Яков Шехтер

Он уже идет

В книге использованы репродукции картин Александра Канчика

Издание подготовлено при участии литературного агентства «Флобериум» (Ольга Аминова, Татьяна Булатова).

В оформлении книги использованы репродукции картин Александра Канчика.

© Шехтер Я., текст, 2021

© ООО «Феникс», 2022

Чистая проза Якова Шехтера

Всем нам в детстве приходилось замирать от страха и восторга, читая или слушая истории о разной-всякой таинственной бесовщине. Да что там детство: так называемый хоррор в литературе не был бы столь популярен, если б мы, став взрослыми, потеряли жгучий природный интерес к потусторонним явлениям, к странным и пугающим историям, которые – «чесслово!» – произошли с моим собственным дядькой, моей бабушкой или нашим соседом.

Видимо, в человеческой душе прочно сидит то пугающе-восторженное чувство перед непознаваемыми, а может, и атавистическими ужасами: не то перед высшей силой, не то перед ратью силы нечистой.

Подобные переживания как-то рассвобождают внутреннюю пружину в душе взрослого, образованного и рационального человека, позволяя хоть на короткое время вернуться в захватывающий мир детского воображения.

Проблема только в том, что у ценителей хорошей прозы литературное качество произведений данного жанра оставляет обычно сомнительное, мягко говоря, впечатление.

Тем неожиданней встретиться с отлично написанной книгой, буквально кишащей бесовщиной: демоны, бесы, чертенята на посылках и прочая нечисть колготится, замышляет зло и вытворяет такое – на страницах этого романа, – что холодеют пальцы и волосы дыбом встают!

Я говорю о романе Якова Шехтера «Он уже идет».

Он густо населен; порою кажется, что перенаселен, и можно было бы запутаться в толпе персонажей, если б каждый из них не был сработан на славу – по личной колодке, по авторскому ранжиру: каждый ярок, убедителен, имеет свою, тщательно выписанную внешность и скрупулезно прописанную судьбу; каждый наделен своими страхами и надеждами, достоинствами или пороками, которые и приводят в книге к разным удивительным перипетиям.

А истории героев действительно поражают! Выверты и извивы дорожек, по которым бежит повествование, порою ставят в тупик, ужасают, изумляют: как же это можно было выдумать?! Тут Яков Шехтер – чемпион; он бьет все рекорды в сюжетосложении. Ибо каждая история тоже сшита по собственному лекалу, весьма прихотливому; весьма неожиданному; весьма поучительному.

Изобретательна конструкция этого романа: в сущности, каждый его персонаж, каждый житель Курува – еврейского городка в Галиции – на период одной из следующих глав становится главным ее героем. То реб Гейче, хозяин винокурни, выплывает перед нами со всем грузом судьбы, намерений, потаенных мыслей и истовых молитв; то Гирш, его управляющий; то водовоз Тевье, то очередной ешиве-бохер или томная еврейская красавица не без червоточинки в душе… Отличный инженерный ход, позволяющий автору приблизить к читателю каждый образ и заставить поверить в его «жизненную подлинность». Точно так мы снимаем с полки магазина, берем в руки, и приближаем к глазам, и рассматриваем какую-нибудь понравившуюся фарфоровую фигурку. Только, рассматривая фигурки, мы ни на минуту не забываем, что это – фарфор. Читая же роман Шехтера, мы забываем о собственной вещественности, погружаясь в мир литературных героев с поистине всепоглощающей страстью.

Польские паны, судьи и приставы, управляющие имением, шинкари, раввины и ксендзы, еврейские бедняки и еврейские богачи – бурлят и поучают, учатся и молятся, судят, обманывают, хитрят и благотворительствуют…Они трогают до слез, заставляя сочувствовать их горестям и удачам. И в этой круговерти, казалось бы, вполне достаточной для полноценного мира хорошей литературы, выскакивают – поистине как черти из табакерки! – сущности потустороннего мира: демоны, бесы, ведьмы – заваривая очередную кашу очередного сюжета очередной захватывающей истории, которую ты начинаешь читать и уже не можешь оставить до самого финала, ибо истории эти – все про нас: про человеческую суть и душу, про наши мечты и надежды, достоинства и пороки. Ибо даже демоны здесь отнюдь не бесплотны и, когда приобретают человеческий облик, поразительно телесны и убедительны – своими рыжими бородами и пейсами, отлично сшитыми сюртуками и сапогами, черными горящими глазами… – как, например, демон Самаэль или оборотистая и зловещая демоница Лейка.

Это убедительность таланта. Убедительность мастерства.

Прозу Якова Шехтера многие сравнивают с прозой Ицхака Башевиса Зингера. Мне кажется, этот вывод ошибочен и бездумно основан на еврейской сюжетной закваске. Я, читая этот красочный, пестрый, бурлящий историями и тесный от персонажей роман, то и дело вспоминала «чертовщину» Гоголя, его захватывающую, леденящую карусель страха и вдохновения.

Вещественная, прошитая деталями и приметами времени (конец XIX века), насыщенная летними и зимними, рассветными, лунными и сумеречными пейзажами Галиции (прекрасно, кстати, написанными), – проза Шехтера настолько завораживает и затягивает в свой мир, что, закрывая последнюю прочитанную главу, ты ощущаешь себя… проснувшимся. А точнее, реально побывавшим в том времени: со всеми его садами-поместьями, бочками вина и водки, с деревянными столами в шинке, со скрипучими телегами, терпеливыми лошадками, сочными душистыми яблоками; с речкой, до середины которой выстроен водовозом Тевье деревянный помост, чтобы таскать людям только чистую, вкусную, прозрачную, без листиков и прочего сора воду… Чистую, как проза Якова Шехтера.

Это огромный волшебный мир настоящей ма́стерской литературы, который полнится мыслями и чувствами даже после того, как закрыта последняя страница. Мы же, читатели, какое-то время продолжаем существовать там, внутри, под обложкой, в оживленной и одухотворенной толпе героев, и долго не можем с ними расстаться. Мы противимся расставанию; мы и сами готовы стать героями следующей книги.

Именно это всегда отличает настоящую прозу от любого суррогата.

Именно это заставляет читателей искать новых встреч с новыми героями, с новыми книгами автора.

Именно это обеспечивает стойкий и благодарный интерес и любовь читателей к книгам Якова Шехтера.

Дина Рубина

Глава первая

Бесы и демоны

Полная луна стояла над поместьем, заливая серебряным светом ухоженные, посыпанные тертым кирпичом дорожки. Белые стены панского дома светились в мягком сумраке ночи. Кусты, подстриженные в форме шаров и подходившие прямо к парадному крыльцу с колоннами, чуть шевелили листвой под дуновениями ветерка. Стояла ранняя осень, когда природа Галиции с трепетом готовится к заморозкам и словно напоследок радует глаз алым, багряным и желтым. Кто знает, что будет после зимы? Все ли проснутся, всем ли будет дано вновь встретить праздник лета?!

По дорожкам вокруг сада, до утра разрезая на ломти черное пространство ночи, прогуливались два гайдука, удерживая на поводках распираемых яростью псов. Горе чужаку, в поисках добычи рискнувшему перебраться через высокий забор, окружавший поместье. Если бы ему и удалось уцелеть после знакомства с зубами натасканных на человечину псов, воришка остался бы калекой до конца своих горестных дней.

Пан Анджей Моравский, хозяин поместья, отличался вспыльчивым и дурным нравом и к сорока годам успел обзавестись множеством врагов. Гайдуки охраняли его не от случайных лиходеев, те вряд ли бы рискнули ломиться в дом человека, о жестокости которого ходили легенды, а от мстителей. Вздорность характера не означает отсутствие ума. Пан знал, скольким людям пересек дорогу, и поэтому берегся.

Свет луны пробивался даже через плотно занавешенные окна панской опочивальни. Пани Эмилии, третьей жене хозяина поместья, не спалось. Дело было не в заливистом храпе мужа, его она уже приноровилась не замечать, а в смутной тревоге, тяжести на сердце.

Первая жена пана умерла совсем молодой. Пани сопровождала мужа на охоту, волк неожиданно выскочил из перелеска под ноги ее лошади, та испугалась, понесла и сбросила наездницу прямо на валун. Вторая жена, принесшая пану в качестве приданого немалое количество золотых, оказалась болезненной и слабой. За годы их супружества дом так пропитался запахом целебных настоек, что выветрить его не было никакой возможности. Пани умерла на курорте, отравившись непонятно чем. Впрочем, для ее ослабленного долгим лечением тела ядом могло оказаться самое безобидное снадобье.

Третий брак оказался удачным. Прошло пять лет после свадьбы, и все вроде бы выглядело розовым и теплым. Но этой ночью, лежа без сна в супружеской постели, пани Эмилия сообразила, что и первая, и вторая жена оставили сей мир в начале шестого года замужества. Это, разумеется, было простым совпадением, но туман смутной тревоги плотно окутал сердце пани.

И вот еще что, о чем не принято говорить, но невозможно замалчивать. Когда Эмилии, тогда еще юной девушке, передали предложение руки и сердца от представителя одного из самых знатных и богатых родов Польши, она подумала, что сват ошибся или напутал. Сватом был сосед, знавший ее с детства и не одну трубку выкуривший в их гостиной долгими зимними вечерами, под завывание ветра в пустых перелесках.

Претендента на свою руку она видела два или три раза на балах в Кракове, но дальше нескольких слов во время тура мазурки дело не пошло. Да, ей нравился этот мужчина, хоть и брыластый, но еще по-военному поджарый, в ладно сидящем камзоле. Хотя его виски уже тронуло серебром, танцевал он ловко, легко двигаясь, чуть ли не паря над паркетом. Еще по-молодому черные, пышные усы почему-то взволновали воображение девушки. Ей на минуту представилось… впрочем, она тут же отогнала от себя эту мысль.

Род ее был уважаемым, но сильно обедневшим, и приданое, отложенное для нее отцом, выглядело более чем скромным. А без хорошего приданого в наступившие меркантильные времена рассчитывать на завидную партию не приходилось. Несмотря на чудесный румянец, пышные белокурые локоны и ясные, точно летнее небо, голубые глаза, ее ожидал брак с выходцем из захудалого рода и полунищенское существование в давно не ремонтированном доме запустелого маетка.

И вдруг – он. Пусть по возрасту подходящий в отцы, но в ореоле славы доброго и заботливого мужа.

– О, как он горевал, когда погибла первая жена, – рассказывал сват, горестно всплескивая руками. – А как трогательно и самоотверженно ухаживал за второй женой! Поверьте, столь замечательные душевные качества стоят разницы в возрасте.

– Но почему пан Анджей обратил внимание на мою дочь? – все еще не веря своим ушам, переспросил отец. – Мы, разумеется, польщены вниманием столь знатного человека, но… – он слегка замялся, и сват тут же подхватил:

– Вы опасаетесь, нет ли здесь какого-либо подвоха? О, разумеется, есть! Он стар как мир, но весьма незамысловат. Дело в том, что… – тут сват сделал паузу и внимательно поглядел на девушку. – Да, все дело именно в том, и только в том, что Анджей смертельно влюблен. Потерял голову и думает лишь о вас.

Ах, как все выглядело романтично! И корзины белых роз, которые стали приносить каждый день после того, как сват ушел, заручившись согласием девушки и родителей, и бриллианты в качестве предсвадебного подарка, и нежелание даже говорить о приданом.

– Ваша дочь – настоящее сокровище, – заявил пан Анджей отцу. – Кроме нее мне ничего не нужно.

Кто бы рискнул предположить, что этот лощеный аристократ, этот продолжатель старинного рода, этот галантный кавалер превратится в сущего скота, оказавшись наедине с молодой женой в супружеской опочивальне?!

Ей даже в голову не могло прийти, будто что муж в состоянии требовать такое от жены! Первые ночи она пребывала почти в непрерывном шоке от происходящего, а потом с душевной судорогой и физической болью начала привыкать. Человек на самом деле очень выносливая и очень терпеливая тварь!

Как настоящий скот, пан Анджей не менял своих привычек, всегда следуя одной и той же борозде. Скоро пани Эмилия с точностью до секунды могла указать, какая услуга от нее потребуется в следующий момент. Страшит только нежданное, хорошо знакомое может вызвать отвращение или неприязнь, но не страх. Ведь то, что известно, уже не пугает.

Прошло пять лет. Пан резко сдал в мужском смысле и напоминал о супружеском долге куда реже, чем в первые годы совместной жизни. Осторожными расспросами служанок и знакомых пани выяснила, что на самом деле ничего особенного муж от нее не требовал, а так называемое скотство и есть интимные отношения между мужчиной и женщиной.

В монастыре бенедиктинцев, где она получила образование и представление о мире, на эту сторону жизни смотрели с заведомым отвращением и сумели, не называя вещи своими именами, привить воспитанницам инстинктивное отвращение к тварной составляющей человеческого существования.

Будучи женщиной неглупой, пани Эмилия поняла и простила мужа, тем более что на самом деле прощать было нечего. Однако после каждой встречи под одеялом она долго не могла избавиться от оторопи и чуть не до утра лежала без сна, слушая рулады, выводимые законным супругом. И вот этой ночью, еще пребывая в той самой оторопи, она вдруг подумала о начале шестого года.

Рулады перешли в почти звериное рычание. Пани Эмилия поморщилась, поднялась с постели, накинула халат и, неслышно скользя босыми ногами по паркету, пошла в свой будуар. Паркет был теплым, пан любил, чтобы хорошо топили, а пани, когда ее не видели слуги, любила ходить по нему без домашних туфель. Ей почему-то вспомнилось детство, лето в имении у богатой тетушки, белая купальня, разрезавшая зеленую гладь тихого пруда, и песок под ногами. Такой же теплый, как этот паркет.

Подойдя к приоткрытой двери будуара, она замерла от испуга. Внутри кто-то был, пани ясно слышала шорох и едва различимые шаги. Осторожно заглянув в щель между створками, она столкнулась с испытующим взглядом глаз в прорези черной маски. Красная бархатная портьера одного из окон была отодвинута, окно распахнуто настежь, и в него глядела полная луна, заливая будуар ярким светом.

Посреди комнаты стоял человек в черной маске и внимательно смотрел на пани. Та от ужаса оцепенела на несколько мгновений, затем, словно загипнотизированная, вошла в будуар, а затем сделала то, что на ее месте совершила бы любая другая женщина, – истошно завопила. Незнакомец одним прыжком оказался возле окна, по-кошачьи ловко взлетел на подоконник, присел, спустил ноги вниз и через мгновение исчез.

Пани продолжала вопить. Ее колотила крупная дрожь, коленки подгибались от страха. Спустя минуту прибежал пан. В ночной рубахе, с колпаком на голове и с обнаженной саблей он был скорее смешон, нежели страшен, но пани было не до смеха. Узнав, в чем дело, пан тоже заорал, но уже басом, и вскоре огромный особняк наполнился стуком каблуков, звоном оружия, треском факелов.

Увидев выдвинутые ящики туалетного столика, пани Эмилия быстро обнаружила, что исчезла шкатулка с драгоценностями. Но главным и самым устрашающим во всей истории была не пропажа бриллиантов, а то, что кто-то сумел проникнуть в тщательно охраняемый дом и подобраться к опочивальне. На месте вора мог оказаться убийца с кинжалом, мститель, посланный одним из пострадавших от ярости пана, и это грозило куда большей потерей.

В будуар можно было попасть либо через спальню, либо через дверь, ведущую в библиотеку. Мнительный пан Анджей перед тем, как улечься в постель, всегда лично запирал дверь в библиотеку, а ключ прятал в тумбе у изголовья кровати. Дверь осталась запертой, следовательно, вор попал в будуар тем же путем, как и бежал из него, – через окно.

Но как он сумел забраться на высокий второй этаж по каменной стене? И как спустился? Неужели цепляясь за выступы в кладке? Такое не под силу нормальному человеку, разве что кошке, да и то не всякой. И как вообще он попал в поместье, обнесенное высоким забором, ухитрившись избежать встречи со свирепыми псами?

Расспросили охрану. Да, один из гайдуков заметил убегавшего вора и сразу натравил на него сторожевого пса, способного одним ударом повалить овцу и вцепиться ей в горло. Пес кинулся за черной фигурой, спустившейся со стены, но тут же жалобно заскулил, вернулся и, поджав хвост, прижался к ногам гайдука, словно ища защиты. Гайдук вскинул ружье, прицелился и спустил курок. Осечка! Снова взвел курок – снова осечка. Незнакомец взлетел на забор и скрылся за ним.

Пани Эмилия пересмотрела все ящики. Исчезли ее бриллиантовые украшения: серьги, кулон и кольцо. Целое состояние! Гайдука обвинили в плохом уходе за оружием и выпороли на конюшне. Били долго, до крови, до потери сознания. Обливали холодной водой и, когда приходил в себя, снова били. Ружье должно стрелять, а если оно два раза подряд дает осечку, значит, его плохо чистили и не смазали.

Все, включая самого пана Анджея, понимали, что гайдук не виноват. Но просто так спустить кражу драгоценностей пан не мог. И гайдук был принесен в жертву для назидания остальным. После порки он прожил три недели, большую часть дня проводя на скамейке в людской, харкая кровью в грязную тряпицу.

Умер он во сне, не проснулся и все. Те, кто обмывал его перед похоронами, рассказывали, что рот гайдука был забит сгустками запекшейся крови, от которых он, скорее всего, и задохнулся.

Собаке пан Анджей тоже отомстил, отдав ее пастухам, опекавшим его огромные стада. Но пес не был приучен к подобной работе и через два дня, ночью, набросился на одного из пастухов, отошедшего от костра по нужде, приняв его за грабителя. Пастуха с трудом отбили, и он еще долго ходил обмотанный тряпками, морщась от боли.

А пса во время той свалки крепко ударили дубинкой по голове, иначе он не разжимал мертво сведенные зубы. Он умер в полном недоумении, не понимая, почему убивают за то, к чему приучали всю его недолгую собачью жизнь.

* * *

Совсем недалеко от поместья, за дощатым мостом через тихую речку, заросшую у берегов кувшинкой, за дремлющими под нежарким осенним солнцем сосновыми перелесками, меж долов, логов и оврагов раскинулось еврейское местечко Курув. Когда-то оно было польским городком, но за последние двести лет в нем осело полторы тысячи евреев, построивших синагоги, молельные дома, миквы, приюты для нищих, бойню, три корчмы и устроивших собственное кладбище. Поляки и русские продолжали жить в городке, но на фоне пришлого люда они как-то стушевались, поникли и стали почти незаметны. Для проезжающих и проходящих Курув, безусловно, выглядел еврейским местечком, со всеми вытекающими отсюда достоинствами и недостатками. Городок располагался на земле пана Моравского, но тот напрямую не вмешивался в дела жителей, требуя только одного – вовремя вносить арендную плату. Для проведения удобной ему политики у пана были скрытые от посторонних глаз веревочки влияния.

Как и в любом другом местечке, были в нем свои богачи, свои нищие, свои раввины, свои сумасшедшие и свои святые. Был и свой мойсер, доносчик, – Гецл. Обо всем, что происходило в Куруве, он немедленно докладывал пану. Во всем остальном Гецл вел себя как обычный богобоязненный еврей, доносительство было для него работой, за которую ему платили деньги, и совсем даже неплохие.

Гецла несколько раз били, причем тяжело, и пан Моравский, подобно праотцу Яакову, велел сшить для него цветное одеяние, дабы выделить его из толпы прочих жидков. Одеяние представляло собой четырехугольную накидку, похожую на талес, и пан приказал прицепить к ней цицес – кисти видения. Гецл нехотя напялил сей странный наряд, а пан Анджей, вызвав к себе глав польской и еврейской общин Курува, объявил, что носитель этой накидки находится под его защитой.

– Собака, которая посмеет тронуть Гецла хотя бы одним пальцем, будет иметь дело лично со мной, – завершил пан свою короткую речь. Связываться с Моравским стал бы только сумасшедший, и с того дня Гецл открыто и безболезненно продолжил заниматься своим ремеслом: приносить в поместье мелкие слухи и крупные сплетни.

– С Небес спускается только добро, – объяснил прихожанам положение дел раввин Курува, ребе Михл. – Теперь мы точно знаем, когда держать язык на привязи.

Прихожане – портные, возчики, мелкие торговцы, бондари и прочий тяжело трудившийся люд – тяжело работали с утра до вечера. Почти все их время уходило на выживание; зарабатывая на хлеб в поте лица, спины, рук и ног, они еле выкраивали время прийти вечером на урок Торы, чтобы сладко заснуть после второй фразы раввина.

Жизнь рабочих бедолаг, наполненная искренним, чистым служением Творцу, создавшему им такие условия, текла ровно, не оставляя следа в этом мире. Возможно, в горних высях каждый храп на уроке, каждый капитель псалмов, прочитанный по памяти среди беготни и сумятицы, записывались алмазным пером на золотых скрижалях. Но в мире дольнем серое полотно их будней украшали редкие цветные искорки, а сами они проходили сквозь жизнь незаметно, один за другим бесследно исчезая под могильными плитами.

Жили в Куруве несколько молодых евреев, которых пока нельзя было записать ни в святые, ни в раввины, ни в сумасшедшие, ни причислить к трудовому люду. Никто еще не знал, что из них выйдет. Именовали этих юношей поруш, то есть отрешившимися. День и ночь они проводили не в погоне за куском хлеба, а в молитве и учебе, отбросив удовольствия этого мира, как муху из борща.

Сказать по чести, сколько их там было, этих удовольствий, у нищих евреев Курува? Но сколько бы ни было, пренебрегать ими не стоило, ведь для бедняка, питающегося черным хлебом, луком и редиской, субботний чолнт из куриных крылышек, на который богач и смотреть не станет, представляется райским блюдом, приготовленным руками ангелов.

Несмотря на полуголодное существование, восемнадцатилетний поруш Зяма был ладным, крепко сбитым парнем, высокого роста, с не по годам густой бородкой. Его цепким, ухватистым рукам больше подобало держать не книги, а молот кузнеца или деревянную кувалду бондаря. Но этому Зяму ни в детстве, ни в отрочестве не учили. Он умел только листать святые книги, это ему нравилось, и ничем иным поруш не желал заниматься.

Есть люди, которые убегают от мира, чтобы избежать его соблазнов. А есть такие, которым просто не оставили выбора. Не было в Зяме ни страсти приобретательства, основы всякого богатства, ни азарта первопроходца, ни куража авантюриста, ни расчетливого скопидомства купца. С книгами переплелась его душа, и лишь к учению лежало сердце.

Чтобы преуспеть в любом деле, а в учении Торы особенно, необходимы три непростые вещи.

Во-первых, талант от Бога. Его у Зямы хватало. Хватало и острого ума, и прекрасной памяти, и умения внезапно сопоставить то, что учил полгода назад, с новой темой и сделать головокружительные выводы.

Во-вторых, усидчивость, или, выражаясь народным языком, «обширное седалище». И это у Зямы имелось, он мог сидеть над книгой, не отрывая глаз два-три часа, сосредоточив мысли на одной теме до полного единения с ней.

И в-третьих, а возможно – во-первых, удачное стечение обстоятельств. Его именуют по-разному: везение, талия, фортуна, – но, как ни назови, именно оно у Зямы отсутствовало напрочь.

Говорят, будто сие обстоятельство жизненного пути могут с успехом заменить связи или деньги. А есть такие, что утверждают, будто именно они и есть удача и настоящий фарт. Но ни первого, ни второго, ни всего остального у Зямы тоже не было. Его жребий – влачить существование, разгрызая день за днем выпавшую ему долю и рассчитывая, что когда-нибудь Всевышний обратит на него милостивый взгляд и пошлет столь недостающую удачу.

Жил он с родителями: отцом – старым водовозом и матерью – торговкой вразнос. Он был сыном их старости, его старшие братья и сестры давно отделились, обзаведясь семьями и кучей малышей, Зяминых племянников и племянниц. Старики-родители уже не могли работать и жили тем, что приносили дети. Ой-вей, не дай Бог зависеть от чужих милостей, и уж особенно полагаться на доброхотность собственных детей!

С голоду родители не умирали, но и совсем не роскошествовали. И вот от этих-то убогих щедрот немного перепадало и Зяме. Однако никаких иных действий, кроме перелистывания книг, Зяма не намеревался предпринимать.

– Зачем? – объяснял он, когда заходила о том речь. – Весь мир принадлежит Богу, и Он держит его в крепкой руке. Бог посылает и достаток, и удачу, и здоровье, и саму жизнь. Зачем же я буду делать вид, будто стараюсь что-то заработать собственными силами? Это просто неуважение к Владыке мира! Я словно показываю: раз Ты мне Сам не даешь, так и без Тебя заработаю. Не-е-ет, други мои, лишь на Него я полагаюсь, только Ему верю и на Его милосердие уповаю.

Торой Зяма занимался в основном по ночам. Не из мистических соображений и безо всякого отношения к каббале и прочим премудростям тайного знания. Все было куда проще: ночью постоянное томление под ложечкой, голод, грызущий внутренности, помогали Зяме не заснуть до утра.

Ночи он проводил в бейс мидраше. После окончания вечерних занятий ученики расходились по домам, а он сидел еще часик над Талмудом. Затем ужинал куском черного хлеба с луковицей, запивая не успевшим остыть чаем, вытаскивал из-за книжного шкафа одеяло и подушку и устраивался на деревянной лавке. Просыпался после полуночи, умывался, открывал книги и погружался в них до начала утренней молитвы.

После ее завершения Зяма с чувством хорошо потрудившегося человека шел домой. Старики к тому времени заканчивали завтрак, но мать всегда приберегала для младшенького лакомый кусочек. Из того, что приносили старшие дети, она выбирала то вареные яички, то блины с кислым молоком, а то тертую пареную репу. Иногда Зяме доставался кугл – запеканка из лапши, – творог, блинчики, всего понемногу, по крохе. Разумеется, братья и сестры знали, что Зяма кормится вместе с родителями, и накладывали больше, чем нужно старикам.

Поруш завтракал, спал до обеда, потом возвращался в бейс мидраш и сидел в нем до послеполуденной молитвы. Завершив ее и дождавшись вечерней, он проводил еще час над Талмудом, а затем принимался за ужин. Кусок черной горбушки, завернутый материнскими руками в белую тряпицу, был настолько пропитан любовью, что Зяма полностью насыщался – то ли хлебом, то ли исходящими от него эманациями – и укладывался на лавку до полуночи.

В местечке Зяму за глаза называли святым, эти слухи долетали и до его ушей, не оставляя, впрочем, малейших царапин на алмазной поверхности души. Он хорошо знал истинную цену своему усердию, ночным бдениям и отстраненности от удовольствий этого мира.

Не раз и не два во время учебы он замирал, не спуская глаз со страницы, однако мыслями, никому не видимыми и не познаваемыми мыслями уносясь далеко от букв и слов. Широко расставленные локти крепко упирались в столешницу, гладко оструганную, полированную стеклышком, а потом локтями и локтями вот таких же, как Зяма, сидельцев. Неужели ему суждено провести всю свою молодость в этом бейс мидраше, над этими книгами? Неужели добрый и справедливый Бог не даст ему ни одного шанса?

О, выпади хоть какая-нибудь ничтожная, малипусенькая возможность вкусить плодов мирских наслаждений, будьте уверены, Зяма бы не оплошал. Ведь во всяком деле главное – начать, оказаться внутри потока. А потом умный человек всегда сумеет оседлать струю, превратиться из щепки, влекомой бурными волнами, в гордый парусник, небрежно рассекающий те самые волны носом, окованным до блеска надраенной медью.

Речь, разумеется, не шла о грубых желаниях, примитивной жажде богатства, почестей, женского внимания. От такого рода низменных мыслей Зяма был бесконечно далек. Он мечтал написать глубокую, очень глубокую книгу, или научиться произносить вдохновенные проповеди, или дойти в понимании Талмуда до самых вершин, куда добирались лишь великие законоучители.

Но сказано: не делай из Торы мотыгу, не пытайся с ее помощью приобрести блага земные. Лишь ради Господа должно быть старание твое, к правде, к правде стремись!

Все это Зяма хорошо понимал и, отдавая себе отчет в своих же мечтах, четко осознавал, что его стремление к высотам духовности и есть то самое запретное действие превращения Божественного дара в землеройное орудие. Но ведь он не умел ничего другого и даже не представлял, где такое находят и как им после обнаружения пользуются. Поэтому, возвращаясь из заоблачных далей в душное помещение бейс мидраша, он каждый раз просил доброго Бога не держать зла на Зяму, а пожалеть и немножечко, ну совсем чуть-чуть, взять да пособить!

И если Владыка мира не считает нужным помочь написать книгу или научиться красиво говорить, почему бы Ему не послать учителя, которому Зяма бы поверил до конца и пошел бы за ним не оглядываясь, через море невзгод и несчастий. Ведь жизнь представлялась порушу грязным болотом, через которое необходимо перейти, да еще не испачкавшись.

Шли дни, недели, месяцы, ой-вей – годы! – а Всевышний упорно не предоставлял Зяме даже самой маленькой возможности. Оставалось лишь делать то, что умеешь, сжимая зубы до боли в деснах, и надеяться, надеяться, надеяться, пропуская мимо ушей наивную болтовню жителей Курува о святости юного поруша. Да, Зяма точно знал истинную цену своей святости, своему усердию, ночным бдениям и отстраненности от удовольствий этого мира.

* * *

Это случилось ранней весной, когда стужа отступила и сугробы начали медленно оседать, с хрустом вспоминая о днях былой крепости. Стояла не по-весеннему студеная ночь, сосульки на крыше бейс мидраша, весь день истекавшие слезами разлуки с зимой, снова подмерзли.

Зяма проснулся и, открыв Талмуд, разбирал спор комментаторов. Отличия были весьма тонки, казалось бы, неуловимый поворот мысли переворачивал с ног на голову всю логику темы. Он пытался уловить этот поворот, но тот, словно серебряная плотвичка, раз за разом выскальзывал из ладони.

Зяма хлопал рукой по столешнице, поднимался, изумленно вытаращив глаза, мерил шагами зал и опять усаживался, снова и снова возвращаясь к одним и тем же строчкам. Как такое вообще могло прийти в голову комментатору? Откуда у человека появляется столь необычный взгляд на простые, привычные вещи?

Вот он, Зяма, не раз и не два изучал эту тему, топая по привычным, хоженым дорожкам от вопросов к ответам. Перевернул каждый камень на этих дорожках, все цветы на обочине согрел прикосновением ладони и, казалось, мог бы пройти с закрытыми глазами туда и обратно. А вот поди ж ты!

– Ничто так не ставит человека на место, как изучение Талмуда, – в сотый раз бормотал Зяма. – Если и были у меня заблуждения на собственный счет, то вот теперь они окончательно рассеялись. Ты дурак, Залман, кусок дерева, колода. Твоя голова годится лишь для ношения шапки. Где тебе сочинять книги, даже написанное другими ты понять не в состоянии!

С ожесточением хлопнув себя по лбу, он задел нос и взвыл от неожиданно острой боли. Из глаз сами собой полились слезы, боль распахнула ворота, и нахлынула скопившаяся горечь обиды на свою бесталанность, осознание того, что ничего в жизни не изменится и он сидит там, где ему положено, поскольку делать ничего иного не умеет, а то, что умеет, умеет плохо и вообще ой-вей!

Стесняться было некого, и Зяма заплакал отчаянно и навзрыд, как ребенок, у которого отобрали пряник. Болел не только нос, лоб тоже ломил, словно по нему ударили не ладонью, а куском дерева.

Зяма поднял ладонь – потрогать саднящее место – и вдруг ощутил в ладони что-то живое, трепещущее, скользкое, будто рыбка. А-а-а, вот же оно, вот! Смахнув слезы, он впился в текст. И все теперь выглядело по-иному, словно пелена с глаз упала. Ход рассуждений был четким и простым, только последний дурак мог не проследить ясной линии доказательств.

Он прошелся по комментарию еще три раза, отыскивая подвохи, капканы или ямы с укрытыми на дне кольями. Ничего! Уютный, словно ласковый осенний день, комментарий дружески светился на прежде черной и угрюмой странице. Даже ровное, точно столбик, пламя единственной свечки вдруг стало казаться ярче, озарив скрывавшиеся в темноте углы зала. Зяма потянулся и встал со скамьи.

Нет, все-таки он не последний дурак! Дурак, конечно, но не последний! Разобраться в таком комментарии, у-у-у-у, честь тебе и хвала, Залман, низкий поклон в ножки. Вот сейчас можно со спокойной совестью выпить горячего чаю.

С вечера Зяма засунул в прогоревшую печку чайник, и тот тихонько поскрипывал на чуть рдеющих углях. Печку к ночи истопили, разумеется, не в Зямину честь, раввин вел урок для зажиточных горожан, которые вовсе не намеревались мерзнуть в бейс мидраше. Чай в заварочном чайнике тоже остался от этого урока, поэтому сегодня можно было блаженствовать, попивая горячую ароматную жидкость.

Скрипнула входная дверь, и холодный воздух ворвался в бейс мидраш. Очертания человека, вошедшего с мороза, дымились и трепетали.

– Умоляю, горячего, – воскликнул незнакомец, направляясь прямиком к печке. – Умоляю, хоть крошку хлеба!

«Вот же замерз, бедолага, – подумал Зяма. – И ведь вроде уже не зима, а, видать, по ночам ещё прихватывает».

За всю прошедшую зиму он ни разу ночью не вышел на улицу – спал или учился, – но понять незнакомца вполне мог. От ужина у Зямы оставался кусок медового пряника, он приберегал его для тяжелых предутренних часов, когда больше всего клонит ко сну. Налив полную кружку горячего чая, он щедро разломил пополам пряник и протянул незнакомцу. О, если бы он тогда знал, во что обернется ему эта щедрость, если бы он только знал!

Гость поблагодарил, сел на скамью, произнес благословение и начал есть. Ел он медленно, тщательно пережевывая каждую крошку, как это делают сведущие в Торе люди. Ведь еда очень важное, серьезное дело – и относиться к нему следует со всей почтительностью. Набивают рот только невежды, поспешность за столом свидетельствует о грубости характера. Посмотри, как человек ест, и ты сразу увидишь, работал ли он над собой, улучшал ли свои духовные качества или продолжает оставаться животным.

Незнакомец был рыжим, как царь Довид[1]. Рыжая, с полосами благородной проседи борода слегка дымилась с мороза, щеки покрывали мелкие рыжие веснушки, такие же были на кистях рук с длинными, чуть подрагивающими пальцами. Незнакомец перехватил удивленный взгляд Зямы, подкупающе улыбнулся и объяснил:

– Прошу прощения, я сбился с дороги. По полям блуждал, едва под лед не провалился на речке. Замерз, аж руки трясутся. Единственное окно, которое светится во всем местечке, – твое. Чай и пряник просто Божье благословение, спасение души! Даже не знаю, как благодарить. Звать-то тебя как?

– Залман. Можно просто Зяма.

– А меня Самуил.

– Как-как? Шмуэль, наверное? – переспросил Зяма, удивившись, что гость произнес имя на нееврейский лад.

– Да нет, именно Самуил. Я вижу, ты не спишь, учишься, – гость указал на раскрытые книги.

– Да. Ночью время хорошее.

– А днем в сон не тянет? Работать не вредит? Чем ты на хлеб зарабатываешь?

И тут Зяма повторил ему свое присловье про Владыку мира, держащего все в Своей руке, и про то, что лишь на Него он полагается, только Ему верит и на Его милосердие уповает.

– Очень похвальный подход, – радостно закивал Самуил. – Только вот как ты объяснишь фразу из Писания: «Шесть дней работай и делай всякое дело свое?» Разве сие не есть предписание Всевышнего?

– Ну, это просто, – в свою очередь улыбнулся Зяма. – Под работой Писание имеет в виду учение Торы и молитву.

– Но если так, зачем Писание повторяет: делай всякое дело свое? – ответил Самуил. – А ответ прост: работай – значит учись и молись, а делай всякое дело – значит зарабатывай на жизнь своими руками. Необходимо и то и другое.

Зяма оторопел. Самуил разрушил тщательно возведенное им построение с такой легкостью, с какой лошадь, пришедшая на водопой, разрушает построенный детьми домик из песка. Приведенное им доказательство было простым и ясным, удивляло лишь одно: почему он сам до него не додумался!

– До рассвета еще далеко, – между тем произнес незнакомец. – Давай поучимся.

– Хорошо, – согласился еще не пришедший в себя от изумления Зяма. – Я не совсем понимаю вот это, – и он указал на страницу, где до сих пор мягко переливался розовым и желтым хорошо разобранный комментарий.

«Посмотрим-посмотрим, – сказал он сам себе с некоторой долей злорадства. – Меня ты раскусил походя, но кто я такой? Поточи свои зубы на серьезном оселке».

Самуил взял в руки книгу и тяжело вздохнул:

– Темновато. Буквы маленькие. Плохо вижу.

«Отговорка, – внутренне усмехнулся Зяма. – Просто отговорка».

Самуил придвинул мятый бронзовый подсвечник и толстым, ороговевшим ногтем снял нагар со свечи. Огонек пламени распрямился, и света ощутимо прибавилось. Откашливаясь и пофыркивая, Самуил принялся за чтение. Зяма следил за его бесстрастным, словно окаменевшим лицом, сам не понимая, чего он хочет: чтобы гость не справился с комментарием – или, наоборот, сумел его понять и объяснить. Он вдруг почувствовал необъяснимую симпатию к этому человеку, словно к его сердцу прикоснулись невидимые пальцы и принялись нежно поглаживать.

– Я думаю, – отложив книгу, начал Самуил, – данное противоречие можно объяснить следующим образом.

И он начал пункт за пунктом раскладывать по полочкам то, к чему Зяма подбирался столь долго и столь мучительно. И не просто объяснять, он словно прочитал мысли Зямы и заговорил его словами, его оборотами речи, его интонациями. Это было непостижимо и удивительно – и настолько же прекрасно. Наверное, в первый раз за все годы, проведенные за книгами, Зяма видел, как человек с ходу перемахивает через сложнейшее препятствие, да еще умудряется объяснять способ его преодоления языком, понятным собеседнику. Вне всяких сомнений, Самуил обладал выдающимися учительскими способностями.

– Все понятно? – спросил тот, закончив объяснения.

– Все, – подтвердил Зяма.

– Тогда что ты скажешь вот на это? – И Самуил стал один за другим вытаскивать подводные камни, которые Зяма уже успел обнаружить.

– Добре, добре! – воскликнул Самуил, услышав ответы Залмана. И тут же перешел к теме из другого трактата Талмуда. До коротких часов перед рассветом они гуляли по широким полям Учения, и прогулка эта вовсе не выглядела увеселительной, а скорее походила на проверку. Самуил как-то сразу взял на себя роль экзаменатора, но это не тяготило Зяму. Ему нравился их быстрый, на первый взгляд беспорядочный разговор, перескоки с одного раздела на другой, внезапные, словно сабельные удары, вопросы и кружево, кружево, кружево слов, таких знакомых, привычных, близких. Самуил говорил, а главное, мыслил почти как Зяма, и это сходство рождало понимание. Не успевал один из них закончить фразу, как другой уже начинал отвечать. Все это было очень, очень приятно.

– Да ты настоящий мудрец! – воскликнул Самуил, когда черные проемы окон стали наливаться серой водой рассвета. – Не ожидал встретить такого в Куруве!

Зяма смутился. Подобного ему еще никто не говорил. Положа руку на сердце, он бы никогда не подписался под этими словами Самуила. Но слышать их от такого знатока (а в том, что перед ним подлинный знаток Учения, сомневаться не приходилось) было весьма лестно.

– Я, пожалуй, вздремну до молитвы, – сказал Самуил. – Где тут можно прилечь?

Зяма вытащил подушку и одеяло, уложил гостя на скамейке, где спал сам, и вышел во двор. Обычно он очищал организм два-три раза в течение ночи, но сегодня из-за интересной беседы выйти не получилось. Отсутствовал он совсем недолго, однако, вернувшись, обнаружил пустой бейс мидраш. Самуил ушел, его мнимый сон был просто уловкой, обманным приемом.

Зяма уже не сомневался, что его посетил скрытый цадик, нистар. Однажды ему довелось такого увидеть. Несколько лет назад, войдя в синагогу, Зяма сразу ощутил идущее справа тепло. Вначале он не понял, в чем дело, но на дворе стоял трескучий мороз, и любое тепло казалось благом. Не отдавая себе отчета, Зяма повернул на правую половину синагоги и только тогда сообразил, что печка расположена в левой.

Откуда же так волокло теплом? Зяма стал искать и быстро обнаружил источник – старичка в потертой одежде, уткнувшегося в молитвенник в последнем ряду. Не только одежда на нем была ветхой, но и сам он имел траченный молью вид, словно шерсть его седой бороды, густые завитки бровей, остатки шевелюры и плотные клоки, торчащие из ушей, годились в пищу прожорливым насекомым. Зяма подошел ближе, словно отыскивая свободное место, хотя его было предостаточно, и зачем-то стал перебирать лежавшие на столе книги. Да, от старика несло теплом, словно от печки с открытой заслонкой, но почему-то этого тепла никто, кроме Зямы, не замечал.

Боясь спугнуть, он бросил осторожный взгляд на незнакомца. Тот скрючился, согнулся, словно стараясь стать незаметнее, а молитвенник поднес так близко к лицу, что разобрать его черты не было никакой возможности.

– Кто это такой, там, у стенки в последнем ряду? – шепотом спросил Зяма старосту, подойдя к почетным местам у восточной стены.

– Да почем я знаю, – ответил тот, доставая из бархатного кисета тяжелые кубики тфилин. – Нищеброд какой-то, мало их через Курув ходит? Вот начнет после молитвы милостыню просить, тогда и разглядишь.

После молитвы Зяма сам хотел подойти к старику, но постеснялся. Предложить ему было нечего, даже кусок хлеба у него был не свой, а дареный, и не ему, а старикам-родителям. Оставалось лишь глядеть издали, видя, чуя, что перед ним праведник. Если бы спросили его, почему он так решил, на основании каких данных пришел к столь незаурядному выводу, Зяма вряд ли бы сумел объяснить. Есть вещи, о которых душа сама все знает, а другому не втолкуешь, как бы долго ни пришлось говорить.

От Самуила не исходило тепло, он был каким-то обыденным, рядовым, будничным. Попадись он Зяме на рынке или на улице, прошел бы мимо, не обратив внимания. Но то, с какой легкостью Самуил летал по страницам сложнейших респонсов, как круто разворачивал известные темы в совершенно новом для Зямы направлении, само его ночное появление и внезапный уход, явно продиктованные нежеланием показаться людям, недостойным его лицезреть, однозначно говорило, нет, кричало – да, скрытый цадик!

Ах, как это грело Зямино самолюбие, истончившееся почти до кисейной толщины от трения о жесткую терку реальности. Возвращаясь домой, он смотрел на знакомые домишки, на привычную грязь под ногами, на спешащих по делам людей чуть свысока, словно ночная встреча с праведником приподняла его над суетным уровнем бытия.

Мать, как обычно, ждала его с нехитрым завтраком. Он тяжело сел, положив внезапно набрякшие руки на столешницу, и долго не мог заставить себя взять ложку. Усталость навалилась, точно медведь, возбуждение прошло, оставив дрожащую слабость, даже опустошенность, словно разговор с Самуилом отщипнул от него часть жизненности.

«Глупости, – подумал Зяма. – Праведник проверял меня, и это был не простой разговор, а серьезный экзамен, и я надеюсь, что выдержал его достойно. Разумеется, сил ушло больше, сам того не заметив, я выложился и потому устал больше обычного. Поем, отдохну, и все вернется».

Так и получилось. Проснувшись, он почувствовал прежнюю бодрость, сердце переполняли надежды, а голову – мечты. Мысли крутились вокруг того, придет ли будущей ночью праведник. Его появление не могло быть случайным, как и проведенный им экзамен. Такую проверку устраивают при приеме в ешиву или для получения раввинского сана. Неужели Всевышний услышал его молитву и послал наставника? От дальнейших предположений кружилась голова, и Залман гнал их подальше, больше всего на свете боясь обмануться.

Он выпросил у матери кусок кугла из жирной лапши, две крепкие луковицы и немного соли в чистой тряпице. Ужинать не стал, а сразу улегся спать. Знал, вечером праведник не появится. Ведь «эт рацон», время, когда раскрываются врата небес и молитвы могут пробить твердь, отделяющую мир земной от мира духовного, начинается только после полуночи.

Не спалось. Он ворочался с боку на бок, то накрывался с головой, то сбрасывал одеяло, но сон бежал от его глаз. Наконец ему удалось провалиться в какое-то лихорадочное, беспокойное забытье, наполненное диковинными существами. Кошки на трехпалых куриных ногах, колосья пшеницы со шляхетскими, лихо закрученными усами, щуки с глазами кроликов. Все это бегало, плавало, качалось вокруг него, издавая мучительные стоны, похожие на скрип разрезаемого стекла.

Его разбудил звук отворяемой двери. Зяма подскочил, уронил на пол подушку, путаясь, отбросил одеяло и поспешил навстречу входящему Самуилу. Сразу, без лишних разговоров, повел гостя к столу, где дожидался ужин. Увы, урока для богатеев тем вечером не было, и печку не топили, поэтому он мог предложить праведнику только холодный чай. Но Самуила, похоже, это вовсе не заботило. Он с удовольствием хрустел луковицей, усердно макая ее в соль, отщипывал кусочки кугла и прихлебывал чай так, словно его принесли прямо с огня.

Они говорили, говорили, говорили, будто молчали несколько месяцев. На сей раз беседа походила на разговор друзей, каверзных вопросов Самуил больше не задавал. Он просто делился с Зямой своими мыслями о некоторых сокровенных частях Учения, говорил не как учитель с учеником, а как равный с равным.

«Значит, я выдержал экзамен, – с облегчением думал Зяма. – Конечно, иначе бы праведник вообще не пришел и не стал бы разговаривать в таком тоне».

Поддерживая беседу, он все время ждал нового поворота разговора. Ведь не для приятных пересудов приходит цадик ночью в бейс мидраш, не похрустеть луковицей и не похлебать холодный чай. Час проходил за часом, до рассвета оставалось совсем немного, а Самуил по-прежнему живо высказывался о мудреных талмудических проблемах, то и дело спрашивая мнение собеседника.

И вдруг – да-да, именно вдруг, когда Зяма почти потерял надежду – Самуил замолчал. В наступившей тишине было слышно, как где-то под полом шуршат мыши.

– Хочешь стать одним из нас? – вдруг спросил Самуил.

– Конечно хочу! – вскричал Зяма. Он даже не стал спрашивать: «из нас» – это кем? Все было ясно без лишних слов.

– Тогда начнем, – коротко произнес Самуил.

Он ловко извлек из своей дорожной торбы кульмус, чернильницу и тонкую полоску пергамента. Положил на стол, быстро написал несколько строк, а затем принялся махать пергаментом, чтобы подсушить чернила. Взмахи были резкими и энергичными, полоска рассекала воздух с почти сабельным свистом.

Убедившись, что чернила высохли, Самуил скрутил пергамент в узкую трубочку, достал из той же торбы крохотную белую тряпочку, обернул и перевязал шнурком.

– Это камея, оберег, – сказал он, протягивая ее Зяме. – Носи всегда с собой. Только в баню снимай – и сразу, как вытрешься, надевай обратно. И по ночам больше не бодрствуй, по ночам спи.

– Как? – удивился Зяма, благоговейно принимая камею. – Ведь ночь – «эт рацон» – самое лучшее время для занятий.

– Не самое, ох не самое. Послушай, что я тебе расскажу. Ты теперь один из нас, поэтому можно. Только, сам понимаешь, все, о чем мы в дальнейшем будем говорить, – не для чужих ушей. Ни родителям, ни братьям, ни лучшим друзьям – ни слова, ни полслова, ни четверть слова.

Зяма аж весь внутренне подобрался, сжал зубы, пытаясь удержать торжествующую улыбку счастья. Вот наконец оно произошло, явился наставник и начинается сокровенная учеба! После стольких лет ожидания Всевышний вспомнил о нем, обратил на него Свое улыбающееся лицо и послал счастливое стечение обстоятельств!

– Все живое питается Божественным светом, – начал Самуил. Говорил он негромко, но каждое слово звучало увесисто и в ночной тишине напоминало Зяме далекое погромыхиванье надвигающейся грозы. – Авайе, имя Всевышнего, несущее свет, употребляется только в единственном числе. Оно одно – подобно тому, как Он один. Имя Элоким существует только во множественном, потому что распределяет этот свет каждому из бесчисленного множества существ, населяющих землю. Представь себе огромную бочку с водой, а из нее тянутся шланги к горшкам с цветами. Есть цветы, пьющие много воды, и шланг к ним подходит широкий. А есть нуждающиеся в каплях, к ним идет тоненькая кишочка, из которой капает по чуть-чуть. Каждому своя порция света.

Элоким – это не отдельная, упаси Боже, сущность, а инструмент, обслуживающий Авайе. Нижний иерусалимский Храм был точным отражением верхнего, небесного. И Божественная энергия лилась потоком через его врата и окна на землю. Когда нижний разрушили, поток энергии резко уменьшился, поэтому все на земле стало меньше. Да, до разрушения люди были выше и сильнее, и меньше болели, и жили дольше, плоды были крупнее, а урожаи более тучные.

Самуил отпил из кружки и взглянул на начинающие сереть окна.

– Ночью врата в иерусалимском Храме запирались, отсюда мы понимаем, что и в верхнем происходит то же самое. Верхний Храм не разрушен, он существует, и все на земле живет благодаря ему. Но если ночью Божественная энергия не спускается вниз, как же все сущее продолжает существовать?

А вот так: энергия идет кружным путем, через ангелов по имени Кроваим. Но эти ангелы хоть и Божьи творения, однако те еще штучки! Лучшую, высокую часть энергии они забирают себе, а худшую, почти мусор, сбрасывают вниз. Поэтому ночью пробуждаются самые низменные чувства, грубые эмоции, греховные помыслы. Разум мира спит, а плоть правит. И понимающим известно, что после полуночи ничего хорошего не выучишь и не поймешь. Ночью нужно спать вместе с разумом мира, а утром вставать с новыми силами и приниматься за учебу, понял?

