ВАЛЕРИАН БАТАЛОВ

Шапка-сосна

ПОВЕСТЬ

Перевел с коми-пермяцкого Владимир Муравьев

КОСТИК

По самой середине пыльной, вьющейся среди пожелтевших хлебов дороге, что вела из районного центра села Черемкова в деревню Шумково, шла девушка. В одной руке она несла чемодан, в другой снятые с ног туфли. Она шла неторопливо, посматривая по сторонам и улыбаясь своим мыслям.

Девушка думала о том, что еще совсем недавно она бегала через это поле по этой дороге в школу. За полем, вдоль заросшей зеленым ивняком Иньвы, раскинулись заливные луга. Она не один раз ходила туда косить и грести сено.

Направо, на возвышенности, темнеет лес. Там, на шутьмах — в молодом лесу, поднявшемся на заброшенных пашнях, — летом бывает видимо-невидимо земляники, малины, грибов. Когда шумковцы жнут на лесном поле, которое издавна называют Широкой поляной, то обычно приносят домой целые бураки малины и полные пестери грибов.

Возле Широкой поляны водится много зайцев и разной дичи — глухарей, тетеревов, рябчиков. Бывает, берешь ягоду или ищешь грибы, вдруг из-под куста — фыр-р-р — взлетит тетерев или глухарь. Птице и зайцам там живется привольно, есть чем полакомиться. Кругом лес, а посреди леса ржаное поле гектаров на двадцать.

Погруженная в свои мысли, девушка не заметила, как ее нагнала подвода. Услышав за спиной скрип телеги и дыхание лошади, она испуганно отскочила с дороги на обочину.

Старик отпустил вожжи. Самодур, встрепенувшись, побежал рысцой.

С полкилометра ехали молча. Затем старик, кашлянув, заговорил, не глядя на девушку:

— Всякий раз, как еду, кого-нибудь да подвезу. Не могу мимо проехать, когда человек пешком топает. Частенько попадаются и такие, как ты, из города, с чемоданчиком. Специалисты. Иной из них год-два поработает, а кто, глядишь, через неделю уже обратно катит: климат, говорит, здесь не по мне. Вот весной вез я одного парня. Крепкий, статный на вид. Языком работать куда как горазд! Пожил он в колхозе два месяца, потом собрал свой чемоданчик и в один прекрасный день — фью — обратно подался в город.

Девушка промолчала. Старик, подождав немного, повернулся к ней:

— А ты далеко путь держишь?

— В Шумково.

— Приезжая али тамошняя будешь?

— Шумковская, дедушка Ефим. Алексея Филипповича дочка.

— Алексея Филипповича? Варька? Смотри-ка, и не признал! Ведь недавно сопливой девчонкой была, а теперь, глянь, какая невеста! А я с весны почту вожу. Из Перми, что ли, едешь?

— Из Перми. Институт кончила, теперь работать в Шумковской школе буду.

— Слыхал, слыхал, что учишься. Отцу-матери письма от тебя приносил. Тятька-то твой похвалялся: на учительшу дочка учится, четырнадцать лет грамоту в голову набирает. Умная да толковая, говорит, она у меня.

Варя улыбнулась краешками губ.

У Горбатого лесочка дорога разветвлялась. Старик остановил лошадь, и Варя спрыгнула с телеги.

— Спасибо, дедушка Ефим.

— С богом, с богом, да поторапливайся: видишь, небо затягивает. Не зря парило целый день, дождь будет. Большой дождь.

Варя осталась на дороге одна. Теперь до дому ей было недалеко, лесочком не больше километра.

Когда Варя была маленькой, этот лесок казался ей большим, дремучим лесом. Она даже побаивалась ходить здесь одна.

С запада быстро надвигалась большая черная туча. Она уже заслонила низкое вечернее солнце и с каждой минутой все больше и больше затягивала чистое голубое небо. Стало темнеть.

Где-то за Желтым болотом сверкнула молния, и глухо зарокотал гром. Поднялся ветер. Варя прибавила шагу.

Лесок кончился, и тут же стали видны крыши Шумкова. На краю деревни у дороги росла высокая сосна. Шумковские избы по сравнению с ней казались маленькими, низкими. Эту сосну местные жители называли Шапка-сосна. Она и вправду издали напоминала косматую шапку, и видать ее было даже из Черемкова, за десять километров.

С незапамятных времен стоит Шапка-сосна здесь у околицы. Варина мать говорила, что эта сосна «божье дерево», поэтому она такая высокая, толстая и выросла одна-одинешенька посреди чистого поля. Шумковцы берегли сосну, никто не смел ее ни топором тронуть, ни сука обломать.

Варя прошла большие полевые ворота и увидела под сосной толпу деревенских баб. Они размахивали руками, толкались, громко кричали. До Вари доносились отдельные выкрики:

— Не уйдешь! Запомнишь шумковских!

— Будешь знать, как воровать!

— Ну, потише, потише!

Над бабами, хлопая крыльями и истошно кудахча, взлетела черная курица и свалилась кому-то на голову.

— Что я говорила, моя курица! — несся громкий торжествующий крик. — Она ее под юбку сунула. Смотрите все, моя курица!

Бабы зашумели с новой силой.

— Куда ты меня тычешь? Ты поосторожнее! — кричала какая-то женщина, расталкивая подруг.

Варя поставила чемоданчик на землю и побежала к бабам.

В это время из деревни показался верховой. Бросив взгляд на толпу возле сосны, он хлестнул лошадь нагайкой и подскакал к толпе.

— Что здесь делается? — громко крикнул он.

Никто на него не обратил внимания.

— А ну перестань драться! А ну разойдись! Что я вам говорю! — Верховой вертелся вокруг толпы, тряс плеткой, но бабы за собственным криком его не слышали. Наконец он наклонился с седла, ткнул черенком в чью-то спину.

— Ой, батеньки! Степаныч приехал! Спасайся, бабы, председатель!

Женщины бросились врассыпную.

Когда все разбежались, Варя увидела, как с земли поднялась молодая растрепанная цыганка. Цыгане не жили в этих краях, какими судьбами занесло сюда эту молодуху, Варя не знала. Она даже не успела разглядеть ее. Цыганка через плечо испуганно оглянулась на Варю и верхового и, пригнувшись, быстро скользнула между жердями ограды в рожь.

Всадник — а это был председатель сельсовета Николай Степанович Логинов — слез с лошади и подошел к Варе.

— Вот дуры бабы, — сказал он и покачал головой. — Да разве ж можно так. Уж ладно между собой скандалите, а тут — человек-то прохожий. Гость наш. За что так ее?

— Не знаю, — ответила Варя и тут заметила на месте драки что-то завернутое в мятую тряпку.

Вдруг сверток шевельнулся, и оттуда послышался тихий плач ребенка. Варя подняла сверток, развернула цветастую тряпку и увидела смуглого черноглазого мальчика.

Председатель наклонился над ним:

— Оставила…

Сверкнула ослепительная молния. На секунду стало светло, как будто зажглась огромная электрическая лампа. Когда молния потухла, стало еще темнее. Варе в лицо ударили первые крупные дождевые капли. Она завернула ребенка и прижала к груди, чтобы укрыть от дождя.

А дождь расходился. Варя чувствовала, как по лицу, за воротник бегут струйки воды.

— Что же с ребенком-то делать? — проговорил председатель. — Вернется небось цыганка за ним… Мать ведь…

— Я пока его к себе возьму, — сказала Варя. — Не оставишь же под дождем…

Одной рукой прижимая ребенка, в другой держа чемодан, Варя пошла к дому.

Две старухи, спрятавшиеся в сенях крайней избы, осторожно поглядывали через щелку на улицу. Это были хозяйка избы — одинокая вдова, деревенская знахарка Даньчиха и Варина мать — Олешиха. По-настоящему-то Даньчиху звали Дарья Евдокимовна, а Олешиху — Пелагея Ивановна, по-деревенски просто Паладь.

Но в деревне мало кто помнил их настоящие имена, и звали их, как повелось в давние времена, по именам мужей: Даньчиха — жена Данилы, Олешиха — жена Алексея.

— Сама ведь я завела в дом цыганку, — задыхаясь, шептала Даньчиха. — Погадать просила, сколько еще годов проживу. Погадала она, пошла, а во дворе — хвать курицу — и под юбку. Я в окно это увидела, бегом за ней. Тут и бабы набежали.

— Вот окаянная, — покачала головой Олешиха. — Ей, как доброму человеку, и сметанки, и яичек, а она воровать…

— Ну уж и попало ей за эту курицу, — продолжала Даньчиха. — Ежали бы не Степаныч…

Загремел гром, как будто над самой крышей. Олешиха вздрогнула и перекрестилась:

— Господи помилуй! Оборони, мать-богородица! Как гремит! Еще ударит в кого…

— Смотри, смотри, Паладь, — перебила ее Даньчиха. — Председатель слез с лошади, а прохожая девка подняла что-то с земли… Идут… Разговаривают о чем-то… Девка-то с чемоданом — русская. Начальник, поди, какой. Глянь-ка, кажись, к вам сворачивает! Так и есть, к вам.

Олешиха подскочила, с размаху хлопнула себя по бедрам и побежала к двери.

— О господи! Так это наша Варвара!

Осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрых ступеньках, Варя поднялась на крыльцо, опустила чемодан и свободной рукой открыла дверь. Отец у порога чинил хомут.

— Здравствуй, тятя!

Алексей Филиппович поднял голову, встал с лавки:

— Варюша, никак? Здравствуй, здравствуй, Варюша! Что же ты в такую непогоду, с вещами да пешком? Позвонила бы или телеграмму отбила. На лошади бы тебя встретили.

— Откуда ж было знать, что дождь пойдет? — улыбнулась Варя.

Отец взял из рук дочери чемодан, поставил на западню. Ребенок в тряпке тихо пискнул. Алексей Филиппович испуганно попятился и, кивнув на грязный сверток, тихо спросил:

— А это, Варюша… твой?

Варя ничего не успела ответить, как в избу вбежала Олешиха и, едва переступив порог, бросилась к дочери:

— Приехала, милая! А зачем же ты этого подобрала? На что он тебе?

— Под дождем ведь не оставишь, — возразила Варя.

Олешиха щелкнула выключателем, под потолком засветилась электрическая лампочка. В правом углу над столом тусклым закопченным золотом блеснули повешенные в три ряда иконы.

— Прости, господи, — перекрестилась Олешиха, глядя на иконы, и повернулась к дочери: — Куда же теперь его? В грех ты нас вводишь…

Варя стояла посреди избы, на пол с нее капала вода.

— Да переоденься скорее, — сказал отец. — Замерзла небось. Захвораешь еще.

— Мама, дай чего-нибудь ребенка перепеленать, — попросила Варя.

Олешиха нехотя полезла на полати, долго рылась там, наконец сбросила рваную отцову рубашку. Варя развернула ребенка, вытерла мокрый животик и мокрые ножки, запеленала его в сухое. Но мальчик продолжал плакать. Варя взяла его на руки и, прижимая к груди, стала качать, потихоньку напевая: аа-а-а, ээ-э-э… Мальчик плакал все громче.

— Мама, у нас есть кипяченое молоко? — повернулась Варя к матери.

Олешиха подошла к печке, гремя, отодвинула заслонку и достала горшок.

— Говорю, в грех только вводишь, — бормотала она. — Кому он, цыганенок, нужен? Куда ты его теперь денешь? Вот еще свалилась забота на мою голову… — Оставив горшок на шестке, Олешиха, шаркая ногами, вышла в клеть.

— Откуда он у тебя? — спросил Алексей Филиппович, показывая глазами на ребенка. — Чей?

— Возле Шапки-сосны наши женщины цыганку за что-то били. Цыганка убежала, а ребенок остался под сосной. Тут дождь начался, цыганка не возвращалась, ну я и взяла его. Придет, отдам. А пока пусть у нас побудет.

— Конечно, живой человек, не бросишь, — согласился отец и взял ребенка на руки.

Олешиха вернулась из клети, неся в руке рог от молодого бычка, замотанный с тонкого конца тряпкой.

— Ты сама из него когда-то сосала, — сказала она Варе.

Олешиха вымыла рог в горячей воде, налила в него молока и сунула младенцу в ротик.

Мальчик перестал плакать и зачмокал губами.

— Я-то цыганку пальцем не тронула, — сказала Олешиха. — На мне греха нет…

Варя легла спать в горнице на кровати. Ребенка она положила рядом с собой. Давно уже потушили свет, но Варя никак не могла заснуть.

В избе было тихо. Только ходики монотонно и торопливо приговаривали: «тик-так, тик-так». За окном слышалось тихое журчание стекающей с крыши воды. Изредка из хлева доносилось глухое позвякивание колокольчика и вздохи Буренки.

«Придет или не придет цыганка за ребенком? — думала Варя. — Должна бы прийти…»

Олешихе тоже не спалось. Она ворочалась на полатях и с тревогой размышляла: «А вдруг не вернется цыганка в деревню? И ребенка оставит… Может, и ребенок-то вовсе не ее, а украденный… Вот еще забота!»

— Варя, ты спишь? — шепотом спросила Олешиха. — Что, мама? — так же тихо отозвалась Варя. — Нет, еще не сплю.

— Дома, говоришь, учить-то будешь?

— Дома, в Шумкове.

— Вот и хорошо. Каждый день тебя ждала, слава богу, теперь дождалась. Как-никак вместе веселей будет.

Олешиха замолчала. Мальчик под боком у Вари пошевелился, Варя прижала его к себе, и он затих. Вскоре заснула и она.

Дождь лил всю ночь, то стихая, то усиливаясь. Но под утро он перестал, и к восходу солнца на небе не осталось ни одной тучки. Утро снова предвещало ясный и теплый день.

Над лугами и полями, над огородами и дорогой поднимался густой, как дым, туман. Земля, обильно смоченная за ночь, отдавала лишнюю влагу. Намокшие избы были черны и, казалось, стали ниже, точно их прибило ночным дождем. Мокрые крыши, как и земля, дымились.

Хотя с утра нельзя было работать на поле, в деревне люди встали, как всегда, с солнцем. Закурились дымки над трубами. Женщины, скользя, шли по тропинке на Иньву по воду. Из кузницы, что стояла на краю деревни, доносились удары молота.

Варя приподнялась на локте, поправила одеяльце на спящем ребенке, посмотрела вокруг. В доме все было так же, как и год, и два назад. Веселые лучи утреннего солнца заглядывали в окно, прыгали зайчиками на побеленной печке. В углу возле печки стояли почерневшие ухваты, сковородник, железная кочерга. На перегородке, под потолком, лежала хлебная лопата. На шестке стоял большой чугун. В нем мать греет воду — поить скотину, мыть пол, стирать. Ручка заслонки обмотана берестой. От жары береста покорежилась и покраснела. За печкой висит умывальник. На перегородке наклеен плакат «Как разводить пчел». Его в свой прошлый приезд Варя привезла отцу из Перми, — у Алексея Филипповича в огороде стоит несколько пчелиных колод, — а мать повесила его на стену вместо картины.

Вдруг Варя заметила старую люльку, которая висела посреди горницы на длинном, свежеоструганном березовом шесте, другой конец которого был просунут в кольцо железного крюка, ввернутого в потолок.

«Отец повесил», — благодарно подумала Варя.

Она встала с постели, накинула халатик, распеленала ребенка.

Мальчик открыл черные глазки и быстро-быстро засучил пухлыми смуглыми ножками. Варя пальцами пощекотала голый животик. Мальчик, пуская пузыри, широко улыбнулся беззубым ртом. Варя подхватила его и подняла над головой.

— Да какие мы хорошие! Да какие мы черноглазые! — приговаривала она.

Мальчик серьезно и внимательно смотрел на нее сверху.

— Ну, почему ты молчишь? Как же тебя зовут? Саша? Боря? Может быть, Ваня или Игорек? Нет, наверное. У цыган небось свои какие-нибудь имена. Но как же мне тебя звать? Павлик? Юрик? Может быть, Костик?

При последних словах ребенок опять улыбнулся.

— Костик! Костик! — обрадовалась Варя. — Будешь Костик!

В это время в избу вошел отец.

