешения.

Я не могу этого сделать.

Я не могу позволить ему сделать это со мной.

Отрывая рот, я отталкиваю его назад, но он не двигается ни на дюйм.

— Остановись! — Я срываюсь, борясь с ним. — Я не позволю тебе сделать это. Ты только что убил опасных людей, Зед, а это значит, что у них есть опасные друзья. Это как Макс снова и снова. Ты — монстр.

Рука, все еще обхватывающая мое горло, напрягается, прежде чем он ударяет меня головой о стену, прекращая мои попытки.

— А ты — милый ангелочек, которого я собираюсь утащить с собой в ад, — хрипит он, его голос глубокий и хриплый, когда он шепчет свое предзнаменование мне на ухо.

— Я ненавижу тебя, — выплевываю я, глядя на него со всем отвращением, которое только могу в себе выразить. Он просто не слушает.

Он только улыбается, жест издевательский.

— И я никогда больше не позволю тебе трахать меня, Зед. — Мне не стыдно за то, как дрожит мой голос. Пусть он услышит, насколько я серьезна. Не страх делает мой тон неустойчивым, а враждебность, истекающая из моей души.

Он прижимается ко мне еще сильнее, на его лице появляется ухмылка. Он выглядит порочным и манящим одновременно, как прекрасный дьявол, восседающий на троне из костей.

— Ты готова поставить на кон свою жизнь? — спрашивает он, его ровный голос резко контрастирует с моим. Он прижимается ко мне тазом, его твердый, толстый член впивается в мой живот.

Когда я не отвечаю, он улыбается.

— Я думаю, моя маленькая мышка — лгунья, — последнее слово он прорычал мне на ухо, вызвав сильную дрожь во всем моем теле.

Его рот ласкает мою щеку, мягкая плоть его губ слегка приближается к моим губам. Его рот прижимается к моему, вызывая электрическую дрожь в каждом месте соприкосновения нашей кожи.

Я резко вдыхаю, постоянно присутствующий страх и адреналин все еще неуклонно поступают в мою кровь, почти одурманивая меня и вызывая бред.

— Да, — шепчу я, отвечая на его вопрос, прежде чем вскинуть ногу и ударить его коленом прямо между ног. Ему удается увернуться от удара, но это дает мне достаточно пространства, чтобы выскользнуть из его хватки и убежать.

Громкий, жестокий смех раздается, когда я почти срываю дверь с петель и вылетаю в ночной воздух.

Холодные, мокрые капли дождя попадают на мою кожу, мгновенно промокая, но я не позволяю ливню остановить меня.

Ужас толкает меня вперед, мои ноги бьются, когда я бегу в лес. Мои ноги соскальзывают со скользкой поверхности крыльца, и тут я вспоминаю, что я, черт возьми, босиком.

Уже поздно. Я бегу дальше, стиснув зубы от боли в ногах, когда перебегаю дорогу.

В детстве я всегда хотела исследовать этот лес. Он глубокий, и в нем невероятно легко заблудиться. Мама и бабушка никогда не разрешали мне заходить в него в детстве. Каким-то образом это ограничение перешло в мою взрослую жизнь.

Предостережения, которые я получала в детстве, подсознательно удерживали меня от того, чтобы когда-нибудь пойти в лес и исследовать его. И теперь я жалею, что не сделала этого.

Не проходит и минуты, как я полностью меняюсь. Единственный свет — от луны, да и тот слабый из-за навесов деревьев, заслоняющих небо.

Я продолжаю работать ногами, все сильнее и быстрее. Слишком боюсь остановиться. Слишком напугана дьяволом, наступающим мне на пятки.

Пока я не спотыкаюсь о корень, мое тело бросается вперед и с шумом падает на землю. Я неловко приземляюсь на руки, боль вспыхивает в обоих запястьях, когда они подаются под моим весом.

Палец на ноге болит от того, что он зацепился за корень, ноги окровавлены и изранены от бега босиком по проклятому лесу.

Я тяжело дышу, в панике выдыхая воздух, когда переворачиваюсь на спину. Мне приходится закрыть глаза от натиска дождя, затуманивающего зрение и затекающего в нос и рот.

Подняв руку, чтобы закрыть лицо, я открываю глаза и осматриваюсь.

Я не вижу его, но это не значит, что он не рядом.

Моя грудь напряжена, и я стараюсь успокоить свое неровное сердцебиение и делаю глубокие, долгие вдохи, чтобы успокоиться достаточно долго, чтобы услышать, идет ли он.

Ветер шелестит листьями на земле, вздымая грязь и мусор и вызывая мурашки на моей коже. Звук зловещий. Угрожающий. Как будто в любой момент ветер раздвинет деревья, и я увижу свою тень, стоящую там, наблюдающую и ждущую.

Моя промокшая футболка и леггинсы не защищают от непрекращающегося дождя. Одежда прилегает к моему телу, задерживая холод под тканью и позволяя ему проникать под кожу. Мои кости трещат от сильной дрожи, сотрясающей мое тело.

Сидя, я делаю глубокий вдох и задерживаю его, напрягая слух, чтобы услышать шаги. Проходит несколько секунд, прежде чем я слышу треск ветки. Звук доносится прямо позади меня.

Я резко поворачиваю голову, мои глаза бешено ищут лес, а дыхание снова учащается. Медленно поднимаюсь на ноги, не обращая внимания на боль, пульсирующую в моих избитых руках и ногах.

Мне нужно спрятаться.

Как только я делаю бесшумный шаг, я слышу еще один треск ветки. Мое сердце бешено колотится, когда в поле моего зрения появляется нога. Словно демон, восставший из огненной ямы, я наблюдаю, как он появляется между двумя деревьями. Мои глаза расширяются, во рту пересыхает от вида массивного мужчины, выходящего из тени, с надвинутым на лицо капюшоном, направляющегося ко мне.

С этими словами я поворачиваюсь и бегу.

Я бегу изо всех сил, раскачивая ноги и руки так быстро, как только возможно. Но в итоге все напрасно. Я успеваю пробежать всего десять футов, как рука обхватывает мою руку и рывком отбрасывает меня назад. Мое тело летит на него, врезаясь в его твердую грудь и выбивая дыхание из моих легких.

Я борюсь с ним, пытаясь вырваться, но он слишком большой и слишком сильный. Он легко одолевает меня, обхватывает рукой мою талию и прижимает меня к своему горячему телу.

Горячее дыхание шепчет мне на ухо за мгновение до того, как его глубокий голос проникает в дымку паники и ужаса, циркулирующих в моем мозгу.

— Ты не сможешь убежать от меня, маленькая мышка. Я всегда буду находить тебя. — Он хватает меня за лицо, крепко сжимая мои щеки между своими большими ладонями. Щипок мягкой плоти, впивающейся в мои зубы, вырывает из моего горла болезненный стон. В ответ из его груди раздается низкий рык, прежде чем он спрашивает: — Ты готова к тому, чтобы тебя съели?

Используя руку, держащую мое лицо, чтобы повернуть меня, он притягивает мое тело к себе. Но я не собираюсь сдаваться без боя.

Я бью руками и ногами, выкручивая свое тело, чтобы освободиться от его немилосердной хватки. В результате моей яростной борьбы моя нога соскальзывает, и мое тело опрокидывается назад.

Мы оба падаем, но от удара моего тела о немилосердную землю нас спасает его рука, которая ловит нас обоих, удерживая его в подвешенном состоянии, в то время как его рука крепко прижимает меня к своему телу.

Конечно, это все равно не останавливает меня.

— Отпусти меня, гребаный маньяк! Я, блядь, сделаю…

— Что? — шипит он, прерывая меня злобным рыком. Он зажимает мое тело между своим и холодной землей, мороз проникает в мое тело.

Схватив оба моих запястья, он сжимает их над моей головой одной рукой, а другой обхватывает мою шею сзади.

— Скажи мне, Адди. Считаешь ли ты, что убивать педофилов неправильно? — резко спрашивает он, его единственный светлый глаз ярко светится в темноте.

— Я считаю, что убивать людей неправильно, — кричу я ему в лицо, тяжело дыша и давая своему телу минутный отдых. Мне страшно, но мое тело истощено.

— Почему? — сразу отвечает он. — Потому что общество сказало тебе, что это так? Потому что люди сфабриковали мораль, чтобы контролировать и манипулировать людьми в рамках закона и порядка? Ты думаешь, другие млекопитающие следуют той же морали и правилам? Мы все гребаные животные, детка. Единственная разница в том, что я не подавляю свою сущность.

Задыхаясь и злясь, я бьюсь об него, пытаясь оттолкнуть его от себя, но это ничего не дает. Это как слон, сидящий на хомяке.

Он крепче прижимает мои запястья к земле, переставляя себя, используя колени, чтобы раздвинуть мои ноги и устроиться между ними.

Даже под холодным дождем он твердый, как гребаный камень.

— Ты меня убьешь! — спорю я. — Потому что ты должен был быть больным и так мучить их, что это попало в национальные новости!

— Хочешь знать, что, блядь, больное, Адди? Те мужчины, из-за смерти которых ты так расстраиваешься, — это те же мужчины, которые обижают, насилуют и пытают невинных детей и получают от этого удовольствие. Они получают от этого удовольствие. Неужели ты думаешь, что любое наказание в этом мире сможет компенсировать хотя бы одного ребенка, которого они пытали и убили?

Я захлопнула рот, слезы жгут сетчатку глаз.

— И что еще хуже, несмотря на то, что я считаю тебя своей собственностью, Общество уже пометило тебя еще до того, как я появился на свет. Это значит, что ты в опасности, независимо от того, мертв он или нет. Ты знаешь, что он пытался похитить тебя во время «Аферы Сатаны»? Пока ты бежала через «Игровой дом Энни», он как раз натравливал своих собак, чтобы похитить тебя. И я позаботился о том, чтобы этого не случилось, Адди. Если ты думала, что у тебя есть хоть какой-то шанс избавиться от меня, выкинь это из головы. Моя защита нужна тебе больше, чем мой член, но я намерен дать тебе и то, и другое.

Мои глаза расширились, а сердце упало. Общество нацелилось на меня? Господи Иисусе, что, блядь, я сделал в своей прошлой жизни, чтобы заслужить это дерьмо?

Я была в такой опасности и никогда не осознавала этого. Даже не чувствовала, что она маячит рядом.

Потому что мужчина, прижавший меня к земле, держал меня в безопасности и защищал, чтобы я могла наслаждаться своей ночью.

Мои губы дрожат, когда он продолжает.

— Он был злым человеком, Адди. И одна из худших вещей, которую он когда-либо делал, это подвергал тебя опасности. Самое худшее, что я сделал, — это облегчил ему задачу найти тебя.

Ситуация изменилась. Если раньше я обвиняла Зеда в том, что он не смог спрятать меня от Марка, то теперь я признаю суровую правду. У него не было ни единого шанса против судьбы.

— Ты не смог бы помешать ему заметить меня, — признаю я тихим шепотом.

— Может, и нет, но я еще больше привлек его внимание к тебе. Я надеялся, что то, что я заявил о тебе, спасет тебя, но Марк всегда собирался сдать тебя. И каждый ублюдок, который хотя бы на милю приблизится к твоему дому, получит мой нож в горло. Я никогда не притворялся хорошим человеком. Но что я сделал, так это создал свою собственную гребаную мораль, по которой живу. Я буду продолжать убивать каждого ненормального человека, живущего на этой проклятой планете, если это означает, что дети не должны умирать, а ты не должна жить в опасности.

Мои губы дрогнули, и вся борьба, которая горела внутри меня, вырвалась наружу на одном дыхании.

Мне нечего сказать. Нет аргументов.

Я так крепко держалась за мнение, что любое убийство — это неправильно, но мне нужно забыть об этом. Потому что Зед прав: появился бы он в моей жизни или нет, я бы все равно оказалась в опасности. И я не могу расстраиваться каждый раз, когда он убивает кого-то, кто желал мне зла.

Если это делает меня эгоисткой, то мне уже все равно.

Нравится мне это или нет… Зед никуда не денется. И гораздо утомительнее придерживаться морали, которая только и делает, что борется против единственной вещи, обеспечивающей мою безопасность.

Я изучаю его лицо, желая задать последний вопрос.

— Ты убивал невинного человека?

— Что ты подразумеваешь под невинным? — спрашивает он, наклоняясь ближе, пока его мятное дыхание не коснулось моего холодного, мокрого лица. — Такие люди, как Арчи? Которые причиняли боль другим, но всегда оставался шанс на искупление, верно?

Я сглатываю, открывая рот, чтобы ответить, но он наклоняется ближе, его губы в сантиметрах от моих. Слова замирают на моем языке, а он отстраняется, слизывая капельку с моих губ. Это прикосновение должно быть незначительным, как бабочка, приземлившаяся на палец. Но вместо этого оно было похоже на молнию, пронесшуюся по моему позвоночнику до самой глубины души.

— Как ты думаешь, есть ли для меня искупление? — шепчет он, его голос звучит мрачно и греховно.

Я облизываю губы, подыскивая слова, прежде чем спросить:

— Ты хочешь, чтобы это было так?

Остальная часть его тела прижимается к моему, создавая внутри меня опасный циклон из огня и льда. Замерзшая земля и неистовый жар его тела борются друг с другом, а я пытаюсь побороть бред, который вызывает его близость.

Он прижимается своим тазом к моему, вызывая острое удовольствие между ног. Без всякой сознательной мысли моя спина выгибается, и стон вырывается наружу.

— Если мое искупление находится где-то внутри тебя, то я проведу остаток своей жизни, ища его в тебе. — Он снова выгибает бедра, вырывая из моих губ еще один задыхающийся стон. — Я заполню каждый дюйм тебя, Аделайн. И со временем мое искупление станет твоим спасением.

Его слова вызывают ужасную реакцию глубоко внутри меня. Я не могу остановить поток возбуждения между ног, так же как не могу контролировать острую потребность отдать ему на блюдечке с голубой каемочкой каждую частичку своей души.

Он все еще преследует, Аделайн.

Маленький голос в моей голове становится невесомым. Настолько маленьким и незначительным, что его слова больше не имеют значения. Меня начинает раздражать голос разума, потому что ничто из того, что я чувствую к Зеду, не является разумным. Он вызывает эмоции, слишком сильные для разума и логики. Слишком сильные, чтобы их мог затмить маленький голосок в моей голове.

— Что, если я не хочу этого? — кричу я, хотя мои слова прямо противоположны моим действиям.

Одна нога закидывается на его бедро, притягивая его ближе, в то время как мой рот все еще пытается оттолкнуть его.

— Что, если последнее, чего я хочу, это чтобы ты был внутри меня? — Его губы скользят по моим, спускаясь по щеке к линии челюсти. Он резко кусает меня, его зубы вырывают еще один стон, когда боль и удовольствие бьют по моим нервам.

На этот раз, когда он вжимается в меня, я встречаю его толчок, отчаянно желая, чтобы он был ближе. И все же я не могу сдаться, хотя мое тело уже сдалось.

— А что, если я возненавижу ощущение тебя внутри меня?

Наконец, он отпускает мои сцепленные запястья, хватает воротник моей рубашки и разрывает его пополам. Я задыхаюсь от жестокого натиска холодного дождя, хлещущего по моей коже. Моя спина выгибается дугой, когда его руки резко проводят по моему животу, посылая волны электричества, танцующие по моей плоти. От одного его прикосновения я схожу с ума. Ничто еще не было так чертовски приятно.

А потом он впивается в мой лифчик, обнажая мои груди, а затем и их отрывает от моего тела.

— Ты бы ненавидела ощущение, когда кончаешь так сильно, что твое тело не выдерживает?

Прежде чем я успеваю ответить, он снова покусывает мою челюсть, на этот раз мягче, а затем переходит к шее. Его рот останавливается на чувствительном месте прямо под моим ухом. Он выпускает один вдох, и это действие — единственное предупреждение, которое у меня есть, прежде чем его зубы сомкнутся.

Единственная реакция, на которую я способна, — это беспорядочный крик. Я закатываю глаза, а его язык смазывает жжение и извлекает острое наслаждение.

Острые укусы спускаются ниже ключиц, пока один из моих сосков не оказывается в его горячем рту. Раздается придушенный крик, и я вздрагиваю под его лижущим языком.

Моя спина выгибается дугой, и я вцепляюсь когтями в его волосы, натягивая пряди так же жестоко, как он сосет мой сосок.

Наконец, его зубы отпускают меня, и я пользуюсь коротким моментом, чтобы выпустить огонь из легких.

— Я могу заставить себя кончить сильнее, чем ты когда-либо мог.

Я чувствую его улыбку, и мне не нужно видеть ее, чтобы понять, насколько она жестока. Он поднимает голову, достаточно, чтобы заглянуть мне в глаза.

Мое сердце замирает, и мои инстинкты чувствуют обреченность задолго до того, как его слова подтверждают это.

— Ты готова доказать мне это, маленькая мышка? Потому что если нет, я заставлю тебя съесть твои гребаные слова.

Глава 34

Манипулятор

Я никогда не была религиозной, несмотря на то, что я ругаю фантом в небе за то, что он постоянно проверяет мой рассудок. Но в этот момент я очень надеюсь, что что-то присматривает за мной. Потому что у меня такое чувство, что когда Зед закончит со мной, моя душа будет уничтожена, и ничто не сможет спасти меня от его проклятия.

Сглотнув, я спрашиваю:

— Как ты собираешься это сделать?

Я пытаюсь принести хоть унцию уверенности, но расчетливый взгляд на лице Зеда полностью разрушает это представление. Я дрожу, но не от непрекращающегося дождя, пропитывающего мою кожу.

Вместо ответа он тянется вниз и берется за пояс моих леггинсов. Одним резким движением он срывает ткань с моих ног и бросает ее куда-то в лес.

Определенно, их уже не вернуть.

Мои глаза округляются, когда он резко дергает мои желтые стринги, кружево легко рвется под его силой.

— Зед… — Я задыхаюсь, пытаясь закрыть ноги, чтобы отгородить ледяной дождь от моей обнаженной киски. Он отклоняет мои попытки, раздвигая мои колени, пока дождь не бьет по моему центру. Я визжу от этого ощущения, резко вдыхая воздух.

Зед может быть похож на бога, но он никогда не был прощающим.

Взявшись за нижнюю часть моих бедер, он толкает мои ноги назад, пока мои колени не поднимаются к ушам, а моя киска полностью обнажается перед неумолимой стихией.

— Зед! — кричу я, вскидывая руки, чтобы прикрыться.

— Потрогай себя, маленькая мышка. Дай мне посмотреть, как сильно ты можешь заставить себя кончить, — приказывает он, его голос густой от желания.

— Я не… — Он проводит левой рукой по обоим бедрам и использует свою теперь уже свободную руку, чтобы убрать мои руки. Прежде чем я успеваю спросить, какого черта он делает, он наносит резкий шлепок прямо по моей киске.

Я громко вскрикиваю, боль пронзает мой клитор и поднимается вверх по позвоночнику. Единственное спасение в том, что его тело теперь склонилось надо мной, и дождь больше не стучит по моей чувствительной сердцевине.

— Какого х…

— Что я только что сказал тебе сделать, Аделайн? Не заставляй меня спрашивать тебя снова.

Мой рот перекошен, слова вырвались сами собой. Он пристально смотрит на меня, на его лице застыло суровое выражение, не оставляющее места для спора.

Прикусив губу, я подумываю о том, чтобы поспорить с ним. Но мне требуется всего две секунды, чтобы прийти к единому выводу.

Я не хочу этого.

Не сводя с него взгляда, я медленно опускаю руку обратно к вершине бедер, где уже не осталось ничего общего с дождем.

Неохотно, как будто он не может решить, хочет ли он смотреть на мое лицо или на мою руку, он отводит взгляд и переводит эти инь-янь глаза на мою киску. Как раз в тот момент, когда я погружаю палец внутрь себя.

Его ноздри раздуваются, а его рука на моем бедре становится синяком.

— Черт, — беззвучно произносит он, его глаза пылают жаром. Жаром, который распространяется на меня, распространяется как лесной пожар, пока стук дождя о мою плоть не становится бальзамом для непрекращающегося жжения.

Вытащив палец из своей киски, я провожу пальцем по клитору, мой рот открывается, и хриплый стон срывается с моих губ.

Наслаждение исходит от того места, где продолжает кружить мой палец, и я не могу удержаться от того, чтобы не покачать бедрами навстречу собственной руке, ища прикосновения, превосходящего мое собственное. Прикосновения, которое было бы грубее, тверже, лучше.

Не обращая внимания на безмолвную мольбу моего тела, я сосредотачиваюсь на своих ласках, откидывая голову назад по мере нарастания оргазма.

Зед приподнимается, убирая руку с моих бедер и принимая прежнее положение, стоя на коленях передо мной, его руки крепко прижимают мои колени к земле по обе стороны от меня.

Таким образом, его тело больше не защищает от дождя, холодные капли воды, как лед, попадают мне под ноги.

Я поднимаю голову, мое сердце гулко стучит, когда глаза Зеда пронзают меня насквозь. Осознание того, что он наблюдает за всем, что я делаю с собой, только усиливает удовольствие. Я никогда в жизни так не заводилась, и нескрываемый стон невозможно контролировать.

Я слишком потеряна в моменте, чтобы заботиться о том, насколько громко я стону. Я слишком под кайфом эйфории, проходящей через мой организм, когда я достигаю обрыва.

Чувствуя, как напрягаются мои конечности, Зед поднимает на меня глаза и шепчет:

— Покажи мне, как глубоко я тебя испортил.

Мои брови изгибаются, и мой рот открывается, когда я падаю на этот край. Я кричу, мои бедра неустанно качаются, ища чего-то большего.

Оргазм, омывающий меня, острый и быстрый. Раньше я бы удовлетворилась этим. Но теперь, когда передо мной на коленях стоит жестокий мужчина, я чувствую себя ограбленной.

Я держу рот закрытым, ливень и ветер, кажется, затихли, когда мои стоны прекратились.

На его губах появляется злая ухмылка, подчеркивающая шрамы на его лице.

— Было лучше? — спрашивает он, но звучит это так, будто он уже знает ответ.

Я киваю, недостаточно смелая, чтобы сказать свою ложь, но слишком гордая, чтобы сказать «нет». На краткий миг кажется, что мир вокруг меня замирает. Дождь, ветер, листья на деревьях. А затем все ускоряется, слишком быстро, чтобы я могла остановить его, когда он убирает руку и наносит еще один резкий шлепок по моей киске.

Инстинктивно я пытаюсь сомкнуть ноги, чтобы уменьшить боль, но он прижимает мои колени назад, угрожающе наклоняясь надо мной.

Дремлющий страх снова вспыхивает, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Еще раз солжешь мне, — угрожает он. — Мое терпение простирается лишь до бесконечности.

Я сглатываю комок в горле, мои расширенные глаза смотрят на него.

— Было ли лучше?

В этот момент мой мозг решает напомнить мне, что я нахожусь посреди леса, одна, с очень опасным человеком. Человеком, который всего три ночи назад пытал и убил четырех человек.

— Нет, — шепчу я, внимательно глядя на него. Я напряжена, ожидая, каким будет его следующий шаг. Зед всегда был непредсказуем. В этом чувстве нет ничего нового.

Он не причинит тебе вреда, Адди.

Нет, но, возможно, я хочу этого.

Он отпускает меня и встает.