Зяма буквально онемел, сказанное переворачивало его представления с ног на голову. Вот это урок! Вот это скрытый праведник! От прикосновения к тайне, от сладостного чувства причастности его била дрожь.

– Ох, еще как понял, – еле вымолвил Зяма. – Так и сделаю. Как вы велите, так все и сделаю.

– Хорошо, – Самуил встал из-за стола, словно дожидался именно этих слов. – Я ухожу, а камея будет тебя вести. Ни о чем не беспокойся, выходи на дорогу, она сама подскажет направление. Если собьешься или заблудишься, я сразу вернусь. Но постарайся быть самостоятельным. Это очень важно – научиться ходить без помочей. Помни, главные шаги в своей жизни нистар делает сам.

Самуил ушел, а Зяма еще долго сидел, не веря собственному счастью. Да, вот так вот просто и происходят невероятные вещи, чудеса, дела дивные! Открывается дверь, заходит скрытый праведник, и вся жизнь внезапно приобретает иное значение и новый смысл.

– Он назвал меня нистаром, – в сотый раз повторял Зяма. – Да, он четко и внятно произнес это слово и не менее ясно сказал, что и я иду по этому пути! Да, да, да, да, я иду путем нистаров, скрытых праведников! Ай-яй-яй! Ай-яй-яй!

Он вскочил на ноги и от избытка чувств запрыгал, заскакал по бейс мидрашу в неумелом танце радости.

Начиная с того дня, вернее с той ночи, жизнь Зямы пошла по иному руслу. Он ничего не сказал ни родителям, ни соученикам. Зачем? Скрытое знание потому и называется скрытым, что о нем не болтают и не хвастают, а всячески прячут от посторонних глаз и ушей. А посторонний тут весь мир, все-все, кроме узкого круга избранных, посвященных в тайну.

Как и прежде, вечерами, после того как бейс мидраш пустел, он сидел часок над книгами, потом ужинал и ложился спать. И вот тут начиналось неизведанное, открывалась прежде закрытая страница бытия.

Сон наваливался сразу, стоило ему опустить голову на подушку. Словно обморок, он подчинял Зяму полностью, глубоко и беспробудно. Он никогда в жизни не спал так крепко, с таким полным отрывом от реальности. До сих пор сон его был чутким, он мог пробудиться от треска пересохшей половицы или от удара о наличник сорвавшейся с крыши сосульки. Теперь он словно переходил из одной жизни в другую. Там, за черным пологом смежившихся век, Зяма проживал ночную судьбу, о которой, пробудившись, почти ничего не помнил. Знал лишь, что она существует, причем такая же явственная, как дневная.

Но вот что удивительно: глубокий и крепкий сон почему-то не приносил отдохновения. Чем дольше Зяма спал, тем хуже чувствовал себя по утрам. Все тело ныло, будто он не лежал на лавке в бейс мидраше, укрывшись одеялом, а бегал по лесу.

Но утренняя усталость и необъяснимые боли в мышцах были ничем по сравнению с удивительными прозрениями, то и дело вспыхивавшими в его уме, точно молнии в темноте грозовой ночи. Он перестал нуждаться в книгах, садясь за том Талмуда, он прикрывал глаза и словно начинал вспоминать. Диковинные слова и понятия сами собой всплывали в его памяти. То, что раньше приходилось добывать кропотливым трудом, теперь непонятно как приходило ему на ум.

И не просто приходило, это были фантастические по полету идеи, дерзкие нападки на, казалось бы, незыблемые устои, заложенные комментаторами прошлых столетий, парадоксальные логические построения. Все, что прежде восхищало Зяму в книгах знаменитых предшественников, что непреложно показывало пропасть между его ученическим умом и величием кодификаторов прошлого, – увы! увы! – теперь запросто крутилось в его голове. Надо было взять кульмус и записывать эти мысли, но Зяма не торопился.

Во-первых, он хотел не трудиться над пергаментом, загоняя в желоб строки вольный полет мысли, а наслаждаться этим ничем не сдерживаемым полетом, каждый день проходившим у него за чуть прикрытыми веками.

А во-вторых… во-вторых, у Зямы просто не было сил вести записи. Кульмус в руке дрожал, а глаза сами собой закрывались. Видимо, учеба проходила во сне, объяснял сам себе Зяма происходящее, а тело сопротивлялось новому, извне вторгавшемуся в сознание. Тело протестовало, тело боялось, тело не желало перемен.

Через неделю он сдался. Спина ныла, руки подрагивали, на коленях непонятно откуда появились кровоточащие ссадины, а шею невозможно было повернуть, не ойкнув от острой боли. Несмотря на данное Самуилу обещание, Зяма решил сделать перерыв.

«Видимо, я еще не готов к такому резкому подъему, – сказал он себе. – Или неправильно понял указания праведника. Или этот путь вообще не для меня, увы».

Камею он запрятал в никем не открываемой книге раввинских респонсов прошлого века. Там она могла пролежать в целости и сохранности до самого прихода Машиаха. Укладываясь на лавку, Зяма рассчитывал встать после полуночи и взяться за учебу, однако сон по-прежнему навалился на него ватной грудью.

Спал Зяма плохо, ворочался, вставал, пил воду, но сбросить с себя морок оцепенения не получалось. Он возвращался на лавку, опускал голову на подушку и опять впадал в полузабытье. Не получилось ни выспаться, ни поучиться, он окончательно проснулся перед рассветом и, не находя себе места, пошел в синагогу.

Следующей ночью Зяма решил вообще не ложиться, а провести ее в бейс мидраше над книгами. Он знал, он чувствовал, Самуил обязательно придет, поэтому щедро намазал ломоть хлеба гусиным жиром, посолил, завернул в чистую тряпицу вареное яйцо и пару долек чеснока. Печка была еще горячей, он сунул в нее чайник, разложил еду на столе, открыл книгу и стал ждать.

Предчувствие не обмануло, Самуил появился вскоре после полуночи. Как и в предыдущие два раза, он весь трепетал и дымился, хоть на улице уже не было так морозно. Вместо приветствия Зяма указал на еду, праведник благодарно кивнул и пошел омыть руки перед вкушением хлеба. Зяма двинулся следом, посмотреть. Недавно он завершил изучение трактата Талмуда «Ядаим» – «Руки» – и хотел увидеть, как совершает ритуальное омовение скрытый праведник.

Самуил все сделал по самым строгим правилам. И руки держал ковшиком, и поднял их вверх, дав стечь воде на запястья, и потер, прежде чем вытереть. Благословил, откусил кусочек и улыбнулся.

– Проверяешь меня, Зяма?

Смутился Зяма, опустил голову.

– Проверяй, проверяй, – добродушно произнес Самуил. – Без проверок нет доверия.

– Ох, совсем забыл, – спохватился Зяма. – Вот, пожалуйста!

Он развернул тряпицу и положил на стол перед Самуилом яйцо и чеснок.

– Нет-нет, – решительно воспротивился Самуил. – Яйцо с превеликим удовольствием, а вот это убери. Терпеть не могу чеснок.

– Почему?

– Запах не люблю, – поморщился Самуил.

Зяма не смог сдержать гримасу удивления. Чеснок в Куруве ели с утра до вечера, евреи и неевреи, застенчивые девушки и заскорузлые старики, гибкие молодки и крепкие парни – все, все благоухали чесноком. Его запах витал в синагоге и в костеле, царил на рыночной площади, всецело правил в шинке. Он был настолько вездесущим и привычным, что его давно уже перестали замечать, как не замечает здоровый человек своего здоровья, как рыба не понимает, что плавает в воде, пока ее оттуда не вытащат. Он открыл рот, чтобы спросить об этом праведника, но Самуил опередил его.

– Вот ты лучше мне скажи, зачем камею снял?

– Устал, – честно признался Зяма. – Я помню о своем обещании, но решил немного отдохнуть. Руки, ноги, шея, спина – все болит. Тело не принимает знание. Вернее, принимает, но с трудом.

– Не совсем так, Зяма, не совсем так, – с укоризной произнес Самуил. – Твоя бедная плоть, загнанная тобою лошадка, привыкла питаться отбросами ангелов. Ты приучил ее к мусору, а сейчас она стала получать высокую духовную пищу. Скажи, только честно, ведь теперь днем, открывая книги, ты стал понимать то, о чем раньше и не подозревал?

– Да! – воскликнул Зяма. – Истинно так! Но мое тело не может вместить столь высокую пищу. Этот сосуд мал и грязен… – И он ударил себя кулаком в грудь, словно во время покаянной молитвы Дня Искупления.

– Не совсем так, Зяма, не совсем так, – повторил Самуил. – Любое человеческое тело не может принимать духовность, оно ведь по своей природе ей противоположно. Материя отторгает дух, тело хочет привычный и правильный для нее мусор, сопротивляется, бьется насмерть. Отсюда и боли в мышцах, и даже царапины. Ты ведь знаешь, у иноверцев, которые представляют себя распятыми, подобно своему божеству, на кистях рук появляются стигмы, кровоточащие раны, точно следы от гвоздей. Вот и тело твое, сопротивляясь духовности, так же может выработать что угодно. Синяки, царапины, следы укусов, даже кровавые разрезы.

Не удивляйся, принимай это спокойно. Идет война, война между духом и плотью, и мы победим, Залман, вместе мы обязательно победим. И тогда тело перестанет быть преградой для постижения духовного, станет не врагом, а помощником. Но, – Самуил улыбнулся, – это длинный путь, со многими преградами.

– То есть тело станет меньше плотским, да? – спросил Зяма, начиная понимать, почему ему казалось, будто при появлении в бейс мидраше Самуил слегка дымится или плывет.

– Да, именно так. Ты все понял правильно. А теперь за работу.

Зяма молча встал, вытащил из книги в шкафу спрятанную камею и снова повесил на шею. Самуил доел, произнес благословение после трапезы и встал.

– Спать, спать, Залман, – приказал он. – Дорога каждая ночь. Ты и так потерял много времени.

Он вышел из бейс мидраша, тихонько притворив за собой дверь, а Зяма еще долго сидел, переваривая услышанное от нистара.

«Но как же все-таки мне повезло! За что Самуил выбрал именно меня из тысяч других таких же усердных и незаметных учеников? Ведь если посчитать – сколько сейчас в Галиции, Польше, Румынии, Венгрии, Австрии, России сидит над книгами молодых евреев, мечтающих попасть в ученики к скрытому праведнику. И как мал этот шанс, как неуловимо и мимолетно счастливое стечение обстоятельств, как должен я благодарить Всевышнего за то, что Он все-таки услышал молитвы моего сердца!»

Глаза сами собой стали слипаться, Зяма улегся на лавку и через несколько минут потек, поплыл, закачался, уносимый волнами сновидений.

Так прошло много недель. Дневные открытия продолжались, унося его в дивные поля чудесных, сладостных тайных знаний. На каждое ранее выученное им правило, на каждый поворот мысли, на каждый закон, параграф, примечание существовал свой, скрытый от посторонних глаз комментарий, иногда живущий в согласии с общепринятым, а иногда полностью его опровергающий. Чтобы бродить по этим тропкам, Зяме не требовались книги, у него в голове пряталась целая библиотека, которой он раньше не умел пользоваться. Оказывается, память цепко держала все когда-либо им прочитанное или услышанное, он просто не знал, как отворить ее дверцы. И вот сейчас с помощью камеи эти дверцы не просто открылись, а распахнулись во всю ширь, до предела.

Иногда, забавы ради, Зяма пытался вспомнить то, что учил в хейдере шестилетним ребенком. Все, он вспоминал все, и занудный голос меламеда, повторяющего нараспев: то шма, бо вэтишма, маше Тора кдойша раца леагид[2], и потрепанные страницы книг, и уроки, которые он не выучил и которые выучил.

Зяма будто снова проживал минуты своей жизни, которые пытался вспомнить, проживал со всей отчетливостью и ясностью, словно и вправду находился сейчас не в бейс мидраше Курува, а сидел на лавке в тесной комнатке перед грозным меламедом. Это было безумно интересно и поглощало все его внимание без остатка.

Ночная жизнь тоже не стояла на месте. Мышцы продолжали болеть, к царапинам добавились обломанные ногти, мозоли на ступнях, стертые пятки. Однажды его одежда пропахла гарью, а руки как будто подкоптились от жара пламени.

«Чего только не придумывает мое тело в борьбе с моим же духом?!» – дивился Зяма. После беседы с Самуилом все эти фокусы уже не занимали его внимания. Он попросту шел мимо, взирая на них с изрядной долей отрешенности, как смотрит идущий по улице прохожий на козу за плетнем.

А картины, сами собой всплывавшие в его мозгу, становились все сложнее и все занятнее. Теперь он часами сидел с закрытыми глазами, рассматривая и обдумывая показанное. Пригодилось умение долго размышлять над одной темой, впадая в полную сосредоточенность. Чтобы не пугать соседей по бейс мидрашу, он раскрывал книгу, опирал голову на руки, пряча глаза, и сидел, сидел, сидел, витая, воспаряя и наслаждаясь.

Между тем в Куруве происходили странные вещи. Банда негодяев, скорее всего иноверцев из окрестных сел, принялась чинить пакости евреям. В колодцах стали находить дохлых кошек, в запасенном на зиму сене – ржавые гвозди и колючки. Дверные ручки обмазывали дегтем, а в общественном туалете на женской половине двора синагоги кто-то подпилил доски, и грузная ребецн, войдя первой перед утренней молитвой, провалилась в выгребную яму.

На негодяев устраивали засады, но, видимо, доносчик ставил их в известность, и в те ночи они не приходили. Тогда принялись расставлять капканы, как на волков. Возле дверей в синагогу и бейс мидраш, на лестнице, ведущей в женскую половину, просто посреди двора. Бесполезно – какое-то шестое чувство помогало бандитам обходить капканы и вершить свои пакости.

Ручки все равно оказывались обмазанными, причем уже не дегтем, а навозом, а в капканы ради насмешки засовывали выкраденные из синагоги молитвенники. Лишь однажды сторожу удалось заметить черный силуэт одного из негодяев. Он двигался с такой скоростью, словно это был не человек, а борзая собака. Негодяй пронесся мимо сторожа и, пока тот замахивался колотушкой, чтобы поднять тревогу, успел пробежать мимо двери в бейс мидраш, перепрыгнуть через капкан, мазнуть навозом по двери, порогу и ручке и так же стремительно исчезнуть.

– Быстрей, чем вы бы сказали «шолом тебе, ребе», этот паскудник провернул свои черные дела и убежал вниз по улице, – не уставал повторять изумленный сторож.

В довершение всех бед посреди ночи кто-то запер и поджег коровник. Хозяева проснулись от жалобного рева животного. Выскочили, выбили дверь, корова выбежала, но шерсть на ней уже дымилась. Бедняжка околела через два дня, оставив детей без молока, а целую семью – без заработка. Надо было срочно что-то предпринимать, но что именно, никому в Куруве не приходило в голову.

Однажды Зяма, проснувшись, ощутил под подушкой что-то твердое. Подняв подушку, он с изумлением обнаружил обитую алым бархатом шкатулку. Внутри, на таком же бархате, сияли и переливались в лучах утреннего солнца бриллиантовые серьги, бриллиантовый кулон на золотой цепочке и бриллиантовое кольцо. Он видел нечто подобное один раз в жизни, когда через местечко проезжала коляска из соседнего имения. Пан и пани сидели, удобно откинувшись на кожаные подушки, и бриллианты в ушах пани пускали острые лучики на покосившиеся стены ветхих избенок.

«Но откуда это сокровище взялось у меня под подушкой? – лихорадочно пытался понять Зяма, закрыв шкатулку. – Кто его туда положил? Только Самуил, несомненно, Самуил. Больше просто некому! Кому в нищем Куруве может прийти в голову подсовывать бриллианты под подушку порушу? Нет, это явно новая ступень лестницы, по которой я начал подниматься. Но все-таки почему именно бриллианты? Как драгоценности могут способствовать моей духовной работе? Неужели испытание – поглядеть, не закружится ли голова от блеска этих побрякушек?»

Зяма презрительно улыбнулся и снова открыл шкатулку. Сияние драгоценных камней слепило.

«А ведь это не просто украшения, – с отчетливой ясностью подумал Зяма. – Это огромные деньги, способные навсегда избавить от бедности и меня, и моих родителей, и сестер и братьев. Н-е-е-т, тут, несомненно, скрыт подвох, но какой, какой? Надо спросить Самуила, когда тот появится!»

Самуил появился той же ночью.

– Разве ты не веришь, что для Всевышнего нет ничего невозможного? – с иронической улыбкой спросил он.

– Верю! – воскликнул Зяма. – Конечно верю!

– Вот Владыка мира и усудобил тебе шкатулку с драгоценностями!

– Но… но… – промямлил Зяма. – Мир управляется определенными законами, Создатель не станет просто так их нарушать. Я понимаю – рассечь Красное море, чтобы спасти народ, или несгорающий куст для разговора с Мойше-рабейну. Но ради меня… зачем совершать такое чудо ради меня?

– Ты помнишь историю про рабби Акиву? – прищурившись, спросил Самуил. – Однажды его ученики пожалели о том, что отдалились от мира и посвятили всю жизнь учению, хотя могли бы заняться торговлей и разбогатеть. Тогда рабби Акива отвел их в ущелье между галилейскими горами, произнес несколько слов, и оно наполнилось золотыми монетами. Настоящими, а не мнимыми. Кто хочет, пусть возьмет, сказал рабби Акива ученикам, но пусть знает, что это золото вычитается из его доли в будущем мире. И никто не взял, ни один ученик. В это ты веришь?

– Так то же рабби Акива, – смущенно произнес Зяма.

– А что изменилось? Поверь, что и в наши дни живут люди, умеющие совершать нечто подобное. Веришь?

– Верю! – с жаром воскликнул Зяма. Он и раньше не сомневался, что скрытый праведник может творить любые чудеса, а сейчас Самуил явно и однозначно намекал на себя самого, на свою силу, сравнимую с силой самого рабби Акивы. Ой-ей-ей, было от чего закружиться и без того утратившей ясность Зяминой головушке. Самуил оценил лихорадочный блеск глаз ученика и решил нанести последний удар.

– Вот и замечательно, коли веришь. Знай же, шкатулку я тебе подложил.

– Зачем?! Если эти бриллианты за счет моей доли в будущем мире, я отказываюсь…

– Постой, постой, – Самуил остановил его решительным жестом руки. – Эти драгоценности вовсе не для твоего будущего мира, а для нынешнего, нашего.

– Что вы имеете в виду? – пробормотал сбитый с толку Зяма. – Зачем мне эти цацки? Только продать и… – Самуил снова поднял руку, останавливая ученика.

– Пора тебе достичь цельности. Мужчина без женщины точно рассеченное надвое яблоко. Надо жениться.

– Мне? Да куда… какая девушка пойдет за нищего…

– Я, Самуил, отдам за тебя мою дочь. Она тоже из наших, продвинутых. С ней ты станешь не подниматься со ступеньки на ступеньку по лестнице учения, а полетишь вверх, как птица. Драгоценности в шкатулке употребишь следующим образом: кольцо для обручения, а все остальное – приданое. Думать о деньгах тебе больше не придется. Согласен?

– Конечно!

– Тогда следующей ночью не спеши ложиться, я приведу дочь. Познакомитесь, поговорите, приглядитесь – супруги должны нравиться один другому. Если этого нет, нет и семьи.

Весь следующий день Зяма не находил себе места. Книги он даже не открывал, ушел из бейс мидраша и бродил по полям вокруг Курува. Думал, готовился, волновался.

«Конечно, лучшей жены, чем дочь скрытого праведника, не отыскать. Да и она сама, как сказал Самуил, – одна из наших. Но вдруг девушка уродлива, может же такое быть? Конечно, может. Или просто не придется по сердцу. Ведь до сих пор мне не нравилась ни одна девица. Глупые, самовлюбленные, писклявые создания с кучей претензий. И болтают без умолку, подобно моим сестрам.

Нет, дочь праведника не должна походить на моих пустоголовых сестричек. И приданое Самуил дает – о-го-го! Правда, что мне это приданое, ем я черный хлеб с луковицей, один кафтан ношу годами, сплю на лавке в бейс мидраше. Лишь бы девушка по сердцу пришлась…

А если нет, как тогда быть? Отказаться, обидеть не только ее, но и отца, Самуила. Он, конечно, сделает вид, будто все в порядке, но у праведника тоже есть отцовские чувства, и он хочет счастья для дочери. Выбрал меня, а я нос отворочу. Невозможно, немыслимо! Боюсь, что на этом учебе моей придет конец. Нет, он продолжит, разумеется, возиться со мной, но уже не так и не столько. Вот и загублю я свой счастливый случай, удачное стечение обстоятельств, посланное Всевышним!

Женитьба по расчету не самое большое зло в жизни. Тысячи, сотни тысяч людей делают это из-за денег, продвижения по работе, в поиске протекции. Мой расчет святой – учеба у скрытого праведника. Ради этого я готов на все и уверен, что Всевышний поможет. Да, поможет сделать счастливым даже брак по расчету».

Долгая прогулка, размышления и свежий воздух сделали свое дело. Под вечер Зяма успокоился и вернулся в бейс мидраш в приподнятом состоянии духа. Он был готов ко всему, жизнь – наконец-то! – начала поворачиваться к нему доброй стороной, и будущее рядом с нистаром и его дочкой, как бы она ни выглядела, представлялось наполненным удачей и духовным возвышением.

Дверь в бейс мидраш отворилась вскоре после полуночи. Вошел улыбающийся Самуил, а за ним, закутанная в темный платок так, что видны были только глаза, – девушка.

«Ох, я так и знал! – ударило сердце Зямы. – Дурнушка, оттого и лицо прячет. Ох-ох-ох…»

– Простите, у вас не найдется горячего чаю? – вместо приветствия произнесла девушка. – Я так озябла, на улице настоящий колотун!

Голос у нее были низкий, чуть хрипловатый, видимо с мороза, и очень волнующий. Зяма никогда еще не слышал таких интонаций, от них его сердце затрепетало, как птица в силке птицелова, и сделало несколько лишних ударов.

– Да-да, есть, печку сегодня топили!

Он засуетился, налил вторую кружку для Самуила, одобрительно поглядывавшего на его сбивчивые движения, поставил на стол и сделал приглашающий жест. Кроме чая у Зямы ничего не было, он долго думал, какое угощение принести, и в конце концов решил обойтись без него. Ну не предлагать же девушке похрустеть луковицей или испачкать пальцы об остатки выпрошенного у матери кугла!

Та благодарно кивнула, села на скамью, приподняла платок, занесла под него кружку и принялась пить.

«О Боже, – содрогнулся Зяма, – почему она так явно прячет лицо? Неужели кожная болезнь? Вот этого я не смогу вынести!»

Девушка допила чай, вернула кружку на стол и, словно отвечая на мысли Зямы, двумя плавными движениями сняла платок. Тот глянул и обомлел. Такой красавицы ему еще не доводилось встречать!

Огромные миндалевидные глаза, черные, как ночь за окном, алые губы, высокий чистый лоб, румяные щеки, соболиные брови, смуглая, покрытая персиковым пушком кожа, рыжие, как у отца, сияющие волосы. Но главным, самым главным было то, что во всех этих чертах, красивых по отдельности, существовала какая-то изумительная пропорциональность и согласие, гармония красоты, от которой у Зямы перехватило дыхание.

– Мою дочь зовут Михаль, – произнес Самуил. – Я ей про тебя уже все рассказал, а вот тебе про нее скажу лишь два слова. Она скромна, словно праматерь Сара, а умна и начитанна, точно Брурия, жена ребе Меира Чудотворца. Если тебе захочется обсудить сложный вопрос из Талмуда, не нужно искать раввина, можешь смело обращаться к жене.

– Отец, отец, – возразила Михаль, – мы с Залманом еще ничего не решили.

От ее «мы» у Зямы по спине побежали мурашки. Неужели эта неземная красавица, с которой можно обсуждать Талмуд, станет спать с ним в одной постели, готовить для него еду, рожать и воспитывать детей?!

– Мне кажется, – усмехнулся Самуил, – все уже решено. Залман, готов ли ты взять в жены мою дочь, Михаль?

– Да, да, да! – вскричал Залман.

– Михаль, готова ли ты выйти замуж за Залмана?

– Да, – еле слышно произнесла девушка, заливаясь ярким румянцем.

– Будьте счастливы, дети мои! – воскликнул Самуил, и его глаза подозрительно заблестели. – Я счастлив, что дожил до этой минуты и увидел дочь рядом с достойным.

Он помедлил несколько секунд, а затем продолжил:

– Что ж, тогда завтра же устроим помолвку. Прямо здесь, в бейс мидраше.

– Как, прямо здесь?! – изумился Зяма. – Я же должен сказать родителям, пригласить родственников. Надо приготовить угощение, купить водки…

Самуил остановил его протестующим взмахом ладони:

– Забыл тебя предупредить. Мы не любим света, людских глаз, шумных компаний. Стараемся избегать любой огласки, как можно меньше показываться на людях, уходить в тень, обходиться без свидетелей. Наши лица могут видеть только посвященные, самый близкий, ограниченный круг. Свадьбу, деваться некуда, придется делать как у всех, но помолвку необходимо скрыть.

Помолвка просто символическая церемония, главное в ней то, что юноша и девушка дают друг другу обязательство. Моего присутствия в качестве свидетеля вполне достаточно, а лишние глаза и нескромные взгляды, без которых, увы, не обойтись, нам ни к чему. Михаль их очень не любит, ведь она – само воплощение скромности. Все достоинство царской дочери спрятано внутри ее дома, ведь так же сказано в писании?

– Да-да, – подтвердила Михаль, – отец прав.

От ее низкого голоса Зяму затрясло. Ему захотелось немедленно, прямо сейчас заключить девушку в объятия, прижаться к ней все телом и… Что дальше, он плохо себе представлял, ведь до сих пор единственная женщина, к которой он прикасался, была его мать. Но какое-то подспудное, внутреннее знание вело его за собой, вернее – тащило безжалостно, точно щенка за привязанную к шее веревку.

– Учись, учись, Зяма, мотай на ус, – завершил свою речь праведник, поднимаясь из-за стола. Михаль встала вслед за отцом, и они направились к выходу. У порога отец и дочь повернулись попрощаться, и Михаль одарила Зяму взглядом, от которого кровь закипела в его жилах. Оторопь поруша не ускользнула от глаз нистара, он улыбнулся и заметил:

– Ну, ты это, завтра приготовь для невесты что-нибудь вкусненькое, девушки любят сладкое.

– Конечно! – вскричал Залман. Он хотел еще говорить и говорить, а главное – смотреть в мерцающие глаза своей невесты, но дверь закрылась, и он снова остался один в пустом полутемном бейс мидраше.

Темнота была ему привычна, он ведь провел тут сотни ночей, прислушиваясь к потрескиванию свечи, к тому, как хрипло кричит свое «кау-кау» ночная выпь, как под утро начинают ворковать на крыше просыпающиеся голуби. Знакомая, привычная обстановка, родные стены, которые защищают и спасают, возвращая мыслям обычный ход и распорядок.

«Ну, как ни крути, все это выглядит более чем странно, – думал Зяма. – Первый раз в жизни я слышу о помолвке без близких родственников, без раввина, двух свидетелей, без торжественной трапезы. Откуда такое неодолимое желание прятаться?

А с другой стороны, много ли мне известно про обычаи скрытых праведников? Возможно, именно так они себя и ведут. Теперь я вышел на этот путь, надеясь, что когда-нибудь стану одним из них. А это значит, надо много и много учиться, держать уши навостро, а глаза широко распахнутыми. Ведь никого нельзя ничему научить, можно только самому научиться. Самуил показывает, а я обязан ловить на лету. Вон же не зря он сказал два раза: учись, учись. Значит, надо учиться».

Эту ночь Зяма спал легко. Утром ничего не болело, ночные страхи отошли, уступив место хорошему настроению. Он сходил в баню, окунулся в микву и отправился к Фане-стряпухе за тейгелах.

О, тому, кто не вкушал Фаниных тейгелах, не знакомы ни подлинная радость, ни высокое наслаждение. Замотанный бедностью, понуренный миллионом забот еврей, откусив небольшой кусочек, вдруг начинал понимать, какая награда ожидает его в будущем мире за все страдания и унижения в этом.

Казалось, что особенного может быть в сваренном в меду тесте? А вот поди ж ты, у Фани оно получалось таким, будто не она готовила это лакомство, а сами ангелы, спустившись с заоблачных высот, месили тесто святыми мягкими руками и опускали его в горячий, пышущий ароматом мед.

Зяма долго стоял на кухне у Фани, примериваясь, приглядываясь и принюхиваясь к горке рассыпчатых медовых тейгелах; каждый кусок размером с кулачок трехлетнего ребенка.

– Попробуй, попробуй, – предложила стряпуха, видя нерешительность Зямы, и протянула ему посыпанный маком кусок. Зяма произнес благословение и начал грызть хрупчатый пряник, сгрыз которого напоминал склеенные потемневшим медом мелкие фасольки. Как только рот наполнился дивным вкусом, в голове сама собой возникла мысль: а ведь Михаль куда слаще, чем тейгелах!

Зяма уже привык к самостоятельно возникающим мыслям, но до сих пор они касались только Знания. А тут, а тут, а тут… Его так понесло по неведомым до сих пор усладам, так жарко с головой макнуло в горячие глубины сластотерпия, что он едва не выронил из рук тейгелах.

Вечером, облаченный в субботние одежды, он никак не мог дождаться полуночи. Обуреваемый волнением, Зяма без устали вышагивал по бейс мидрашу, накручивая круги вокруг стола, где, прикрытая чистым полотенцем, высилась горка тейгелах.

Михаль пришла, трепещущая, как листва под ветром, плывущая в ворохе рыжих волос, осиянная блеском черных глаз, и от всего этого роскошного, предназначенного для него великолепия у Зямы поплыла голова. Остолбеневший, он замер возле стола, не в силах двинуться с места, не в состоянии придумать слова приветствия. И тут ему явилась – опять сама собой! – счастливая мысль.

– Вот, пожалуйста, Михаль, – сказал он, отворачивая полотенце над тейгелах. – Попробуй, это вкусно!

Ах, как хорошо, что Самуил надоумил про сласти, иначе бы он просто не знал, с чего начать.

– Спасибо, милый! – ласково ответила Михаль, и от ее низкого голоса Зяму пробила дрожь. Что-то было волнующее в каждом звуке, воздух плыл и плавился, плавился и плыл, и его раскаленные волны катились прямо под ложечку Зяме, а из-под нее жаром оплывали вниз, вниз, вниз, совершая постыдное и сладостное действие с его прежде столь послушным органом.

Михаль взяла один тейгелах, откусила и зажмурилась от удовольствия.

– Ох, до чего вкусно, милый, до чего сладко!

Они стояли друг против друга, и, хотя Михаль говорила о прянике, Зяма понимал, что речь идет совсем о другом. Пока еще недоступном и запретном, но обещающим скоро, совсем скоро торжествующе пересечь линию широко распахнутых ворот.

– А где кольцо? – спросил Самуил. – То, которое ты обнаружил под подушкой.

– Сейчас, сейчас, – заторопился Зяма. Он полез в глубины книжного шкафа и вытащил шкатулку из-за покрытых пылью томов раввинских респонсов. Кроме него к этим книгам никто не притрагивался много-много лет, лучшего тайника невозможно было отыскать во всем Куруве.

Кольцо засияло, заискрилось, заблестело, покалывая глаза острыми лучиками.

– Поднеси кольцо к указательному пальчику Михаль, – велел Самуил, и Зяма не раздумывая выполнил его приказание. – А теперь повторяй за мной: вот ты посвящаешься мне этим кольцом по нашему закону.

Зяма слегка удивился изменению формулировки, но произнес эти слова и надел кольцо на протянутый Михаль пальчик. Пальчик был горячий и нервно вздрагивающий, сердце Зямы сначала ухнуло в глубокую яму, а оттуда вознеслось на высокую гору.

– А теперь поцелуй свою жену, – вскричал Самуил.

– Как жену? – оторопел Зяма. – А хупа, а свидетели, а бокал с вином, благословения, ктуба наконец? В наших книгах совсем по-другому написано?!

Что-что, а порядок бракосочетания Зяма знал назубок. Понимая, что когда-нибудь ему придется сдавать экзамен на получение раввинского сана, он потихоньку штудировал главные разделы закона, с вопросами по которым чаще всего приходят к раввину посетители. Супружеские отношения, кашрут – еврейские диетарные законы, убой скота, суббота, праздники, порядок ведения молитв – параграфы этих законов он прошел не по одному разу. То, что сейчас сделал Самуил, было пустым сотрясением воздуха, и назвать Михаль женой было абсолютно невозможно.

– Главное уже произошло, – с улыбкой ответил Самуил. – Главное то, что происходит между двумя людьми. Остальное – формальности, дополнительные боковые тропинки. По столбовой дороге вы уже прошли.

Он вытащил из кармана сложенный во много раз женский платок, развернул и набросил на Зяму и стоящую рядом Михаль, все еще дивящуюся на бриллиантовое кольцо. Не успел платок скрыть юношу и девушку от глаз Самуила, как Михаль прильнула к Зяме, прижалась по всей длине своим горячим, трепещущим телом.

Оно горело, будто у больного с повышенной температурой. Михаль обвила шею Залмана горячими руками и чуть потянула на себя, словно предлагая улечься сверху. Голова пошла кругом, поплыла, он почти лишился чувств и не упал лишь потому, что, сам того не ощущая, крепко сжимал девушку в объятиях.

От нее исходил дивный, неземной аромат, и, как во сне, она стала медленно приближать свое лицо к лицу Зямы. Свет, пробивавшийся через платок, был довольно тусклым, но его хватало, чтобы различить влажные, жадно распахнутые губы и блестящие глаза. Еще секунда – и губы их должны были слиться в супружеском поцелуе, но тут что-то оттолкнуло Зяму. Пока еще сам не понимая почему, он высвободился из объятий Михаль, сбросил платок и отошел в сторону.

Самуил глядел на него явно разочарованно.

– Что случилось, Залман? Что-то не так?

– Пока не могу, – извиняющимся тоном ответил Зяма. – Все это очень для меня неожиданно. Я должен свыкнуться с мыслью, привыкнуть.

– Ну, тогда я пойду, – махнул рукой Самуил, – а ты пока привыкай. Жена останется с тобой до утра.

Михаль призывно улыбнулась, и тут Зяма понял, что ему не понравилось, насторожило и оттолкнуло. Не могла невинная девушка, воплощение скромности, по словам ее отца, дочь скрытого праведника, сама почти скрытая праведница, вести себя подобным образом.

– Извини, милая невеста, прошу прощения, учитель, я должен побыть один. Мне нужно освоиться со свалившимся на мои плечи счастьем. Не обижайтесь, простите, имейте снисхождение!

– Ладно, ладно, – добродушно ответил Самуил. – Не волнуйся, Залман, я отвечаю за сохранность твоей жены и обещаю ее вновь привести.

– Да, да! – с жаром воскликнул Зяма. – Я буду ждать, буду ждать!

– Но теперь наберись терпения, – чуть укоризненно произнес Самуил. – Эта ночь была удобной с точки зрения духовных расчетов, следующей придется ждать несколько дней. Счастье нельзя упускать, Залманке, счастье нужно хватать обеими руками при первой же возможности и крепко прижимать к груди.

Самуил поднял обе руки, пошевелил пальцами, а затем хищно скорчил их, будто когти, и резким движением, от которого Залману стало не по себе, прижал к груди.

Михаль томно вздохнула, как бы намекая, что ночь еще не кончилась и все еще можно вернуть, но Зяма лишь поблагодарил и стал прощаться. Михаль обиженно надула губки, повернулась и пошла к двери. Скрытый праведник последовал за дочерью. Оба вышли не попрощавшись.

– Обиделись, – вслух произнес Зяма. – Да, несомненно, обиделись. Но на что, на что?

Он не спал до утра, думая, соображая, рассчитывая. Скрытые праведники, конечно, живут по особым, тайным законам, но законы эти не могут приходить в явное противоречие с законами Пятикнижия. То, что предлагал ему сделать Самуил, называлось не законным браком, а развратом под видом брака. Всевышний больше всего ненавидит разврат, и поэтому ни скрытый, ни открытый праведник ни при каких обстоятельствах не мог предложить своему ученику вести себя подобным образом. Что там предложить, толкать его на это обеими руками! И с кем? С собственной дочерью! Невозможно, немыслимо, не лезет ни в какие ворота!

Но больше всего возбуждала подозрение сама Михаль. Эта якобы невинная, скромная девственница вела себя как опытная проститутка, заманивающая мужчину. Зяма никогда не оказывался в объятиях продажных женщин и, если бы его спросили, не сумел бы толком объяснить, почему он пришел к такому заключению. Однако своей внутренней мужской, инстинктивной сутью он знал это совершенно отчетливо, и никакие силы не могли бы доказать ему обратное.

Вспоминая, как изменилась его жизнь за последние месяцы, Зяма все больше и больше понимал, что вляпался в какую-то странную, пугающую своей непонятностью историю, из которой он не знает, как выбраться.

После утренней молитвы вместо того, чтобы пойти завтракать, он отправился к раввину Курува. Ребе Михл, горбоносый старик, обложенный серебряной бородой с пожелтевшими от времени краями, восседал на раввинском троне больше сорока лет. Два поколения евреев местечка выросли на его глазах. Он приходил на обрезание семидневных младенцев, экзаменовал мальчишек перед совершеннолетием, ставил хупу юношам и девушкам, читал погребальный кадиш над могилами их родителей. Зяму он знал с пеленок, два-три раза в год, заходя в бейс мидраш, он заводил один и тот же разговор.

– Что ты сейчас учишь, Зямале? А, трактат «Сукка»? Замечательно, ну и сколько раз слово «сукка» написано на первых десяти страницах?

Вопросы менялись в зависимости от того, что Зяма учил на тот момент. Разговор больше походил на экзамен, раввин требовал, чтобы поруш не просто проходил материал, а знал его «под иголку». Один раз он самолично устроил ему эту проверку. Раскрыв том Талмуда, ребе Михл проколол иголкой страницу и спросил Зяму, какое слово находится на обратной стороне. Тот ответил, раввин перевернул лист, посмотрел и удовлетворенно кивнул.

Увидев Зяму, ребе Михл удивленно поднял брови. Зяма попросил, чтобы их оставили наедине, и, когда все ученики вышли, рассказал раввину свою историю. Про нистара, сны по ночам и сны наяву. Только про камею и Михаль скрыл, стыдно было признаваться. Ребе Михл слушал, хмыкая и покачивая головой. Потом произнес:

– Пока я ничего не буду говорить тебе, Залман. Давай сделаем проверку.

Той ночью в бейс мидраше остались два парня. Они спрятались за столами в самом дальнем углу, куда почти не доходили лимонные лучи единственной свечки. Зяма вел себя как обычно: не обращая внимания на гостей, поужинал, посидел с часик над книгами и отправился спать.

Сон привычно навалился на него ватной подушкой, подмял, распластал и потащил за собой. Утром, вернувшись к реальности, он ничего не помнил из ночной жизни, знал лишь, что она была яркой, пупырчатой, с заостренными краями внимания.

Служка ждал его у входа в синагогу и попросил сразу после молитвы зайти к раввину. В синагоге стояла влажная морось, окно с магендавидом, расположенное под самой крышей, было разбито, и за ночь ветер нагнал внутрь тумана. Пол подмели, но незамеченные осколки то и дело подмигивали прихожанам, когда поднимающееся солнце касалось их своими лучами.

Закутавшись в талес, Зяма долго ежился от сырости, недоумевая, как могли разбиться все стекла в таком большом окне. Это занимало не только его: вместо того, чтобы сосредоточиться на молитве, прихожане то и дело поднимали голову, с раздражением озирая разбитое окно, сквозь которое то и дело медленно пролетали важные галки. Не спеша, с достоинством серьезных птиц они делали большой круг под куполом синагоги и вылетали наружу, не обращая ни малейшего внимания на шиканье и размахивание руками служки.

В общем, тем утром служба не удалась. И хоть молитву кое-как произнесли, комкая слова, чтобы кинуть взгляд на очередную галку, но настоящего, искреннего, возвышенного восхваления Всевышнего, которое нет-нет да случалось в этих стенах, не произошло.

Зяма шел по улице, направляясь к раввину, а в висках больно постукивали молоточки неприятного предчувствия. Что-то было нехорошо, он пока еще не знал, что именно, но сердце уже слышало гулкие раскаты надвигающейся бури.

– Рассказывай все, – насупил брови ребе Михл. – Все, без утайки.

– Что случилось? – испуганно вскинулся Зяма, понимая, что предчувствие не обмануло и сейчас ему придется по-настоящему плохо.

– О-хо-хо, Залменю, о-хо-хо. Ночью ты встал, вытащил из-за книг черную маску и, двигаясь с ловкостью кошки, выскользнул на улицу. По улице ты помчался точно ветер, мои парни еле поспевали за тобой. Счастье, что ночь была лунная, лишь благодаря этому они не потеряли тебя из виду.

– А что было дальше? – прижав пальцем бьющуюся на виске жилку, спросил Зяма.

– Дальше ты подбежал к синагоге, будто черт, вскарабкался по отвесной стене под самую крышу, высадил локтем стекла в окне с магендавидом, спустился вниз и понесся обратно. Когда мои парни вернулись в бейс мидраш, ты уже спал на лавке… Залман, – медленно произнес раввин, – я почти уверен, что все бесчинства, происходившие в последнее время в Куруве, – дело твоих рук.

Зяма закрыл лицо ладонями и несколько минут сидел, безмолвно раскачиваясь.

– Теперь я понимаю, – так же медленно, как раввин, произнес он, отведя в сторону ладони и устремив на них внимательный взгляд, – почему у меня руки поцарапаны, ногти сломаны, а одежда пахнет гарью. Это все из-за нее, из-за камеи.

– Какой камеи? – насторожился раввин.

Зяма снял с шеи шнурок с привязанной камеей и положил на стол. При помощи двух пар ножниц ребе Михл осторожно, точно ядовитое насекомое, развернул пергамент и принялся рассматривать.

– Ого, дело серьезнее, чем я думал, – наконец произнес он, поднимая голову. Зяма посмотрел ему прямо в глаза, уже выцветшие, по-стариковски белесые, а когда-то пронзительно голубые. Раньше Зяма без труда переносил их взгляд, но теперь… теперь покраснел и понурился.

– Ты еще не все рассказал, Залманке.

Он набрал полную грудь воздуха и, не поднимая головы, поведал про Михаль.

Теперь уже раввин закрыл лицо ладонями и погрузился в глубокое раздумье. Время тянулось бесконечно, Зяма вел отсчет ударам собственного сердца, гулко бившегося в груди, точно колокол на пожаре. Через полторы тысячи ударов ребе Михл опустил ладони и осторожно положил их на стол по обе стороны от раскрытой камеи.

– Никакой это не скрытый праведник, а она не Михаль. Счастье твое, что ты вовремя остановился, не дал себя поцеловать. Наверное, в заслугу учения Торы святость толкнула твое сердце, не позволила совсем пропасть.

Ее настоящее имя Махлат, и это демоница. А отца ее зовут не Самуил, а Самаэль, и это очень могущественный демон. С помощью пергамента с бесовским заклинанием они завладели твоим телом и пользовались им для своих пакостей. А потом решили и душой завладеть, Махлат бы ее забрала во время поцелуя.

– Так я на ней женат, женат на демонице? – воскликнул Зяма.

– По нашим законам процедура не считается действительной, и бесам сие хорошо известно. Все это было лишь уловкой для того, чтобы демоница могла тебя поцеловать. Но связь у тебя с ней осталась, ведь кольцо как-никак ты ей на палец надел.

– Но оно не принадлежало мне, оно ворованное!

– Бесам все равно.

– И связи между нами никакой не возникло, ведь по закону я должен был произнести другие слова.

Ребе Михл усмехнулся.

– Черти не принимали Тору на горе Синай. У них свои правила и свои законы. Так вот, по их закону ты вступил в связь с Махлат, поэтому Самаэль стал называть ее твоей женой.

– Что же делать, ребе, что делать? – содрогаясь всем телом, вскричал Зяма.

– Прежде всего – разорвать связь. Для этого необходима настоящая свадьба. Знай же: когда мужская душа спускается в этот мир, вместе с ней спускается женский демон, Нуква. Нуква убеждена, что душа этого мужчины принадлежит только ей, и всеми силами старается расстроить его женитьбу. Если мужчина останется одиноким или свадьба не будет проведена по всем правилам – Нуква получает свою добычу.

Вместе с женской душой спускается мужской демон, Захра. Он куда слабее Нуквы, но у него та же самая цель – прилепиться к женской душе и пить из нее силы.

Под балдахином хупы собираются не только родители и близкие родственники, но и демоны. Это их последняя возможность удержать души. Когда матери жениха и невесты, с зажженными свечами в руках, семь раз обводят девушку вокруг жениха, они пресекают влияние Нуквы и отгоняют ее от парня. Чтобы избавиться от Захры, достаточно только одного круга – обручального кольца, которое жених надевает на палец невесте. Махлат такая же демоница, как и Нуква, поэтому разрушить возникшую между вами связь может только брачная церемония.

Ребе Михл замолк, о чем-то раздумывая.

– Ну, будем надеяться, что это поможет, – наконец произнес он.

– Неужели свадьба может не подействовать? – с ужасом спросил Зяма.

– В духовном мире нет абсолютно точных правил и всегда повторяющихся зависимостей. Мы движемся в нем на ощупь. Надеемся, что если раньше что-то сработало, то должно помочь и в следующий раз. Станем уповать на лучшее, и Всевышний воплотит наши упования.

Но нужно спешить, Зяма, торопиться изо всех сил. Демоны тугодумы, однако изобретательны и мстительны. Нельзя оставлять им много времени на размышления. Я велю искать для тебя невесту, а тебе очень советую соглашаться на первый же более или менее подходящий вариант. Если будешь крутить носом, можешь остаться не только без него, но и вообще без головы.

А пока сделай так. Я напишу тебе записку и, когда появится Самаэль, вместо приветствия сразу начни читать ее вслух. Ни в коем случае не давай ему еды или питья, как бы он ни просил. Демоны лишь частично материальны, в основном это духовные сущности. Их плоть от появления до появления почти пропадает. Им необходимо что-то съесть или выпить, причем не самим взять, а получить из рук человека и вместе с этим взять от него часть жизненности, часть его материальности.

– Ох, теперь я понял, почему Самуил каждый раз словно плыл, трепетал и колебался, – вскричал Зяма. – И почему просил поесть или попить, и почему после его ухода усталость наваливалась, будто я не о книгах с ним говорил, а мешки таскал.

– Именно так, Залман. Теперь ты знаешь. И знаешь, что за знание, как и за незнание, приходится платить.

Ребе Михл пододвинул к себе листок пергамента, взял остро заточенное гусиное перо, окунул его в чернильницу и быстро вывел несколько строк. Перечитал и протянул Зяме. Тот пробежал их глазами и удивленно посмотрел на раввина.

– Буквы знакомые, а ни одного слова не понимаю.

– А тебе и не надо понимать. Читай, и все тут. И последнее. Где украшения, которые у тебя остались?

– Вот, – Зяма положил на стол шкатулку. Ребе Михл поднял крышку, и сияние бриллиантов щедро вырвалось наружу.

– Я думаю, это те драгоценности, которые пропали у пани Моравской, – сказал раввин после беглого осмотра. – Ты их унес. Ну не ты, твое тело. Я подумаю, как их вернуть законной хозяйке так, чтобы тебя не обвинили в краже. А сейчас набирайся сил и готовься к ночной встрече. Только будь тверд и мужественен, не дай себя запугать.

Самуил по своему обыкновению пришел сразу после полуночи. Он выглядел рассерженным.

– Ну что же ты делаешь? Опять снял камею? Почему, что случилось?

Залман не ответил. Без страха, но с большим интересом он вплотную рассматривал беса. Самуил поежился под его пристальным взглядом и произнес:

– Хватит, хватит меня разглядывать. Ох, как я устал! Дай скорее напиться.

Залман вытащил из кармана бумажку, развернул и начал читать.

– Уй, что ты такое делаешь? – завопил бес после первых же слов. – Уй, перестань! Вот я тебя сейчас!

Он стал тянуть к Зяме руки, по-звериному скрючив пальцы, но и руки, и пальцы начали таять, как туман. Залман не успел дочитать записку, как бес превратился в серое клубящееся облачко. Оно заметалось по бейс мидрашу, ударяясь о стекла, точно залетевший в комнату шмель. Зяма отворил дверь, облачко вылетело наружу и пропало в черноте ночи.

Девушку нашли быстро, уже к следующему вечеру. Не красавицу, не богачку, не умницу. Обычную, добрую, работящую девушку, одну из таких, на которых держится весь еврейский народ. Встретились в доме раввина, поговорили, поулыбались друг другу.

– Ну что? – спросил ребе Михл, когда, попрощавшись с девушкой, Залман вернулся в его комнату.

– Вроде ничего, – смущенно пробормотал Зяма. – Правда, когда я представлял себе будущую жену, я думал, что она будет выглядеть совсем по-другому. Но и эта вроде ничего.

– Сладили дело! – воскликнул раввин. – Свадьба через шесть дней.

Эти дни Зяма провел возле ребе Михла. Ел с ним, спал на тюфячке возле его кровати, молился на расстоянии вытянутой руки. В личное пространство праведника никакой, даже самый ловкий бес не сумел бы пробраться.

Хупу ставили на площади перед синагогой, и ребе Михл предпринял особые меры предосторожности. Бесы и демоны – порождения тьмы, отсутствие Божественного света дает место подобным тварям. И света же этого они боятся больше всего. Поэтому на хупу надо принести свечи, много свечей. И не просто свечи, а взять те, которые связаны с выполнением заповеди, то есть освятившиеся. Их огонь особенно неприятен бесам.