— Тятя, зачем ты люльку повесил? Не сегодня завтра за Костиком, мать вернется. Я его пока Костиком назвала.

Алексей Филиппович положил на дно люльки чисто оструганную дощечку, которую принес с собой.

— Еще неизвестно, когда за твоим Костиком мать придет, — возразил он. — Не будешь же ты его все время на руках носить, руки оторвутся! А когда мать заберет его, люльку вынести недолго. Ну, ладно, я пошел…

С печки, кряхтя, слезла Олешиха. Словно не замечая люльки, она прошлепала босыми ногами к столу, перекрестилась на икону. Все так же молча она подошла к печи, нащепала лучины и, наконец, не выдержала. Бросив на дочь косой взгляд, проговорила:

— Люльку успела повесить? Твоя затея? Ты отцу велела?

Варя подошла к матери, положила руку ей на плечо:

— Не сердись, мама. Не могла же я оставить ребенка под дождем. Да ты и сама не бросила бы его…

— Ладно, — оборвала ее мать. — Молода еще меня учить. Сходи-ка лучше за водой.

Варя с готовностью схватила ведра.

— Ты пока присмотри за Костиком, — попросила она и, выходя, слышала, как мать буркнула то ли «сейчас!», то ли «как раз!»

Все утро Олешиха молча пряла шерсть, искоса поглядывая на дочь.

Варя принесла воды, подмела пол, покормила Костика, нянчилась с ним и тоже молчала.

Только в обед, забалтывая пойло для скотины, мать, не глядя на Варю, заговорила:

— Вот ты небось думаешь, что я злая. Обижаешься: на мать.

— Не обижаюсь я… — нехотя отозвалась Варя.

— Послушай меня, дочка, — ласково продолжала мать. — Я больше тебя жила на свете, лучше знаю жизнь. Ведь ты еще молодая, тебе замуж выходить. Подумала бы о том, кому ты будешь нужна с чужим ребенком. Вдруг цыганка не вернется?

Варя молчала. Олешиха вылила в ведро горячую воду из чугуна, выпрямилась и, вытирая руки о фартук, заговорила уже сердито:

— Позору не оберешься. Пойдут разговоры: мол, у Олешихи одна дочь, и та в девках сидит, цыганенка нянчит!

— Перестань, мама! — с досадой сказала Варя.

— Нечего мать обрывать! Больно гордая стала. А бог-то гордых не любит, ох, не любит. Накажет он тебя, помяни мое слово!

Варя накинула на плечи платок, вышла из дому. Немного постояла в огороде, глядя на Иньву, и решила сходить в магазин, купить ситцу и фланели Костику на пеленки.

Выходя из магазина, Варя встретила Николая Степановича.

— Здравствуй, Алексеевна, здравствуй, — председатель крепко пожал Варину руку и долго тряс ее в своих ладонях. — А ну, покажись, какая стала! Целый год не виделись. Вчера я тебя и не рассмотрел как следует.

Он оглядел Варю добрым взглядом:

— Невеста да и только!

Варя застенчиво улыбнулась.

Она помнила Николая Степановича с детства. Более десяти лет был он председателем сельсовета. Колхозники уважали председателя — старый коммунист, воевавший еще в гражданскую, он с каждым умел поговорить, дать дельный совет, помочь в беде.

— А мы тебя ждали, — продолжал Николай Степанович. — Ты что же, насовсем приехала?

— Насовсем.

— Вот это хорошо. Мы как раз новую школу поставили. Старая тесновата стала, и углы начали гнить. Теперь двухэтажную подняли. С этого года будет не начальной, а неполной средней.

— Видела я школу. Снаружи красивая.

— Хочешь, зайдем, внутри посмотрим? — Николай Степанович взял Варю под руку, и они пошли к школе.

Новое двухэтажное здание под железной крышей с широкими окнами стояло в тени старых берез и тополей.

Варя приостановилась возле крыльца перед сверкающей свежей краской вывеской и прочитала:

— «Шумковская неполная средняя школа».

Они прошли сначала по всем классам первого этажа, поднялись на второй. От новых бревенчатых стен пахло смолой.

— Полы в коридорах осталось покрасить да двери, — говорил Николай Степанович. — Думаем завтра начать.

В одном из классов Варя задержалась. Подойдя к учительскому столу, она представила себе, как через месяц войдет в класс и скажет: «Здравствуйте, дети!», и ребята ответят ей хором: «Здравствуйте, Варвара Алексеевна!»

Варя улыбнулась: «Варвара Алексеевна!..» Давно ли она сама была ученицей и, сидя на уроке, порой поглядывала на птиц, садившихся на эти березы и тополя. Теперь она, наверное, будет сердиться, если ребята станут на уроке смотреть в окно.

Николай Степанович, словно угадав, о чем думает Варя, сел за парту и поднял руку.

Варя улыбнулась, но потом сделала серьезное лицо.

— Логинов, к доске!

Председатель вышел к доске, посмотрел в окно, потом на потолок, поморгал глазами.

— Ну! — подбодрила его Варя.

Он подумал еще немного и начал:

— Александр Сергеевич Пушкин. Стихотворение «Утро».

Румяной зарею

Покрылся восток,

В селе за рекою

Потух огонек…

— Очень хорошо! — сказала Варя. — Ставлю пятерку! — она склонилась над столом, как бы ставя отметку в журнал.

Потом они сели рядом за парту, и председатель спросил:

— Как тебя дома-то встретили? Небось отец с матерью ругали за цыганенка?

— Отец-то ничего, даже люльку повесил. А мать ругается. Боится, что цыганка не вернется…

— Она, похоже, и вправду не вернется, — неожиданно сказал Николай Степанович.

Варя посмотрела на него удивленно.

— Почему вы так решили? — спросила она.

— Я сегодня утром в район звонил, узнавал. Мне сказали, что вчера вечером через Черемково цыгане на двух лошадях проехали. Я потом все сельсоветы обзвонил, нигде не остановились. Наверное, испугались, в другой район подались…

Варя сидела бледная, с плотно сжатыми губами.

После долгого молчания председатель спросил:

— Что же ты, Варюша, думаешь делать?

Варя тяжело вздохнула:

— Что же теперь делать? Ребенок — не котенок. Раз взяла, пусть живет у меня.

— Можно в детдом определить, — сказал Николай Степанович, но Варя решительно повторила:

— Пусть живет у меня! Я уж имя ему придумала — Костик. Хорошее имя, правда? У нас в студенческом общежитии у технички малыш был. Так вот, его тоже Костиком звали.

— Трудно тебе будет… — сказал Николай Степанович.

Варя вздохнула:

— Ничего, как-нибудь.

— Если что для ребенка понадобится, поможем через сельсовет. Ведь его одеть-обуть надо.

— Что вы, Николай Степанович! Ему пока не много надо. Я вот на первое время купила ситцу на пеленки, фланельки на рубашечки.

Варя снова задумалась. Николай Степанович тоже молчал.

— Как-нибудь, — снова заговорила Варя, вставая. — А потом, я уверена, что мать Костика все-таки придет за ним.

— Ну что ж, поживем — увидим, — сказал Николай Степанович, с трудом вылезая из-за парты. — Я к вам, может, зайду на днях, погляжу, какой он из себя, твой Костик.

Первое время Варя каждое утро, просыпаясь, думала со смешанным чувством надежды и сожаления, что вот сегодня цыганка придет за Костиком и заберет его. Но проходили дни за днями, цыганка не объявлялась, и постепенно Варя стала вспоминать о ней все реже. С каждым днем она сильнее привязывалась к ребенку. Стоило ей уйти по воду или в магазин, как ей уже начинало казаться, что без нее с мальчиком что-то случится, и она спешила домой. Дома она почти не спускала малыша с рук. Она взяла в библиотеке книгу «Советы молодой матери», купила детскую ванночку и каждый вечер купала Костика к большому неудовольствию Олешихи.

— Что ты его полощешь каждый день, — говорила она. — И так чистый. Зря только воду льешь.

Сама она к малышу почти не подходила, вскипятит молоко в печи — и вся забота. Зато Алексей Филиппович, как мог, помогал Варе: когда она была занята, качал люльку и что-то рассказывал Костику или тихонько напевал.

В деревне не затихали пересуды о Варином поступке. Одни говорили:

— И чего только Олешиха смотрит!

— Ничего, — возражали другие, — поиграет девка да одумается. Не станет же, в самом деле, чужого ребенка растить. Свои небось будут, как замуж пойдет.

— Учительница! — уважительно отзывались третьи. — Сразу видно, детей любит. Другая бы ни за что чужого не взяла, а эта — взяла и холит, как своего. Рубашек ему нашила, моет, сказывают, каждый день.

Как-то после полудня к Варе заглянул Николай Степанович. Олешиха увидала его в окно, когда он долго и старательно вытирал сапоги о еловые ветки, набросанные на крыльце. Она поспешно сняла с западни ведро с грибами и опасливо забормотала:

— И чего это он к нам?

Николай Степанович вошел в избу, поздоровался.

— Давненько не бывал у вас, — сказал он, протягивая руку Алексею Филипповичу. — Как живете?

— Живем — хлеб жуем. Садись, отдохни. Целый день небось на ногах. Старуха, нацеди-ка кваску!

Олешиха налила из корчаги браги, которую только недавно подмолодила, и подала кружку гостю:

— Холодная. С утра на шестке стоит. Пей на здоровье.

Николай Степанович большими глотками выпил брагу и вернул пустую кружку хозяйке.

— Спасибо. Хороша!

Потом он повернулся к Варе, сидевшей у люльки.

— Я ведь на парнишку зашел взглянуть, Алексеевна. Можно?

— Посмотрите, — улыбнулась Варя.

— Только не сглазь! — добавила Олешиха. — Еще сглазишь, не дай господи, орать будет.

Председатель подошел к люльке и склонился над ней:

— Хорош малый! На цыганенка и похож. — Он взял Костика на руки, ласково похлопал по мягкому месту. — Ишь, черноглазый!

Костик скривил рот и заревел. Варя протянула к нему руки.

— Ну, иди, иди ко мне! Чего ты испугался? Незнакомый?

Николай Степанович отдал Костика Варе. Тот сразу замолчал.

— Хорош малый! — повторил он. — Что делать с ним будем? Где теперь его мать искать? — Он повернулся к Алексею Филипповичу: — Из-за какой-то паршивой курицы дуры бабы чуть не убили человека. Небось боится вернуться за ребенком, а может, нарочно подкинула, кто ее знает.

Услышав, что председатель заговорил об избиении цыганки, Олешиха ушла за перегородку.

— Тебе, Варя, решать, как быть с ним дальше, — продолжал председатель.

— Что ж тут решать, — покачивая затихшего Костика, отозвалась Варя. — Принесла, так ведь не подкидывать же другому.

— Зачем подкидывать? — возразил Николай Степанович. — Я тебе говорил, можно его в детский дом определить.

— Оно бы лучше всего! — выглянула из-за перегородки Олешиха.

— Нет, — решительно сказала Варя. — Я его усыновлю. Как ты считаешь, тятя?

— Решай, Варюша, сама. Мне он не помешает.

— А ты, Варя, хорошо ли подумала? — спросил председатель.

— Только об этом все время и думаю, — тихо ответила Варя. — Привязалась я к нему. Матери отдам, больше никому!

Все молчали. Наконец Николай Степанович негромко кашлянул.

— Ну что ж, Варя, если ты решила усыновить мальчика, надо это дело оформить по всем правилам. Прежде всего надо его записать в сельсоветскую книгу.

Олешиха вышла из-за перегородки и посмотрела на дочь мокрыми от слез глазами:

— Дочка, одумайся! Не губи ты свою жизнь… Потом покаешься…

— Перестань, мама! Николай Степанович, вы сейчас в сельсовет? Я с вами. Запишем Костика, и делу конец!

Она быстро запеленала мальчика и следом за Николаем Степановичем вышла из избы.

На пороге Варя оглянулась. Алексей Филиппович сидел у стола, положив руки на белые, выскобленные доски, и смотрел вниз. Мать, стоя у печки, громко сморкалась в фартук. Варя осторожно прикрыла за собой тяжелую дверь.

Варя знала, что секретарем сельсовета работает ее бывший одноклассник Андрей Кудымов. Но когда она вслед за Николаем Степановичем вошла в сельсовет, там никого не было.

— Отлучился куда-то наш секретарь, — сказал Николай Степанович. — Ну да ничего, я сам запишу ребенка. Авось справлюсь.

Он достал из шкафа толстую книгу в потрепанном переплете, сел за стол и раскрыл ее.

— Так, — сказал он. — Фамилия?

Варя посмотрела на него растерянно.

— Ну что же, мамаша, — с напускной строгостью спросил председатель. — Как фамилия вашего сына?

Варя улыбнулась.

— Демин.

— Так… Записали. Имя?

— Костик.

— Константин, значит.

Заполнив все графы, Николай Степанович крепко пожал Варе руку:

— Поздравляю вас, Варвара Алексеевна, с сыном.

Выходя, Варя на крыльце столкнулась с Андреем.

— Варя! — обрадовался он. — Здравствуй!

— Здравствуй, Андрей!

Он смотрел на ребенка в Вариных руках и смущенно молчал.

Варя перехватила его взгляд.

— Вот сына ходила в сельсовет записывать, — сказала она, делая ударение на слове «сын».

— Я слышал. Молодец ты, Варька, честное слово. Ты всегда смелая была.

Варя разглядывала Андрея.

«Вырос и в плечах стал шире, — думала она. — А нос все такой же курносый. И ямка на подбородке».

Тут ей вспомнилось, что в детстве Андрей не выговаривал «р» и, когда однажды ребята, подтрунивая над ним, приказали: «Скажи — рыба!», он сказал: «Окунь!»

— Помнишь, как тебя в детстве Окунем звали? — смеясь, спросила Варя.

— Помню. А помнишь, как мы тебя провожали, когда ты уезжала в институт? И вот ты уже учительница.

— Ты ведь тоже скоро закончишь…

— Через год.

Когда-то, после десятого класса, они вместе собирались ехать в Пермь в педагогический. Но незадолго до отъезда случилось несчастье. Весной во время ледохода сын Андреевой соседки Сашка упал в Иньву. Отец Андрея вытащил мальчишку из воды, но сильно простудился и умер. У Андрея были брат и сестра, младше его. Он понимал, матери одной тяжело будет их растить, и решил остаться дома. Сашкина мать Матрена Спиридоновна приносила матери Андрея деньги, плакала, обещала помогать. Мать Андрея плакала вместе с нею, но денег не брала.

Андрей поступил на заочное отделение и стал работать секретарем сельсовета.

— Покажи сына-то, — попросил он.

Варя приподняла угол пеленки.

— Спит, — шепотом сказал Андрей.

— Спит. Ну, мне пора. До свиданья.

— До свиданья, Варя, счастливо тебе.

Подойдя к своему дому, Варя увидела у крыльца Самодура.

«С чем это дед Ефим приехал?» — подумала Варя.

Солнце садилось за Желтым болотом. Растаяли длинные тени домов на земле. Погасли серебряные солнечные блестки на Иньве. В тихом воздухе из-за Чумкар-речки доносилась старинная песня:

Ой, когда-то отец меня выдал

Да за нелюбимого…

Дед Ефим разговаривал с Олешихой.

— A-а, вот и сама Варвара Алексеевна явилась! — он протянул Варе синий конверт. — Не зря дожидался. Отдам в собственные руки. Наверное, важное письмо — заказным послано. Из Перми, по штемпелю видно.

— Спасибо, дедушка Ефим, — сказала Варя, надрывая конверт.

— Не за что спасибо говорить, служба у меня такая. — Он достал из своей сумки тетрадь и карандаш. — Вот тут распишись. Я еду и думаю: уж не укатила ли обратно в город.

— Нет, дедушка Ефим. Не собираюсь.

— Вот это хорошо, девка! Выходит дело, не зря тебя привез. Ну, я поехал! — Дед Ефим нахлобучил на голову старую истрепанную фуражку, которая прослужила своему хозяину не один десяток лет и теперь вполне годилась воронам на гнездо. Еще потоптался у порога, потом шепотом спросил у Олешихи, кивнув на люльку:

— Это откуда же такая прибыль?