— Вставай, — приказывает он.

От шока я застываю на месте, но через несколько секунд мой мозг приходит в себя, и я вскарабкиваюсь на ноги.

Я готовлюсь спросить… Я даже не знаю, но прежде чем я успеваю сообразить, он наклоняется и хватает меня за заднюю часть бедер. Он поднимает меня, мои ноги инстинктивно обвиваются вокруг его талии. Мой чувствительный центр сталкивается с его твердым членом, напряженным в джинсах, который прочно обосновался между складками моей киски.

У меня вырывается тихое хныканье, и я все еще слишком шокирована, чтобы пошевелиться или сказать что-нибудь, когда он начинает нести меня, предположительно, обратно к моему дому.

— Что происходит? — наконец, спрашиваю я, вздрагивая от каждого шага, когда его джинсы натирают мой возбужденный клитор.

— Я собираюсь напомнить тебе, как хорошо быть моей.

Шаги Зеда целенаправленны, когда он несет меня, тишина между нами напряжена страшными обещаниями. Дождь не утихает, кажется, только усиливается с течением времени.

Я понятия не имею, откуда он знает, куда идти, и я одновременно впечатлена и напржена. Единственная причина, по которой он так хорошо знает этот лес, заключается в том, что он провел в нем много времени. Преследуя меня.

Он прячет там трупы? Вопрос задерживается на кончике моего языка, но я позволяю ему умереть. Я не хочу нарушать маленькое, хотя и шаткое перемирие, которого мы, кажется, достигли.

Его большие ладони обхватывают мои голые ягодицы, кончики его пальцев всего в дюйме от моего входа. Он не исследует, но дразнящие прикосновения разжигают во мне огонь и наполняют меня предвкушением.

Он сводит меня с ума от желания, и будет справедливо, если я отвечу ему тем же. Если он возьмет меня на холодной, мокрой земле, я буду рада этому.

Улыбка, которая украшает мои губы, не иначе как злая.

Мои губы касаются его горла, так мягко, что прикосновение становится похожим на шепот. Его хватка крепнет, и моя улыбка становится еще шире. Приоткрыв рот, мой язык выныривает и вылизывает дорожку от основания его горла до места за ухом.

Рычание вибрирует на моем языке, подстегивая меня к действию.

Он безжалостно пометил меня так много месяцев назад. Разве не справедливо, что я тоже помечаю его?

Я прикусываю это место, причмокивая и посасывая плоть, застрявшую между зубами, пока не убеждаюсь, что кожа покрылась синяками. А потом я отступаю и нахожу новое место, чтобы пометить его, снова и снова, пока он скрежещет зубами, а руки сжимают меня с ужасающей силой.

— Адди, — рычит он, его голос гортанный и такой глубокий, что кажется демоническим.

Я провожу губами до его уха и прикусываю, втягивая мочку в рот. Затем я отстраняюсь, резко скользя зубами по плоти, когда она высвобождается.

— Что случилось? — шепчу я ему на ухо. — Не можешь справиться с тем, что ты даешь?

Я снова покусываю его шею, наслаждаясь тем, как ослабевает его контроль и вырывается стон. Это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышала, и я почти обезумела от желания вызвать его снова.

Свет с моего крыльца только пробивается сквозь деревья, когда он сдается и прижимает меня к стволу дерева, моя голая спина скребет по шершавой коре. Его джинсы расстегнуты в рекордное время, его член вырывается на свободу и входит в меня прежде, чем я успеваю это осознать.

Я кричу от этого вторжения, его член растягивает меня так внезапно, что я чувствую только огонь. Но он не ослабевает, трахая меня о дерево, пока я не прижимаюсь к нему, оргазм прорывается сквозь меня, почти вызывая необратимое повреждение глаз от того, как сильно они вращаются.

Он изливается в меня с хриплым криком, вбивая меня так глубоко в дерево, что, клянусь, там останется отпечаток моей задницы.

Уверена, белки найдут это восхитительным.

Выйдя из меня, он резко отрывает меня от дерева и быстро проходит остаток пути назад. От него исходит тягучая энергия, и я не могу понять, чем она наполнена — гневом или желанием.

Моя спина горит, а между ног пульсирует тупая боль. Это самая сладкая агония, которую я когда-либо испытывала.

За время пути к дому мой мозг вернулся на землю, но ничего не изменилось.

Это тревожит меня больше всего.

Я больше не брежу от страха или блаженства, но мое желание и потребность в этом мужчине ничуть не уменьшились. Более того, оно только возросло от тяжести предвкушения, нависшего над моей головой.

Маленькая лампочка, висящая над моей дверью, похожа на маяк. Как будто дом поможет мне чувствовать себя в большей безопасности от мужчины, который держит меня в своих объятиях.

Вместо того чтобы направиться к двери, как я ожидала, он направляется к моей машине. Несмотря на то, что сзади моего внедорожника просторно, Зед не маленький человек, и теснота в маленьком пространстве с ним внезапно кажется пугающей.

Если я передумаю, от него будет невозможно убежать.

— Почему не дом?

— Я больше не буду ждать, — жестко отвечает он.

Его тон серьезен, и если бы не его все еще твердый член, который сейчас пытается играть в пятнашки с моим животом, я бы подумала, что он злится на меня.

Открыв заднюю дверь, варвар почти швыряет меня внутрь, едва успевая отскочить в сторону, прежде чем он заходит за мной, захлопывая за собой дверь.

Дождь громко стучит по машине. Этот звук пытались воспроизвести многие приложения для сна, но ничто не может даже близко подойти к имитации звука сиэтлского дождя.

Я упираюсь в противоположную сторону машины, но как только он понимает, что я делаю, он хватает меня за обе ноги и тащит обратно к себе.

Он нависает надо мной, я вжимаюсь спиной в кожаное сиденье и мгновенно прилипаю к нему, как горячий клей к бумаге.

Именно сейчас мой мозг фокусируется на всех незначительных деталях. Например, что я совершенно голая, а он полностью одет, и почему-то это заставляет меня чувствовать себя немного смущенной.

Или что запах дождя и грязи прилип к нам обоим, но почему-то кожа и дым остаются на его одежде. Я замечаю, какой маленькой кажется эта машина, когда он в ней, и какой невероятно крошечной чувствую себя я, когда он рядом со мной.

Эти вещи затмевают детали, которые я слишком труслива, чтобы признать. Например, то, что он смотрит на меня так пристально, что кажется, будто его сетчатка электромагнитная, и он видит все, что я прячу внутри. Я не достаточно храбрая, чтобы встретить его взгляд.

Или что его руки снова расположились на моей талии, грубость его кожи посылает восхитительные статические разряды по моим нервным окончаниям.

Он наклоняется ближе, пока его губы не оказываются в дюйме от моих. Мои глаза притягиваются к его глазам, как два противоположных магнита. Я не могу остановить эту силу, и как только наши взгляды сталкиваются, все мысли — все эти детали — забываются. Я не могу думать ни о чем другом, кроме того, как сильно я хочу, чтобы он целовал меня, прикасался ко мне и требовал меня как свою, снова и снова, пока я не потеряю способность бороться.

— Тебе нравится притворяться, — замечает он, в его тоне чувствуется веселье.

— Может, и нет, — отвечаю я.

— Может, ты отрицаешь.

Я поджимаю губы, отказываясь отвечать.

Он заведомо улыбается, и это зрелище разрушительно. Пока я занята тем, что у меня случился сердечный приступ, он притягивает меня ближе, обхватывая одной рукой мою талию, а другой рукой обнимает за шею. Его мятное дыхание обдувает мое лицо, лаская мои губы, как легкий весенний ветерок.

— Что ты сейчас чувствуешь? — мягко спрашивает он.

Мое дыхание учащается.

— Я чувствую себя запертой.

— В ловушке? — залпом отвечает он. Мой рот сжимается, потому что, хотя какая-то часть меня хочет сказать «да», правда в том, что это не так.

Я чувствую себя… в безопасности.

Защищенной.

Сокровищем.

— Однажды ты поймешь, что ты не заперта в тюрьме, — грубо пробормотал он. — Ты в моей церкви, где я — твой Бог, а ты — равна мне. Я не тюрьма, маленькая мышка, я твое убежище.

У меня пересыхает во рту. Кончик моего языка выныривает, смачивает мою нижнюю губу и проводит по его губам. Всего лишь искра, но этого достаточно, чтобы поджечь все. В ответ раздается рык, и я спрашиваю:

— Это делает меня богиней?

Он притягивает меня невероятно близко, его губы теперь слегка прижаты к моим.

— Детка, ты правишь этим гребаным королевством, и я с радостью склонюсь перед тобой.

Я позволяю ему заключить мои губы между своими в порочный поцелуй, а затем отстраняюсь, мое дыхание осталось позади. Он пытается поймать их и рычит, когда я снова ускользаю от него. Держа рот в опасной близости, я шепчу на его языке:

— Докажи это.

— Хмм, — хмыкает он, звук, похожий на рычание зверя из глубин тьмы. — Мне нравится становиться перед тобой на колени, — пробормотал он, игриво покусывая мои губы. На этот раз он уклоняется от меня, кусая и облизывая до тех пор, пока я не задыхаюсь от желания.

Он дразнит всего несколько мгновений, прежде чем его рот накрывает мой. Пламя в моем теле вырывается из горла и воспламеняет наши соединенные губы. Без раздумий я выгибаюсь в дугу, отчаянно желая почувствовать его прикосновение.

Его губы движутся по моим с голодом. Он не просто целует меня. Он трахает мой рот своим языком. Захватывает мои губы между зубами и кусает. Исследует каждый дюйм моего рта, пожирая меня.

И я позволяю ему. Я позволяю ему поглощать меня, потому что начинаю забывать, каково это — быть целой без Зеда. Он в каждой частичке меня.

Я просовываю руки под его толстовку, царапая когтями его живот и позволяя себе исследовать тело, которое я исследовала слишком часто.

Тело, которое я исследовала недостаточно.

Мои пальцы скользят по его прессу, знакомясь с твердыми впадинами, пока он снова завладевает моим ртом. Мои соски царапаются о его грудь, и я не могу сдержать стон, который вырывается из моего горла. Звук кружится в наших ртах, и он вознаграждает меня резким прикосновением к нижней губе, перетягивая чувствительную плоть между зубами, прежде чем отпустить ее с хлопком.

Он отступает назад и смотрит на меня сверху вниз, его глаза медленно осматривают мое обнаженное тело. Мокрые пряди моих волос, потемневшие до мокко коричневого цвета, змеятся по моей груди и сиденью подо мной. Нити вьются по моей груди и вокруг сосков, и его взгляд задерживается на них и не может оторваться.

— Твоя очередь, — шепчу я. Его глаза возвращаются к моим и задерживаются. Он не отводит взгляд, даже когда поднимает и стягивает через голову толстовку, обнажая голый торс.

Я резко вдыхаю, татуировки, покрывающие его напряженные мышцы, и различные шрамы — зрелище, на которое стоит посмотреть.

Я хочу знать историю, скрывающуюся за этими шрамами. И желание узнать что-либо помимо того, как сильно он собирается заставить меня кончить, ужасает.

Но мне всегда нравилось это чувство. Я всегда жаждала большего.

После некоторого маневрирования он снимает ботинки и носки и умудряется стянуть с ног мокрые джинсы. Обычно этот момент вызывает чувство неловкости, но в случае с Зедом у меня только пересохло во рту, когда он дюйм за дюймом обнажает передо мной свое великолепное тело.

Груди вздымаются в тандеме, мы смотрим друг на друга, наши глаза жаждут, когда он снова устраивается между моих ног — на этот раз между нами ничего нет.

Его непохожие глаза прижимают меня к сиденью. Я не смогла бы пошевелиться, даже если бы захотела.

И в этом проблема. Я не хочу.

Мне нравится, как его огненные глаза обводят мое тело, как кисть прорисовывает изгибы женщины на холсте. Влажность, скопившаяся у меня между ног, становится слишком тяжелой.

Слишком болезненной.

Быстрый трах у дерева только разрядил обстановку, одновременно доведя нашу потребность до токсичного уровня.

— Я жду, когда ты склонишься, — дразняще шепчу я.

Его глаза расширяются, а ноздри раздуваются. Мои слова повисают в воздухе, словно из комнаты высосали кислород. Напряженная пауза, и он срывается.

Он хватает меня за локоть и дергает вверх. Повернув меня к промежутку между водительским и пассажирским сиденьем, он приказывает:

— Наклонись между сиденьями.

Я делаю, как он говорит, упираясь коленями в заднее сиденье, в то время как помещаю свое тело в небольшой зазор между двумя сиденьями, положив руки по обе стороны для равновесия.

Зед наклоняется вперед, берется за ремень безопасности со стороны пассажира и обматывает его вокруг моего тела, прежде чем защелкнуть его в пряжке со стороны водителя.

— Что ты… — Он отталкивает меня, повторяя процесс с ремнем безопасности с другой стороны. Когда он заканчивает, я полностью пристегнута и не могу пошевелиться. Это дает мне достаточную свободу действий, чтобы повернуть голову и посмотреть на Зеда.

Словно король на троне, он садится на сиденье позади меня, устраиваясь между моих ног так, что моя задница оказывается прямо перед его лицом. В моем животе запорхали бабочки при виде Зеда, сидящего позади меня, его широко расставленные ноги и его твердый член, торчащий вверх над пупком. С такого ракурса я не представляю, как он вообще помещается внутри меня.

Он ухмыляется.

— Я слишком большой для этой машины, детка, так что это самое близкое, что я могу сейчас сделать, чтобы поклониться. Но я обязательно встану перед тобой на колени позже.

И, как в «Доме Зеркал», он поднимает мою задницу, пока мои колени не теряют опору, ремни безопасности впиваются в мою чувствительную плоть, и пирует на моей киске, как голодный мужчина.

Как будто я — его последняя еда, как он и просил меня не так давно.

Мои глаза закатываются, когда его язык ласкает мою киску, обводит мой клитор и проникает в мой вход. Это слишком много — слишком хорошо. Я заставляю себя найти что-то, на чем можно сосредоточиться, чтобы растянуть удовольствие. Мой взгляд устремлен на запотевшие окна, на следы дождя на облаках. Я пытаюсь сосредоточиться на миллионах брызг на стекле. Или на том, что дождь падает так сильно, что соперничает с хриплыми стонами, срывающимися с моих губ.

Но я теряю фокус, и все становится черным, когда его зубы присоединяются, посасывая и покусывая, прежде чем облегчить жжение языком.

— Чертова нирвана, — пробормотал он, прежде чем втянуть мой клитор в рот. Я вскрикиваю, удовольствие поглощает меня целиком. И он прав. То, как Зед ест киску, — это нирвана.

Проходит совсем немного времени, прежде чем его язык начинает ласкать мой клитор так, как надо, и оргазм вырывается из меня раньше, чем я успеваю его осознать.

Мои крики отдаются эхом в замкнутом пространстве, когда он проглатывает все, что я могу ему дать. А потом он отстегивает оба ремня безопасности и дергает меня назад, пока я не оказываюсь на спине, и он снова наваливается на меня.

Наши тела сталкиваются, и он плавно приподнимает мое тело к своему. Мои ноги обхватывают его талию, а мои руки ищут равновесия на его широких плечах.

Наши глаза остаются запертыми, даже когда мое пульсирующее ядро давит на твердую длину, торчащую между моих ног. Он рычит, его губы свирепо кривятся от ощущения моего жара, обволакивающего его.

Мои веки опускаются, и с легкостью, о которой я и не подозревала, я прижимаюсь к нему бедрами, размазывая свои соки по его члену.

Его рука взлетает вверх, зарывается в мои мокрые волосы и крепко тянет. Моя голова запрокидывается назад от давления, но мои глаза не отрываются от его почти дикого лица. Он оскалил зубы, и чернота начинает поглощать его единственный белый глаз. Тьма проникает в чистоту и портит ее.

Так же, как он поступил со мной.

Без предупреждения он отводит бедра назад и проталкивается внутрь, почти разрывая меня на части от силы. У меня перехватывает рот от напряжения. Трахать меня об дерево, а потом заставить меня кончить снова только что, все равно не смогло ослабить меня настолько, чтобы он удобно разместился внутри меня.

— Запомни этот момент, — глубоко рычит он, отстраняясь до самого кончика, а затем проталкиваясь в меня еще глубже. — Потому что в следующий раз, когда я буду трахать тебя, ты будешь сильно влюблена в меня, Аделайн. Я твой преследователь и убийца, но ты все равно будешь любить меня.

А потом он снова отстраняется, прежде чем погрузиться в меня слишкомглубоко, попадая в ту точку внутри меня, от чего мои глаза угрожающе пересекаются.

— Это неправда, — задыхаюсь я. Когда его глаза вспыхивают, я продолжаю: — Ты думал, что это единственный раз, когда ты будешь трахать меня сегодня вечером?

Он рычит, его губы останавливаются на расстоянии волоска.

— Что я сказал, маленькая мышка? В следующий раз, когда я тебя трахну, ты влюбишься в меня.

Машина сотрясается от силы его следующего толчка, и крик, вырвавшийся из моего рта, одновременно смущенно громкий и такой, какого я никогда раньше не издавала. Я думала, что такие звуки издают только порнозвезды — полностью сфабрикованные и отрепетированные крики. Но когда он продолжает входить в меня с силой быка, эти крики продолжают вырываться из моего горла, становясь с каждым разом все громче и хриплее.

Дождь льет безжалостно, громкие удары капель дождя только подчеркивают звук шлепков кожи и влажные звуки, которые Зед извлекает из моей киски.

Мои ногти проводят по его груди, и если он так уверен, что я влюблюсь в него, когда все закончится, то я могу быть уверена, что пополнила его коллекцию новыми шрамами.

Ответное рычание — дикое и злобное. И все, что он делает, это усиливает удовольствие, исходящее от места соединения наших тел.

Его рука обвивается вокруг моей талии, и одним быстрым движением он поднимает меня и поворачивает нас так, что он снова сидит на сиденье, а я устраиваюсь у него на коленях.

Когда он хватает меня за талию и нанизывает на свой член, мои глаза широко раскрываются. Под этим новым углом он оказался намного глубже, чем раньше — намного глубже, чем я думала, что мое тело способно принять.

— Зед! — Я задыхаюсь, мои ногти теперь впиваются в его плечи.

— Оседлай меня, детка. Я хочу чувствовать, как твоя киска сжимает каждый дюйм моего члена.

— Черт, я не могу, — простонала я, мое тело все еще пытается приспособиться к огромным размерам этого мужчины.

— У тебя есть пять секунд, прежде чем я перестрою твои органы, — угрожает он. Он делает свое дело, разгоняя мою задницу до предела, которая тут же поднимается вверх и медленно опускается обратно.

После нескольких разных поз, наконец, я нахожу угол, который позволяет мне полностью насадиться на Зеда, не чувствуя, как он входит в мое горло. С этим новым углом он попадает в ту идеальную точку, которой злоупотреблял мгновение назад.

Мои зубы стучат, ногти впиваются глубже, а мои движения ускоряются.

Зед притягивает меня к себе, прижимая мое тело к своему. Одна рука обвивается вокруг моей талии, а другая перебирает мои влажные волосы, откидывая мою голову в сторону и давая ему возможность полакомиться моей шеей.

Я вскрикиваю, мои бедра бешено и беспорядочно двигаются, когда его зубы кусают чувствительную кожу под моим ухом. Мои соски царапаются о его грудь, посылая восхитительную дрожь прямо в мою киску.

— Вот так, детка, — прошептал он мне на ухо. — Твоя сладкая маленькая киска так крепко сжимает мой член.

Рука, которая обвивалась вокруг моей талии, теперь вклинивается между нашими телами, пока его большой палец не достигает моего клитора. Моя голова откидывается назад, и я испускаю дикий крик. Мои глаза закатываются, и я едва могу дышать, преодолевая оргазм, бурлящий в моем животе.

Это слишком сильно. Слишком мощно. Мои движения становятся прерывистыми и неровными, так как мое ядро невыносимо напрягается.

— Зед, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, на лбу выступает пот. Я не знаю, о чем прошу, но, кажется, я знаю, что мне нужно.

Спасение, которое он так настойчиво обещал мне.

Рука в моих волосах сжимается сильнее, пока пряди не вырываются из моей головы. Его огненные глаза ловят мои, держа меня в заложниках, пока я взбираюсь все выше и выше, к обрыву далеко за пределами поместья Парсонс. Единственный и неповторимый утес, с которого я не прочь спрыгнуть, даже если никогда больше не смогу подняться.

— Дай мне почувствовать, как ты влюбляешься, — шепчет он.

Я больше не могу держаться. Мое зрение темнеет, наслаждение ослепляет и динамизирует, оргазм прорывается сквозь меня, разрывая все в моем теле в клочья. Моя борьба, моя сила воли и мое проклятое сердце.

Я кричу так громко, что в горле становится хрипло.

— Блядь, Адди! — кричит Зед, и мое зрение проясняется настолько, что я вижу, как его голова откидывается назад, вены на руках вздуваются и поднимаются к шее. Он оскаливает зубы, рев, который может исходить только из глубин ада, вибрирует по всей машине.

Его член становится невероятно толстым, прежде чем он хватает меня обеими руками, заставляя замереть, пока он изливается внутрь меня.

— Блядь, Адди, блядь, — выкрикивает он сквозь стиснутые зубы, каждое слово сопровождается толчком его бедер. Моя киска высасывает его досуха, выжимает все до последней капли, пока я не заполняюсь им до отказа. Его семя почти выливается из меня, когда он вырывается, густая сперма стекает по моим ногам, как капли дождя по окнам.

Наше тяжелое дыхание и стук моего сердца — единственное, что остается слушать.

Дождь утих до легкой струйки, словно насмехаясь надо мной. Ведь когда шел дождь, я была спокойна и уверена в своей решимости, в то время как мир вокруг меня завывал и бушевал. Я хотела его, жаждала его, но была уверена, что никогда не полюблю его. А теперь, когда дождь утих, моя решимость разрушилась, и я осталась с кричащим сердцем и молчащим миром.

Глава 35

Тень

Она нервничает. Суетлива. Если раньше она едва могла смотреть на меня от страха и ненависти, то теперь это происходит потому, что она вспоминает, в скольких разных позах я трахал ее прошлой ночью.

Мой член действительно болит. Не думаю, что я когда-либо трахался так много за одну ночь, но я бы продолжил, если бы это буквально не поставило меня на колени, если бы я не напрягся прямо сейчас.

Прошлой ночью я несколько раз склонялся перед Адди, поклоняясь ее киске, как и обещал. Но в этот раз я склонялся от боли и молился, чтобы мой член не отвалился.

Мы с Адди прислонились к перилам на ее балконе. Сегодня необычайно теплый день, так как мы приближаемся к зиме, поэтому мы оба решили насладиться им.

Она потягивает кофе, ее волосы, спутанные и вьющиеся со вчерашнего вечера, слегка развеваются на ветру. Я думаю, что мои руки так часто были в ее волосах, что пряди высохли, пока я наматывал их на пальцы.

Мы не спали до рассвета, и мой член, пальцы или язык постоянно заполняли одну из ее дырочек. Нам удалось поспать всего пару часов, прежде чем зазвонил мой телефон.

Прошлой ночью просочилось еще одно видео, а у меня слишком хреновая голова, чтобы прорабатывать напряжение в мышцах Адди.