Самое лучшее в таком положении – взять свечи для авдалы, церемонии отделения субботы от будней. В каждой из них несколько фитилей, поэтому и света больше, и ветер ее не так быстро задует.

– Пусть все, кто придет на хупу, возьмут с собой такую свечу и зажгут перед началом обряда, – приказал раввин Курува. Мужчинам ребе Михл велел надеть талесы, словно на молитву. Чем больше святости, тем сложнее бесам подобраться к молодым.

Доносчика Гецла в цветной, привлекающей внимание накидке поставили возле хупы. Чтобы запутать демонов, он должен был громко читать то же самое, что и раввин, проводящий церемонию под балдахином.

Свадебный балдахин ребе Михл окружил кольцом своих учеников, закутанных в талесы и со свечками в руках, а перед ними поставил служку. Прикрыв ладонью слепящий огонь свечи, служка беспокойно оглядывал толпу. У него в кармане лежала специальная записка, которую он должен был читать, если, не дай Бог, завидит что-нибудь подозрительное.

Пришло много людей. Площадь заполнилась народом. Десятки свечей жарко полыхали. Кто-то даже принес ханукальный подсвечник, что совсем не соответствовало событию, но зато на нем сияли целых восемь свечек.

Перед началом церемонии ребе Михл велел молодой паре стать как можно ближе друг к другу, чтобы между ними ни в коем случае не смог бы оказаться никто другой, не сумела бы втиснуться никакая иная сущность.

Все шло своим чередом. Невесту семь раз обвели вокруг Зямы, раввин произнес необходимые слова, и жених надел на чуть дрожащий указательный пальчик девушки скромное золотое колечко. Ребе Михл провозгласил благословения, отпили из кубка с вином, Зяма раздавил ногой обернутый в рогожку стеклянный стаканчик, память о разрушенном Храме, и поднял фату с лица своей жены. Та охнула от волнения и доверчиво склонила голову на его плечо.

Все прошло удивительно тихо и спокойно, Махлат не появилась. То ли демоны не успели сориентироваться, то ли были заняты другим. Зяма с облегчением глубоко вздохнул, перевел взгляд на людей, стоявших перед хупой, и замер.

Перед рядом учеников ребе стоял, как всегда без шапки, рыжея огненной шевелюрой, едва прикрытой потертой ермолкой, Самуил собственной персоной. Четкий и резкий, предельно материализованный, успевший уже нахвататься чьей-то жизненности. Около него, за спиной у служки с охранной запиской, выделяясь без талесов, грозно чернели два похожих на Самуила беса, словно в насмешку державших в руках толстые авдальные свечи. О, беда учит, Залман теперь узнавал их, мог сразу выделить из толпы.

Бес Самуил-Самаэль пристально смотрел на молодую пару, и на лице его было написано: ужо погодите, голубчики, все еще впереди, все еще впереди.

Глава вторая

Всем собакам собака

Преуспел, реб Гейче, преуспел. Не каждому удается так много сделать в короткой земной жизни. И Тору изрядно поучил, и восемь детей поднял – трех мальчиков и пять девочек – и выдал девочек замуж, а мальчиков женил, причем очень удачно, и дождался внуков и даже правнуков, и при всех этих солидных хлопотах капиталом немалым ворочал.

Винокуренный заводик Курува принадлежал единолично реб Гейче. Партнерства он не признавал, справедливо полагая, что от партнеров в деле одни хлопоты и ненужные расходы. Пан Анджей Моравский давным-давно подписал ему исключительное право гнать водку в своих владениях и ни одной секунды за все эти долгие годы не усомнился в правильности принятого решения. Деньги реб Гейче платил точно в срок, иногда добавляя сверх установленной суммы.

– Да вот, торговля в последние месяцы шла удачно, – повторял он одно и то же объяснение. – Грех не поделиться.

Такую праведность пан Анджей весьма ценил.

Помимо оптовой продажи, реб Гейче снабжал по особой цене своим товаром шинкарей до самого Люблина, зарабатывая столько золотых, сколько приступов лихоманки вы бы пожелали своим врагам.

Всю жизнь реб Гейче боролся со скопидомством собственного естества. По натуре он был жадным, даже скаредным человеком, и каждый грошик, отрываемый на помощь бедным, – цдока – острой гранью полосовал его бедное сердце. Но реб Гейче знал, что в преодолении натуры и состоит духовная работа еврея, и поэтому боролся с самим собой безо всякой жалости и снисхождения.

С одной стороны, он завидовал счастливчикам, жертвовавшим с такой же легкостью, с какой яблоня осыпает плодами землю под своей кроной, не заботясь, стоят на этой земле ведра для сбора урожая или дымятся кучи свежего навоза.

– С другой стороны, – утешал себя реб Гейче, – какую заслугу можно с уверенностью назвать подлинной? Лишь ту, когда человек силой отрывает от себя с трудом заработанные деньги и жертвует их потому и только потому, что такова воля Творца.

«Разве Всевышний нуждается в нашем мире? – спрашивал себя реб Гейче. – Он создал его с одной-единственной целью – проявить милосердие, питать и поддерживать миллионы существ. Я должен быть подобен Ему, питать и поддерживать других людей не оттого, что у меня доброе сердце и жалостливая душа, а чтобы с помощью этого поступка проявлять свет Всевышнего в мире тьмы и лжи».

Тем не менее он ждал и верил, что когда-нибудь совершаемые через силу поступки заневолят его натуру, переменив ее к лучшему, и он научится жертвовать легко и естественно. Шли годы, но упрямое естество не размягчалось «давательными» упражнениями, а скорее наоборот – грузнело, становясь все более заскорузлым.

Записку ему передали по пути к раввину Курува ребе Михлу. Стояла предпасхальная ночь, и, проверив в своем доме хамец, реб Гейче чинно вышагивал к дому ребе, чтобы оформить продажу винокуренного завода со всем содержимым. Разумеется, завод во время праздника и полупраздничных дней не работал, но бочки с готовой водкой и с недобродившим полуфабрикатом были самым настоящим квасным, владеть которым в Пейсах еврею строго-настрого запрещалось. Из года в год реб Гейче продавал завод со всем содержимым раввину, а тот перепродавал его поляку. Условие сделки гласило, что покупатель вносит перед Пейсахом лишь символическую сумму, а основные деньги обязывается уплатить немедленно после завершения праздника. Если он этого не делал, сделка тут же аннулировалась. Поляк, разумеется, никаких денег, кроме задатка, не платил, и сразу после завершения Пейсаха реб Гейче снова становился владельцем завода.

Эту процедуру ребе Михл из года в год проделывал не только с квасным на винокурне, но и со всем хамецом евреев Курува. Разумеется, поляк внакладе не оставался. Уже третье поколение одной и той же семьи играло с евреями в их игру, тщательнейшим образом соблюдая правила, дабы и на следующий год снова неплохо заработать, прямо скажем, ни на чем.

Окна домов местечка светились желтым и розовым, свежий ветерок холодил лоб, и бодро, да, все еще бодро, несмотря на годы, вышагивал по улице реб Гейче, ощущая неожиданный прилив счастья. Предстояла пасхальная неделя, с длинными, возвышенными молитвами, размеренными трапезами в кругу семьи, блаженным послеобеденным сном, а за ним – пространным, неспешным чтением книг любимых комментаторов. А сейдер, ах, сейдер со всеми детьми, разве есть на свете что-либо слаще сияния глаз внуков и внучек, слушающих пасхальную Агаду, читаемую дедом?!

Сзади раздался грохот колес по булыжной мостовой, реб Гейче посторонился, пропуская телегу, но балагула, поравнявшись, натянул вожжи и так рявкнул – тпру! – что кони разом остановились.

– Реб Гейче, – пробасил возчик. – Вам тут записка, реб Гейче.

– От кого, Мендель? – спросил реб Гейче, узнав балагулу. Тот частенько нанимался развозить по шинкам бочонки с водкой, и его звероподобная стать, крутой нрав и бешеная ломовая сила были лучшей гарантией доставки опасного товара.

– Сынок шинкаря Пинхаса с пулавской дороги передал. Просил прямо в руки и как можно быстрее, – Мендель вытащил из-за пазухи клочок бумаги, почти незаметный в широченной ладони.

– А его отец где? – удивился реб Гейче, принимая записку.

– Болен, говорят. Он и жена его. Напасть какая-то навалилась. Сестра Пинхаса сейчас всем заправляет. Ушлая особа, – балагула неопределенно хмыкнул, то ли восхищенно, то ли неодобрительно.

– Не время болеть, – вздохнул реб Гейче, – ох не время. Пейсах на носу.

– А когда время? – философски заметил балагула, свистнул лошадям и тронулся с места.

Несмотря на возраст, реб Гейче не утратил остроту зрения и поэтому при свете луны без труда разобрал неровные, выведенные дрожащей рукой буквы: «Спасите, в моем доме черти, спасите! Шимке».

– Так-так-так, – пробормотал реб Гейче. – Вернее, ну и ну.

Шинкаря Пинхаса реб Гейче хорошо знал. Тот прославился своим изречением: «Глупец наслаждается запретами, а мудрец – послаблениями».

Жил он на отшибе, неподалеку от большого польского села Консковоля, поэтому молился без миньяна, по субботам сидел дома, а за кошерной едой наматывал версты до Курува. В такой ситуации человек невольно ищет оправдание своим слабостям и сочиняет всякие дурацкие изречения.

– Довели послабления голубчика до нечистой силы, – сказал сам себе реб Гейче. А спустя секунду добавил: – Или его сына до сумасшествия.

Знал реб Гейче и Шимке – робкого, тихого мальчика, живущего вдали от еврейских сверстников, говорящего по-польски куда лучше, чем на идиш. Однако от скромности и вялого характера до сумасшествия очень далеко. Что-то стряслось в шинке у дороги на Пулав, и действовать нужно было немедленно. Реб Гейче повернулся и решительно двинулся в сторону своего дома.

Спустя полчаса телега с реб Гейче и его приказчиком Гиршем выехала из Курува. О, приказчик Гирш заслуживает отдельного рассказа, скорее даже отдельной книги или, возможно, целого собрания сочинений. Подобно многим одаренным еврейским юношам, он все молодые годы просидел над Учением и продвинулся так далеко, что его принял в ученики Бааль-Шем, чудотворец из Замостья. Гирш прожил в его доме около года, быстро продвигаясь по лестнице внутренней иерархии, вызывая зависть менее способных учеников, годами топтавшихся на одной и той же ступеньке. Вершиной его продвижения или, наоборот, низшей чертой падения (все зависит от точки зрения) стала ночь, когда ему удалось подслушать, как Бааль-Шем произносит три святых имени.

Спустя два месяца Гирш собрал свои скромные пожитки и бежал из Замостья. Сбежал в ужасе и страхе. Как оказалось, каббала и знание святых имен были не просто умозрительными понятиями, а могучим рубанком, истончившим стену, отделяющую разум от мира иных сущностей. Этот мир, наполненный ужасными творениями Всевышнего, находился совсем рядом, бок о бок с нашим миром, оставаясь невидимым лишь благодаря заложенной в человеческий разум спасительной «слепоте».

Знание ослабляло «слепоту», и скрытый мир раскрывался во всем великолепии своего ужаса и неизбывной тоски. Выдержать такое могли только весьма сведущие и очень верующие люди, обладающие завидным психическим здоровьем. Гирш был и верующим, и сведущим, а вот со здоровьем дела оказались хуже, чем можно было бы предположить.

Он отходил от кошмарных видений несколько месяцев, не отлучаясь из родительского дома, запершись в маленькой комнате, уставленной шкафами со святыми книгами. Даже свиток Торы выпросил для него отец и принес из синагоги, укутав одеялом, точно малого ребенка.

Гирш пришел в себя спустя полгода. «Слепота» почти восстановилась, и он снова смог ходить по улицам, не шарахаясь от зловещих теней. Начисто отринув изучение каббалы и зная, что материальное подминает духовное, он выбрал самую что ни на есть грубую работу, став приказчиком на винокуренном заводе. В его обязанности входило развозить по шинкам товар и взимать долги с нерадивых плательщиков, аккуратно заполняя конторскую книгу приходов и расходов. Сволочное занятие, сутяжное и склочное, но именно такого и алкал Гирш, именно оно позволило ему почти забыть ужасы, которых он насмотрелся в Замостье.

От Курува до Консковоля полтора десятка верст, и к шинку телега подкатила перед полуночью. Его окна были ярко освещены, а из приоткрытых дверей доносился шум голосов. Прикинувшись проезжими, реб Гейче и Гирш вошли в шинок, заказали чаю и, морщась от густого табачного дыма, принялись осматриваться. Свободных мест почти не было, изрядно набравшиеся крестьяне о чем-то спорили, возя локтями по залитым пивом грубым столешницам. Гирш поднес пару чарок соседям по столу, и те немедленно посвятили их во все местные слухи и сплетни. Терпеливо выслушав скабрезные истории про ксендза, воеводу и других важных персон повята, Гирш спросил:

– А куда подевался шинкарь Пинхас? Почему я его не вижу?

– Лихоманка скрутила, – пояснил один из соседей. – И он, и его жена уже неделю в беспамятстве. Вот почему, как хороший человек, так сразу ему плохо становится?

– Вместо него теперь Лейка заправляет, сестра шинкаря, – вздохнул второй сосед. – Вроде одной крови, а такая злыдня, не приведи Бог, капли в долг не нальет. Случается, горло аж пережимает от сухости, а ей хоть бы что, только глаза зеленые свои щурит да рожу в ухмылке кривит. Ну, чисто дикая кошка, лишь усов не хватает!

Гирш понял намек и срочно попросил повторить. Лея, разбитная ловкая баба, быстро принесла полные чарки. Реб Гейче и Гирш сделали вид, будто погрузились в чаепитие, а сами украдкой принялись наблюдать за новоявленной хозяйкой.

Держалась она запросто, сама цедила водку, споро разносила еду на большом подносе, смеялась скабрезным шуткам пьяных посетителей и не стесняясь отбивала шаловливые руки.

– Надо с Шимке поговорить с глазу на глаз, – сказал реб Гейче. – Думаю, он прячется во внутренних комнатах.

– Понял, – кивнул Гирш. – Я всех отвлеку, а вы его ищите.

Он встал и медленно, как уставший после долгой дороги путник, у которого еще не успели отойти затекшие ноги, двинулся к выходу. Ясно и понятно: человек напился чаю, а теперь ищет, где от него избавиться.

Реб Гейче продолжал невозмутимо отхлебывать из чашки, даже вспыхнувшее за окном зарево не помешало столь важному занятию.

– Пожар, пожар! – раздались истошные вопли, и посетители, опрокидывая лавки и столы, гурьбой бросились к выходу. Реб Гейче подождал, когда давка у двери полностью отвлечет на себя внимание, встал и быстро прошел во внутренние помещения.

Длинный коридор едва освещался единственной свечой.

– Шимке, – негромко позвал реб Гейче. – Шимке, где ты?

Одна из дверей тихонько приотворилась, и оттуда высунулась голова мальчишки.

– Вы кто? – со страхом и надеждой спросил он.

– Реб Гейче.

Мальчишка выскочил из комнаты, обнял реб Гейче и прижался всем дрожащим от страха телом.

– Ну-ну, успокойся, Шимке, – сказал реб Гейче, гладя мальчика по голове. Дверь заскрипела, и в коридор, грузно ступая, вошел Гирш.

– Видели, что может наделать охапка соломы? – с усмешкой спросил он.

Но реб Гейче сделал ему знак умолкнуть и спросил Шимке:

– Что тут у вас произошло?

– Бесы в доме завелись! Спасите, сделайте что-нибудь!

– Почему ты так решил, Шимке? Может, тебе кажется?

– Кошка наша, как тетка Лея пришла, сразу начала на нее шипеть. Кошка у нас тихая, смирная, просто ангел, а не кошка. Даже мышей боится, мама давно хотела ее из дому выгнать, да отец не дал:

– Мы ее приручили, нам теперь за нее отвечать. Куда она пойдет?

– Да куда хочет, туда и пойдет, – сердилась мама, – и спрашивать тебя не станет. О людях бы больше заботился, чем о звере бессмысленном.

– Она вовсе не бессмысленная, – отрезал отец, и кошка осталась.

– К делу, к делу, – буркнул Гирш, – не трави нам про кошку.

– Кошка тут как раз очень важна, – ответил Шимке. – День на третий, как родители заболели, я стоял в своей комнате, у двери, хотел выйти, но не успел, только приотворил. Тут тетка Лея пробегала с кастрюлей в руках и наступила на спящую кошку. Та заорала и кинулась на нее. Я выглянул, хотел оттащить и увидел, как кошка ей длинную юбку, что всегда до пола, рванула когтями и зубами, кусок оторвала и в ногу вцепилась. Тетка ко мне спиной стояла и меня не заметила, а я даже в полутьме разглядел, что нога у нее не человечья, а будто у курицы.

Реб Гейче и Гирш переглянулись.

– Я как эту желтую морщинистую ногу увидел, сразу в комнату отпрянул и двери закрыл поплотнее. Долго в себя прийти не мог, а потом решил бежать за помощью. Вышел из дома и пошел к воротам, точно гулять собрался. Но тут тетка на меня коршуном налетела, схватила за руку и затащила в дом.

– Пока родители не поднимутся, из дома ни на шаг, – зашипела. – Я за тебя отвечаю, и ты обязан меня слушаться.

Ну, я согласился, делать-то нечего. Два раза еще пытался уйти, а она меня ловила. Один раз посреди ночи встал, тихонько на цыпочках подошел к двери, отворил беззвучно, а она в коридоре стоит и на меня смотрит.

– Что, Шимке, не спится?

– Не спится.

– Давай я тебе кисельку вкусного сварю, – сказала она сладким-сладким голосом, – авось и полегчает.

А я понимаю: если выпью тот киселек – так же, как мама с папой, свалюсь.

– Спасибо, – говорю, – тетя Лея, попробую и так заснуть.

– Ну, попробуй, попробуй, – сказала она уже обычным своим злым голосом и дверь мою с силой закрыла.

– А когда родители заболели?

– Тетка им посоветовала мезузы сменить, привела самолучшего сойфера. Ну, отец послушался. А на следующий день и заболели.

– Как эта тетка в шинке оказалась?

– Не знаю. Одним утром я встал, а она уже тут, распоряжается, словно век с нами прожила.

– Гирш, давай проверим мезузу, – сказал реб Гейче.

Гирш открыл складной нож, подковырнул гвоздики и снял коробочку с мезузой, прикрепленную на косяке. Реб Гейче осторожно извлек свиток пергамента, развернул его и, подойдя к окну, принялся рассматривать. При свете луны было видно, как на его лбу проступили крупные капли пота.

– Смотри, – произнес он глухим голосом, подавая пергамент Гиршу. Тот поднес свиток к глазам и через секунду побледнел.

– Владыка мира, вместо имени Бога Ша-дай тут написано Ашмедай!

– Шимке прав, – воскликнул реб Гейче. – За дело!

Гирш нехотя, но деваться-то некуда, произнес три святых имени, когда-то подслушанных у Бааль-Шема в Замостье. Они, словно желобки в камне, навсегда врезались в его память. Затем сняли и сожгли в печи бесовские мезузы и всю ночь читали псалмы, а под утро встали на молитву.

Молились долго, тщательно перекатывая каждое слово, словно речную гальку, попавшую в рот. Когда вышли из комнаты, мать Шимке уже хлопотала на кухне, а отец рубил дрова. Они ничего не помнили, просто сон сморил, им и в голову не приходило, что проспали несколько дней. Тетка Лея исчезла бесследно.

– Одного не пойму, – удивленно хлопал себя руками по бокам Пинхас. – Куда мезузы пропали? Только пустые коробочки на подоконниках лежат. Ну да ладно, у меня старые остались…

Домой реб Гейче возвращался с чувством исполненного долга. Стояла ранняя весна, из полей накатывали волны прохлады, пьянило влажное дыхание молодой травы, усыплял мерный шорох недавно распустившихся, крепких листьев. Гирш тоже задремывал, и лошади шли неспешно, степенно потряхивая косматыми гривами.

В Курув прибыли после полудня, телега остановилась прямо напротив дома, и реб Гейче, покряхтывая, принялся вылезать. Солнце поднялось высоко над головой, пора было собираться в баню, из нее в микву, чтобы встретить праздник в чистоте и святости.

И тут… и тут… реб Гейче замер в остолбенении, словно его огрел кнутом пьяный шляхтич. Хамец! Он же не продал хамец!

Одним прыжком заскочив в телегу, он крикнул Гиршу гнать что есть сил к ребе Михлу. Колеса загрохотали по улицам Курува, но сердце, бедное сердце реб Гейче грохотало куда сильнее. Он прекрасно знал, что по закону после полудня с хамецом уже ничего нельзя сделать. Да-да, именно так, его невозможно ни продать, ни использовать. Любое употребление квасного уже полностью запрещено, а это означало, что реб Гейче разорен. Он рассчитывал лишь на то, что великий мудрец ребе Михл отыщет какую-нибудь лазейку.

Велика и обширна мудрость еврейского закона, ни обойти, ни перепрыгнуть. Но избранные головы избранного народа не одну тысячу лет корпят над Учением и открыли множество потайных ходов, скрытых дверей и укромных перелазов. Пользоваться ими не советуют, но в аховом положении, именно в таком, как сейчас, эти дверцы и перелазы помогают спастись.

– Увы, увы, – развел руками ребе Михл, выслушав реб Гейче. – Полдень давно наступил. Даже не знаю, что посоветовать.

Сказать, что реб Гейче пришел в отчаяние, – ничего не сказать. Все его деньги были вложены в еще не проданную водку и полуфабрикат. Оставшись без них, он не становился нищим, но состояние, нажитое годами тяжелых трудов и кропотливой работы, однозначно шло прахом. Одна его бровь взлетела вверх, другая поползла вниз, уголки рта опустились, а и без того морщинистый лоб стал напоминать распаханное поле.

– Попробуйте поговорить с Рамбамом, – посоветовал ребе Михл. – Может, он что придумает.

Рамбамом в Куруве называли реб Аврума-книжника. Тот знал наизусть все книги Маймонида и мог цитировать их с любого места. Прозвище он получил не благодаря феноменальной памяти, а потому, что Рамбам был для него главным авторитетом во всех областях жизни, путеводной звездой и свечой, освещающей сумрак ночи. В его книгах Аврум искал ответы на любые вопросы, и, поскольку Мойше бен Маймон был воистину великим мудрецом, врачом, философом и знатоком судеб человеческих, ответы находились, причем весьма полезные.

Кроме любви к Маймониду, курувский Рамбам слыл заядлым спорщиком. Каждому человеку Всевышний дарует особенности характера, дабы с ними он боролся всю свою жизнь. Один любит закусить, а другой сначала хорошо выпить, этого не оторвать от подушки, а тот немеет при виде смазливой женской мордашки. Все это вовсе не случайно, работа по преодолению тварного естества нужна для исправления души, тикуна. Перед тем как спуститься из сияющего мира истины в узкие рамки «здесь и сейчас» нашей реальности, душа вместе с ангелами планирует для себя испытания, подбирает место и время рождения, партнеров, детей и родителей. И все с одной-единственной целью – использовать годы пребывания в земном теле для наивысшего поднятия в мире грядущем, в сверкающем океане добра и справедливости.

Рамбам бился со своим характером до изнеможения. Беда заключалась в том, что благодаря феноменальной памяти и ясному уму, заостренному непрерывным учением, он мог переспорить кого угодно. Еще не нашлось человека, сумевшего посадить его в лужу. Даже всеми признанные курувские мудрецы старались не вступать с ним в пререкания.

Больше всего заботился об этом сам Рамбам. Он как от чумы бежал спорных ситуаций, избегал щекотливых вопросов и, когда за третьей субботней трапезой в синагоге начинался оживленный разговор о неоднозначно понимаемых комментариях, поднимался и уходил в большой зал читать псалмы.

Но иногда его все-таки прорывало, и тогда с яростью человека, расчесывающего зудящее место комариного укуса, он пускался в яростный, беспощадный спор, не успокаиваясь, пока не ставил ногу на горло поверженного противника. Ну, разумеется, ногу на горло в переносном смысле, Аврум-книжник отличался кротким нравом и за всю жизнь ни разу не ударил даже собаку или кошку, не говоря уже о человеке.

Реб Гейче не был в близких отношениях с Рамбамом, но при встрече всегда перекидывался парой фраз. Увидев его на пороге дома в столь неподходящее для визитов время, Рамбам чуть округлил глаза, однако тут же широко распахнул дверь, приглашая гостя войти.

– Задали вы себе задачу, – произнес он, когда реб Гейче закончил свою взволнованную речь. – И мне тоже. Обойти закон уже невозможно, все лазейки закрылись после полудня. Надо придумать что-то другое.

Он молчал около десяти минут, опустив голову и сосредоточенно изучая ногти на пальцах правой руки. Реб Гейче смотрел в окно. За холодной гранью чисто промытого стекла ветер мотал ветки ольхи. Над ними в высоком небе плыла розовая рябь, от которой разбегались светлые перья. А дальше, еще дальше, в голубой недостижимой вышине, неподвижно висели ватные клубы облаков. Решение проблемы было так же далеко и недостижимо, как эти облака.

«Когда Всевышний решает сделать человека бедняком, – думал реб Гейче, – он может использовать даже нечистую силу. Он хозяин, он владыка, как захочет, так и поступит. И даже Рамбам ничего придумать не сможет».

Реб Гейче склонил голову, подчиняясь решению Небес, и стал думать, как объяснить случившееся жене, чтобы та не упала в обморок. Ведь Пейсах остается Пейсахом, и сейдер в любом случае надо провести по всем правилам и с хорошим настроением.

– Я могу посмотреть книгу расходов вашей винокурни? – нарушил молчание Рамбам.

– Конечно! – ответил реб Гейче, и Гирш тут же отправился в заводскую контору. Спустя четверть часа толстая книга в красном переплете лежала на столе перед Рамбамом.

– Посмотрим-посмотрим, – он принялся перелистывать страницы с таким видом, будто искал нечто вполне определенное. – Поглядим-поглядим, поищем-поищем.

Реб Гейче смотрел на Рамбама с плохо скрываемым недоумением. Как хамец в Пейсах может быть связан с конторской книгой его винокурни?!

– Вот! – вскричал Рамбам, тыча пальцем в середину страницы. – Вот оно.

– Что «оно»? – осторожно спросил Гирш, собственноручно заполнявший конторскую книгу.

– Сколько примерно стоит весь хамец, оставшийся непроданным на вашем заводе? – спросил Рамбам.

– Ну, точно сказать не берусь, – ответил реб Гейче. – Порядка трех с половиной – четырех тысяч золотых.

– Идеально, просто идеально! – Рамбам даже в ладони хлопнул от восторга и протянул книгу недоумевающему реб Гейче. Тот взял книгу, внимательно посмотрел на указанное место и побледнел, словно стена синагоги после предпасхальной побелки.

– О Боже, совсем вылетело из головы! Тут значится, что я взял в долг под будущие доходы три с половиной тысячи золотых у пана Анджея Моравского. Теперь дохода не будет, а долг отдавать надо!

– Вот и замечательно, – произнес Рамбам, поднимаясь из-за стола. – Прошу прощения, реб Гейче, у меня осталось немного времени, чтобы уладить ваше дело. Идите в баню и ни о чем не беспокойтесь, все будет хорошо!

Наспех схватив полотенце, Рамбам направился к дому мойсера Гецла. При виде гостя доносчик оторопел. Он давно уже привык к окружавшей его полосе отчуждения, перестал надеяться на перемены к лучшему и бросил огорчаться.

– Гецл, – как ни в чем не бывало спросил Рамбам. – Ты уже ходил в микву перед праздником?

– Нет, – соврал мойсер, только что вернувшийся из миквы.

– Тогда пошли, я тоже еще не был.

О, несколько лет назад Гецл дорого бы дал за такую прогулку через весь Курув рядом с Рамбамом. И даже сейчас, когда цветы обиды, превратившись в ядовитые ягоды гнева, давно опали, став сухим перегноем, идти в микву рядом с Рамбамом было очень приятно.

Рамбам нарочно дал кругаля и провел Гецла возле дома реб Гейче. Все это время он увлеченно рассказывал о новом взгляде на диетарные рекомендации Маймонида.

– Кстати, – прервал он свой рассказ, – а ты знаешь, что наш друг реб Гейче полностью разорен?

– Разорен? – мойсер сделал стойку, словно охотничья собака.

– Да-да, в пух и прах. После Пейсаха объявит себя банкротом.

Рамбам не кривил душой и говорил чистую правду, ведь дело обстояло именно так.

– А почему? – взял след мойсер.

– Да какая разница, вот ты лучше послушай, что пишет Маймонид о воде во время трапезы.

Прямо из миквы, не теряя ни минуты, мойсер побежал в поместье.

– Разорен? – заревел возмущенный пан Анджей. – Что значит разорен? А долг кто возвращать будет?! А ну, – он ткнул пальцем в управляющего, весьма кстати оказавшегося в его кабинете, – бери гайдуков, дуй на винокурню и все, что можно забрать, прибери к рукам, пока другие заимодавцы не пронюхали.

Так реб Гейче избавился от квасного и отдал долг. После завершения Пейсаха он отправился в поместье и растолковал все пану.

– Ну и жидки, – крутил головой Моравский, покуривая трубку с длинным, отполированным временем чубуком, – ну и хитрые, собаки. А этот ваш Рамбам – всем собакам собака!

Глава третья

Оживший покойник

Жил в Куруве еврей по имени Лейзер, раздражительный и заносчивый богач. Богач! Все на свете относительно, в особенности богатство. В Петербурге или Варшаве Лейзера с трудом бы назвали обеспеченным, но в Куруве, ах, в Куруве человек, позволяющий себе курицу не только по субботам, считается состоятельным.

Как многие зажиточные люди, Лейзер был уверен, будто благополучия он достиг благодаря своей изворотливости, апломбу и ловкости. И с людьми вел себя соответственно, задирая нос чуть не до облаков.

Каков человек на улице, таков он и в доме. Тойбе, жену Лейзера, за глаза называли праведницей. Еще бы – вынести такого супостата было под силу лишь женщине большой духовной силы. Нет, бить он жену не бил, упаси Боже, следы ведь остаются, но в минуты раздражения, когда не знал, на ком сорвать злость, сдергивал с ее головы платок и всласть таскал за волосы.

Человеку, ослепленному богатством, всего и всегда мало. Если у него есть сотня золотых, он хочет две, если есть две, желает тысячу, а если удастся заработать тысячу, вожделеет миллион. Не зря сказали наши мудрецы: «Кто богат? Тот, кто доволен своей долей». Не только заработком, но и доставшейся тебе женщиной, и местом проживания, и способностями, и силой ума, и высотой духа.

Лейзер был глубоко несчастным человеком. Разве можно жить в заштатном Куруве, когда на свете существуют Люблин и Краков? За пределы Галиции воображение Лейзера не простиралось, перебраться в Варшаву он даже не мечтал. А в Краков, эх, в Краков – вот куда бы он умчался хоть сегодня!

Но разве с такой женой можно жить в большом городе? Хоть статью и красотой она вполне уродилась, но провинциалка провинциалкой, ей бы гусей загонять в сарай да прибираться по дому, а не вести умные разговоры с краковскими матронами.

Что же касается заработка и достатка, тут дела обстояли просто ужасающе. Разрыв между желаемым и доступным зиял, точно пропасть. Хотелось всего и прямо сейчас, что, как вы понимаете, практически недостижимо.

Лейзер дрожал над каждым грошом, а над золотыми просто трясся. Нищие раздражали его невыразимо. Нет, жертвовать надо, никуда не денешься, так принято в общине. Со скупцом и скрягой никто не захочет вести дела, поэтому тот, кто желает преуспеть в торговле, волей-неволей обязан жертвовать. Но сколько? И кому?!

Однажды, когда горечь расставания с кровными денежками подкатила под самое горло, Лейзер не выдержал и отправился жаловаться раввину Курува, ребе Михлу. Понесла дурака нелегкая, по-другому и не скажешь.

– Ко мне валом валят нищие, – заявил Лейзер, – прут с утра до вечера. И просят, и хнычут, а я вижу, что они врут. Плетут небылицы, сочиняют несусветные истории. Но я-то не простак, меня не проведешь!

– Скажи им спасибо, – ответил раввин. – Благодаря этим врунишкам ты живешь в достатке и богатстве.

– Не понял, – напрягся Лейзер. – Это как это?

– Да очень просто. Если приходит к тебе настоящий бедняк – ты обязан обеспечить его всем необходимым. Как брата, как собственную семью. Не может быть, чтобы ты ел мясо из золотых тарелок, а он – вареную репу из глиняного горшка. Возлюби ближнего, как самого себя, – великое правило в Торе. Так ведь написано?

– Написано, – подтвердил Лейзер. – Только никто так не делает.

– Это верно, – согласился ребе Михл. – Вот я и пытаюсь тебе объяснить почему.

– Ну и почему? – набычился Лейзер. Мысль о том, что в результате этого визита к раввину вместо того, чтобы давать меньше, придется отстегивать больше, привела его в ярость. Он – да, он, много и тяжело работающий человек – своим трудом, своими десятью пальцами, потом, кровью, надсадным кряхтеньем и еще черт знает чем зарабатывал эти деньги. Почему он должен отдавать их кому-то за здорово живешь?

– Потому, – ответил раввин, – что мы не знаем, кто из протягивающих руку за подаянием по-настоящему беден, а кто жулик. И благодаря этому ты не обязан обеспечить каждого всем необходимым. Должен дать, но немного. Понимаешь? Цени, цени жуликов, они делают тебя богатым.

– Уф, вы успокоили меня, ребе, – воскликнул Лейзер, – вы успокоили меня!

И тут же поспешил убраться восвояси.

«Понесла же меня нелегкая, – повторял он, убегая из дома раввина. – По-другому и не скажешь, он же мог сейчас такое наговорить, к такому обязать, что потом не отделаться, не отбрехаться. Заставил бы пожертвовать на бедных невест, или на сирот, или еще черт знает на кого. Ни ногой больше к раввину, ни левой, ни правой!»

Но, как сказано в Талмуде, пошел верблюд рога просить, а ему и уши отрезали. Заработки Лейзера приводили его в отчаяние, хотелось больше, куда больше, и поэтому время от времени он пускался в рискованные финансовые аферы. Два раза они приносили ему кучу денег, да-да, без преувеличения – целую торбу золотых, а третья, самая крупная, должна была превратить в одного из самых богатых людей Люблинского повята.

И хоть умоляла его Тойбе, плакала и убеждала пожалеть ее и детей и себя самого пожалеть, но разве удачливый делец станет слушать курицу, умеющую только нести яйца и кудахтать над птенцами?

И был с ним Бог, и пошел супостат по миру. Все спустил, до последнего грошика. Тойбе спрятала от заимодавцев несколько ниток жемчуга и потихоньку продавала, на то и жила семья. Лейзер кидался туда, бросался обратно, пробовал там, ввинчивался сям, да все без толку: голый кадык и босые ноги. Помялся, постеснялся, спрятал гордость в карман и пошел к ребе Михлу просить письмо, удостоверяющее его бедность. С такой рекомендацией подают лучше. Да-да, бывшему богачу осталось только одно: ходить по дворам с протянутой рукой. Без рогов и без ушей.

– Я бы не хотел давать тебе такую бумагу, – ответил раввин.

– Ну почему? Чем я хуже других нищих?! – вскинулся Лейзер. – Им вы дали, а мне не хотите?!

– Я не обязан объяснять тебе причину своего отказа, – сказал ребе Михл и очень скоро пожалел о произнесенных словах. Лейзер не собирался уходить из дома раввина без желаемой бумаги. Он ныл, канючил, нудил, вымаливал и клянчил.

– Неужели вам не жалко голодных детей? – взывал он. – Я знаю, Тойбе все называют праведницей, так праведницу вам тоже не жалко?

Ребе Михл долго колебался, а потом все-таки взял перо, лист бумаги и написал рекомендацию.

– Только будь с ней поосторожнее, – предупредил он, передавая бумагу Лейзеру.

– Что ребе имеет в виду?

– Поосторожнее – значит поосторожнее. И понимающий поймет.

И Лейзер пустился в странствия. В Куруве ему подавали плохо, слишком многие натерпелись от его подлого характера и не могли простить чванных замашек. Но велика Галиция, не счесть на ее холмистых просторах еврейских местечек, в которых с большим уважением относились к письму знаменитого раввина из Курува.

Лейзер за деньги держался крепко. Гроша лишнего не тратил. Другие нищие, если выдавался удачный день, позволяли за вечерней трапезой наваристую похлебку, тарелку с хрустящими гусиными шкварками, чарку-другую водки. Лейзер питался, точно праведник, черным хлебом и луковицей со щепоткой соли. Зато за полгода собрал такую сумму, что решился вновь пуститься в махинации.

Его приятель, нищий по имени Нусн, попросил:

– Отдай мне письмо раввина. Никто ведь не разберет, кто из нас Лейзер, а кто Нусн! А если, не дай Бог, снова понадобится, то я всегда здесь, только скажи, немедленно верну рекомендацию.

– Не понадобится, – взъярился Лейзер, которому деньги начали потихоньку возвращать былую спесь и гонор. – На, забирай!

«В жизни больше не стану протягивать руку, – повторял сам себе Лейзер. – Никаких рискованных действий, никаких махинаций, только верняк! Теперь, пока точно все не выведаю, грошиком не рискну».

Он повторял это по десять раз на день, словно уговаривая, убеждая самого себя, и действительно принял сие за правило, за непреложную аксиому.

В Кракове его еще помнили. Знакомства он не успел растерять, и напор в сочетании с осторожностью позволили ему круто замесить основу будущего богатства. Домой он сообщать не стал. Зачем питать Тойбе радужными обещаниями? Вот когда заработает – тогда и вернется домой, точно рабби Акива, во главе торжественной процессии, только не учеников, а слуг и служанок.

Нусн, получивший письмо ребе Михла, сразу почувствовал, что это не просто бумажка со словами рекомендации, а камея, меняющая судьбу. Подаяния резко возросли, он стал собирать в несколько раз больше, чем прежде. И что удивительно – ведь проходил он по знакомым местам, и те самые люди, которые прежде с поджатыми губами совали ему медные монетки, теперь запросто одаривали серебром.

По вечерам Нусн пировал. Заказывал большой кусок жареного мяса, соленых огурцов, белого хлеба вволю и водки, сколько выпьется. Эх, как сладко ему пилось и елось после многих лет вынужденного воздержания. До икоты, до рези в животе, а случалось – и до рвотных позывов. Но Нусн не обращал внимания на эти тревожные знаки, ел и пил, словно перед ним был последний кусок мяса в его жизни и последняя чарка.

Как-то раз забрел он в Пионки, местечко в лесах под Радомском, и там ему подали особенно щедро. Слава о мудром раввине Курува докатилась и до сих заброшенных мест. Вечером Нусн хватил через край, мясо оказалось жирным и ароматным, а водка – крепкой и чистой, вот он и потерял меру. Ел и пил, пил и ел, пока икота не заставила отвалиться от стола.

Проснулся он ночью, оттого что кто-то каменно наступил ему на грудь. Задыхаясь, Нусн открыл глаза и замахал руками, пытаясь сбросить ночного убийцу. Но в комнате было пусто, а что-то неимоверно тяжелое так нестерпимо давило изнутри, что он перестал сопротивляться и, безропотно вытянув ноги, последовал за своей судьбой.

Лейзера закрутил вихрь наживы. Фартило ему в тот год, как никогда. Каждый раз после завершения удачной сделки он говорил себе: все, сворачиваю торговлю и еду к Тойбе, – и каждый раз подворачивалось такое предложение, от которого он был не в силах отказаться. Лишь спустя год он сумел вырваться в Курув.

В карете, рессорно качающей Лейзера, словно мать колыбельку с младенцем, качался и окованный железом сундук, полный золотых монет. Пять вооруженных всадников, готовых дать отпор любому нападению, скакали перед каретой, и пять следовали позади.

В лесу дорогу перегородило упавшее дерево. Охрана выхватила сабли, но тут с двух сторон ударил залп, и половина охранников свалилась на землю, обливаясь кровью. Схватка была короткой, ведь нападавших было в десять раз больше, чем оборонявшихся. Тут явно не обошлось без доброхотов из Кракова, сообщивших бандитам время и путь следования богача.

Лейзера не убили. Забрали все, включая одежду. Скинув пропахшие едким потом рваные обноски, разбойник с хохотом нацепил дорогое платье бывшего богача. Пошатываясь, Лейзер брел по лесу, выйдя к озерцу, наклонился испить воды – и отшатнулся. Из озерной глади на него глядел седой старик с зеленым от горя лицом и красными, воспаленными глазами. В Курув он пришел, как уходил год назад, – нищим оборванцем. Никто его не узнал.

Вместо дома Лейзер отправился в приют для проходящих через город нищих. Он решил разузнать, как дела у Тойбе, чем она дышала почти два года без него, чем занималась.

– О, тебе повезло, – сказали ему сосед по комнате. – Сегодня у нас хороший день. Габай синагоги устраивает брис-милу, обрезание своему сыну от новой жены.

– Какой такой габай? – поинтересовался Лейзер. – Хаим, что ли?

– Он самый. Его бабенка полтора года назад скоропостижно померла, вот он и отхватил свежую вдовицу. Габай, а губа не дура, Тойбе намного его младше.

– Какая еще Тойбе? – насторожился Лейзер.

– А жил тут один богач, дерьмо человек. Разорился несколько лет назад и пошел нищенствовать. Так и помер где-то в придорожном трактире. Ну, его вдова не шибко горевала, избавиться от такого счастья, как ее бывший муженек Лейзер, – большая удача.

– Да как… да кто… – начал заикаться Лейзер.

– Да очень просто. Этот негодяй денежки жены спустил, все приданое. Думал, торговать умеет, а на самом деле был растяпой и глупцом. Обводили его вокруг пальца все кому не лень. Ну, вот и разорился и пошел нищенствовать. Выпросил у ребе Михла рекомендательное письмо и сплыл, только его и видели. Видимо, с горя пить начал, ну и допился…

– Знавал я Лейзера, – возразил Лейзер. – Трезвой жизни был человек, пил, но по чуть-чуть.

– Да уж, по чуть-чуть, – усмехнулся нищий. – Выпил зараз полторы бутылки водки, нажрался мяса и завалился спать. Во сне своей собственной рвотой и захлебнулся. Хевра кадиша, похоронное братство Пионки, нашла у него в торбе то самое письмо от ребе Михла. Бедолагу схоронили на еврейском кладбище, а Тойбе раввин известил письмом. Так она из брошенной жены стала веселой вдовой.

– Почему веселой? – буркнул Лейзер.

– То-то радости у женщины было, «веселая вдова» – так ее в Куруве звали, пока замуж не выскочила.

– Что ж она, не могла для приличия погоревать?

– Ну, для приличия и погоревала несколько дней. А что это ты так подробно расспрашиваешь? – внезапно насторожился собеседник. – Ты, часом, не родственник Лейзера?

Лейзер ничего не ответил, махнул рукой и пошел на празднество.

Реб Хаим, староста центральной синагоги Курува, слыл положительным, дальше некуда, евреем. Все у него было по порядку и по правилам. Первое – это первое, а второе – всегда второе. Но, несмотря на всю богобоязненность, правильность и даже праведность, его жена долго не беременела. Прошли десять отведенных законом лет, но Хаим не заговорил о разводе. Да и кто же самолично лишит себя такого сокровища?

Блума в девушках считалась первой красавицей Курува. Многие к ней сватов засылали, только отец ее, старый Аншиль, переборчивым оказался, любил свое дитя, искал не богатства и не представителя знатного рода, а хорошего человека. В результате она вышла за Хаима, парня без особых достоинств, из простой семьи и без денег. Но! Если бы вы видели, как сияла Блума первые годы после замужества и как светился Хаим, поспешая домой после работы, вы бы перестали удивляться.

А деньги… что деньги, руки у Хаима оказались замечательными, тачал он кожаную упряжь, сбрую, седла, уздечки, а на хороший товар покупателей всегда хватает. Богатства ему труд не принес, но твердый достаток был, а Блума превратила их дом в преддверие рая. Все в нем сверкало, сияло, и ароматы всегда стояли такие, что слюна выделялась, стоило лишь переступить порог.

Первые три года они терпеливо ожидали потомства, а потом начались, как у многих в таких печальных обстоятельствах, поездки к живым цадикам и молитвы на могилах уже оставивших этот мир. Стали больше жертвовать на бедных, Хаим зачастил на уроки в синагогу, Блума не выпускала из рук книжечку псалмов. И все без толку, все напрасно, не расцветал розовый куст, не наливалась соком смоковница, не колосились рожь и ячмень.

Раввин Михл посоветовал: начните приглашать гостей на субботние трапезы. Не соседей, не прихожан – ищите в городском приюте для проходящих через Курув нищих. Начали, продолжили, обрели славу по всей округе, и без толку. Ворота остались закрытыми.

К концу десятого года супружества Блума расцвела, как цветок; на смену девичьей привлекательности пришла зрелая красота замужней женщины. А Хаим благодаря своей искренней набожности и доброму характеру стал пользоваться таким уважением среди прихожан, что, когда старый габай, староста центральной синагоги Курува, отошел от дел, ему первому предложили эту почетную должность.

О, габай – это уважение, перемешанное с унижением. Им всегда недовольны, ведь именно он решает, кого вызвать к Торе в субботу, кто будет вести молитву, кому поручить открытие створок шкафа для хранения свитков, как распределить места на празднике – десятки маленьких, но очень важных для молящихся дел решает именно он.

И поэтому габай всегда плох в глазах тех, кого незаслуженно – по их мнению – обошел, обходит и будет обходить. Сколько позорных причин и корыстных обстоятельств приписывается габаю обойденными прихожанами! Особенно когда синагога большая, народу в ней много, и кому-то долго приходится ждать своей очереди.

Но Хаим справлялся с этой нелегкой и непростой должностью самым наилучшим образом. Она так прилипла к нему, а он к ней, что его стали называть не реб Хаим и не габай Хаим, а просто – габай.

Что же касается ворот… н-да, ворота… эх, ворота… Они по-прежнему держали свои створки плотно сомкнутыми.

В один из ненастных дней месяца кислев дождь зарядил с самого утра пятницы, да так и не успокаивался до наступления субботы. Приближалась Ханука и за право зажигать свечи в большом ханукальном подсвечнике, как обычно, шли жаркие споры. Из-за них габай припозднился с визитом в приют, и когда он наконец переступил порог, все нищие были разобраны.

Кроме одного. Он, видимо, пришел в Курув прямо перед субботой, его промокшая, грязная одежда наполняла зловонием всю комнату. Покрытая красным раздражением кожа лица свидетельствовала, что в баню он тоже не успел. Размотав тряпки на ногах, нищий расчесывал покрытые струпьями ступни.

Первым движением габая было сделать вид, будто он не заметил этого нищего, и уйти восвояси. Ну, в конце концов, одна суббота пройдет без гостей – только он и Блума, как сразу после свадьбы. Он уже начал было поворачиваться к выходу, но заметил устремленные на него глаза нищего. В них явно светилась надежда на сытный ужин за субботним столом и на простое человеческое внимание. Габай сжал свое сердце в кулак, подошел к нищему и, стараясь не вдыхать зловонный воздух, пригласил его провести субботу у них.

Блуму он предупредил, и та, несмотря на свою страсть к чистоте и порядку, сделала вид, что не замечает, как прохудившиеся сапоги нищего оставляют на чистом полу комки грязи. Она потчевала его всю субботу, словно самого дорогого гостя, а после ее завершения подарила ему старый, но еще вполне крепкий кафтан Хаима и две новые рубашки. В отдельном мешочке Блума собрала еды на дорогу и сунула в него несколько серебряных монет.

Когда за нищим закрылась дверь, она подошла к окну и следила, как его освещенная лунным светом фигура постепенно растворяется в темноте улицы. И лишь убедившись, да-да, лишь убедившись, что субботний гость окончательно исчез из виду, она принялась за уборку.

О, с таким ожесточением и яростью Блума скребла пол, скамейку и столешницу только перед Пейсахом. Хаиму она не сказала ни слова упрека, и он, зная маниакальную чистоплотность своей жены, понял и оценил, какую жертву та принесла во имя исполнения заповеди гостеприимства.

И можете думать что хотите и объяснять это как вам вздумается, но спустя 9 месяцев после той субботы Блума родила большую, здоровую девочку. Радости не было конца, и одной из немаловажных ее составляющих была надежда на то, что коль скоро ворота распахнулись, то Он даст им раскрыться еще и еще раз.

Увы, этой надежде не было дано осуществиться, больше Блума не рожала. Гитель озарила их и без того светлый дом настоящим сиянием. Все теперь крутилось вокруг девочки, ее здоровья, воспитания, смешных детских словечек.

Быстро пролетели годы. Ничто иное на свете не тянется так долго и не заканчивается так быстро, как жизнь. Выросла Гитель, вышла замуж за уважаемого в Куруве человека, моэля Бенциона. Он был старше ее почти на десять лет, однако разница в годах практически не ощущалась. Семья сложилась дружная, добрая, но Гитель, подобно своей матери, никак не могла забеременеть.

И хоть нищие протоптали от приюта к дому Бенциона и Гитель прямую дорожку, испытанное средство не помогало. Пока не случилась история с диббуком.

Тем вечером, вернувшись из синагоги после вечерней молитвы, Хаим нашел Блуму сидящей без головного платка на низкой скамеечке возле нетопленой печи. Вместо яркого света керосиновых ламп в доме едва теплилась одна-единственная свечка. Было холодно и мрачно.

– Что случилось, сердце мое? – удивился Хаим. – Где твоя улыбка, где ужин?

– Ужина больше не будет, – чужим лающим голосом ответила Блума. – И улыбаться нет никаких причин. Садись рядом, Хаим, справим по мне поминки.

– Поминки справляют по умершим, а ты, хвала Всевышнему, целехонька и здоровехонька, – попытался отшутиться Хаим, но Блума резко замотала головой.