Олешиха молча показала глазами на Варю.

«Чудно! — подумал дед Ефим. — Почему же я не видел ребенка, когда вез ее? В чемодане он у нее был, что ли? Чудно!»

Он пожал плечами и вышел на улицу.

Письмо было от Вячеслава.

«…Ты знаешь, что меня тоже хотели послать на работу в район, — читала Варя. — Но папа все уладил, и я остаюсь в Перми. Перед твоим отъездом я был так занят устройством всех этих дел, что не успел поговорить с тобой как следует. Мне нужно очень много сказать тебе. Поэтому я решил приехать к тебе на этой неделе в субботу. Так что скоро увидимся…»

— От кого письмо-то? — поинтересовалась мать.

— Да так… — Варя замялась. — Парень тут один пишет. Учились вместе. Обещается приехать на этой неделе в субботу.

Варя говорила безразличным тоном, но Олешиха уже смекнула по-своему.

«Дай-то бог! — подумала она: — Ни с того ни с сего человек из Перми в Шумково не поедет. Надо принять его получше! Только бы из-за цыганенка дело не разладилось».

— Сколько раз заставляла отца смолоть солод, так ровно и не слышит! — пожаловалась она. — Теперь вот беги к соседям занимать. Надо же гостя пивом попотчевать!

— Не беспокойся, мама, — сказала Варя с легкой досадой. — Не надо никакого пива. Он такого пива и пить не станет.

— Ну, станет или не станет — его дело, — возразила мать. — Мое дело встретить гостя, как подобает по нашим обычаям.

В полдень, когда все были на поле, на пустынной улице Шумкова появился высокий, длинношеий молодой парень в белой рубашке с короткими рукавами. Он медленно шел по улице, высматривая кого-нибудь, у кого можно было бы спросить дорогу. Наконец возле клуба он увидел ехавшего верхом на лошади мальчишку.

— Эй, мальчик, скажи, где живет Варвара Алексеевна?

— Какая Варвара Алексеевна?

— Демина Варвара Алексеевна, учительница.

— Так бы и спрашивал! Вон ихний дом.

Молодой человек быстро зашагал к дому Деминых.

Входя в дверь, он с размаху стукнулся лбом о низкую притолоку и схватился за голову. Олешиха побежала навстречу гостю.

— Ведь сколько раз говорила, еще когда строили, что двери низки. Нет, не послушались! — причитала она. — Теперь только и смотри, чтобы голову не разбить. Вот несчастье-то, господи!

— Ничего, до свадьбы заживет, — все еще потирая лоб, ответил молодой человек.

— Здравствуй, Вячеслав, — подошла к нему Варя. — Проходи, садись. Как добрался?

— Здравствуй, Варюша. — Вячеслав пожал руку девушки. Потом повернулся к Олешихе: — А это мамаша, наверное? Очень рад с вами познакомиться. Меня зовут Вячеслав Павлович. А для друзей — просто Вячес.

— Как? — переспросила Олешиха.

— Вячес, — повторил гость.

Тут он заметил люльку и подошел к ней.

— О! Самого большого-то я и не заметил. Кто это — мальчик, девочка? Мальчик! Очень люблю маленьких!

Варя настороженно смотрела на Вячеслава, зато Олешиха говорила, не переставая. Бегая взад-вперед по избе и ставя на стол творог со сметаной, блины, шаньги, рыбный пирог, она рассказывала, что этот год уродились грибы и малина, что у нее было две наседки и ни одного цыпленка не утащил ястреб, а вот один гусенок попал в зубы соседской собаке.

Наконец она пригласила гостя и дочь к столу и усиленно потчевала Вячеслава, называя его, как он и велел, Вячесом.

— Попробуй, Вячес, пирога. И блинов поешь. Из Перми путь не близкий, проголодался, поди. И ты, Варя, ешь как следует. Давеча ведь плохо поела.

Вячеслав с аппетитом ел и пирог, и блины. Он поглядывал на молчаливую Варю и говорил Олешихе, что в деревне жить лучше, чем в городе.

— В деревне жизнь спокойная, — говорил он. — Свое хозяйство, чистый воздух.

— Что же ты так за город цеплялся? — спросила Варя.

Вячеслав вздохнул:

— Привычка! Ничего не поделаешь.

Он выпил немного пива, но от самогона отказался, чем окончательно расположил к себе Олешиху.

После обеда Вячеслав сказал:

— Пойдем, Варюша, пройдемся? Покажешь мне ваши места.

Варя с сомнением посмотрела на люльку. Олешиха перехватила ее взгляд и быстро зашептала:

— Иди, иди! Посмотрю за ним. Как проснется, молока теплого дам.

Когда Варя с Вячеславом ушли, Олешиха принялась убирать со стола.

Едва она только управилась с чашками-ложками, в избу, сгорбившись и опираясь на палку, бочком, по стенке, протиснулась Даньчиха. Поставив палку в уголок, она несколько раз перекрестилась на иконы и тяжело опустилась на лавку.

— Скучно мне одной. Дай, думаю, загляну.

— Вот и хорошо, Евдокимовна! — обрадовалась ей Олешиха, которой не терпелось рассказать о госте. — Сиди, отдыхай, я тебя сейчас пивом угощу.

Она налила большую кружку, подала ее Даньчихе, села рядом с ней на лавку.

— Что-то не шибко удалось пиво-то. Ну да уж какое есть. Ты пей, я еще налью. А к моей Варваре жених приехал. Не встретила их? Гулять пошли. Такой ладный парень. Городской. Одет чисто. Рубашка шелковая. Сразу видно, добрый будет зять.

— Дай-то бог! — сказала Даньчиха. — Коли подходящий парень, выдавай дочь.

— И я так думаю. Вот только ребенка куда? Девка-то моя совсем сдурела, на себя его записала. Еще захочет ли жених-то! Правда, как к люльке подходил, сказал, что любит детей, а там кто его знает. Вячесом жениха-то зовут. Вежливый такой. Все «мамаша» да «мамаша». Я было с самогончиком к нему сунулась, так он — хоть бы каплю в рот взял. «Нет, — говорит, — мамаша, я вина не пью».

— Коли не врет — счастье твоей Варваре! Дай-то бог! — Даньчиха перекрестилась.

— И из себя красивый такой. Лицо узкое, нос прямой, глаза голубые, волосы рыжеватенькие.

— Да и Варя у вас тоже не убогая, — вставила Даньчиха. — Красивая девка, что и говорить.

— Одного боюсь, — пожаловалась Олешиха, — как бы не увез он Варю в город. «У меня, говорит, привычка такая — в городе жить». Ну да ничего, может, понравится ему у нас, тут оба и останутся. Он ведь тоже, слышь, на учителя кончил, вместе бы и работали. Отец бы им дом поставить помог. Вот только цыганенок…

— Ничего, Паладь, может, обойдется все. А цыганенка надо окрестить. Останется нехристем, себе беды наживет, да и на вас накличет.

— Я вот ужо, как Варя работать станет, съезжу в церковь, окрещу. Она и знать не будет. Шито-крыто все обойдется.

Вячеслав криво усмехнулся:

— Неудачная шутка!

— Я не шучу.

— Перестань, Варя! Мне нужно с тобой серьезно поговорить. И ты знаешь о чем. Я специально для этого сюда приехал, а ты вздумала шутки шутить…

— Костик действительно мой сын!

Вячеслав вскипел:

— Ты что же, меня за дурака считаешь? Месяц назад у тебя не было никакого сына, теперь вдруг — сын. Где же ты его взяла?

— Нашла под сосной.

— Под какой еще сосной?

— Во-он под той, видишь? Ее у нас Шапкой-сосной называют. Под ней и нашла.

Он пожал плечами:

— Ничего не понимаю!

— Ну, хорошо, я тебе все объясню.

Варя рассказала Вячеславу о том, как она подобрала Костика под Шапкой-сосной.

Лицо Вячеслава просветлело:

— Хвалю, Варя, хвалю. Ты совершила, так сказать, благородный поступок. Я бы сам не оставил ребенка под дождем. Ну ладно, бог с ним, с ребенком. Ведь я с тобой совсем о другом хотел поговорить. Знаешь, возвращайся, Варюша, обратно в город. С работой устроимся.

Он обнял девушку за плечи и притянул к себе.

Варя слегка отстранилась.

— А как же Костик? — спросила она.

Вячеслав разжал руки.

— При чем тут Костик?

— Как — причем?

Варя взяла комочек земли, бросила в воду. Маленькие легкие волны кругами быстро покатились друг за другом и исчезли.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что решила оставить мальчишку у себя?

— Конечно! Я его уже и в сельсовете записала на свое имя.

Вячеслав присвистнул:

— Вот это да! Признаться, я не ожидал от тебя подобной глупости!

Наступило тягостное молчание.

— Ну, ничего, — сказал наконец Вячеслав. — Это беда поправимая. Возьмешь его с собой в город и там определишь в детский дом.

— Ни за что! — воскликнула Варя.

— Никто тебя за это не упрекнет, — как бы не расслышав, спокойно продолжал он. — Если бы был твой ребенок, тогда другое дело, а то чужой. Возьмут и слова не скажут.

— Костик мой сын и будет жить со мной, ясно тебе это или нет?

— Послушай, Варя, — теряя терпение, сказал Вячеслав. — Не валяй дурака! Все хорошо в меру, и благородные поступки тоже.

— Вот как? — насмешливо спросила Варя.

— Да, именно так, — с яростью ответил он.

Варя почувствовала, что сейчас у нее брызнут слезы. Изо всех сил сжав зубы, она отвернулась от Вячеслава.

— Уйди!

Должно быть, ему показалось, что он ослышался.

— Что?!

— Уйди! — повторила Варя.

— Так ты меня гонишь?

Варя повернула к нему мокрое от слез лицо:

— Убирайся отсюда!. — крикнула она. — И чтоб я больше тебя не видела!

— Хорошо, я уйду, — побледнев, сказал он. — Я уйду, но ты еще об этом пожалеешь!

Вячеслав повернулся и пошел прочь от берега. Шел он медленно, видимо, надеясь, что Варя окликнет его, попросит вернуться.

Но Варя молча смотрела ему вслед.

Он отошел уже порядочно, потом не выдержал и оглянулся. Стройная фигурка девушки в белом платье четко вырисовывалась на фоне реки.

— Счастливо оставаться со своим подкидышем! — крикнул Вячеслав и, уже не оглядываясь, быстро зашагал в обход деревни к Шапке-сосне.

Варя опустилась на землю, уткнула лицо в колени и, уже не сдерживаясь, заплакала.

Когда она вернулась домой, мать первым делом спросила:

— А где Вячес?

— Домой уехал. — Варя подошла к люльке.

Олешиха так и села.

— Как уехал?

— Очень просто.

— Поссорились, что ли?

— Нет, просто поговорили.

— Поговорили! — вскипела Олешиха. — Небось из-за этого? — кивнула она на люльку.

— Нет, нет, мама, — поспешно ответила Варя. — Костик здесь ни при чем! Просто я поняла, что Вячеслав — нестоящий человек.

Олешиха всплеснула руками.

— Нестоящий? Какого же тебе еще надо? Городской! Одет чисто! Вежливый! Вина не пьет! Из себя красивый!

— Перестань, мама! — Варя досадливо поморщилась.

— Дура ты, дура. Такого парня упустила.

— Не беда! — Варя вынула Костика из люльки и прижала его к груди. — Правда, Костик?

Олешиха посмотрела на них, в сердцах плюнула и вышла из избы, громко хлопнув дверью.

КРЕСТИНЫ

Дни шли за днями. Они несли с собой и радости, и огорчения. После внезапного отъезда Вячеслава Олешиха все чаще приговаривала: «Останешься ты, Варвара, в девках. Кто Тебя с ним замуж возьмет? Всю жизнь промучаешься с чужим ребенком».

Варя работала в две смены. Утром уходила, в школу чуть свет, в обед прибежит, покормит Костика, сама поест наскоро и опять в школу до вечера. Иногда даже не удавалось выкроить времени и на обед.

— Мама, завтра я не приду обедать, — сказала она однажды вечером. — Обедайте без меня.

— Ладно, — ответила Олешиха и, накинув платок, вышла из дому.

На следующее утро, когда Варя ушла в школу, к дому подъехала телега. Лошадью правил дед Микола по прозвищу Медвежатник, рыхлый, расплывшийся старик с круглым бабьим лицом. За ним водился грех: очень он любил поговорить и при этом немилосердно хвастал. В Шумкове даже говорили, когда кто-нибудь начнет хвалить себя: «Хвастает, как Микола Медвежатник».

Медвежатником его прозвали уж много лет назад, и вот по какому случаю.

Однажды медведь задрал в лесу за Широкой поляной двух коров. Собрались мужики, стали думать, как быть да что делать. Одни говорили, что надо поставить петли на медведя, другие предлагали выйти на него с ружьями всей деревней и убить или выгнать из леса.

Микола послушал-послушал мужиков и говорит:

— Я берусь один медведя убить. Вот сейчас пойду и убью.

— Куда ж ты пойдешь на ночь глядя? — спрашивают мужики.

Микола разошелся, не остановишь:

— Я в гражданскую не то еще видел!

У Миколы это было вроде поговорки, кто бы что ни сказал, он обязательно встрянет в разговор: «А вот я в гражданскую, помню…»

В лес, правда, ночью он не пошел, дождался утра, но с зарей отправился на Широкую поляну. До обеда Микола шатался по шутьмам, никого не повстречав, уморился и сел отдохнуть на пенек на краю малинника. Посидел, покурил, оглянулся — батюшки! — метрах в трех от него за малиновым кустом стоит на задних лапах медведь! Микола шапку под мышку, перекрестился и задом-задом стал пятиться обратно в лес. Отошел немного, а там припустился со всех ног.

Единым духом добежал до Чумкар-речки, километра три, и только там остановился. Остановился, разделся и потом долго вспоминал, как ему в гражданскую самому приходилось стирать свои кальсоны.

Долго никому не рассказывал Микола про этот случай. Но однажды по пьяному делу проговорился, и после этого прилипло к нему прозвище Медвежатник.

Микола привязал лошадь к воротам, зашел в избу.

— Готовы, что ли?

— Сейчас, сейчас, вот пониток надену да ребенка заверну, — быстро отозвалась Олешиха. — Приехал, не обманул.

— Сама знаешь, у меня слово крепкое. Как сказал, так и сделаю. Бригадир ни в жисть не хотел лошадь давать. «Я тебя, говорит, спекулянта, насквозь вижу». Но меня тоже голыми руками не возьмешь. «Баба моя, говорю, захворала. В больницу надо везти. Помрет, ты отвечать будешь».

— Ты мужик головастый, — перебила его Олешиха. — Знаешь, что сказать.

— А как же, — ухмыльнулся Микола и спросил: — Кумом-то кого поставишь?

— С Матреной вчера договорилась, она сына, Сашку, пришлет. Что-то он не идет, кабы не раздумала…

В сенях скрипнула дверь, и в избу зашла соседка Матрена Спиридоновна с небольшим узелком под мышкой. За ней следом шел мальчик лет двенадцати — ее сын Сашка.

Сашка был одет по-праздничному: в серые брюки, в пиджак, из-под которого виднелась белая вышитая рубашка. Эту рубашку мать позволяла ему надевать только по большим праздникам. Сбоку у Сашки спускались концы расшитой гарусной подпояски. Мальчик встал у двери и, переминаясь с ноги на ногу, смотрел в пол.

— Вот привела сына, — громко, сказала Матрена. — А сама не могу, бригадир нарядил молотить.

Олешиха взяла из люльки ребенка:

— Сейчас поедем.

Матрена положила в руки сыну узелок и строго сказала:

— Делай так, как я тебя дома учила.

Сашка молча кивнул.