Дэн сказал, что, по их мнению, они задержали того, кто сливает видео, но они явно ошиблись. Кто бы они ни были, они невероятно чертовски храбры, и мне очень интересно, как, черт возьми, они это делают, когда за ними наблюдает Общество.

Я был вчера в «Спасителе», а значит, видео могло быть снято в тот же вечер. В тот вечер использовались те же самые кубки, что и на видео… и теперь я уверен, что они были наполнены кровью невинного ребенка.

Пока я пил виски по завышенным ценам, переписываясь с человеком, которого я возненавидел, ребенок умирал, его кровь стекала в чаши, из которых пили ненормальные люди.

Под поверхностью образуется гудящая энергия, и мне требуется усилие, чтобы удержать свои кости от выпрыгивания из кожи.

Мне нужно уйти от Адди.

Потому что, если она будет вести себя со мной агрессивно или с обычной ненавистью, я не думаю, что мой ответ будет таким, какого она заслуживает.

Чувствуя мой растущий гнев, она ставит кофейную чашку на маленький столик, на котором стоит мертвое растение.

Я показываю на него.

— Детка, если ты не можешь сохранить жизнь растению, как ты собираешься сохранить жизнь нашим детям?

Она шлепает меня по груди.

— Успокойся, Зед. Никаких разговоров о детях, ты мне даже не нравишься в таком виде.

Я ухмыляюсь, но выражение ее лица становится задумчивым, уголки ее губ хмурятся, а между бровями образуется складка.

— Ты когда-нибудь задумывался о Джиджи и ее преследователе и находил это странным? Может быть, даже выдуманным?

Когда я наклоняю голову, показывая свое замешательство, она облизывает губы и начинает возиться с поясом на своем фиолетовом халате.

— Ты уже знаешь, что у моей прабабушки был преследователь. В которого она влюбилась. А теперь и у меня. Живем в одном доме и…

— Влюбилась? — Я закончил за нее, сохраняя лицо пустым, чтобы она была уверена, что я не дразнюсь.

Она смотрит на меня и слегка поднимает плечи, но не отрицает этого. Коп-аут, но я его пропускаю.

— Это просто кажется сумасшедшим и… не знаю, невозможным, наверное.

Я прислоняюсь к перилам и наклоняю голову вверх, пока не поймаю ее взгляд. Как только они зацепились за мои, они стали якорем. Ветерок снова ерошит ее волосы, пряди цвета корицы танцуют на ветру.

— Ты думаешь, что ты реинкарнация Джиджи, Адди? А я — реинкарнация Роналдо? Мы никогда этого не узнаем, правда? Это маловероятно, но не невозможно. Но я не могу сказать, что мне не нравится эта идея.

На ее лице появляется легкая усмешка.

— Тебе просто нравится идея преследовать меня в течение нескольких жизней.

На этот раз я улыбаюсь, и от расширения ее глаз мой член становится твердым.

Черт, прекрати. Это больно.

Но когда ее язык выныривает, смачивая губы, мне уже плевать на боль.

Моя рука вырывается, хватает ее за затылок и притягивает ближе. Она задыхается, ее розовые губы расходятся, и в этот момент все, чего я хочу, это просунуть свой член мимо них и смотреть, как они обхватывают меня. Я бы прошел по стеклу, если бы это означало возможность снова трахнуть рот Адди.

Она сопротивляется, но я держу ее крепко, ее руки лежат на перилах, чтобы поддержать ее вес. Ее фиолетовый халат распахнут, но не настолько, чтобы обнажить следы укусов, которые я оставил прошлой ночью на ее сиськах.

— Ты права. Мне нравится преследовать тебя всю жизнь. — Я понижаю голос, так глубоко, как будто хочу засунуть в нее свой член. — Мне также нравится возможность того, что я влюблялся в тебя в каждой жизни. Трахал твою сладкую киску и заставлял тебя влюбляться в меня так же сильно, как и я в тебя. Что я говорил тебе, маленькая мышка? Что ты не сможешь от меня убежать. Если это реально, то я гнался за тобой сквозь время и пространство, а ты так и не смогла убежать.

Она уставилась на меня, казалось, потеряв дар речи на несколько мгновений, прежде чем опомнилась. — Ты даже не знаешь, правда ли это, — шепчет она. — Или сколько жизней ты преследовал меня.

Я хватаю ее за волосы и поворачиваю, пока ее задница не оказывается вровень с металлическим поручнем. Ее рука вцепилась в мою, ногти царапают мою плоть, пока она борется со мной, но это не мешает мне перегнуть ее назад через перила, кончики пальцев ее ног едва касаются пола.

— Какого черта, Зед?! — кричит она, ее прокуренный голос ломается от страха. Но моя маленькая мышка замирает, ее грудь вздымается. И тут я чуть не сломался.

Она доверяет мне.

— Тише, детка, — бормочу я. Я держу одну руку в ее волосах, а другая рука скользит по ее животу. Я нависаю над ней и осматриваю каждый изгиб и каждую деталь, составляющую лицо женщины, в которую я безумно влюблен.

Даже с округлившимися в панике глазами она — самое восхитительное создание, на которое я когда-либо смотрел.

Мои пальцы проводят по ее веснушчатой скуле, вниз по челюсти и к шее. Ее дыхание сбивается, а пульс учащается. Я не могу не улыбнуться, довольный тем, какую реакцию я вызываю у нее каждый раз, когда прикасаюсь к ней.

Я провожу пальцами по ее распахнутому халату, и следы укусов на ее сиськах становятся видны во всей красе. Низкий гул собирается в моей груди и перерастает в рычание, когда я распахиваю ее халат еще больше, пока он полностью не спадает набок, обнажая ее кремовую кожу и эти розовые соски.

Они напрягаются на прохладном ветру, и мой рот наполняется желанием прикусить их.

— Моя маленькая ничего не подозревающая мышка, проживающая каждую жизнь, не зная, что ее ждет. Не зная, что я жажду тебя, наблюдая вдалеке, пока не дам о себе знать. — Я провожу губами по ее ключице, по горлу, к уху. — На протяжении веков. Мы оба носим разные лица, живем в разных телах. Но одни и те же души, сталкивающиеся снова и снова, пока эта планета не разрушится, и нашим душам больше некуда будет идти. — Я забавно хмыкаю, наслаждаясь учащением ее дыхания. — Ты можешь себе это представить? — мягко спрашиваю я.

Я пощипываю сосок между пальцами, и еще один низкий стон вибрирует в моей груди. Она вздрагивает от моих прикосновений.

— Ты можешь представить, каково это — обладать моей любовью так долго?

Она сглатывает, ее глаза прикованы к воде за утесом, когда дрожащий вздох вырывается из ее губ.

— Ты знаешь, как это звучит — утопление? Вот на что это похоже, — говорит она, ее голос хриплый и неровный.

— Скажи мне, детка. На что похоже утопление?

— Как первый глоток воздуха после пребывания под водой. Это звук одновременно боли и облегчения. Отчаяния и желания. Когда ты так долго был без кислорода, этот первый вдох — единственное, что имеет смысл, и твое тело принимает его без разрешения.

— Разве это не самая изысканная боль, которую ты когда-либо чувствовала? — Я прижимаю ее голову ближе, сдерживая очередной вздох, который проскакивает через мои губы. — Ты моя, Аделайн, — рычу я. — Мне все равно, реинкарнируемся мы или нет. Здесь и сейчас, это чертова реальность. И в этой жизни ты моя.

Я отпускаю ее, и она не теряет времени, вскарабкивается на ноги и прижимается к дому, ее руки хватаются за сайдинг, как будто я пошатнул ее мир, и она хватается за что-то, чтобы приземлиться.

Я чувствую, как от меня исходит напряжение. Жужжание стало громче, и я не уверен, нужно ли мне трахнуть Адди или пойти и выстрелить кому-нибудь в лицо.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает она, чувствуя, как внутри меня бушует суматоха.

Я смотрю на нее, и мне кажется, что она сжимается под моим взглядом. Только когда я замечаю дрожь в ее руках, я понимаю, что смотрю на нее.

— Черт, — говорю я, проводя рукой по лицу. Вскочившие шрамы служат лишь напоминанием. — Прости, мышка. Сегодня утром я получил дерьмовые новости. Я продолжаю получать дерьмовые новости.

Она хмурится, между ее бровями образуется складка.

Она прочищает горло, затягивает халат и осторожно подходит ко мне, снова возится с поясом.

Смелая девушка.

Ее неловкость почти заставляет меня улыбнуться, но я чувствую себя слишком пустым, чтобы делать что-то еще, кроме как смотреть.

— Ты хочешь поговорить об этом? — наконец спрашивает она, поднимая на меня взгляд, прежде чем взять свой кофе.

— Ты хочешь услышать об этом? — отвечаю я, вскидывая бровь. На ее щеках появляется красный румянец, но она поднимает глаза и не отводит их.

— Да.

На этот раз я отворачиваюсь.

— Это предполагает услышать о том, чем я зарабатываю на жизнь. То есть убиваю людей.

Она издала дрожащий вздох, но вместо того, чтобы отступить, как я ожидал, она кивнула головой.

— Хорошо.

Это единственное слово, состоящее всего из семи букв, значило для меня больше, чем она могла себе представить.

— Тебе не понравится то, что ты услышишь, — возражаю я, и впервые мне кажется, что я ищу предлог, чтобы не говорить ей. Я всегда был честен с ней, но сейчас не думаю, что смогу выдержать ее злобный отказ.

— Может, и нет, — уступает она. — Но раньше ты говорил, что спасаешь женщин и детей. Разве это не правда?

Я пригвоздил ее взглядом, показывая, насколько я серьезен.

— Это то, чем я занимаюсь. Все, что я тебе рассказала, — стопроцентная правда. Я просто не вдавался в подробности о том, что я делаю, когда поймаю их.

— Пытаешь их, — легко догадывается она. Те четверо политиков раскрыли это.

Она делает паузу, ее карамельные глаза буравят меня. Она рассеянно пожевывает губу, похоже, что-то обдумывая. Что бы она ни решила, она слегка кивает головой.

Мне очень любопытно узнать, что происходит в ее голове.

— Скажи мне, — говорит она, ее тон тверд и непреклонен. — Я хочу знать все… о тебе. — Она заканчивает свое предложение, сморщив нос, как будто думает, что никогда не произнесет эти слова. Это вызывает небольшую ухмылку на моем лице.

— Ты имеешь в виду, кроме того, каково это — иметь мой член во всех дырочках своего тела?

Она насмехается, ее щеки окрашивает красивый румянец.

— Нет, — огрызается она.

— Пока, — обещаю я. Я еще не брал ее в задницу, но я полностью намерен это сделать. Скоро.

— Зед, соберись, — шипит она. Но ее сжатые бедра и выпученные глаза не остаются незамеченными.

Я отвожу взгляд в сторону и смотрю на залив, сосредоточившись на чем-то обыденном, несмотря на то, как прекрасна вода, искрящаяся под лучами солнца.

Все обыденно, когда рядом Адди.

К обрыву ведет небольшая чаща деревьев, кривые ветви которых лишены листьев и тянутся к небу, словно умоляя снова обрести жизнь. Они умирают, и это имитирует то, что я сейчас чувствую внутри.

— Я нацеливаюсь на конкретных людей. Политики. Знаменитости. Бизнесмены. Люди, занимающие властные позиции или имеющие деньги. И даже люди, которые находятся на самом низком уровне и готовы на все, чтобы выжить. В конце концов, не имеет значения, кем они работают и сколько у них денег, потому что все они одинаковы. Они — торговцы человеческим телом. На протяжении многих лет я выслеживаю педофильские группировки и ликвидирую их. Спасаю девочек и детей и либо возвращаю их в семью, либо отправляю в безопасное, нераскрытое место, где они могут прожить остаток жизни в комфорте. Но около девяти месяцев назад просочилась видеозапись садистского ритуала. Они приносили в жертву ребенка и пили его кровь. С тех пор просочилось еще несколько видео, включая одно прошлой ночью. — Я делаю паузу, сжимая челюсть и пытаясь вернуть самообладание, которое начинает ускользать из моих пальцев.

Глубоко вздохнув, я продолжаю.

— Я уже говорил тебе, что на первом видео был Марк, поэтому я выбрал его и еще троих мужчин, которых убил. Все четверо проводили ритуал. В ночь, когда я убил Марка, он раскрыл мне место, и я отправился туда вчера, чтобы завоевать доверие и получить приглашение в подземелье. Они пили из тех же кубков, которые используют в ритуале.

Я делаю паузу, почти ослепнув от ярости:

— Я думаю, что это видео было снято вчера вечером, и эти кубки были полны крови от жертвоприношения, которое они совершили, пока я там был.

Кофейная чашка ударяется о металлический стол и едва не опрокидывается, когда Адди пытается поставить ее на место. Ее рука сильно дрожит, и кажется, что кусок керамики откололся.

— Что за черт, — вздыхает она, ее глаза расширены от шока и отвращения. Но они не отрываются от меня, пока она говорит: — Зед, ты не мог знать, что это произойдет. Ты не можешь винить себя за это.

Я сжимаю зубы, чтобы не выпустить рычание, угрожающее завладеть моим лицом, мышцы в моей челюсти грозят лопнуть.

— Ни хрена я не могу, — огрызаюсь я.

Она вздрагивает, ее лицо смягчается.

— Я не для того построил Z и стал тем, кто я есть сегодня, чтобы позволить принести в жертву ребенка прямо рядом со мной. И смотреть, как больные ублюдки пьют их кровь, как чертову воду.

В ее глазах появляются слезы, но она молчит, пока я пытаюсь успокоить себя.

— Я посвятил почти шесть лет искоренению торговли людьми. Сиэтл — самое подходящее место для педофильских сетей, но на самом деле они повсюду. И я планирую уничтожить их все. Или столько, сколько смогу, пока эта жизнь не уничтожит меня.

Адди молчит. Она смотрит в свой почти закончившийся кофе, словно это шар с восьмеркой, который даст ей любой ответ, который она ищет. Звук печи включается, заполняя статичную тишину.

Через несколько мгновений она поднимает на меня глаза, на ее веснушчатом лице появляется нечитаемое выражение.

— Почему? — шепчет она. — Почему ты решил подвергнуть свою жизнь опасности, выследить этих людей и убить их? Почему ты решил сделать это?

В ее тоне нет осуждения, но есть потребность понять. Но я не уверен, что мой ответ поможет ей понять то, о чем она просит.

— Потому что я хочу этого, детка.

Она удивленно вскидывает брови, не ожидая моего ответа.

— Ты ждешь, что я назову тебе настоящую причину, почему я выбрал этот путь в жизни. Может быть, у меня была сестра или мать, которую похитили и продали. Может быть, похитили меня. Но ничего этого нет. Когда я узнал о торговле людьми и глубинах ее разврата, меня передернуло. И у меня есть возможность что-то с этим сделать, что я и делаю. Я спасаю невинных людей, потому что хочу этого. И я пытаю и убиваю плохих, потому что я этого хочу.

Ее глаза расширяются от удивления, когда я приближаюсь к ней. Она не отступает от меня, но я вижу, как напряжение накатывает на ее плечи, словно грозовые тучи, разбухшие от дождя.

Я хватаю ее за шею и притягиваю к себе. Она спотыкается, упираясь руками в мою грудь. Ее дыхание участилось, короткие маленькие вдохи вырываются через опухшие, покрытые синяками губы.

Я наклоняюсь ближе, чтобы убедиться, что ее глаза смотрят в мои, и говорю:

— И причина, по которой я преследую тебя, маленькая мышка, в том, что я этого хочу. Все, что я делаю в жизни, — это мой выбор. Я выбираю свою мораль. Я выбираю тех, кого стоит спасти, и тех, кого стоит убить. И я выбираю тебя. Если ты ожидаешь трагической истории, ты ее не получишь. Мои родители были невероятными людьми, которые любили меня и поддерживали. Они погибли в автокатастрофе, когда мне было семнадцать. Дороги были ужасные, и они слетели с обрыва. Я жил с лучшим другом моего отца — моим крестным отцом — в течение года, после чего поступил в колледж на факультет информатики и начал свою карьеру хакера. Смерть моих родителей была душераздирающей, но это был несчастный случай. Кроме их потери, со мной никогда не происходило ничего плохого, что могло бы заставить меня зарабатывать на жизнь убийством злых людей. Я делаю свой собственный выбор в жизни, Адди. Вот и все.

Она сглотнула, ее глаза метались между моими. Медленно она поднимает руку и проводит пальцем по шраму, идущему вдоль моего глаза. Я сжимаю челюсть, наслаждаясь огнем, который оставляют ее пальцы.

Несмотря на серьезность разговора, мой член в джинсах становится твердым как сталь. У меня возникает искушение расстегнуть молнию, перегнуть ее через перила и взять ее прямо здесь.

Но я знаю, что мы оба уже невероятно измучены, и я рухну обратно в темное пространство головы, как только выскользну из нее.

Адди этого не заслуживает. Она не заслуживает того, чтобы ее тело использовали, чтобы я мог убежать от своих демонов.

— А твои шрамы?

— В первый раз, когда я проник в Кольцо. Один из главарей был грубияном и знал толк в ножевом бою. Он хорошо меня порезал. И это был тот урок, который мне был необходим, чтобы научиться защищаться и драться правильно. С тех пор ни один мужчина и близко не подходил ко мне. Я ношу эти шрамы с гордостью, потому что в конце концов я победил, и все невинные в том здании ушли домой целыми и невредимыми.

— Но они все еще преследуют тебя.

Я киваю один раз.

— Да.

Это был первый раз, когда я столкнулся с возможностью провала. И это чувство до сих пор не отпускает меня из своих лап. Это чувство, которое отпечатывается на мне, как плохая татуировка, каждый раз, когда я вторгаюсь в Кольцо.

Ее рука опускается в сторону, свободно болтаясь, пока она смотрит на меня. Я смотрю в ответ, каждый из нас пытается прочитать другого. Понять, о чем думает другой. Почувствовать.

— Последний вопрос, — перебивает она.

— Задай мне столько, сколько захочешь.

— Розы. Почему розы?

Я улыбаюсь. Я ждал, что она спросит меня о них.

— Моя мама. Ее любимыми цветами были розы. Она всегда держала их по всему дому с обрезанными шипами, чтобы я не поранился. Однажды я сказала ей, что мне будет грустно, когда она умрет, потому что все розы умрут вместе с ней. Тогда она подарила мне пластмассовую розу и сказала, что пока у меня есть эта роза, она никогда не умрет по-настоящему.

Я пожимаю плечами.

— Наверное, я тоже хотел увидеть розы по всему твоему дому. Может быть, потому что я чувствую себя как дома.

Она резко вдыхает, кажется, ошеломленная моими словами. Эти прекрасные глаза прикованы к моим, в их карамельных лужах отражается шок и голод.

Облизнув губы, она тихо признается:

— Мне потребуется некоторое время, чтобы полностью принять некоторые вещи, Зед. Я не могу сказать, сколько времени мне понадобится, но могу сказать, что я постараюсь. Но что я точно могу принять, так это то, что ты спас детей и девочек.

Ее губы дрогнули. Прежде чем я успеваю потянуться вниз и взять ее между зубами, она всасывает ее между своими.

Через несколько секунд она продолжает.

— Я восхищаюсь тобой больше, чем могу сказать, за то, что ты один из очень немногих людей, готовых действительно что-то сделать для их спасения. Миру нужно больше таких людей, как ты, Зед.

— Возможно, — пробормотал я, уступая и мягко целуя уголок ее губ. — Но все, что мне нужно, это ты.

Ее глаза закрываются, и она кивает сама себе. Я не знаю, к какому выводу она пришла в своей маленькой хорошенькой головке, но когда она открывает глаза и смотрит на меня, кажется, что я ей тоже нужен.

Моя рука скользит по ее волосам, и как раз в тот момент, когда я сокращаю расстояние, через дверь спальни Адди доносится голос.

— Кто готов к расследованию убийства… — громкий голос прерывается, сменяясь громким вздохом.

Я и Адди одновременно поворачиваем головы. В спальне стоит ее лучшая подруга и смотрит на нас со смесью неверия и гнева.

— Привет, Дайя, — приветствую я, моя маска опускается на место, я ухмыляюсь и отхожу от Адди.

Моя маленькая мышка смущается. Я замечаю намек на стыд, но это было ожидаемо. Потребуется время, чтобы Адди по-настоящему приняла в себе то, что она поддалась своему преследователю.

— Что за черт? Это он?

Моя ухмылка расширяется, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Адди.

— Ты сплетничала обо мне, маленькая мышка? Ты рассказала ей, какой у меня большой член?

Глаза Адди комично вспыхивают. Ее рука разгибается и с размаху бьет прямо мне в грудь. Ощущение такое, будто она только что бросила в меня кусок хлеба.

— Козел! Нет!

Если бы не маленькая фигурка, несущаяся ко мне, громкий топот был бы явным признаком бури, надвигающейся на меня. Я поворачиваюсь и уклоняюсь от очередного летящего кулака. Этот удар намного сильнее.

Этот, возможно, был похож на целую буханку хлеба.

Я могу сказать, что девушка умеет бить, но кулаки не действуют на меня в эти дни. Я слишком привык к укусу пули.

Я смеюсь, ловя Дайю за руку, пока она не перелетела через балкон.

Она бы не выглядела такой красивой с разбитым лицом и раскроенным черепом.

— Черт, вы обе проснулись и выбрали сегодня насилие, да?

Дайя вырвала свою руку из моей руки и посмотрела на меня, ее красивые зеленые глаза полны гнева. Затем она поворачивается к Адди.

— Я думала, мы его ненавидим.

Я поднимаю бровь, также глядя на Адди и ожидая ее ответа. В этот момент она может солгать и сказать, что все еще ненавидит. Я знаю правду, и это главное. В моем теле есть только одно чувство, и оно связано с веснушчатой девушкой, которая выглядит так, будто у нее инсульт. И для того, чтобы задеть его, потребуется гораздо больше, чем ее ложь лучшей подруге.

Лицо Адди краснеет, ее рот приоткрывается, но слова не выходят. Возможно, у нее даже остановилось сердце.

Дайя переводит взгляд на меня и открывает рот, но я вклиниваюсь:

— Я бы была очень осторожна с твоими словами и любыми машущими конечностями. Я подписываю твои чеки на зарплату.

Ее глаза расширяются, она ошеломлена.

— Так это ты. Ты — Z? — требует она.

— Что, мое лицо не соответствует твоим ожиданиям?

Выражение, которое появляется на лице Дайи, — чистое развлечение. Клянусь, такого дерьма больше не увидишь по телевизору.

Она силится ответить, но не может. Все, что она может сделать, это просто смотреть.

— Надеюсь, ты понимаешь, что у Адди не было ни единого шанса. Не вини ее.

Адди скрещивает руки, злится на меня и наконец обретает голос. Все, что мне нужно было сделать, это разозлить ее.

— Я сама принимаю решения, Зед. Хватит вести себя так, будто у меня не было выбора.

Я просто улыбаюсь, позволяя ей думать так, как она хочет. Что бы ни заставило ее киску с готовностью обхватить мой член, я думаю.

Ты знала, что у меня уже были подозрения, Адди. Почему ты просто не сказала мне? — На этот раз голос Дайи смягчается, он полон боли и печали. Лицо Адди опускается, и это мой сигнал уходить.