– Я уже умерла, Хаим. Тело еще живет, но меня больше нет.

– Да что ты такое говоришь, Блума?! – вскричал перепуганный Хаим.

– Не называй меня так. Кончилась Блума, дымом улетела.

Хаим испугался. За многие годы супружества жена ни разу не говорила с ним таким образом. И голос… это был не ровный, мелодичный голос Блумы, а какое-то злобное тявканье.

Он сделал еще попытку. Опустился на пол рядом со скамеечкой и попробовал взять жену за руку.

– Блумеле, расскажи мне… – договорить Хаим не успел. Она вырвала руку из его ладони, обожгла взглядом безумно горящих глаз и со всей силы ударила в грудь. Хаим буквально отлетел к стенке, больно ударившись затылком.

– Не смей ко мне прикасаться, – зашипела Блума, – я не твоя жена.

Хаим встал, натянул полушубок и выскочил на улицу. Несколько секунд он колебался, бежать к знахарке или к раввину, а потом решительно двинулся к дому ребе Михла.

Раввин уже поужинал и сидел в своем кресле, уютно обложившись книгами. Выслушав габая, он вопросительно поднял брови:

– Когда это началось?

– Сегодня вечером. Утром еще все было по-прежнему.

– Пойдем. Я должен увидеть ее своими глазами.

При виде ребе Михла Блума расхохоталась прямо в лицо мужу.

– За подмогой побежал, дурачок? – пролаяла она.

Раввин остановился в трех шагах перед сидевшей на низкой скамеечке женщиной, достал из кармана записную книжку в потертом переплете, быстро отыскал нужную страничку и стал шепотом что-то читать.

– Нет, нет, – заверещала Блума. – Не смей, не делай этого, нет!

Ребе Михл не обратил на крики ни малейшего внимания и продолжил чтение. Спустя минуту тело женщины обмякло, поднятые вверх руки с растопыренными пальцами бессильно упали на колени.

– Кто ты? – спросил раввин.

– Меня зовут Ента, – бесцветным голосом произнесла женщина.

– Как ты сюда попала?

– Я долго скиталась между душами и телами в поисках постоянного пристанища. И вот нашла.

– Почему ты не нашла упокоения после смерти?

– Потому что меня никуда не принимают.

– Расскажи свою историю, – раввин сел на скамью у стола, и Хаим обессиленно, подобно жене, опустился рядом.

– Я родилась в Немирове. Мой отец был арендатором, главой большой семьи. Когда пришли бандиты Хмельницкого, вся еврейская община заперлась в синагоге. Стены у нее были толстые, как в крепости, а двери окованы железом. Мы тоже туда прибежали – мама, папа, пять моих братьев и две сестры. Казаки обложили синагогу, но дверь ломать не стали, перепились награбленной водкой.

А мне умершая за год до этого бабушка показалась. Сказала: со стороны реки в синагоге есть маленькое окно, казаки его не заметили и сторожей не поставили. Выберись через него и беги.

Мне тогда только исполнилось шестнадцать, я сама не знала еще, как поступать, и рассказала все отцу. А он говорит: это тебе от страха померещилось. Тут у нас три миньяна мужчин, мы будем всю ночь молиться и читать святые тексты. Бог услышит, Бог поможет, придет польское войско и выбьет казаков из Немирова.

Они стали молиться, а я сижу ни жива ни мертва, не знаю, как поступить, может, и вправду померещилось. И опять бабушку увидела. Беги, говорит, не теряй времени, беги.

Это окно на женской половине было. Там узлов на полу валялось – не пройти, семьи с собой притащили, что могли. Я вытащила потихоньку две простыни, связала и посреди ночи, когда сон сморил женщин, выбралась из синагоги. Не помню, как бежала, как пряталась, но к утру добралась до польских войск.

Там меня сразу изнасиловали жолнеры. Привязали за шею к телеге, словно козу, и приходили один за другим. Целую неделю приходили, не надоедало им. Кормили щедро, игрушка должна быть живой и здоровой. Первые два дня я плакала не переставая, а потом слезы кончились. Когда выдавалась спокойная минута, я звала бабушку, спрашивала, зачем она меня послала на такую муку. Но она больше не приходила.

Я хотела покончить с собой, но не знала как, не умела. Стала грызть веревку, которой была привязана, распутать узлы не было сил. А тут войско в наступление пошло, меня в телегу бросили и повезли, как тюк. Два дня бои шли, про меня забыли совсем, ни еды, ни питья. Ночью вошли в Немиров, телегу со мной поставили прямо на рыночной площади, а жолнеры, словно казаки, пили и орали.

Я за эти два дня веревку полностью перегрызла, не стала дожидаться, пока обо мне вспомнят, выбралась из телеги и дала деру. Прибежала к нашему дому, да там пусто, все поломано, разграблено. У соседей то же самое. Подошла к синагоге – и чуть чувств не лишилась. Вместо здания один обугленный остов и трупная вонь такая, что меня вывернуло наизнанку.

Я словно ума лишилась, перестала бояться, перестала прятаться, ходила по улицам, как безумная. Никто меня не трогал, а мне все равно было, убьют так убьют. Такой меня встретила Марыся, служанка ксендза, она иногда к маме приходила, что-то они покупали или продавали, не знаю. Взяла меня за руку, как ребенка, и отвела в дом ксендза возле костела.

Марыся мне и рассказала, что со всеми евреями города случилось. Казаки обложили дровами стены синагоги и разожгли огромный костер. Все сгорели, все до единого. Тогда я поняла, почему бабушка меня звала, – живой лучше, чем сожженной.

Лучше? Я тогда много о том думала и решила, что лучше было погибнуть вместе со всеми, чем пережить то, что пережила. И на Бога я сильно обиделась. Ведь там столько мужчин о спасении Его просили, молились, свитки Торы вверх поднимали. И женщины, и дети, все плакали, все Его умоляли. Почему Он не спас, почему не пришел на помощь?!

Если Он не захотел услышать их молитву, я не хочу такого Бога. А может, Его вообще нет, просто сказки, глупости. И мне все равно стало, словно тот огонь, что мою семью сжег, внутри меня тоже прошелся. Пусть будет как будет, хуже уже некуда.

Марыся показала меня ксендзу. Он уже немолодой был, сухонький, лицо гладкое, и седые волосы венчиком. Ладно, говорит, пусть остается тебе помощницей.

Помылась я вечером, переоделась в одежду польскую, совсем как иноверка стала. А ночью ко мне ксендз пришел. Сказал: если будешь меня ублажать – жить дам. Сытой будешь, в тепле и достатке, и никто тебя пальцем не тронет, кроме меня.

Мне все равно было, и я согласилась. После десятков молодых буйных жолнеров, которые вытворяли со мной такое, что шестнадцатилетней девушке в страшном сне не приснится, этот старичок был как пустое место.

Прошло несколько недель. Жить у ксендза и вправду было спокойно. С работой по дому я быстро справлялась, потом уходила в свою клетушку, садилась на кровать и сидела часами, ни о чем не думая. И в голове, и в сердце пусто стало, не хотелось ничего и не думалось ни о ком. Все, кого я знала, сгорели в синагоге.

Через неделю или две ксендз меня позвал. Он вообще добрый был, тихий такой, осторожный. За все это время только раз ночью приходил на несколько минут, я даже проснуться толком не успела.

По голове меня погладил, точно ребенка малого, и сказал: дитя, я не могу жить под одной крышей с некрещеной еврейкой. Выбирай, или ты уходишь из Немирова в поисках уцелевших соплеменников, или принимаешь святую веру. Я тебе от души советую стать католичкой и воспользоваться всеми выгодами нового положения.

За окном было пасмурно, а на душе у меня хмуро. Куда идти, кого искать? Да и остался ли кто в живых? Зачем, для чего? Богу я перестала верить, а людям и подавно. Поэтому и согласилась.

После крещения ксендз мне подарил золотой крестик на золотой цепочке. Велел всегда носить поверх блузки, чтобы все видели. Я поносила полгода, а потом сняла. Кто его увидит, я ведь из дома почти не выходила.

Через три года умерла Марыся, служанка, а еще через год и ксендз. Приехал новый, молодой, высокий, смуглый, с бычьими упрямыми глазами. Я испугалась, как теперь будет по ночам. Старичок меня давно не трогал, а вот этот бык очень походил на жолнера.

Но все по-другому получилось. Ксендз утром приехал, вещи разложил, пообедал, что я подала, а потом и говорит: не могу жить в одном доме с молодой женщиной, люди дурное подумают. Собирай свои вещи и уходи.

Какие вещи? Ничего у меня не было, кроме старой одежды Марыси. Ушла под дождь, как пришла, без ничего. Ноги сами принесли меня к развалинам синагоги, на крутой берег. Подошла я к самому краю, заглянула вниз и решилась. Помедлила секунду, не знала, то ли кадиш по себе сказать, то ли перекреститься. Махнула рукой – и головой вниз.

Умерла я сразу, по реке бревно с верховьев плыло, оно мне шею и сломало. А вот потом началось: никуда меня пускать не хотят. И крещеная, и самоубийца. Сказали, пока не умру по-человечески, буду скитаться. Так и мечусь между землей и небом в поисках пристанища.

– Мне тебя очень жаль, – сказал ребе Михл, – но тело, куда ты вошла, принадлежит молодой женщине. Рано ей умирать, еще много чего успеть надо. Уходи, Ента, оставь Блуму в покое.

– Что вы знаете, – ответил диббук. – У вашей Блумы опухоль в голове размером с утиное яйцо. Ей жить осталось всего ничего. Дайте мне уйти вместе с ней.

– Я не верю тебе, Ента, – сказал ребе Михл. – Ты много настрадалась, не заставляй же понапрасну страдать других. Выходи.

– Не выйду! Ни за что!

Раввин тяжело вздохнул, открыл записную книжку и начал негромко читать. Диббук расхохотался.

– В синагоге Немирова имена этих ангелов знали даже юноши. Помогло оно им?

Ребе Михл тяжело вздохнул, полистал записную книжку и снова начал читать.

– Я уйду только вместе с ней, – заскрежетал диббук, бешено вращая глазами. – Моя душа сплелась с ее душой!

Ребе Михл нахмурился и возвысил голос. Блума задрожала, забилась в судорогах, затем вскрикнула, и в ту же секунду раздался оглушительный звон – оконное стекло разлетелось на мелкие осколки. Блума побледнела и закрыла глаза.

Она умерла через неделю, уже не понимая, где находится и кто вокруг нее. Ента не обманула.

Гитель и ее лучшая подруга, соломенная вдова Тойбе, ухаживали за Блумой до последней минуты. Хаим не находил себе места, метался по дому, то уходил в мастерскую, где сидел, бесцельно перебирая заготовки для упряжи, то убегал в синагогу и быстро возвращался с потерянным выражением лица. Он не мог поверить, что необъяснимый и внезапный ужас развалил его устроенную жизнь.

На похороны Блумы пришел весь Курув. Ребе Михл лично произнес длинную прощальную речь. По его словам выходило, будто Блума была праведницей, которую небеса забрали для искупления грехов народа еврейского. Енту раввин даже не упомянул. Хаим рыдал, словно ребенок, пытался говорить о памяти и вечной любви, но не сумел, слезы душили голос.

Отсидели семь траурных дней, прожили тридцать после смерти, добрались и до одиннадцати месяцев, когда прекращают произносить поминальный кадиш. Всевышний так устроил, что спустя год острота утраты сглаживается, боль отпускает – и жизнь снова открывает перед безутешным страдальцем глубину и цвет.

Все проходит на свете, и быстрее всего – вечная любовь. Нет, о новой женитьбе Хаим даже не помышлял, хотя предложения регулярно поступали. Еще бы, завидный жених, солидный, состоятельный человек, габай центральной синагоги, уважаемый член общины. Правда, выглядел он совсем не молодо, история с диббуком и внезапная кончина Блумы изрядно подкосили его здоровье. Но тем не менее он был все еще крепок и основателен, что в сочетании со всеми другими достоинствами делало его лакомой добычей для курувских сватов.

И тут Тойбе получила известие от раввина Пионки о смерти Лейзера. Семь дней траура она отсидела честно. Утешать – а вернее, поздравлять – ее приходили с утра до вечера. Женщины приносили с собой всяческие блюда, ведь Тойбе не могла готовить, а ее дочь, четырнадцатилетняя Фрума, и погодок, сын Шайка, не должны были голодать.

Женщины собирались вокруг сидевшей на полу Тойбе в тесный кружок и начинали что-то рассказывать. То и дело рассказы прерывались дружными взрывами хохота, словно это было не утешение скорбящей жены, а пуримские посиделки.

Тойбе первая подавляла смех и делала товаркам знак успокоиться, ведь в той же комнате сидели дети, потерявшие отца. Какого-никакого, но отца. Плохой отец – это совсем иное, чем плохой муж. С мужем можно развестись и найти утешение с другим супругом, а вот отца заменить невозможно.

Отсидев неделю траура, Тойбе заплатила габаю за поминальный кадиш по мужу, отходила 30 дней в черном и… распрямила спину. В чем это проявилось? В улыбке, в блеске глаз, в румянце, легкой поступи. Одну женщину делает счастливой известие о предстоящем замужестве, другую – письмо о смерти супруга.

Курувские сваты хранили молчание. Во-первых, для приличия надо было дождаться конца чтения кадиша, то есть одиннадцать месяцев. А во-вторых, Тойбе ими расценивалась как тот еще товар… Нет, с женской статью у нее обстояло более чем в порядке, однако красивая, но бедная вдова с двумя детьми – партия весьма специфическая, не для всякого. И тут в дело вмешалась покойная Блума.

Да-да, именно она. Блума явилась своей дочери Гитель во сне и велела не откладывая устроить брак ее отца Хаима с ее подругой Тойбе.

– Но, мама, – возразила Гитель, – папа намного ее старше!

– Не спорь со мной, – ответила Блума. – Так будет лучше для вас всех.

Гитель проснулась посреди ночи, оторопевшая до дрожи. Разбудила мужа и пересказала разговор с матерью.

– Сны – пустое, – позевывая, ответил Бенцион. – Морок, обман и крушение духа. Не мешай спать, у меня завтра два обрезания, если я не высплюсь, рука, не приведи Господь, может дрогнуть.

Еле дождавшись рассвета, Гитель побежала к Тойбе. Выслушав подругу, та остолбенела.

– Тебе это не приснилось? – едва вымолвила она.

– Конечно! Я же о том и толкую. Мама была как живая, в субботнем платье, и очень решительная.

– Даже не знаю, что тебе сказать, Гитель. Просто не знаю что…

Выпив чаю, подруги решили пока ничего не предпринимать. Предложение покойницы оказалось слишком неожиданным. Но даже самое неожиданное предположение, будучи высказанным, переходит из невозможного в неприемлемое, затем потихоньку переползает в разряд «об этом мы уже говорили» и спустя какое-то время начинает рассматриваться всерьез.

В ночь на субботу Блума пришла еще раз.

– Доченька, почему ты меня не слушаешь? – горестно спросила она. – Если бы знала, что для тебя значит этот брак, ты бы побежала среди ночи договариваться о помолвке.

После утренней молитвы Гитель подошла к жене ребе Михла и попросила устроить срочную встречу с раввином. Ребецн Сора-Броха сначала удивленно подняла брови, но, не получив объяснений, принялась степенно поправлять якобы сбившийся черный чепец. Гитель терпеливо ждала.

– Хорошо, – наконец снизошла ребецн. – Приходи перед дневным чаем.

Ребе Михл ел очень мало. Главную часть его трапез составлял чай. Чаевничал он три раза в день, совмещая питье с приемом посетителей. Оставшееся время он сидел над книгами или делал записи в толстой тетради, напоминавшей конторскую книгу. Когда ему указывали на это сходство, раввин негромко вздыхал и каждый раз отвечал одно и то же:

– У каждого свой товар и своя торговля.

Выслушав Гитель, ребе Михл задумался на несколько минут, затем отхлебнул чай и спросил:

– А что, собственно, тебя смущает в этом предложении?

– Возраст смущает. Тойбе моя ровесница.

– Вот что я тебе скажу, – ответил ребе Михл и снова отхлебнул из стакана. – Пусть это тебя не смущает. Твоей покойной маме пришла в голову хорошая мысль. Я обеими руками ее поддерживаю и могу только благословить такой брак. Конечно, при условии, что реб Хаим и Тойбе сами его захотят. А нищий, как сказали наши мудрецы, все равно что мертвый.

Гитель слегка подивилась последней фразе, но не стала переспрашивать, решив, что плохо поняла цитату из святых книг.

Свадебную церемонию раввин провел через три недели. Тойбе и без того была своей в доме у реб Хаима, поэтому переезд и обживание прошли незаметно. Фрума и Шайке быстро привыкли к тому, что у каждого есть теперь своя комната, мясо едят не только по субботам и праздникам, а одежду и обувь покупают не один в раз в год на Рош а-Шоне, а по мере износа.

Спустя месяц, в одну из суббот, когда габай вместе с зятем Бенционом и Шайкой еще не вернулись из синагоги, а Фрума сидела у себя в комнате, Тойбе оторвала Гитель от подготовки стола и подозвала к окну.

– Посмотри на меня внимательно, – попросила она. – Ты ничего не замечаешь?

– Нет, – ответила подруга, быстро окинув ее взглядом. – Все как обычно.

– Я должна тебе кое-что рассказать, Гителе, – она взяла ее узкую ладонь и сжала своими холодными пальчиками. – Тебе первой. Ведь ты моя самая лучшая подруга, а теперь еще, – Тойбе улыбнулась, – а теперь и приемная дочь.

– Да, мамочка, – хихикнула Гитель. Это слово – «мамочка» – само собой выскользнуло из ее уст. Оно далось столь легко и просто, что Гитель от изумления застыла на несколько мгновений. До сих пор она не могла вспомнить покойную мать без мгновенно проступавших слез.

– Знаешь, – добавила Гитель, – мне тоже есть о чем рассказать. И тоже тебе первой.

– Ну, – улыбнулась Тойбе, – то, о чем я хочу поведать, относится к совсем, совсем другому. Поверишь ли, но я… – она проглотила мнимый комок в горле, набрала побольше воздуху и выпалила: – Гителе, я беременна.

Гитель обняла подругу за плечи и прижала к себе.

– Ох, как это здорово! – прошептала она. – Как замечательно, как удачно у нас это произошло.

– У нас? – удивленно воскликнула Тойбе. – Ты хочешь сказать, что и ты?

– Да-да, – с сияющими глазами воскликнула Гитель. – Я тоже беременна. И теперь понимаю, о чем говорила мама!

Спустя девять месяцев Гитель родила девочек-близнецов, а Тойбе – мальчика. Роды дались Гитель тяжело, она два дня не могла подняться с кровати. А встав, ходила, переваливаясь точно утка, еле держась на ногах.

Перед субботой, когда Бенцион должен был в синагоге дать имена девочкам, Гителе приснилась мать.

– Я ухожу, доченька, – сказала Блума. – Больше мы не увидимся.

– Почему, мама, почему? – вскричала Гитель.

– Не могу объяснить. Когда ты попадешь сюда, мы встретимся и поговорим. Еще не скоро, доченька, еще не скоро. А пока я прошу – дай одной из девочек мое имя, а вторую назови Ентой.

Так и поступили. Когда Бенцион после завершения молитвы подошел к ребе Михлу, тот поздравил его и негромко, так, чтобы слышали только они, произнес:

– Бедная Ента. Я надеюсь, ее новая жизнь будет счастливее и спокойней, чем предыдущая.

Тойбе родила, словно не заметив, и следующим утром уже хлопотала по дому. Мальчик был здоровым и крепким, поэтому обрезание назначили, как и положено, на восьмой день. Делать его должен был, разумеется, Бенцион, муж Гитель, и праздник получился семейным, отмечали не только брис-милу, но и рождение девочек-близнецов. Назвали гостей, наготовили еды, и вот тут появился Лейзер.

Он пробрался через заднюю дверь и вошел в гостиную, где в окружении женщин сидела за накрытым столом его бывшая жена. В отличие от всех остальных, она сразу поняла, кто стоит перед ней.

– Зачем ты вышел из могилы, Лейзер? – завопила она, трясясь от страха. – Чем тебе не угодил мой мальчик?!

– Какое мне дело до твоего мамзера, – рявкнул Лейзер, подходя к Тойбе. – А вот ты, зачем ты вышла замуж при живом муже?!

– Каком еще живом! – вскричала Тойбе. – Ты умер, ты мертвый!

– Сейчас я тебе покажу, какой я мертвый! – возопил Лейзер, привычным движением срывая платок с головы Тойбе. Он вытянул руку, чтобы вцепиться ей в волосы, но бедняжка ойкнула, побледнела и, закатив глаза, упала лицом в кугл. Женщины завыли от ужаса, как собаки ночью перед домом покойника.

Умерла Тойбе. Да, умерла от страха. Кто не умрет, когда из могилы выходит покойник с зеленым лицом и красными глазами и тянет к тебе скрюченные пальцы?

– Вы что, с ума все посходили? – орал Лейзер, нимало не смущаясь покойницы. – Ошибка вышла, я письмо ребе Михла другому нищему передал, вот он-то и умер, а я жив.

Женщины, содрогаясь от страха, подняли Тойбе, осторожно, словно боясь разбудить, перенесли в спальню и уложили на постель.

Лейзер загородил дверь, не давая никому выйти из дома, и потребовал вызвать ребе Михла.

– Пусть он прямо здесь и немедленно проведет опознание! Я это, я, что вы скулите, дуры?!

Пришел ребе Михл. Оглядел комнату и велел:

– Ну-ка, все в гостиную, оставьте нас наедине в спальне.

– Ребе Михл, неужели вы меня не узнаете? – вскричал Лейзер, когда женщины вышли из комнаты.

– Узнаю, как не узнать. Расскажи-ка, что с тобой произошло.

Лейзер сбивчиво пустился в повествование. Ему очень не нравились ни грозно сведенные брови ребе Михла, ни жесткая складка у рта. Никогда прежде раввин не разговаривал с Лейзером таким ледяным тоном.

– Я тебя предупреждал быть осторожнее с рекомендацией? – сказал ребе Михл, когда Лейзер завершил свой рассказ.

– Предупреждали, ваша правда. Но кто ж мог предположить, что такое случится?

Ребе Михл пожевал губами, холодно глядя на Лейзера.

– По нашим законам ты мертв. Как сказали мудрецы, нищий все равно что мертвый. И по законам справедливости тебе полагается лежать в могиле. Тебе, а не Тойбе.

Лейзер развел руками, мол, что я могу поделать, как получилось, так получилось.

– И быть по сему, – сурово произнес ребе Михл. – Я меняю твою душу на душу Тойбе.

Завертелось, закрутилось, понеслось огненное колесо, распахнулся черный полог – и оттуда выступил ангел с тысячью глаз, и каждый источал такой ужас, что Лейзер от испуга брякнулся на пол и отдал Богу свою душу, а Тойбе чихнула и открыла глаза.

Когда ребе Михл вместе с Тойбе вышли из спальни, женщины, остававшиеся в гостиной, заскулили и затряслись при виде ожившей покойницы.

– Вы что, – мягко спросил раввин, – обморока никогда не видели?

Его голос был столь безмятежен, что женщины сразу успокоились.

– Так это был всего лишь обморок? – спросила одна из них раввина. – А мы думали… а мы решили…

– Обморок, обморок, – заверил ребе Михл. – Оживлять мертвых я пока не научился. Правда, я пытаюсь – и, вполне вероятно, на следующей неделе уже смогу.

Все облегченно расхохотались, и раввин велел срочно приступать к церемонии, ведь до заката оставалось совсем немного, а после захода солнца обрезание не делают. Про странного нищего, называвшего себя покойным Лейзером, все почему-то забыли, словно невидимая рука стерла его из памяти.

На обрезание пригласили полгорода. Приглашенные разместиться в доме не могли, поэтому во дворе загодя установили столы и поставили лавки. Стояла ранняя осень, было уже свежо, на Курув опускались нежные сумерки. Лишь тот, кому довелось жить в Галиции, может оценить томительную сладость этих предвечерних часов.

Посреди двора, в самом центре, поставили большой стол для проведения церемонии, и возле него собралась вся семья. Отец, габай Хаим, принес младенца и передал его моэлю Бенциону. Одеяло и подстилку дали подержать Шайке. Гитель не смогла взять двух девочек, и Тойбе помогла ей. Но даже с одной Гитель с трудом спустилась с крыльца и едва не упала. Хаим подхватил дочь, усадил на стул, а сам стал рядом, беспокоясь и за дочь, и за внучку.

Моэль знал свое дело, младенец и пискнуть не успел, как все уже закончилось. Фрума стыдливо отвернулась, отведя взор от обнаженного младенца, и тут ей послышалось, будто кто-то ее зовет. Она огляделась по сторонам, но никого не заметила.

– Фрума, Фрумеле! – голос шел откуда-то сверху. – Неужели ты не слышишь меня?

Она подняла глаза вверх, но кроме лилового вечереющего неба ничего не заметила и снова потупилась.

Ребе Михл стал произносить благословения, и Бенцион благодарственно поднял руку к небесам, восхваляя Всевышнего за милость, оказанную ему, его жене и Тойбе. Ведь нет на свете большей милости, чем дать возможность привести в этот мир новую жизнь.

Душа Лейзера вилась и трепетала над двором. Сначала он гневно орал на Тойбе, но та не слышала его криков, тогда он стал взывать к ребе Михлу, но и тот или не обращал внимания на его мольбы, или делал вид, будто не слышит.

– Фрума, Фрумеле, – завопил Лейзер. – Ты единственная, кого я действительно любил. Всегда баловал, привозил подарки. Помнишь, как мы играли в лошадку, и я таскал тебя на спине? Услышь своего папку, Фрума, Фрумеле!

Девочка начала озираться по сторонам, а потом подняла голову и посмотрела прямо в глаза Лейзеру.

– Фрума, ты видишь меня, видишь папу?

Но она отвернулась и вновь опустила голову. Лейзер задрожал, забился в рыданиях и попробовал еще раз пробиться к ребе Михлу. Только он один мог еще спасти его, вернуть обратно в тело.

– Я клянусь жить только по правде, – стуча зубами, обещал Лейзер. – Не обижать людей, не лгать, не обманывать. Я буду исполнять все заповеди, от самой большой до самой маленькой. Только, пожалуйста, дайте мне вернуться, дайте пожить еще немного! Вы увидите, каким я стану праведником, вы узнаете…

Но тут ребе Михл стал читать благословения, и каждая буква, каждое слово начали отталкивать душу Лейзера все дальше и дальше от земли. Он протянул руку, пытаясь ухватиться за поднятую вверх в благодарственном жесте ладонь Бенциона, однако его рука прошла сквозь пальцы, как через туман, зыбкое марево миража.

Ребе Михл возвысил голос, мир поплыл и закружился перед глазами Лейзера, и его неумолимо понесло вверх, в громадное, вбирающее в себя все и всех небо.

Глава четвертая

Слуги Дьявола

Эта история произошла задолго до того, как богач Лейзер полностью разорился и пошел странствовать по еврейским местечкам Галиции с протянутой рукой. И начинается она не с кунштюков и фармазонства пройдохи Лейзера, а с горькой судьбы нищего водовоза.

Курувский водовоз Тевье постоянно сутулился от бесконечного сидения на козлах телеги с бочкой. И тем не менее его лицо не покидало мечтательное выражение, идущее вразрез с чуть печальной улыбкой и сухими, словно выплаканными глазами.

Профессия водовоза мало способствует мечтательному развитию характера. Конечно, бывали в работе Тевье минуты, когда, отпустив поводья и дав лошадке волю самой брести по давно известной ей дороге, он мог унестись мыслями в заоблачные дали.

Но сколько их там было, спокойных минут?! Начерпать полную бочку, а потом ведрами перетаскать воду в кадушки домохозяев – мокрое и хлопотливое занятие. Летом еще туда-сюда, а зимой, таская дымящуюся воду из полыньи, без конца разбивая ломом лед и пытаясь согреть дыханием стынущие пальцы, особенно не размечтаешься.

И знаете, сколько платят за эту каторгу? Чтоб нашим врагам всю жизнь так платили! Скудно жила семья Тевье, ни тебе обновок девочкам на Пейсах, ни сладостей в Пурим, ни справной обувки мальчикам перед Рош а-Шоне. Другой бы на его месте давно сник и погряз в заботах – другой, но не Тевье! Когда покупатели спрашивали:

– Ну, как сегодня настроение у пана водовоза?

Он всегда отвечал:

– Утром встал здоровым, поехал на работу, есть силы таскать ведра, – и хватит, и спасибо Всевышнему!

Вышло так, что основными заказчиками Тевье были поляки. Вы думаете, будто в Куруве жили одни евреи? Вовсе нет! Для проезжающих и проходящих Курув, безусловно, выглядел еврейским местечком, со всеми вытекающими отсюда достоинствами и недостатками. Но помимо полутора тысяч евреев в нем проживали еще две тысячи поляков, русских, русинов и украинцев.

Вот для них-то Тевье и возил воду. А что, иноверцы – люди не хуже евреев! Они точно так же хотели пить, умываться и варить. Почти все беднее бедного, под стать Тевье, тяжело добывали свой хлеб, с трудом расставаясь с медными монетками.

Работу свою он делал честно. Чтобы набрать самую чистую воду, Тевье уезжал далеко от города, вверх по течению Курувки. Когда-то он заплатил плотнику, и тот вместе с ним соорудил мостки, доходящие почти до середины речки. Ну, середина – громкое слово! Всей речки там было саженей десять, а глубина – до шеи, не утонешь.

Зато черпал Тевье воду без прибрежной тины, листиков и прочей мути. Чтобы наполнить бочку, приходилось не один десяток раз пробежать по мосткам туда и обратно. Но покупатели его ценили, предпочитая Тевье другим водовозам.

Увы, доходы от такого ремесла выходили не абы какие, и, если бы Тевье не работал от восхода до заката, не смог бы поднять семью. Даже в пятницу, когда евреи давно грели кости и чистили душу в бане, он еще громыхал на своей телеге или скрипел полозьями саней. Панам, паненкам и панночкам нужна была вода, много чистой, свежей воды.

Но и на это ярмо, на эту каторгу нашелся завистник. Жил в Куруве поляк Янек, бездельник и лоботряс. Любое дело, за которое он брался, валилось у него из рук. И после каждой неудачи он бежал в шинок заливать горе. Пил он не больше других, в Куруве и вокруг так пили все. От тяжелой работы и беспросветной жизни только и есть радости, что залить и забыться.

Денег у Янека сроду не водилось, и шинкарь, пан Юзеф, сначала наливал в долг, а потом стал снимать с него то шапку, то рукавицы, то полушубок. Подступала осень, а у Янека не осталось в чем выйти на улицу.

– Пане Юзеф, – взмолился он, когда лужи у шинка стали по утрам покрываться тонкой корочкой льда. – Верни одежку, я в твоем хозяйстве отработаю.

– Да, ты отработаешь, – презрительно хмыкнул шинкарь. – Себе дороже выйдет, наделаешь делов. На что ты пригодный, разве воду на тебе возить?

– Воду возить? – Янек встрепенулся, словно услышав зов далекой трубы. – А действительно, чем не работа? Налил, привез, вылил. С лошадью и телегой я управляться умею, черпать могу. Почему нет?

– А лошадь тебе кто доверит? – хмыкнул пан Юзеф.

– Да уж найду. Мир не без добрых католиков, помогут, не все ведь такие бессовестные дьяволы, как шинкари!

– Это я еще бессовестный! – возмутился пан Юзеф. – Другой бы на моем месте шкуру с тебя за должок спустил!

– А ты разве не спустил? – вскричал Янек. – Зима на носу, а ты оставил меня в одной рубашке. Жид бы так не поступил!

– Кстати о жидах, – заметил пан Юзеф. – Воду по Куруву развозит еврей Тевье. Почему? Пусть он своих вонючих соплеменников обхаживает, а не чистых католиков. Вот забери у него промысел, и будет тебе заработок со мной расплатиться.

– Да как его забрать? Жид годами воду возит, все к нему привыкли.

– Ну, это как раз не сложно, – хмыкнул пан Юзеф. – Могу научить.

И от щедрости натуры и хорошего настроения, осенившего благодаря пришедшей ему в голову мысли, он щедро налил себе и Янеку, хрустко заел соленой капустой, налил еще по одной и принялся излагать план действий.

Тем летом в Курув прислали нового ксендза. Старый, отче Михал, получил епископство. Он к евреям относился доброжелательно, иногда его даже видели прогуливающимся вместе с ребе Михлом на околице Курува, по длинной тенистой аллее, с которой начиналась дорога на Люблин. Что они там степенно обсуждали или о чем вежливо спорили – так и не стало известным. Но сам факт этих прогулок весьма благотворно влиял на атмосферу в городе, как и многочисленные шуточки по поводу сходства имен двух служителей разных вер.

И вот приехал новый ксендз, отче Вацлав, выпускник духовной семинарии в Пшемысле, воспитанник иезуитских наставников. Запальчивый и горячий, вылепленный совсем из другого теста, чем отче Михал, он с первого дня искал точку приложения своей истовости. Искал – и не находил. На этом и решил сыграть шинкарь.

И с размаху угодил на старую мозоль или открытую рану. Выслушав историю жида Тевье, отнимающего заработок у католика, отче буквально взвился.

– В моем приходе такого не будет! – повторял он, нервно бегая по комнате. – Я не допущу! Я не позволю!

Прошло четверть часа, пока отче Вацлав успокоился и взял себя в руки.

– Идите с миром, пан Юзеф, – сказал он, отпуская шинкаря. – И передайте Янеку, что святая церковь заботится о своих детях и не дает их в обиду.

В ближайшее воскресенье во время службы в костеле ксендз выглядел взволнованным. Перепрыгивая через ступеньки, он взлетел на кафедру для произнесения проповеди. Его черная сутана, схваченная вокруг тонкой талии фиолетовым кушаком, развевалась, точно флаг на мачте пиратского корабля.

– Братья и сестры! – поначалу голос ксендза дрожал и прерывался, но с каждым словом набирал силу. – Жизнь тяжела, а хороших христиан мало. Все мы погружены в свои заботы, дышим отдельным воздухом и почти не замечаем того, что творится вокруг. Но святая церковь стоит на страже, ее долг, ее обязанность – будить спящих, не давать будням стирать память о главном!

Ксендз сделал паузу и обвел внимательным взором притихшую паству. Прихожане воспринимали воскресную проповедь как перерыв в длинной литургии. Двадцать минут отдыха, когда под монотонный голос священника, толкующего о Езусе, долге, и еще, и еще, и еще, можно подумать о предстоящих делах, помечтать о чем-нибудь хорошем и добром или просто сладко вздремнуть. Но сейчас, судя по взволнованному тону ксендза и по зачину проповеди, предстояло нечто необычное.

– Я обязан всем напомнить, – продолжил отче Вацлав, вздымая правую руку так, словно в ней был зажат разящий меч. – Евреи и дьявол – тесные союзники. Кто из них хозяин, компаньон или слуга – не имеет значения. Поглядим правде в глаза и перестанем увиливать от прямого ответа. Скажем его хоть раз, самим себе: еврей – это дьявол. Вернее – дьявол и есть еврей. Многих христиан совратил он с пути истинного. Через пагубные советы евреев не одна душа низринута в геенну огненную.

Доказательства? Вам нужны доказательства – пожалуйста. В их же собственных книгах написано, что царь Соломон повелевал демонами. Это неоспоримый, всеми признаваемый факт. Евреи, будучи подданными Соломона, служили ему вместе с демонами. Сослуживцы, ха-ха-ха, – и ксендз демонически расхохотался.

Нет, сегодня на проповеди никто не спал, никому не пришли в голову сладкие мечты, и даже мысли о предстоящих завтра хлопотах тоже отодвинулись далеко в сторону.

– Вместе служили, – гремел ксендз, – многое переняли, многому научились. Поэтому, когда пришел настоящий искупитель, – голос ксендза поднялся ввысь, – они его не признали. Да и могло ли быть по-другому, разве может бес и его друг, сообщник, компаньон признать Езуса? И это первое мое доказательство.

Отцы церкви давно объяснили нам, что на земле существуют одновременно два царства: Езуса и дьявола. Все люди принадлежат либо к одному, либо к другому. И это не символическая аллегория добра и зла, а непререкаемая реальность. Скажите мне, добрые католики Курува, к которому из царств принадлежат евреи? Найдется ли среди вас хоть один, способный причислить их к царству Езуса?

Ксендз замолк и снова вопрошающе обвел взором паству. Все молчали, напуганные прытью нового священника. От предыдущего им никогда не доводилось слышать ничего подобного. Отче Вацлав призывно постучал костяшками пальцев по краю кафедры.

– Нет, ни одного не отыщется, – удовлетворенно произнес он и, тут же подняв голос до фальцета, продолжил: – Да и откуда ему взяться, если сами евреи категорически, открыто и на протяжении веков не признают Езуса! Сколько с ними бились, сколько пытались объяснить, доказать, заставить, наконец. И все бесполезно. Вот вам еще одно доказательство их сотрудничества с дьяволом!

Мы – чада Божьи, они же – вредоносные твари. Можете быть уверены: будь у них такая же власть над нами, как сейчас у нас над ними, ни один католик не прожил бы и года!

Кроме Люцифера нет у христиан более опасного противника, чем евреи. Не бывало еще достаточно широкого пространства, чтобы всего несколько десятков евреев не провоняли его своим зловонием и неверием. Да, они смердят, и мы все это хорошо знаем, воняют, как козлы. Они смердят потому, что предали Езуса, не уверовав в спасителя. И были наказаны зловонием за этот грех на веки вечные!

Знайте же, что дурной запах и неверие всегда идут рука об руку, они две стороны одной медали. Святость благоухает, а демоны смердят. Есть десятки свидетельств того, как евреи после крещения немедленно начинали источать аромат слаще амброзии, благоухание которой окружает чело, помазанное священным маслом.

Святые власти города Буда постановили, что подлые, упрямые, смердящие предатели Езуса должны платить отдельный налог за свое вонючее вино. Вино! А вода! Вода, которую каждый христианин употребляет каждый день? Разве она хуже вина? Разве эти подлые твари не портят ее своим прикосновением?

Нельзя использовать воду, начерпанную грязными руками! Нельзя! Я знаю, многие из вас не обращают на это внимания, снисходительно пропуская мимо ушей все предупреждения. Но если однажды утром эти доброхоты обнаружат, что у них начал пробиваться хвост, пусть не спрашивают, за что и почему. Не я это придумал, я только передаю вам, любимые мои прихожане, мнение святой церкви. А дальше пусть каждый из вас поступает по своему христианскому благоволению и пониманию.

По завершении мессы, когда ксендз приходил в себя в боковом покое костела, к нему осторожно зашел староста. Лицо его выражало почтительность, смешанную с желанием что-то сказать.

– Говори, Войтек, – сразу произнес ксендз, считавший себя неплохим физиономистом. – Что тебя гнетет?

– Отче, – староста откашлялся и смущенно продолжил: – Вот вы говорили про евреев. Не сомневаюсь, в общем и целом это верно. Но мы тут, в Куруве, живем с ними бок о бок который десяток лет и не замечали с их стороны никаких сатанинских штук.

– Если вы их не видели, – сухо ответил ксендз, – это еще не означает, что их нет. Скорее всего, они хорошо маскируют свои козни, а вы, наивные добрые христиане, объясняете ущербы и болезни природными обстоятельствами. Если святая церковь считает евреев колдунами и магами, портящими урожай на корню, мечтающими осквернить гостию и ставящими целью уничтожение истинной веры, как ты, староста Войтек, осмеливаешься утверждать противоположное?

– Нет-нет, что вы, отче, – побледнел староста. – У меня и в мыслях такого не было! Как я могу идти против святой церкви? Я только хотел сказать…

– Ты уже все сказал, – оборвал его ксендз. – Даже более чем все. А теперь иди с миром.

В понедельник утро выдалось прохладным. Свежая погода, промозглая, серая, со свинцовым небом и студеной, обжигающей пальцы водой в Курувке. Но Тевье ни на йоту не отступил от привычного распорядка и еще до света, когда хозяйки только начинают разводить огонь в печах, уже громыхал по булыжной мостовой города.

Он всегда развозил воду по одному и тому же маршруту, от одного постоянного покупателя к другому. Ему не приходилось даже править лошадкой, та давно выучила дорогу и сама останавливалась у нужной калитки.

Улицы Курува составляли отдельные домики, отгородившиеся от чужих взоров забором и палисадником, большие каменные дома были только на центральной площади.

Подъехав к первой калитке, Тевье привычно провел кнутом по штакетнику, это был его сигнал, хорошо знакомый хозяйкам. Прошло несколько минут, но калитка не отворилась.

«Спят они, что ли? – подумал Тевье. – Или уехали куда?»

Он повторил сигнал, но с тем же результатом. Из трубы серой струйкой поднимался дым, пахло стряпней, хозяева явно были дома. Не поняв, в чем дело, Тевье двинулся дальше.

Но ворота не отворились ни во втором доме, ни в третьем, ни в четвертом. Только спустя час кто-то из доброхотных поляков объяснил ему, с чем связан столь внезапный отказ от его воды. Четверть часа Тевье сидел, опустив руки, не зная, что делать. Со случившимся невозможно было ни бороться, ни спорить.

Ему было обидно, обидно до слез. Как могли люди, столько лет его знавшие, перекидывавшиеся с ним шуточками, поздравлявшие с еврейскими праздниками и принимавшими поздравления со своими, как они могли с такой легкостью поверить, будто он слуга дьявола? Бегать по Куруву и показывать, что у него нет рогов и хвоста? Смешно!

Не смешно, а горько! Добрые соседи, старые покупатели разом оставили его без заработка, а себя без воды. Интересно, а как же они обходятся без услуг водовоза?

Загадка разрешилась очень скоро. Тевье буквально нос к носу столкнулся с Янеком, с довольной ухмылкой развозившим на телеге с огромной бочкой воду его постоянным покупателям.

– Ты что делаешь? – возмутился Тевье. – Я почти двадцать лет тут работаю, это мои покупатели, а не твои!

– Пошел вон, жид пархатый, дерьмом напхатый, – сатанински ощерясь, заорал Янек. Он щелкнул кнутом и поехал дальше, оставив Тевье наедине с бедой. Делать было нечего, надо было соображать, как жить дальше.

На следующий день ксендза посетил сам пан Анджей Моравский. Первый раз, до сих пор недосуг было владельцу Курува и окрестностей встретиться с духовным пастырем. Ксендз давно ждал этого визита – отношения со всемогущим паном, к тому же известным самодуром, во многом определяли успех его миссии. Или неуспех. Поэтому он загодя приготовил целую речь, проиграл в уме возможные возражения со стороны Моравского и решил держаться твердо, но сердечно, как и подобает духовному наставнику, наблюдающему за страстями мирян с высоты церкви.

После вежливого обмена приветствиями и заверениями во взаимном уважении пан не церемонясь взял быка за рога.

– Отче, хм-гм, как бы это точнее выразиться, – Моравский сделал вид, будто замялся. Но актер из него был никудышный, и было видно, что он прет к намеченной цели, как тот самый бык, за рога которого он ухватился. – Не мне указывать представителям святой церкви, что и как говорить прихожанам во время воскресной мессы, – пан пытался говорить спокойно, однако в его голосе явно слышалось раздражение. – Но все же я бы попросил вас, отче, осторожнее относиться к еврейской теме. Упаси Боже, я никоим образом не намерен диктовать вам темы проповедей, но мне как владельцу Курува не нужны в городе беспорядки, побои, убийства и еще черт знает что. До сих пор все было тихо, вот я и хочу, чтобы и дальше так продолжалось.

– Дорогой пан Анджей, – ксендз прошел хорошую школу у воспитателей-иезуитов, поэтому его голос звучал мягко и даже вкрадчиво, – нас, служителей церкви, вдохновляет только Езус, и он вкладывает в сердца и уста священников то, о чем хочет поведать пастве. Вы так давно живете в Куруве, так привыкли к сложившемуся порядку вещей, что перестали обращать внимание…

– Ладно, ладно, – бесцеремонно прервал ксендза Моравский. – Ваш предшественник, отче Михал, прожил тут не меньше моего – и тоже, по-вашему, ничего не замечал? Уж не эта ли близорукость помогла ему стать епископом? А вы, дорогой отче Вацлав, похоже, приехали сюда, дабы вскрыть допущенные епископом ошибки и выставить их на всеобщее обозрение?

Такого оборота ксендз не ожидал. Вся заготовленная им речь оказалась ни при чем. С паном, в принципе, можно поспорить и даже повздорить, пан, хоть и всесильный, еще не Господь Бог и даже не епископ. Не раз и не два бывало, что указ епископа ставил на место зарвавшегося шляхтича. Но епископом-то в данном случае был не кто иной, как сам отче Михал, так что рассчитывать на его поддержку не приходилось. Кроме того, начинать свое пребывание в Куруве с конфликта… нет, никакие жиды этого не стоили.

– Я рад, – торжественно произнес ксендз, – что нашел в вашем лице не просто богатого землевладельца, но истинного отца своим подданным, причем всем, независимо от вероисповедания. Мне очень по душе ваш порыв, дорогой пан Анджей, и я не могу не считаться со столь ярким проявлением истинно христианского милосердия, прощающего даже самого заклятого врага.

Беседа завершилась обменом любезностями, в дальнейшем ксендз резко сбавил тон и столь пламенно о евреях больше не высказывался. Однако Тевье остался без годами накатанной работы и без скудных, медных, мокрых, но все-таки денег! И с этим что-то надо было делать.

Причем очень быстро, ведь старшая дочь Тевье уже обручилась. Обещания были даны, обязательства приняты, но во время обручения о предстоящей проповеди ксендза никто не мог догадаться. А сейчас… сейчас свадебные расходы были безработному Тевье уже не по карману.

И что прикажете со всем этим делать? Разрывать помолвку из-за денег, рушить счастье любимой дочери?

Поговорив с женой, он оставил Курув и перебрался в Казимеж, еврейский район Кракова. Разумеется, золотых гор там ему никто не сулил, но человек, готовый работать с утра до вечера за гроши, всегда найдет себе место.

Как он прожил полгода – лучше не спрашивать. И так понятно: плохо прожил. Без семьи, в чужом городе, собирая грошик к грошику, экономя на всем, на чем можно и нельзя. От тоски Тевье спасался работой. Взваливал на себя еще и еще, уходя из дешевой конурки под самой крышей до рассвета, а возвращаясь к полуночи. Сил хватало только заползти по крутой лестнице, раздеться, произнести благословения и рухнуть в постель.

Тяжелее всего приходилось по субботам. Некуда было деться от беспокойных раздумий, лица жены и детей постоянно маячили перед мысленным взором. Тевье узнал, где какие уроки по субботам, и бегал из одной синагоги в другую, лишь бы не оставаться наедине с самим собой.

Но даже под мерный голос раввина, толкующего сложный комментарий, ему приходилось обеими руками выталкивать из своего сердца тоску, а из головы – тревожные мысли. Плохо, плохо быть бедным и одиноким. Особенно когда целую жизнь прожил в своем домике, окруженный близкими людьми, зарабатывая на пропитание пусть тяжелым, но честным трудом. Бессмысленный вихрь злобы, дьявольское наваждение одним махом разрушило созданный им мир, растоптало его без всякой разумной причины, без какой-либо вины со стороны Тевье.

Медленно, скрипя и стирая до крови ноги в стоптанных сапогах, прошли полгода. Одним вечером Тевье извлек из укромного места торбочку с монетами, пересчитал, не поверив, пересчитал еще раз – и, убедившись, что счет правильный, шепотом произнес:

– Все! Хватит!

Следующим утром он спокойно помолился не в самом первом миньяне, обошел своих работодателей и вежливо распрощался. Его упрашивали погодить, обещали увеличить жалованье, сулили золотые горы, лишь бы он остался. Еще бы, найти добросовестного работника, за сущие гроши тянувшего без слова жалобы такую лямку, было совсем непросто, а вернее, практически невозможно.

Но Тевье был непреклонен. Его хлопали по плечу, благодарно жали руку, дарили на прощание монеты – золотые и серебряные вместо медных, которыми с ним расплачивались эти длинные месяцы в Казимеже.

Покончив с делами, он отправился искать балагулу до Курува. Путь неблизкий, двести семьдесят верст, даже на повозке получается несколько дней в дороге. Тевье бы пошел пешком, чтобы сэкономить плату за проезд, но идти одному с торбочкой, плотно набитой монетами, было рискованно. Хоть дорога вполне безопасна, даже в безопасной местности иногда попадаются сомнительные личности. А подвергать опасности с таким трудом заработанные деньги Тевье не хотел.

И послал ему Бог удачу. Прямо на Широкой, центральной улице Казимежа, он нос к носу столкнулся с Лейзером из Курува. Не то чтобы они были дружны или приятельствовали, но, как говорится, на чужой сторонушке рад своей воронушке.

– Так ты в Курув собрался! – вскричал Лейзер, выслушав короткий рассказ Тевье. – И я туда же, везу полную телегу кошерного вина. Вот как раз ищу, кто бы присмотрел за бочками. Не хочешь? Проезд бесплатный.

– Конечно хочу! – радостно воскликнул Тевье.

Он был уверен, что Всевышний так воздает ему за усердное посещение субботних уроков, или за страстные молитвы, или за строгое соблюдение законов кашрута. Хотя, честно говоря, их совсем не сложно было соблюдать, питаясь сухим хлебом и чаем. На самом деле Лейзер изрядно на нем сэкономил, ведь по условиям поставки кошерного вина он был обязан нанять специального сопровождающего.

И потянулись, поплыли справа и слева холмы и поля Галиции. Четыре лошади медленно тянули тяжело груженную большую телегу. Бочки с вином были аккуратно уложены, крепко привязаны и закрыты серой дерюгой. Со стороны трудно было угадать, что скрывается под тканью, как и требовалось по правилам доставки кошерного вина. Коляска с Лейзером следовала за телегой, и вся процессия двигалась со скоростью похоронных дрог.