Дорогу в Черемково после дождей развезло. В октябре было подморозило, даже речки покрылись тонкой пленкой льда и выпал снег, но через три дня снова потеплело. Снег растаял, ледок с речки сошел, земля отмякла. Затем не один день моросил частый мелкий дождь. Сбывалось по старой примете: коли лето было жаркое да сухое, так осенью дождь свое наверстает. Телега тряслась на колдобинах, колеса тонули в жидкой грязи. По небу медленно тянулись низшие, тяжелые тучи, словно разбухшие и отяжелевшие от бесконечного серого дождя. Лошадь еле тащилась, вытаскивая облепленные грязью колеса из глубокой колеи. На полдороге она уже почти выбилась из сил, вспотела. Из-под шлеи и хомута выступила белая пена, над спиною поднимался пар. И сколько Микола ни махал плеткой, Карий уже не рысил, а шел шагом. Микола говорил, ни на минуту не закрывая рта. Он рассказал и как воевал на гражданской, и как ловко обманул бригадира, и что его, Миколы, слово крепче обуха топора… Олешиха и Сашка давно уж не слушали его, а он все говорил и говорил.

Олешиха сидела на середине телеги, привалившись к охапке сена. Ей было мягко и не брызгало грязью, только вытянутые ноги занемели. От того, что телега наклонялась то на один бок, то на другой, голова Олешихи болталась из стороны в сторону, большой свернутый в несколько раз цветастый платок сбился, и из-под него вылезали седые пяди волос.

Сашка сидел на краю телеги, свесив ноги, смотрел на плывущие мимо голые скучные поля и тихо насвистывал себе поднос какую-то песню.

Впереди показалось Черемково. Первой стала видна церковь — высокая, белая, с большими окнами и блестящим позолоченным крестом на голубом, недавно покрашенном куполе.

Дед рассказывал Сашке, что эту церковь построили очень давно, сто лет назад. А когда строили, то глину для раствора замешивали на яйцах, чтобы кладка была крепче. Оттого, дескать, церковь и стоит столько, не рушится.

И золотой крест, и золотой купол, и белые стены церкви Сашке давно знакомы. И звон церковных колоколов он слышал не раз: сначала маленькие колокола зазвонят — «динь-дон, динь-дон», — словно щенята лают, а потом загудят большие — «бом-м, бом-м!..» А вот внутри церкви Сашка еще никогда не был.

В Черемкове Микола Медвежатник привязал лошадь к столбику возле магазина, бросил перед ней охапку сена и сказал:

— Пойду в больницу, попрошу справку о своей болезни, чтобы бригадир каждый раз не придирался. Потом по магазинам пройдусь. Вы тоже побыстрее со своим делом управляйтесь. Надо пораньше домой вернуться, чтобы на конном дворе не ругались.

— Нам недолго, — кивнула Олешиха, вылезая из телеги. С трудом переставляя онемевшие ноги, она пошла прямо к церкви. Сашка шел за ней.

Навстречу им попадалось много народу, все больше старухи в длинных черных юбках и белых платочках.

— Давай скорее, — торопила Олешиха Сашку. — Знать, обедня уже отошла. Сейчас начнут крестить.

В церкви народу было мало. Под высокими сводами гулко отдавались шаги. Сашка заробел и остановился возле двери. Олешиха взяла его за руку и повела внутрь. Сашка робко оглядывался вокруг. На стенах, на потолке были нарисованы большие иконы. Множеством светляков по стенам горели свечи. Каждый звук отдавался, как в пустой корчаге. В одном углу возле большого котла, стоявшего на полу, толпилась жиденькая кучка людей — бабы, старики, несколько мальчишек. Бабы держали на руках грудных детей. Дети плакали.

— Что это? — спросил Сашка Олешиху, показывая на котел.

— Это купель, милый, — тихо ответила Олешиха. — В ней и крестят.

Олешиха подошла к бабам с ребятами и встала рядом. Из низенькой боковой алтарной дверцы вышли поп, дьякон и псаломщик. Они подошли к купели и затянули молитву. Поп был долговязый, с широкой пышной бородой, а дьякон низенький, толстый, с тонкими руками. Риза на попе поблескивала золотом, из кадила, которым размахивал дьякон, вился голубой сладковатый дымок.

Поп приступил к крещению. Бабы с младенцами подходили одна за другой к купели. Вот наступила очередь Олешихи. Олешиха развернула Костика и передала попу. Тот привычным жестом положил широкую костлявую ладонь на лицо мальчика, зажал ротик и носик, заткнул длинными пальцами ушки и трижды окунул Костика в купель.

Сашка развернул свой узелок, в котором был кусок ситца, расстелил ситец на руках, как велела мать. Поп, ласково смотря на Сашку, положил Костика ему на руки и, чуть притронувшись к лобику и ладошкам плачущего Костика, чем-то помазал их. Костик барахтался и вырывался из рук, и Сашка поскорее отдал его Олешихе.

Бесчисленные, похожие один на другой лики святых на стенах и потолке, горящие свечи, купель, голые дети, широкая борода попа, густой бас псаломщика, нестройное пение баб, тянувших на разные голоса одни и те же слова: «Господи помилуй!..» — все смешалось у Сашки в голове. Когда они с Олешихой вышли из церкви, у него шумело в ушах, как будто он только что вынырнул из воды.

Карий стоял у того столбика, к которому его привязал Микола. Все сено с телеги растащили бродившие вокруг подводы козы. Миколы нигде поблизости не было.

Олешиха с Сашкой подождали немного. Подул ветер, похолодало. Олешиха, глядя на серое небо, сказала:

— Сбегай-ка поищи деда Миколу.

Сашка нашел Медвежатника в столовой. Он сидел за столом перед пустой бутылкой и, обхватив голову руками, бормотал что-то непонятное.

— Дед Микола, а дед Микола! — окликнул его мальчик. — Домой надо ехать.

Микола посмотрел на него мутными глазами и, заикаясь, спросил:

— Кт-то т-ты т-такой?

— Это я, Сашка. Домой, говорю, надо ехать.

— Как ты со мной разговариваешь? — Микола стукнул по столу кулаком. — Да ты знаешь, что я на гражданской воевал? А ты, молокосос, ты ничего не видел. Да я… Я никого не боюсь. Любой тронь меня — сразу зубы выбью! Понял?

Сидевшая за соседним столиком женщина повернулась в его сторону и в сердцах сплюнула:

— В шею такого вытолкать отсюда. Люди работают, а он с утра нализался.

Микола посмотрел на нее через плечо:

— А ты знаешь, что я на гражданской видел?

— Шиш ты видел! Знаем мы таких дармоедов, — сказала женщина и встала из-за стола.

— Пойдем, дед Микола, пойдем! — говорил Сашка и тянул его за руку к двери.

Микола едва доплелся до лошади, растянулся на телеге и захрапел. Лошадью пришлось править Сашке.

Всю дорогу, не переставая, Олешиха ругала Миколу:

— Ишь налакался, ноги не держат. Штаны с него снять да плеткой, плеткой, чтобы сидеть не мог! Тогда бы небось забыл, как водка пахнет. Вот еще напасть, связалась я с ним: разболтает, не дай бог, по пьянке про крестины…

— Тетка Паладь, а зачем ребят крестят? — повернувшись к Олешихе, спросил Сашка.

— Не нам о том понимать, кум, — ответила Олешиха. — Один бог про то знает. Теперь я тебе кума, а ты мне кум.

— Почему кум?

— Раз ребенка принял, значит — кум. Вот почему. Наша Варя тебе тоже кумой доводится.

Сашке это показалось чудно.

— Разве бог есть?

— Есть, есть, кум, — поспешно ответила Олешиха.

— Почему же никто не видел его?

— Не дано никому его узреть. Он только святым является.

— А тот поп, что Костика крестил, тоже святой отец?

— Как же, кум, святой. Все говорят, хороший священник.

Поближе к Шумкову Олешиха растолкала Миколу. Тот раскрыл глаза, помотал головой, как лошадь на водопое, и, оглянувшись вокруг, удивился:

— Когда ж мы успели домой приехать, а? Почему мне не сказались?

— Скажи спасибо, что тебя, пьяницу, под столом не оставили, — добродушно ответила Олешиха, как будто и не ругала его совсем недавно на чем свет стоит. — Ладно, Микола Саввич, проспался и слава богу. Получил в больнице справку?.

— Не дали. Здоров, говорят, — вздохнул Микола. — Не понимают врачи моей болезни…

— Вот что, Микола Саввич, — прервала его Олешиха, — мы про то, как ты в Черемкове лечился, никому не скажем, и ты про крестины — молчок. Чтобы ни одна душа не узнала.

— Что я, не понимаю, что ли, Паладь, — ответил Микола. — Уж я ни полслова никому. Сам понимаю. Будь покойна.

Как ни хотела Олешиха скрыть свою поездку в Черемково, назавтра уже вся деревня узнала, что она возила Вариного приемыша в церковь крестить. Утром к Миколе Медвежатнику пришел бригадир Семен Кустов.

— Микола Саввич, сегодня ты пойдешь молотить, — сказал он.

Но Миколе страсть как не хотелось выходить на работу, и он сказал, что заболел: мол, у него болит голова.

— Как лошадь тебе нужна, так давай, а как работать, так тебя нету. Надо будет поговорить о тебе на бригадном собрании.

— Ты меня лошадью не укоряй, — возразил Микола. — Я первым в колхоз записался. А вчера лошадь брал не для себя. Тетку Паладь с мальчишкой в село возил.

— Мальчик заболел? Чего же она сама мне ничего не сказала?

— Да не в больницу, в церковь, — пояснил Микола и ворчливо добавил: — Вот оно как получается: людям хорошее делаешь, а потом самому же хуже бывает. Давай собирай собрание, перед всей деревней расскажу, как вы, комсомольцы, друг другу помогаете тайком детей крестить.

— Чего ты болтаешь?

— Я? Болтаю? Кто лошадь дал, чтобы Варвариного цыганенка в церковь свозить? Ты.

— Так что же, его крестили?

— В самом лучшем виде.

Семен Кустов растерянно молчал.

— Ну что, прищемил я тебе язык дверью? — торжествующе ехидствовал Микола. — Теперь попробуй ко мне придраться — ославлю.

Семен, не дослушав его, шагнул к двери и вышел на улицу.

У сельсовета он встретил Николая Степановича:

— Николай Степанович, Варвара Алексеевна своего ребенка вчера в церкви окрестила. Надо об этом вопрос на комсомольском собрании ставить. Что же это получается? Комсомолка — и окрестила!

— Постой, постой, не торопись, — остановил бригадира Николай Степанович, — не на пожар бежишь. Говори толком.

— И так все ясно: окрестила, и все. Их вчера Микола Медвежатник в Черемково возил. Он сам мне сейчас все рассказал. Лошадей на работу не хватает, а тут по церквам разъезжают. Он вчера лошадь просил, будто бы свою старуху в больницу везти, а сам тетку Паладь с мальчонкой в церковь катал.

— Вот что, Семен, — спокойно сказал Николай Степанович, — ты не шуми. Варя, думаю, тут ни при чем, и тетка Паладь возила Костика в церковь тайком от нее. Ты валяй все это дело выясни поточнее, прежде чем собрание собирать.

Варя узнала о том, что мать крестила Костика, последней, только к вечеру. Она прибежала домой и прямо с порога, задыхаясь, спросила:

— Мама, правду говорят, что ты Костика в церковь возила?

Олешиха сидела у окна и пряла куделю. «Выдал-таки Микола, — подумала она, — не сдержал своего слова, теперь уже не отопрешься».

— Не твое это дело, Варвара. Ты ничего не видела, ничего не знаешь. Помалкивай знай.

— Как не мое дело? Зачем ты это сделала? Почему меня не спросила? Почему мне ничего не сказала?

Олешиха укоризненно покачала головой:

— Так-то вы, нынешняя молодежь, матерей своих почитаете. Я в три раза старше тебя, я мать тебе и сама знаю, что надо делать. Уж если принесла цыганёнка — пусть будет по-твоему, пусть живет. Только некрещеного в доме держать не буду. От века всех крестили, не дам обычай ломать.

Костик, услышав Варин голос, поднялся в люльке и захлопал в ладошки.

— Ма-а!.. Ма-а!..

— Костик, миленький мой! — Варя подхватила его на руки и принялась оглядывать со всех сторон, будто стараясь разглядеть, каким он стал после крещения. Но Костик был такой же, как и вчера и позавчера: кудрявый, веселый, плотненький. Варя стала менять ему рубашку и увидела на шее маленький крестик на черном шнурке. Она сняла с него крестик и бросила на стол.

— Бросай, бросай, — зло проворчала Олешиха. — Мать-богородица все видит. Еще накажет тебя. Совсем разбаловал тебя отец, от рук отбилась. Хозяйкой в доме себя почувствовала. Не бывать этому, пока я жива.

Вскоре пришел отец. Он молча разделся, умылся, сел за стол. Варя ужинать не стала. Олешиха носила на стол горшки и жаловалась мужу:

— Дочь-то твоя не успела приехать, уж командовать мной хочет. Жизни еще не нюхала, а все старается по-своему сделать. Меня ни во что не ставит. Учили, учили ее, последнюю копейку ей посылали. Надеялись, выучится, благодарности дождемся…

— Чего вы не поделили, мать? — спросил отец.

— Спрашивай у нее, — ответила Олешиха. — Порога не успела переступить, шуметь начала.

— Что случилось, Варюша? — спросил отец.

— Вот-вот, она на мать кричит, а ты ей «Варюша» да «Варюша», — поспешно вставила Олешиха. — Сам потачку даешь.

Варя стояла у окна и смотрела в огород, где ветер трепал голые ветки печально поникшей рябины. Ей вдруг почему-то стало жалко мать. Она вспомнила, как трудно приходилось порой родителям, как они действительно отрывали от себя кусок, чтобы она могла учиться. Конечно, мать желает ей добра. И она решилась крестить Костика потому, что думала — так будет лучше для него и для нее, Вари.

Варя тихо сказала:

— Вчера мама тайком возила Костика в церковь. Теперь люди скажут: комсомолка, учительница, своего ребенка окрестила, значит, нам уж подавно разрешено.

— Людской молвы боишься, — проговорила Олешиха, — а бога не боишься, хочешь парня нехристем оставить.

Отец крякнул и ничего не сказал.

Варя легла спать без ужина. Она долго не могла уснуть и все слушала тихие ночные шорохи.

А на печке ворочалась Олешиха и, тяжко вздыхая, думала о том, что в сельсовете, наверное, из-за нее ругали дочь. Ей тоже было жаль Варю. Да ведь кабы знать наперед, что все так получится…

ЛУННАЯ НОЧЬ

Прошло три года. Цыганка так и не вернулась за сыном. За все это время Варя ни разу не пожалела, что оставила Костика у себя. Она очень привязалась к нему и теперь уже со страхом думала о том, что вдруг появится в Шумкове его мать и придется отдать ей мальчика.

Олешиха Тоже мало-помалу привыкла к Костику и вроде бы стала признавать его за своего.

Вячеслав как уехал в Пермь, так будто в воду канул.

Андрей кончил институт и преподавал историю в Шумковской школе.

Зима, как обычно бывает в этих краях, стояла вьюжная и холодная. Но в феврале неожиданно наступила такая оттепель — хоть в одном пиджаке ходи.

Утром Алексей Филиппович не спеша шагал по деревне на ферму. По дороге его нагнал Андрей. Поздоровались.

— Теплынь-то какая! — сказал Андрей. — Похоже, весна.

Алексей Филиппович провел рукой по широкой бороде и спокойно возразил:

— Да нешто она безо времени наступит? Теплынь-то и среди зимы бывает. Весне еще рано. И морозы будут, и метели, и снег…

— Снега в этом году и так много.

— Да-а, навалило. Вон у меня на сарае выше метра лежит. Крыша-то старая, того гляди, проломится.

Днем, возвращаясь из школы, Андрей вспомнил свой утренний разговор с Алексеем Филипповичем.

«Тяжело ему лезть на крышу. А другого мужика в доме нет, — подумал он. — Зайду-ка я и сброшу ему снег с сарая. Мне это нетрудно».

Он зашел домой, взял деревянную лопату.

— Обедать будешь? — спросила мать. — Или ты собрался куда?

— Собирай, мама, на стол, я сейчас вернусь.

Войдя во двор Деминых, он никого не встретил, залез на крышу сарая и стал сбрасывать снег.