— Мне очень жаль. Я не знала, как объяснить, что с ним происходит.

Я делаю шаг назад, притягивая к себе их взгляды.

— Мне нужно разобраться с видео. Я уже расставил людей возле участка.

— Какого черта? Почему? Я не видела никаких людей, — спрашивает Дайя, ее глаза расширились от тревоги.

— Они не должны быть видны, Дайя. Ты уже знаешь это, не так ли? — Когда она щелкает зубами, я продолжаю. — Вы двое поцелуетесь и помиритесь. Я доверяю твоим суждениям, поэтому, что бы ты ни решила рассказать, у тебя есть мое разрешение.

Адди прикусила нижнюю губу и виновато посмотрела на свою лучшую подругу.

— Увидимся позже, маленькая мышка. — Я заговорщически подмигиваю ей, и ее глаза сужаются в ответ.

Дайя шипит, но я выхожу за дверь прежде, чем она снова научится говорить. У меня есть куда более насущные дела, чем новый дефект речи Дайи.

Глава 36

Манипулятор

Я смотрю на свои руки, как отруганный ребенок. После «Аферы Сатаны» я признала, что у нас с Зедом был секс, но я так и не подтвердила ей его личность, а она не спросила. Думаю, она была слишком обеспокоена моим психическим здоровьем, чтобы думать об этом. И правильно.

Независимо от этого, если бы я просто сказала Дайе, что не могу делиться подробностями о Зеде и Марке, думаю, она бы научилась принимать это. Именно ложь причинила ей наибольшую боль.

Она последовала за мной на кухню, ее гнев тяжелым взглядом прожигал мой затылок всю дорогу. А теперь она смотрит на меня с другого конца острова.

— Как давно ты знаешь? И почему возле дома стоят люди? И он доверяет тебе сказать мне что?

Я прикусила губу.

— Ненадолго, — признаюсь я. — Слушай, я ничего не говорила, потому что его связь с Марком совершенно секретна. Я не хотела, чтобы ты продолжала задавать вопросы, на которые я не была уверена, что смогу ответить. Это была не моя история, и то, что он делает, невероятно деликатно.

— Ты знала, кто он такой, когда я спрашивала тебя о нем перед «Аферой Сатаны»?

Я сморщилась и кивнула головой, подтверждая то, что она уже знала. В ее глазах вспыхивает боль, и мне хочется только плакать — чувство вины за то, что я солгала ей, вытекает из моих пор.

Она выдыхает и кивает, принимая мой ответ таким, какой он есть.

— Ладно, хорошо. Можешь рассказать мне сейчас?

Я продолжаю объяснять текущую миссию Зеда, помимо уничтожения педофилов. О больных ритуалах, совершаемых над маленькими детьми, и о том, как упорно Зед работает, чтобы найти место и уничтожить его. Дайя внимательно слушает, лицо побагровело, когда я объяснила, какие ужасные вещи делают с невинными детьми, помимо того, что их пытают и продают.

Как будто это не так уж и плохо.

— Я бы хотела сказать, что удивлена, но это не так, — бормочет Дайя, теребя обруч в носу. — Значит, Зед убил Марка из-за этих ритуалов?

— Не совсем, хотя это определенно сыграло свою роль. Помнишь, мы видели его в «Аферах Сатаны»? — Когда она кивает, я продолжаю. — Очевидно, Марк нацелился на нас в ту ночь и попросил кого-то прийти… забрать нас.

Я объясняю роль Зеда в ту ночь, и как он сделал так, чтобы мы с Дайей не оказались в кузове фургона. Еще хуже то, что Общество навело на мою голову мишень, и что Марк пытался это осуществить.

Пока я продолжаю рассказывать ей все, что знаю, Дайя смотрит на меня с мрачным выражением лица.

Когда я заканчиваю, она замолкает. На полпути рассказа я налила нам обоим по рюмке водки. Нам обоим нужна была жидкая храбрость, чтобы услышать о том, каким поганым может быть этот мир.

— Я тоже буду присматривать за тобой, — сказала Дайя через несколько минут. Воцарилось молчание, и по мере того, как оно тянулось, я все больше и больше боялась, что она уйдет.

Я обидела ее.

— Ты не должна этого делать, — говорю я, мой голос тих.

— Похоже, что должна, — вздыхает она, нахмурив губы.

— Мне очень жаль, — снова извиняюсь я. — С тех пор, как он появился в моей жизни, дерьмо стало безумным, и у меня едва было время, чтобы смириться со всем этим. Не говоря уже о том, что я до сих пор не знаю, как переварить… его. И я думаю, что я хотела просто притвориться, что я справляюсь с преследователем так, как должна. Не уходя и… ну.

— Трахаться с ним? — Дайя закончила, ее голос суров.

Я сморщилась, прикусив губу от жгучести ее слов. Я заслужила это.

— Да, — шепчу я.

Плечи Дайи опускаются.

— Прости, ты этого не заслужила, — говорит она, словно читая мои мысли. — Я не злюсь на тебя за твои отношения с Зедом, Адди. Я имею в виду, я не понимаю этого… Я не понимаю, как кто-то может смириться с тем, что его любовник — преследователь. Я также не думаю, что это признаки здоровых отношений. У этого парня явно есть проблемы.

Я киваю, соглашаясь с ее оценкой. Она говорит то же самое, что и я сама.

— Но знание того, что Z — твой преследователь, как ни странно, успокаивает меня. Я никогда не знала его лично, конечно. Я даже не знала, как он выглядит, но то, что он делает… это невероятно восхитительно. Он каждый день ставит свою жизнь на кон, сам входит в логово льва и спасает множество невинных душ. Он помог бесчисленному количеству людей и уже снял столько колец. И мне не нужно смотреть видео, чтобы знать, что он принимает их близко к сердцу.

Она вздыхает, и на ее лице появляется сардоническая улыбка.

— Он зарабатывает на жизнь преследованием людей, поэтому, полагаю, нет ничего удивительного в том, что тенденция просочилась в его личную жизнь.

Я делаю лицо, показывая ей, как я не впечатлена тем, что он не держит свои рабочие привычки там, где они должны быть.

— И я понимаю, почему ты мне не сказала, — мягко признается она. — Марк поставил тебя в довольно дерьмовую ситуацию с самого начала, и я больше других понимаю, как деликатно нужно обращаться с этой ситуацией. Я бы поняла, если бы ты сказала об этом с самого начала. — Она бросает на меня взгляд. — Но я понимаю. Ты не привыкла к этому темному уголку мира, поэтому я не могу ожидать, что ты знаешь, как со всем этим справиться.

Мое тело расслабляется от ее согласия, освобождая меня от части груза, лежащего на моих плечах.

Я не выношу, когда Дайя злится на меня. Я бы приняла гнев лучшей подруги в любой день, если бы Зед направил пистолет мне в лицо.

— Дайя, я просто хочу, чтобы ты знала, что это было не потому, что я тебе не доверяла. И мне очень жаль, что я солгала. Связь с Зедом действительно проверяет мою мораль, и я до сих пор не знаю, что обо всем этом думать. Я имею в виду, влюбиться… — я оборвала себя, мои зубы щелкнули от усилия. Я чувствую, как кровь оттекает от моего лица, пока я проглатываю слова обратно.

— Ты…

— Нет, — вклиниваюсь я, ответ слишком поспешный и отрывистый, чтобы прозвучать правдиво.

Дайя моргает, в ее мудрых глазах отражается множество эмоций, но она жалеет меня и не настаивает.

— Что ж, как бы там ни было, думаю, я не могу винить тебя за то, что ты не смогла устоять перед ним. — Она сверкает зубастой улыбкой. — Он действительно горяч, и тебе действительно нужно было потрахаться.

Я нахожу случайный конверт, лежащий на острове, и бросаю его ей в ответ.

Она смеется, уворачиваясь от конверта.

— Член, — бормочу я, усиливая ее смех. Я не собираюсь говорить ей, что секс с Зедом — это нечто гораздо большее, чем просто секс. Это не просто невероятно интенсивный секс, это метаморфоза. Я вышла из этого Дома Зеркал совершенно другим человеком. И после прошлой ночи я не думаю, что когда-нибудь смогу вернуться к той Аделайн Рейли, которая была до Зеда.

— Ты слышала что-нибудь от Макса? — спрашиваю я, простой вопрос стирает легкомысленный тон.

Дайя пожимает плечами.

— Нет, вообще-то. С тех пор как он посетил нас в том ресторане, я ничего о нем не слышала. И о близнецах.

Я киваю и говорю:

— Зед несколько раз намекал, что с ними разобрались, но я не уверена, что именно это значит. Я даже не подумала спросить, мои мысли были заняты всем остальным. Как ты думаешь, они мертвы?

Она пожевала губу и пожала плечами, выглядя немного неловко. У ее лучшей подруги есть серийный убийца… Я не знаю, кто он. Парень? Любовник? Отвратительно, нет. Пусть Бог покарает меня, прежде чем я назову мужчину своим любовником.

Кем бы он ни был, он сумасшедший.

Но я думаю, что она может даже знать это лучше меня, ведь он ее босс. Я уверена, что она в курсе мельчайших подробностей операций Зеда, когда он извлекает девушек.

— Не думаю, что это так, но я посмотрю. В любом случае, они оставили нас в покое, и я рада этому.

Я киваю в знак согласия. Не могу сказать, что у меня тоже есть какие-то претензии.

Дайя делает шаг к кофейнику, когда наступает на конверт, который я бросила ей.

Остановившись, она поднимает его с пола и кладет на остров. И тут я замечаю, что это странный конверт. Он чертовски толстый, как будто до краев набит бумагами или чем-то еще.

Брови опускаются в замешательстве, я протягиваю руку и выхватываю плотную бумагу. Заметив выражение моего лица, Дайя возвращает свое внимание ко мне.

— Что это?

Мой адрес написан от руки, но обратного адреса нет.

— Я не знаю, — бормочу я, глядя на конверт, как на бомбу. Я не могу объяснить, что именно я чувствую, но в глубине моего живота поселилась тревога.

Осторожно открываю крышку, беру толстую пачку бумаг и выкладываю их наружу. Но это не просто бумаги. Выпадают десятки фотографий, а также выветрившаяся записка.

Мы с Дайей смотрим друг на друга, наши глаза встречаются с взаимным замешательством и трепетом.

Сначала я беру фотографии, сразу же узнавая на них более молодую версию Джиджи. На большинстве из них ее улыбающиеся красные губы смотрят на меня, и на всех фотографиях преобладает один и тот же мужчина.

— Кто это? — бормочу я, не ожидая в данный момент никакого реального ответа. Я не узнаю этого человека. Он не изображен ни на одной из фотографий, которые висели на стене, когда я въехала в дом.

Когда я отремонтировала дом, я решила убрать их все. Я решила, что они достаточно осудили меня после фиаско с Грейсоном.

Зед трахал меня в том коридоре прошлой ночью — это было так далеко, как мы продвинулись, прежде чем он прижал меня к стене и взял меня сзади. Когда мы с Зедом вышли из спальни сегодня утром, мы оба обнаружили, что я впечатала ногти в краску. Это было моей единственной опорой, когда его рука крепко схватила меня за волосы, откинула мое тело назад и использовала их как веревку, пока он трахал меня до беспамятства. Я потеряла сознание после оргазма, и он был вынужден трахать меня на ковре, прямо посреди коридора.

Я никогда не посмотрю на это место на ковре или на стене так же.

Так что я могу только представить, насколько осуждающими будут их застывшие глаза после того, как они не только увидят, как их потомка на этот раз действительно изнасиловали, да еще и ее преследователь.

Слава богу, я их убрала.

— На обратной стороне что-нибудь написано? — спрашивает Дайя, сама перевернув несколько фотографий, чтобы посмотреть. Я переворачиваю свою и вижу написанную дату.

8 января 1944 года.

За несколько месяцев до того, как Джиджи начала писать о своем преследователе.

На фотографии — Джиджи, ярко улыбающаяся в камеру, ее волосы уложены в локоны, которые можно было увидеть только в 40-х годах. Рядом с ней незнакомый мужчина свободно обхватил ее рукой, на его лице легкая ухмылка. Что-то в нем кажется знакомым, но я не могу определить, что именно.

— Здесь нет имен, — замечаю я, перелистывая еще несколько фотографий. Все с датами, но ни одна не раскрывает личность человека.

Мы раскладываем фотографии и располагаем их в хронологическом порядке. Последняя фотография сделана за две недели до ее смерти.

Джиджи, кажется, свернулась калачиком, сгорбившись, держа в руках бокал с вином. Ее улыбка натянута, а загадочный мужчина стоит рядом с ней и смотрит на нее, нахмурив брови. В этот момент она уже боялась за свою жизнь.

Но от мужчины на фотографиях или от кого-то другого?

Затем я беру в руки потрепанное письмо. Оно адресовано Джиджи.

«Моей Женевьеве,

Мне больно писать это письмо. Я сижу здесь и скорблю. О том, что могло бы быть. О том, что могло бы быть, но ты отказываешься видеть.

Я любил тебя с того момента, как увидел, Женевьева. Я любил тебя, хотя ты вышла замуж за другого. И теперь, когда я знаю, что ты отдалась другому мужчине — мужчине, который не я, — моя любовь все еще не угасла.

Я так долго ждал тебя, а теперь еще один встал между нами. Помешал мне принять тебя как свою.

Почему ты настаиваешь на том, чтобы сделать это со мной? С нами?

Это мучает меня. Не дает мне спать по ночам. Единственное, о чем я могу думать, это вычеркнуть тебя из своей жизни, чтобы положить конец этим страданиям. Навсегда.

Искренне,

Твоя настоящая любовь»

— Что за хрень я только что прочитала? — спрашиваю я напряженным шепотом. Дайя читает через мое плечо, и когда я оглядываюсь на нее, ее широко раскрытые глаза смотрят на меня, горящие растерянностью и беспокойством.

— Это звучало зловеще. Угрожающе, — говорит она, ее зеленые глаза смотрят на письмо, словно это проклятие, написанное на бумаге.

Я рассеянно киваю, откладываю записку и снова перебираю фотографии. Ищу подсказки, кем может быть этот человек.

Но их нет.

— Он выглядит таким знакомым, — бормочу я, изучая другую фотографию. Похоже, они на какой-то вечеринке. Изображение черно-белое, поэтому я не могу определить цвет платья, только то, что оно темного оттенка. Драгоценности украшают концы рукавов и воротник платья. И, конечно, мне не нужно, чтобы фотография была цветной, чтобы понять, что она пользуется красной помадой.

Рука мужчины лежит высоко на ее бедре. То, как он прижимает ее к себе, кажется почти собственническим. Властным.

Я никогда в жизни не встречала этого человека, но знаю, что он чертов ублюдок, на это я могу поставить деньги.

И судя по натянутой улыбке на лице Джиджи и сужению вокруг ее глаз, моя прабабушка явно тоже так думает.

— Подожди, дай мне сделать фотографии и загрузить их на компьютер. Я могу сделать обратный поиск изображений.

Я смотрю, как она делает свое дело, ее брови прищурены от сосредоточенности. Через несколько минут она поворачивает ноутбук ко мне и внимательно смотрит на меня.

— Отец Марка. Вот кто на всех этих фотографиях.

Мои глаза переходят на ее глаза, а сердцебиение учащается.

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — спрашиваю я.

— Что, лучший друг твоего прадеда мог быть влюблен в Джиджи и убить ее, когда узнал, что у нее роман с чужим мужчиной? — резюмирует она, выхватывая эти мысли из моей головы.

Она вздыхает и смотрит вниз на фотографии.

— Я не знаю. Это слишком большой вывод, чтобы сделать его на основании нескольких жутких фотографий и записки. Хотя в записке и есть угрожающий тон, этого, конечно, недостаточно, чтобы обвинить его в убийстве.

Я киваю, думая о том же. Что-то в этих фотографиях меня настораживает и вызывает мурашки по позвоночнику. Как бы я ни возмущалась дневником Джиджи и тем, как она лебезила перед своим преследователем, он никогда не вызывал у меня такого плохого предчувствия, как эта записка и фотографии. Тем не менее, я не могу раскрыть дело об убийстве, основываясь только на ощущениях. Мне нужны доказательства.

— С точки зрения логики, преследователь Джиджи все же более вероятен, но это не значит, что отец Марка — убийца, — продолжает она, рассеянно беря в руки одну из фотографий и рассматривая ее.

— Я вижу мотив в этой записке. Так что, даже если это небольшой шанс, я думаю, мы все равно должны его рассмотреть.

— Ты нашла еще какую-нибудь информацию о Роналдо?

Она вздохнула.

— Да. Он умер в 1947 году от кардиогенного шока. — Мои брови вскидываются.

— Сердечный приступ?

Она переключается.

— Разбитое сердце. Он умер от синдрома разбитого сердца. — У меня пересохло во рту. — Я нашла немного семейной истории о нем, но мало что еще. Его жизнь держалась в строгом секрете, и я предполагаю, что его босс имел к этому какое-то отношение.

— Значит, тупик, — заключаю я, кивая головой. Я прикусываю губу, перекатывая ее между зубами, пока обдумываю свой следующий шаг. — Думаю, мне нужно подняться на чердак, — говорю я с покорностью. Я могу любить призраков, но, черт возьми, это не значит, что у меня все еще есть желание быть одержимой демоном или тем, что там наверху.

Мудрые глаза Дайи переходят на мои. Я рассказала ей о последней записке, которую нашла, и о том, что, по моим ощущениям, там было что-то очень негативное.

— Ты мазохистка. Ты станешь одержимой, если полезешь туда.

Я фыркнула.

— Я думаю, оно бы уже это сделало, если бы действительно этого хотело. Там может быть что-то еще.

Дайя вздыхает.

— Я сегодня умру, — бормочет она.

— Ты не умрешь, просто, может быть, будешь немного владеть собой, — щебечу я, огибая остров и направляясь к лестнице.

— Да, и угадайте, кого я терроризирую первым?

Этот холодный, тяжелый груз мгновенно опускается на мои плечи, как только я вхожу на чердак. Как в мультиках, когда пианино падает с неба и приземляется на ничего не подозревающего человека.

— Ладно, поторопись, черт возьми, мне здесь не нравится, — говорит Дайя, ее голос напряжен от страха. Он ползет по моим костям, заставляя сердце бешено колотиться. И все же тепло пробирается по моим мышцам, оседая в глубине живота.

Я использую фонарик на своем телефоне, чтобы обыскать стены. Я начинаю с той, где нашла последнюю записку, но там остались только паутина и пауки.

Я пробираюсь вдоль каждой стены, надавливая на деревянные панели в надежде найти одного из них свободным. Только когда я подхожу к зеркалу, я нахожу его. Дерево дребезжит под моими ладонями, и с тяжелым чувством, окружающим нас, я не теряю времени, вырывая дерево из стены.

Я направляю луч света в разные стороны, не находя ничего, кроме новых жучков и паутины. Я почти сдаюсь, пока не вижу вспышку чего-то блестящего.

— Кажется, я что-то нашла, — взволнованно объявляю я.

— Спасибо, блядь, — бормочет Дайя у меня за спиной. Я едва слышу слова. Просунув руку в отверстие, прежде чем рассмотреть жуков, я хватаюсь за кусок, моя рука обхватывает что-то пластиковое. Я пытаюсь вытащить это, но моя рука нащупывает что-то похожее на бумагу, поэтому я хватаюсь и за это.

Я провожу рукой по руке, содрогаясь от ощущения прилипшей ко мне паутины. Я даже не смотрю на свою руку, я просто продолжаю оттирать ее, пока бегу к ступенькам.

— Пойдем, — вздыхаю я, как раз перед тем, как меня чуть не сшибает с ног Дайя, проталкивающаяся мимо меня и сбегающая по лестнице.

Что бы ни было в моей руке, это что-то большое. Я уверена в этом так же, как и в том, что глаза на моей спине следят за тем, как я ухожу.

Захлопнув за собой дверь на чердак, я прислоняюсь к ней и задыхаюсь, стряхивая с себя леденящий холод, который, кажется, прилип ко мне, как клей.

— Я больше никогда туда не поднимусь, — говорит Дайя, задыхаясь.

— Думаю, я тоже не хочу, — говорю я. Наконец, я опускаю взгляд на свою руку и вижу пакет Ziploc, в котором лежит золотой Rolex с бриллиантовой инкрустацией, а по пластику размазана кровь. И записка в моей руке — быстрые каракули, которые гласят: Спрячь это, никто не должен знать, что это сделал я. Запомни это.

— Ни хрена себе, — вздыхаю я.

— Дай мне посмотреть. Мы не можем прикасаться к нему, иначе на нем останутся отпечатки пальцев, но на них есть серийные номера. Возможно, я смогу отследить его владельца.

Мы спешим на кухню, забыв о демоне, живущем на моем чердаке. Я нахожу пару запасных резиновых перчаток, которые мы с Дайей использовали, когда убирались в доме. Она надевает перчатки и осторожно вытаскивает окровавленные часы.

— Я не хочу, чтобы кровь отслаивалась, но мне нужно снять браслет, чтобы увидеть серийный номер, — бормочет она, осторожно обращаясь с часами. — У вас есть прищепки?

Я разворачиваюсь и открываю ящик с хламом на кухне, уверенная, что он у меня где-то есть. Порывшись минуту, я издаю торжествующее «ах-ха» и протягиваю Дайе синюю прищепку.

У нее уходит минута, но в конце концов ей удается отстегнуть браслет между ушками часов.

— Ублюдок, — ругается она.

— Что?

— Кто-то нацарапал серийный номер. Он едва читается.

Дайя смотрит на меня, разочарование излучают ее зеленые глаза. Я сдуваюсь, хмурясь и поджав губы в знак поражения.

— Я не собираюсь сдаваться. Мы сделаем анализ крови, и я что-нибудь придумаю с этими часами. Позволь мне разобраться с этим?

Я киваю, доверяя Дайе разобраться во всем. Она невероятно умна, и ее ресурсы по поиску информации просто астрономические.

И тут у меня в голове загорается лампочка.

— На тех фотографиях с Джиджи Фрэнк носил эти часы.

Я перебираю все бумаги, разбросанные по острову, пока не нахожу небольшую стопку фотографий.

— Те же часы, — повторяю я, передавая фотографии. Дайя смотрит на фотографии, ухмылка растягивает ее губы.

— Теперь нам просто нужно это доказать.

Глава 37

Тень

Ты ничего не мог сделать.

Ты не можешь изменить то, что уже произошло, парень.

Ты не можешь спасти их всех.

Я благодарен за Джея. Правда. Я не доверяю многим мужчинам в этой сфере, особенно в той части работы, от которой мне очень трудно отказаться, но я не могу одновременно находиться на полу и уткнуться лицом в компьютер.

И Джей более чем эффективно помогает в этой части работы.

Но в чем этот ублюдок не силен, так это в том, чтобы заставить меня чувствовать себя лучше.

Он пытается. Я понимаю.

Но мне трудно оценить его усилия, когда все мои силы уходят на то, чтобы не пойти в «Спаситель» и не взорвать все вокруг.

Если бы не тот факт, что там работают невинные люди — или, скорее, их держат там в заложниках, — я бы, блядь, сделал это.

Я был там.