Тевье сидел рядом с возчиком. Работы никакой, знай себе смотри да мотай на ус. А чего смотреть, возчик-поляк дело свое знал, лошади тоже, и под мерное покачивание телеги оставалось только дремать. Возчик то и дело раскуривал короткую трубочку, обдавая Тевье клубами горьковатого дыма, и напевал себе под нос:

Слыш молитвы

Як же просимы

Дай на свеце

Збожный прыбэт

По жывоце

Райский побыт…

Дорога, по которой двигалась телега, то плавно поднималась к вершине приземистого холма, то медленно опускалась в очередную плоскую долину. Долины Галиции выглядели по-разному: одни поросли лесом, в других топорщилась луговая трава, третьи были тщательно и аккуратно распаханы. Со всех сторон горизонта ершились покрытые плотной шапкой лесов невысокие взгорья.

Обширная, дремотная Галиция: поля, болота, пахотные угодья, зеленые и желтые перелески под низким, покрытым кучерявыми облаками небом. Оно так близко, что, кажется, подними руку – и пальцы погрузятся в тучу. Не зря, ох не зря столько цадиков выбрали именно Галицию местом своего постоянного пребывания.

Но Тевье думал не о цадиках. В полудреме ему представлялось, будто он беседует со своими бывшими покупателями, причем сразу со всеми.

– Вот посмотрите на разницу между нами, – упрекал он поляков. – Вино, к которому вы прикасаетесь, нам нельзя пить. Но мы же не говорим, что из-за ваших пальцев оно стало ядовитым или вредным. То же самое вино, с тем же вкусом, крепостью и запахом, так же полезное для пищеварения и здоровья. Просто ваше касание переводит его из разрешенного в запрещенное. А это значит, что пропадает тонкая духовная субстанция, называемая святостью.

А вы, почему вы обвиняете нас в отравлении колодцев, переносе заразных болезней, убийствах ваших детей и еще дьявол знает в чем? Почти двадцать лет я возил вам воду. Каждый день, по разу, а то и по два. Кто-нибудь из вас отравился? Кому-нибудь стало плохо? Хоть один из ваших детей пропал? За что же вы оставили меня без заработка? Чем я провинился перед вами?

Молчали светлые поля, молчали тихие рощи, молчало низкое небо Галиции. Только колеса без устали скрипели вечную песнь дороги.

Из-за всяких проволочек выехали из Кракова в среду, и субботу пришлось провести на постоялом дворе возле еврейского местечка. Прибыли загодя, Лейзер потребовал у корчмаря отдельный сарай с замком, чтобы ни одна живая душа не оказалась возле бочек и не испортила вино.

Запирал ворота в сарай Тевье. Очень хорошо получилось, ведь к деньгам в субботу прикасаться нельзя, а держать их в комнате – рискованно. Отдавать кошелек на хранение корчмарю он не хотел, мало ли…

Поэтому он спрятал между бочками свой кошелек, тщательно запер большой висячий замок, а ключ отдал Лейзеру.

Сходили в баню, окунулись в микву, чуть-чуть перекусили перед синагогой, чтобы во время молитвы не думать об ужине. Лейзер выпил два стаканчика водки и Тевье уговорил.

В синагогу не шли, а летели, точно ангелы. Все вокруг было прекрасным: и рдеющее вечернее небо с фиолетовыми полосами заката, и теплые окна домов, освещенные изнутри желтыми огоньками субботних свечей.

И поплыл, величаво двинулся с места день седьмой, знак вечного союза с Владыкой неба и земли, день покоя, умиротворения, простых радостей вкусной еды, долгого сна и неспешной, сосредоточенной молитвы.

Ключ все это время был запрятан под подушкой у Лейзера. Но неспокойно было на сердце у Тевье, непонятно почему, а вот неспокойно. Ему чудилось, будто вор забрался в сарай, отыскал кошелек и утащил деньги. Тевье гнал от себя назойливое видение, повторяя, что сарай заперт, а кошелек запрятан глубоко между бочек, но оно возвращалось и возвращалось.

Несколько раз Тевье выходил во двор и как бы ненароком прогуливался мимо сарая, проверяя, все ли в порядке с замком. Тот красовался на своем месте, новый, в массивном бронзовом корпусе. Один раз, не выдержав, Тевье даже подергал блестящую стальную дужку, проверяя, вдруг он взломан и висит лишь для вида.

Как только закончилась суббота, сразу после авдалы, Тевье взял ключ и, с трудом удерживаясь от бега, поспешил в сарай. Замок был в целости и сохранности, трогая при свете луны его холодный, прочный металл, Тевье немного успокоился. Подойдя к телеге, он отвернул дерюгу, засунул руку между бочками и сразу нащупал кошелек.

Ох, слава Тебе, Господи, какое облегчение!

Он стал вытаскивать кошелек и задрожал от ужаса. Тот был легким, слишком легким, невозможно легким и на ощупь пустым. Выскочив из сарая, Тевье поднес его к глазам и сразу понял, что предчувствия его не обманывали.

В кошельке ничего не было. Дрожащие пальцы нащупали на дне несколько медных монеток, пропущенных вором или, словно в насмешку, оставленных, как подаяние нищему. Полгода тяжелой, каторжной работы пошли насмарку, полгода голодного существования в разлуке с семьей, одиноких, холодных ночей на жесткой чужой койке. И главное, что будет с его дочкой, его любимицей, ради которой он собирал эти деньги? Спасайте, ограбили, зарезали!

От обиды, несправедливости и отчаяния Тевье бил озноб. Но он постарался взять себя в руки и подумать, как такое могло произойти. Ведь вчера он лично проверил сарай и не обнаружил ни одной лазейки, ни одной возможности попасть внутрь, кроме ворот. Именно поэтому он решился оставить кошелек в телеге. Ворота надежно охранял массивный замок, а ключ лежал под подушкой у Лейзера. И тот все время был с ним, всю субботу…

Стоп! Тевье с беспощадной ясностью вспомнил, как, вернувшись из бани, он сел читать псалмы перед тем, как отправиться в синагогу, а Лейзер вышел куда-то на четверть часа и вернулся с очень довольным видом.

– Это он! – прошептал Тевье. – Только он, больше некому. Но какое дьявольское злодейство, украсть у человека деньги, разорить, пустить по миру – и всю субботу молиться вместе с ним, сидеть за одним столом, распевать субботние песни. До каких же глубин низости может опуститься душа?

Он запер сарай и пошел к Лейзеру. Предстоял тяжелый, нервный разговор.

Лейзер сидел в большом зале корчмы и, по обычаю праведников, сладостно вкушал трапезу исхода субботы. Хрустел, фыркал, восторженно охал и даже сморкался от восторга.

– Надо поговорить, – наконец сумел вклиниться в этот праздник Тевье.

– Так говори, – Лейзер поднес ко рту мозговую косточку и принялся с хлюпаньем и свистом высасывать из нее содержимое.

– Хочу наедине, с глазу на глаз.

– Наедине, – зычно рыгнул Лейзер. – А зачем? Разве тут плохо?

– Плохо, – мрачно подтвердил Тевье.

– Хорошо, вот только доем, – согласился Лейзер и подал корчмарю знак нести следующее блюдо. Он доедал почти час, смачно, трубно, бесцеремонно. Сметя все, что было на тарелках, он омыл руки и четверть часа вдумчиво произносил послеобеденные благословения. И чем дольше Тевье ждал, тем больше убеждался, что Лейзер намеренно тянул время.

Наконец они оказались вдвоем в пустой комнате. Лейзер, ковыряя в зубах щепкой, снисходительно поглядел на Тевье и буркнул:

– Ну, выкладывай, что там у тебя.

– Я прошу тебя, нет, я умоляю, – сдавленным голосом начал Тевье. – Я полгода копил каждый грош, не ел, не спал. Дочка ждет – замуж выйти… Пожалей!

– Ты о чем? – удивился Лейзер. – А, деньги на свадьбу? Конечно, что за вопрос, заповедь из Торы, помощь бедным невестам. Вот, – он вытащил из кармана золотую монету и протянул Тевье. – Только зачем весь этот пуримшпиль: «наедине», «с глазу на глаз»?

– Да не о том я, Лейзер, не о том. Перед началом субботы я спрятал между бочками свой кошелек. Все отложенное на свадьбу дочки, накопленное, по грошику собранное. Сейчас пошел забирать, а он пуст, все исчезло. Умоляю, пожалей меня, пожалей мою дочь! Никто никогда не узнает, пожалуйста, верни деньги!

– Что? – Лейзер от изумления уронил щепку и задохнулся от возмущения. – Да как ты смеешь! Как ты мог такое подумать! Как тебе вообще в голову пришло, будто я, богатый, солидный человек, позарюсь на твои жалкие медяки? Иноверец забрался в сарай посреди субботы, пока мы были в синагоге, и утащил деньги, а ты обвиняешь кошерного еврея?!

Сколько ни взывал Тевье к его сердцу, сколько ни просил – ничего не помогло, все просьбы соскальзывали с Лейзера, как дротик соскальзывает с обмазанного жиром щита. Так и не отдал. Да еще с криком, с возмущением! По его словам выходило, будто оскорбленный и обиженный не Тевье, а он, Лейзер, на честь и достоинство которого посмели покуситься.

– Ты порочишь мое доброе имя! – гремел Лейзер. – Это тебе, нищеброду и растяпе, все равно, что думают люди, а для купца доброе имя многого стоит.

– Так зачем же тебе его лишаться? – спросил Тевье, с трудом прервав гневный монолог виноторговца. – Если ты не вернешь деньги, я все расскажу.

– Да кто тебе поверит? – усмехнулся Лейзер. – И что ты расскажешь? Что, как полный идиот, положил свой кошелек на рога оленя, а тот возьми да сбеги? Нет, голубчик, никто тебе не виновен, в своем головотяпстве ты можешь винить лишь самого себя. Но! – тут он назидательно поднял вверх указательный палец. – Мне сдается, что ты всю эту историю придумал с одной-единственной целью: испугать меня и выудить деньги. Но не на таких напал, бессовестный негодяй, на мне где сядешь, там и слезешь!

До утра Тевье не сомкнул глаз, расхаживая взад и вперед по комнате.

«Если не получилось по-хорошему, – думал он, – криком тем более не выйдет. Предположим, я пойду в суд и обвиню его в краже, да только он откажется, подлец, отопрется. Доказать я ничего не могу, никто не видел, как я прятал деньги, никто не видел, как доставал пустой кошелек».

Вернувшись в Курув, Тевье, не заходя домой, побежал к ребе Михлу.

– Да, судя по всему, деньги у Лейзера, – сказал раввин, выслушав сбивчивый рассказ Тевье. – Но голыми руками его не возьмешь.

– Что же делать, ребе, – вскричал бывший водовоз, – что делать?

– Предоставь это мне. Только одно условие – полное молчание. Никому ни слова, ни полслова. Сейчас иди домой, отдохни, порадуй жену и детей. Соскучился ведь?

– Еще как, – тяжело вздохнул Тевье. – Только вот порадовать мне их нечем.

– Если жена спросит о деньгах для свадьбы, – продолжил ребе Михл, – ответь, что в ближайшие дни все решится. А пока возьми вот это, – он протянул Тевье мешочек с серебряными монетами. – Отдашь, когда сможешь.

– Но когда я смогу?! – горестно вскричал Тевье.

– Скоро, очень скоро, – ответил ребе Михл, завершая разговор.

Ободренный Тевье поспешил домой. Будущее уже не представлялось ему столь беспросветно мрачным.

Лейзер пришел к ребе Михлу на следующий день за бумагой, подтверждающей кошерность вина. Он это делал не в первый и не в пятый раз и не сомневался ни секунды, что все должно пройти гладко. Но, к его величайшему изумлению, раввин развел руками.

– Извини, Лейзер, у меня есть основания сомневаться в кошерности привезенного тобою вина.

– Какие еще основания, ребе? – взревел Лейзер. – Покупал я вино в том же самом погребе, вез с тем же самым возчиком, на субботу запер в сарае, ключ лежал у меня под подушкой. Да еще специального сопровождающего нанял, чтоб ни-ни-ни!

– Вот он-то меня и посвятил в суть проблемы, – ответил раввин. – Ты же знаешь, что у него пропали деньги из кошелька, запрятанного между бочек.

– Ребе подозревает меня? – Лейзер начал багроветь на глазах, но ребе жестом руки успокоил его.

– Упаси Боже, ни в коем случае!

Лейзер шумно выпустил воздух.

– Но давай порассуждаем вместе, – продолжил ребе Михл. – Тевье сам свои деньги не украл, так ведь?

– Не знаю, не знаю, – многозначительно произнес Лейзер.

– Твое подозрение допустимо, но маловероятно. Ты, разумеется, тоже денег не брал?

– Разумеется, – подтвердил Лейзер.

– Хозяин постоялого двора?

– Вряд ли. Он дал мне новый замок с единственным ключом, и я его знаю много лет. Честнейший человек. Вряд ли.

– Хорошо, значит, остается единственная возможность, что кто-то из иноверцев ночью или днем, пока вы были на молитве, забрался в сарай и нашел деньги.

– Скорее всего, так и было, – ответил Лейзер.

– А теперь скажи, мог ли иноверец, оказавшись в пустом сарае возле бочек с вином, удержаться и не попробовать? Из одной, из второй, из третьей. У тебя ведь там не один сорт вина?

– Не один, – ответил Лейзер, покрываясь смертельной бледностью. Он наконец понял, к чему клонил раввин.

– Теперь ты сам видишь, почему я не могу подтвердить кошерность этого вина, – снова развел руками раввин.

Лейзер помолчал с минуту. На его лбу проступили крупные капли пота. Если вино не объявят кошерным, он не получит и трети ожидаемой прибыли.

– Ребе, я должен сделать признание, – наконец вымолвил он. – Да, это я взял деньги. Не сдержался, дьявол попутал. Немедленно, прямо сейчас возвращаю все до последнего гроша.

Он полез за кошельком, но ребе Михл остановил его.

– Я не могу принять твое признание, Лейзер. Ведь ты лицо заинтересованное, а убыток в десятки раз превосходит собранные бедным водоносом деньги. Поэтому тебе, несомненно, выгоднее признаться в краже, которой ты не совершал, чем потерять столь внушительную сумму.

– Честное слово, – вскричал Лейзер. – Я клянусь, ребе Михл: это я вор, я – и никто другой! Поверьте, поверьте мне, я взял деньги Тевье!

– Ситуация довольно непростая, – ответил раввин. – Ты поставил меня перед сложной галахической проблемой, и я должен подумать, как ее решить.

Раввин достал с полки несколько книг и принялся их сосредоточенно изучать. Он открывал то одну, то другую, сверялся в третьей, рассматривал маленькие буквы примечания в четвертой и снова возвращался к первой. Это продолжалось три четверти часа. Лейзер терпеливо ждал, пока раввин закончит расследование. Наконец ребе Михл поднял голову и произнес:

– Чтобы доказать серьезность своих слов, искренность намерений и чистосердечное желание исправить проступок, ты должен взять Тевье компаньоном на продажу этой партии вина и все доходы поделить один к трем. Три части прибыли тебе, одну ему.

– Но, ребе, – вскричал Лейзер, – это же большие деньги! А для нищего водовоза просто огромные. Он их ничем не заработал, почему я должен ему их дарить?

– Вовсе не дарить. Это компенсация за духовный ущерб, нанесенный Тевье твоим поступком. Но, впрочем, я не навязываю тебе свое решение, а только предлагаю.

Раввин встал, давая понять, что разговор завершен, и Лейзер тут же бросился на попятный.

– Ну что вы, ребе, я же только спросил. Как скажете, так я поступлю. Кому, как не вам, знать, что я всегда слушался раввинов и законоучителей!

– Знаю, знаю, как ты их слушался, – ответил ребе Михл.

Глава пятая

Тайны супружеской жизни

В первые недели после свадьбы Зяма не мог заснуть до утра. Сказывалась многолетняя привычка бодрствования. Но главное – происходящее между ним и женой приводило бывшего поруша в величайшее возбуждение. Короткие минуты близости словно втыкали в его тело тысячи иголок. Он не мог ни лежать, ни сидеть, ни даже спокойно стоять.

Зяма выходил на крыльцо и, расхаживая взад и вперед, смотрел на крыши ночного Курува. Облитые лунным светом, они влажно блестели, напоминая Зяме черные глаза жены.

А может, это ему лишь казалось, ведь в душе играла райская музыка, а перед глазами плавали цветные круги. До сих пор Зяма был бесконечно далек от земных радостей, центром и смыслом его жизни была духовность, учение Торы, служение Всевышнему. Близость с женой оказывала на него оглушающее воздействие. Он и представить не мог, будто способен испытывать нечто подобное, что в мягком женском теле кроется источник столь невероятного наслаждения.

Однако через месяц возбуждение стало спадать, а спустя полгода полностью отпустило бывшего поруша. И за это время Зяма понял, что ворота учения для него закрылись.

Во-первых, теперь по ночам он боялся оставаться один. Вдруг снова заявится Самуил-Самаэль вместе с дочкой? Ведь ребе Михл предупредил: связь с демоницей не разорвана и по бесовским законам Махлат считает себя законной женой Залмана.

Она, конечно, могла считать все, что взбредет в ее бесовскую голову, – теперь у Зямы была настоящая, перед Богом и людьми, жена Броха. И во-вторых, а может быть – как раз во-первых, этой настоящей жене вовсе не улыбалось проводить одинокие ночи в холодной постели.

От пожилых родителей Зяма, не задумываясь, уходил на учебу каждую ночь, а молодую жену закон предписывал радовать, то есть, называя вещи своими именами, ублажать в постели, особенно в течение первого года.

И тут он столкнулся с серьезной проблемой. Будучи человеком богобоязненным, ученым и обстоятельным, Зяма капитально посидел над книгами по еврейскому закону, пытаясь разобраться, какие именно действия скрываются под словом «ублажать» и в какой последовательности их предписывается производить. Книги изъяснялись невнятно, отделываясь туманными намеками, ничего конкретного не объясняя. Комментаторы напирали на законы скромности и советовали заниматься этим как можно меньше.

Недоумение Зямы росло и достигло пика, когда он натолкнулся на прямое описание поступков одного праведника. О том говорилось, будто он делал это с такой поспешностью, словно лежал на раскаленной сковородке.

«Тогда почему это называется ублажением, – в полной растерянности думал Зяма, – и какую радость может ощущать женщина, если муж относится к ней, точно к раскаленной сковороде?»

Вообще-то все книги завершали свои предписания настойчивой рекомендацией обратиться к сведущим людям. Предполагалось, будто в каждом месте, где живут евреи, обязательно отыщется дока, способный рассеять туман невежества и сомнений.

И действительно, был в Куруве один старичок, наставлявший молодых парней перед женитьбой. Поскольку у Зямы и Брохи обстоятельства выдались необычные, времени на подготовку к свадьбе попросту не осталось. Все пришлось делать наспех, через пень-колоду, обойдя вдумчивое приуготовление к столь серьезному шагу.

В первую ночь пришлось справляться самим, без наставлений, ведь добраться до старичка Зяма не успел. Но, предварительно полистав книжки, он решил действовать подобно тому самому праведнику.

Утром он честно признался себе, что мягкое, сладкое тело Брохи от волнения действительно было очень горячим, однако вовсе не походило на раскаленную сковороду.

Он тоже волновался. До дрожи, до озноба, до полного смятения чувств. Когда Броха ложилась в постель и, призывно посверкивая глазами, молча ждала его прихода, Зяму начинало колотить.

– Ну что ты, что ты, что? – успокаивающе приговаривала жена, гладя его по плечам и груди, но от ее прикосновений Зяма вообще терял голову. Такого взрыва чувств, такой бездны наслаждения он никогда не переживал, и, судя по всему, Броха испытывала то же самое.

«Почему поменьше? – удивлялся поутру Зяма, когда с лучами солнца к нему возвращалась способность здраво рассуждать. – Вот же оно, счастье, не украденное, не идущее вразрез с заповедями. Настоящее, законное, полноправное счастье, радость для меня и для Брохи. И его нужно побольше, а не поменьше!»

Это говорили чувства, однако тренированный, отточенный ум талмудиста немедленно выставлял перед мысленным взором Залмана пару-тройку весьма убедительных возражений. Прожив в разрыве между разумом и сердцем несколько недель, Зяма отправился к старичку за наставлениями.

От него он вышел злой, но спокойный. Выяснилось, что наставления не предусматривали ничего нового, до всей этой несложной премудрости они с Брохой успели добраться самостоятельно. Практические советы старичка годились ничего не знающему юноше перед свадьбой. Однако для человека с месячным стажем семейной жизни они были бессмысленны. К заповеди ублажения жены Зяме добавить было нечего, и это успокаивало.

Злило другое: старичок давно забыл, каково быть молодым парнем в постели с молодой женой. Его советы подходили ангелам или полным праведникам, мысли которых были направлены исключительно на Божественное. Обыкновенному человеку они представлялись удавкой на шее зарождающейся любви. Подумав и взвесив, Зяма решил выкинуть из головы наставления старичка.

«Хватит с нас устрожений, четко прописанных в книгах, – решил он. – Обо всех других ограничениях и запретах я начну думать лет через пять после свадьбы».

Чем заняться еврею, если ворота учения для него закрылись, а молодая жена ждет не только любви, но и денег для покупки еды, ведения дома, одежды и украшений? Не успели закончиться семь свадебных пиров, как Зяма принялся искать парносу, достойный заработок. К его изумлению, работа отыскалась моментально. Вернее, она сама пришла к нему в дом в лице реб Гейче.

– Итак, юноша, – произнес владелец винокуренного заводика, степенно усаживаясь на лавку. – Чем ты намерен сейчас заняться?

Броха быстро поставила на стол свежеиспеченный медовый пряник и бросилась готовить чай. Приход реб Гейче застал молодую пару врасплох.

– Ищу парносу, – ответил Зяма. С ребе Гейче они были давно знакомы, тот посещал урок для работающих прихожан, который вел Залман. Большинство курувских евреев с утра разбегались по своим делам, но после вечерней молитвы не спешили домой на ужин, а задерживались в синагоге на час-полтора. Кто два раза в неделю, кто три, а особо заядлые – каждый день. Владелец винокурни был из заядлых.

– Очень правильное и похвальное решение, – произнес реб Гейче, не обращая внимания на медовый пряник. – Семья похожа на дом, ее нужно строить. По бревнышку, по кирпичику и на прочном фундаменте. Фундамент – это знание Торы. Его, слава Богу, ты уже заложил. Теперь нужно поднимать стены. А стены и крыша – это парноса. Не будет в семье денег – не будет счастья. Нищета и голод сильнее любви.

Броха поставила на стол две дымящиеся кружки с чаем и хотела уйти, но реб Гейче остановил ее.

– Нет-нет, я считаю, что ты обязана присутствовать при нашем разговоре. Главные решения в семье должны приниматься совместно.

Броха кивнула и уселась на лавку возле Зямы.

– Итак, как вы знаете, моя винокурня постоянно расширяется, – продолжил реб Гейче. – Раньше на телеге, развозящей бочонки с водкой по корчмам, кроме балагулы Менделя всегда сидел приказчик Гирш. Водка дело тонкое, опасное и соблазнительное, поэтому за ней нужен глаз да глаз. Менделю я полностью не могу довериться: когда речь заходит о выпивке, он немножко теряет голову. Поэтому лошадьми, разгрузкой и выгрузкой занимался он, а все расчеты с шинкарями вел Гирш. Сейчас из-за расширения дела Гирш нужен мне на винокурне. Поэтому я хочу предложить эту работу тебе, Залман.

Зяма застыл. Счастье оказалось так близко, так доступно. Разумеется, точных размеров жалованья Гирша никто не знал, но разве в Куруве удается что-то утаить? Предложение реб Гейче сулило безбедную жизнь, возможность спокойно, не трясясь над каждым грошом, поднимать детей.

– Мы согласны, – ответила за двоих Броха. Она, как и Зяма, происходила из бедной семьи, в которой о достатке приказчика Гирша могли только мечтать. Поэтому, не теряя ни секунды, Броха одним резким движением ухватила птицу-удачу за синий хвост.

К работе Залман приступил в тот же день. Сразу выяснилось, что постоянного жалованья ему не полагается, величина заработка зависела только от него. Водку на винокурне ему отпускали по постоянной невысокой цене. Залман должен был продавать ее шинкарям с надбавкой, и вот она-то и составляла заработок его и Менделя. Больше продашь – больше получишь. Дороже продашь – больше получишь. Простой расчет!

Его предшественник Гирш так и поступал, но Залман, к вящему изумлению Менделя, повел себя совершенно по-иному. Наценку он установил мизерную, после вычета доли Менделя ему едва оставалось на жизнь. Зато товар расхватывали просто из рук, и шинкари Зяму обожали, ведь они хорошо зарабатывали на его честности и нескаредности.

Броха ухитрялась достойно вести хозяйство на скромный заработок мужа, а он все свободное время проводил над книгами. Ворота учения потихоньку, со скрипом, начали вновь отворяться.

Прошло несколько лет. Зяма заматерел, неожиданно быстро расплылся, оброс бородой, гибкий юноша превратился в солидного мужчину, выглядевшего старше своих лет. Да и Броха порядочно раздалась, напоминая собой конус, обращенный широкой стороной вниз. Роды не щадят женскую фигуру, расширяют бедра, оттопыривают все, что сзади ниже талии, наливают полнотой подбородок.

Зяма не замечал перемен во внешности жены. Она для него была единственной разрешенной Богом женщиной во всем мире. А раз так, какая разница, где прибавилось жира и насколько набрякли мешки под глазами от бессонных ночей, проведенных возле люльки с хныкающим младенцем?

Любил ли Зяма Броху? Хороший вопрос! И в нем стоило по-настоящему разобраться. Зяма много раз задавал его себе и не раз пытался ответить на него с максимальной честностью. Вокруг столько болтали о любви, разумеется, плотской, между мужчиной и женщиной, пусть даже в самом возвышенном, супружеском виде, но все равно приземленной. Юношей он пропускал мимо ушей эти разговоры простонародья; порушу, сосредоточенному на возвышенном, они казались грубым унижением самого слова «любовь».

Любовь… что они понимают в любви? Зяма любил запах старых книг, любил разбирать сложные комментарии, любил молиться, любил Тору и надеялся, что любит Бога. А жена, женщина – это, в общем-то, лишь помощник на жизненном пути. Помощник важный, очень удобный и существенный, иногда приносящий немалое наслаждение. Но любовь… разве любит балагула колеса своей телеги?

Это Броха была обязана его любить, ведь именно он сделал из нее сосуд. Не в грубом, примитивном смысле, как его понимают неграмотные люди. Превратив ее из девушки в замужнюю женщину, он открыл для нее прежде закрытые источники Божественного света.

«Впрочем, колеса, – думал Зяма, – неточное сравнение. Я люблю Броху, как балагула любит свою лошадку. Да, меня переполняют теплые чувства, когда я думаю о жене, да, мне важны ее здоровье и хорошее настроение, и я готов пожертвовать многим, лишь бы моя лошадка была довольна жизнью. Но можно ли назвать это любовью?»

Мысли мыслями, сомнения сомнениями, но в чужую голову еще никому не удалось проникнуть. Для всех окружающих Зяма и Броха были идеальной парой, и вечный старичок, наставлявший женихов перед свадьбой, приводил их в качестве примера для подражания.

Дом Зямы и Брохи находился возле одной из площадей Курува, где возвышалась главная синагога, перед которой обычно проводили обряд бракосочетания, ставили хупу. По дороге на площадь свадебные процессии не могли миновать их дом, и Зяма с Брохой всегда выходили на крыльцо приветствовать жениха и невесту. В память о своей женитьбе, отмеченной необычными обстоятельствами, они брали авдальные свечи, как это было на их хупе, и, прикрывая руками от ветра трепещущие огоньки, благословляли жениха и невесту.

Смотрели Зяма и Броха не на процессию, а друг на друга, и казалось, жар пламени свечей проникал прямо в их души. Сами того не сознавая, они стали добрым предзнаменованием, хорошей приметой для новой пары, и поэтому свадебные процессии вовсе не случайно проходили именно по их улице.

С годами характер Зямы становился все покладистей, а Броха, наоборот, дальше и дальше уходила от девичьей мягкости. Чрезмерная снисходительность мужа начинала ее раздражать. Ей без конца хотелось его поправлять, ведь ошибки и промахи были видны как на ладони. Увы, со своими замечаниями Броха частенько садилась в лужу.

Как-то раз Залман вернулся из поездки в расстроенных чувствах.

– Я ведь совсем с ним не знаком, – повторял он, рассказывая жене про устроенную ему подлость. – И даже не успел сделать ему ничего хорошего! Почему же он повел себя столь низко и недостойно?

– Ты оговорился, – поправила его Броха. – Не успел сделать ему ничего плохого.

– Вовсе нет, – махнул рукой Зяма. – Именно хорошего. Люди ведь не любят, когда им делают добро.

Вместо ответа Броха с озабоченным видом потрогала лоб мужа.

– Зямчик, ты хорошо себя чувствуешь?

– Вполне хорошо, а почему ты спрашиваешь? И почему проверяешь у меня температуру?

– Потому что ты говоришь странные вещи.

– Они странные лишь на первый взгляд, Броха. Люди не любят чувствовать себя должниками, а доброе дело воспринимают как долг, требующий возврата. Если человек порядочный, он старается вернуть добро – если не выходит тому, от кого получил, то кому-нибудь другому.

А люди низкие начинают искать причину, освобождающую от возврата долга. Самый простой и чаще всего используемый выход – очернить дарителя. Мол, он такой негодяй, что ему не полагается ничего возвращать. Я с этим сталкиваюсь постоянно в своей работе и уже перестал удивляться.

– Какой же ты умный! – ахнула Броха. – Мне такое и в голову не могло прийти.

– Ну, – скромно потупился Зяма. – Это ведь не мои мысли, я только повторяю слова великих людей.

– Если повторяешь к месту и по делу, значит, они стали твоими, – возразила светящаяся от гордости Броха. – А значит, и моими тоже. У нас ведь все на двоих, не только ложки и плошки!

– Конечно, конечно, – ответил успокоенный Зяма. Ответ Брохи точно вписывался в нарисованную им в уме картину супружеских отношений и не мог не принести успокоение.

Восхищение восхищением, но Броху изрядно угнетало, что ее муж, мудрец и знаток Учения, превратился в заурядного приказчика на винокуренном заводе.

– Ты так много прочитал книг! – то ли восторгалась, то ли укоряла она Зяму. – Почему бы тебе не стать раввином, как ребе Михл, ведь ты знаешь не меньше его?!

– Меньше, куда меньше, – устало отражал ее наскоки Зяма. – Понимаешь, есть старые солдаты, которые ничего другого не умеют, кроме солдатского ремесла, и поэтому застряли навечно в этом звании. А есть молодые генералы, которые с возрастом выходят в фельдмаршалы. Вот я – солдат, а ребе Михл – фельдмаршал!

– Ты тоже фельдмаршал! – возражала Броха. – Почему бы тебе не подготовиться и не сдать экзамены на раввина?

– Я вижу, тебе не терпится стать ребецн, – улыбался Зяма. – Никаких шансов, моя дорогая, просто никаких. Но если ты приложишь усилия и будешь тратить больше времени на воспитание наших мальчиков, сможешь стать матерью раввина.

Но Брохе не сиделось. Ладно, если по духовному пути ее муж не хочет продвигаться, то пусть больше зарабатывает! По ее мнению, их положение становилось с каждым годом хуже и хуже. Родились, слава Богу, трое детей, а Зяма приносил домой те же самые деньги. Неплохие, но те же самые. И ни за что не соглашался что-либо изменить.

* * *

Как-то раз Залман отправился с товаром под Наленчув, городок в пятнадцати верстах от Курува. Евреев в окрестностях Наленчува почти не было, жили там преимущественно поляки и русины, и шинков по округе насчитывалось больше двух десятков. Пили крепко, но ума не пропивали. Крестьяне много и тяжело работали, жизнь мало кому из них давалась легко. В шинках искали забвение от надрывного труда и беспросветного будущего, спасение водкой было самым простым и быстрым из всех возможных спасений.

В первый постоялый двор под Наленчувом Залман и Мендель прикатили после заката, когда вечерняя роса уже блестела на листьях придорожных лопухов, а черные тени вязов делили пыльный шлях на неравные доли. Постоялый двор словно плавал в голубом тумане, полная луна ярко освещала забор с надетыми на штакетины глечиками.

Дело сладили быстро, шинкарь Дарек всегда брал два бочонка и платил на месте, не торгуясь. Еще бы ему торговаться, цены, которую назначил Зяма, в природе не существовало. Поэтому принимали его по-царски.

– Ну куда вы поедете на ночь-то глядя? – уговаривал Дарек. – Переночуйте у меня в лучших нумерах, отдохните, а за ужином я пошлю к бабке Циле.

Бабка Циля, жена покойного управляющего маетка одного из живших в Наленчуве панов, уже много лет готовила для польских постоялых дворов, где останавливались евреи. Давным-давно ее мужа по ошибке убили на охоте: управляющий сопровождал пана, отошел по нужде в сторону – и пан, приняв его за прячущегося в кустах кабана, всадил ему в спину заряд картечи.

Когда Циля стала разбирать дела мужа, выяснилось, что денег в доме почти не осталось, а пан положил вдове мизерное содержание. В Наленчуве поговаривали, будто убийство было не случайным, – управляющий прознал о темных махинациях пана, и тот решил избавиться от свидетеля. Но о каких махинациях шла речь и насколько правдивыми были эти слухи – только Небу известно…

Циле пришлось остаться в городке, ведь пан платил, пока вдова убиенного была на глазах у всех. Содержания не хватало, и Циля принялась готовить кошерную еду для постоялых дворов.

Залман не хотел оставаться, но Мендель воспротивился.

– Зачем лошадок в темноте гонять? Дороги тут разбитые, не приведи Господь, угодят в яму, зашибут ноги или еще хуже. И спешить-то куда? Товар ведь не портится!

Остались. Мендель распряг лошадей, поставил в стойла, задал корму. Он никому не доверял своих лошадок, считая их чуть ли не членами семьи. Телега с водкой была надежно укрыта в каменном амбаре за толстыми створками ворот. Ключ от замка лежал у Менделя в кармане, и тем не менее он каждый час выходил проверить, все ли в порядке.

Силой его Всевышний оделил немереной. Загнуть в узел толстенную кочергу было для Менделя детской забавой. Он мог присесть под лошадь, встать с ней на плечах и преспокойно разгуливать по улицам, к вящему восторгу детей и зевак. Поляки называли его человек-гора, и покуситься на охраняемый им груз не могло прийти в голову самому последнему дураку.

Все это Менделю было хорошо известно, но тем не менее всегда, на любой стоянке он с часовой точностью выходил к амбару или сараю, где стояла телега, проверял замок и несколько минут стоял, прислушиваясь, не доносится ли изнутри подозрительный шорох или бульканье.

Принесли чугунок и корзину от бабы Цили. Все было тщательно обернуто в чистую холстину и завязано на несколько узлов. Зяма и Мендель помолились и сели ужинать. Подавал разбитной, ловкий половой, с плотной черной шевелюрой, похожей на конскую гриву, и жгучим блеском таких же черных глаз.

– Водочки не желаете? – спросил он, когда путники принялись за еду.

– Нет, спасибо, – отказался Зяма.

– А чья у вас водка? – степенно спросил Мендель.

– Как это чья? – удивился половой. – Ваша, разумеется.

– Ну, подай, подай, – велел Мендель.

Половой принес бутылку и поставил на стол перед балагулой. Тот налил полный стакан, медленно выпил и почмокал губами, словно к чему-то прислушиваясь.

– Наша, говоришь? Больно хороша для нашей.

Половой только пожал плечами: мол, что есть, то есть.

С ужином Зяма не спешил. Еда – это очень важная часть жизни, и относиться к ней следует осторожно и внимательно. Берет человек кусок плоти убитого животного или перетертые зерна срезанного растения и делает их частью своего тела, частью себя самого. От того, что человек ест и как он это делает, зависят трезвость мысли, ночные страхи, страсти и порывы, не говоря уже о болезнях.

Мендель обычно нещадно наворачивал, быстро уминая все лежащее на тарелках, но, оказываясь за одним столом с Залманом, следовал его повадке и тоже не торопился. Вот только подливал и подливал себе из бутылки. Половой стоял поодаль, но наготове, возможно, рассчитывая на чаевые, возможно повинуясь указанию Дарека обслужить гостей самолучшим образом.

После ужина Зяма отправился в свою комнату и вытащил из сумки сборник новых респонсов раввинов Люблина. Ему совсем недавно привезли эту книгу, он взял ее с собой в дорогу и с большим интересом и превеликим удовольствием просидел над ней за полночь.

Мендель не встал из-за стола. В поисках, чем бы еще поживиться, он сделал знак половому выгрести на свою тарелку все, что осталось в чугунке. Пока тот скреб ложкой по дну, Мендель решил налить себе водочки, но из бутылки выкатилось всего несколько капель.

– Освежить? – улыбнулся половой.

– Освежи.

Спустя минуту перед Менделем красовалась полная бутылка, а на тарелке призывно дымились остатки курицы.

– Звать-то тебя как? – спросил Мендель. Половые у Дарека менялись довольно часто, и Мендель не помнил их имен и лиц. Этот ему нравился, было в нем что-то вызывающее доверие.

– Станислав, Стас.

– Выпьешь со мной, Стас?

– Дарек запрещает. Но хрен с ним, уже ночь на дворе, и посетителей больше нет. Выпью.

Он принес чистый стакан и поставил перед Менделем.

– Половинку, не больше. Вдруг кого-то нелегкая принесет.

Выпили. Мендель захрустел курицей, а половой лишь втянул носом воздух и чуть потряс головой.

– Хороша водка, – пробурчал Мендель сквозь курицу. – Хороша!

Стас перегнулся через стол и прошептал:

– Хороша, да не ваша.

– Что значит «не ваша»? И чего ты шепчешь, никого ж вокруг нет?!

Половой встал и пересел на скамью рядом с Менделем.

– Эту водку подпольно гонит один поляк на заброшенном хуторе. Дарек потихоньку берет у него маленький бочонок. Цена – смешная, а товар очень хороший.

– Опасно, – покачал головой Мендель. – Если власти прознают о торговле незаконной водкой, разнесут твоего Дарека по кочкам. А пан Анджей, у которого право на курение водки в наших краях, тому поляку оторвет голову вместе с хутором.

– Потому Дарек и берет только один бочоночек, чтоб никто не заметил. Но даже на нем наваривает будь здоров!

– Рисковый парень, – хмыкнул Мендель. – А тихий-тихий, кто бы мог подумать?!

Стас снова наполнил стаканы. На сей раз налил и себе полный. Взял горбушку хлеба, крупно посолил и произнес:

– За ваше и наше здоровье!

– Лехаим, – отозвался Мендель и опрокинул стакан в глотку.

Он пил крупными глотками, не морщась, как пьют воду. Стас зажмурился, кривясь, опорожнил стакан и набросился на горбушку.

– Чего кривишься, – добродушно заметил Мендель. – Если не любишь, зачем пьешь?

– А может, я люблю кривиться, – ответил Стас. – Так нравится товар?

– Какой товар? – недоуменно переспросил Мендель.

– Да вот этот, – указал на бутылку Стас. – Тот поляк на хуторе – мой брат. Давай дело сладим.

– Какое еще дело?

– То самое! Я тебе по дешевке буду водку выставлять. Твой хозяин, реб Гейче, с каждой бочки платит долю Моравскому, плюс налоги. А эта водочка чистая, никаких наценок. Ты ее продавай и хозяину своему ничего не говори. Шинкари по твоей цене все сметают, лишней бочки никто не заметит. А навар тебе будет – о-го-го! Понимаешь, тебе лично, тебе, а не хозяину.

– Да ты что! – ахнул Мендель. – Разве я вор? И думать о таком не моги!

– А кого ты обворовываешь? – удивился Стас. – Реб Гейче за свою водку получит сполна, до грошика. Шинкари будут счастливы по вашей низкой цене прикупить еще товару, им все время не хватает. Кто же останется в накладе? Казна не получит налога с этой бочки, и пан Моравский заработает меньше. О них ты заботишься? Эти подлецы сосут из нас кровь, где только могут! Их провести не воровство, а святое богоугодное дело.

– Нет, я не дурак, сам голову в петлю засовывать! – замахал руками Мендель. – Нет, нет и нет.

– Ну, как хочешь, – тут же отстал Стас. – Мое дело предложить.

Мендель сидел еще с полчаса, допивая водку. Она и в самом деле была хороша. Чистая, крепкая, огнем текла по жилам и почти не ударяла в голову. Видимо, очищал ее поляк на совесть, не спешил, не экономил.

Мысли о дополнительном заработке не дали Менделю заснуть. Вернувшись в номер, он долго ворочался с боку на бок, и кровать жалобно повизгивала под весом его большого, грузного тела.

У всякого еврея хватает забот, и ото всех забот помогает только одно лекарство – деньги. Свое предложение Стас сделал как нельзя вовремя, Менделю именно сейчас были позарез нужны пять-шесть сотен золотых, которых взять было абсолютно неоткуда.

А риск… риск, конечно, был, но и в самом деле небольшой. Кроме Залмана никто точно не знал, сколько водки они брали с собой в каждую поездку. И тем более никто не мог подсчитать, сколько ее продавали в десятках шинков. Конечно, реб Гейче все записывал в конторскую книгу, чтобы потом платить налоги, но между записью и реальной жизнью существует зазор, куда вполне помещалась еще одна бочка.

Говорить с Зямой обо всем этом не имело никакого смысла. Насколько Мендель успел его узнать, он был прямой, как угол дома. Уговорить Залмана мог лишь один человек на свете – Броха. И, вернувшись из поездки, балагула отправился прямо к ней.

– Это очень интересное предложение, – по-мужски ответила Броха. – Но опасное. Нужно хорошенько его обдумать. Дай мне неделю.

Мендель ушел от Брохи обнадеженным. Он успел сжиться с мыслью о дополнительном заработке, прикинул, сколько будет ему доставаться, и понял, что недостающие шесть сотен золотых он соберет за три месяца. А потом… сияющее пространство безбедного «потом» манило и тревожило грубое сердце балагулы. Он с нетерпением отсчитывал дни, дожидаясь назначенного Брохой срока, пока его не вызвал к себе Залман. До утра он сидел в конторе винокуренного заводика, а после обеда уходил в синагогу.

– Жене надо что-то перевезти, – сказал Залман, явно торопясь покинуть контору. – Ты бы не помог?

– Конечно, конечно, – замирая от радости, воскликнул Мендель. У него не было ни малейших сомнений в том, для чего Броха хочет его видеть.

– Сделаем так, – с порога объявила Броха. – Зяма ни о чем не должен догадываться. Начиная с ближайшей поездки ты будешь ставить на телегу еще одну бочку. Пустую, на всякий случай. Вдруг одна из полных треснет, или потечет, или мало ли какой случай в дороге. Должна быть запасная, куда перелить товар.

– Разумно, – согласился Мендель. – Правда, ничего такого до сих пор не бывало, бочки дубовые, крепкие…

– А вдруг? – перебила его Броха. – Стоит ли рисковать дорогим товаром? В любом случае ты уже завтра поделись с Зямой своими опасениями и скажи, что хотел бы подстраховаться. Ничего подозрительного в этом нет.

– Хорошо. А что дальше?

– Дальше очень просто. На постоялом дворе у Дарека ночью ты вместе со Стасом меняешь пустую бочку на полную. А потом втихаря от Зямы продаешь ее шинкарям чуть дешевле, чем обычно. Но с условием держать язык далеко за зубами. Шинкари люди ушлые, за грош мать родную продадут. Хоть и смекнут, что дело не совсем чисто, но будут брать и молчать. А вот от тебя, Мендель, многое зависит. Многое, если не все. Сумеешь?

– Думаю, что сумею, – ответил Мендель. – Уверен, что сумею.

С того дня начались «семь сытых лет» в семье Зямы и Брохи. Под шорох страниц, под смех подрастающих детей, под шелест листопада и раскаты летних гроз.

«Вот она, моя жизнь», – иногда думал Зяма, возвращаясь в субботу вечером из синагоги. Курув светился желтыми и розовыми огнями окон, всхрапывали в сараях лошади и коровы, неземной чистоты звезды холодно переливались в черном небе.

«До чего же хорошо, – думал Зяма. – Хорошо вдыхать этот воздух, украшенный ароматами субботних блюд, хрустеть подошвами сапог по снегу или палой листве, думать о заботах, ждать праздников, гладить детей, обнимать Броху. До чего же хорошо жить!»

Броха тратила деньги осторожно, вела дом на цыпочках, не роскошествуя, покупая лишь самое необходимое. Мало ли в Куруве завистливых глаз, скрупулезно оценивающих возможный заработок Залмана и расходы его жены? Остававшиеся монеты она увязывала в мешочки и тщательно прятала. Подрастут дети – пригодится все, до последнего грошика.

И Мендель расцвел, стал собирать приданое для двух дочерей, скрытно пополняя тяжелыми золотыми монетами захованный в заветном месте мешочек. Казалось, не будет конца этим «сытым годам», никогда не закончится спокойная, уверенная жизнь.

* * *

Увы, счастье закончилось быстро, очень быстро, слишком быстро, не протянув даже нескольких лет. Инструмент, заложивший его основу, оказался разрушителем стен. Ловко провернув какие-то дела в Куруве, Станислав зашел отпраздновать удачу в местный шинок, напился и с пьяных глаз болтанул лишнего собутыльникам. И все бы сошло с рук, забылось и вылетело из хмельных голов, если бы за соседним столом не сидел доносчик, мойсер Гецл.

То ли он пришел позже, когда все уже были достаточно пьяны и плохо различали, что происходит вокруг, то ли с самого начала сидел, незаметно забившись в угол, но птичка вылетела из гнезда, и тайное стало явным.

Гецл помчался к пану Моравскому, подпрыгивая от возбуждения. Давненько в его сети не попадалась такая жирная рыба! Еще бы, незаконное производство водки и безналоговая торговля ею! На что они покусились, идиоты, на что посмели поднять руку!

Пан Анджей тут же пришел в бешенство. Никто из домашних и слуг не удивился, Моравский впадал в ярость по три раза на дню, почти всегда без видимых причин. Эмилия, его жена, решила прибегнуть к испытанному средству – задушевной беседе.

– Да как я могу успокоиться, – заорал Моравский, выслушав жену. – У меня воруют, запустили руки по локоть в мой карман и нагло шевелят пальцами!

– Ну, дорогой, сколько там они могут уворовать? Мелкие лавочники, шинкари, арендаторы? Гроши, грошики!

– Грошики! – заревел пан Анджей. – Это мои, мои грошики! Размету, разнесу по кочкам. Жиды проклятые!

– При чем тут евреи? – удивилась пани Эмилия. Она уже успела познакомиться со всеми подробностями дела, ведь, разговаривая с Гецлом, Моравский орал так, что хрустальные подвески в люстре жалобно позванивали. – Водку поляки курили, и продавали ее тоже поляки. Поляки же и покупали. Во всей цепочке два еврея, Залман и Мендель.

– Ты ничего не понимаешь в жидах, ничего! Они всему зачинщики! Сидят в своих синагогах и целыми днями маракуют, как поляка объехать на кривой метле. И ведь объезжают, еще как объезжают! Больно много воли себе взяли. Ну да ничего, ничего, я им руки укорочу!

– Не трогай их, – сказала пани Эмилия. – Если хочешь знать, я сама почти еврейка.

– Ты жидовка? – пан Анджей покраснел и выпучил глаза, точно вареный рак.

– Ну не совсем, но почти.

– Это как – «почти»? «Почти» не бывает!

– Еще как бывает, – улыбнулась пани Эмилия. – Вместо того чтобы шуметь и топать ногами, выпей бокал кларета, сядь возле меня и послушай.

– Какой к чертям собачьим кларет! Такие новости надо запивать только водкой!

Пан щелкнул пальцами, вышколенный лакей тут же поднес серебряный поднос с хрустальным графинчиком и фужером. Пан налил полный фужер холодной водки, выпил не закусывая и собрался повторить, но пани поднялась с канапе.

– Ты куда, дорогая? – развел руками успокоенный водкой Моравский. – А рассказ?

– Не могу слушать, как ты говоришь грубости. Приди в себя, тогда и поговорим.

– Я уже пришел, – почти нормальным тоном заверил Моравский. Он вспыхивал как солома, но и перегорал моментально, уже через пять минут почти полностью забывая о приступе бешенства.

– Ладно, поверим тебе на слово, – шутливо погрозила пальчиком Эмилия, возвращаясь на канапе. – Но не больше одного фужера!

За годы супружества она хорошо изучила характер мужа и знала, за какую веревку дергать, направляя норовистого скакуна в нужном направлении.

– Убирайся, – бросил Моравский лакею, и тот немедленно вышел, тихонько притворив за собой дверь. Пан выпил еще фужер, пригладил указательным пальцем усы и осторожно опустился на канапе рядом с женой. Эмилия умела и любила говорить, а пану нравилось слушать ее рассказы, немало украшавшие их скучную деревенскую жизнь.

– В деревне, где я выросла, – начала пани Эмилия, – жил колдун по имени Марек. Да-да, самый настоящий, и все жители его боялись.

Моравский иронически хмыкнул и снова пригладил усы.

– Если ты будешь надо мной смеяться, я не стану рассказывать.

– Не обижайся на своего старого мужа, моя дорогая, ты ведь знаешь, как я тебя люблю!

Он нежно взял жену за руку и поднес к губам. Водка начала свое магическое воздействие, и сварливый, вздорный пан с тяжелым характером менялся прямо на глазах.

– Знаю, знаю. Только ты вовсе не старый, – возразила Эмилия, – а солидный и мудрый!

Она нежно провела пальчиками по щеке мужа и продолжила:

– Как и все колдуны, Марек ссужал деньги в рост, и половина деревни была у него в должниках. Он и в молодости слыл недобрым человеком, ведь хорошие люди не станут заниматься богопротивными делами, а к старости его характер совсем испортился. И задумал Марек извести род людской и начать прямо с деревни, в которой прожил всю жизнь.