В это время из дома вышел Костик с маленькой деревянной лопаткой в руках. Поверх шапки и пальто он был повязан крест-накрест большим платком. Неуклюже, как медвежонок, мальчик спустился с крыльца и принялся очищать своей лопатой снег со ступенек.

Вдруг он заметил, что с крыши сарая упала большая глыба снега. Он поднял голову и увидел на крыше Андрея. Подошел ближе.

— Дядя, ты зачем на наш сарай залез?

Андрей посмотрел вниз.

— О-о! Я и забыл, что в доме еще один мужик есть! — воскликнул он. — А на сарай залез, чтобы снег сбросить. Не хочешь ли мне помочь?

— Хочу! — обрадованно сказал Костик. — Только я на крышу не смогу залезть.

— Это не беда, я тебе помогу!

Андрей спрыгнул с крыши, протянул мальчику руку.

— Сначала давай познакомимся. Меня зовут дядя Андрей. А тебя как?

— Костик.

— Очень хорошо.

Андрей взял Костика, взобрался на сугроб и оттуда подсадил на крышу сарая. Минут десять Андрей чистил крышу, и Костик помогал ему своей лопаткой. Когда все было готово, Андрей спрыгнул сам, снял Костика.

— Ну вот, Костик, мы с тобой и сделали дело. Теперь уж снег не проломит крышу. А ты беги домой, не то замерзнешь.

Андрей ушел, а Костик остался во дворе и гулял до тех пор, пока у него не закоченели руки в насквозь мокрых варежках. Тогда он забрался на крыльцо и стал ногами стучать в дверь.

— Что случилось? Зачем ногами грохаешь? — сердито спросила Олешиха, открывая ему дверь.

— Варежки замерзли! — захныкал Костик, протягивая к ней руки. — Пальчики бо-ольно!

— Так тебе и надо, — стаскивая заледеневшие варежки с его красных рук, сказала Олешиха. — Надо было сразу домой идти, а не шляться два часа по холоду. Я за тобой бегать не стану. Очень ты мне нужен, добро такое! — Она бросила мокрые варежки на печку. — Раздевайся!

Костик разделся, подошел к печке и приложил ладошки к ее теплому боку.

— Баба, я есть хочу…

— Ешь, вон грибовница на столе под полотенцем и хлеб.

Костик подошел к столу, отбросил полотенце, стоя откусил хлеба и, почерпнув из миски деревянной ложкой, хлебнул два раза, положил ложку и с куском побежал обратно к печке.

— Когда едят, с куском не бегают, а сидят за столом, — строго сказала Олешиха.

— Баба, я яичко хочу.

— Яичко тебе? Губа-то у тебя не дура. Просишь, а того не понимаешь, что день сегодня постный. Ешь вот горох, на шестке стоит.

— Не хочу горох, хочу яичко. И молока.

— Эк пристал! Вынь да положь. Говорю тебе, день сегодня постный! Так с тобой и греха наскребешь на свою шею. Не у меня просить надо, у бога…

— А он даст? — заинтересовался Костик.

— Захочет, так и даст, — уже не так строго заговорила Олешиха. Только просить надо хорошенько.

— Как — хорошенько?

— Разве не видишь, как я богу молюсь. Иди-ка сюда, — теперь Олешиха говорила совсем ласково. Она подвела Костика к иконам. — Дай-ка сюда вот эту ручку. Сложи три пальчика вместе.

Костик послушно протянул руку, сложив пальцы щепоткой.

— Да не так, — терпеливо поправила его бабушка. — Не так. Вот эти три пальчика нужно, а не все. Понял? Теперь клади пальчики сюда — на лобик, теперь сюда — на животик, потом сюда, на правое плечо, потом на левое.

Она держала руку мальчика в своей и сама перекладывала ее несколько раз и на лоб, и на грудь, и на плечи.

— Вот видишь, как хорошо получается, — ласково приговаривала Олешиха. — Да еще встань на коленочки, так совсем ладно будет.

Костик опустился на колени.

— Вот так. Ну что за понятливый мальчик. Смотри вот на эту икону, на богородицу, — продолжала Олешиха, показывая на старую икону, которая давно уже почернела и потрескалась, и на ней трудно было что-либо разглядеть. — Вот смотри на мать-богородицу и шепчи про себя: «Господи помилуй! Господи помилуй!» Понял?

Костик стал креститься и бормотать себе под нос «господи помилуй». Олешиха, очень довольная, достала из бурачка вареное яйцо, налила в чашку молока.

— Ну ладно, вставай, хватит на первый-то раз, — сказала она. — Как привыкнешь, сам станешь молиться. Вот тебе яичко и молоко. Помолился — бог тебе и послал!

Костик обрадованно вскочил с колен, взобрался на лавку перед столом. Он быстро разделался с яйцом и принялся за обе щеки уписывать хлеб с молоком. Олешиха села к окну и взялась за веретено. Прежде чем начать прясть, она осторожно поковыряла веретеном в ухе.

— Опять холод будет, — вздохнула она.

— Откуда ты знаешь? — удивился Костик. — Тебе бог сказал?

— Примета такая: если уши чешутся, знай, будет, холод. Потому что я зимняя, родилась в январе. А бог никому не говорит, и ты не путай одно с другим.

К вечеру действительно похолодало. На минутку забежала домой Варя, положить портфель и сказать матери:

— Ужинайте без меня и ложитесь спать. Мы сейчас уходим в Сордву.

— Зачем еще? — недовольно спросила мать.

— Наш кружок самодеятельности концерт показывает.

Она переоделась, поцеловала Костика и ушла.

Вернулся с работы Алексей Филиппович. Поужинали я легли.

Костику не спалось. Он лежал, скрючившись на широкой постели, и уже не в первый раз спрашивал бабушку:

— Баба, куда мама ушла?

— Дрыхни, пострел! — отзывалась бабушка с печи. — Говорю тебе: в Сордву ушла на танцульку.

— А скоро придет?

— Когда придет, тогда и придет. Спи давай, и мне не мешай. Вот придет домовой или прилетит кукушка — тогда узнаешь. Спи.

Костику хочется спросить, кто такой домовой и что плохого, если прилетит кукушка, но он боится спросить. Бабушка и так, на него сердится. «Вот придет мама, у нее спрошу, — думает он. — Мама все знает, она ведь учительница». Но мамы все нет и нет, и глаза у Костика сами собой слипаются. Он думает сквозь сон: «Только бы не уснуть».

И засыпает окончательно.

А Варя в это время была еще в Сордве. Только что кончился концерт, и шумковская молодежь шумной ватагой высыпала на улицу. Варя притопнула валенками, раскинула руки и запела частушку:

На столе стоит бутылка,

А в бутылке керосин.

Рассердился дед на бабку

И в кино не пригласил.

Все засмеялись.

— Пойдемте напрямик через поле, — предложила она. — Сократим полкилометра.

— А не провалимся? — спросил кто-то. — Снег глубокий.

Андрей сошел с дороги, попрыгал на снегу.

— Наст крепкий, — сказал он. — Не провалимся. Пошли!

Девушки и парни взялись за руки по двое, по трое и с песнями и шутками двинулись в путь. Варя не заметила, как оказалась рядом с Андреем.

Стоял сильный мороз. Небо было ясное, звездное. Из-за Горбатого леса выплыла полная луна, на голубоватом снегу протянулись длинные тени деревьев, засверкали всюду яркие блестки. Вокруг было видно далеко, как днем.

Пока шли полем, наст держал хорошо, но в овраге, где росли редкие елочки, кое-кто стал проваливаться. Шутки, смех… Чтобы меньше проваливаться, все разбрелись, каждый шел отдельно, и лишь Андрей не выпустил Вариной руки.

Варя набрала полные валенки снега. Перебравшись на другую сторону оврага, снова на твердый наст, она стала вытряхивать из валенок снег. За это время другие парни и девушки ушли далеко вперед, и Варя с Андреем остались одни.

— Догоним? — предложила Варя, но Андрей отрицательно покачал головой.

Андрей заглянул Варе в лицо. Большеглазое, румяное от мороза, окаймленное белым платком, усыпанным снежными блестками, оно показалось Андрею таким красивым, что он зажмурился.

— А помнишь, Андрюша, — задумчиво глядя на луну, сказала Варя, — как мы с тобой вот так же, взявшись за руки, возвращались с выпускного школьного вечера… Как давно это было…

Подошли к полевым воротам. Вот и Шапка-сосна, освещенная луной. Ночью она еще красивее, чем днем. Вся в инее, белая, пушистая. Ее тень тянется далеко и теряется где-то среди шумковских домов. В Шумкове совсем не видно огней. Вечер поздний, все уже спят.

— Быстро мы пришли! — огорченно сказал Андрей. — Не надо было идти напрямик…

Они подошли к Вариному дому, постояли у ворот. Андрей всё еще держал Варю за руку.

— Мне пора, Андрюша, — сказала Варя.

Он нехотя выпустил ее руку:

— До свидания!

Когда по утрам Варя и Алексей Филиппович уходили на работу, Костик еще спал, но зато обедали все вместе.

Костик встретил Варю на крыльце:

— Мама, ты почему так долго не приходила? Деда уже за стол сел.

— Задержалась, Костенька, в школе. Я сейчас быстро руки вымою и тоже сяду за стол.

Костик указательным пальцем почесал в ухе.

— Опять холод будет, — серьезно сказал он.

— Почему же?

— Когда чешется ухо — это к холоду. Я ведь зимний.

Варя улыбнулась, услышав в голосе Костика бабкины интонации. Вытирая руки длинным вышитым полотенцем, Варя вышла к столу из-за печки, где висел умывальник, и вдруг остановилась в недоумении: Костик стоял перед столом на коленях и неловко, неумело крестился, касаясь пальцами лба, живота, плеч.

— Костик, что ты делаешь?

Мальчик посмотрел на Варю с удивлением.

— Когда за стол садишься, обязательно надо помолиться, — сказал он. — Не то бог спорины не даст. Вот так надо.

Он сложил вместе три пальца правой руки и поднес их ко лбу. Варя схватила Костика за руку.

— Не надо это делать!

— А баба и деда молятся. Баба говорит, что надо. Вот так перекреститься и сказать: «Господи помилуй. Бог-батюшко, дай спорины». Мама, а какой он, бог-батюшко? Как деда? — тормошил Варю Костик.

— Никакой. Его нет, — ответила Варя и, подняв Костика с колен, посадила на стул рядом с собой.

Олешиха молча наблюдала за всем происходящим и только глубоко вздохнула. Варя повернулась к матери:

— Зачем ты его учишь молиться? Сама, если хочешь, молись хоть день и ночь, а его не заставляй. Незачем мальчику голову этим забивать. Чему нужно будет, я его сама выучу.

— Учи, учи, как бабушку не слушаться. Успеет еще разболтаться. Посмотрит, как ты мать свою ни во что не ставишь, и он так же будет, — сердито проговорила Олешиха и со стуком поставила на стол чашку с супом. — В школе болтай, что хочешь, а мне здесь всякую ерунду не мели. Дома пока еще я хозяйка. Умру, тогда живите, как знаете, а покуда жива, от своего не отступлюсь. Воровать я его не учу. А бога всем почитать надобно. От дедов это идет, и не нам обычай рушить.

— Деды почитали, теперь не почитают, — сдерживая возмущение, ответила Варя. — Теперь все знают, что никакого бога нет.

— Болтай, болтай больше. Ты-то целыми днями дома не бываешь, я его ращу. Выходит, меня он и должен слушаться. Хоть он и чужой мне, а в обиду его не дам и плохому не научу.

Олешиха повернулась к мужу, словно у него ища поддержки. Но Алексей Филиппович хлебал суп и, по всему видать, в разговор вступать не собирался. Немного помолчав, Олешиха сердито заключила:

— Отвадишь мальчишку от бога, как раз бог его накажет. Попомни мое слово.

— Мама, а я вчера снег с крыши сбрасывал, — звонким голосом сказал Костик. — С дядей Андреем. Дядя Андрей сказал, что я уже большой, настоящий мужик.

— Какой дядя Андрей? — подозрительно спросила Олешиха, взглянув на Варю.

— Не знаю, — покраснев, ответила Варя.

— Ты у меня, Варвара, смотри. Чтоб все честь по чести было.

— Ну, что ты, мама…

— Что, что… Просто так парень к молодой девке в дом ходить не станет.

Алексей Филиппович поднялся из-за стола и направился к двери. Костик побежал за ним.

— Деду, ты на лошади поедешь?

— На лошади, Костюшка, на лошади.

— Я с тобой, деду. Можно?

— Спросись у матери. Коли отпустит, поедем.

— Поезжай, Костенька, — сказала Варя, — только к лошади близко не подходи и не балуйся.

— Я не буду баловаться. Я буду дедушку слушаться.

Варя возвращалась в школу после обеда. Она медленно шла по улице и думала о том, что впереди, видно, предстоит еще немало таких же тяжелых и неприятных разговоров с матерью, какой был сегодня: мать от своего не отступит.

А Костик стоял на мчащихся розвальнях, расставив ноги и держась за вожжи. Скрипел под полозьями укатанный снег, быстро бежала навстречу дорога, Сивка весело помахивал из стороны в сторону хвостом, мотал головой. Из-под его копыт летели комочки снега. Они попадали Костику в лицо, прилипали к шубке. Но Костик не отряхивался, он весь светился счастьем и думал: «Ехать бы так и ехать долго-долго, далеко-далеко…»

Но дорога до конного двора коротка: не успеешь как следует прокатиться, как надо уже слезать, открывать большие ворота и заводить лошадь в ограду.

Впрочем, и на конном дворе немало интересного. Костик здесь бывал не раз, многое знает.

В самом конце конюшни в отдельной загородке стоит жеребец Кактус. Кроме Алексея Филипповича, никто не смеет к нему заходить. Чуть кто приблизится к его стойлу, Кактус начинает бить копытами, грызть ясли и ржать так, что дрожат стены.

Костик один раз видел Кактуса, когда того на длинных вожжах гоняли по кругу.

— Деду, я хочу посмотреть на Кактуса.

— Сено буду ему задавать, тогда посмотришь.

По сколоченной из жердей лестнице Алексей Филиппович с Костиком поднялись на чердак, где лежало душистое сено. Дед стал сбрасывать вниз сено. Костик лег на живот и высунул голову в отверстие над стойлом Кактуса.

— Не свались, — предупредил его Алексей Филиппович. — Упадешь, затопчет.

— Не упаду, — отозвался Костик, не подымая головы.

Вот когда он мог рассмотреть жеребца. Костик не отрываясь смотрел на серую спину с широкой впадиной, на заостренные уши, на волнистую длинную и пышную гриву. На широком черном лбу коня белела звездочка. Кактус ухватил клок сена, но оно чем-то ему не понравилось. Он бросил сено на пол и нетерпеливо стукнул правой передней ногой. Костик разглядел, что у Кактуса нога до колена тоже белая.

«Интересно, а задние ноги у него тоже в белых чулках?» — подумал мальчик, и жеребец, как будто нарочно желая удовлетворить его любопытство, повернулся и выставил заднюю ногу.

«Тоже белая!» — обрадовался Костик.

Олешиха убирала со стола и вздыхала. Ей тоже было нелегко после разговора с дочерью. Перемыв посуду и прибрав в избе, Олешиха оделась, накинула на голову платок и побежала к Даньчихе.

— Заходи, заходи, милая, — обрадовалась Даньчиха соседке. — Посидим, поговорим.

— Мои-то все разошлись из дому, — сказала Олешиха, усаживаясь на западню. — И Костик с дедом уехал на конный двор. Не свой, мальчонка, а такой смышленый. Иному хоть двадцать раз одно и тоже долби, он ни в зуб ногой, а этот быстро схватывает. Раз покажи или скажи, и он уж все понял.

— Бывают, бывают такие понятливые, — поддакнула Даньчиха. — Только бы вот от рук не отбился бы…

— Я ему велела себя бабушкой звать, так он теперь все «бабу» да «бабу». С утра до вечера звенит. А еще, Евдокимовна, обучила я его молитве. Один раз сказала, в точности запомнил. Смышленый парнишка.