Я видел, как они пили кровь маленького мальчика. Восьмилетнего ребенка, принесенного в жертву на каком-то каменном алтаре, чтобы приветствовать новых членов дьяволопоклоннического, пьющего кровь, педофильского клуба.

Я никогда не пойму, почему. Я никогда не пойму желание причинить боль кому-то столь юному, столь чистому, столь невинному. Но именно эти качества и привлекают их. Вот что привлекает дьявола к ангелу.

Они хотят развратить. Ранить. Запятнать. Причинить вред и страдания тем, кто никогда не просил об этом. Это больной кайф.

— Ему было восемь лет, Джей, — выдавил я сквозь стиснутые зубы. — У него была семья. Две матери, три брата и сестра. Его любили. Он воспитывался в хорошем доме родителями, которые любили его. А они украли его в гребаном продуктовом магазине, продали его торговцам и использовали его как гребаную жертву.

Джей молчит, похоже, понимая, что его стандартные ответы на вопросы о самочувствии не имеют смысла.

Я был там.

И я ничего не сделал, чтобы остановить это.

Я открываю рот, готовый перейти на другую тему, когда раздается еще один звонок. Я смотрю на телефон, и на моем лице появляется злобное рычание.

— Мне нужно идти, — огрызаюсь я, кладу трубку на Джея и тут же отвечаю на звонок.

— Дэниел. Так приятно тебя слышать, — приветствую я. Как одеяло, наброшенное на огонь, мой тон холоден и собран.

— Зак, извини, что звоню так неожиданно. Я хотел кое о чем тебя попросить.

Я откидываюсь в кресле, поворачиваю шею, мышцы громко хрустят. Мои глаза не отрываются от экрана компьютера, на котором отображается фотография маленького мальчика, убитого на последнем видео.

Я никогда не забуду его, но то, что я смотрю на его лицо, напоминает мне о том, что есть еще люди, оказавшиеся в такой же ситуации. И сейчас это напоминание — единственное, что удерживает меня от взрыва.

Мне нужна моя способность соображать. Если я потеряю его сейчас, я разрушу то, над чем так упорно работала.

— Что я могу для тебя сделать?

— Считай это предварительным посвящением. Мы уже выбрали, что будем есть на ужин в эту субботу, и это действительно особенное блюдо. Мы хотим быть уверенными, что все пройдет гладко, поэтому в пятницу мы решили устроить себе закуску, если хочешь.

Мои брови сгибаются, а в животе образуется яма ужаса, словно небо разверзается и обрушивает проливной ливень на утопающий город.

— Без проблем? — повторяю я, мой тон падает.

— Не принимай это на свой счет. Большинство мужчин, которые проходят инициацию, живут уже много лет. Мы все здесь рискуем, поэтому мое начальство решило, что нам лучше поужинать заранее.

Общество проверяет меня. В голове уже крутятся мысли о том, как я собираюсь предотвратить смерть ребенка у меня на глазах, не убив их всех.

— Это так? — говорю я, мой тон заинтригован.

— Все, о чем я прошу, это в пятницу вечером встретиться со мной на званом ужине, который я устраиваю.

Пятница через два дня.

У меня голова идет кругом, когда я пытаюсь понять, что Дэн планирует. Это что-то злое, я это точно знаю.

— Какова цель этой закуски?

Если у Дэна и есть проблемы с моими вопросами, он не дает об этом знать. И, честно говоря, мне плевать.

Чувствуя, как меня охватывает желание, я переключаю экран на прямую трансляцию с камер наблюдения, которые я установил вокруг участка Адди. Она дома, и машина Дайи все еще припаркована у ее дома.

Позже мне нужно будет провести с ней еще одну тренировку. Я уже рассказал о нескольких вещах, которые она должна делать в случае похищения, но я хочу убедиться, что Адди полностью готова. Не потому, что я планирую когда-нибудь позволить ее похитить, а потому, что я реалистичный и логичный человек и понимаю, что не могу контролировать все.

Я слишком долго проработал в этом бизнесе, чтобы знать лучше. Похищение может произойти в одну секунду, когда вы занимаетесь самым обыденным делом, которое каждый человек делает каждый день. Идя к своей машине. Входя или выходя из магазина. Заправляете машину. Идете на прогулку в парк. А некоторые даже заставляют приманку постучать в вашу дверь и попросить о помощи.

— Ну, конечно, чтобы насытиться перед главным событием. Мы подобрали идеальную закуску специально для тебя. Такую, которая напоминает твои домашние блюда. Можно с уверенностью сказать, что ты присоединишься ко мне, да?

Мои кулаки сжимаются, пока я не слышу треск костей. Закуска — это маленькая девочка. Очевидно, похожая на девочку, которая была на фотографии, которую я показывал ему в «Спасителе». Он пошел и выбрал девочку, основываясь на том, что, по его мнению, мне нравится.

Я уже не испытываю тошнотворного чувства, которое колышется в кишках и вызывает рвоту — теперь я вижу красный цвет. Красный цвет его крови, вытекающей из его горла, когда я разрезаю его. Красное, вытекающее из его рта, когда он медленно задыхается. Я вижу так много красного.

— Конечно, — говорю я беззаботно. — Я бы ни за что не пропустил это.

— Убедись, что мужчины присмотрят за Адди, пока меня не будет, — напоминаю я Джею, затягивая галстук на шее.

Это похоже на чертову петлю, и то, что я сегодня играю с этими мужчинами, — это пресловутое ведро, выбитое у меня из-под ног.

Общение с одними из самых развратных мужчин, когда-либо живших на свете, похоже на подвешивание себя к потолочным стропилам. Они заслуживают смерти, а вместо этого я буду пить с ними дорогой виски и представлять, как я расправлюсь с каждым из них.

— За ее домом ведется круглосуточное наблюдение. Незаметно, конечно, — уверяет Джей у меня за спиной.

Я не чувствую себя достаточно хорошо. Кое-что я узнал, когда она была еще не моей, раздевавшейся в своей комнате, а я наблюдал за ней издалека через окно. Я знал, что ее кожа мягкая, как шелк, и что ее киска будет похожа на гребаный рай. Но быть так далеко и просто наблюдать — этого было недостаточно.

А теперь ее безопасность под угрозой. У меня лучшие люди в мире, которые присматривают за ней, но если бы Общество послало кого-то за ней — они бы не наняли какого-нибудь нищего с улицы.

Они наняли бы кого-то, кто так же обучен охотиться и убивать, как те люди, которые кружат по периметру ее дома.

Я бросаю взгляд на Джея через зеркало, его лохматые черные волосы завиваются вокруг бледного лица, пока он возится с пластмассовой красной розой на моей тумбочке. Я не чувствую себя особенно комфортно, когда он находится в моем личном пространстве, но Джей решил, что ему все равно, прошел в мою спальню и сел на кровать.

Адди еще даже не успела прийти сюда. Скоро мне придется это исправить.

Я подхожу к нему и выхватываю розу из его руки, его ногти сегодня покрашены в черный цвет. Каждый раз, когда я их вижу, они другого цвета.

Джей, никогда не уклоняющийся от ответа, спрашивает.

— Это личное? Где ты ее взял?

Я поднимаю на него бровь, но он просто смотрит на меня с напускной невинностью в своих лесных глазах, терпеливо ожидая.

Неважно.

— Моя мама подарила мне Ее давным-давно. Она любила розы и держала их по всему дому. Она подарила мне это, чтобы я всегда помнил ее. — Мой тон предполагает, что Джей должен держать рот на замке.

Так он и делает.

Я кручу розу, погружаясь в воспоминания о моей матери. Она была красивой. Длинные черные волосы, глаза такие же темные, как мой правый глаз — почти черные. Но она носила вокруг себя пелену солнечного света. Папа всегда шутил, что она держалась в тени, чтобы все остальные могли сиять. Она была бескорыстной и доброй, всегда отдавала, но никогда не брала.

В глубине души я знаю, что моя мама невероятно гордилась бы тем, что я делаю. Она может не одобрять мои методы, но я думаю, что она нашла бы место среди девочек, которых я спасаю. Помогаю им и забочусь о них.

Она была бы счастлива.

Положив розу на место, я поворачиваюсь и в последний раз смотрю в зеркало. Я убеждаюсь, что на моем костюме-тройке нет ни единой складки. Костюм от Армани был сшит на заказ, чтобы идеально подходить к моему телу, и от него веет капитализмом.

Хорошо, что я ворую у богатых.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Джей, вытирая фальшивую слезу из уголка глаза. Я бросаю на него насмешливый взгляд и шлепаю его по лбу, когда прохожу мимо.

Я игнорирую бормотание и хватаю свои ключи и бумажник, прежде чем надеть наушник и зарядить себя двумя пистолетами. Я хватаю свой Rolex из белого золота и застегиваю его на запястье. Это не обычные часы по завышенной цене. Прямо у застежки на внутренней стороне запястья находится крошечная кнопка, которую я установил. Как только я нажму ее, начнется отвлекающий маневр, который, надеюсь, позволит мне благополучно вывести бедного ребенка.

Я уже взломал камеры внутри и снаружи дома Дэниела, и хотя он нанял охрану, те несколько гостей, которых я видел входящими, не подвергались досмотру и не проходили через сканер тела.

Это говорит мне о том, что это скорее секретная и встреча с небольшим количеством людей, которым доверяют настолько, что они не будут стрелять в это место.

Я разминаю шею, мои мышцы полны напряжения. Что-то в этой ночи не так. Как будто в меня стреляют в металлической комнате, ожидая, что пуля срикошетит и попадет в жизненно важное место.

Я ни за что не позволю принести в жертву или надругаться над маленьким ребенком сегодня вечером. Речь пойдет о том, как безопасно вывести девочку, сохранив при этом невинность. Если завтра меня приведут в подземное подземелье, то я должен оставаться на стороне Дэниела.

— Я хочу, чтобы сегодня ночью ты также присматривал за Адди. Если что-то случится, немедленно сообщи мне.

Он усмехается.

— Думаешь, ей понравится, что я преследую и ее?

Я пригвоздила его взглядом.

— Если ты будешь следить за ней с любой другой целью, кроме обеспечения ее безопасности, я отрежу твой член и скормлю его тебе.

Его лицо скривилось от отвращения, но я не упустил вспышку ужаса в его глазах.

— Шучу, чувак, — уверяет он, подняв руки в знак капитуляции. — Я люблю, когда мои женщины готовы.

Я злобно улыбаюсь, хотя жар в моих глазах не ослабевает.

— По мне, так ты недостаточно хорошо понимаешь женское тело, чтобы понять, когда оно поет для тебя, даже когда ее рот пытается сопротивляться.

Джей шипит мне вслед, и я не могу удержаться от смеха, когда слышу, как он сразу после этого говорит по телефону, получая заверения от одной из своих подружек.

— Очень рад, что ты смог прийти, Зак, — приветствует Дэниел, обхватывая меня одной рукой в рукопожатии и хлопая меня по спине другой.

Дом Дэна такой же показной, как и у любого другого человека с миллионным банковским счетом. Его дом выполнен в деревенском стиле, с акцентной стеной из дерева, имитирующей хижину, открытыми балками, деревянными полами, за которые он заплатил большие деньги, чтобы они выглядели обветренными, и множеством коричневых и коричневых акцентов.

Стены украшают абстрактные картины, каждая из которых написана в земляных тонах — красных, коричневых и желтых. Я останавливаюсь на одной из них, и гул Дэниела, приветствующего других гостей позади меня, превращается в негромкое жужжание.

Картина выглядит как два больших карих глаза, от которых тянутся ярко-красные полосы. Мягкие желтые и красные цвета подчеркивают круглые, короткие изгибы лица девушки. Мои глаза блуждают, вбирая каждую деталь, пока не складывается полная картина.

Это маленькая девочка, плачущая кровавыми слезами.

— Красиво, не правда ли?

Я отвожу взгляд и вижу, что рядом со мной стоит Дэниел, его глаза блуждают по картине с лукавым блеском в глазах.

Он смотрит на картину с гордостью, как будто сам ее нарисовал.

— Да, — пробормотал я, прежде чем отвернуться. Я не собираюсь стоять здесь и толковать об искусстве, как будто я не стою в музее развратных картин. Один взгляд вокруг показывает, что другие картины вырезаны в утонченной болезненности.

Я пожимаю руки нескольким людям, которых я узнал в «Спасителе» и «Жемчужине». Через несколько минут Дэниел приглашает нас всех присоединиться к нему в столовой, за столом длиной в двадцать футов, накрытым по меньшей мере на двадцать персон.

Это не совсем обычная сервировка. Здесь есть хрустальные бокалы, белые тарелки, вилки и ножи на толстом пластиковом покрытии. Вся середина стола абсолютно пуста. Обычно цветы и украшения занимают место в центре, чтобы придать обеду изысканность.

Я держу лицо пустым, несмотря на то, что сердце сильно стучит под грудной клеткой.

— Садись рядом со мной, Зак, пожалуйста, — настаивает Дэниел, указывая, на стул справа от него. Конечно, он сидит во главе стола и улыбается своим гостям, как король.

Он наклоняется ко мне и бормочет:

— Я очень хочу, чтобы ты увидел сегодняшнее блюдо.

Я улыбаюсь, и даже я чувствую, какой он ледяной.

— Что это будет? — спрашиваю я.

— Ну, мы бы не хотели испортить сюрприз, не так ли? — Дэн откланивается, прежде чем переключить свое внимание на гостя слева от него.

Я молчу, вместо этого наблюдая за гостями, сидящими вокруг меня. Все выглядят совершенно спокойно, разговаривают между собой, смеются и улыбаются.

Как будто это просто другой день — сидеть за обеденным столом и ждать, пока маленького ребенка обслужат.

В столовой есть три выхода. Один ведет на кухню, где есть задняя раздвижная дверь. Второй ведет по коридору в игровую комнату и вглубь дома. Третий ведет обратно к входной двери.

Я предполагаю, что девушка находится на кухне. Я не знаю, мертва ли она уже или это будет похоже на их ритуалы в подземелье.

Мой вопрос получает ответ через пять минут, когда дверь кухни открывается, и входит пожилой мужчина, держа за руку маленькую девочку не старше шести лет.

Ее карие глаза расширены от ужаса, она смотрит на стол так, словно каждый бугимен из ее кошмаров ожил.

Монстры из ее снов были там только для того, чтобы показать ей, как они выглядят изнутри.

— Дамы и господа. Ужин подан.

Глава 38

Манипулятор

Вся информация, которую мы с Дайей собрали до сих пор, разложена перед нами на острове. Я кривлю губы, в миллионный раз обдумывая то, что мы знаем, а Дайя крутит кольцо в носу туда-сюда. Она ждет ответного звонка, чтобы получить результаты анализа ДНК крови на часах.

— Знаешь, мы так и не узнали, кто прислал мне конверт со всеми этими фотографиями и запиской, — бормочу я.

— Я знаю, — говорит Дайя, опуская руку и поджав губы. — Это так странно. Я понятия не имею, кто это мог быть.

Как раз в тот момент, когда я открываю рот, у Дайи звонит телефон. Она берет трубку так быстро, что можно подумать, будто она сидит на раскаленной плите.

— Алло? — отвечает она, нажимая на кнопку, чтобы включить громкую связь.

— Да, Дайя Пирсон? — спрашивает женский голос.

— Это она, — отвечает она, беспокойство заставляет ее глаза метаться по комнате. Она пожевывает нижнюю губу, демонстрируя крошечную щель между передними зубами, в то время как я точно так же злоупотребляю своими.

— Да, я получила результаты по образцу, который вы прислали. — Она делает паузу, и это ощущение похоже на то, когда американские горки достигают вершины холма. И только на одну секунду ты замираешь во времени, прежде чем рухнуть обратно на землю. — У нас есть совпадение. Женевьева Парсонс.

Карие глаза сталкиваются с зелеными в симфонии шока и волнения. Дайя прочищает горло.

— Отлично, спасибо, Глория. Я ценю это.

— Без проблем, — щебечет она, прежде чем линия отключается. Наступает взаимное молчание, пока мы с Дайей осмысливаем новую информацию.

— Святые угодники.

Прежде чем я успеваю полностью обработать информацию, Дайя тянется к своей сумке и достает толстый манильский конверт.

— Я провела некоторые тесты и исследования. Я нашла образец почерка Фрэнка в полицейском отчете и записку, которую мы нашли, и отправила ее аналитику. Чтобы ты знала, графология не всегда воспринимается всерьез во имя науки, но были случаи, когда она подтверждалась в суде. В любом случае, я думаю, это будет хорошим доказательством.

Мои глаза расширились от волнения.

— Правда? Дай мне посмотреть.

Она подняла палец, показывая, чтобы я подождала.

— И еще, помнишь, серийный номер на часах был неразборчив? — Когда я киваю, она продолжает. — У меня есть друг, который неплохо расшифровывает подобные вещи, и он думает, что у него есть совпадение. Вот, Адди, где настоящая улика. Если мы подтвердим, что это часы Фрэнка, на которых была кровь Джиджи, и если почерк совпадет, это будет достаточной уликой, чтобы доказать, что Фрэнк был убийцей.

— И?

Она прикусила губу.

— Я хотела подождать, чтобы открыть письмо вместе с тобой. Итак, ты готова?

Я нетерпеливо киваю головой, нетерпение раздувается в моей груди.

Она открывает конверт первой и выкладывает результаты. Положив их на остров, мы оба чуть не ударились головами, пытаясь их прочитать.

…относительно двух предоставленных образцов, было установлено, что почерк…

— Боже мой. Это совпадение! — визжу я, почти задыхаясь от волнения.

Дайя ухмыляется, задыхаясь от собственного волнения.

— Ладно, теперь настоящий тест. Она придвигает свой ноутбук ближе, ее электронная почта уже открыта. Она нажимает на нераспечатанное сообщение.

«Дайя,

Я проверил серийный номер, как ты и просила. Это было чертовски сложно, тот, кто нацарапал этот номер, сделал это очень хорошо. Но не настолько хорошо, чтобы пройти мимо меня. Серийный номер был отслежен до покупателя по имени Фрэнк Зайнбург. Надеюсь, это поможет.

Джеймс»

— Боже мой! — кричу я, чуть не выпрыгивая из кресла от волнения.

— Святое дерьмо, — вздохнула Дайя, выражение ее лица было полным шока и благоговения. — Он сделал это. Это был гребаный Фрэнк.

— Он был влюблен в нее, и он, должно быть, узнал о Роналдо и убил ее в порыве гнева, — заключаю я, едва не спотыкаясь о свои слова.

Дайя обернулась и схватила бутылку Grey Goose, стоящую на стойке.

— Это повод для праздничной рюмки. Мы наконец-то сможем восстановить справедливость в отношении Джиджи. Даже если Фрэнк умер, по крайней мере, мир узнает, что он был куском дерьма.

Я ухмыляюсь, странная смесь эмоций забивает мне горло. Я в восторге от того, что мы раскрыли ее дело. Но мне также грустно. И я пытаюсь понять, почему именно. Это расследование убийства занимало большую часть моей жизни в течение последних нескольких месяцев. И отпустить его почти, то же самое, что потерять частичку себя.

— Мы до сих пор не знаем, кто спрятал часы, — размышляю я, прежде чем выпить рюмку. Мое лицо искажается от вкуса. Мне все равно, что говорят. Алкоголь на вкус как дерьмо, когда он не смешан с чем-то. Я умру на этом холме.

Но я наслаждаюсь жжением, когда оно скользит по моему горлу и оседает в желудке, огонь расцветает и согревает меня изнутри.

Я подношу рюмку к ней, подавая знак налить еще.

Дайя смотрит на меня, и в ее мудрых глазах мелькает что-то похожее на стыд.

— Что? — резко спрашиваю я.

Она показывает на мою наполненную рюмку, а затем отпивает из своей. Я следую ее примеру. На этот раз мне кажется, что эта рюмка — для того, чтобы набраться храбрости. Для чего, очевидно, знает только Дайя.

— Итак, записка Фрэнка была не единственной, которую я отправила, — начинает Дайя, в ее выражении лица заметна нерешительность. Ее рука поднимается, чтобы поправить кольцо в носу, но она ловит себя и вместо этого скручивает пальцы вместе.

— Хорошо, — говорю я, недоверчиво сузив глаза. Она ведет себя странно. И не из тех странностей, когда мы снимаем штаны и танцуем под I'm a Barbie Girl в три часа ночи, попивая вино из коробок.

Такое случалось лишь однажды, но мы обе проснулись на следующее утро с сожалением.

Она глубоко вдыхает, и у меня возникает искушение сказать ей, что мы пользуемся одним и тем же кислородом — она не найдет в нем частиц, которые дадут ей сверхспособности и сделают ее храброй. Я бы знала, потому что мне хочется убежать и спрятаться от того, что она собирается сказать.

Она поднимает конверт и выкладывает еще два листа бумаги. Бросив последний взгляд в мою сторону, она кладет документы, и мы оба перечитываем их.

В одном говорится о совпадении, а в другом — об отсутствии совпадений.

— На что я смотрю?

— Почерк в записке с признанием совпадает с почерком вашей бабушки, — говорит она так быстро, что я не сразу понимаю, что она сказала.

— Что?

Это все, что я в состоянии произнести. Она стонет и наливает еще одну рюмку.

— Это за записку с признанием и образец почерка твоей бабушки и Джона.

— Хорошо, подожди, — говорю я, разводя руками. — У тебя были подозрения, что моя бабушка могла скрыть убийство?

Ее губы сжались в жесткую линию.

— Да.

Я качаю головой, не находя слов.

— Почему?

Она вскидывает руки вверх.

— Потому что это должен был быть кто-то, кто жил в этом доме, Адди. Это был либо Джон, либо твоя бабушка. А твоя бабушка была привязана к чердаку, не так ли?

— Откуда у тебя вообще взялись вещи с их почерком?

— Ты отложила в сторону несколько старых документов, на которых она писала. Я сделала фотографии. С Джоном было немного сложнее, но мне удалось раздобыть завещание, на котором он писал.

— Почему ты просто не сказала мне, что делаешь это?

Она вздыхает.

— Потому что я знала, что у тебя будет плохая реакция на это. Я хотела быть уверенной в своих подозрениях, прежде чем испортить тебе день.

Выдохнув, я киваю.

— Ты права, — соглашаюсь я. — В этом есть смысл. — Это звучит так, будто я пытаюсь убедить себя. Наверное, потому что так и есть.

Она молчит, давая мне возможность обдумать тот факт, что моя бабушка помогла скрыть убийство своей матери.

— Она была вынуждена, — говорю я наконец, глядя на признание бабушки, лежащее на острове, записку, которую я нашла на чердаке после того, как увидела то, что, как я думаю, было явлением Джиджи. Я не поднимаю ее, но хорошо помню слова. Быстрые каракули на листке бумаги, содержащие слова молодой девушки, вынужденной скрывать убийство собственной матери.

— Твоей бабушке было сколько, шестнадцать, когда Джиджи убили? Фрэнк явно угрожал ей, и она почувствовала, что у нее нет выбора. Он был детективом, ради Бога, конечно, она бы ему поверила.

Я киваю, хмурясь. Страх, который, должно быть, испытывала бабушка. И тошнотворное чувство от осознания того, что она помогает убийце Джиджи.

Господи.

Я даже не могу представить, что она чувствовала.