Один крестьянин задолжал ему большую сумму. Колдун специально обращался с ним ласково, предлагал хорошие условия и ссужал еще и еще, пока долг не вырос до небес. Отдавать бедолаге было не с чего, и тогда Марек пригласил его к себе, напоил водкой и предложил сделку:

– Ты приносишь мне святую гостию из костела и сердце своего трехлетнего сына, а я списываю долг и дарю тебе сто золотых. Да-да, не смотри на меня так. Если ты не вернешь деньги, я заберу твою хибару и все хозяйство, а тебя вместе с семьей выброшу на улицу. Твои взрослые дочери, чтоб не умереть с голоду, пойдут на панель, а трехлетний ребенок все равно умрет, не выдержав голода и скитаний. На сто золотых ты устроишься, начнешь новую жизнь и родишь себе еще сына, а то и двоих. Дурная работа нехитрая, а жена твоя еще в соку.

Крестьянин принялся умолять колдуна, в ногах валялся, слезы горькие лил, только тот ни в какую. Или гостию и сердце – или немедленно весь долг до гроша. Понял бедолага, что деваться некуда, и согласился.

– Ух ты! – воскликнул Моравский. – Неужели сына родного загубил?

– Гостию из костела украсть было несложно, – отозвалась пани Эмилия. – А вместо сына он зарезал поросенка и принес Мареку его сердце. У нас в деревне говорили, будто внутренности свиньи и человека похожи. Я сама никогда не видела ни тех ни других, но так рассказывали.

Из сердца и святой гостии колдун изготовил снадобье и насыпал во все колодцы деревни. Он думал, что начнется эпидемия, мор, но вышло по-другому. Свиньи, приходящие на водопой, начали дохнуть. Крестьяне быстро сообразили, что дело нечисто, перестали поить животных из колодцев, и падеж прекратился.

– Славная байка, – расхохотался пан Анджей. – За хороший конец можно и выпить!

Он встал, подошел к столику, на котором лакей оставил графинчик с водкой, и осушил еще один фужер.

– Извини, дорогая, но эту историю я уже слышал. Правда, немного в другом виде. Жид-колдун захотел отравить поляков Познани. Но не обычным ядом, дело бы скоро раскрыли, а так, чтобы никто не догадался. Разумеется, на жизнь колдун зарабатывал ростовщичеством, как и многие из его племени.

И был у жида должник, тоже увязший по уши, а у того – грудной младенец. Только не сердце ребенка колдун потребовал, а стакан грудного молока, которым жена католика младенца выкармливала. Получив молоко, колдун пробрался в полночь на центральную площадь Познани, где на виселице болтался казненный днем вор. Снял повешенного, расколол ему череп и залил молоко. Прислушался, а оттуда донеслось свиное хрюканье.

– Ох, меня обманули, – застонал жид, – меня обманули!

Но делать уже нечего, пришлось убраться восвояси. А следующим утром все свиньи Познани сбежались под виселицу и стали рвать друг друга на части. Представь себе, что вместо свиней на площадь прибежали бы честные католики… Да они бы поубивали друг друга!

Эмилия улыбнулась:

– Анджей, неужели ты веришь в эти сказки?

– Но ты же веришь в свои!

– Ты просто не дослушал меня до конца. Этот колдун потом сделал, уж не знаю из чего, другое снадобье – и началась страшная эпидемия. Все умирали: и поляки, и русины, и евреи. Кроме одной семьи.

Много лет назад через нашу деревню проезжал цадик из Лежайска. Из его коляски выпала какая-то книга, но никто не заметил пропажи. Книгу подобрал игравший на улице еврейский мальчик, по имени Пинхус. Он не подозревал, что ее потерял цадик, но бежал почти час за коляской, пытаясь вернуть пропажу. Кони шли резво, и Пинхус никак не мог догнать путников, пока те не остановились у речки. Цадик взял книгу и спросил мальчика, где он ее нашел. Тот ответил. Цадик погладил Пинхуса по голове и благословил, чтобы его дети никогда не болели.

Мальчику тогда это показалось странным, он сам еще был ребенком, но про благословение цадика никогда не забывал. Прошли годы, Пинхус вырос, женился, завел семью. И тогда все увидели, что слова праведника сбылись. Ни один ребенок в семье Пинхуса ни разу не заболел. Ничем, даже насморком.

Когда началась эпидемия, родители одного из заболевших детей сообразили отнести его Пинхусу и попросили усыновить. И что ты думаешь, на второй день ребенок выздоровел. Слух об этом мгновенно разнесся по деревне, и родители всех заболевших детей принесли их в ту семью. Во дворе немедленно возвели шалаш, как продолжение дома, и в него уложили заболевших. Пинхус с женой ухаживали за ними, точно за своими собственными детьми, и те стали поправляться один за другим.

И тут заболела я. Моя мать, недолго думая, положила меня на коляску, отвезла к Пинхусу и попросила удочерить, как остальных заболевших. Но тот отказался, ведь я была католичкой, из старинного шляхетского рода, а вовсе не еврейкой. Мама стала его умолять, просить о спасении, а он ни в какую: не можем удочерить, она не еврейка. Так сделайте ее еврейкой, сказала мама. Не знаю как, не знаю что, но они провели какую-то процедуру. Я ничего не помню, маленькой была, да и в жару, но мама рассказывала. В общем, Анджей, положили меня в шалаш к другим детям, моим названым братьям и сестрам, и через день я выздоровела.

Мама, конечно, сразу забрала меня в поместье, и больше я никогда не видела ни Пинхуса, ни его семьи. Знаю только, что много-много лет подряд отец каждую осень, перед началом еврейских праздников, отправлял Пинхусу полную телегу всяких подарков.

Моравский несколько минут молчал, поглаживая усы, потом воскликнул:

– Так что, из-за этой истории я должен мириться с воровством?

– Не мирись, – мягко ответила пани Эмилия, – но и не свирепствуй. Предупреди виновных: что было, то было, но больше такого не должно происходить.

* * *

На следующий день после семейной беседы супругов Моравских Залман был доставлен к пану Анджею. Два гайдука вломились утром в его дом и велели немедленно собираться. Залман сидел за столом, завтракая после молитвы.

– А для чего пан Моравский хочет меня видеть? – спросил он спокойным голосом человека, не чувствующего за собой ни малейшей вины.

– Цыц! – рявкнул один из гайдуков. – Язык не распускай. Велено явиться. Встал и пошел! Ну?

В качестве подкрепления своего довода он поднял нагайку и со свистом ударил по столу. Тарелка разлетелась вдребезги, и кусочки каши перепачкали одежду Залмана. Броха стояла белее стены. Она сразу поняла, в чем дело, и надеялась лишь на то, что открытость и прямота ничего не знающего мужа может их спасти.

Несмотря на обещание не свирепствовать, пан навалился на Залмана, как медведь на улей с медом. Однако, несмотря на угрозы, проклятия и зловещие обещания, жидок вел себя уверенно, как ни о чем не подозревающий человек. Все обвинения он полностью отметал, ссылаясь на подробные записи в конторской книге.

– Посмотрите на мой образ жизни, – спокойно повторял Залман. – На что, по-вашему, я трачу такую кучу уворованных денег?

– Стану я рыскать по твоей хибаре в поисках кубышек? – усмехался пан. – Спущу с тебя шкуру живьем, а кубышки твоя баба сама выкопает и принесет.

– Нет у нас никаких кубышек, – пожимал плечами Залман. – Еле-еле концы с концами сводим. Не верите – выясните у шинкарей, которым я водку продаю. Спросите, сколько они платят, сравните с тем, почем мне отпускают товар на винокурне, и все станет на место.

Пан считал себя опытным человеком, хорошо разбирающимся в людях. Уверенность и спокойствие Залмана произвели на него благоприятное впечатление. В общем-то, кроме доноса Гецла, у Моравского не было никаких доказательств. Да и сам донос, подслушанный разговор в шинке, мог оказаться пьяной похвальбой или откровенным враньем. И пан Анджей решил послушаться жену – спустить дело на тормозах.

Он, разумеется, еще долго орал на Залмана, угрожая и требуя, но, видя его неприступность, в конце концов отпустил, взяв с него слово даже не думать ни о чем подобном. Слово Зяма дал с легкостью, ему и в голову не могло прийти, что творили за его спиной любимая жена и верный помощник.

Казалось, гроза прошла, и вновь потянулись дни, наполненные медовым шелковым покоем и привычными заботами. Разумеется, отношения со Станиславом Мендель немедленно прекратил. От таких болтунов нужно держаться подальше, а не пускаться вместе с ними в щекотливые и опасные затеи. Но на всемирной фабрике душ делу готовился новый поворот.

Непонятно каким образом, но о незаконной продаже водки стало известно воеводе, и тот немедленно спустил с поводка полицию. Первым взяли Стаса. После двух часов основательного допроса тот рассказал о трех десятках шинкарей, которым через Зяму сбывали незаконную водку. Речь шла не про одну бочку в месяц, а о многих и многих бочонках, которые Мендель забирал в условленном месте, а Залман после продажи привозил деньги. Ущерб казне оценивался в тысячах золотых.

– Это евреи нас подбили, – кривя рот, чтобы не заплакать, каялся Станислав. – Залман все придумал, Залман нас научил, Залман нам крошки бросал, а жирный кусок тащил себе. Он всех нас обманывал, врал на каждом шагу. Я давно хотел прийти и сознаться, но боялся его мести. Он жестокий, безжалостный злодей, если узнает, что я его выдал, сведет со мной счеты!

Следователь не поверил, признание Станислава выглядело оговором. Залман родился и вырос в Куруве, его хорошо знали не только евреи. Портрет, нарисованный свидетелем, мало походил на реального человека.

Кроме того, концы слишком легко и просто сходились в одной точке. Но все-таки следствию решили дать ход. Вызвали трех шинкарей, названных Станиславом, и трое из них подтвердили, что покупали у Залмана недорогую водку. Их показания совпадали с тем, что рассказал Залман, и следователь почти решил закрыть дело, но на всякий случай вызвал еще двоих шинкарей. И вот тут его ждал сюрприз: шинкари полностью повторили слова главного свидетеля о десятках бочонков, еврейской хитрости и обмане.

Тогда на допросы потащили Залмана. Тот повторял, что ничего не знает, не видел и не слышал и понятия не имеет ни о чем, повторяя те же соображения, которые приводил Моравскому. Броха не посвятила его в свои махинации даже намеком, чтобы его показания оставались искренними. Но, в отличие от пана Анджея, полицейских правдивость показаний Залмана не впечатлила.

Допросили Менделя, но балагула молчал как рыба. Не видел, не слышал, не знаю. На том первый круг дознания и закончился.

Показания были запротоколированы и отправлены в Варшаву, поскольку крупными делами занимались следователи рангом повыше, чем мелкий полицейский чин захолустного городка. Зяму и Менделя хотели посадить, но реб Гейче подмазал кого надо, и меру пресечения заменили на домашний арест.

Залман пребывал в полном недоумении. История выглядела более чем странной. Он ничего не слышал ни о подпольной водке, ни о десятках бочек. Если даже нечто подобное существовало, прямой участник столь опасного предприятия не мог проговориться, да еще в присутствии Гецла. О жизни и смерти не болтают в шинке, о таких вещах держат язык далеко за зубами. И откуда взялись шинкари, давшие письменные показания? Залман знал хозяев всех питейных заведений на многие версты вокруг Курува, но об этих слышал впервые. Почему это вызвало недоумение только у него, а полицейские словно не заметили?

Вскоре до Курува докатились слухи об особом следователе из Варшавы. Беспощадный и неподкупный, он не давал никому спуску, а следствие гнал, точно охотничья собака зайца. Для него не существовало авторитетов, все, кроме работы, было ему безразлично. Даже имя его, Славомир (Славек) Дембовский, судебные чиновники Курува произносили осторожно, словно боясь потревожить спящее лихо.

Зяма выслушивал эти слухи с замиранием сердца. И хоть он был полностью уверен в своей невинности, но мало ли ложных дел было состряпано в Польше? Скольких безвинных евреев казнили по фальшивым обвинениям, скольких заморили холодом и голодом в тюремных казематах, скольких забили до смерти во время следствия? Помочь ему в его деле никто не мог, оставалось надеяться только на Всевышнего.

Из дому Зяме разрешалось выходить лишь в синагогу. Путь в нее пролегал мимо полицейского участка, и, по вполне понятной причине, он старался преодолеть этот отрезок пути как можно быстрее. Спустя неделю после допроса, поспешая на послеполуденную молитву, Зяма увидел перед участком забрызганную дорожной грязью черную карету. Таких в Куруве не водилось, и он сразу понял: приехал следователь.

Кучер, соскочив с облучка, почтительно распахнул дверцу. Из темного нутра легко выпрыгнул приземистый господин, одетый строго, но очень, очень дорого. Мундир из темно-синего сукна, с розовым стоячим воротником, но без знаков отличия, сидел как влитой. Господин окинул взглядом улицу и решительно направился ко входу в участок. Дверь хлопнула, поглотив следователя, кучер взобрался на облучок, крикнул лошадям и укатил.

Зяма стоял, словно ударенный громом. Он сразу узнал следователя. И хоть тот был в польской одежде и постригся на польский лад, превратив кудлатую рыжую бороду в короткую бородку, обознаться было невозможно. Бес Самуил-Самаэль собственной персоной приехал из Варшавы вести дело Залмана.

Молился Зяма плохо, посторонние мысли не давали сосредоточиться. На ум лезли слова ребе Михла, сказанные много лет назад, перед его свадьбой с Брохой.

– Будем надеяться, что это поможет, – вздохнул ребе, объяснив Залману, как бороться с бесом Самаэлем и демоницей Махлат.

– Неужели свадьба может не подействовать? – с ужасом спросил тогда Зяма.

– В духовном мире нет абсолютно точных правил и всегда повторяющихся зависимостей. Мы движемся в нем на ощупь. Надеемся, что если раньше что-то сработало, то должно помочь и в следующий раз. Станем уповать на лучшее, и Всевышний воплотит наши упования.

И вот Самаэль вернулся. Вернулся после стольких лет. И как теперь быть, что делать?

Броха, выслушав рассказ мужа, охнула и, словно в изнеможении, опустилась на скамью. От новости у нее подкосились ноги.

– Теперь понятно, – еле выговорила она, – и почему Стас якобы проговорился, и кто такие новоявленные шинкари. Это все козни демонов, Зяма, они выстроили ловушку, а мы в нее угодили.

– Побегу к ребе Михлу! – вскричал Зяма. – Он спас меня в тот раз, спасет и на этот!

– Но ты же под арестом, тебе нельзя выходить на улицу!

– Плевать! – отрезал Зяма. – Я у демонов в кармане, а это хуже, чем арест.

Дверь открыла ребецн Сора-Броха.

– Раввин обедает, – неприветливо сказала она. – А потом будет отдыхать.

– Мне нужно немедленно увидеть ребе! – вскричал Зяма.

– После сна у раввина урок, потом вечерняя молитва, потом еще один урок. Попробуй поймать его завтра утром в синагоге.

Ребецн вдруг осеклась и смерила Залмана удивленным взглядом.

– А что ты тут делаешь, Зяма? Ты же под домашним арестом!

– Пожалуйста, – умоляюще произнес Залман, – немедленно, умоляю!

Дверь скрипнула, пропуская его вовнутрь. В доме ребе Михла было пасмурно, сквозь щель между задернутыми занавесками с трудом проглядывала полоска серого неба и черный скат крыши соседнего дома. Жизнь раввина протекала в стороне от любопытных глаз, ребецн живой плотиной отгораживала мужа от бурных потоков страстей и бед человеческих.

Ребе Михл обедал. На большом коричневом столе дымилась тарелка борща, а на подносе лежали ломтики аккуратно нарезанного черного хлеба. Раввин оловянной ложкой, зажатой в правой руке, зачерпывал чуть-чуть красной жидкости, медленно, будто раздумывая, стоит ли, подносил ко рту. После каждой ложки он откусывал крошечный кусочек от горбушки, зажатой в левой.

– Еда – это очень важная часть жизни, – часто повторял он, – и относиться к ней следует осторожно и внимательно.

Слова ребе Михла настолько стали частью мировоззрения Зямы, что он давно перестал воспринимать их как чужое и выученное. Это был уже его, Зямы, образ мыслей и стиль поведения. Поэтому, оказавшись перед обедающим раввином, он смущенно остановился у порога, переминаясь с ноги на ногу. Ребе Михл положил ложку и перевел взгляд на гостя.

– Что стряслось, Залман, на тебе лица нет?

– Он вернулся, ребе Михл!

– Кто?

– Демон Самаэль! Приехал под видом следователя из Варшавы. Это он, он заварил эту кашу с незаконной водкой. Пожалуйста, сделайте что-нибудь! Напишите мне камею, дайте лахаш-заклинание – что-нибудь, умоляю, что-нибудь!

Ребе Михл с минуту просидел в полном молчании, словно прислушиваясь к далекому, едва уловимому звуку. Зяма терпеливо ждал.

– Нет, – наконец произнес раввин, – этим уже не помочь, они хорошо подготовились. Обращаться к каббалистическим способам нет смысла, тут демоны сильнее. Нужна простая открытая вера.

– Что вы имеете в виду? – пересохшими от волнения губами едва вымолвил Залман.

– Верить полной верой, что Всевышний добр и всегда помогает своему народу. Верить, что с Небес спускается только хорошее и во всем есть польза. Во всем, даже в мышах под полом.

– И в демонах, ребе?

– Разумеется, и в демонах. Хотя они тебя хорошенько испугали, но повторяю: верь, с Небес спускается только хорошее.

– С Небес, ребе Михл? Не из-под земли?

– Залман, ты меня пугаешь! После стольких лет учения тебе не известно, что демоны тоже слуги Всевышнего?

– Известно-то известно, – с тяжелым вздохом ответил Залман, – читал я об этом. Только в книгах это выглядит совсем иначе, чем в жизни. Объясните, ребе Михл, какая польза от Самаэля? Мне от него лишь беды и нервотрепка!

– Залман, а разве своим семейным счастьем ты не обязан именно ему?

Зяма вздрогнул. Эта мысль до сих пор не приходила ему в голову.

– Какая именно польза, – продолжил раввин, – полностью выясняется лишь после завершения истории. Выстоял человек в испытании – ему открывается правда. А не выстоял – эх…

– Тогда благословите меня, ребе! Чтобы хватило сил выстоять! Честно признаюсь, когда я снова увидел эту рыжую рожу, у меня коленки затряслись.

– Благословение тут не подходит. Нужна молитва.

– А в чем разница?

– Благословение высвобождает уготованное тебе добро, которое из-за каких-то твоих прегрешений не могло спуститься с Небес. А молитва меняет мир. Она может принести совершенно новое, чего не было в небесных планах. А ты выпросил, вымолил, и оно случилось. Молись, Зяма, уповай на милость Небес и молись.

Зяма вышел от ребе Михла обескураженным. Он ожидал действенной помощи, чего-то более вещественного, чем слов о доброте Небес и милости Всевышнего. Стоял слякотный осенний день, темнело быстро, подступало время вечерней молитвы, и Залман потащился в синагогу. Если его поймает полиция, будет чем объяснить нарушение правил ареста.

В синагоге он сел у окна и стал смотреть, как капли дождя ползут по стеклу. Он давно привык к простому уюту молитвенного зала, увесистой глыбе резного шкафа из мореного дуба для хранения свитков Торы, потертым спинкам скамеек. Запах старых книг и свечного воска говорил о длинной спокойной жизни, наполненной до краев упованием на милость Творца и справедливость Его деяний.

Начало темнеть, пришел габай Хаим, зажег свечи, сел на скамью у восточной стены и уткнулся в книгу. Чувство уюта стало почти осязаемым, словно подкладка старого плаща, мягко обнимающего плечи и спину. Желтые дрожащие огоньки свечей и тепло, разливающееся от протопленной печки, углом противостояли сгущавшемуся снаружи сумраку, в котором воображение Зямы чертило образы демона и демоницы, устроивших на него охоту.

Потихоньку стали собираться прихожане. Зяма увидел приказчика Гирша, обрадовался и жестом пригласил сесть рядом. Гирш грузно опустился на скамью, и та жалобно заскрипела. В смоляных завитках его бороды блестели дождевые капли. До начала молитвы оставалось несколько минут, и Зяма быстрым шепотом успел поведать Гиршу о своей беде.

– Я думал, ребе Михл придет мне на помощь, – пожаловался он. – А он лишь проповедь произнес. Мол, нужно искренне верить в доброту Небес и больше молиться. Будто я и без него этого не знаю! Демонов одной молитвой не одолеешь, действия нужны!

Зяма надеялся, что каббалист Гирш вступится за него, как вступился за Шимку, сына шинкаря Пинхаса с пулавской дороги. Но тот лишь недоуменно хмыкнул.

– Даже не знаю, чем тебе помочь, Зяма. Если ребе Михл велел молиться – значит, это единственное, что можно поделать в твоем положении.

Габай поднялся со скамейки и начал громогласно произносить кадиш, возвещающий о начале молитвы. Гирш, словно обрадовавшись завершению разговора, распахнул молитвенник и перестал замечать все вокруг себя, включая, разумеется, и Залмана.

На слушание дела его пригласили через три дня. Желтое здание суда со стрельчатыми окнами и роскошной аркой парадного входа располагалось на центральной площади Курува. Широкая мраморная лестница, покрытая ковровой дорожкой, стертой почти до подкладки каблуками посетителей и чиновников, вела на второй этаж. Он был полностью отведен под беломраморный зал в три света, в котором было зябко даже летом, а зимой пальцы сводило от сырого холода.

Стены зала были обшиты темными дубовыми панелями, стряпчие сурово взирали из-за тяжелых дубовых столов на подследственных и свидетелей. Их серьезные лица выражали неподкупность и строгую приверженность закону. А судья, восседавший на возвышении, казалось, олицетворял собой саму справедливость в ее земном воплощении.

– Если бы не этот поц из Варшавы, – прошептал Мендель сидевшему рядом с ним на скамье подсудимых Залману, – мы бы купили их всех скопом, по дешевке. Но они боятся Славека Дембовского больше, чем бешеная собака боится воды.

«Я тоже его боюсь, – подумал Залман. – Только совсем по другой причине».

Славомир расположился за отдельным столом и сосредоточенно перебирал лежащие перед ним бумаги, словно не замечая сидящих напротив Менделя и Зямы.

– Приступаем к слушанию дела, – объявил судья. – Начнем с опроса свидетелей обвинения. Прошу вас, пан Дембовский.

Славомир встал, одернул мундир, чуть поклонился судье и начал:

– Ваша честь! Ввиду непредвиденных обстоятельств два свидетеля не сумели явиться на заседание. Поэтому сегодня мы можем заслушать показания лишь одного, но зато главного свидетеля, Станислава Ольшевского.

– Потрудитесь объяснить, что произошло с остальными, – ответил судья.

– По дороге на суд зашли в шинок, поссорились, подрались, покалечили друг друга.

– Одного свидетеля, даже главного, недостаточно для рассмотрения вопроса и вынесения приговора.

Вид у судьи был недовольный, ему явно хотелось все закончить за одно слушание.

– Ваша честь, – произнес Славомир. – В деле присутствуют письменные показания свидетелей, зафиксированные следователем. Прикажите доставить из моего кабинета папку, и тогда мы можем обойтись без самих свидетелей.

– Хорошо, – ответил судья. – Объявляю перерыв.

Дождь перестал, но водяная пыль все еще плавала за высокими стрельчатыми окнами. Лучи солнца, выглянувшего из-за туч, раскрасили эту пыль во все цвета радуги.

– Стройте замыслы, но они рухнут, – пробурчал Мендель. – Говорите слова, но они не сбудутся. Потому что с нами Бог.

– А они считают, будто с ними, – ответил Зяма.

– Демоны с ними, а не Бог! А с нами все будет хорошо.

– С чего ты так решил, Мендель? Откуда у тебя такая уверенность в благополучном исходе?

– Я не Мендель, я Мендель-Зисл. А уверенность от ребе Михла.

– Ты изменил имя?

– Да. Как вся эта каша начала вариться, я сразу побежал к ребе. А он говорит: меняй имя. А я ему говорю: меня в честь прадеда назвали, не могу менять. А он: мой совет такой, а дальше решай сам. А я ему: дед перед смертью попросил моего отца назвать первенца в честь прадеда. Так и сделали. Разве можно теперь менять? А ребе говорит – можно. А я спрашиваю: почему Зисл? Во время опасности дают еврею второе имя Хаим или Рефоэль. А ребе отвечает: так надо. Ну, я пошел в субботу в синагогу и у Торы взял второе имя. Теперь я Мендель-Зисл.

– Это хорошо, – согласился Зяма. – Это помогает. Но для полной уверенности в благополучном исходе недостаточно.

– Еще как достаточно! Вчера я был на кладбище. Неловко все-таки, решил прощения у прадеда попросить. Насилу отыскал могилу. Памятник мхом зарос, накренился. Счистил я мох и прочитал: тут погребен Мендель-Зисл сын Арона-Лейба. Ребе пророчески увидел, что мое имя неполное, то ли по ошибке, то ли не знаю почему. А спросить некого, родители умерли. Имя – это ведь судьба. Если оно неправильное, от него все беды.

– А может, ребе Михл просто был знаком с твоим прадедом? – хмыкнул Зяма.

– Не-е-ет. Тот умер задолго до того, как ребе Михл приехал в Курув.

– Ну, так может, ему о нем рассказывали.

– Да что о нем рассказывать? Самый обыкновенный был человек. Простой портняжка. Это святое наитие подсказало ребе Михлу ошибку.

– Может быть, может быть, – задумчиво произнес Зяма. Его мысли моментально скакнули от Менделя на него самого. Ведь он тоже приходил к ребе за помощью, и тот посоветовал ему уповать на Небеса. А вот Менделю дал более действенный совет, и, возможно, поэтому его упование сегодня куда сильнее Зяминого.

– Уверен, мне бояться нечего, – продолжил балагула. – А уж если мне бояться нечего, то тебе-то… – Мендель-Зисл осекся. Он едва не сболтнул лишнего, ведь Залман по-прежнему ничего не знал о его и Брохи махинациях с водкой.

– Что ты сказал? – переспросил Зяма, по-прежнему занятый своими мыслями.

– Ничего, ничего, так – зацепился за слово.

– А-а-а, бывает, – вздохнул Зяма. – Ладно, будем надеяться, что ты прав, уповать на Всевышнего и верить в благополучное завершение всей этой сумасшедшей истории.

Один из стряпчих объявил о завершении перерыва. Судья вновь поднялся на возвышение и уселся в кресле.

– Прошу вас, пан Дембовский, огласите показания свидетелей.

Славомир встал, одернул мундир и громко произнес:

– Ваша честь, произошло досадное недоразумение. Мыши, – тут он поднял со стола папку в сафьяновом переплете и показал начисто отгрызенный угол. – Этой ночью мыши уничтожили все документы.

– Я в первый раз слышу, чтобы в здании суда мыши сгрызали показания свидетелей, – нахмурился судья. – Вам не кажется, что в этом деле слишком много досадных недоразумений?

– Вы совершенно правы, ваша честь, – нимало не смущаясь, ответил Дембовский, – но я лично еще вчера читал эти показания и могу повторить их слово в слово. Однако я все же предлагаю выслушать главного свидетеля, пана Станислава Ольшевского. Уверен, что вашей чести не понадобятся дополнительные материалы.

– Хорошо, – согласился судья, – приступайте.

Станислав встал, повинуясь знаку, поданному Славомиром, и уже собрался было начать, как вдруг дверь распахнулась, и в зал, звеня шпорами, ввалился шляхтич. Был он в расшитой золотом малиновой венгерке, залихватски заломленной меховой шапке и в гусарских рейтузах, заправленных в начищенные хромовые сапоги.

– Ваша честь! – командирским голосом рявкнул шляхтич. – Прошу слова.

– Вы находитесь в присутственном месте, – холодно произнес судья, – прошу вас прежде всего снять головной убор и представиться.

– Виноват, ваша честь, – рявкнул шляхтич, срывая с головы шапку. – Помещик Пулавского повята, поручик в отставке Болеслав Понятовский.

Шляхтич щелкнул каблуками и чуть склонил голову, выражая почтение суду.

– Итак, – более мягким тоном произнес судья, – что вы хотите сообщить суду?

– Я бы хотел сообщить суду, – с напором заговорил Понятовский, – что вот этот пся крев, – он поднял руку и указал дрожащим от возмущения указательным пальцем прямо на Станислава, – наглый враль и подлый обманщик. Три года назад я взял его арендатором в свой маеток, он за несколько месяцев ухитрился развалить все хозяйство, продать урожай и сбежать с деньгами к чертовой матери.

– Прошу держать себя в рамках приличий, пан Понятовский, – оборвал его судья.

– Еще раз прошу прощения, ваша честь. Но поймите и меня, два года я ищу этого сукиного сына по всей Польше и сегодня утром случайно узнаю, что он дает показания в Курувском суде. Какие еще показания, – загремел Понятовский, – в яму его, в яму ворюгу и подлеца!

– Это правда? – грозным тоном спросил судья, уставившись на Станислава. Тот не ответил, но отвел глаза в сторону.

– Поскольку при рассмотрении дела обнаружились явные нарушения процессуальности, – начал судья, – связанные с отсутствием должным образом оформленных показаний свидетелей, я возвращаю его следствию для дознания. Вы же, пан Понятовский, можете подать жалобу на Станислава Ольшевского в установленном законом порядке.

– Сейчас я подам жалобу, – вращая глазами, заявил Понятовский. – Пусть он только выйдет из здания суда на улицу, тут же и подам. Очень увесистую, основательную жалобу. И не одну!

– Слушание дела закончено, – возвестил судья, поднимаясь из своего кресла. – Объявляю заседание закрытым.

Станислав Ольшевский исчез в тот же день. Никто не видел, как он выходил из здания суда. Вероятно, опасаясь мести Понятовского, Станислав бежал через черный ход и скрылся. Шинкари, покалечившие друг друга, пропали бесследно, скорее всего, разъехались по домам залечивать раны. Грозный Славек Дембовский отбыл из Курува на следующий день, продолжать дознание без свидетелей было невозможно. А спустя месяц Залман получил официальное уведомление о закрытии дела по причине отсутствия доказательств состава преступления.

– Разбежались демоны! – радостно воскликнула Броха. – Спасибо ребе Михлу, не сомневаюсь, это он их отогнал.

Залман не ответил. Молча натянул полушубок, нахлобучил шапку и отправился к раввину.

С утра пошел снег. Он косо летел с низкого сизого неба и жалобно поскрипывал под подошвами Зяминых сапог. В домах топили печи, и дымок, настоянный на запахе сгоревшей сосновой смолы, витал над Курувом. Дышалось легко и свободно, жизнь, счастливая, длинная жизнь, до краев наполненная то радостными, то грустными событиями, стояла перед Зямой аркой из черных веток тополей, осиянных холодным белым снегом.

– Вот какое странное дело, – сказал Залман, усевшись на табуретку перед креслом ребе Михла. – Я хотел поблагодарить пана Понятовского. Не деньгами, разумеется, – передать несколько добрых слов и бочоночек хорошей водки. Отправил человека в Пулав найти поместье отставного поручика. Мой человек искал его два дня, у кого только ни спрашивал, к кому ни обращался. Нет такого помещика в Пулавском повяте, ребе Михл, и никогда не было. Откуда он взялся?

Раввин долго смотрел на Зяму, словно увидев его впервые, поводил седыми бровями, морщил лоб, покусывал губы, что-то соображая, а потом сказал:

– Я здесь ни при чем, Залман. Твоя искренняя, чистосердечная молитва послала мышей в здание суда. А кто отправил на заседание пана Понятовского, понятия не имею. Знаю, ты подозреваешь меня, Залман, но это не я.

От раввина Залман побежал к Гиршу. Больше некому было выудить из потаенных закромов мира ангела в виде несуществующего шляхтича, одеть его в панскую одежду и привести на суд разрушить козни бесов.

Гирш сидел в конторе винокурни, склонившись над огромной книгой приходов и расходов. Он держал в руках линейку и остро заточенным карандашом, по-детски чуть высунув язык, аккуратно разлиновывал чистую страницу.

– Понятовский? Шляхтич в малиновой венгерке и гусарских рейтузах? – уточнил он, выслушав сбивчивый рассказ Зямы.

– Да-да, именно он. Это ты его послал?

– Я? – Гирш сморщился, словно раскусив неспелый крыжовник. – Разве может приказчик винокурни посылать ангелов? Я просто хорошо молился, Зяма. Так же, как и ты.

Больше Залману не удалось выжать из Гирша ни одного слова. Он вернулся домой и по дороге встретил свадьбу. По заведенному у них с Брахой обычаю, они вышли на крыльцо благословить жениха и невесту.

Распогодилось, тучи разошлись, и купол вечереющего лилового неба стоял над Курувом, словно гигантский свадебный балдахин. Трепещущие огоньки свечей в руках женщин, обводящих невесту семь раз вокруг жениха, пляшущее пламя толстых плетеных свечей для авдалы в руках Зямы и Брохи – тихое, спокойное счастье!

И тут, только вот тут, спустя годы после собственной свадьбы, Залман понял, что любит жену.

– Ты моя жизнь, – негромко произнес он, приблизив губы к ее нежному ушку. – Ты мое спасение, моя главная удача в жизни, мой выигрышный лотерейный билетик.

– А ты мой, – ответила Броха, кладя голову на плечо Зямы.

История о незаконной водке так и не была рассказана, навсегда оставшись секретом Брохи и Менделя. Неразглашаемой и закрытой от чужих глаз тайной, известной лишь двум людям на свете, подобно тайнам супружеской жизни.

Глава шестая

По направлению взгляда

Кто подобен тебе, еврейский народ?! Святость скрывается в сердце каждого, подобно тому, как пунцовые зернышки граната прячутся за темной кожурой.

Вот, казалось бы, самый пропащий человек, дамский цирюльник из Варшавы, пропахший до нутра духами похотливых аристократок. Ну на что, спрашивается, на что дался богатым паненкам уже немолодой мужчина с брюшком, к тому же еврей? Но такова природа похоти: сначала она выбирает самую далекую, манящую цель, а затем, коль скоро вывела жертву в путь, не брезгует любым, кто под руку попадется.

За двадцать лет обихаживания помпадуров, фонтанжей и других чудес куафюра Довале побывал во многих переделках и вышел из них с изрядным запасом воспоминаний и горечью в сердце. На одном из поворотов с шуршанием сминаемых атласных юбок и пряным ароматом духов, перемешанным с острым запахом потного женского тела, раскаяние навалилось на него, как медведь на добычу. Ни вздохнуть, ни распрямиться.

Впрочем, не все так просто. Простые ходы бывают лишь в назидательных книжках, где устройство мира выставлено на всеобщее обозрение, понятное, точно карточный домик.

В юности Довале отличался румяными щеками, мягкими шелковистыми усиками, стройным станом и веселым блеском черных глаз. Года два просидел он в курувской ешиве, но учеба не пошла, ему было скучно разбирать проблемы бодливого быка и найденного талескотна. Довале влекла жизнь за черно-белыми стенами ешивы – жизнь, полная ярких красок, манящих ароматов и светлых перспектив. При первой же возможности он сбежал сначала из ешивы, а потом из Курува и покатил искать счастья в столице царства Польского.

Выглядел Довале как настоящий шейгец[3], если бы не характерный нос, его бы с легкостью могли принять за француза или испанца. Отращивать ветхозаветную еврейскую бороду он не пытался, даже будучи в ешиве, ведь она скрывала одно из его достоинств – румяные щеки. Ну, честно признаться, борода никогда особо и не росла, так – мелкая поросль, чахлые ростки, приличествующие разве что пятнадцатилетнему юнцу.

Оказавшись в Варшаве, Довале, по примеру дойчев, немецких евреев, принялся тщательно уничтожать на своем лице любую растительность. Так лучше выделялись черные усики, закрученные на манер польских кавалеристов. Не одна дама, проводившая часы в его кресле, попала в силки этих усиков и румянца во всю щеку.

Довале охотно шел навстречу жертвам, предлагая сочувствие, понимание и поддержку. К сожалению, дальше вздохов, укромного пожимания ручек и быстрых поцелуев дело не шло, но иногда случались настоящие прорывы.

Переломным в его судьбе стал роман с одной из постоянных клиенток, разумеется, замужней аристократкой. Ее сиятельный супруг, офицер, целыми днями не выходил из казарм, а вечера употреблял на карты и дружеские пирушки. В общем, вел жизнь, достойную своего шляхетского происхождения.

О законной супруге офицер думал мало, она должна была, как птичка на ветке, сидеть дома и по первому требованию удовлетворять позывы его животных инстинктов. Впрочем, назвать веткой огромный особняк, которому скорее пристало именоваться дворцом, было просто невозможно. Но Матильда, слоняясь без дела по роскошным апартаментам этого особняка, ощущала себя птичкой, запертой в золотую клетку. Вырваться на свободу она не могла, поэтому давала себе волю внутри.

Щеки Довале к тому времени давно утратили румянец, юношеские усики превратились в жесткую щетку мужских усов, а стройный стан, эх, стройный стан… в общем, говорить о стройности уже не приходилось. Правда, за годы куртуазной куафюрности он успел приобрести нечто более важное, чем утраченные достоинства молодости: ловко подвешенный язык. Как известно, бастионы женской неприступности могут устоять против красивой внешности и даже толстого кошелька, но падают, точно стены Иерихона, перед умело произнесенными словами.

Оказавшись в Варшаве, Довале решительно отбросил в сторону идиш и старательно принялся изъясняться на польском. Идиш был для него языком примитивных провинциалов, которые едят руками и разговаривают с набитым ртом. Путь в новый, сияющий мир лежал через правильное произношение и богатство лексикона. Не всякий солдат с таким ожесточением идет на приступ крепости, с каким Довале взялся штурмовать польский.

Результаты появились не скоро. Поначалу поляки давились от смеха, слыша, как жидок пытается говорить красиво, но прошел год, другой, третий – и все изменилось. Довале выдавил из себя еврейский акцент, неизмеримо расширил словарный запас и ловко использовал в обиходе словечки, услышанные от аристократов.

Речь человека – его лицо. Спустя пять лет проживания в Варшаве Довале изъяснялся на польском, как родовитый шляхтич. И хоть произносимые им фразы плохо вязались с его явно выраженной еврейской физиономией, они сразу настраивали собеседника на уважительный лад. Увы, стоило ему перейти на родной идиш, как лощеный мастер куафюра моментально превращался в неотесанного провинциала.

Матильду не остановило ни происхождение Довале, ни уже заметный двойной подбородок, ни сословная разница. Садясь в кресло и подставляя голову под его умелые руки, а уши – под еще более умелые слова, она испытывала доселе незнакомое наслаждение. Пальцы цирюльника ласкали ее волосы, нежно поглаживая их корни, и Матильда, не знавшая, что такое мужская ласка, таяла и плыла.

Бедная женщина! Офицерские манеры и шляхетский лоск ее мужа были направлены на других. С женой он обращался примитивно, брал, что хотел, будучи уверен, что сам дает то, чего от него ждут. Ни разу, да-да, ни разу за годы супружеской жизни Матильда не удостоилась ни ласкового жеста, ни нежного поцелуя, ни доброго взгляда. Как тут не пасть жертвой вкрадчивых слов?

«Если я так наслаждаюсь от прикосновений пальцев Довале, – подумала Матильда, – что же будет, когда он окажется в моей постели?»

Подумала и решила попробовать. Дождавшись, когда офицер уедет на три дня охотиться в дальних угодьях, она пригласила под вечер цирюльника – проверить и обновить прическу. Именно в такой последовательности: сначала тщательно проверить, а затем, не мешкая, как следует обновить.

И Довале не обманул ее ожиданий. Впервые после мужа и похожих на него любовников их круга Матильда вдруг поняла, для чего люди занимаются этой липкой пачкотней. Новый сияющий мир, наполненный страстью и радостью, распахнул перед ней свои двери.

А уж цирюльник после ночи, проведенной в постели под балдахином, чувствовал себя на седьмом небе. Ему казалось, будто он таким образом приобщился к блестящему обществу шляхетской знати, обществу, доселе видевшему в нем лишь презренного поставщика услуг, занимающего на лестнице рангов место рядом с истопником и дворником.

Роман Довале с Матильдой длился около года. Офицер два раза уезжал на охоту, один раз на маневры и еще один раз – по каким-то делам. Четыре ночи распахивала темнота свои объятья, четыре раза плакали звезды, роняя ледяные слезы на разгоряченные тела. Наслаждение было острым, близким и доступным, и казалось, так будет еще долго, может быть, даже вечно.

Ничто не закачивается так быстро и не болит так долго, как запрещенные интимные связи. Разумеется, ни Матильда, ни Довале словом не обмолвились о своем романе. Они прекрасно понимали, что ничего хорошего огласка им не принесет. Но лишь такая наивная дама, как Матильда, и полный профан в светской жизни, подобный Довале, могли предположить, будто их связь останется незамеченной.

В один холодный весенний день, прозрачный и ясный, как хорошо вымытое оконное стекло, в цирюльню пожаловал высокий гость. Довале сразу узнал офицера, слегка смутился, но тут же затараторил:

– Если вы стричься, могу предложить «крыло голубя», – самая модная прическа во всей Варшаве. Закручиваем два-три ряда локонов, укладываем их на висках а-ля Катогэн, остальные волосы подвиваем, зачесываем назад и завязываем на затылке черной лентой. Очень принята среди офицеров. Некоторые даже прячут хвостик в чехольчик из черного бархата. У меня, правда, при себе такого нет, но если вы соизволите…

– Я к тебе не за этим, – брезгливо произнес офицер, которому надоела болтовня парикмахера. – Хочу поговорить с глазу на глаз.

У Довале оборвалось сердце. Сомнений быть не могло: обманутый муж пришел мстить за свою поруганную честь.

– Пожалуйста, – просипел он предательски севшим голосом. – Пройдемте в заднюю комнату.

Задняя комната представляла собой подсобку, где хранились многочисленные причиндалы, необходимые для куафюрной деятельности. Почтительно распахнув дверь, Довале пропустил вперед офицера и вошел, плотно притворив за собой створку. Офицер, не снимая перчатки, больно ухватил его за ухо и, уставившись на цирюльника белыми от ненависти глазами, произнес:

– Мне с тобой драться ниже чести, посмешищем стать в глазах Варшавы. Даже просто руки о тебя марать недостойно имени, которое я ношу. Даю тебе двадцать четыре часа на сборы. Если завтра после полудня ты еще будешь здесь – во всех своих несчастьях сможешь винить только себя.

Выпустив ухо, он сдвинул набок парикмахерскую шапочку Довале, смачно харкнул ему в лицо и вышел. Довале утерся и пошел собирать вещи. За годы, проведенные в Варшаве, он успел хорошо изучить вздорный нрав родовитой шляхты. Поводом для бешеного, совершенно неразумного шага могла послужить любая мелочь, а тут речь шла о действительно серьезном проступке.

Сейчас Довале не интересовало, откуда офицер прознал об измене жены. Больше всего он опасался, что кровь ударит тому в голову, он вернется с саблей или пистолетом и, позабыв о чести и посмешище, рассчитается с обидчиком.

Но у офицера хватило ума не придавать дело огласке и не позорить себя на всю Польшу. Довале рано утром уехал в Курув, а Матильда еще несколько недель не появлялась на людях, ссылаясь на приступы мигрени. Добрые, всезнающие люди, многозначительно заламывая брови, поговаривали, будто она просто ждала, пока сойдут следы побоев. Видимо, бить жену не унижало чести офицера и не марало рук аристократа.

Разрыв с Варшавой оказался для Довале весьма болезненным. Но еще больше болела обида, ведь самоуважение существует не только у шляхтичей. Но что он мог сделать? Не драться же, в самом деле, с офицером? Да и чем, парикмахерскими ножницами или щипцами для укладки волос?

Всю долгую дорогу из Варшавы до Курува – а больше деваться ему было некуда – Довале вынашивал планы мести. Великие и ужасные планы, которые, разумеется, немедленно обращались в дым. Слишком велико было расстояние между блистательным польским аристократом и жидом-цирюльником. И все-таки он решил мстить шляхте. Мстить, чем Бог дал!

Весть о варшавском парикмахере прокатилась по Куруву и окрестным поместьям, что твой тайфун. И приглашения посыпались, как снег из грозовой тучи. Приглашали, разумеется, панны и паненки, желающие вкусить от радостей столичной куафюры.

Довале не заблуждался и не обольщался на свой счет. Паны не считали его ни человеком, ни даже мебелью. Он должен был приехать, обслужить их жен, получить деньги – и тут же очистить усадьбу. Болезненное положение для человека, которому собственное достоинство не пустой звук.

Однако у этого унизительного положения было одно, но весьма существенное преимущество. Мысль о том, что ясновельможные дамы могут пренебречь своей честью ради жалкого жида, даже не приходила панам в головы. Поэтому они не следили за тем, что происходит в будуарах жен, довольствуясь рассмотрением результата, представляемого спустя многих часов уединения с цирюльником. Дело свое Довале знал, поэтому впечатленные помещики лишь головами крутили при виде чудесной перемены, произошедшей с их супругами.

Скучающим в поместьях дамочкам разговоры с варшавским мастером были величайшим развлечением, а дальше похоть выпускала свои когти и делала некрасивого – красивым, толстого – стройным, а умного – глупым. Вот в этом-то и состояла месть Довале, страшная месть всему ясновельможному шляхетству.

Так он прожил лет десять, развлекая дам и развлекаясь сам, пока в одном из поместий прознавший о чем-то пан не спустил на Довале свору охотничьих собак.

Спасла парикмахера случайность: когда собаки повалили его на землю и начали рвать мясо с рук, прикрывавших горло, из-за деревьев выскочила лиса. Откуда она там взялась – совершенно непонятно, видимо, Всевышний услышал вопль «Шма, Исроэль», который сам собой вырвался из груди Довале, и решил спасти своего непутевого сына. Собаки бросили Довале и помчались за лисой, а цирюльник, оставляя кровавый след, бросился наутек.

Дураки не учатся даже на собственных ошибках, не говоря уже о чужих, а Довале дураком не был. Отлежавшись и залечив раны, он полностью переменил образ жизни. Собаки оторвали от него куски мяса, боль пробудила раскаяние, и вот оно-то и навалилось на цирюльника, как медведь на добычу.

«Все, – сказал себе Довале, – больше никаких дамочек. Буду мужским цирюльником».

Ну, пане-панове, сказать человек может что угодно, а вот поди выполни! Это паненки готовы были отваливать за прическу немалые деньги, а паны стриглись незамысловато и платили мало. Ножки можно было протянуть при таком доходе!

Но деньги зарабатывать надо, и выход, разумеется, нашелся. Бог не без милости, а еврей не без мозгов. Довале стал брать с собой во все поездки мальчика-помощника, Шайке[4], чтобы охочим до развлечений паненкам неповадно было. Разумеется, то, что можно сказать и сделать наедине, недоступно и даже дико под наблюдением еще одной пары глаз.

Со своими евреями тоже не все было гладко. Поначалу Довале в синагоге не очень жаловали, именуя алтер-отступником[5], но потихоньку смягчились, видя его искреннее раскаяние. Или почти искреннее, ведь бриться Довале все-таки продолжал, а использование бритвы, по законам Торы, – прегрешение не меньшее, чем поедание свинины.

– Ну не вижу себя с бородой, – объяснял Довале, – хоть убейте, не вижу!

Убивать его никто не собирался, и постепенно Довале отложил в сторону бритву и перешел на специальный бритвенный порошок. Его наносили на щеки и подбородок, а затем, когда пена высыхала, счищали деревянным скребком вместе с волосами. Неудобно, хлопотно и куда менее чисто, чем использование бритвы, да деваться некуда! Узнав об этом шаге, прихожане не то чтобы потеплели к Довале, но значительно смягчились.

В синагоге молилась еще одна жертва искреннего раскаяния, балагула Мендель-Зисл. После истории с продажей незаконной водки его потихоньку отодвинули ото всех прибыльных дел, и он пробавлялся мелким извозом. Никаких доказательств вины балагулы в той смутной истории не обнаружилось, но солидные люди боялись связываться с Менделем-Зислом. Человека, даже по недоказанным слухам столь бесстыдно воспользовавшегося безграничным доверием хозяина, надо избегать.

Две добычи одного медведя нашли общий язык и даже подружились. А все началось с разговора на одной из свадеб, где Довале и Мендель-Зисл случайно оказались за одним столом.

Свадьбы в Куруве гуляли широко и самозабвенно, чтоб было о чем вспомнить. Для многих курувских евреев свадьба часто оказывалась самым ярким, самым веселым событием за всю серую, наполненную заботами и тяготами жизнь.

Клейзмеров выписывали из Люблина и Кракова, а вино завозили бочками. Уже за неделю до свадьбы город кипел, родители жениха и невесты одалживали у всех серебряную посуду и подсвечники, шойхеты резали птицу за птицей, а добрая половина женского населения Курува жарила и парила на своих кухнях, готовя блюда к праздничному столу.

В канун свадьбы сразу после полудня девушки и женщины приходили в дом невесты танцевать и веселиться. Разумеется, без обильного угощения не обходилось, и клейзмеры играли несколько часов без остановки.

Под вечер мужчины отправлялись в дом жениха, тоже с клейзмерами. Жених говорил приготовленную и выученную наизусть проповедь, а затем гостям предлагали закусить чем Бог послал, обильно запивая закуски вином и водкой.

Хупу ставили перед закатом, а потом крепко усаживались за столы до самого утра. Расходились только на утреннюю молитву, затем шли домой отсыпаться, а к вечеру снова собирались за столами на первую трапезу «семи праздничных дней». Гуляли восемь дней, наотмашь, забыв обо всем на свете. Приглашали всю еврейскую общину города, поэтому деньги на свадьбу начинали копить со дня рождения ребенка.