— Это ты богоугодное дело сделала, — похвалила Олешиху Даньчиха. — Тебе облегчение будет: теперь он сам станет свои грехи замаливать. Радоваться надо, соседка.

Но Олешиха в ответ глубоко вздохнула:

— Да вот беда, Евдокимовна, Варя моя, слышь, недовольна. Как увидела, что мальчишка святой крест на себя кладет, лицо у нее злое стало, незачем, говорит, ему этим голову забивать… Молиться ему запретила.

— Да, разбаловалась, видать, дочка, пока жила в городе. Ты ей потачки не давай. Для бога-то построже можно быть.

— Это так, — согласилась Олешиха.

— Ты, Паладь, главное, дочке не давай над собой хозяйничать. Кабы тебя она в грех не ввела. Нынче-то с нечистым тяжело бороться, церквей мало осталось. Потому молодые и перестали бога признавать. Только ты не поддавайся, не отдавай внучка антихристу. Святые мученики терпели и нам велели.

Олешиха согласно кивала ей. Она поправила платок на голове и поднялась:

— Ужо пойду, Евдокимовна. Засиделась я у тебя. Дома корову напоить надо, овцам сенца подбросить…

— Ты уж извини, Паладь, что ничем не попотчевала тебя, — сказала Даньчиха. — Нет у меня нынче ничего. Не осуди.

— Не за тем шла к тебе, Евдокимовна, извинять не на чем. За советом приходила, умные речи послушать…

В ЖЕЛТОМ БОЛОТЕ

Олешиха давно уже почти не выходит на работу в колхоз: если за все лето выйдет раз-два теребить лен или где-нибудь возле деревни жать овес — и то хорошо.

Но все равно отдыху она не знает, целый день крутится по дому: смотрит за скотиной, держит кур, на зиму оставляет трех гусей, летом собирает ягоды и грибы, развела какую-то малину с заграничным названием и возит ее продавать в Черемково.

В прошлом году на шутьмах было много грибов. Олешиха носила тогда рыжики ведрами, и потом всю зиму ели соленые грибы. А нынешней весной, говорят, в Желтом болоте вырос хороший пикан-борщевник. Олешиха такого случая упустить не могла. Она вынесла из погреба большой пестерь, два дня выспрашивала, не пойдет ли кто за пиканом, но попутчиков не нашлось, и она решила идти одна.

На Желтое болото поодиночке ходить побаивались: лес темный, глухой, говорят — конца ему нет, заблудишься — не выйдешь. Встречали там и медведей.

Варя и отец ушли на работу, Олешиха быстренько накормила и напоила скотину и стала прилаживать на спину пестерь.

— Бабу, ты куда? — спросил Костик.

— На Желтое болото за пиканом.

— Возьми меня с собой. Я тебе тоже буду помогать пикан собирать. Я уж не маленький.

— Маета одна с тобой в лесу будет, — отмахнулась Олешиха, но потом подумала, что с мальчонкой все веселее будет, и сказала: — Ладно, возьму, если не станешь там нюни распускать.

Костик быстро оделся, взял свое ведерочко, сделанное из консервной банки, и положил кусок хлеба.

Олешиха шла не торопясь, опираясь на палку и не останавливаясь. До Чумкар-речки Костик бежал впереди нее, потом пошел рядом. Когда начались шутьмы, он совсем устал и уже плелся позади Олешихи.

— Бабу, ноги болят…

— Ох, не надо было тебя, хвостика, брать с собой. Знаю я, как у тебя ноги болят, опять будешь на шею проситься. Ну ладно, давай посидим немного, отдохнем.

Они посидели, потом Олешиха поднялась и направилась к лесу. Как только вошли в лес, Костику показалось, что наступил вечер — так потемнело. И чем дальше, тем темнее. Запахло сыростью, гнилым деревом.

Костик взялся за бабушкину руку и притих.

По дороге они перешли глубокий овраг — Филиново гнездо, как его здесь называют. Внизу попили из прозрачного ледяного ручейка. Свернули с дороги в лес и вскоре вышли на поляну. Поляну всю сплошь покрывали широкие зубчатые листья высокого пикана.

— Слава тебе, господи, — перекрестилась Олешиха. — Вон какую спорину бог-батюшко дает. Молись, Костюшко, пусть еще больше пошлет. Молись, милый.

Костик не слышал бабку, он с удивлением смотрел на то, как с елки медленной струйкой сыпались вниз легкие чешуйки от шишки. Олешиха ткнула его в спину:

— Что я тебе говорю? Пальцы, что ли, отсохли перекреститься? Али забыл уже? — Она поймала правую руку мальчика, собрала пальцы в щепоть и стала прикладывать их к его лбу и плечам, приговаривая: — Вот так. Вот так. Тебе же добра хотят. Вот так. Ну, крестись теперь сам.

— Не буду я молиться! — крикнул Костик, вырывая руку. — Мама не велела!

— А я тебе говорю: молись!

У Костика на глазах выступили слезы. Олешиха цепко держала его за руку и трясла палкой.

— Глянь-ка на это! Не будешь молиться, я тебе так этой палкой пониже спины наподдам, что потом не сядешь. Тут за тебя никто не вступится. Один бог с нами. Он один видит, да он не прогневается: для него стараюсь. Молись! Ты что это? Куда?

Но Костик вырвался и бросился бежать, громко плача и крича:

— Мама-а! Мама-а!

— Далеко не уйдешь, — сердито проговорила Олешиха, глядя вслед мальчику. — Не убежишь. Здесь тебе не дом. Все равно ко мне вернешься.

Голос мальчика слышался уже издалека.

— Мама-а! Мама-а! Мама-а!

Олешиха не ожидала, что Костик уйдет так далеко, и когда его голос стал почти не слышен, она испугалась, но все еще бормотала под нос:

— Далеко не убежишь… Для бога стараюсь, греха мне не будет…

И вдруг, словно очнувшись, она потихоньку позвала:

— Костюшко, милок, иди ко мне!..

Она звала так, будто мальчик стоит здесь, рядом, где-нибудь за ближним кустом. Олешиха прислушалась. Вокруг было тихо. Только где-то сверху по макушкам деревьев прошел шорох.

— Спрятался, испугался… Ну ладно, посиди, посиди, пока я пикан собираю, поиграйся за кустиком…

Олешиха принялась собирать пикан. Она почти поверила, что Костик прячется в ближних кустах, но тревога овладевала ею все больше и больше. Наполнив пестерь наполовину, она вскинула его за спину и почти побежала в ту сторону, где скрылся Костик.

— Костик, Костик! Дитятко мое! Иди ко мне! Пальцем тебя не трону!

Но Костик не отзывался. Как потерянная, Олешиха бродила вокруг поляны, клича мальчика. Но разве найдешь маленького мальчонку в таком лесу, где и взрослые мужики, бывало, блуждали по нескольку дней?

Медленно брела Олешиха домой. Не так уж был тяжел пестерь, но она часто присаживалась отдыхать.

Войдя в деревню, она завернула первым делом к Даньчихе.

— В лес, что ли, ходила? — встретила ее соседка.

— В лес, в лес, Евдокимовна, — кивнула Олешиха и как куль свалилась на лавку. — Ходила да беду выходила. Помоги, Евдокимовна, на тебя одна надежда.

— Что за беда стряслась?

— Внучонка в лесу потеряла. Стала заставлять его молиться, а он в лес убежал. Что я теперь Варе-то скажу?

— Ох ты, господи! — всплеснула руками Даньчиха. — И впрямь беда!

Олешиха рассказала Даньчихе все как было.

— Даже и не знаю, что тебе сказать, чем помочь… — проговорила Даньчиха. — Ты вот что, никому не говори, что заставляла его молиться и он из-за этого убежал. Сам, мол, потерялся, ушел. Эту ложь господь тебе в грех не поставит. Я так думаю, дочь твоя тут виной. Совсем она забыла бога.

— Забыла, Евдокимовна, забыла, — закивала Олешиха и перекрестилась. — Вразуми, господи, мою Варю, не отдавай ее антихристу…

— Ты скажи дочери, пусть она с нами в церковь сходит, — продолжала Даньчиха, — помолится, и все грехи ей простятся и Костик найдется. А я уж все, как надо, сделаю, черешван[1] повешу и кабалу[2] напишу. От моего черешвана, сама знаешь, никто не уйдет. Сам он, мальчонка-то, домой вернется. Мать-богородица его приведет.

— Так, так, — кивала Олешиха. — Помоги, Евдокимовна, мне, грешнице.

Когда Олешиха вошла в избу, Варя сразу заметила, что случилось что-то неладное, и встревоженно спросила:

— Мама, где Костик?

— Беда, доченька, беда, — заплакала Олешиха. — Всегда я тебе говорила, обидится на нас господь за то, что отстала ты совсем от него. И мальчика сбиваешь… Так оно и получилось…

— Что с Костиком? Где он?

— Сейчас, сейчас скажу… Ох, язык не поворачивается!.. В лесу он остался… Видишь, за пиканом ходила. Все время рядом бегал, играл, а потом как в воду канул. Звала его, кликала, по лесу бегала, пока из сил не выбилась.

— Ой, мама! Что же теперь будет? — в отчаянии закричала Варя. — Что же делать?

— Все, Варенька, будет хорошо. Господь нас не оставит. Ты только меня послушайся. Господу помолиться надо, помощи у него попросить. Пошли в церковь с тобой сходим. Никто знать не будет. Бог простит тебя, домой Костика выведет.

У Вари задрожали губы.

— Где ты его потеряла? — прерывающимся голосом спросила она.

— Да недалеко. Как зашли только за Филиново гнездо, тут по левую руку полянка с пиканом, там он и убежал. Да ты не убивайся, Варя, не денется он никуда, Христос его охранит. Помолись матери-богородице…

Варя уже не слушала Олешиху. Она бросилась со двора на улицу. В воротах повстречала отца, несшего вязанку дров.

— Ты куда? Что с тобой? — окликнул он дочь.

— Костик в Желтом болоте потерялся! — на ходу ответила она.

Алексей Филиппович опустил вязанку на землю и пошел вслед за Варей.

Николай Степанович узнал о пропаже мальчика вечером, когда вернулся с полей и заглянул на ферму. Председатель велел оседлать самую быструю лошадь.

— Андрей! — крикнул Николай Степанович, подъехав к дому Кудымовых и слезая с лошади. — Андрей, выдь скорей!

Андрей выскочил на крыльцо.

— У Алексеевны мальчонка в Лесу остался, на Желтом болоте. Садись на Ласку и скачи скорее туда. Алексеевна с Филиппычем там.

Андрей вскочил в седло, пригнулся и ударил каблуками в бока лошади. Ласка с места взяла в галоп.

Когда Андрей домчался до Желтого болота, лес начали окутывать вечерние сумерки. Солнце уже не просвечивало сквозь густую листву и хвою. Оно садилось где-то далеко за лесом, и только облака, плывущие высоко в небе, освещались его последними лучами. Андрей увидел выходящего из чащи Алексея Филипповича.

— Ну как, нашли? — крикнул Андрей с седла.

Алексей Филиппович махнул рукой:

— Да нет… Видать, далеко ушел. Здесь мы каждый кустик обыскали.

— Где Варя?

— Там… Ищет…

Андрей привязал Ласку к дереву и побежал, куда показывал Алексей Филиппович.

Он бежал и звал Варю, потом Костика, потом опять Варю. Ему никто не откликался.

«Варя тоже может заблудиться», — думал Андрей и уходил все глубже и глубже в лес.

У Вари уже не было ни сил, ни голоса, но она, шатаясь, все шла и шла вперед. Она не думала о том, что наступает вечер, не замечала, что с каждой минутой в лесу становится темнее. Сучья деревьев исхлестали, исцарапали лицо. Растрепавшиеся волосы падали на глаза. Впереди лежала толстая валежина. Она уже вся сгнила и покрылась пышным зеленым мхом, из которого торчали остатки черных острых сучков.

Варя хотела перешагнуть через валежину и не смогла, нога скользнула по мху и провалилась в мокрую гниль. Варя упала.

— Костик, милый! Где ты? Где ты? Отзовись!

И вдруг ей послышался слабый, далекий, словно во сне, чей-то голос, который звал ее. И как бывает во сне, она хочет отозваться и не может. А голос все ближе, все настойчивее зовет ее:

— Варя-я! Варя-я!

Как мягко, как хорошо лежать, и Варе кажется, что это зовет ее Костик. Но почему же он называет ее не мамой, а по имени? Но все равно — это он!.. И Варя счастливо прошептала:

— Костик! Милый…

Кто-то, шурша листвой, подошел к ней, и чьи-то сильные руки подняли ее.

— Костик… — еле пошевелила она губами.

Николай Степанович ходил по кабинету из угла в угол. Он подходил к окну, смотрел на улицу, пытаясь что-нибудь увидеть в подступившей к дому темноте.

— Куда же они пропали? Почему их до сих пор нет? — повторял он вполголоса и снова принимался мерить шагами кабинет.

Но вот в сенях послышался шум, открылась дверь. В комнату медленно вошла Варя и за ней Андрей. Варя хотела что-то сказать, но губы у нее задрожали, и она плача припала головой к груди Николая Степановича.

— Все знаю, Алексеевна… — тихо сказал Николай Степанович, гладя ее по волосам. — Ты поплачь, поплачь… Легче будет.

Варя всхлипывала все реже и реже. Голос председателя действовал на нее успокаивающе.

— Ничего, Алексеевна, завтра опять пойдем в лес, — говорил Николай Степанович. — Опять будем искать.

Председатель пододвинул к стене две скамейки, достал из шкафа несколько конторских книг, положил их на составленные лавки в изголовье вместо подушки и велел Варе ложиться спать.

Варя улеглась на лавки, но заснуть никак не могла. Николай Степанович и Андрей сидели за столом друг против друга и молчали. Как долго может тянуться короткая летняя ночь! Рассветало медленно. Сначала в окне стали видны березы, росшие возле сельсовета в палисаднике, а затем показались дома.

Николай Степанович вынул из нагрудного кармана большие старинные карманные часы. Щелкнул крышкой, посмотрел, не говоря ни слова, встал, надел фуражку и вышел на улицу.

Колхозный радиоузел помещался в маленьком белом домике, построенном в прошлом году, после того как вернулся с курсов радист Толя. Толя и дневал и ночевал на радиоузле. Бывало, его спросят: «Толик, что ты копаешься в аппаратуре, сломалось что-нибудь?» — он улыбнется и отвечает: «Зачем сломалось? Все в порядке. Так просто смотрю».

Николай Степанович зашел в домик. Толя подключал микрофон: в это время обычно начинал работать колхозный радиоузел. За маленьким столиком сидел председатель колхоза Григорий Тимофеевич и раскладывал листки блокнота, на которых были расписаны сегодняшние наряды на работу.

— Как Варя? — спросил Григорий Тимофеевич, увидя входящего Николая Степановича. — Что же делать-то будем?

— Искать надо. Всем колхозом искать.

Григорий Тимофеевич кивнул головой и, собрав листки с нарядами, убрал их в карман.

Толя-радист включил микрофон:

— Внимание! Говорит колхозный радиоузел. У микрофона председатель сельсовета товарищ Логинов.

Николай Степанович подошел к микрофону. Председатель немного помолчал, потом заговорил медленно, отделяя каждое слово:

— Товарищи колхозники! Нарядов сегодня не будет. Все выходят в Желтое болото на поиски пропавшего мальчика.

Он еще постоял перед микрофоном, видимо, хотел что-то добавить, но потом махнул рукой и вышел из радиоузла.

Олешихе не спалось. За всю ночь она, может быть, на час-полтора забылась в беспокойной дремоте, а еще до света, взяв под мышку краюху свежеиспеченного хлеба, сбегала к Даньчихе.

На подводах, верхами почти вся деревня выехала в Желтое болото. Олешиха показала место, откуда убежал Костик и в какой стороне он скрылся. Люди разошлись по лесу, крича, аукая, зовя Костика. Олешиха, отбившись ото всех, ходила одна, отламывала от каравая кусочки хлеба, раскладывала их на пеньки, приговаривая:

— Ешь, Костик, человеческий хлеб, не принимай куска от лешего.