— Возможно, поэтому она проводила так много времени там, наверху, поэтому она оставалась в этом доме. Возможно, она наказывала себя. Заставляла себя оставаться в доме с такими ужасными воспоминаниями в качестве наказания за то, что помогла скрыть это, даже если это был не ее выбор. Кто знает, что творилось у нее в голове. Боже, Дайя, она всегда была такой чертовски яркой и счастливой. Но внутри… она, должно быть, чувствовала такие мрачные вещи.

Сочувствие прочерчивает линии вокруг хмурого лица Дайи.

— Она прожила долгую, счастливую жизнь. Я уверена в этом. Особенно потому, что у нее была ты.

Алкоголь начал действовать, создавая приятный гул в моей голове. Это делает откровение немного более терпимым. Но не настолько, чтобы заглушить колющую боль в груди.

У меня сердце разрывается из-за бабушки. Она прожила до девяносто одного года. Семьдесят пять лет она несла этот груз на своих плечах.

Интересно, знал ли дедушка. Он был тихим человеком, который очень любил ее. Мне бы хотелось думать, что он любил ее и нес часть тяжести за нее.

В памяти всплывает воспоминание о том, как около двух лет назад, за год до ее кончины. Бабушка сидит в кресле Джиджи и смотрит в окно на дождь.

Я была в городе, навещала ее, и она выглядела такой грустной.

— Что случилось, бабушка? Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, детка, я в порядке. Я просто устала.

— Почему бы тебе не прилечь и не отдохнуть?

Маленькая, грустная улыбка украсила ее губы.

— Не настолько устала, любовь моя. Но ты права. Я пойду прилягу ненадолго.

На смену этому воспоминанию пришло другое — о том, когда мне было лет двенадцать. Я раскрашивала на кухонном островке, когда задала ей, казалось бы, невинный и случайный вопрос.

— Бабушка, если бы ты выиграла миллион долларов, что бы ты купила?

— Никакие деньги в мире не смогли бы купить мне то, чего я действительно хочу, — ответила бабушка с дразнящей ухмылкой на лице.

— Ну, и чего же ты хочешь?

Ее улыбка спадает, всего на секунду, слишком быстро, чтобы мой двенадцатилетний мозг успел об этом подумать.

— Мира, детка. Все, чего я хочу, это мир.

В ту ночь я легла спать немного пьяной и еще более грустной.

Я скучаю по Зеду.

Он сегодня занят чем-то опасным — какой-то званый ужин. Я знаю, что он там, чтобы спасти маленькую девочку, но все равно какая-то эгоистичная часть меня хочет, чтобы он был здесь.

Инстинкт заставляет меня ненавидеть себя за это. Часть меня до сих пор ненавидит. Я не знаю, сколько времени должно пройти, прежде чем я полностью приму тот факт, что я начала влюбляться в него. Что я принимаю его в свою жизнь.

Как долго он преследовал меня? Три месяца? Совсем недолго. На самом деле, это такой незначительный срок, что мне становится не по себе. Я еще так многого о нем не знаю. Какой у него любимый цвет? Есть ли у него аллергия? Надеюсь, у него есть аллергия на все мои любимые блюда, чтобы мне не пришлось делиться с ним. Или, по крайней мере, я надеюсь, что они ему не понравятся. Больше для меня.

И я надеюсь, что мне не нравится его любимая еда, потому что если понравится, я, наверное, тоже буду есть с его тарелки.

Он, наверное, не будет против. И это смягчает мое сердце до состояния кашицы. Потому что каким-то образом мужчина, которому было бы все равно, если бы я ела его еду, влюбился в меня. Это так чертовски мило.

Я плюхаюсь на кровать и стону. Дайя ушла час назад. Остаток дня мы провели, работая над своими делами. По большей части она оставила меня в покое, пока я размышляла над откровениями. А после ее ухода я продолжала пить, пока не перестала думать об этом.

Завтра я буду жалеть об этом. Я еще не прошла и половины пути к следующей части своей серии, а у меня уже много читателей, которые настаивают на ней. Давление всегда становится сильным, когда между выходами проходит несколько месяцев.

Неважно. Может быть, Зед зайдет и волшебным образом вылечит мое похмелье, ведь он умеет заставлять меня чувствовать то, что физически невозможно. Особенно когда он вскидывает бровь и на его губах появляется злая ухмылка.

Я сжимаю свои бедра, поток возбуждения поднимается между моих бедер. Мое дыхание учащается при одном воспоминании о его взгляде, и я таю. Как такое возможно?

Я стягиваю с себя леггинсы, жжение в животе распространяется, и мне кажется, что я тону в огненной яме. На моей груди уже образовался румянец, и я знаю, что очень скоро он начнет ползти вверх по шее.

Затем я срываю с себя футболку, оставляя только лифчик и трусики. Он белый и шелковистый, и безумная часть меня хочет, чтобы Зед был здесь и увидел его. Он бы, наверное, подумал, что я выгляжу так невинно. Ангел и демон. Запретные, но все равно притягивающиеся друг к другу.

Об этом можно было бы написать книгу… основанную на влечении двух противоположных душ.

Прикусив губу, я провела рукой по нижнему белью, кончик пальца едва заметно коснулся моего клитора. Прикосновение такое легкое, но в то же время электричество пробегает по моим венам. Я закрываю глаза, испуская дрожащий вздох. И я представляю, что Зед стоит передо мной на коленях. Приказывает мне ласкать себя для него. Показать ему, что я делаю, когда его здесь нет.

Мое сердце сильно бьется в груди, как баскетбольный мяч на площадке. Я скольжу пальцами дальше вниз, погружая кончик в скопившуюся лужу влаги. Я смущенно мокрая.

Облизнув губы, я погружаю два пальца внутрь, стон срывается с моих губ, когда мое тело охватывает наслаждение.

Глубокий, бездонный голос Зеда шепчет в моей голове обо всех грязных вещах, которые он прорычал мне на ухо. Все слова, от которых мое сердце замирает в груди.

Мое искупление станет твоим спасением.

Я была уверена, что он станет моим проклятием. Но в этот момент мне кажется, что я попала в рай.

Нирвану.

Как он и говорил, когда его язык погружался глубоко внутрь меня, как сейчас мои пальцы.

Я стону громче, крещендо нарастает, когда перед глазами мелькает образ Зеда, сидящего позади меня в машине, пирующего на мне — нет, пьющего из меня, как умирающий, лишенный воды.

Наслаждение нарастает, когда я провожу пальцами по своему клитору и растираю чувствительный бутон тугими кругами. Моя голова откидывается назад, а позвоночник изгибается. Издавая задыхающиеся стоны, я кружу клитор все быстрее и сильнее, пока почти не догоняю оргазм.

И наконец, я опрокидываюсь на край. Я громко вскрикиваю, выкрикивая имя Зеда, когда оргазм обрушивается на меня быстро и без угрызений совести. Он заканчивается прежде, чем я успеваю восстановить дыхание.

Опустившись на пол, я вздохнула, уголки моих губ нахмурились. Мое тело вялое и бескостное, но грудь — она все еще напряжена. Этот оргазм был лишь временной отсрочкой. И я понимаю, что тяжесть никуда не денется.

Сегодня мне просто… грустно.

Глава 39

Тень

— Вы едите мясо сырым? — спрашиваю я, глубокая нота моего тона разносится по столу. Все затихают.

— Ну, конечно же, нет! — Дэниел смеется над тем, что он, вероятно, считает глупым вопросом.

— Сначала нужно принести жертву. Потом мы пьем кровь и забираем ее…

— Мы не можем сначала позабавиться с ней? — Я прерываю его, мой голос становится глубже от разочарования. — Это половина удовольствия, брат.

Глаза смещаются, глядя друг на друга, ожидая реакции Дэниела на мои требования. Он смотрит на меня, на его лице легкая улыбка. Я поднимаю бровь, ожидая ответа.

Когда я отвечаю, Дэниел смеется, на его лице отражается приятное удивление. Мое лицо серьезно, глаза не отрываются от лица Дэниела.

Он первым разрывает зрительный контакт и смотрит туда, где слуга держит испуганную девочку.

— Приведите ее сюда.

Я откидываюсь в кресле, мои движения вялые и расслабленные. Внутри меня бушует война — поле битвы в моем нутре кровавое и злобное. Я хочу разрушить весь этот дом, разорвать на куски каждого больного человека, находящегося здесь, используя только руки и зубы.

Я покажу им, каково это — быть съеденным чудовищем.

Слуга торопит девочку, последовательно толкая ее вперед из-за того, что она упирается своими маленькими пятками. Она знает, что грядет что-то плохое.

Но она не знает, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не случилось.

Когда девочка доходит до нас, моя рука вырывается, захватывая крошечное запястье девочки в свою ладонь. Ее широко раскрытые глаза смотрят на меня, и то, что я вижу в них, почти разрывает мое сердце. В ее глазах плещется печаль и страх. Это выражение, которое никогда не должно быть на лице ни одного ребенка.

— Как тебя зовут?

Дэн насмехается, но я не обращаю на него внимания.

— С-Сара, — тихо произносит она, голос у нее невнятный. Мне хочется бросить ее себе на грудь и убежать отсюда, но, думаю, мы оба знаем, что это невозможно.

— Сядь ко мне на колени, Сара, — твердо приказываю я.

Неохотно она слушается. Она опускает глаза, когда забирается ко мне на колени, но я не замечаю слез, выступивших на ее глазах перед этим.

Тошнотворное чувство усиливается, когда я помогаю ей подняться, удерживая ее тело у своих коленей одной рукой высоко на ее спине, а другой — на колене. Места, которые не являются сексуальными, но будут восприниматься как доминирующие для других. Я бы предпочел вообще не прикасаться к ней — она воспринимает это как нечто хищное, — но я чувствую себя в безопасности, когда она рядом, когда куча взрослых смотрит на нее так, будто она их следующая еда.

В буквальном смысле.

Я натягиваю на лицо хищную улыбку, наклоняюсь, прижимаюсь губами к ее уху и шепчу так, чтобы слышала только она:

— Со мной ты в безопасности. Молчи.

Дэн внимательно наблюдает за происходящим, в его глазах мелькает недовольство. С его точки зрения, он не смог бы прочитать мои губы. А он не из тех, кто любит, когда секреты раскрывают перед его лицом.

Сара умна. Она не реагирует. Не кивает и не говорит. Она просто продолжает смотреть на свои сцепленные руки, дрожь пробирает ее миниатюрное тело, как будто она находится в центре снежной бури.

Я поднимаю глаза на Дэниела.

— Ожидается ли от меня аудиенция, или я могу наслаждаться ею в другом месте? — спрашиваю я, глядя на девушку с предвкушением.

Он подумает, что я предвкушаю все способы, которыми я собираюсь причинить ей боль, но на самом деле я представляю, как маленькую Сару уносит Руби, а я наставляю его голову на нож.

Рот Дэна искривляется при виде моего лица, его выражение снова становится спокойным.

Я чертовски хороший актер. Иначе я бы никогда не выжил в этой сфере деятельности.

— Мы с удовольствием посмотрим, — плавно говорит Дэн, откинувшись на спинку стула, а одна его рука пробирается под стол. Я не вижу, что он делает со своего места, но мне это и не нужно, чтобы понять, что он сжимает себя.

Я буду наслаждаться, убивая его.

— П-пожалуйста, отвезите меня домой, — плачет Сара, плотина прорывается, слезы льются из-под ресниц и по щекам.

Я вытираю слезы с ее щек, молча хваля ее за то, что она вздрагивает от моего прикосновения, хотя это заставляет меня чувствовать себя так, словно мои внутренности охвачены пожаром в мусорном контейнере.

— Не плачь, милая, — воркую я вслух. Она плачет сильнее, и мое сердце разрывается от ярости.

Дэн облизывает губы с безудержным голодом, тянется к ней, чтобы сделать то, чего я не знаю. Моя рука, обвившая ее шею, вырывается, хватая его за руку с такой силой, что он мгновенно замирает.

— Я не делюсь, — рычу я, давая волю накопившемуся гневу. Дэн отдергивает руки, поднимая их в воздух в знак капитуляции.

— Одержимый, — усмехается он, глядя на гостей. В его глазах мелькает смущение, но оно исчезает прежде, чем успевает улечься. Это может вернуться и укусить меня за задницу — Дэн также не из тех людей, которые хорошо относятся к публичному унижению.

Не то чтобы я действительно беспокоился о реакции. Он все равно скоро умрет.

Пока Дэн окидывает взглядом обеденный стол, я хитро нажимаю кнопку на своих часах, держа руки под столом. К тому времени, как его взгляд возвращается ко мне, мои руки возвращаются в прежнее положение.

— Пожалуйста, продолжай… брат, — добавляет он в конце, произнося это слово с интонацией вызова.

Я оскаливаюсь в дикой ухмылке, ничуть не сдерживаясь. Его глаза разгораются, вероятно, он полагает, что сейчас ему покажут шоу всей жизни.

Прежде чем мы успеваем пошевелиться, нас обоих застает громкий стук во входную дверь. Затем раздается приглушенный, неразборчивый крик. Глаза Дэна смотрят в сторону входа в дом, брови нахмурены в замешательстве.

— Кто, черт возьми, посмел…? — бормочет он себе под нос, пораженный тем, что кто-то почти выломал его входную дверь.

Панический, тихий шепот поднимается в группе, гости оборачиваются друг к другу с испуганными взглядами.

— Дэниел, — кричу я, привлекая его внимание. — Я не хочу больше ждать.

— Конечно, я обязательно потороплюсь, — успокаивает он, выглядя все более взволнованным, так как остальные за столом продолжают выражать свое беспокойство и дискомфорт. Еще один громкий треск застает группу врасплох, а спустя несколько секунд раздается грохот, заставляя гостей вскочить. Некоторые даже поднимаются со своих мест, готовые бежать.

А затем:

— ФБР! НЕМЕДЛЕННО СПУСТИТЕСЬ НА ЗЕМЛЮ!

Остальные гости вскакивают на ноги, в том числе и я. Я осторожно усаживаю Сару рядом с собой, но крепко держу ее за руку, так как в комнате начинается хаос. Гости ужина разбегаются, как муравьи, крики и вопли разносятся по комнате.

Дверь в столовую распахивается, вызывая новые крики. Несколько агентов ФБР врываются в комнату, выкрикивая требования всем спуститься вниз.

— Пойдем, — шепчу я девочке, пытаясь направить ее к двери кухни.

Она борется и кричит, зовя одного из агентов, дремлющий в ней огонь наконец-то разгорается.

Я так чертовски горжусь ею.

Я поднимаю ее и шепчу ей на ухо.

— Эти агенты ФБР со мной. Я собираюсь отвезти тебя домой, но мне нужно, чтобы ты работала со мной.

Как только слово «дом» слетает с моих губ, ее борьба прекращается. Она смотрит на меня, ее карие глаза полны слез.

— Ты можешь лгать, — фыркает она, в ее глазах недоверие. Еще один всплеск гордости охватывает меня, когда я сую руку в карман и достаю фальшивый значок ФБР, незаметно показывая его ей — первая ложь, которую я действительно ей сказал. Она неохотно соглашается, кивая головой. Я бросаюсь к двери кухни, не теряя ни секунды.

В хаосе никто не заметит, как я выскользну. А если и заметят, то это не повредит моему делу с Дэном. Я планирую сказать ему, что именно так и поступил.

В роскошной кухне никого нет. Если кто-то и был здесь раньше, то, вероятно, убежал, услышав о взломе ФБР.

Я выскальзываю через заднюю раздвижную дверь, прохожу через массивное крыльцо и направляюсь к лестнице.

Прохладный воздух — бальзам для моей разгоряченной кожи. Этот костюм сковывает. Я предпочитаю джинсы и толстовку этому дерьму.

— Ты собираешься отвезти меня обратно к маме и папе? — тихо спрашивает Сара. Ее мягкий, приятный голос — почти шок для моей системы.

Адреналин непрерывно течет по моим венам с того момента, как ее принесли в эту комнату. Этот химикат не исчезнет из моего тела, пока она не покинет эту территорию.

— Я отвезу, — мягко обещаю я.

Ее рука поднимается, ее маленький пальчик проводит по одному из шрамов на моем лице.

— Это больно?

— Уже нет, — тихо говорю я, подавляя желание отпрянуть от ее прикосновения. Я не привык, чтобы кто-то прикасался к моим шрамам. Когда Адди прикасалась, это было похоже на огонь, проходящий по мертвой коже. Теперь, с Сарой, мне немного не по себе. Но не невыносимо.

— Плохие парни, которые забрали меня, сделали это с тобой?

— Не те же самые плохие парни, но все равно плохие парни.

Кажется, она обдумывает это, медленно переваривая мои слова. Она моргает на меня и вытирает сопли, текущие из носа.

— Ты знаешь, живы ли мама и папа?

Я чуть не споткнулся о свои ноги, когда она задала этот вопрос.

Учитывая, что я не знал личность девочки заранее, у меня не было возможности изучить ее биографию. Я понятия не имею, кто ее родители и из какого она дома.

— Есть ли причина, по которой ты думаешь, что их не будет? — спрашиваю я. Я добираюсь до места встречи, вне поля зрения камер и передней части дома, где находится Дэн.

Она опускает глаза, длинные ресницы расходятся веером по ее пухлым щекам, все еще влажным от слез.

— Я не знаю, где они, — просто говорит она.

— Когда ты видела их в последний раз?

Она пожимает своими маленькими плечиками и говорит:

— Не знаю.

Я вздыхаю, поддаваясь порыву, и разминаю шею, чтобы снять напряжение. Руби должна скоро прийти, чтобы позаботиться о Саре, пока я заканчиваю дела.

Скоро агенты вытащат Дэна и всех остальных, чтобы доставить в участок по ложному обвинению.

Они изначально ложные агенты, нанятые мной. К счастью, у меня в кармане несколько высокопоставленных агентов ФБР, и только благодаря им эта ночь стала возможной.

Они доставят Дэна в участок по подозрению в контрабанде наркотиков. Они отпустят его к завтрашнему утру, если ничего не найдут.

Дэн будет настаивать на увольнении ответственных агентов ФБР, а поскольку настоящих агентов не было, фальшивых легко отпустят. Фальшивые документы будут поданы, и Дэн будет удовлетворен. Или настолько, насколько вы можете быть довольны, когда ваш званый ужин прерывается тем, что вашу входную дверь выбивают.

— Сколько тебе лет, печенька?

— Пять, — щебечет она.

— Я постараюсь найти твоих маму и папу, хорошо? Если не получится, я позабочусь о том, чтобы ты была в безопасности.

Она кивает своей маленькой головкой, ее карие глаза теперь снова устремлены на меня.

— Тогда ты будешь моим папой?

Черт. Не могу сказать, что меня когда-либо спрашивали об этом раньше. Я заставляю себя улыбнуться. Усыновление не исключено, но это то, что я должен сначала обсудить с Адди. В конце концов, она будет ее мамой.

Прежде чем я успеваю ответить, Руби подкрадывается, чтобы увести Сару в безопасное место. Руби молчит, понимая, насколько тяжела ситуация. Когда она подходит к маленькому ребенку, вцепившемуся в мою руку, она тихо шепчет ей, призывая пойти с ней, чтобы убедиться, что она в безопасности. Сара колеблется.

— Ты можешь ей доверять, — мягко говорю я. Сара смотрит на меня огромными карими глазами, и, черт возьми, я превращаюсь в лужицу мороженого.

— Мы еще увидимся?

Сглотнув, я киваю, не в силах дать словесный ответ. Сара удовлетворена и позволяет Руби увести ее в ночь.

Прежде чем они полностью исчезают за другим домом, Сара поворачивает голову и бросает на меня последний взгляд.

Мне конец.

Как только они завернули за угол, агент ФБР подходит ко мне сзади и грубо хватает меня за руку.

— Думал, что сможешь улизнуть?

Я тихо смеюсь, даже когда он заводит обе мои руки за спину и защелкивает на них наручники.

Грубо говоря, он ведет меня обратно к входу в особняк, где Дэн все еще громко разговаривает с агентами и требует своего адвоката.

— Есть беглец, — кричит агент, приставленный ко мне. Дэн прерывает свою тираду, чтобы посмотреть на нас. Я не могу быть уверен с такого расстояния, но кажется, что лицо Дэна на мгновение затихает от облегчения.

— Он ни к чему не причастен, — говорит Дэн, его лицо снова напрягается от гнева.

— Да, ладно, приятель, — фыркает агент у меня за спиной. Меня удивляет тот факт, что Дэн пытается меня защитить.

— Почему меня вообще арестовали? — рычу я, изображая гнев.

— Вы пытались улизнуть во время рейда ФБР. Это основание для подозрений.

— Мне ужасно жаль, что так получилось, Зак, — вклинился Дэн. — Это не касается тебя.

Я пожимаю плечом, движение неловкое на фоне наручников.

— Хорошо. Этих засранцев уволят к утру, — говорю я с ехидной ухмылкой.

Дэн насмехается и поправляет меня:

— К концу ночи.

— Да какая разница, ублюдки. Садитесь в машину, пока я случайно не размозжил вам голову по дороге.

Я извиваюсь в своих путах.

— Как тебя зовут?

Агент ухмыляется.

— Майкл.

— Что ж, Майкл, надеюсь, ты не против выбить зубы, потому что собираешься их съесть.

Майкл смеется, в его глазах появляется блеск. Дэн начинает снова, когда другой агент ведет его на заднее сиденье полицейской машины. Его разглагольствования прерывает хлопок дверцы.

— Садись в эту чертову машину, Зи. Я голоден, но это не для моих зубов.

Усмехаясь, я подчиняюсь.

Глава 40

Тень

Я не помню, чтобы я когда-нибудь был нуждающимся ребенком. Когда я рос, у меня были прекрасные отношения с родителями. Моя мать была невероятно любящей, а отец поддерживал меня и принимал самое активное участие в моей жизни.

Но я всегда был независимым от природы человеком. Решил делать все сам, без посторонней помощи. И поскольку мои родители осыпали меня любовью и вниманием, я не стремился к этому.

Я больше не могу так говорить.

Рот Адди широко открыт, слюна непрерывно течет из ее рта. Она тихонько похрапывает, и я думаю, что у меня еще не было возможности поддразнить ее за это. Она собирается рассердиться, и я улыбаюсь при одной мысли об этом.

Несмотря на ее растрепанное состояние, мой член невероятно тверд. Ведьма легла в постель в одном лишь белом шелковистом комплекте, и как только я медленно откинул одеяло, я чуть не упал на колени.

Неужели моя маленькая мышка надела это специально для меня?

Протянув руку, я провел пальцем по ее бедру, наслаждаясь тем, как морщится ее кожа. Она двигается, тихонько стонет от того, что ее сон нарушен.

Что она почувствует, проснувшись с моим членом внутри?

Она снова вздрагивает, когда я провожу пальцем по лямке ее трусиков. Обычно она просыпается довольно легко. И несмотря на то, что Адди уступила мне, я не настолько глуп, чтобы полагать, что не возбуждаю ее до сих пор.

Это значит, что она немного выпила.

Ухмыляясь, я снимаю туфли и выскальзываю из удушающего костюма, который был на мне всю ночь.

Когда мы приехали в участок, Дэна отвели в отдельную комнату, а меня отпустили. Я пришел прямо сюда, мое тело напряглось от желания зарыться внутрь моей маленькой мышки.

Полностью обнаженный, я скользнул на кровать рядом с Адди, прижимая ее тело к своему.