– Посмотри, посмотри на этих порушей, – укоризненно заметил Довале, выпив с Менделем-Зислом по третьей. – Как они навалились на блюдо с мясом! Разве так выглядят люди, посвятившие себя духовности?

А с другой стороны, взгляни на наших богачей. С каким спокойствием они берут то же самое мясо, да еще съедают его не до конца, оставляя куски на тарелке. А поруши чуть блюдо не вылизывают! Вот и скажи мне теперь, кто более духовен?

Выпили еще по одной, и Мендель-Зисл степенно принялся отвечать.

– Тут все наоборот. Богачи так свыклись с едой, что давно стали с ней одним целым. Потому и равнодушны. А для порушей мясо – диковинка, чуждая вещь. Есть от чего прийти в возбуждение. Забери у богачей сытный кусок, дай им на пару дней только черный хлеб с репой и луком, еду порушей, а уж тогда и сравнивай.

Довале лишь головой покрутил от складности ответа и сразу расположился к собеседнику. Прошло еще пару месяцев, и он стал разъезжать по клиенткам только на телеге Менделя-Зисла, коротая время в приятной беседе.

Разумеется, такие поездки – невеликий доход для балагулы, но, как говорится, если не можешь зарабатывать, сколько хочешь, остается хотеть, сколько можешь.

В том году Ханука выдалась ранняя. Снег еще не выпал, но леденящее дыхание подступающей зимы уже ощущалось в холодных дождях и секущем лицо, пронизывающем до костей ветре. В такую погоду лучше всего сидеть дома или, на худой конец, быстрым шагом перебегать от одного сухого помещения до другого. Но лучше плохая заплата, чем хорошая дырка, и, получив приглашение от очередной паненки, Довале собрался в дорогу.

Путь предстоял неблизкий, за день не обернуться. Ночевать предполагалось в поместье, и пятую ханукальную свечку зажигать тоже там. Взяли с собой еду, светильники, свечи и после утренней молитвы и плотного завтрака отправились.

До полудня погода радовала. Хотя в рощах и скошенных полях висел туман, но в разрывах туч то и дело показывалось голубое небо, а от желтого, размытого пятна солнца исходило вполне ощутимое тепло. Колеса телеги мягко катились по прихваченной ночным морозцем дорожной грязи. Таинство дороги, ее непонятная власть над сердцем человеческим и разумом, вступило в силу, и мысли, беспокойно отталкиваемые суетой повседневности, сами собой стали всплывать в головах у притихших путников.

Куда мы едем, что ждет впереди, как относиться к переполняющему дни страданию? Где правда, где справедливость и существуют ли они на земле? Почему Всевышний позволяет злу править, а негодяям – наслаждаться?

Увы, чудо завершилось, едва начавшись; внезапно налетел ветер, принес черные тучи, из которых посыпался ледяной дождь. Вдруг обрушилась темнота, разрываемая желтыми сполохами молний. Загремел, загрохотал гром, обезумевшие лошади понеслись наобум, не разбирая дороги.

Мендель-Зисл пытался их остановить, да куда там, они неслись и неслись, полностью выйдя из повиновения. Телегу бросало из стороны в сторону, почти все дорожные мешки выкинуло в грязь, но путники ничего не могли поделать, вцепившись в борта белыми от напряжения пальцами и повесив на шею торбы с тфилин.

Вдруг все стихло. Еще мигали вдалеке молнии, но гроза миновала так же внезапно, как нагрянула. В месяце кислев темнеет рано, и когда ветер разогнал тучи, над головами путников уже светились влажные звезды.

Ночной морозец начал студить насквозь промокшую одежду. Надо было как можно быстрее отыскать жилье и обсушиться, но уставшие лошади шли шагом, а вокруг, насколько хватало глаз, чернела темнота.

– Куда же нас занесло? – недоумевал Мендель-Зисл, тщетно пытаясь согреться дымом из трубки. – И что за напасть такая навалилась?

– Глядите, свет, – воскликнул Шайке, указывая рукой влево от дороги. И действительно, далеко впереди теплились огоньки человеческого жилья.

Мендель-Зисл пустил лошадей на огоньки, и вскоре телега оказалась возле сгрудившихся в кучу невысоких строений. По виду это был типичный польский хутор, принадлежавший одной крестьянской семье. На стук из дома вышла женщина, возраст которой трудно было определить в темноте.

– Хозяйка, пустите обогреться, – попросил Довале.

– Вот еще что, – фыркнула женщина. – Откуда я знаю, кто вы такие? Езжайте, откуда приехали.

– Мы евреи из Курува, в грозу попали, – вступил в разговор Мендель-Зисл. – Едем в поместье Лещинского.

Хозяйка подошла ближе и вгляделась в путников.

– Точно, евреи, – сказала она. – Как я сразу не разглядела! Только куда вас занесло, до Лещинских отсюда добрых три часа езды!

– Лошади испугались грозы и понесли, – объяснил Мендель-Зисл. – Насилу удалось остановить. Вымокли насквозь, пустите обогреться.

– В дом не пущу, и не просите, заезжайте на конюшню, – хозяйка указала на одно из строений. – Там на сене и переночуете. Сейчас свечу принесу.

Дрожащее пламя едва освещало сарай, непонятно почему названный конюшней. Но принести хотя бы еще одну свечку хозяйка наотрез отказалась.

– Еще пожар мне устроите! Печки тут нет, зато сухо и без ветра. Зарывайтесь в сено и спите.

– Чаем, чаем напоите, мы заплатим! – вскричал Довале, но хозяйка вышла, не удостоив его ответом.

Путники огляделись, устроили лошадей, стали устраиваться сами. Дождь непрерывно стучал по крыше, ветер завывал в застрехе, рвался вовнутрь.

– Спасибо хоть сухо, – произнес Мендель-Зисл. Возня с лошадьми согрела его, и он чувствовал себя совсем неплохо.

– Сухо?! – вскричал Довале. – А грязь, а холод, а нечего есть! Все мешки из телеги повылетали, лишь торба с хлебом осталась, да куда его запихнешь всухомятку?

Он горестно покачал головой, развел руками и продолжил:

– А что будет дальше? Во-первых, бессонная ночь, разве в таких условиях заснешь? Во-вторых, завтра – долгий ненастный день в сырой одежде…

– Свечки! – вдруг перебил его Шайке. – Надо зажечь ханукальные свечки!

– Тоже вылетели! – скорбно отозвался Довале. – Готеню, Готеню, как плохо, как трудно! За что Ты нам такое посылаешь?!

Мендель-Зисл откашлялся:

– Позвольте мне вмешаться, – солидно произнес он. – На самом деле все не так плохо.

Шайке тут же приуныл. Судя по всему, балагула собрался разразиться нравоучением. С тех пор как раскаяние овладело его душой, произнесение назидательных речей стало любимым занятием возчика. В Куруве он уже всем изрядно надоел со своими наставлениями. Чуть что – Мендель-Зисл начинал произносить проповедь, словно раввин перед Судным днем. Пользуясь правом старшего, он давно прожужжал Шайке уши, но деваться было некуда, не выходить же под дождь!

– Говори-говори, – одобрил друга Довале. – Делать все равно нечего.

– В бейс мидраше ребе Хаима из Цанза был особый порядок конца недели, – степенно, голосом знающего себе цену рассказчика, начал Мендель-Зисл. – В ночь с четверга на пятницу учились несколько часов подряд, а потом устраивали застолье, посвященное хасидским рассказам. Обычно цадик не принимал в них участия, и разговоры часто затягивались до глубокой ночи. Но как-то раз, в самом разгаре застолья, ребе Хаим вошел в бейс мидраш и внимательно оглядел пирующих.

– Чем вы заняты? – спросил он.

От внезапного появления цадика, от его горящего взора и возвышенного облика хасидов объял священный трепет, и они не смогли вымолвить ни слова. Тогда ребе Хаим повторил свой вопрос:

– Так все-таки, чем вы заняты посреди глубокой ночи?

Один из хасидов набрался смелости и ответил:

– Мы рассказываем друг другу истории о духовной работе праведников.

Ребе Хаим раскурил трубку, и бейс мидраш стал наполняться клубами ароматного дыма. Его было необычно много, и постепенно он заполнил все помещение, словно из полей ветер принес облако ночного тумана. И тогда цадик заговорил:

– Знайте, есть на свете птица, именуемая Па. Ее ноги покрыты незаживающими язвами. Когда Па опускает голову и смотрит на свои ноги, сердце ее переполняется отчаянием и жизнь становится ей противна. Муки столь нестерпимы, что Па больше не в силах их переносить и готова немедленно расстаться с этим миром. Но Всевышний, Творец всего живого, по великой милости Своей создал для птицы крылья, состоящие из перьев удивительной красоты. Нет ни одной краски в мире, ни одного оттенка цвета, которыми не переливались бы эти чудесные перья.

И когда Па поднимает голову и смотрит на свои крылья, то ее умирающая от мучений душа наполняется жизнью, сердце начинает биться в полную силу и радость наполняет тело.

Ребе Хаим замолк и раскурил погасшую трубку. Хасиды, затаив дыхание, ждали продолжения рассказа.

– Вот так и человек, – выпустив несколько клубов дыма, заговорил цадик. – Когда он смотрит на себя, кровь почти замирает в жилах от горечи и тягот этого мира. Но если он поднимает голову и переводит свой взгляд на Небеса, душа его переполняется радостью, а тело получает новый заряд жизненных сил. И если этот человек прилепляется душой к вере, отблеск небесного сияния, бесконечного света Всевышнего, озаряет его сущность, а мир, полный обид, несчастья и несправедливости, перестает казаться горьким и безнадежным.

Мендель-Зисл откашлялся и внимательно посмотрел на Довале и Шайке.

«Ох, это еще не все, – сообразил Шайке. – Нравоучение только сейчас начнется, ох…»

Он не ошибся, Мендель-Зисл выдержал паузу и продолжил:

– Что, собственно, хотел сказать ребе Хаим своим хасидам? У каждого человека есть крылья, и с их помощью он может вознестись над нашим миром и увидеть свет Шхины, Божественного присутствия. Но чтобы увидеть эти крылья, необходимо поднять голову. Тот, кто продолжает смотреть вниз, остается погруженным в сумерки и боль материальности.

Человек стоит у барьера, и все зависит от его взгляда, от того, куда обращен внутренний взор.

Если он смотрит вниз – находит множество причин для огорчения и скорби, способных отравить жизнь и сделать ее невыносимой.

Если же человеку удается поднять голову, он обнаруживает, что у него есть крылья, а над ним небо, полное надежды и света.

Так что не так уж у нас плохо. Сухо, нет ветра, солома свежая, а со свечами Бог поможет! И если…

– Бог поможет? – переспросил Шайке, не зная, как остановить разговорившегося балагулу. – А вот ребе Михл говорит, Бог не помогает.

– Что значит не помогает? – удивился Довале. – Кто же тогда помогает, если не Он?

– Бог не помогает, – упрямо повторил Шайке. – Ребе Михл говорит, Бог делает все.

– Ну, раз так, – удивился Довале, – почему же Он отобрал у нас ханукальные светильники? Неужели Он не хочет, чтобы мы выполнили заповедь?

– Не знаю, – пожал плечами Шайке.

– Сейчас я пойду к хозяйке, – решительным тоном произнес Довале, – и попрошу у нее еще пять свечей.

– Упаси Боже, – замахал руками Мендель-Зисл. – Они тут в деревнях и без того уверены, будто все евреи колдуны. Хозяйка решит, что мы замыслили какое-нибудь чародейство, и разнесет потом по всей округе. Нельзя, нельзя!

– Ох-ох-ох, – закряхтел Довале и начал ворошить солому, вырывая ямку поглубже. – Сейчас бы еды горячей, да чаю, да… – он поглядел на собеседников и, спохватившись, добавил: – И шесть свечей, заповедь исполнить.

Он помолчал немного, а затем, скорчив губы в иронической ухмылке, добавил, не отрывая глаз от лица Менделя-Зисла:

– Ну что ж, поднимем наши головы, вознесем взгляды к небесам и будем искать крылья!

В сарае воцарилась тишина, нарушаемая только смутным шумом дождя да всхрапыванием засыпающих лошадей. Еле ощущаемое дуновение воздуха от ветра, пробивавшегося через плохо законопаченные щели, отгибало в сторону язычок пламени, и тени на стене шевелились, словно живые.

Заскрипела дверь, и в сарай вошла хозяйка. Темнота за ее спиной была непроглядной, туда не хотелось даже заглядывать.

– Замерзли, еврейчики? – бодро начала хозяйка, энергичными движениями рук стряхивая воду с рукавов кожуха. – Давайте баш на баш: вы мне пособите, а я вас согрею.

– А чем пособить-то? – вылез из соломы Довале.

– Извела меня невестка, сил больше нет. Ледащая девка досталась, ни сыну удовольствия, ни мне подмоги. Заколдуйте ее, чтоб слегла на пару дней, я и передохну маленько.

Мендель-Зисл состроил страшную рожу и уже открыл рот, чтобы решительно отказаться, но Довале его опередил. Незаметно для хозяйки подмигнув балагуле, он солидным тоном произнес:

– Работа непростая, но возможная. Неси дюжину свечей, казанок с углями, шесть яиц и нам чаю, чтобы согреться. Как принесешь – сразу за дверь, и не вздумай заходить, пока не позовем. Станешь подсматривать или подслушивать – пеняй на себя, ответственности за это мы нести не будем. Согласна?

– Согласна, согласна, за тем и пришла, – ответила хозяйка и тут же выскочила из сарая.

– Кто тебя тянул за язык?! – возмущенно зашипел балагула. – Что теперь о нас подумают?

– Хуже уже не подумают, – весело отозвался Довале. – Слышал, для чего она пожаловала? Она и без того нас колдунами считает. Так не будем ее разочаровывать! Заодно хоть закусим, согреемся и свечки ханукальные зажжем.

– Мало ли что она считает, – возмутился Мендель-Зисл. – А теперь мы подтверждаем ее дурацкие мысли!

– Да плевать я хотел на мысли неграмотной польской селянки, – возмутился Довале. – Пусть думает, что хочет. Не любят они нас, не любили и любить никогда не будут.

– Мне не нужна их любовь, – отозвался Мендель-Зисл. – Но благодаря тебе завтра эта селянка может пойти к воеводе и под присягой подтвердить, что на ее глазах евреи занимались колдовством.

– Ничего она не подтвердит, – усмехнулся Довале, – потому что ничего не видела и не слышала. Пусто у нее в загашнике, лишь собственные пустые речи!

Мендель-Зисл хотел возразить, но дверь снова заскрипела, и вошла хозяйка, неся казанок с углями, а на сгибе локтя – корзинку с яйцами и свечами.

– Быстро ты обернулась! – удивился Довале.

– Та все ж ведь под рукой, шаг туда, шаг обратно. Вот, берите, а я за чаем сбегаю.

Зажгли свечи, испекли яйца в углях, достали уцелевший хлеб и поужинали, прихлебывая горячий чай. Сарай наполнился светом, путники согрелись и, несмотря на скудный ужин, почувствовали себя почти счастливыми. Говорили благословения после еды с особым чувством и пониманием. О селянке забыли, она осталась за дверьми, в черной глубине ненастной ночи.

Дождь стих, уши так привыкли к его мерному шуму, что наступившая тишина казалась удивительной. Лишь изредка ее нарушал запоздавший раскат грома.

Надо было устраиваться на ночь. Путники погасили свечи, оставив лишь одну, и принялись зарываться в сено, но их приготовления прервал резкий стук в дверь.

– Кто это может быть? – удивился Мендель-Зисл, поднимаясь на ноги. За порогом стояла хозяйка.

– Уж простите, – жалобно взмолилась она, оставаясь за порогом, – я не знаю, закончили вы свои дела или нет, только годить больше нет возможности.

– Заходи внутрь, – Мендель-Зисл придержал дверь, давая селянке войти.

– Пожалейте, пожалейте эту дуру набитую, – продолжала молить хозяйка. Теперь она обращалась прямо к Довале, видимо, считая его главным. – Она криком кричит, так живот закрутило. Умирает, кончается прямо на глазах. Хоть и паскуда, да все ж таки не чужая, помогите!

– О ком ты говоришь? – перебил ее Довале.

– Да о невестке же, бедолаге горемычной. Пожалуйста, расколдуйте ее обратно, нет моего здоровья видеть ее страдания.

– Хорошо, – важно произнес Довале. – Но нам понадобятся еще угли, двадцать картошек, соль и лук.

– Уже несу, – вскинулась селянка и выбежала из сарая.

– А если невестку не отпустит? – свистящим шепотом спросил Мендель-Зисл. – Тогда, что тогда будешь делать?

– Глупости, случайно совпало, – махнул рукой Довале. – Закрутил у девки живот, пройдет через полчаса, они же здоровые как лошади. А мы хорошо поужинаем.

– Как ты не боишься? – настаивал Мендель-Зисл. – Разные болячки бывают на свете. Откуда в тебе уверенность, что все пройдет?

– Оттуда, – Довале ткнул пальцем вверх. – По твоему совету я перевел взгляд на небо, полное надежды и света, и уверился в благополучном исходе.

– Балабол, – махнул рукой Мендель-Зисл. – Болтун и балабол.

Снова зажгли свечи, испекли картошку и умяли ее подчистую с луком и солью. Ах, как это было вкусно, как шикарно! Шайке расхрабрился, приоткрыл дверь и выглянул наружу.

Гроза прошла, но молнии еще вспыхивали. И без того блеклая луна, мелькающая в разрывах облаков, при каждой вспышке тускнела еще больше.

– К утру развиднеется, – заметил Мендель-Зисл. – Пора спать. Только бы узнать, полегчало невестке хозяйской или нет…

– Раз хозяйка не пришла, значит, полегчало, – заметил Довале, гася свечи. – Давайте укладываться.

Но спать не получилось. Явилась селянка, держа в руке зажженный фонарь.

– Ох, спасибочко, умельцы дорогие, – с порога начала она. – Отпустило невестку, спать пошла. Это ж я, я виновата. Характер у меня злой, чуть родного человека не сгубила.

– Да никакие мы не умельцы, – возразил Довале. Теперь, после того как голод разжал когти, ему хотелось только одного – поскорее заснуть. – Я цирюльник, а это мой помощник и балагула.

– Цирюльник! – вскричала селянка так, словно впервые об этом услышала. – Так у меня для тебя работа есть. Бороду надо в порядок привести. Пойдем, я хорошо заплачу.

– Что, прямо сейчас? – удивился Довале. – Давай завтра утром!

– Нет-нет, давай сейчас. Кто знает, что будет утром? Вы хорошо поели, согрелись, а бороду постричь – работы не много, особенно для таких умельцев.

– Ладно, пошли, – согласился Довале, понимая, что не отвертеться. Парикмахерские инструменты он всегда носил в карманах специально пошитой жилетки, которую в поездках никогда не снимал. Благодаря этой предосторожности они не оказались в дорожной грязи вместе с другими вещами, вылетевшими из телеги.

Луна совсем померкла. Тьма стояла непроглядная, словно черная вода. Фонарь в руках хозяйки еле освещал грязь под ногами. Поодаль светились желтым окна избы, но хозяйка пошла в другую сторону. Спустя несколько минут они оказались перед низким строением, дверь скрипнула, и запах навоза ударил в ноздри.

– Вот он, мой красавец, – хозяйка подошла к загону. С другой стороны загородки важно приблизился огромный белый козел с длиной желтоватой бородкой. – Приведите его в порядок.

Довале оглядел хозяйку, не веря своим ушам.

– Да ты никак рехнулась? Кто же козлам бороды-то стрижет?

– Пожалейте меня, добрые люди, – взмолилась хозяйка. – Я вся извелась, места себе не нахожу. Он мне каждую ночь снится, просит: постриги, постриги мне бороду. А я сама боюсь. Вот ты человек умелый во всех отношениях, сделай одолжение.

– Она сумасшедшая, – негромко сказал на идиш Мендель-Зисл. – И невестки у нее никакой нет. Делай, что она говорит, а то учудит Бог весть что.

– Ладно, – согласился Довале, опасливо поглядывая на селянку. – Только как я к нему нагибаться буду? Без света да в раскорячку могу бороду испортить.

– То разве беда? – вскричала хозяйка. – Мы ж его сейчас на помост загоним!

В углу возвышался деревянный помост, покрытый ошметками сена и грязными тряпками. Хозяйка ухватила козла за рог и негромко попросила:

– Ну, пойдем, милый, пойдем.

Козел послушно последовал за ней, вспрыгнул на помост и, повернувшись мордой к Довале, застыл в ожидании.

– Вот же дела, – присвистнул Мендель-Зисл. – Сколько лет живу, такого козла не видел!

Хозяйка сняла со стены фонарь, зажгла и поставила в него пяток свечей, наполнивших сарай светом.

– Я уж давно все приготовила, – приговаривала она, вытаскивая из-под помоста ларь. – Ждала, пока дорогой гость приедет, славный умелец, мудрый рукодельник, и вот дождалась.

Она вытащила розовое, в белый горошек полотенце и повязала козлу вокруг шеи, извлекла настоящий пульверизатор, не хуже чем в лучших салонах Варшавы, вручила его Менделю-Зислу, Шайке дала большую расческу, а сама взяла в руки зеркало.

– Начинайте, панове, начинайте, не томите меня и скотину.

Довале, изрядно ошалевший от происходящего, вынул из жилетки ножницы и взялся за дело. Козел тяжело дышал, высовывая фиолетовый язык, хозяйка не замолкая несла какую-то околесицу.

– Готово! – спустя пять минут тяжело выдохнул Довале, отступая от козла. – Принимайте работу.

– Ох, какой ты у меня красавчик! – вскричала хозяйка. – Помолодел, посвежел! Спасибо вам, гости дорогие, спасибо.

Выйдя из дверей, Довале направился было в сторону сарая, но хозяйка решительно воспротивилась:

– Нет-нет-нет, я вам в горнице постелила. Чистое белье, мягкие перины, и тепло, протопила недавно. Пожалуйте в дом.

В доме было тепло и сухо. Заведя гостей в горницу, хозяйка показала им застеленные кровати и пошла к двери.

– Не буду вам мешать. Снимайте одежку, сушите возле печки и ложитесь спать. Устали поди, намаялись.

– Ты понимаешь, что тут происходит? – спросил Довале, как только дверь в горницу затворилась.

– Тут происходит сумасшедший дом, – мрачно ответил балагула. – И надо уносить поскорее ноги. Как только рассветет, сразу уедем. Помолимся в дороге. Вы спите тут, а я пойду к лошадям. Черт знает, что может произойти на этом хуторе.

Но ничего не произошло. Довале и Шайке заснули, едва оказавшись в кроватях, и пробудились, лишь начало светать. Пока собирались, запрягали лошадей, выкатилось красное, бодрое солнце. От ночной грозы не осталось и следа, солнечные лучи жарко освещали и чистое голубое небо, и прихваченную заморозком дорожную грязь.

– Куда ж вы без чая! – удивилась вышедшая на крыльцо хозяйка. – Почекайте трошки, я завтрак сготовлю.

– Большое спасибо, но мы очень спешим, – отозвался Довале. – Пани Лещинская уже не знает, что и думать, а нам до имения еще ехать и ехать. Так что спасибо за ночлег, здоровья вам и вашей невестке.

– Минутку еще погодьте, – всполошилась хозяйка, пропустив мимо ушей упоминание о невестке. – Под утро муж вернулся, хотел словом с вами перемолвиться, да вы ж еще спали…

Она поспешила в дом, и почти сразу на крыльцо вышел рыжий крестьянин в новом кафтане, начищенных сапогах и залихватски сдвинутой набок шапке. Рыжая, с полосами благородной проседи борода была аккуратно подстрижена и расчесана, щеки покрывали мелкие рыжие веснушки, такие же были на кистях рук с длинными пальцами.

– Жаль, что уезжаете, – сказал он низким, хрипловатым голосом. – Хотел в благодарность за работу угостить вас по-царски.

Мендель-Зисл развел руками – мол, увы, не получается – и свистнул лошадкам.

– С угощением не вышло, но хоть деньги за труд возьмите! – вскричал крестьянин, сбегая с крыльца. Телега уже тронулась, он одним прыжком оказался возле Довале, сунул ему в руку монету и таким же залихватским прыжком вернулся на прежнее место.

Балагула был занят лошадьми, Шайке сидел у противоположного борта телеги, спиной к парикмахеру.

«Никто не видел, как крестьянин дал мне деньги, – мелькнуло в голове у Довале. – А это значит, что я не обязан делиться и могу спокойно взять их себе».

Отдохнувшие за ночь лошади взяли разом – и понесли телегу. Спустя пару минут Довале обернулся, чтобы взглянуть на хутор, но непонятно откуда выползший туман скрыл дорогу.

Разжав ладонь, он посмотрел на монету.

«Ого, золотой! Неплохая плата за козлиную бороду! – подумал Довале, упрятывая монету во внутренний карман жилетки. – Впрочем, она полагается мне по праву, работу ведь сделал я, причем от начала и до конца. И фокус с хозяйкой и колдовством тоже я придумал. Моя монета, не о чем говорить!»

Прошло полчаса или час, лошади шли быстрым шагом, мерно покачивая телегу, поднявшееся солнце набрало силу и грело так, что над отсыревшим армяком балагулы поднимался легкий пар. Неприятные мысли не давали Довале покоя. Он гнал их, но они возвращались с настойчивостью навозных мух.

«Что произошло прошлой ночью? Блажь сумасшедшей крестьянки? Сначала заколдовать невестку, потом расколдовать. А стрижка бороды у козла? Где такое слыхано? Очень, очень странно…

И вот еще что… Разве станет владелец хутора выкладывать целый золотой за причуду ненормальной жены? Такое больше пристало помещику-шляхтичу, не считающему деньги, чем прижимистому польскому крестьянину. Ох не нравится мне это, ох не нравится».

Но золотой, целый золотой, ощутимо грел карман, заставляя позабыть о многом. Впрочем, борьба продолжалась недолго, и Довале выложил все свои сомнения Менделю-Зислу, разумеется, не упомянув золотой. Балагула вместо ответа раскурил трубку, ветер сдувал клубы ароматного дыма прямо в лицо Довале. Шайке чихнул и отвернулся, предполагая, что балагула опять угостит их доброй порцией нравоучения.

– Я езжу по этим местам уже много лет, – сказал Мендель-Зисл, – но ни разу не попадал на этот хутор и никогда не видел этих крестьян. Ты заметил, как только мы отъехали, он тут же скрылся в тумане. А ведь когда мы выезжали со двора, никакого тумана не было.

– Заметил, конечно заметил! – вскричал Довале. – Ну, и что это значит?

– Помнишь, как проверяли в древности неверную жену? Приводили в Храм и давали пить особую воду. Если она была невиновна, то ничего не случалось, а если нет – умирала и жена, и ее любовник.

– На что ты намекаешь? – встревоженно спросил Довале. Имена доброго десятка чужих жен, удостоивших его благосклонностью, завертелись в голове. – Храма сейчас нет, и воды такой тоже. И вообще, какое это имеет отношение к нашему ночному приключению?

– Самое непосредственное, – невозмутимо произнес Мендель-Зисл. – Перед тем как напоить женщину водой, ей задавали несколько вопросов. Ну, такое небольшое расследование перед началом. Бывало, виновная сама признавалась в преступлении и оставалась жить, хоть и опозоренной. А случалось, искренность и чистота жены трогали сердце ревнивца, и он отказывался от проверки.

– Ну и что? – перебил его Довале. – При чем тут стрижка козлиной бороды?

– Перед тем как начать расследование, – продолжил балагула, не обратив внимания на вопрос цирюльника, – ее водили с места на место, снимали головной убор, растрепывали волосы, приводя замужнюю женщину в величайшее смущение, и снова водили. Священнослужитель старался сбить ее с толку, рассеять внимание – и когда видел, что достиг своей цели, внезапно начинал расспрашивать. У каждого преступника есть своя версия событий, он ее вызубрил и постоянно повторяет. Но когда ему задуряют голову, может проговориться.

– Ну и что! – заорал Довале. – При чем здесь я? В чем я проговорился?

– Пока еще ни в чем, – улыбнулся Мендель-Зисл, – но уже начинаешь. Вот посуди сам, стал бы ты просто так стричь бороду козлу? Да ни в жизни! Вот эта чертовка нас и задурила. Сначала не хотела пускать, потом отправила в сарай, не давала свечей и еды, сочинила невестку, приходила, уходила – в общем, заморочила всем головы. И получила то, чего хотела. Ты же понимаешь, к кому в лапы мы угодили?

– Понимаю, – понурился Довале. – Но зачем им понадобилась эта дурацкая стрижка?

Мендель-Зисл снова раскурил трубку. Погода испортилась. Порывами налетал сумрачный ветер, тащил за собой низкие тучи, рвал их в клочья и гнал над самыми верхушками придорожных ветел. Шайке зябко кутался в не успевший до конца высохнуть армяк.

– Эти создания, – докурив, продолжил Мендель-Зисл, – получают жизненность из совсем другого источника. Для них свет, питающий человеческое тело, – настоящее лакомство, и они стремятся его заполучить. А если речь заходит о еврейской душе, тут они просто сбиваются с ног и готовы на все что угодно.

– Но как они получали эту силу? Я им ничего не давал!

– Давал, и еще как. Каждый щелчок ножницами под мордой козла расходовал на стрижку часть полученного тобой света. Довале, ты отдал им жизненность своими собственными руками…

Этот фокус у них проходит не со всеми. Свет удается урвать лишь у тех, кто уже обращен к другой стороне, раскрыт для ее влияния.

Довале вспомнил свою страшную месть польской шляхте и понял, что попался.

– Ты хочешь сказать, – горестно вскричал он, – что я связался с нечистой силой?!

– Увы, – вздохнул балагула. – И не ты один. Теперь я и Шайке тоже связаны с ней…

– Если так, почему они нас выпустили из своих лап? Слишком легко у нас получилось: сели на телегу и уехали.

– Погоди, погоди, – вздохнул Мендель-Зисл. – Об этом судить рано. Боюсь, наша история только начинается.

До поместья Лещинского добрались быстро, про три часа езды хозяйка хутора явно напутала. Пани оказалась капризной и привередливой, Довале пришлось немало повозиться, пока она осталась довольной. Обратно выехали после полудня, рассчитывая оказаться в Куруве непоздним вечером.

Изрядно потеплело, заходящее солнце окрашивало багрянцем дождевую воду в придорожных канавах. Пролетающие галки отражались в ней черными каплями. И чем меньше оставалось до Курува, тем большее беспокойство овладевало сердцем Довале.

Монета, полученная от хозяина хутора, уже не просто грела карман, а причиняла серьезное неудобство. В конце концов Довале вытащил ее из кармана и протянул Менделю-Зислу. О том, откуда она взялась, он решил промолчать.

– Потрогай… Или я совсем сбрендил, или тут что-то неладно.

– Что может быть неладно в золотой монете? – удивился балагула, подставляя раскрытую ладонь.

– Горячая она, бок через одежду нагревает, а сейчас взял в руку – пальцы жжет.

– Монета как монета, – пожал плечами Мендель-Зисл. – Холодная, увесистая. А трусит тебя от волнения – небось, нечасто приходится в руки золотой брать?

Довале насупился, забрал золотой и упрятал подальше, твердо решив избавиться от него при первой возможности.

Возможность представилась уже на следующий день, когда габай курувской синагоги подошел к Довале и с решительностью человека, добровольно ложащегося на жертвенник, попросил пожертвовать на сироту-бесприданницу. Судя по выражению выцветших глаз габая и сурово сведенным к переносице кустикам седых бровей, подавали не густо. Довале с радостью извлек из кармана злосчастный золотой и отдал габаю.

– О! – восхитился габай. – Щедрое даяние, сделанное от чистого сердца, многого стоит. Куда больше золотого! Я расскажу о твоем поступке раввину и всем членам правления!

Довале отправился домой счастливый и довольный. Но не умеет долго радоваться еврейская душа, невидимый груз мешает расправить плечи и позабыть о тяготах жизни. Груз этот называется печальным опытом двух тысяч лет изгнания, его горький привкус – еврейская приправа к любой радости.

Покой недолго тешил Довале, не прошло и часа, как он подошел к окну, упер лоб в холодное стекло и задумался. Да, он избавился от подарка чертей, но что будет с этой монетой дальше? Не надо ли было во всем признаться раввину или просто выбросить ее в реку?

Высыпав на стол горстку собранных медяков, габай положил отдельно золотую монету и, начав подсчет, то и дело, словно малый ребенок, любовно прикасался к ней кончиками пальцев. Удивительно: монета с каждым прикосновением казалась ему все теплее и теплее, пока не стала настолько горячей, что взять ее он сумел только через тряпицу.

– Что-то здесь не то, – сказал себе габай. – Что именно – не могу понять, но ох как не то. Отнесу ее раввину, пусть разбирается.

– Не наши это деньги, – сказал ребе Михл, взяв в руку монету и тут же выронив ее на стол. – Совсем чужие. К евреям отношения не имеют. Отдай монету нищим на паперти у костела.

День выдался сырой и зябкий. Ветер нес изорванную в клочья белесую мглу над самыми крестами храма. Из мглы то и дело сыпался колючий дождь. Злобный ветер подхватывал капли и швырял их в лица прохожим.

Удерживая обеими руками шапку, габай добрался до площади перед костелом. Паперть была пуста, непогода разогнала и дающих, и просящих. Возвращаться сюда в другой раз габай не захотел, осторожно выудил из кармана золотую монету и опустил ее в кружку для подаяний, прикрепленную на двери.

Пожар в костеле начался ночью. Если бы не дождливая погода, пропитавшая влагой толстую входную дверь, католики Курува остались бы без храма. Но огонь с трудом пожирал мокрую древесину, сначала высушивая слой и лишь потом запуская в него огненные пальцы. Когда дверь наконец вспыхнула и жарко запылала, рассыпая во все стороны искры, уже наступило утро. Староста, приходивший раньше всех, издалека заметил пожар, забил тревогу, и набежавшие добрые католики общими усилиями погасили пожар.

Внутрь костела пламя не успело забраться, и ущерб ограничился лишь входной дверью. Впрочем, слово «лишь» тут не совсем уместно. Двустворчатые врата четырехметровой высоты, богато украшенные орнаментом из меди, с массивными бронзовыми рукоятками, полностью пришли в негодность. О расплавившейся кружке для пожертвований, прикрепленной к правой створке, никто даже не вспомнил.

Умы занимало другое – кому понадобилось поджечь храм? Сама по себе дубовая дверь загореться не могла, и случайного огонька тоже было явно недостаточно, тут требовались длительные целенаправленные усилия. Речь, несомненно, шла о злом умысле.

– Это они, – сразу заявил водовоз Янек. С трудом зарабатываемых денег ему едва хватало на шинок, за что он частенько бывал бит крутой на расправу супругой. Обида на несправедливое устройство жизни и горечь от того, что кому-то достается в ней кусок пожирнее, не давали Янеку покоя ни днем ни ночью.

– Жиды, больше некому, – решительно объявил он.

– А зачем им костел поджигать? – удивился кто-то, но Янек скорчил такую рожу, словно сломал зуб, укусив попавший в хлеб камешек. – Святая простота! – вскричал он. – Они Бога нашего презирают, а веру ненавидят. Что католику горечь – жиду мед. Неужто мы оставим безнаказанным этакое злодейство?!

И рассыпался мелкий, торопливый разговор, состоящий из возмущенных выкриков, гневных реплик и призывов к мести. Но день с его заботами властно требовал свое, и почти все добрые католики, помогавшие тушить пожар, разошлись по делам. Спустя полчаса перед папертью осталась кучка самых заядлых крикунов, у каждого из которых был свой неоплаченный счет к миру.

Больше всех кипятился рыжий крестьянин в новом кафтане, начищенных сапогах и залихватски сдвинутой набок шапке. Рыжая, с полосами благородной проседи борода была аккуратно расчесана, щеки покрывали мелкие рыжие веснушки, такие же были на кистях рук с длинными пальцами. Он требовал не просто мести, а мести кровавой, такой, чтобы боль о ней навсегда врубилась в память христопродавцев.

Другие были настроены не столь категорично, поэтому договорились о встрече вечером в шинке, дабы в нем решить, как быть дальше. Святая месть святой местью, но правильно и справедливо начать хорошее дело с доброй чарки.

Доброй чаркой дело не ограничилось – повторили, утроили и хотели упятерить, но шинкарь Юзеф, зная свою клиентуру, потребовал сначала расплатиться за выпитое. Деньги с трудом собрали, большую часть выложил рыжий горлопан, и, поскольку водки больше не было, начали строить планы мести.

Особых предложений ни у кого не оказалось, и тогда рыжий крестьянин предложил не заморачиваться, а сделать по-простому: подкараулить жидов рано утром у синагоги и мочить по одному, да так, чтобы зубы летели.

– Их черные коробочки и полосатые накидки, – воскликнул Янек, – немалых денег стоят. Отберем, пошлем человека в Люблин или Краков, пусть продаст тамошним жидам, а денежки честно разделим.

В его голове моментально возник план, как он вызовется провернуть эту операцию: продаст задорого, а скажет, что получилось задешево, и большую часть денег оставит себе.

На том и порешив, повалили из шинка веселой гурьбой, предвкушая завтрашнюю забаву. Завернув за угол, Янек переждал, пока стихнут голоса товарищей, и вернулся в шинок.

– Налей-ка стаканчик, – велел он Юзефу.

– В долг больше не дам, – отрезал шинкарь.

– Наливай, наливай, – развалясь на скамье, бросил Янек. – Скоро у меня будет достаточно денег, чтобы купить тебя вместе с шинком.

Он, конечно, малость приврал, но Юзефа можно было убедить только впечатляющей картинкой.

– Что теперь? – недоверчиво спросил шинкарь. – Про твое быстрое обогащение ты мне уже рассказывал. И в прошлом месяце, и в позапрошлом, и год назад. Почему я должен тебе верить?

– На сей раз – верняк! – важно произнес Янек и расписал перед шинкарем картину завтрашней мести, намекнув, что продавать трофеи он возьмется сам. – Как, по-твоему, сколько можно заработать на этих коробочках и накидках? – спросил он в завершение рассказа и многозначительно постучал по столу пустым стаканом.

– Не знаю, не знаю, – задумчиво произнес Юзеф, наполняя стакан. – Главное, чтоб без мертвяков. Иначе поднимется шум на весь мир – и жидки, которым ты предложишь товар, сразу заподозрят неладное. Ты уж объясни своим дружкам: или святая месть, или заработок.

Янек залпом осушил стакан, сморщился, занюхал горбушкой черного хлеба и, переведя дыхание, спросил:

– А то и другое не получится?

– Нет, – отрезал шинкарь. – Опыт моей жизни учит: святость и заработок рука об руку не ходят.

– Ладно, объясню, – ответил Янек, снова поднимая стакан.

Из шинка он выходил изрядно шатаясь и в сенях наткнулся на доносчика Гецла. Тот стоял там уже с полчаса, подслушивая через щель в прикрытой двери разговор между шинкарем и водовозом.

– А, жидяра, – Янек хотел ударить доносчика, но не смог попасть, Гецл с ловкостью змеи скользнул в сторону. Янек снова замахнулся – и снова не попал.

– Ладно, живи пока, – буркнул он и поплелся домой. Там его ожидала изрядная выволочка от жены и пара оплеух на сон грядущий. Но ничего этого он пока не знал и поэтому брел, радостно улыбаясь, предвкушая сладость утех на супружеском ложе.

Гецл неслучайно оказался в сенях. Он постоянно захаживал в шинок, усаживался в самый темный угол, брал стакан чая и слушал во все уши. Не все подслушанное годилось для пана Анджея, но часто пьяные языки выкладывали очень полезные сведения.

Из шинка Гецл трусцой понесся в сторону поместья. Ни темнота, ни холод не были ему помехой, ведь пан за известие о готовящемся погроме в его владениях, несомненно, отблагодарит, и отблагодарит щедро.

Сидя у зажженного камина, пан Анджей наслаждался трубкой и водкой, настоянной на вишне. Водку специально для пана гнал на винокуренном заводике реб Гейче, прилагая для этого все умение своих мастеров. Напиток получался крепкий, душистый и хорошо очищенный, пить его можно было в больших количествах, не опасаясь похмелья и головной боли. А чем еще коротать скуку долгих осенних вечеров, когда дождь стучит по крыше и ветер завывает в печных трубах?

Гецл получил свой золотой и поспешил удалиться, а пан Анджей еще несколько минут сидел, покручивая ус. Больше всего на свете он не любил своеволия, когда дело поворачивалось не так, как он себе представлял. Евреи Курува были для пана источником неплохого дохода, и вот какие-то пьяные холопы решили заработать на них вместо него. Не бывать тому!

Пан Анджей вызвал к себе атамана своих гайдуков и дал ему четкие указания, что делать завтра утром. Потом выпил еще рюмку вишневки, пригладил усы, подошел к двери в будуар жены и осторожно постучал.

– Эмилия, сердце мое, – хриплым голосом произнес пан. – Я бы хотел с тобой кое-что обсудить.

Эмилия криво усмехнулась. Она хорошо знала, что желает обсудить ее муж. Обсуждал он всегда одно и то же, и это обсуждение вело прямо в постель. Но деваться было некуда, и, устало прикрыв глаза, она ответила:

– В чем же дело, дорогой? Заходи, поговорим.

Дверь заскрипела, отворяясь, и пани Эмилия, тяжело вздохнув, приготовилась нести груз супружеского долга.

Ненастная ночь сменилась холодным, туманным рассветом. Из полутора десятков погромщиков встали и пришли к месту сбора всего шесть человек. Но зато настроены они были весьма решительно. Янек взял дубинку, другой погромщик захватил топор, третий – тяжелый молот, четвертый – мотыгу, пятый – кусок колодезной цепи. Шестой, рыжий крестьянин, пришел с пустыми руками, но заправлял всем.

– Встанем за калиткой во двор синагоги, – распорядился он. – Трое будут заваливать каждого входящего, двое – оттаскивать тело за угол. Я стану собирать добычу.

– Почему ты? – вскинулся Янек.

– Потому что к моим рукам ничего не прилипнет, – веско произнес крестьянин, и ему почему-то сразу поверили.

Погромщики заняли свои места. Рассветный туман стекал с покатой кровли синагоги и клубами стелился по земле. Наконец за калиткой послышались шаги, Янек занес над головой дубинку и приготовился.

Калитка с треском отворилась, и во двор синагоги вместо евреев ворвались два гайдука.

– Это что еще такое? – взревел атаман, увидев поднятую дубинку. Свистнула плеть, и Янек, уронив оружие, схватился за ногу. В конец плети были вплетены куски свинца, атаман на спор ломал одним ее ударом толстые ветки деревьев.

– Пан Анджей велел немедленно разойтись, – презрительно кривя губы, произнес атаман. – Чтоб через минуту духа вашего тут не было.

Он красноречиво положил руку на рукоять сабли и гаркнул:

– Пошли вон!

Погромщики сдулись, словно проколотый рыбий пузырь. Одно дело – лупить безропотных и беззащитных жидков, и совсем другое – вступать в драку с вооруженными гайдуками. Они ведь не знают ни меры, ни укорота, могут запросто зарубить человека, и никто им ничего не сделает. Один за другим погромщики потянулись в калитку, а атаман добавил им вслед:

– Кто жида тронет, без яиц останется. Пан Анджей сказал. Он сказал, а я сделаю. Ну, бегом отсюда.

Неудачливые погромщики припустили рысцой и пропали в тумане. Гайдуки вернулись в поместье, а рыжий крестьянин исчез, словно никогда его и не было.

Никому в городе не стало известно о золотом, опущенном габаем в копилку на двери костела. А если бы даже и стало, кто бы решился увязывать его с пожаром? Где вода, а где имение? Пожары в Куруве случались довольно часто, и в этом солидные прихожане, непохожие на кучку горлопанов-погромщиков, не усмотрели злокозненный замысел.

Пан Анджей щедро пожертвовал половину суммы, необходимой для заказа новых врат, вторую половину быстро собрали среди горожан и послали за мастерами в Краков. Проем кое-как залатали досками, и жизнь потекла своим чередом.

Ненастье сжимало Курув ледяными пальцами ночных заморозков. Природа ждала снега, но он все не шел, отправив перед собой порывистый, пронизывающий до костей ветер, беспросветную хмарь тяжелых холодных дождей и черно-серые тучи, наглухо застившие небо.

В такую погоду пани и паненки не думали о прическах, и оставшийся без заказов Довале захандрил. Целыми днями он стоял у окна, надсадно размышляя о своей пропащей, незадавшейся жизни. Впервые за долгие годы беготни Довале четко осознал, что умрет.

До сих пор ему казалось, будто придумают какое-нибудь чудо-лекарство, или придет Мошиах, или скрытый праведник даст ему благословение на долгую-долгую жизнь. Да, вокруг все умирают, но только не он, с ним такого не случится.

И вдруг он понял, что случится и что большая часть его единственной, драгоценной жизни уже за плечами. А впереди в лучшем случае кромешная мгла могилы, а в худшем – наказания за шалости, проступки, серьезные нарушения и многочисленные грехи.

– Что будет с тобой, Довале? – повторял он, прижимаясь лбом к холодному стеклу. – Что с тобой будет?!

– И чего меня так проняло? – наконец взорвался Довале. – Погода, что ли, действует: ненастный день, низкие тучи, проливной дождь, черная грязь. Да ведь не первый же раз дрянная погода, бывало и хуже! Неужели это из-за злосчастной монеты, полученной от чертей? Но ведь не было мне от нее никакой пользы, я отдал на святое дело, а значит – освятил. Что же случилось, отчего так тошно, так муторно? Неужели состарился??? А может, в конце концов поумнел. Должно ведь такое когда-нибудь произойти.

Он тяжело вздохнул, отлепился от стекла и провел рукой по замерзшему лбу. Знобило. Довале подошел к печке и прижался спиной к ее нагретому боку.

– Эх, птица Па, птица Па… Все, оказывается, зависело от моего взгляда. А куда я смотрел всю жизнь? Один раз ты можешь самому себе сказать правду, Довале. Никто ведь не узнает. Тут только мы с тобой.

– Кто это мы? – удивился парикмахер. – Тут же я один, сам с собой разговариваю.

– Ну тем более, кто же тогда узнает, если ты один? – ответил он сам себе.

– Ладно, признаюсь, – прошептал Довале после долгого молчания. – За пазуху своим клиенткам я заглядывал. Больше всего на свете меня волновала и волнует женская грудь. Что поделать, так я устроен!

Он широко развел руками, словно стремясь объяснить невидимому собеседнику свою неспособность противиться неотступному зову естества.

– А ведь дамы это замечали, – продолжил признание Довале. – У них глаз на мужской взгляд наметан, сразу видели, куда я кошусь. И почти всем это нравилось. Некоторые даже специально наклонялись, чтоб ворот платья отвис и…

– Тьфу, да о чем ты опять думаешь, Довале? – оборвал он себя. – Стоит тебе подумать о женской груди, как ты сразу теряешь голову, даже если эта грудь находится в твоем воображении.

– Да кто же ты, скажи? – возмутился парикмахер. – И что тебе от меня нужно?!

– Я – это ты, Довале. Твоя лучшая, высшая часть. Твоя душа.

– А… душа… чего же ты от меня хочешь, душа?

Ответа не последовало. Довале снова подошел к окну. Сквозь клочья слабого тумана по-прежнему неутомимо моросил дождь. Довале стоял и стоял, не в силах оторвать взгляд от картины угасающего осеннего дня. Вдруг он встрепенулся. За забором непонятно откуда возник козел с аккуратно подстриженной желтой бородкой. Секунду назад его не было! Козел неотрывно смотрел на парикмахера и зазывно качал головой.

– Бред, наваждение, морок! – прошептал Довале и принялся тереть глаза.

Спустя минуту, успокоившись и убедив себя, что ему показалось, он решился снова взглянуть в окно. Пусто. Никакого козла.

– Померещилось, – с облегчением вздохнул Довале.

Темнело. Хмурый свет постепенно мерк, и только окна бейс мидраша на горке светились желтым и теплым. Словно желая удостовериться, что он еще здесь, еще живой, еще чувствует, Довале, сам того не замечая, гладил пальцами холодное дерево оконной рамы.

«Эх, жизнь, – думал он. – Жизнь… Вот она, моя жизнь».

Глава седьмая

Правильный выбор

В то утро Копл почувствовал, что больше не может оставаться евреем. Закончились силы тащить на плечах ярмо обязанностей, клеймо бездомности и участь вечного скитальца.

К этим мыслям, к столь острой боли за напрасно уходящие дни Копл пришел не сразу. Начало своей жизни он провел подобно другим еврейским юношам, начиная с бар-мицвы засунув шею в хомут строгого исполнения заповедей. Женили его в семнадцать, Копл одним ударом ноги раздавил стеклянный стакан, память о разрушении Храма, и вступил во владение застенчивой юницей Фаней.

Они были знакомы с самого детства, брат будущей жены сидел с ним на одной скамейке в хейдере и вместе листал затертые страницы потрепанных книг. Случалось, Копл таскал за косы настырную девчонку, мешавшую их мальчишеским играм, а то и давал леща, чтоб уже отстала. И Фанька отставала, убегая домой с возмущенным воем, размазывая слезы по чумазым щечкам.

Незаметно и быстро девчушка превратилась в миловидную девушку, за которой родители давали неплохое приданое. Ее противный характер тоже сильно переменился, узнать в краснеющей от прямого взгляда Фане настырную проказницу было просто невозможно. Поэтому дело сладили быстро, как принято в семьях, следующих пути Завета. Первые три года тесть обещал полностью содержать молодую семью, и Копл продолжил ходить в ешиву, разбирая важные и сложные вопросы, связанные с «яйцом, снесенным в день субботний».

Казалось, он и дальше будет вышагивать по стезе, протоптанной поколениями его благочестивых предков, то и дело поправляя ярмо и жалуясь после второй рюмки на то, как тяжело быть евреем. Однако нет, лодка кренилась все больше и больше, пока не опрокинулась окончательно.