Одна Даньчиха не поехала и даже не вышла проводить уезжающих на поиски. Солнце уже поднялось на два дерева, а в ее избе было темно, как вечером. В два подслеповатых окошка, к тому же закрытых ставнями, свет едва пробивался.

Даньчиха сняла с полки берестяное лукошко, осторожно поставила его на лавку, перекрестилась и открыла. Горницу наполнил запах плесени и пыли. Из лукошка Даньчиха вынула серую тряпку, сыпанула в нее щепотку хмеля, завязала суровой ниткой и повесила на вбитый в стену гвоздь. Из плетеного лыкового короба достала свечу, зажгла и прилепила под гвоздем. Сама опустилась на колени посреди горницы, похожая на растрепанный сноп, и забормотала вперемешку имена святых и умерших и живых жителей Шумкова:

— Пресвятая мать-богородица… Миколай-чудотворец… Пентюров Игнат… Ляпчиков Иван… Мария Иваниха… Параскева-великомученица… Господи помилуй! Господи помилуй… Чугунов…

Вечером к Даньчихе приплелась Олешиха.

— Казнит господь по грехам нашим, — сказала она, упав на лавку. — Весь день бегали по лесу, шумели. Нигде его, сердешного, нет. И за что напасть такая? За какие грехи?

— Не тужи, Паладь, — важно проговорила Даньчиха. — Слушай, что мне открылось. Говорила я тебе, что от моего черешвана никто не укроется. Как сказала, так оно и вышло.

— Ну и что же?

— Повесила я черешван, как положено, и только помянула имя Петра Чугунова, так черешван шевельнулся. Он, он, Чугунов Петр, на тебя беду накликал.

— Так он помер давно!

— Видать, в прежние времена ты ему досадила чем…

— Было дело, — вздохнула Олешиха. — Я когда-то, еще молодая была, один раз прихватила с его поля несколько снопов овса. Из-за этого, наверное…

— Он, Паладь, он! — воскликнула Даньчиха. — Больше некому. Ты грешна перед ним, а грех никогда даром не проходит. Теперь все в его воле, Петра. А мой черешван не может ошибиться. Запиши Петра в поминанье, и завтра же твой внучек сам из лесу выйдет.

— Ох, Евдокимовна! — вздохнула Олешиха. — Твои бы слова да богу в уши…

Костик бродил по лесу третьи сутки. Особенно страшно было в первый день и в первую ночь. Он бегал, кричал, пугался каждого шороха. Вечерами и по ночам сильно кусали комары. Они кружились вокруг мальчика целыми тучами, облепляли руки, шею, голову.

С утра немного посветило солнце, потом вдруг сразу стемнело, как будто наступил вечер. Костик выбрался на полянку и увидел, что все небо закрыла медленно наплывающая темная туча. Смолкли птицы. Поднялся ветер. Закачались деревья. Касаясь друг друга стволами, они скрипели с пронзительным неприятным скрежетом.

Начался дождь. Вверху застучали частые капли, как будто сразу десяток дятлов одновременно принялись за работу. Но под елку, куда спрятался Костик, дождь еще не проник, задерживаясь в верхних сучьях. Туча пронеслась, и дождь перестал. Вновь засияло солнце, его яркие лучи протянулись между деревьями. Сразу потеплело. Снова запели, засвистали птицы.

А под елью у Костика дождь только начался. Тяжелые капли, просочившись сквозь густой полог, падали ему на голову, за ворот, громко стучали о жестяное ведерко из консервной банки, которое он не выпускал из рук.

Костик замерз. От падающих капель было еще холоднее, но он только вздрагивал и не отодвигался. Возле его ног рос куст смородины с кисточками зеленых ягод. Среди зеленых ягод он увидел одну черную. Спелую, блестящую. Протяни руки — и достанешь. Но вдруг черная ягода шевельнулась и перескочила на другую ветку. Вот их стало две — черных смородины. Да ведь это, оказывается, вовсе не ягоды, а два птичьих глаза!

Маленькая пестрая птичка порхнула с ветки, села на краешек ведерка, в которое набралось немного дождевой воды, сунула в него головку, потом запрокинула вверх, сглотнула каплю, оглянулась по сторонам, опять попила и улетела.

Костику тоже хотелось пить. Он поднял ведерко. Руки не слушались его. Он поднес ведерко ко рту, там было всего два глотка. Костик облизал потрескавшиеся губы. Ему захотелось пить еще больше. Подвинулся, поймал ветку смородины и прямо с ветки сорвал губами несколько ягод. Ягоды были жесткие и кислые. Пожевав немного, он выплюнул кожуру и потянулся за новой кистью.

Солнце добралось до смородинового куста. Костик согрелся и тут же, под кустом, заснул.

Три дня подряд каждое утро колхозное радио объявляло:

— Товарищи колхозники, сегодня нарядов не будет. Всем искать пропавшего мальчика.

Три дня колхозники прочесывали лес, но Костика так и не нашли. На третий день вечером Николай Степанович и председатель колхоза долго сидели в сельсовете.

— Что же будем делать завтра? — сказал Николай Степанович. — Опять в лес?

Председатель колхоза вздохнул:

— С покосом нельзя больше ждать. Другие колхозы уже два дня косят. Сам понимаешь, не успеем вовремя скосить, трава на корню посохнет, пропадет. Придется зимой у соседей занимать.

— Я все понимаю, Григорий Тимофеевич, — тихо ответил Николай Степанович. — Но мальчонка из ума не выходит.

— А думаешь, мне легко людей с поисков снимать? Мне тоже жаль мальчика, и Алексеевну жаль… Но косить надо.

— Надо, — согласился Николай Степанович. — Надо косить.

На следующее утро со всех дворов слышался стук, отбиваемых кос. Бабы топили печи, готовили еду. Мужчины смазывали телеги, запрягали лошадей, грузили грабли и обвязанные тряпками литовки. Все приоделись по-праздничному и от клуба на телегах с песнями выехали в луга.

Варя косить не поехала. Она бродила по дому, принималась за одно, за другое, но ничего не могла делать — все у нее валилось из рук.

— Не убивайся, дочка, — утешала ее Олешиха. — Чего в жизни не случается, да все проходит. Ты молодая, замуж выйдешь, в девках не останешься, свои дети будут…

От ее утешений Варе было еще тяжелее.

Провожая колхозников в луга, Николай Степанович отозвал Андрея в сторону и тихо сказал ему:

— Ты, Андрей, не выходи сегодня на покос, поезжай опять на Желтое болото. Может быть, сегодня посчастливится. Возьми с собой Сашку Матренина.

Андрей кивнул головой.

Лес встретил Андрея и Сашку сердитым шумом. Сильный ветер гудел между стволами. Андрей и Сашка продирались по кустам, ведя лошадей за узду, разъезжались в разные стороны и съезжались. Уже начало садиться солнце, из чащи потянуло вечерней прохладой.

Вдруг Ласка раздула ноздри, фыркнула и шарахнулась в сторону от куста, росшего с краю просеки. Андрею показалось, что под кустом что-то чернеет. Он спрыгнул с лошади и раздвинул густые ветки.

— Сашка, сюда! Иди сюда!

Под кустом, уткнувшись лицом в землю, лежал Костик. В правой руке он сжимал дужку своего игрушечного ведерка.

Андрей тронул мальчика за плечо.

— Костик, а Костик! — тихо, чтобы не испугать, позвал он.

Костик не шевелился. Андрей поднял мальчика. Маленькое тельце было почти невесомо. Андрей приложил ухо к его груди.

— Дышит.

Андрей с Костиком осторожно сел на лошадь и, сдерживая ее уздой, тронул с места.

Варя, узнав, что Андрей с Сашкой уехали в лес, с обеда не раз выходила за околицу под Шапку-сосну и подолгу стояла и смотрела на дорогу. К вечеру она вышла к сосне и решила не возвращаться до тех пор, пока не увидит Андрея с Сашкой.

Она стояла, прислонившись к теплому, нагревшемуся за день стволу, и не спускала глаз с дороги. Вон за Чумкар-речкой показались двое верхами. Они ехали очень медленно. У Вари забилось сердце, она сорвалась с места и побежала им навстречу.

«Как же медленно они едут! Опять не нашли!» — с тоской и отчаянием думала она, а ноги несли ее вперед.

Потом Варя разглядела в руках у Андрея мальчика. Страшная мысль сжала ее сердце. Она побежала еще быстрее.

— Жив? — шепнула она, подбежав, и упала, хватаясь за ногу Андрея.

— Жив он, Варюша! Дышит. Ослабел только, — быстро сказал Андрей.

Варя подняла голову и, словно не веря, потрогала Костика за руку.

— Костик, милый… Ты живой?

Костик чуть-чуть приоткрыл глаза, посмотрел на Варю неузнающим взглядом и опять закрыл их.

— Костик! Живой! — закричала, рыдая, Варя. — Живой!

Андрей повернулся к Сашке:

— Скачи в правление, проси подводу. Скажи, Костика в больницу везти.

Сашка приподнялся в седле, покрутил концами поводьев в воздухе и хлестнул лошадь по одному и другому боку. Лошадь рванулась и пошла рысью.

ССОРА

Больше месяца прошло, прежде чем наступил тот радостный день, когда Варя и Алексей Филиппович поехали в больницу брать Костика домой. Увидев, что дома осталась одна Олешиха, Даньчиха приплелась к ней и села на лавке возле двери.

— Бог тебя храни, Евдокимовна, — приветливо встретила ее Олешиха. — Заходишь, не забываешь меня.

— Скучно одной, как сычу, в дому сидеть. Прихварываю все, Паладь. На травах только и держусь, — ответила, задыхаясь, Даньчиха и закашлялась. — Пойду, думаю, схожу к соседке, поговорю — отведу душу. Оно и веселее будет.

— А дочь-то моя сегодня за Костюшкой поехала. Доктор сказал, поправился он. Долго, сердешный, проболел. Ты бы небось травами скорее его на ноги подняла. Да не слушают нас, стариков, молодые. Как в больницу его повезли, так уж я его жалела, так тужила о нем…

— Как не тужить, сколько лет в доме растет. Совсем своим стал, вроде бы родной. Я уж и то, о нем думаючи, покой потеряла, день и ночь за него молилась. Да поздно, видать, мы с тобой хватились, принял он хлеб от лешего. Оттого и не пришел сам.

— Видать, принял, иначе бы пришел, — подтвердила Олешиха, почерпнула из корчаги кружку теплой браги и подала Даньчихе. — Да и то, думаю, это мы умолили господа. Без молитвы, глядишь, совсем бы сгинул парнишка.

— Да не надо… Не хочу, — проговорила Даньчиха, беря кружку с брагой.

— Выпей, Евдокимовна, Бражка хорошая получилась нынче.

— Ну уж ладно, коли так.

Даньчиха с заблестевшими сразу глазами выдула кружку до дна и отерла рот рукавом дубаса. Потом она поставила кружку на стол и заговорила нараспев:

— Истинно говоришь, Паладь, господь бог помог нам найти твоего внучка. Сколь ни силен сатана, а господь сильнее. Только теперь смотреть за внуком надобно: нечистый не дремлет, кабы снова не уволок его к себе.

— Думала я об этом, Евдокимовна, Думала. Ежели сейчас не отнять мальчонку совсем у лешего, потом уж поздно будет тягаться с нечистой силой.

— Верно, верно, — поддакивала Даньчиха. — Очистительную молитву над ним надо прочесть, охранительную. Есть у меня эта молитва, отец Варсонофий мне ее из святой книги переписал на листочек. Под замком она у меня лежит, чтобы в чужие руки да чужому глазу не попалась. Надо ее над внучком твоим прочесть и ладаном его окурить. Приводи ко мне парнишку, я уж постараюсь для тебя.

Олешиха встретила Костика радостными восклицаниями:

— Костюша, родименький мой! — закричала она, увидев в окно подъезжающую телегу и выбегая во двор. — Иди ко мне, милок! Соскучилась я без тебя. Иди, иди, обниму тебя!

Но мальчик прижался к матери, в глазах его испуг.

— Иди, иди, Костик, — причитала Олешиха. — Али не признал?

— Не бойся, это же бабушка, — сказала Варя и погладила Костика по голове. — Твоя бабушка.

Костик опустил голову и еще крепче ухватился за Варину руку. После ужина Варя положила Костика в горнице на свою кровать, и он скоро уснул, а сама села за машинку шить ему новую рубашку. Олешиха устроилась рядом с ней со своей куделью.

— Все сердишься на меня, Варя?

— Что ты, мама! За что!

— За Костика. Что терялся он.

— Это уже прошло, и нечего про то поминать, — тихо ответила Варя.

— Верно, дело прошлое, — согласилась Олешиха. — Слава богу, все хорошо кончилось. Да я о другом хочу поговорить с тобой.

— О чем же, мама?

— Ты ведь одна у меня дочка-то. Добра я тебе желаю. И сыну твоему. Хоть и не родной он тебе, а коли у нас растет, как своя кровь все равно. Так считать надо.

— К чему ты это говоришь? — не понимая, куда клонит Олешиха, спросила Варя, и подняла голову от шитья.

— А к тому, доченька, что сынок твой бояться меня стал, подойти близко не хочет. Сама видишь, шарахается, как черт от ладана. Что я ему плохого сделала? Кажись, немало я хожу за ним. Не велишь ты ему богу молиться, твое дело. Бог с тобой. Но вот замечаю, стал он опасаться подходить к верующему человеку. Неспроста это: видать, в лесу с нечистой силой повстречался. Нечистый-то так просто не отпустит его от себя. Недосмотришь, и снова в лес уведет. Чтобы такой беды не случилось, надо над Костиком очистительную да охранительную молитву прочесть, отогнать от него нечистую силу на веки веков. Сынку твоему от этого ничего не станет, а нечистый отвяжется.

Варя вздохнула:

— Ничего, мама, не надо над ним читать. Только напугаешь ребенка своими молитвами.

— Ох, Варвара, Варвара… Опять не слушаешься матери. Мало тебя господь наказал, не поняла еще.

— Ты, мама, думай, как хочешь, только ребенка не трогай. Очень прошу тебя, — сказала Варя и вновь принялась за шитье.

Олешиха глубоко вздохнула и ничего не ответила.

На следующее утро Варя ушла в школу, но на сердце после вчерашнего разговора с матерью у нее было тревожно. Она еле дождалась большой перемены и побежала домой.

В избе никого не было. Выйдя на улицу, Варя услышала несущийся из Даньчихиной избы плач ребенка. Варя взбежала на крыльцо, рванула дверь. Из избы навстречу ей повалил удушливый дым. В полутьме грязной горницы с закрытыми ставнями она увидела мать, которая крепко держала за руки плачущего Костика. Вокруг них ковыляла Даньчиха, размахивая дымящимся кадилом и что-то бормоча себе под нос.

Костик, увидя Варю, рванулся к ней и громко закричал:

— Мама! Мамочка! Я боюсь!

Олешиха выпустила его руку. Даньчиха остановилась на месте, машинально размахивая кадилом и все еще продолжая бормотать. Первой опомнилась Олешиха.

— Сейчас уже все будет, — виноватым тоном сказала она. — Сейчас кончим. Мы твоего сынка ни пальцем не тронули, ни словом не обидели. А нечистый теперь уж не властен над ним…

Варя обняла дрожавшего Костика и, не помня себя, закричала:

— Зачем ты привела сюда ребенка? Загубить его хочешь!

— Господь с тобой! — замахала руками и отступила назад Олешиха. — Как у тебя язык поворачивается такие слова матери говорить! Разве я его гибели желаю?

Олешиха отвернулась к иконам и истово перекрестилась:

— Святые иконы не допустят перед ними зло творить.

Варя в сердцах махнула рукой:

— Они-то и покрывают всякие темные дела.

— Варька, окстись! — в ужасе воскликнула Олешиха. — Грех-то какой, такое про святые иконы говорить! Дура девка! Чем такую дочь иметь, лучше камень родить! Уходи от меня. Проклинаю тебя, сатанинское исчадье! Вместе с твоим черным чужбаном проклинаю! Чтобы ноги твоей больше в моем доме не было! Не дочь ты мне больше! И на могилу мою не приходи!