Ее глаза трепещут, и я наблюдаю, как она приходит в себя. Когда ее глаза поднимаются к моему лицу, они слегка расширяются.

Я мог бы попытаться трахнуть ее, пока она спит, но решаю повременить с этим, пока Адди не признается в своей любви ко мне и не примет мою. Пока я не смогу трахать ее без борьбы, хотя я думаю, что какая-то часть Адди всегда будет бороться со мной.

Хотя я неоднократно пользовался Адди, по крайней мере, то, что она была в сознании, позволяло мне наблюдать за реакцией ее тела. Это не делает это правильным. Но ее тело всегда плакало по мне.

А если бы оно не плакало, я бы не трогал ее, пока она не плакала.

— Почему ты в моей постели и смотришь на меня как гад? — спросила она, ее голос был сонным.

Я усмехаюсь.

— Я думал, уже выяснилось, что я — гад?

— Установлено, но ты все равно продолжаешь это делать.

— Ты бы хотела, чтобы я остановился? — спрашиваю я, скользя руками по ее заду. Она резко вдыхает, выглядя гораздо более бодрой и внимательной, когда я сжимаю ладонями ее пухлую попку.

— Нет, — тихо признается она. Она выглядит такой крошечной и уязвимой, признаваясь в этом, поэтому я молчу.

Она проводит пальцем по татуировкам на моей груди, ее глаза решительно отводятся от моих.

— Они что-нибудь значат? — пробормотала она, похоже, сосредоточившись на рисунке.

— Нет, — отвечаю я. — Они у меня есть, потому что они мне нравятся. Я предпочитаю хранить все, что имеет значение.

Нахмурившись, она смотрит на меня сквозь длинные ресницы.

— Почему? Я бы подумала, что твое тело — это единственное место, где у тебя есть что-то значимое. Ты носишь его с собой повсюду.

Я поднимаю плечо.

— Мое тело — это просто сосуд, в котором живет моя душа, прикрепленная к оболочке, которую она однажды покинет. И когда этот день наступит, я не буду заботиться о том, чтобы оставить эту оболочку. Я ношу свое тело, потому что должен, а не потому что это мой выбор. Но когда я обладаю чем-то значимым, я выбираю держаться за это. Носить что-то значимое в своей коже не требует усилий, но держать то, что я могу потерять — это требует преданности.

Она снова опускает глаза, кажется, обдумывая мои слова. Я загибаю палец под ее подбородок, желая — нет, не желая — вернуть ее взгляд. Они высасывают кислород из моих легких, а я всегда любил стоять на грани между жизнью и смертью.

Эти красивые карие глаза устремлены на меня, большие и круглые, и все, чего я хочу, это поглотить ее.

— Я всегда буду обладать тобой, маленькая мышка. Так что знай, что вся моя преданность направлена на то, чтобы удержать тебя.

— Почему это всегда звучит как угроза? — спрашивает она вслух, хотя уголки ее губ трогает улыбка.

Я усмехаюсь.

— Потому что так оно и есть.

Я переворачиваюсь на спину, увлекая ее за собой, так что она раскинулась на моей груди.

— Зед, — предупреждает она, но ее слова контрастируют с ее действиями. Она переставляет ноги так, что оказывается на мне, ее центр находится на моем члене. Я чувствую, какая она горячая и влажная через шелк ее нижнего белья.

Стиснув зубы, я сжимаю руки в кулаки, борясь с инстинктом разорвать жалкое подобие трусиков в клочья, чтобы почувствовать, как она готова принять меня в себя.

— Аделайн, — повторяю я.

Ее светло-карие глаза затенены, но я все равно чувствую эффект. Она склонилась надо мной, ее мягкое тело прильнуло к моему. Клянусь, я чувствую, как напряжены ее бедра, когда она сопротивляется желанию прижаться ко мне своей киской.

— Что? — шепчет она, притворяясь невежественной.

— Сядь на мой член. Сейчас же.

Ее дыхание сбивается, и, поскольку ее груди плотно прижаты к моим, я не могу определить, пульсирует ли в моей груди ее сердце или мое.

Внутренняя борьба в ее голове идет громко, и нерешительность излучает ее.

В конце концов, она садится, ее тело рассекает пряди лунного света, проникающего через балконные двери.

И я рухнул.

На ее изгибе тела каскадом лежат тени и свет, два запретных любовника сталкиваются на ее коже и создают чертов шедевр.

Ее красота ослепляет, превращая мое тело в пепел под ее светом.

Она проводит рукой по своему плоскому животу, пока кончики ее пальцев не касаются края нижнего белья.

— Адди, — рычу я сквозь стиснутые зубы. Мои руки скользят вверх по ее бедрам, останавливаясь в месте их соединения с бедрами. Я слабый человек, и у меня не хватает сил отказать ей в желании прикоснуться к ней.

— Да, Зед? — спрашивает она, ее хриплый голос низкий и придыхательный. Мои бедра нетерпеливо дергаются в ответ. Она улыбается, злобно и жестоко.

Наконец, она приподнимается и сдвигает трусики в сторону, обнажая свою киску. Я снова поднимаю бедра, отчаянно желая контакта, но она ускользает от меня, зависая на расстоянии вытянутой руки.

— У тебя есть пять гребаных секунд…

— Шшш, малыш. — Меня так задевает то, что она называет меня «малыш», что моя угроза исчезает, как будто мой голос был призраком, дразнящим уголком глаза.

Ее улыбка расширяется от моего недоверчивого взгляда, но я только в замешательстве, почему она решила, что, назвав меня малышом, успокоит меня.

Теперь все, что я хочу сделать, это перевернуть ее на колени, прижать это милое личико к простыням и трахать ее до тех пор, пока ее голова не вылезет из-под кровати.

Прежде чем я успеваю сделать это, она, наконец, опускает бедра. Я стону от ощущения, что мой член обволакивает липкое тепло, когда она скользит вверх и вниз по моей длине. Моя голова откидывается назад, а руки крепко сжимают ее бедра. На ее коже останутся синяки, и эта мысль только сильнее раззадоривает зверя.

— Черт, Адд…

Я не успеваю даже закончить свою молитву, как кончик моего члена проскальзывает внутрь, и я совершенно не в состоянии сформулировать слова.

Медленно-торжественно она вводит мой член в себя, балансируя своим весом на моем животе. Из ее рта вырываются короткие, задыхающиеся стоны, а я трепещу под ней.

Так чертовски тесно.

— Боже, я слишком полна, — хнычет она, ее собственное тело дрожит, когда она пытается принять меня внутрь.

— Детка, я не смогу контролировать себя долго. Сядь. Сядь.

Засосав нижнюю губу между зубами, она приподнимается в последний раз, прежде чем полностью сесть на мой член.

С ее губ срывается вскрик, ее глаза округляются. Мое тело гудит от эйфории от того, что ее киска так чертовски плотно обхватывает меня.

Чертова нирвана. Ничто не может сравниться с этим.

— Теперь двигайся, — произношу я, и мой контроль ослабевает, когда я поднимаю бедра вверх. Этого достаточно, чтобы послать электрические разряды по моему позвоночнику.

Ее подбородок вздергивается, глаза закатываются, когда она поворачивает бедра.

— О, — стонет она, продолжая двигаться, пока мы оба не впадаем в бред. Она двигается медленно и плавно, скользя вверх-вниз и вращая бедрами так, что я вижу целые созвездия.

Ее глаза прищурены, маленький ротик приоткрыт, когда она получает удовольствие от моего члена. Ощущения невероятные, достаточные, чтобы я кончил, если бы позволил себе это, но мне нужно больше. Она нужна мне быстро и сильно.

— Маленькая мышка, — зову я, мой голос хриплый от потребности. Ее бедра замирают, а глаза открываются. — Беги.

Ее глаза открываются, а дыхание замирает. На мгновение мы оба застываем во времени, а затем она начинает действовать. Я шиплю от ощущения, что выскальзываю из нее, а затем она катапультируется к краю кровати.

Она выбегает из комнаты и устремляется к лестнице. Я следую за ней по пятам, наслаждаясь изумленными криками, которые вырываются из ее горла каждый раз, когда она видит меня так близко.

Я намеренно позволяю ей бежать, мой член еще больше твердеет от погони.

Моя маленькая мышка любит пугаться. И я получаю удовольствие от того, что заставляю ее это делать.

Сбегая по лестнице, она стремится к задней части дома. Я усмехаюсь, когда понимаю, куда именно она направляется.

Я позволяю ей добраться до прихожей, прежде чем схватить ее, наслаждаясь тем, как она впивается ногтями в мою руку.

— Пытаешься пережить любимое воспоминание, шалунья?

Она рычит в ответ, бьет ногами по воздуху. Я почти врываюсь в солярий, красота его теряет для меня смысл, когда я держу в руках самый драгоценный подарок.

Я опускаюсь на колени и кручу ее вокруг себя, смеясь, когда она сопротивляется.

— Чувствуешь знакомое?

— Зед! — возмущенно кричит она, но я не даю ей ни секунды, чтобы сориентироваться. В считанные секунды она оказывается на спине, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Дай мне знать, какие звезды ты предпочитаешь. Те, что над тобой, или те, которые я заставлю тебя увидеть.

А затем я вхожу в ее тесное тепло, не давая ни одному из нас ни секунды на подготовку к этому. Она вскрикивает, ее спина выгибается, а когти заостряются, когда она проводит ими по моим рукам.

— Господи, мать твою… — ее слова обрываются от очередного резкого толчка, стон заменяет ее грешные слова.

Я содрогаюсь, мой контроль полностью нарушен, когда я вхожу в нее, трахая ее так сильно, что я вынужден продолжать тащить ее обратно вниз к себе.

Резкие крики наполняют воздух, и в какой-то момент звук становится таким высоким, что я боюсь, что сломал что-то внутри нее.

Но затем ее киска крепко сжимается, делая почти невозможным движение, прежде чем она кончает на моем члене, ее тело почти конвульсирует от силы.

Мое имя срывается с ее губ, но я не могу остановиться. Звук шлепков нашей кожи и ее беспорядочные слова отражаются от окон, окружающих нас, пока я продолжаю входить в нее.

Ее маленькое горло в моей руке, я сжимаю его, пока она не может больше произнести ни слова. Рука обхватывает мою руку, вычерчивая кровавые полумесяцы на моей коже, пока она борется за кислород. Я с радостью принесу в жертву свое имя на ее языке, если это позволит мне подняться с ней на небеса.

Я обнажаю зубы, сильное наслаждение бежит по моему позвоночнику и нарастает у основания.

Черт, я чувствую взрыв прямо на краю пропасти. Поместье Парсонс всегда будет обречено быть домом, который горит и уносит жизни.

— Дай мне еще, детка, — призываю я, моя вторая рука тянется вниз, пока мой большой палец не обводит ее клитор.

Ее лицо розовеет, приближаясь к красному, когда она падает обратно. Я отпускаю ее горло, головокружительный прилив от недостатка кислорода в сочетании с ее оргазмом заставляет ее полностью оторвать спину от пола. Как одержимая, она цепляется за меня, а на моей коже появляются новые царапины.

Скрежеща зубами, я откидываюсь назад, увлекая за собой ее извивающееся тело, пока не оказываюсь на коленях с ее ногами, плотно обхватившими мою талию.

Она без устали извивается на мне, доводя до оргазма и увлекая меня за собой. Я кончаю с ревом, прижимая ее к своей груди так крепко, что мы оба способны только на мелкие, отрывистые движения, когда вжимаемся друг в друга.

Я теряю себя. Мое имя. Свою личность. Мою душу. Она унеслась в водоворот, который создали наши тела. Как будто ее засосало в червоточину и выкинуло в новую вселенную.

И когда мы спускаемся, окружающие нас звезды вдруг кажутся такими тусклыми и безжизненными по сравнению с теми, что сияют в ее глазах.

— Завтра у меня экстракция. Это то, к чему я готовился уже несколько месяцев, — говорю я, проводя пальцами по ее голой спине. — Это будет довольно опасно. Я просто хочу, чтобы ты знала об этом.

Адди поднимает голову, ее лицо стало гораздо лучше видно теперь, когда мы находимся в комнате с окнами. Я вижу едва заметные намеки на веснушки, покрывающие ее нос и щеки, и мне хочется поцеловать каждую из них.

Мы рухнули после того, как я оттрахал нас обоих до одури, и с тех пор ни у одного из нас не было желания вставать.

— Это из-за ритуалов?

Я киваю и рассказываю ей о ночи, которая у меня была. Она была в курсе этой хреновой вечеринки, и когда я говорю ей, что она прошла успешно, ее лицо смягчается от облегчения.

— Я не могу поверить, что люди действительно это делают. Люди просто пришли и сели за этот стол, как будто собирались съесть гребаный хвост омара?

— Да, — пробормотал я. Я прикусил губу, на моем лице уже формируется дерьмовая ухмылка от того, что я собираюсь ей рассказать. Ее голова снова опускается на мою грудь, когда я говорю: — Маленькая девочка, которую я спас, Сара? Она спросила, буду ли я ее папой.

Голова Адди вскидывается так быстро, что она близка к тому, чтобы сломать ее.

— Осторожно, этот мир будет в беде, если ты умрешь.

У нее перекошен рот.

— Что ты сказал?

Я пожимаю плечами.

— На самом деле, я не успел ничего сказать. Она должна была уйти, чтобы меня могли арестовать. Если бы я этого не сделал, Дэн и Общество могли бы счесть рейд слишком удобным. К счастью, я смог разыграть это на обвинении, которое Дэн получал в прошлом.

Она моргает.

— А ты бы смог? Удочерить ее, я имею в виду?

Я поднимаю руку, аккуратно убирая прядь ее волос с лица и закручивая их за ухо. Она пытается скрыть дрожь, но ее тело слишком тесно прижато к моему, чтобы это удалось.

— Я бы ничего не сделал без твоего согласия. Но да, я бы забрал ее.

Она сглатывает.

— Зачем тебе нужно мое разрешение?

— Ты думаешь, я преследовал тебя только потому, что хотел быстрых острых ощущений? Нет, детка. Мы с тобой навсегда. Это значит, что если я стану папой, то ты станешь мамой.

Ее глаза расширяются, и в их радужной оболочке мелькает что-то похожее на панику. Я загибаю палец под ее подбородок и быстро чмокаю ее в губы.

— Не волнуйся об этом сейчас. Сара в безопасности, и в данный момент нас больше беспокоит ее травма и забота о ее психическом здоровье.

Она кивает, хотя я не пропускаю ее затянувшийся взгляд, прежде чем она снова устроится на моей груди.

Глава 41

Тень

— Ты готов к сегодняшнему вечеру? — спрашивает Джей у меня на ухо.

— Я был готов, — легко отвечаю я, подъезжая к клубу для джентльменов «Спаситель». Общество, выбравшее этот клуб в качестве прикрытия для подземелья, должно быть, обладает извращенным чувством юмора.

Я вынимаю наушник из уха, засовываю его во внутренний карман, а затем иду ко входу.

Снаружи здание похоже на любой другой дорогой стрип-клуб — мраморное черное чудовище, от которого веет деньгами и властью. Охранник, стоящий у дверей, окидывает меня взглядом, а затем, как обычно, спрашивает, как вас зовут, и дает мне проверить вашу задницу. Один раз кашлянул.

В отличие от детектива Фингерса, этот умудряется держать руки в безопасной зоне и пропускает меня без проблем.

По понятным причинам, мне не разрешено иметь при себе огнестрельное оружие. Но это не будет проблемой.

После того как Марк признался, несколько моих людей смогли проникнуть в охрану, нанятую для этого клуба.

Сильные мужчины и женщины, конечно, не стали бы приходить убивать детей, если бы не чувствовали себя защищенными.

Охрана обязана носить огнестрельное оружие, и я знаю, что некоторые из них могут позволить мне одолжить пистолет или два, когда придет время.

Как и в прошлый раз, когда я вхожу в клуб, мне кажется, что я прохожу через портал в ад. Здесь душно, воздух настолько наполнен развратом и болезнью, что это физический груз на моих плечах.

Господи, мать твою.

Я чувствую, что мне нужен чертов противогаз.

Я прохожу прямо в основную зону, массивная планировка представляет собой открытую концепцию. Она тускло освещена и зловеще — идеальное место, чтобы спрятаться в тени и остаться незамеченным.

Полы выложены черным мрамором, и в отличие от убогих стрип-клубов в центре города, эти полы блестят так же ярко, как мои только что начищенные ботинки. Кроваво-красные стены лишены жуткого искусства, но множество жутких существ занимают кабинки и столики вокруг сцены. Женщина качается вокруг шеста, тряся задницей в такт, а на сцену бросают деньги.

Через динамики льется негромкая музыка, но не настолько громкая, чтобы я мог расслышать свои мысли. Откуда-то из коридора доносятся громкие стоны, и я стараюсь пока держаться подальше. Если я вернусь и увижу, что происходит какая-то хрень, я все испорчу.

— На секунду я подумал, что ты не появишься, — говорит голос у меня за спиной.

Я поворачиваюсь и вижу Дэна, который стоит там и смотрит на меня с довольной ухмылкой на лице.

— Мужчина не может наслаждаться стриптизершами после ареста? — Я отвечаю, в моем тоне слышится сухое веселье. Дэн смеется и качает головой, засовывая руки в карманы.

— Я до сих пор не могу поверить, что это произошло. Мне очень жаль. Каждый мужчина на моем участке был уволен в ту ночь, уверяю тебя.

Я оскаливаю зубы.

— Я ожидал меньшего. Какие обвинения они пытались на вас повесить?

— Гребаная контрабанда наркотиков, — ехидничает он, не веря в это дерьмо. — У меня уже несколько месяцев в носу не было ни капли кокса, и это точно был не мой продукт.

Я вздергиваю бровь.

— Что случилось с девочкой?

Его лицо темнеет, и впервые я вижу, как истинная злость отражается во мне. Я знал, что она есть, скрывается под поверхностью. Но впервые Дэн по-настоящему выпустил этого ненавистного демона наружу.

— Я думаю, что один из моих гостей воспользовался хаосом и украл ее для себя.

— Камеры? — Я настаиваю.

Он качает головой и сплевывает.

— Чертовски испорченные. ФБР, должно быть, что-то сделало, чтобы испортить сигнал, когда они пришли. Наверное, потому что у них не было разрешения вышибать мою чертову дверь. Независимо от этого, маленькая девочка пропала, а девяносто тысяч долларов ушли в трубу.

Мое недовольство заметно, когда я говорю:

— Ты не знаешь, кто это был? Я бы хотел поговорить с ними о том, что они меня обворовали.

На его лице появляется ухмылка.

— Как только у меня будет подтверждение, я дам тебе знать. В противном случае, держи зверя в узде. — Он похлопывает меня по груди и направляется к пустой кабинке. — Давай выпьем. Церемония начнется только через несколько часов.

— Веди.

— Итак, моя жена сказала, что собирается уйти, так? Я сказал ей, что в этом мире не существует ни одного чертова дюйма, где бы она могла спрятаться, и я не смог ее найти. — Он заканчивает свое заявление, покачивая головой и удивляясь тому, что его жена даже не пытается найти счастливую жизнь где-то еще.

Где-то, где не едят детей на ужин. И все остальное больное дерьмо, которое они делают с ними в это время.

— Женщины любят убегать, но еще больше они любят, когда их ловят, — пробормотала я.

Он смотрит на меня, злая ухмылка кривит его губы.

— Точно, мужик. Жаль, что за этой сучкой не стоит гнаться. Когда я ее поймаю, она будет жалеть, что не нашла этот дом. Знаешь, как утомительно быть женатым на человеке, который не разделяет твоих вкусов? Я несколько раз пытался инициировать ее, но она отказывается. Ты можешь в это поверить?

Как человек, имеющий хоть каплю порядочности, может ответить на это?

Никак.

Я непринужденно качаю головой, делая глоток виски. У дедушки Адди вкус получше, чем у этих старых прохиндеев.

Взглянув на свои Ролекс, он жестом приглашает меня следовать за ним.

— Пора. Пойдем вниз, — говорит Дэн, проглатывая последний глоток виски и ставя пустой хрустальный бокал на стол. Он поворачивается и смотрит на проходящую мимо стриптизершу, его взгляд задерживается на ее обнаженном заду.

— А когда мы закончим, я собираюсь откусить от этой следующей. Такие инициации всегда поднимают мне настроение.

Виски в моем желудке киснет.

Проглотив то, что я действительно хочу сказать, я жестом велю ему вести. Он шагает в сторону коридора, откуда доносятся стоны. Сжав позвоночник, я следую за ним.

Мы проходим через коридор, изобилующий дверями по обе стороны. Стоны усиливаются, но теперь, когда я ближе, я слышу в них нотки страха и боли. Стоны сопровождаются треском кнута, ударами плоти о плоть и громким ворчанием мужчин.

Черт. Подумай о ребенке, лежащем где-то на каменном алтаре. Я нужен им больше.

В конце коридора — дверь из черного мрамора. Дэн обхватывает кулаком ручку и делает паузу, прежде чем снова посмотреть на меня, его губы кривятся от возбуждения.

— Ты готов?

— Учитывая, что меня дразнили прошлой ночью, я более чем готов.

Дэн злобно ухмыляется, прежде чем открыть дверь. Меня встречает темный коридор, скудно освещенный тусклыми светодиодными светильниками по обе стороны от пола.

Коридор длинный и кажется бесконечным. И кажется, что чем дальше мы идем, тем он становится все более узким. Но это просто мой разум меня обманывает.

В конце коридора есть еще одна мраморная дверь. Я оглядываюсь назад и замечаю, что мы спускаемся по едва заметному уклону, и вижу вдалеке небольшую группу мужчин, идущих по коридору.

Дэн открывает дверь, и нас встречает комната, полная людей. Черный мрамор простирается вглубь комнаты, но стены каменные. По обе стороны — длинные ряды знакомых черных одеяний, которые я видел в последних нескольких видео. Собравшиеся здесь люди разговаривают на низких тонах, надевая огромные мантии.

Мое сердце колотится, почти в неверии, что я наконец-то здесь. Момент, к которому я так долго стремился.

Это сюрреалистично.

— Возьми одну, — приказывает Дэн, его тон серьезен. Не говоря ни слова, я расстегиваю халат и надеваю его. Материал шелковисто-гладкий, но ощущение такое, будто я закутался в шерсть. Несмотря на мой большой рост, материал все равно свисает мимо моих ног и рук.

— Это еще один новичок? — спрашивает гнусавый голос слева от меня. Я поворачиваюсь и вижу, что рядом со мной стоит проныра-мужчина. Он по крайней мере на три фута ниже меня, с редеющими волосами, крючковатым носом и круглыми очками.

— Я, — загадочно отвечаю я. — А вы?

Мужчина нервно улыбается.

— Тоже новичок. Меня зовут Ларри Веренич.

— Зак, — предлагаю я.

Несколько фигур в халатах начинают выходить из комнаты через другую черную дверь прямо вперед.

— Пойдемте, — говорит Дэн, кивая головой в сторону группы.

Когда я подхожу к двери, низкий гул собирается у основания моей шеи, заставляя волосы встать дыбом. Помещение точно такое же, как я видел в видеороликах. Как будто входишь в подземную пещеру, только вместо влаги в воздухе сухость и тяжесть. Темное пространство освещают сотни свечей, выстроившихся вдоль каменных стен. Но маленькое пламя не сравнится с гнетущими тенями.