Варя схватила Костика за руку и выбежала из темной, дымной избы. Она бежала по улице, сама не зная куда, а перед ее глазами стояло перекошенное от злобы, страшное лицо матери и звучал ее голос: «Проклинаю! Не дочь ты мне больше!»

Вдруг она почувствовала, что кто-то тронул ее за плечо и кто-то встревоженно и ласково ее спросил:

— Что с тобой, милая? Что, ягодка, стряслось?

— А? Что? — оглянулась Варя. Сзади стояла Степанида Николаевна, мать Андрея.

— Тетя Степанида, меня мать прокляла! Из дома выгнала… — зарыдала Варя.

— Мамочка, не плачь! Мамочка, не плачь! — цеплялся за нее Костик, обливаясь слезами.

Степанида Николаевна обняла Варю за плечи.

— Пойдем к нам, ягодка. Не тужи, всякое в жизни бывает. Найдешь, где голову приклонить, у нас поживи, места хватит.

Степанида Николаевна прижала к себе Варю и повела через улицу в дом.

После того как Олешиха выгнала Варю, Алексей Филиппович почти перестал бывать дома. Теперь он уходил на работу чуть свет: проснется, наскоро поест, что придется, — и на ферму. Он даже обедать домой не приходил, сунет в карман кусок хлеба, пару луковиц, пару яиц да бутылку молока, на ферме и поест. Конюхи подшучивали над ним:

— Что, Олеш, уж не надумал ли разводиться со своей старухой?

Алексей Филиппович отмалчивался.

Олешиха проснулась, когда муж собирался на работу, но тихо лежала на печи, делая вид, что спит. Когда он ушел, она и вправду заснула. Встала поздно. Нехотя затопила печь, согрела воду для скотины и села прясть. Больше делать было нечего. Варить для себя одной не хотелось, можно и творогу поесть. В избе было тихо, скучно.

«С Варварой-то я, видать, через край хватила, — тоскливо думала Олешиха. — Единственную дочь из дома выгнала. Уж неделя прошла, как она у чужих людей живет, в родной дом и носа не кажет. Обиделась. А ну, совсем не вернется, что тогда? Олеш ходит туча тучей, да и самой-то мне сидеть дома одной тоска смертная. С Костиком все веселее было. Хороший парнишка, что зря говорить. Да и Варя по дому помогала, деньги никогда не прятала — бери, коли нужно. Может, надоест по чужим людям скитаться, придет, попросится домой… Ох, скорей бы уж».

Олешиха зевнула, перекрестила рот и снова принялась прясть.

Медленно тянулось время. Дрова в печи прогорели, перестали потрескивать. От тишины звенело в ушах.

— К Даньчихе, что ли, сходить? — вслух сказала Олешиха. — Посижу, глядишь, и день скорее пройдет.

Она закрыла печь и вышла из дому.

Даньчиха лежала на западне, тяжело дышала.

— Захворала, Евдокимовна? — участливо спросила Олешиха, подходя к старухе.

— Ох, хвораю, — с трудом ответила та. — Душит меня что-то, спасу нет. В груди словно жаба какая сидит, дышать не дает.

Олешиха присела рядом, вздохнула.

— Сглазили тебя, Евдокимовна. Не иначе — злые люди болезнь на тебя напустили.

— О-ох, и не говори. Нынче всякие люди встречаются. Я и раньше хворала, да на ногах держалась, ковыляла потихоньку, травами спасалась. А теперь вот прихватило, никогда так не было.

— А мне скушно одной, — призналась Олешиха, — день-деньской сижу, перемолвиться не с кем. Старик придет вечером, сядет как пень, слова из него не вытянешь. Злится за дочь.

Она зябко повела плечами.

— Холодно у тебя в избе, Евдокимовна. Я тебе сейчас печь затоплю.

— Затопи, Паладь, затопи, родная. Да травушки мне завари. Есть у меня в подполье травы от кашля. Выпью, так, может, полегчает, господь бог не даст умереть. Как зайдешь в подполье, так увидишь сбоку на полочке травы горсточками связаны. Крайнюю с правой руки возьми. Цветочки желтые. От всех болезней.

Олешиха принесла дров, затопила печь. Со дна кадки начерпала ковшом воды, поставила в чугунке к огню и снова присела возле Даньчихи.

— Может, сварить чего? — спросила она.

— Ничего не хочу, Паладь, — тихо ответила старуха. — Второй день крошки во рту не было, и есть не хочется. Как травы выпью, так, глядишь, и полегчает.

Олешиха спохватилась:

— Ох, про траву-то я и забыла!

Она слазила в подполье, вынесла пучок сухой травы с желтыми цветочками.

Даньчиха слабо махнула рукой.

— Там на шестке горшок стоит. Да накрой чем-нибудь, пусть попреет.

Олешиха вытащила из печки чугунок. В нем бормотала вода. Перелив воду в горшок и кинув в него травы, Олешиха стала искать, чем бы покрыть горшок. В углу на столике увидела темную дощечку и покрыла ею.

Даньчиха, казалось, задремала. Прошло с полчаса, и она открыла глаза.

— Заварилось уж, наверно, Паладь. Нацеди в кружку, пока горячо. Горячо-то лучше.

Олешиха открыла горшок. И тут с дощечки, которой он был накрыт, отлепилась и шлепнулась на пол то ли картонка, то ли листок плотной бумаги, Олешиха не разобрала. Она подняла бумагу и подошла с нею к окну, да так и села.

— Евдокимовна! Ой, беда, Евдокимовна! — запричитала она, хлопая себя по бедрам.

— Что случилось, Паладь? — Старуха хотела повернуться на бок, но не могла. — Обожглась, что ли?

— Ох, грех-то какой! Пресвятая мать-богородица, прости дуру окаянную! — Она стала креститься.

— Да что такое? — тревожно спрашивала Даньчиха.

— Икону я твою погубила, Евдокимовна! Не разглядела сослепу, думала, так просто дощечка темная, да и накрыла горшок. А мне, вишь, богородица, оказывается, под руку попалась. Распарилась и от дощечки отклеилась. Что же теперь будет, Евдокимовна?

— Ох, нажила ты греха, да и я с тобой! Надо было глядеть ладом. Лучшая икона у меня была. Давным-давно у попа Савватия, царство ему небесное, за три рубля выпросила.

— Вот беда-то, не узнала богородицу, — сокрушалась Олешиха. — Темновато у тебя, Евдокимовна, а я, грешница, второпях…

— Я на нее день и ночь молилась, — вторила ей Даньчиха.

Даньчиха хотела приподняться на локте, но обессиленно упала на подушки. Олешиха приладила ей изголовье повыше и стала, сдувая с кружки пар, поить старуху из своих рук. Та пила осторожно, маленькими глотками, приговаривая шепотом:

— Вот теперь полегчает… Хворь вышибет…

Целый день просидела Олешиха у соседки. Вечером забежала на минутку домой, сказала мужу, что заночует у Даньчихи, и тут же вернулась, принеся для больной творог со сметаной и мед.

— Не надо, душа не принимает, — отказалась Даньчиха. — Вот выпила заварку, а нисколько не полегчало. Не к добру, знать, икону-то испортили. Прогневалась мать-богородица.

Назавтра она все реже отзывалась, словно злилась на Олешиху, все чаще стонала. Олешиха подошла к ней, наклонилась:

— Ты что, Евдокимовна?

Она вглядывалась в восковое, морщинистое лицо и думала:

«Вон как нос вытянулся. Помрет, наверно. Мне и хоронить придется, родных-то у нее никого нет…»

— Кваску бы кисленького, — чуть слышно прошептала больная. — Во рту все пересохло… Помру, так одень на меня синий дубас. В горнице в коробе под низом лежит…

Олешиха сходила домой, принесла квасу в бурачке. Торопясь, налила в кружку, подала Даньчихе, но та только покачала головой и пошевелила беззвучно посиневшими губами. Олешиха испугалась, хотела поставить кружку на лавку, но кружка задела за край лавки, выскользнула у нее из рук и упала. Квас разлился по полу, потек в щели между половицами.

Даньчиха широко раскрыла рот, тяжело и шумно вздохнула, и ее рука, соскользнув с живота, безжизненно повисла.

Олешиха бросилась было к Даньчихе, но поняла, что та умерла, повернулась к иконам и перекрестилась.

— Царство небесное новопреставленной рабе божией…

Утром Алексей Филиппович спустил с перекладин из-под крыши хлева несколько старых досок, остругал и сколотил гроб. Из двух толстых еловых жердей сбил крест.

В это время Олешиха обрядила покойницу в новый синий дубас, как та завещала.

После обеда гроб поставили на телегу и повезли на кладбище. Провожали ее только Олешиха и Алексей Филиппович.

Вернувшись с кладбища, Алексей Филиппович забил досками дверь и окна Даньчихиной покосившейся избенки.

ДВА СВЕРТКА

Костик сидел на лавке, обхватив руками колени и уткнувшись в них подбородком. Стараясь не дышать, он слушал, как Андрей читал ему вслух книжку:

Вижу один островок небольшой —

Зайцы на нем собралися гурьбой.

С каждой минутой вода подбиралась

К бедным зверькам…

Напряженно сдвинув черные бровки, Костик ждал, что же будет дальше. «Утонут, наверное, зайчишки», — с тревогой думал он.

Степанида Николаевна быстро перебирала пальцами спицы и тоже слушала.

— Может, на стол собрать? — вдруг спросила она.

Андрей оторвался от книжки.

— Подождем немного. Скоро Варя придет.

— Ну ладно, — охотно согласилась мать. — Подождем.

На крыльце скрипнула ступенька.

— Мама! — обрадовался Костик.

Степанида Николаевна засеменила к печке.

— Ну вот, теперь и ужинать можно, — сказала она. — Устала, поди?

— Нет, не очень, — раздеваясь, ответила Варя. — А у вас тут, я вижу, коллективное чтение?

— Просвещаемся, — улыбнулся Андрей, откладывая книжку.

Костик подбежал к матери:

— Знаешь, мама, дедушка Мазай перевез зайчиков в своей лодке на берег. А то бы они утонули.

Варя потрепала мальчика по волосам, прошла к столу.

— Сегодня из районо звонили, — сказала она. — Вызывают меня в Пермь на областное совещание учителей.

— Надолго? — спросил Андрей.

— На два дня. Вы уж тут присмотрите за Костиком.

— Не беспокойся, Алексеевна, — отозвалась Степанида Николаевна, доставая из печи чугунок, — глаз с него не спущу.

— Мама, ты уезжаешь? — тревожно спросил Костик.

— Да, милый.

— А куда?

— В большой город.

— Возьми меня с собой, — захныкал Костик.

Варя посадила его к себе на колени, прижала к груди:

— Тебе нельзя, ты еще маленький. Я скоро приеду и привезу тебе гостинцев. Хорошо?

Костик скучал по Варе. Те два дня, что она пробыла в Перми, тянулись очень долго. Он дотемна ожидал Варю у ворот. Андрей сидел дома хмурый, Молчаливый, листал старые журналы и поминутно смотрел в окно.

— Пойду приведу Костика, — вздохнула Степанида Николаевна и вышла из избы.

Она вернулась, ведя Костика за руку.

— Дядя Андрей, — грустно сказал мальчик. — Почему мама не едет из большого города?

— Приедет, — расстегивая пуговицы на его пальтишке, пообещал Андрей. — Завтра обязательно приедет. Конфет тебе привезет и какую-нибудь интересную книжку с картинками.

Вскоре после ужина легли спать. Но Андрею не спалось. Он слышал, что Костик тоже не спит, а ворочается с боку на бок.

— Костик, — позвал Андрей.

Мальчик поднял голову.

— Ты чего не спишь?

Костик шмыгнул носом и ничего не ответил.

— Ну, иди ко мне, — Андрей откинул одеяло.

Костик спрыгнул с кровати, босиком перебежал через комнату, нырнул под одеяло к Андрею.

— Ладно, ладно. Спи.

Костик прижался к плечу Андрея и сразу заснул.

Вечером Алексей Филиппович принес домой два свертка, положил их на подоконник. Разделся, вымыл руки. Достал из подполья горшок молока, сел ужинать. Олешиха пряла, сидя на лавке, и молча поглядывала на мужа. Наконец не выдержала:

— Олеш, а Олеш, вот померла Евдокимовна и на могилку ее сходить некому…

Он промолчал.

— А все почему? Детей не вырастила. И дом остался. Никому он не нужен, так, наверное, и сгниет.

Алексей Филиппович громко хлебал из миски молоко и, казалось, не слышал слов жены.

— Ты что, как немой, сидишь? — вдруг обозлилась она.

— Чего тебе? — буркнул он.

— Да я вот про Евдокимовну говорю, — уже более миролюбиво продолжала Олешиха. — Хорошим человеком она была, день и ночь богу молилась, царство ей небесное.

Алексей Филиппович отодвинул пустую миску, сказал спокойно:

— Вот ты говоришь, хорошим человеком была, богу молилась. А что хорошего она на своем веку сделала? Работать не работала, детей не вырастила. Только и знала, что ворожить да людей с толку сбивать. Вот ты все к ней бегала, во всем ее слушалась. Чему же она тебя научила? Родную дочь из дому выгнать, вот чему!

Теперь молчала Олешиха. Она перестала прясть.

— Дочь-то замуж собирается выходить, — как бы между прочим сказал Алексей Филиппович.

Олешиха испуганно посмотрела на мужа.

— На ферму ко мне приходила. На свадьбу приглашала.

— Вот она чего в Пермь-то, ты давеча говорил, ездила. К Вячесу, значит. А я было думала — врозь у них. Сына-то куда денет? Небось Вячес…

— Какой Вячес? — перебил ее муж. — За Андрея выходит.

— За Андрея? — Олешиха открыла рот. — Ну и что же ты ей сказал?

— Что я скажу? Пусть женятся. Им жить, пусть они и решают. Андрея я знаю, парень хороший.

— Приданое спрашивала?

— На что ей твое приданое. Сами наживут.

Больше Олешиха ни о чем не спрашивала, машинально взялась за пряжу.

— Что ты давеча под мышкой-то принес? — вдруг спросила она.

— Вот ведь старый! — спохватился Алексей Филиппович. — Забыл совсем, дочь-то подарки из города привезла, — и осторожно развернул первый сверток. Там была светлая вышитая косоворотка.

Взяв ее концами пальцев за плечи, он приложил ее к груди.

— И в плечах как раз будет, и длина подходящая, — сказал он, очень довольный. — Как будто на меня шили.

Олешиха издали разглядывала рубашку.

Алексей Филиппович аккуратно сложил обновку и завернул ее в бумагу, потом развернул второй сверток, там был большой цветастый платок с широкой каймой.

— Это кому? — Олешиха не выдержала, подошла к мужу, не спуская глаз с платка.

— Мне, наверное, — усмехнулся он. — Кому же еще?

Олешиха легонько пощупала пальцами самый краешек платка, как бы боясь запачкать.

— Кашемировый, — сказала она со вздохом. — Теплый. Большой какой! В жизни такого не нашивала.

— Вот теперь поносишь, — сказал Алексей Филиппович, протягивая ей платок. — Варя передать велела.

Олешиха взяла платок и тут же строго сказала мужу:

— Сходи завтра к Варе, отнеси ей блинов, я с утра напеку.

— Зачем? — нахмурился он. — Она, поди, и без твоих блинов не голодная.

— Знаю, что не голодная. А у родной-то матери все вкуснее…

Примечания

1

Черешван — подвешиваемый на нитке узелок с травами, употребляемый при старинном коми-пермяцком гаданье.

2

Кабала — написанная на бересте справа налево и оставляемая в лесу на пне просьба лешему, чтобы он вернул заблудившегося в лесу человека или пропавшую скотину — старинный коми-пермяцкий обычай.

Content

ВАЛЕРИАН БАТАЛОВ
Шапка-сосна

КОСТИК

КРЕСТИНЫ

ЛУННАЯ НОЧЬ

В ЖЕЛТОМ БОЛОТЕ

ССОРА

ДВА СВЕРТКА

Примечания