Мы находимся на округлой платформе, простой черный поручень служит барьером для падения с высоты около сорока футов. В центре комнаты — каменный алтарь, на нем — извивающаяся маленькая девочка. Черные ремни обхватывают ее маленькие запястья и лодыжки, удерживая ее на месте.

Ей не больше шести или семи лет.

Гул становится все громче, и кажется, что он доносится из моей головы. Мои руки сжимаются под тканью, и я только благодарен, что рукава достаточно длинные, чтобы скрыть мою реакцию.

— Слева от тебя лестница, — говорит Дэн, указывая направление. — Иди вперед и встань у алтаря. Одному из вас будет предложен нож, чтобы пустить кровь жертве. Выпей кровь, и ты будешь посвящен в Общество.

Я киваю головой и иду в указанном направлении. Каменная, неровная лестница находится прямо за поворотом, куда уже направляется Ларри.

Я поднимаю капюшон над головой и оглядываюсь по сторонам, пока не замечаю охранников — трое из них на нижнем этаже, где находится алтарь, спрятанные в тени. С моей точки обзора я не могу разглядеть их лица. Но я знаю, что Майкл — один из них.

Двое других мужчин следуют за мной, пока я спускаюсь по ступенькам. Как только моя нога ступает на землю, начинается негромкое пение, нарастающее по мере того, как я приближаюсь к алтарю.

Я смотрю на маленькую девочку на каменной плите, слезы текут по ее грязным щекам. Она всхлипывает, ее маленькие губы искривлены в хмуром выражении, а ее широко раскрытые голубые глаза смотрят на нас в абсолютном ужасе.

Мое сердце сжимается так сильно, что это изнуряет. Усилием воли я заставляю себя стоять на месте.

— Черт, у меня уже встает, — шепчет парень слева от меня. Мои зубы едва не трескаются от того, как сильно я сжимаю челюсть в этот момент. Медленно повернувшись, я вижу парня, которому на вид около двадцати лет, его капюшон опущен. Его карие, бездонные глаза смотрят на меня, и все, что я вижу, это чистое волнение, излучаемое ими.

Он будет первым, кто умрет.

Он достаточно близко, чтобы видеть мое лицо, и я стараюсь сохранить нейтральное выражение. Он ухмыляется, но я никак не реагирую. И хотя его улыбка чуть дрогнула, этот больной ублюдок даже не подозревает, что я только что оказал ему огромную услугу. Потому что если бы я отреагировал, я бы дотянулся до его горла и голыми руками вырвал бы ему дыхательное горло.

— П-п-пожалуйста, я хочу к мамочке, — умоляет маленькая девочка снизу. Ее красные и опухшие глаза полны слез, и она смотрит на меня с ужасом и отчаянием. Ее маленькие губы дрожат, и мне приходится физически сдерживать себя, чтобы не протянуть руку и не взять ее крошечную ладошку в свою.

— Пожалуйста, — плачет она, ее голубые глаза полны слез, несмотря на реки, текущие по ее щекам. — Я хочу пойти домой.

Рыча, я заставляю свой рот оставаться закрытым. Больше всего на свете я хочу успокоить ее. Утешить ее. Пообещать ей, что она снова увидит свою мать. Но я не могу позволить ни одному из этих слов вырваться наружу.

Пока не могу.

Голоса вокруг нас становятся все громче, нарастает, и кажется, что пещера вибрирует от звука. Но он приглушен, как будто я нахожусь под водой. Все, на чем я могу сосредоточиться, — это маленькая девочка, умоляющая меня о помощи.

Я так пристально смотрю на нее, пытаясь передать заверения в своих глазах, что даже не замечаю приближающуюся черную фигуру, пока она не оказывается прямо передо мной, стоя по другую сторону от девочки.

Их лицо скрыто в глубине капюшона, а руки покрывают черные перчатки. Я понятия не имею, мужчина это или женщина, и насколько они значительны.

Они могут быть из Общества.

На самом деле, моя интуиция подсказывает мне, что так оно и есть.

В каждой руке по два кубка, зажатых между пальцами. Фигура протягивает руки, и мы вчетвером берем по одному. Затем фигура протягивает руку за ногу и достает изогнутый черный клинок.

Они не говорят. Они просто держат клинок на ладони и протягивают его прямо, предлагая любому из нас взять его.

Я беру лезвие, уже чувствуя, как парень из студенческого братства рядом со мной готовится выхватить его. Я чувствую его разочарование, предположительно потому, что он хотел быть тем, кто погрузит лезвие в грудь ребенка. И за это я позабочусь о том, чтобы его смерть была медленной. Он не будет удостоен чести получить яремную вену, чтобы истечь кровью в считанные секунды.

Нет, нет. Ему не повезет.

Гул усиливается, пока призрачный шум не отражается от стен пещеры. Я чувствую, как глаза фигуры впиваются в меня. И хотя они тоже не видят моего лица, я отвечаю им взглядом.

Наконец, они поворачиваются и уходят, исчезая в тени.

Мое сердце сильно стучит в груди, заглушая шум вокруг. Я не слышу ничего, кроме колотящегося органа под моей грудной клеткой, пока крик маленькой девочки не пронзает воздух. Я поднял над ней клинок, острие которого висит прямо над ее грудью.

Рукоятка зажата в моей руке. Я высовываю два пальца, на несколько секунд задерживаюсь, чтобы убедиться, что сигнал замечен, и затем засовываю их обратно.

Затем я смотрю вниз на девочку.

— Закрой глаза, — шепчу я. — И не открывай их, пока я тебе не скажу. — Ее губы подрагивают, но она слушает, закрыв глаза от ужаса, который будет происходить вокруг нее.

Крепко сжимая клинок, я поднимаю его и отвожу руку влево. Прямо в горло парня из братства.

Гул затихает, а затем полностью прекращается, раздаются хрипы, когда парень рядом со мной захлебывается своей кровью. Я рывком вытаскиваю лезвие, шум всасывания поглощается его захлебывающимися вздохами.

Он смотрит на меня, глаза расширены от недоверия. А потом он падает, не в силах больше держаться на ногах.

Раздаются выстрелы. Охранник, стоящий позади меня, падает на землю, его мозг разлетается по теням.

Это был спусковой крючок. Вся комната врывается в действие. Панические крики и бегущие тела стремятся к выходу. Я не даю Ларри сделать и шага, прежде чем изогнутое лезвие пронзает его глаз. Очки и все остальное.

Его тело бьется в конвульсиях, а затем рушится, когда я вырываю его из головы, шум присасывания теряется в хаосе.

Я смотрю вниз на парня из братства и вижу, как он делает последний вдох, как жизнь уходит из его глаз. И я улыбаюсь.

Майкл выходит из тени и бежит ко мне. Когда он оказывается достаточно близко, он бросает в меня пистолет. Я ловлю оружие в воздухе и поворачиваюсь лицом в ту сторону, куда скрылась черная фигура.

Срочность наполняет мои вены, я смотрю на маленькую девочку, ее глаза все еще закрыты. Кровь разбрызгана по ее телу, и я ненавижу то, что зло все же смогло коснуться ее.

Сбросив капюшон с лица, я наклоняюсь над девочкой.

— Открой глаза, красавица. Но я хочу, чтобы ты смотрела только на меня, хорошо?

Медленно, она открывает их. Слезы высохли, но ее лицо все еще искажено паникой.

— Мой друг позаботится о тебе. Он позаботится о том, чтобы ты вернулась к своей мамочке, хорошо?

И тут же она снова разражается слезами. Я убираю ее светлые волосы с лица.

— Все в порядке, красавица. Я хочу, чтобы ты смотрела на него и только на него. Закрой их, если нужно. Он даст тебе знать, когда это будет безопасно.

— Хорошо, — шепчет она, ее тоненький голосок надтреснут.

Она кивает, и я осторожно смахиваю слезу с ее лица, прежде чем выпрямить позвоночник.

— Позаботься о девочке, — приказываю я, глядя на Майкла. — Руби должна быть здесь, она позаботится о ней, а потом ты вернешься и поможешь закончить это дерьмо.

Майкл кивает, а я начинаю двигаться к тому месту, где в последний раз видел, как исчезла черная фигура. Если они действительно были частью Общества, то они нужны мне для получения информации.

Из входа, через который я вошел, доносятся крики, за которыми следуют выстрелы. Один из моих людей, должно быть, впустил мою команду.

В пещере царит абсолютная резня, но я не беспокоюсь об этом, полагая, что никто из участников этой церемонии не выйдет живым. Это был очень четкий приказ, который я отдал.

Этот мир будет лучше без них.

Я успеваю пройти всего около десяти футов, прежде чем в пещере раздается взрыв, отправляющий меня в полет. Время замедляется, пока мое тело мчится по воздуху, звук становится невообразимым.

А затем оно снова ускоряется, и мое тело врезается в каменный алтарь. Кислород выбивается из моих легких, когда я ударяюсь спиной об угол алтаря и падаю на землю.

Громкий звон отдается в моей голове, но он не громче шепота, когда боль становится оглушительной.

Секунды, минуты, часы — все, что мне удается, это лежать, когда вокруг меня кружатся смятение и боль.

Застонав, я открываю глаза, щурясь от пыли. Я ни черта не слышу, но когда пыль оседает, части тел, разбросанные повсюду, говорят мне о том, как громко это было.

Тела разбросаны хаотично. Вот мужчина тащится к ступенькам, одна нога полностью отсутствует, а часть перил торчит из бока. Должно быть, он был на верхнем этаже, и его пробило взрывом.

Вместе с ним еще несколько человек, некоторые из них лишены конечностей, другие просто покрыты кровью и серьезно ранены. Они держатся за какую-то часть тела, преодолевая шок от взрыва.

Звон стихает, и до меня доносятся крики.

Я снова стону, заставляя свое тело принять вертикальное положение, пытаясь понять, что, черт возьми, только что произошло.

Голова путается, зрение плывет, боль вспыхивает ярче с каждым движением.

Господи, мать твою. Что, черт возьми, произошло?

Ко мне приближается человек, его высокое, долговязое тело вырисовывается из облаков пыли и окровавленных конечностей. Его рот открыт в крике, и только когда он оказывается почти в футе передо мной, мои глаза осознают, что я вижу.

Это Джей. Какого хрена Джей здесь?

Он должен быть где-то за компьютерным столом.

— Зед, чувак, ты в порядке? — Паника вытравлена в каждой черточке его лица, а его лесные глаза округлились от страха, когда он опустился передо мной на колени, его руки обшаривают мое тело, проверяя наличие травм.

— Что, блядь, случилось? — Моя голова чертовски пульсирует, а спина кажется почти сломанной. — Почему ты здесь?

— Я пришел, как только все понял. Это была подстава. Это последнее видео… они знали, что мы приедем… Я не знаю как, чувак. Но они специально слили это гребаное видео. Это была гребаная подстава.

Я так сосредоточен на рте Джея, медленно пытаясь обработать слова, вылетающие из него, что звук взводимого пистолета и холодное давление металла на мой затылок регистрируются слишком поздно.

— Рад, что ты смог это понять, Джейсон Скотт. Теперь подними руки, иначе эта единственная пуля попадет в обе твои гребаные головы.

Джей смотрит на человека, стоящего позади меня, его глаза становятся невероятно большими.

— Ты?

Глава 42

Манипулятор

— A ты удивлена? — спросила я в трубку, вертя красную розу между пальцами. Я проснулась от того, что Зеда больше нет, а на его месте лежит роза.

Моя мама вздыхает.

— Нет, не удивлена. Это многое объясняет о твоей бабушке и ее странной привязанности к дому.

Свернувшись калачиком на диване, я смотрю новостной канал, чувство гордости наполняет мои вены, когда появляются слова Breaking News и Seventy-Five-Year-Old Cold Case Solved.

Мы с Дайей сообщили о наших находках в полицию сегодня рано утром. Они провели несколько часов, изучая наши улики. И все же, убедившись в подлинности серийного номера и результатов анализа ДНК, они объявили Фрэнка Зайнбурга человеком, хладнокровно убившим Женевьеву Парсонс. Его мотив — безответная любовь.

Дневники пока конфисковали, но я заставила их поклясться, что они их вернут. Полицейский посмотрел на меня как на сумасшедшую, когда я заставила его поклясться мизинцем. Но мне стало легче от того, что я рассталась с дневниками, пусть даже на время.

Репортер новостей на экране рассказывает о том, как правнучка жертвы наткнулась на спрятанные в стене дневники и как это привело к раскрытию ее убийства и того, кто это сделал. Я бросаю взгляд на окно, сквозь стекло которого пробивается множество мигающих огней.

Репортеры новостей стоят возле моего дома. Они хотели снять поместье Парсонс на заднем плане. Что бы это была за жуткая история без старого викторианского дома, нависшего над красивой блондинкой с красной помадой на губах?

— Должно быть, она всю жизнь чувствовала себя виноватой, — тихо говорю я, испытывая всплеск грусти после осознания того, что бабушка помогла скрыть убийство.

Удивительно, но у мамы нет язвительного ответа.

— Думаю, да, Аделайн. Это тяжелый груз, особенно потому, что ей было всего шестнадцать лет, когда это случилось. Вероятно, она была очень травмирована.

Я хмурюсь сильнее.

— Меня удивляет, что она всегда была такой счастливой.

— Иногда самые счастливые люди — самые печальные, — говорит она, цитируя распространенную цитату.

— Тогда какие же несчастные люди в мире?

— Уставшие.

— Звучит жалко.

Она выдыхает сухой смех.

— У меня скоро показ. Я должна идти. Увидимся через пару недель на День благодарения.

— Эй, мам? У меня последний вопрос, — торопливо говорю я, слова вырываются из меня. Что-то беспокоит меня в этом деле, и настоятельная потребность спросить нестерпима.

Она вздыхает, но остается на линии, молча призывая меня продолжать.

— Ты случайно не присылала мне черный конверт с фотографиями и запиской?

Она молчит, и мое сердце колотится в груди.

— Мама? — спрашиваю я.

Она прочищает горло.

— Думаю, мы с твоей бабушкой похожи больше, чем ты думала.

Мои глаза расширяются, когда приходит осознание, бьющее меня прямо в грудь. Она действительно послала мне конверт. Это значит, что она все это время знала об убийстве Джиджи и роли бабушки в этом.

Невероятно, блядь.

— Ты хранила ее тайну, — шепчу я.

— Мне нужно идти, Адди. У меня показ дома через пять минут.

— Хорошо, — бормочу я, но линия уже отключилась.

Невозможно узнать, когда именно мама узнала о том, что бабушка скрывала убийство, — сомневаюсь, что она мне когда-нибудь скажет, — но я полагаю, что это было где-то до моего рождения, учитывая, что у меня нет воспоминаний о том, как эти двое когда-либо ладили.

Мамина горечь и неприязнь к бабушке внезапно обрели смысл.

Бабушка скрыла убийство своей матери, а в ответ ее дочь скрыла свою причастность.

Мой мозг забивается от всей этой информации, и я в полном шоке от того, что моя мама тоже приложила руку к сокрытию убийства Джиджи. Это слишком.

Я поворачиваюсь и смотрю в окно, а мои мысли обращаются к Зеду. Действительно, они так и не уехали. Он весь день сидит в глубине моего мозга, давя на мои плечи.

В безопасности ли он? Жив ли?

Когда я начала беспокоиться о его безопасности?

Мне нужно проверить свою голову. Но я никогда не сделаю этого. Окольными путями я начинаю принимать свою новую реальность.

Я влюбляюсь в своего преследователя. Тень, которая преследует меня по ночам. Человека, который преследует меня и полностью разрушает весь мой мир.

И мне придется смириться не только с этим, но и с тем, что теперь моя жизнь будет поглощена беспокойством. Он опасен, но ситуации, в которые он попадает, не менее страшны. Однажды он может уйти и никогда не вернуться домой.

Как мне справиться с этим?

Встав, я направилась на кухню, чтобы приготовить себе смешанный напиток. Я включаю свет, но тут же замираю.

На столе лежит красная роза с обрезанными шипами. Я не могу понять, почему на глаза наворачиваются слезы. Может быть, потому что теперь, когда мне небезразличен этот тупой придурок, я не знаю, в последний ли раз я получаю розу или нет.

Фыркнув, я подхожу к розе и беру ее, вертя стебель в пальцах.

— Черт побери, Зед, — бормочу я вслух. — Я никогда не прощу тебя, если ты умрешь.

Громкое жужжание моего телефона пробуждает меня от мертвого сна. Слюна стекает по щеке, и я рассеянно смахиваю ее одной рукой, а другой хватаю телефон.

Яркий свет вызывает немедленную головную боль, когда я прищуриваюсь на экран. Сейчас только одиннадцать часов вечера. Я не могла проспать больше часа.

Мой телефон снова пикает, оповещая меня о текстовом сообщении. Открыв приложение, я вижу, что Дайя написала мне несколько сообщений.

Дайя: Ты не спишь?

Дайя: Я сейчас очень расстроена, и мне нужен друг.

Дайя: Ты не могла бы приехать?

Дайя: Я была бы очень признательна.

Я хмурюсь, одновременно смущенная и обеспокоенная. Мы не разговаривали с тех пор, как расстались, после того как полиция собрала все наши улики. Ей пришлось пойти на день рождения племянницы, и с тех пор я с ней не разговаривала.

Нажав кнопку вызова, я подношу телефон к уху и сажусь. Телефон звонит, прежде чем появляется автоматическое сообщение.

Мое сердце начинает колотиться, когда я перекидываю ноги через кровать и направляюсь к комоду, роясь в ящиках, пока не нахожу треники и толстовку.

Я звоню на телефон Дайи еще два раза, и к тому времени, когда включается автоматическое сообщение, я уже в панике.

Схватив ключи у входной двери, я спешу выйти из дома и сесть в машину. На улице идет дождь, и он слегка бьет по стеклам, пока я мчусь по длинной подъездной дорожке к дому Дайи.

Во время поездки я еще несколько раз звоню ей на телефон. Но она никогда не отвечает.

Когда до дома остается несколько миль, я замечаю свет фар позади себя. Взглянув в зеркало заднего вида, я прибавляю газу, в груди замирает чувство.

Что-то здесь не так.

Дайя никогда бы не написала мне сообщение с просьбой приехать, а потом проигнорировала меня.

А машина позади меня становится опасно близко, почти исчезая за задней частью моего автомобиля.

— Что за…

Я резко дергаюсь вперед, моя голова едва не ударяется о руль. Испуганный крик вырвался наружу, когда моя машина начала вращаться.

Я восстанавливаю контроль над машиной, нажимаю на газ посильнее и пытаюсь освободить пространство между нами. Я нащупываю свой телефон, но понимаю, что он лежит на полу пассажирского сиденья.

Должно быть, он вылетел у меня из рук, когда фургон врезался в меня.

Черт. Черт. Черт.

Кто, черт возьми, преследует меня? Это может быть Макс, наконец-то отомстивший за убийство, к которому я не имею никакого отношения. Или это могут быть люди, которых Марк натравил на меня. Наконец-то приехали за мной.

Рев их двигателя — мое единственное предупреждение. На этот раз я готова к удару, несмотря на то, что от его силы у меня все еще перехватывает дыхание.

Прежде чем я успеваю восстановить контроль над машиной, они снова врезаются в меня. Мой автомобиль мотает из стороны в сторону, пока я борюсь за управление. В моей груди бурлит адреналин и паника, а в животе зарождается ужас. У меня такое чувство, что я не смогу выбраться из этой ситуации.

Моя педаль газа не может опускаться дальше, и чем выше скорость, тем больше я теряю контроль.

Достаточно еще одного удара, чтобы я вылетела с обочины в кювет. Мой мир кружится, когда бампер моей машины ударяется о канаву под углом, после чего машина переворачивается, дважды переворачивается на себя, а затем резко приземляется на крышу.

Удар становится оглушительным, так как окна взрываются. Осколки стекла летят на меня со всех сторон, рассекая мою кожу в клочья.

Когда все утихает, я понимаю, что все еще кричу.

Я резко вдыхаю, звук почти животный, так как паника берет верх. Я лежу вверх ногами, все еще пристегнутая к сиденью. Ремень безопасности больно впивается мне в грудь, еще больше сдавливая и без того тугие легкие.

— Ты ударил ее слишком сильно, — раздается голос откуда-то снаружи моей машины. — Черт, проверь, не умирает ли она, чертов идиот.

Как только голос проникает в сознание, так же усиливается боль.

Я зажмуриваю глаза, мое тело пульсирует от резкой агонии. Я стону, когда ощущения усиливаются, пока я не могу думать дальше своего сломанного тела.

В моем окне появляется голова. Я встречаюсь взглядом с человеком со смуглой кожей и бездонными черными глазами.

— Она жива, — сообщает он, и улыбка облегчения кривит одну сторону его губ.

— Вытащите ее, — резко требует голос в ответ.

— Что тебе от меня нужно? — простонала я, слабо отмахиваясь от его рук, которые возились с пряжкой моего ремня безопасности. Он не отвечает, поэтому я продолжаю спрашивать.

— Заткнись на хрен, пока я тебя не вырубил! — рычит он. Щелчок ремня безопасности — мое единственное предупреждение, прежде чем мое тело падает вниз головой. Я кричу, боль пронзает шею и плечи.

Мужчина хватает меня за руку и вытаскивает мое тело из окна со стороны водителя, волоча его по стеклу и острому металлу.

— Прекратите, — стону я, всхлипывая, когда он наконец вытаскивает меня. — Зачем ты это делаешь?

Задыхаясь, мужчина наклоняется надо мной и осматривает меня.

— Когда ты очнешься, ты будешь стоить сущие копейки, — говорит он с кривой ухмылкой на лице.

— Просто посади ее в фургон, Рио. Макс будет злиться за, что мы испоганили его фургон, так что хватит валять дурака. Полиция скоро будет здесь.

Еще одна вспышка ухмылки.

— Пора спать, принцесса.

А потом темнота.

КОНЕЦ

© Группа https://t.me/dreambooks1, перевод

Content

Х. Д. Карлтон
Преследуя Аделайн

Плейлист

Предупреждение о триггере

Пролог

Глава 1 Манипулятор

Глава 2 Тень

Глава 3 Манипулятор

Глава 4 Манипулятор

Глава 5 Манипулятор

Глава 6 Тень

Глава 7 Манипулятор

Глава 8 Манипулятор

Глава 9 Тень

Глава 10 Манипулятор

Глава 11 Манипулятор

Глава 12 Тень

Глава 13 Манипулятор

Глава 14 Манипулятор

Глава 15 Манипулятор

Глава 16 Манипулятор

Глава 17 Тень

Глава 18 Манипулятор

Глава 19 Тень

Глава 20 Тень

Глава 21 Манипулятор

Глава 22 Тень

Глава 23 Манипулятор

Глава 24 Манипулятор

Глава 25 Тень

Глава 26 Манипулятор

Глава 27 Манипулятор

Глава 28 Тень

Глава 29 Манипулятор

Глава 30 Манипулятор

Глава 31 Тень

Глава 32 Тень

Глава 33 Манипулятор

Глава 34 Манипулятор

Глава 35 Тень

Глава 36 Манипулятор

Глава 37 Тень

Глава 38 Манипулятор

Глава 39 Тень

Глава 40 Тень

Глава 41 Тень

Глава 42 Манипулятор