Первые признаки недовольства появились у Копла еще в ешиве. Сказать по чести, ему обрыдло заниматься проблемами бодливого быка и найденного талеса. Жизнь вокруг скворчала, словно яичница на раскаленной сковородке, а он вместо того, чтобы хлебать ее полной ложкой, занимался собиранием сухих крошек.

Ешиботная похлебка подступила Коплу под самое горло, мысль о том, что до конца дней придется разбирать сухие истины из пропахших прелью книг, портила всю радость бытия. Даже поцелуи Фани стали казаться ему горькими.

Добили Копла уроки по хасидизму. Брошюры с толкованиями, напечатанные на плохой бумаге пачкающей пальцы краской, учили, будто божественная душа в теле еврея непрерывно борется с животной. И вот эта самая борьба и есть смысл его существования. От каждой маленькой победы на Небесах слетаются тысячи ангелов и радостно трубят в серебряные трубы, а от каждой уступки злому началу другие тысячи ангелов разрывают одежды и в трауре усаживаются на пол перед Престолом Славы.

«Зачем мне эта борьба? – не мог понять Копл. – Я хочу спокойной, тихой жизни под своей смоковницей и возле горшка с мясом».

– Фаня, – сказал он жене как-то вечером, когда та, утомленная супружеским вниманием, млела, положив голову на грудь Копла. – Фаня, я хочу оставить учение и пуститься на поиски заработка. Сколько можно сидеть на шее у твоего отца? Давай купим домик и начнем жить отдельно.

Злое начало всегда украшает свою работу кружевами благородства. Копл пал первой его жертвой, второй пала Фаня.

– Как хочешь, милый, – пробормотала она. – Я всегда за тобой. Куда иголка, туда и нитка.

Зажить своим домом Копл хотел для того, чтобы никто не мешал ему потихоньку отодвигать в сторону одну заповедь за другой. На глазах у тестя и в особенности под ястребиным взором тещи каждое отклонение от строгих предписаний приводило бы к бесконечным разговорам и пересудам: да почему, да как, да с какой стати. Закрыв за собой дверь в свой собственный дом, он мог делать все что хотел. Или почти все, ведь Фаня хоть и попискивала изумленно, но все-таки следовала за иголкой.

Эх, ей бы упереться, сказать нет или хотя бы попытаться сказать нет – и вся ее жизнь сложилась бы по-другому. Но бывает, а вернее, почти всегда бывает именно так: не чувствует человек своей судьбы, не понимает важности минуты и делает необдуманно первый шаг в сторону пропасти.

Итак, решение было принято. Оставалось лишь сообразить, как зарабатывать деньги. Хотя, если говорить откровенно, Копл давно знал, чем займется, и даже успел разузнать, что, где и почем на облюбованном им поле деятельности.

Уже несколько лет не давала покоя одна та же картина, увиденная посреди Гжибовской площади Варшавы. Хорошо одетые паны сидят, удобно устроившись в плетеных креслах за столиками роскошного кафе на центральной площади, и читают газеты. Подобную картину, правда не в таких масштабах, Коплу довелось наблюдать и на Широкой, главной улице еврейского района Кузмир[6] в Кракове.

Курув не Варшава, не Краков и даже не Люблин, но охотников почитать газеты можно отыскать и тут. Главное – поставить дело правильно. Копл хорошо помнил юрких мальчишек-разносчиков, потрясающих над головой газетами и безжалостно горланящих главные новости. Разумеется, он так кричать не станет и бегать не будет, но, если покупатель любит не ходить за газетой, а чтобы та приходила к нему, Копл готов был стать ногами для “Gazeta Warszawska” и “Monitor”.

Хотя… хотя… “Monitor” – католическое издание, разве дело еврею продавать газету, где через статью можно встретить антисемитские высказывания? Но зато можно заказывать из Кенигсберга «Ха-Меасеф», еврейский альманах на лошн койдеш, иврите. Если Бог создал в мире черное и белое, святое и греховное, почему Копл не может продавать товар и тем и другим?

Большая часть приданого Фани ушла на покупку домика и раскрутку дела. Спустя несколько месяцев весь Курув знал, у кого можно купить свежий номер газеты. Копл старался, не покладая ног. С самого утра он начинал носиться по городу, подобно варшавским мальчишкам-разносчикам, размахивая над головой пачкой газет. Евреи, завернувшись в белые талесы, точно ангелы, чинно шествовали в синагогу на молитву, а он шуровал по Куруву, надрывая глотку и сбивая каблуки сапог.

Через полгода с безжалостною отчетливостью стало ясно, что доходы от выбранного им занятия позволяют лишь сводить концы с концами. Да, умереть с голоду продажа газет не давала, но и не более, о серьезном заработке речь не шла.

Кому в Куруве нужны газеты? Два десятка евреев с опаской покупали «Ха-Меасеф» – не дай Бог кто узнает, что читаешь газету просвещенцев. “Gazeta Warszawska” с новостями брали четыре-пять десятков поляков. Хорошо шел в воскресенье “Monitor”, он-то и приносил основной доход, ведь католики любили полистать после плотного обеда что-нибудь духовное. Но кругом-бегом выходили жалкие гроши. Ни одежду сменить, ни вкусно поесть.

А приодеться очень хотелось. И не потому, что одежда была старой и поношенной, – все вокруг ходили в обносках и не жаловались. Да и сам Копл под обновкой имел в виду перелицованное платье с чужого плеча. Дело было в том, ах, в том…

Он долго боялся признаться самому себе, что ему нравится вовсе не чернобровая и черноглазая Фаня, а белокурые польские девушки с полными грудями и озорным блеском голубых глаз. Больше всего на свете ему хотелось очутиться рядом с такой шиксой ночью в одной постели. Но об этом оставалось только мечтать. Ни с его заработками, ни со строгими предписаниями его религии исполнить мечту не представлялось возможным.

Дело тронулось с места после злой шутки Файвиша, главы общины. Тому было не по душе, что Копл завозил в Курув просвещенский «Ха-Меасеф», и он не раз и не два требовал перестать торговать ядом. Копл, разумеется, не обращал на эти требования никакого внимания. Если столько достойных евреев пишут, издают, читают и покупают газету, почему он должен прислушиваться к требованиям Файвиша и лишать себя заработка?

В один из дней, встретив Копла на улице, глава общины остановил его жестом, каким обычно подзывают разносчика, желая купить газету.

«Капля и камень точит, – с некоторой долей злорадства подумал Копл, подходя к Файвишу. – Интересно, какую газету хочет приобрести уважаемый глава общины? Неужто “Ха-Меасеф”? Вот будет номер!»

Но Файвиш огорошил его предложением.

– Слушай, Копл, хватит тебе с утра до вечера бегать по улицам. Я нашел для тебя хорошую работу.

– Работу? – удивился Копл, сбрасывая изрядно оттянувший плечо мешок с газетами. Меньше всего на свете он ожидал услышать от Файвиша эти слова. – Какую еще работу?

– Легкую и хорошо оплачиваемую, – торжественно произнес Файвиш.

Копл опустил на землю полотняный мешок с выпирающими во все стороны рулончиками крепко свернутых газет и внимательно поглядел на главу общины. Несмотря на серьезный тон, было в его облике нечто глумливое.

– Ты, наверное, уже знаешь, что позавчера умер звонарь Яцек.

– Да уж знаю, – кивнул Копл. Звонарь курувского костела всегда покупал у него “Gazeta Warszawska” и “Monitor”, и утрата солидного клиента, конечно же, не прошла незамеченной.

– Вот я и подумал, а не стоит ли мне поговорить с ксендзом, чтобы он взял тебя на эту работу?

– Меня? – поразился Копл. – Да как ты можешь предлагать еврею стать звонарем в католическом костеле?

– А посуди сам, – теперь уже не скрывая глумливой усмешки, произнес Файвиш. – Какой ущерб от этого будет Всевышнему? Ну, позвонишь ты в колокола, соберется в костел с десяток стариков, половина из них заснет до начала молитвы, а вторая половина не помнит ни слов мессы, ни ее смысла. Просто постоят на коленях, покряхтят, попердят и отправятся по домам. Вреда от этого будет куда меньше, чем от той газеты просвещенцев, которую ты продаешь евреям.

– Больно ты горазд, определять ущербы для Всевышнего! – возмутился Копл. – И про вред и пользу тоже все знаешь!

Он хотел сказать еще что-нибудь обидное и злое, но вовремя спохватился, забросил на плечо мешок с газетами и пошел восвояси. Ну его к черту, этого Файвиша! Сильно навредить он не в состоянии, но испортить там или подкусить здесь вполне сумеет.

О, если бы глава общины мог предположить, к чему приведет его шутка, он бы сто раз подумал, прежде чем открыть рот. Но человек по природе своей легкомысленен и задирист, и ничто так не тешит самолюбие глупца, чем шутка с подковыркой. Длинный духовный путь необходимо пройти человеку, изрядно потрудиться над своим сердцем, чтобы изгнать из себя соблазн потешаться над другими людьми. Увы, Файвиш, хоть и носил хасидское платье, совершенно не работал над самоусовершенствованием и поэтому ухитрился подтолкнуть Копла к самому краю пропасти.

Спустя неделю после разговора с Файвишем, сидя как обычно в синагоге субботним утром и бездумно перелистывая молитвенник в такт с другими прихожанами, Копл заметил странную вещь. Буквы на страницах стали расплываться, их края разлохматились, словно собачья шерсть. И лишь в имени Всевышнего они оставались по-прежнему четкими.

Копл испугался. Первой его мыслью было: все, вот и конец, Всевышний забирает меня к себе. Как быстро, как неожиданно и как не вовремя. Он только начинает жить, только успел почувствовать вкус и сладость бытия, и уже надо прощаться. Почему так несправедливо, Всевышний? Про тебя говорят – Судья Праведный, Отец Милосердный. Где Твои справедливость и милость?!

Бессильно опустив руки, он принялся с последней любовью оглядывать такой привычный, такой знакомый, такой яркий и свежий мир. И вдруг его пронзила острая мысль, она вошла к нему через низ живота и, продравшись через кишки, застряла в темечке. Наверное, нечто подобное испытывают черви, когда их насаживают на рыболовный крючок.

«Все переменчиво в этом мире, только единый Бог остается неизменным».

Копл прикрыл ладонью глаза, словно во время чтения молитвы «Шма, Исроэль», и беззвучно зашевелил губами, обращаясь к самому себе и слышимый лишь себе одному.

– Это значит, что Бог один, только формы служения Ему разные. А раз так, для чего мне эти страдания – быть евреем? Всевышний посылает знак и говорит: вид служения неважен. Смени форму, а Я останусь тем же самым. Значит, это не предательство и не измена, я, Копл, останусь верным тому же самому Богу, только буду восхвалять его иным способом. Возможно, он лучше услышит мои молитвы, если я буду произносить их в костеле, а не в синагоге? Да-да, наверняка именно этого Всевышний и хочет от меня. И это вовсе не конец всей жизни, а конец старой, неудобной и позорной и начало другой, более счастливой.

Он закрыл молитвенник, вышел из синагоги и направился к своему дому. Решение было принято, оставалось лишь сообразить, как лучше всего воплотить его в жизнь. Пока Коплу приходилось возвращаться к жене-чернавке, но в голове, ах, в голове уже начали кружиться полногрудые видения с голубыми глазами.

Ничего не подозревающая Фаня ждала мужа после субботней молитвы. Надраенный субботний кубок, подарок на свадьбу, сиял от нетерпения, когда же в него польется рубиново сверкающее вино, а рядом на столе, прикрытые чистым полотенцем, дожидались своего часа две ароматные халы.

Фаня с ранних лет славилась как изрядная стряпуха. Лучше всего у нее получалась выпечка, даже ангелы на небесах и те мечтали отщипнуть кусочек от ее субботней халы. Мечтали тщетно, ведь ангелы хоть и видят мир из конца в конец и поют славу Всевышнему у самого Престола, не могут ни есть ни пить, а только нюхать.

О, этот дивный аромат, исходящий из печи накануне субботы! Блажен, кто его когда-нибудь вдыхал! Сладкое преддверие к приходу царицы, намек на ожидающее душу райское блаженство, тайны рассечения Красного моря, сокровенные секреты мироздания – что только не таится в запахах, наполняющих перед началом субботы кухни в еврейских домах!

Женщинам не нужно учить Тору, святость наполняет их души во время готовки, а пальцами управляет сам Всевышний. Каждую пятницу Владыка мира покидает свои чертоги, чтобы спуститься из мира горнего в обитель дольнюю и встретиться с любимыми дочерьми.

Это мужчинам надо тяжело трудиться, всю жизнь корпеть над книгами, в надежде раскрыть душу и получить искорку святости. А еврейская женщина – стоит ей только начать месить тесто для субботней халы, как Создатель Вселенной уже с ней, уже внутри ее тела, уже ведет ее руки и согревает ее сердце.

Коронным блюдом Фани были тейгелах. Это печенье похоже на манн, манну небесную. У того был вкус, как у теста, варенного в меду, именно так и готовят тейгелах. Кто не пробовал тейгелах, не знает вкуса еды с Неба, а кто не пробовал тейгелах Фани, вообще не знает, что такое наслаждаться пищей. Разумеется, на субботнем столе рядом с другими кушаньями красовалась вазочка со свежими тейгелах.

Копл ворвался в свой дом, как янычары в захваченный город. С решительным лицом налил полный кубок вина и резко выпил.

– Копл, – ахнула Фаня. – А кидуш, Копл?

– Хватит, – отрезал Копл, вытащил из-под салфетки халу и, не омыв руки, начал ее уплетать, откусывая прямо из середины. Фаня ахнула, прикрыла рот ладонью и обессиленно опустилась на скамью. С мужем что-то происходило, болезнь или внезапное помешательство, и она не знала, как себя вести.

– Надоело! – Копл налил еще вина и жадно выпил. Алая струйка выкатилась из его рта, капли попали на белую скатерть и начали расплываться, превращаясь в кровавые пятна.

– Что надоело? – робко спросила Фаня.

– Все! А в особенности надоело быть евреем!

Копл рывком пододвинул к себе вазочку, достал тейгелах, бросил на пол и с хрустом раздавил.

– А кем же ты еще можешь быть, Копл?

– Стану поляком, Казимиром. Никаких запретов, никаких устрожений. Буду есть, что хочу и когда хочу, пить, что хочу и… – тут он осекся, не решившись произнести: спать, с кем хочу.

– Неужели ты хочешь креститься? – белыми, без единой кровинки губами едва вымолвила Фаня.

– Да, и как можно скорее, – заявил Копл, наливая себе третий стакан вина.

– А наша семья? Я не хочу становиться католичкой.

– Ты? – усмехнулся Копл. – Вот ты-то нужна мне меньше всего.

Фаня разрыдалась, а Копл принялся доставать один за другим тейгелах из вазочки, бросать на пол и с ожесточением давить, словно тараканов.

– Ляг поспи, милый, – сквозь слезы упрашивала мужа Фаня. – Поспи, и все пройдет. Ты, наверное, заболел, а сон – самое лучшее лекарство.

Бедняжке хотелось верить, будто стоит смежить веки – и злое наваждение уйдет, рассеется само по себе, словно и не было его никогда.

Копл, возможно в последний раз, послушался совета жены и прямо из-за стола отправился в кровать. Спал он тяжело, ворочаясь с боку на бок, храпя и вскрикивая. Фаня сидела возле постели и без остановки читала псалмы, умоляя Бога спасти ее мужа.

Но Бог не спас. Проснувшись, Копл, не перемолвившись ни одним словом с женой, поспешил к отцу Михалу, ксендзу Курува. Тот выслушал разносчика газет с плохо скрываемым подозрением. Столь внезапное и без всякого повода обращение одного из упрямцев к истинной вере было приятным, но смущало больше, чем радовало. Отец Михал искал подвоха в словах Копла, искал и не находил.

– Ты на правильном пути, сын мой, – вымолвил он, когда Копл наконец замолк. – Бог покинул вас, оставив еще более одинокими, чем когда вы сами отвернулись от его сына. И если ты, по своей воле и безо всякого принуждения, решил повернуться лицом к Господу, он, несомненно, обратит к тебе свое сияющее лицо.

Ксендз смолк и внимательно оглядел собеседника.

– Какое еще принуждение? – удивленно поднял брови Копл.

– Под принуждением я имею в виду не только угрозу физической расправы, но и всякого рода стесненные обстоятельства, могущие повлиять на решение человека.

– Да вы никак отговариваете меня, святой отец?

– Вовсе нет. Хочу лишь довести до твоего понимания, что Богу не нужны пленники. Если ты искренне желаешь безо всяких побочных умыслов стать католиком, я помогу тебе.

* * *

К Фане Копл не вернулся, а остался жить в большом доме ксендза. Прошло две недели, и на свет появился новый католик, Казимир. Боль и траур поселились в нескольких семьях Курува. Отсидев поминки по умершему для евреев Коплу, его родители и братья стеснялись выходить на улицу. О Фане не стоит даже говорить, ее горе и позор были безмерны, невыносимы.

– От хорошей жены не убегают в костел, – бросил чей-то едкий язык, и эта хлесткая фраза, словно плеть, ежедневно настигала несчастную Фаню. Жить с выкрестом она не собиралась – впрочем, как и он с ней, – значит, оставалось только одно – развод. Но как? И нужно ли разводиться с покойником, ведь Казимир теперь все равно что мертвый, а с мертвыми не разводятся.

Казимир на улицах Курува тоже не появлялся. Он перестал торговать газетами и целыми днями сидел в доме ксендза. Что он там делал – никто не знал. Поговаривали, будто Казимир крепко взялся за изучение новой веры и штудирует католические книги с таким же усердием, как когда-то Талмуд.

– Глупости, – возражали люди, близко знавшие покойного. – Их книги написаны на латыни, а выкрест ее не знает. Да и в Талмуде он был дурак дураком, не отличался ни умом, ни усердием и дальше комментария Раши не смог продвинуться.

Превозмогая стыд, Фаня пришла к раввину Курува, ребе Ошеру, предшественнику ребе Михла, за советом, как жить дальше.

– Бедное дитя, – грустно произнес раввин, увидев Фаню. – Бедное, безвинное дитя. Несчастье заключается в том, что по еврейскому закону ты осталась его женой. Глупость, которую он совершил, лишила его доли в будущем мире, но все законы и правила этого остались для него без изменений. Поэтому выход для тебя один – получить развод.

– Но как, ребе? Где я его найду?!

– Попробуем тебе помочь, – ответил раввин и велел позвать габая главной синагоги Курува, в которой еще совсем недавно молился Копл.

Габай передал письмо ребе Ошера ксендзу. Отец Михал долго водил глазами по строчкам, словно отыскивая в словах другой, скрытый смысл. Потом вызвал к себе Казимира.

– Ты обрел подлинную благодать, сын мой, – сказал ксендз, осеняя Казимира крестом. – Перед тобой открылась дорога в мир, сияющий правдой и добротой. Но нельзя строить свое счастье на горе других людей, даже если они упорствуют в своем заблуждении.

– Что вы имеете в виду, отче? – уточнил Казимир.

– Ты должен встретиться со своей женой и уладить с ней все дела.

– Нет у меня с ней никаких дел. Хибару, в которой мы живем, может оставить себе, все равно она была куплена на ее приданое. И горшки с плошками тоже. А больше у нас ничего и не было. И вообще, разве она мне жена?

– Почему ты так решил? – мягко спросил ксендз.

– Какое отношение католик Казимир имеет к иудею Коплу?

– Самое непосредственное. Свою душу ты спас, но жена осталась женой, а дети детьми.

– Нет у меня никаких детей, – буркнул Казимир. – А жена эта мне даром не нужна, разведусь с ней – и все.

– Разве ты не знаешь, – удивился ксендз, – что по законам католической церкви разводы запрещены?

– Как? – обомлел Казимир. Синеглазые красавицы с полными грудями начали таять и пропадать из поля зрения, словно снег под лучами весеннего солнца. – Святой отец, неужели вы заставите меня жить с иноверкой?

– Себя спас, – наставительно произнес ксендз. – Теперь спаси жену.

– Не хочу я ее спасать! – вскричал Казимир. – Вообще видеть ее не желаю! Почему мне нельзя жениться на доброй католичке?

– Возможно, Бог хочет, чтобы ты сделал жену-иудейку доброй католичкой?

– Нет, нет и нет!

Казимир вскочил на ноги и нервно забегал по комнате.

– Развод разрешается только по специальному указу Ватикана, – продолжил ксендз. – Получить его занимает не один год.

– Почему вы раньше мне этого не объяснили? – возопил Казимир.

– А если бы я объяснил, – вкрадчиво спросил ксендз, – ты бы отказался от крещения?

– Я бы сначала развелся, у евреев-то развод разрешен! Святой отец, неужели нельзя что-то придумать? Ведь у всякого закона есть примечания, маленькие буквы в сносках, дополнительные мнения.

– Ты рассуждаешь не как католик, – усмехнулся ксендз, – а как еврей. Хорошо, давай посмотрим на положение твоими глазами. Если ты вернешься в свой дом, к своей жене, она позволит тебе вести христианский образ жизни? Ходить в костел, повесить на дверях дома крест, а внутри дома – иконы?

– Иконы? – изумился Казимир. – Да где вы видали иконы в еврейском доме? Фаня скорее умрет, чем позволит внести их через порог.

– Есть одно примечание в католическом кодексе, – продолжил ксендз. – Привилегия апостола Павла позволяет новообращенному или новообращенной развестись с супругом или супругой-иноверцем, если тот или та мешают жить по христианским законам.

– Да-да, – горячась и захлебываясь словами, вскричал Казимир. – Еще как будет мешать, просто ничего не позволит делать!

– Тогда на основании привилегии апостола Павла я дам тебе разрешение на развод.

– Спасибо апостолу! – воскликнул Казимир. – И да здравствует примечание.

– Да-да, – улыбнулся ксендз. – Святой апостол тоже был вашего роду-племени. Раввин Курува написал мне, – ксендз вытащил из кармана письмо ребе Ошера и показал его Казимиру, – что по еврейским законам ты должен освободить свою жену при помощи определенной процедуры.

Он поднес листок к глазам и прочитал.

– Дать гет, разводное письмо. Правильно?

– Правильно.

– Вот и хорошо. Зачем тащить за собой груз женских слез и проклятий? Тем более что ты можешь потребовать за гет вознаграждение, которое тебе сослужит добрую службу. Кстати, я уже получил ответ от настоятеля Бенедиктинского монастыря в Варшаве. Тебя готовы принять и помочь на первых порах, пока не обживешься на новом месте.

– Я сделаю все, как велит церковь и вы, святой отец, – обрадованно произнес Казимир.

Встреча с Фаней состоялась на следующий день в доме у ксендза. Вместе с женщиной пришел Файвиш, глава общины Курува. Казимир от помощи отказался.

– Чего уж там, сам с ними справлюсь, – буркнул он.

Встреча вышла очень короткой.

– Дай мне гет, – сказала Фаня. – Детей у нас, хвала Всевышнему, нет, может, я найду счастье с другим.

– Что ты там уже найдешь, дырявый сосуд, – презрительно усмехнулся Казимир. – А за гет придется заплатить. Двести золотых, и ни монетой меньше.

– Двести золотых, – ахнула Фаня. – Да ты за всю свою жизнь столько не заработал!

– Вот сейчас и заработаю.

– Побойся Бога, Копл, – вмешался Файвиш. – Разве она была тебе плохой женой?

– Какого Бога ты имеешь в виду? – осклабился выкрест. – Своего я боюсь, а до ваших упреков мне нет никакого дела. Ладно разговоры разговаривать, условия мои вы слышали, и других не будет.

Он встал и вышел из комнаты. Фаня и Файвиш чувствовали себя, точно две побитые собаки.

– Где я возьму такие деньги? – голос Фани дрожал и рвался. – Все мое приданое было пятьдесят золотых.

– Прежде всего давай уйдем из этого дома, – Файвиш встал и решительным шагом направился к двери. Фаня, едва поспевая, засеменила следом. Еще в раннем детстве, приучая девочку к скромному поведению, мать объяснила Фане, что крупные шаги свидетельствуют о душевной грубости.

– Люди деликатные ступают осторожно, – повторяла мать. – Еврейская девушка не должна ходить размашистой походкой, утонченность души видна по повадкам тела.

Поэтому, хотя Файвиш годился Фане в дедушки, она с трудом могла угнаться за его шагом. Забавную они представляли картину: чугунно ступающий старик и семенящая молодая женщина. Казимир, наблюдающий за ними из окна второго этажа, скривил губы в усмешке и презрительно буркнул себе под нос:

– Хоть не стоит ни гроша, да походка хороша!

И рассмеялся собственной остроте, положив ладони на холодный камень подоконника.

Файвиш зашел в комнату к ребе Ошеру рассказать о результатах переговоров, а Фаня постучалась к ребецн Миндл. Жена раввина, плотного сложения пожилая женщина в темно-коричневом платье, вязала мужу теплый жилет, который он надевал под сюртук, – старая кровь уже плохо грела. Спина у ребецн была прямой, точно натянутая струна, и не прикасалась к высокой спинке стула.

– Садись, – жена раввина указала Фане на стул рядом с собой. Та села и прикрыла лицо руками, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Слезы сочились сквозь неплотно сомкнутые пальцы и темными точками расплывались на платье.

– Сколько он хочет? – спросила ребецн, не переставая орудовать спицами.

– Двести золотых, – давясь рыданиями, произнесла Фаня.

– Деньги большие, но не конец света, – ответила ребецн. – Перестань рыдать и посмотри на меня.

Фаня опустила руки, отерла слезы и перевела взгляд на ребецн. Лицо раввинши с годами потемнело и покрылось глубокими морщинами. От былой красоты остались только серые глаза, которые казались совсем светлыми на фоне темной кожи.

– Я объявлю большой сбор, – продолжила ребецн. – Все еврейки Курува и окрестных сел будут откладывать по монетке перед зажжением субботних свечей и просить Всевышнего избавить тебя от этого сумасшедшего. За несколько месяцев деньги соберутся.

– Ох, спасибо, – только и смогла вымолвить Фаня. – Но, пожалуйста, объясните, за что мне это? В чем моя вина перед Богом? Разве я была плохой женой, разве не соблюдала все заповеди, предписанные женщинам? Почему добрый Бог обрушил на меня это горе?

– Так вопрос не ставится, – произнесла ребецн. – Он Владыка, он Хозяин, он судья праведный, как Он хочет, так все и происходит. Вот погляди, – она отложила вязание и вытащила из кармашка платья маленькую погремушку. – Я всегда ношу ее с собой. Она принадлежала моему младшему сыну. Он умер в три года. А средний сын умер в пять лет, а старший – в десять. Как ты думаешь, я была плохой женой или спустя рукава соблюдала заповеди, предписанные женщинам?

И потекли, поплыли медные монетки со всего Курува и окрестностей в руки ребецн Миндл. Грошик складывался к грошику, специально сшитый для этой цели полотняный мешочек набухал и тяжелел, но до двухсот золотых было бы недостижимо далеко. Спасала помощь зажиточных евреев. Они давали щедро, кто две золотые монеты, кто три, а кто и целых четыре. Спустя три месяца набралось сто сорок монет, и Файвиш решил – можно назначать срок получения разводного письма. Пока то да се, наберем оставшееся. Стали искать Копла, а его и след простыл – укатил в Варшаву, искать счастья на новом месте и в новой ипостаси.

* * *

В Бенедиктинском монастыре Казимир прожил неделю. Прожил скучно, кормили в монастырской столовой убого, молитвы, продолжавшиеся большую часть дня, были занудными и непонятными, а речи проповедников – примитивными. Раввин Ошер рассказывал куда более интересные вещи, да и делал это гораздо живее. Лишь орган скрашивал тоску, Казимир с головой погружался в его мощное гудение и плыл, плыл с ним до самого последнего звука.

Через неделю его пригласили к отцу-настоятелю, сухонькому старику в фиолетовой сутане и такого же цвета круглой шапочке.

– Я вижу, тебе не слишком по душе наш распорядок жизни, – сразу объявил настоятель. – Отец Михал писал, будто ты в юности проявлял интерес к изучению теологических дисциплин, правда в неверном направлении, и мы думали, что, встав на путь истинный, ты захочешь продолжить занятия. Однако наши предположения оказались ошибочными.

Казимир попробовал возразить, мол, он еще не привык, не совсем все понимает, но настоятель оборвал его, постучав костяшками пальцев по столешнице.

– Казимир, со мной не спорят. С завтрашнего дня ты переселишься в город и начнешь работать в монастырской лавочке, продающей свечи, образки и другие святые предметы. Жалованье небольшое, но мы рассчитываем на твою предприимчивость.

И потекли серые, пустые дни, до краев наполненные одиночеством. К евреям Варшавы путь Казимиру был заказан, а католики не спешили раскрывать братские объятия перед новообращенным. Будь Казимир богат – о, тогда бы перед ним распахнулись многие двери, но нищий торговец из свечной лавочки при монастыре… Кому нужно такое добро?

Ни о каких синеглазках речь не шла, швах было дело с полногрудыми молодыми красотками. Несколько раз, устав от одиночества, Казимир подхватывал в корчме дешевых девок. Да, голубоглазых, да, полногрудых, но от их продажных ласк с души воротило, а во рту появлялся горький привкус. Дуры они были невероятные, ни читать, ни писать, ни слово произнести не могли, только и умели, что ноги раздвигать.

При близком рассмотрении долгожданные голубые глаза оказались больше похожими на воловьи, чем на человеческие. Впрочем, чего другого можно было ожидать от дремучих крестьянок, сбежавших в большой город на поиски лучшей жизни? Не разобравшись, не выяснив условий и обстоятельств, не взвесив все «за» и «против».

«А чем я от них отличаюсь? Разве я поступил умнее их?» – спрашивал себя Казимир и не находил ответа. Вот эти девки, их неграмотные семьи в забытых Богом деревнях, чванные жители столицы, высокомерные шляхтичи и отстраненные священнослужители теперь были его народом. И надо было искать способ устроить свою жизнь среди них.

Помочь в этом устройстве могли только деньги, большие деньги. Но, чтобы их заработать, необходимо было с чего-то начать, а потом раскрутиться и пойти в гору. И в этом Казимиру могли помочь деньги за гет.

Получив письмо от отца Михала из Курува с указанием даты развода, он даже подпрыгнул от радости. Все начинало складываться, и на серой поверхности жизни вдруг засияли цветные искорки удачи.

По мере приближения даты развода ручеек пожертвований стал иссякать, пока не прекратился вовсе. Регулярно поступали только медные грошики, откладываемые сердобольными еврейскими женщинами перед зажиганием свечей, но их общая стоимость не равнялась даже одному золотому.

Сто сорок девять монет вместо двухсот – вот все, что было в руках у ребецн.

– Бесовские проделки, не иначе! – не уставал повторять Файвиш. – То сыпались чуть не каждый день, то вдруг словно перекрыли! Что же делать, что делать?

За два дня до срока Файвишу пришло в голову решение.

– Мы объявим, что часть денег была украдена, – предложил он ребецн. – Слух быстро разнесется по Куруву, дойдет до ксендза. Я пойду в полицию и сделаю заявление о краже. Коплу, когда приедет, предложим то, что есть, и пообещаем со временем заплатить оставшееся.

– Я вижу здесь два затруднения, – сказала ребецн Миндл, выслушав предложение Файвиша. – Во-первых, мой муж никогда не пойдет на обман. А во-вторых, Копл нам не поверит.

– Ребе Ошеру мы ничего не скажем, а кроме нас никто ему сообщать не станет. А Копл никуда не денется, сто пятьдесят золотых – это тоже весьма солидная сумма.

– Ох, не нравится мне все это, – с сомнением покачала головой ребецн. – Ох, не нравится.

– Другого выхода нет, – решительно заявил Файвиш. – Никуда он не денется, поверит.

И Казимир поверил. Он хорошо понимал, что дело не совсем чисто, но возвращаться в Варшаву без гроша в кармане, в пустую холодную комнату, чтобы опять ждать, опять строить планы, было уже невозможно. Сто пятьдесят золотых позволяли начать дело, и ему не терпелось выбраться из замкнутого круга бедности и одиночества.

О, Казимир не стал очертя голову бросаться в махинации. Сто пятьдесят золотых были его единственным шансом, и упустить его он не хотел. Осторожно и внимательно Казимир принялся выяснять, разбираться, щупать почву и нюхать воздух. Увы, большинство предложений казались более чем подозрительными. Опять оказаться в зыбком положении продавца газет Казимир не хотел и поэтому ждал беспроигрышного варианта.

– Только верняк, – твердил он утром и вечером, ложась и вставая. – Только верняк.

Но страстно вожделенный верняк никак не шел. А спустя месяц Казимира пригласили к отцу-настоятелю.

– Отец Михал написал мне, что ты наконец развелся?

– Да, – ответил Казимир.

– Значит, пришло время связать себя узами законного брака. Негоже молодому мужчине жить одному и пачкать свою постель потом продажных девок.

«Откуда он знает? – изумился Казимир. – Кто доносит? Соседи небось, больше некому. Вот же гойские твари!»

Подумал – и обомлел. А он сам теперь кто? Такая же гойская тварь, как соседи.

– Я пошлю тебе свата, – продолжил настоятель. – Он поможет выбрать достойную подругу жизни.

– Хорошо, как скажете, – только и смог вымолвить Казимир.

– И вот еще что, ты получил большую сумму денег за развод, не так ли?

– Ну уж, большую, – скривился Казимир, опасаясь, будто настоятель, как габай синагоги в Куруве, потребует солидное пожертвование. – Должны были дать двести золотых, а дали только сто пятьдесят. Часть денег украли прямо из дома раввина.

– Постарайся распорядиться ими разумно, – отеческим тоном произнес настоятель. – Сто пятьдесят золотых – деньги немалые, потрать их с толком. Не рискуй, заложи прочный фундамент для своей семейной жизни. А насчет кражи – думаю, обманули тебя жиды, обвели вокруг пальца. Не иначе, раввин, ушлый во всяких крючкотворствах, сообразил, как обвести католика вокруг пальца.

– Что вы хотите сказать, святой отец? – удивился Казимир.

– Уверен, не было никакой кражи. Водят тебя за нос, сын мой. Возвращайся в Курув и подай воеводе жалобу на раввина. Прямо сейчас и отправляйся, не тяни время.

Казимир выехал в Курув в тот же день. Если настоятелю сообщают о его редких ночных забавах, тем более донесут о несвоевременном выполнении указа.

Казимир не стал задерживаться в Куруве. Он не хотел никого видеть и не желал ни с кем говорить. Подал жалобу и сразу двинулся в обратный путь. Его желания, его интересы, центр его страстей и точка приложения боли теперь находились в Варшаве.

* * *

Воевода сразу арестовал ребе Ошера и посадил в тюрьму. Тюрьмой в Куруве называлась дощатая будка во дворе полицейского участка. Злостный преступник, скорее всего, мгновенно нашел бы способ сбежать из такого задрипанного узилища, но злодеи в Куруве не водились, а в будку сажали добропорядочных горожан за мелкие прегрешения.

Дело было весной, днем еще задувал стылый ветер, а по ночам большая лужа перед крыльцом в полицейский участок покрывалась тоненькой корочкой льда. На беду, глава общины Файвиш был в отъезде, и ребе Ошер провел всю ночь в холодной камере. Файвишу сообщили про арест раввина сразу по приезде, и тот, не переодевшись с дороги и даже не выпив чаю, побежал к воеводе.

– Как вам не совестно так обращаться с престарелым священнослужителем? – с порога заявил он.

– Поступила жалоба, – потряс бумагой воевода. – Серьезное обвинение. Инсценировка кражи с целью уклониться от выплаты долга. Разве так подобает вести себя престарелому священнослужителю?

– Доказательства у вас есть? – возмутился Файвиш. – Мало ли кто какую жалобу настрочит, так сразу уважаемого человека в холодную сажать?

– Я как представитель власти, – степенно ответил воевода, – обязан серьезно относиться к любой жалобе безо всякого снисхождения к занимаемой должности или сословному положению. Закон есть закон!

– Вы абсолютно правы! – вскричал Файвиш, беззастенчиво выкладывая на стол плотно набитый мешочек. – Власть должна опираться на справедливость, и лишь на нее одну. Я только прошу вас прислушаться не только к букве закона, но и к его душе, так сказать, к внутреннему содержанию.

Глава общины потряс мешочек, и тот издал характерный звук ударяющихся друг о друга монет.

– Разумеется, – воевода протянул руку, взял мешочек и спрятал его в карман. – Если бы так не спешил, Файвиш, не перебивал бы меня вопросами и дал высказаться до конца, давно бы узнал, что, рассмотрев все обстоятельства дела, я решил освободить раввина Ошера.

Файвиш рассыпался в благодарностях и поспешил за раввином. Он регулярно подносил барашка в бумажке воеводе, дабы тот не злобствовал и не придирался к евреям Курува, но тот нет-нет да находил способ сорвать дополнительную мзду.

Ребе Ошер вернулся домой сильно простуженным. Поднялась температура, надрывный кашель сотрясал все его старое тело. Курувский врач, пан Красицкий, осмотрев больного, изрек:

– Главное лекарство еврейской медицины – наваристый куриный бульон. Поите им раввина три раза в день. Не теплым, но и не кипящим, а в меру горячим. Через неделю, я уверен, он пойдет на поправку.

Совет хорош, но как быть с тем, что ребе Ошер много лет не ел мяса? Нет, он полностью доверял местным резникам, однако придерживался более суровых норм проверки кошерности и по причине всякого рода опасений предпочитал питаться растительной пищей и рыбой.

– Ошер, – сказала ребецн Миндл, оставшись наедине с мужем. – Ошер, может, ты сделаешь для себя послабление? Речь идет о твоей жизни, Ошер, найди какую-нибудь лазейку в устрожениях!

Раввин подумал и ответил:

– Только если реб Аншель выучит правила и станет для меня резать.

О, реб Аншель! Праведник, основа мира, цевница Всевышнего, источник непреходящей радости для Небес! Незаметный для посторонних глаз истовый служитель Всесильного, делающий свою работу не ради платы. Мало кто в Куруве мог оценить, кто ходит возле них по улицам, сидит в последнем ряду синагоги рядом с нищими. А те, кто понимал, не стесняясь именовали реб Аншеля ламедвовником[7].

– Я поговорю с Брайной, – сказала ребецн Миндл. – Прямо сейчас поговорю. Надеюсь, она сможет убедить мужа. Пошлю за ней Блуму, она как раз пришла.

Блума, дочь реб Аншеля и Брайны, в которую много лет спустя вселился диббук, душа Енты, тогда была еще девочкой, ходившей на уроки к ребецн Миндл.

Слепой дождь висел над Курувом. Хрустальные капли, сияющие в лучах багрового, садящегося солнца, стучали по крышам, словно музыкант по клавишам клавесина. Крыши звенели каждая на свой лад, и этот звон легким дымком парил над городом.

Тем вечером Брайна впервые за много лет остановила мужа, когда тот собирался в синагогу для учебы и молитв до утра.

– Я? – от неожиданности праведник чуть не выронил из рук книгу. – Да ты что, я ведь ножа в руках не держал. Какой из меня резник?!

– Ребе Ошер сказал. Неужели откажешь?

Аншель задумался. Меньше всего он ожидал такого поворота событий. Его жизнь давно устоялась и текла плавно, точно вода в середине Вислы. Но иногда Всевышний преподносит человеку подарок, смысл которого открывается спустя много лет. Поначалу сладкое оборачивается горьким, а сводящее скулы обретает райский аромат.

Отказаться спасти умирающего раввина? Невозможно, немыслимо! За несколько дней освоить сложную работу шойхета, чтобы дать лекарство больному? Кому такое по силам?!

Аншель простоял в задумчивости несколько минут, вернулся к полке и вернул книгу на место.

– Ты не пойдешь учиться? – удивилась Брайна. Зная характер мужа, она не ждала быстрого ответа.

– С бедой нужно прожить день, – повторял Аншель, – провести ночь и встретить утро. Первое волнение обязано уйти, и второе тоже. К беде, как и к счастью, привыкают, и чувство привычки превращает неодолимую гору до небес в холмик, перебраться через который вполне по силам.

– У меня нет дома книг по законам убоя, – ответил Аншель. – Возьму в бейс мидраше.

Через двое суток он уже знал наизусть правила шхиты, за три дня научился затачивать нож и к субботе принес ребецн Миндл первую зарезанную им курицу.

Чуда никто не ждал, и оно не произошло. Мгновенные исцеления бывают только в историях про хасидских цадиков. Но спустя неделю раввин пошел на поправку, а спустя три уже вел общественную молитву в синагоге. А может, у цадиков исцеления тоже занимали время, только страстные почитатели задним числом немного подправили ход событий.

Тайное стало явным. Рассказ о бульоне, превратившемся в лекарство благодаря рукам ламедвовника, моментально облетел весь Курув, и перед воротами реб Аншеля выстроилась очередь с курицами в руках. И не откажешь, и не прогонишь. У кого ребенок в горячке, у кого престарелые родители слегли. Реб Аншель работал с утра до вечера, не переставая удивляться тому, что бульон, сваренный из зарезанной им курицы, действительно помогал людям. Он удивлялся, а евреи понимающе кивали головами: все правильно, ламедвовник и есть ламедвовник.

Ребе Ошер выздоровел, однако о прежнем здоровье можно было лишь тяжело вздыхать. В таком возрасте болезни оставляют неизгладимый след. Кашель полностью не ушел, да и силы не вернулись. Врач советовал отправиться на два-три месяца в горы, отдохнуть на свежем воздухе, но раввин только отмахивался. Разве может он оставить город на такой срок?!

Реб Аншель спустя полгода тоже заболел. Затачивал нож, вспотел, не обратил внимания, что дверь открыта. Ламедвовника продуло, и он свалился с воспалением легких. Благодарные горожане тут же притащили, у кого что оставалось от лекарственных курочек: кто шейку, кто ножки, кто крылышки. А когда больной малость отошел, позвали врача.

Курувский врач, Ян Красицкий, гордился своей принадлежностью к древнему шляхетскому роду. Сам он, правда, происходил из захудавшего отростка этого могучего дерева, что вовсе не мешало ему смотреть на весь мир как на собственное поместье, а на всех людей – как на своих холопов.

Пан Красицкий закончил Ягеллонский университет и был единственным дипломированным врачом на все воеводство. Несмотря на высоко задранный нос, свое дело он любил и неплохо в нем разбирался. Вот только брал за услуги непомерно дорого и поэтому считался врачом для богатых. Простые горожане бегали ко всякого рода знахарям и бабкам, предлагавшим для излечения от зубной боли, рези в желудке и простуды народные средства, часто помогавшие не хуже микстур доктора Красицкого.

– Нужен свежий воздух для укрепления легких, – авторитетно заявил пан доктор. – Запах соснового бора – лучшая микстура в мире!

Тогда многие болезни объясняли плохим воздухом. По правде говоря, воздух в Куруве был еще тот. Воняло, несло, гнило, нечистоты можно было встретить в самом неожиданном месте. Зимой действовало разрешение выбрасывать дерьмо на мостовую, все равно дождем смоет. Но случались месяцы, когда дожди не шли…

Брайна продала серебряные подсвечники и собрала реб Аншеля в Крыницу. Ни она сама, ни Блума поехать вместе с ним не могли – денег еле хватило на одного человека. Выбрали надежного балагулу и, хоть Аншель вполне пришел в себя и мог позаботиться о своих нуждах самостоятельно, на всякий случай отрядили сопровождающего. Ему дали письмо с адресом религиозной еврейской семьи, содержавшей небольшой пансион, и точные указания, как ухаживать за больным во время поездки.

Путь предстоял неблизкий, Блума плакала так, словно прощалась с отцом навсегда.

– Немедленно прекрати, – урезонивала ее мать, – не дай Бог накликаешь.

Блума пыталась остановиться, но рыдания сами собой рвались из горла, а слезы струились по щекам.

Стояла сушь. Жаркий ветер нес пыль. Вода в светлых речках Галиции потемнела. Придорожные ветлы беспокойно шумели, ветер трепал их кроны, осыпая сухим песком листья.

Предчувствия не обманули. По дороге сопровождающий куда-то пропал вместе с письмом и адресом, а реб Аншелю от поездки стало хуже. На въезде в Крыницу, когда дорога наконец перестала взбираться в гору и ровно заструилась между стенами стоящего вдоль обочин леса, он был почти в бреду. Высокие звезды холодно мигали с небес, полный месяц заливал горы ярким, мертвенным светом.

– Куда везти? – спросил возница, но реб Аншель не ответил. – Так куда едем-то? – повторил вопрос возница, однако пассажир продолжал сидеть с отсутствующим выражением лица, то ли не услышав вопроса, то ли вообще не понимая, о чем идет речь.

Возница пожал плечами и направился в еврейский приют для странников. Место малоподходящее для больного человека, но разбираться, что у этого еврея на уме, возница не мог, да и не хотел. Выгрузив пожитки реб Аншеля перед крыльцом, он помог ему выйти, развернул повозку да и был таков. Довез и довез, а за большее ему не заплатили.

Двое нищих, услышав стук на крыльце, вышли поглядеть и увидели лежащего в беспамятстве пожилого еврея. Они занесли его в домик, устроили на свободном топчане, сложили рядом вещи и попытались завести разговор. Увы, все, что им удалось выяснить, – это имя незнакомца и город, откуда он прибыл. На все остальные вопросы Аншель не отвечал, и его оставили в покое до утра.

В ту ночь скончался ребе Ошер. Уставшее тело завершило свой путь на земле, а душа, ликуя, полетела на встречу с Создателем. Мир не хотел расставаться с праведником. Мир жалел и сокрушался, и погода над Польшей стала портиться. Тяжелая мгла заволокла небо, луна померкла, и звезды угрюмо заглядывали в разрывы туч.

Исер, владелец небольшого пансиона в Крынице, проснулся в смятении. Во сне к нему пришел раввин Курува, ребе Ошер. Зельда, жена Исера, была родом из того края, и супруги несколько раз в год навещали ее престарелых родителей. Каждый раз, оказываясь в Куруве, Исер приходил к раввину Ошеру, которого все называли праведником, просить благословения на детей. Они с Зельдой были женаты больше десяти лет, но Всевышний все никак не хотел осчастливить их потомством.

Во сне ребе Ошер выглядел куда значительнее, чем наяву. Его лицо сияло, движения были плавны и торжественны.

– Ты просил у меня благословения на детей? – спросил ребе сочным басом, от которого все внутри Исера задрожало. В жизни раввин был тощим, морщинистым стариком, говорившим надтреснутым голосом и с трудом передвигавшимся на ногах, подкошенных преклонным возрастом.

– Да, – робко ответил Исер, отводя глаза от нестерпимо сиявшего лица раввина.

– Отыщи в приюте для бедных реб Аншеля из Курува и заботься о нем, как о самом себе. Он ламедвовник, если вы с женой его выходите, в заслугу этого поступка у вас родится праведный сын. Обещаю!

Раввин Ошер поднял вверх руку, словно призывая Небеса в свидетели, и пропал.

Исер сел, поглаживая грудь, в которой ходило ходуном сердце, открыл глаза и увидел Зельду, сидевшую на своей постели.

– Исер, – тяжело дыша, сказала Зельда. – Хорошо, что проснулся, Исер. Мне снился очень странный сон.

Сам не зная почему, Исер спросил:

– Про раввина Ошера из Курува и ламедвовника Аншеля?

– Откуда ты знаешь? – ахнула Зельда, в испуге прикрывая рот рукой.

– Он и мне снился. И обещал праведного сына…

– Если мы найдем и выходим ламедвовника, – подхватила Зельда.

– Так чего мы ждем! – Исер наклонился и с такой энергией омыл руки из кружки, стоявшей на полу перед кроватью, что половина воды не попала в тазик и растеклась у него под ногами.

В приют они прибежали через четверть часа. В окнах было темно, но на крыльце вспыхивал огонек: один из обитателей, которому не спалось этой ночью, потягивал трубочку.

– Доброй ночи, – хором поздоровались супруги.

– Да уж добрей не бывает, – угрюмо отозвался нищий. – Вон какие тучи принесло. Не иначе, гроза надвигается. А у нас дров не осталось, холодно.

– Насчет дров я после утренней молитвы передам старосте, – сказал Исер. – Скажите, вчера днем или вечером никто сюда не приходил?

– Прибыл один бедолага, – трубка пыхнула, багрово озарив лицо нищего. – Нашли почти в беспамятстве на крыльце. Как он до нас добрался, непонятно. То ли подкинули его злые люди, то ли сам дошел. Если злые люди – почему тогда вещи не забрали? Если сам пришел – почему разговаривать с нами не хочет? В общем, странная история.

– А кто он такой? – не выдержала Зельда.

– Тоже непонятно. Мы пытались его разговорить, но он не отвечает на вопросы. Только имя смогли вытянуть: Аншель из Курува.

Спустя два дня больной пошел на поправку. Дом Исера и Зельды стоял на вершине холма, облака, медленно тянувшиеся прямо над крышей, цеплялись за кроны мачтовых сосен. Из своей постели, стоявшей напротив окна, реб Аншель мог наблюдать, как колышется зеленое море лесов, окружающих Крыницу, как бродят по этому морю желтые пятна солнечного света, бьющего в разрывы облаков. Сквозь приоткрытую форточку доносился мерный шум, напоминавший шум волн. Это ходили под ветром верхушки деревьев, и от этого мерного шума силы сами собой вливались в грудь ламедвовника.

А воздух! Дивный, благоуханный дух нагретой солнцем хвои – лучшая микстура в мире, по словам доктора Красицкого, – наполнял комнату до самого потолка, с каждым вдохом оказывая на больного целительное воздействие.

Через неделю реб Аншель уже выходил на прогулку. Осторожно переступая через корни, пересекающие тропинку в сосновом лесу, он добирался до полого сбегающего вниз склона горы. Чьи-то добрые руки заботливо вкопали недалеко от края скамейку, реб Аншель усаживался, с удовольствием откидываясь на теплую от солнца спинку, и начинал медленно рассматривать окрестности.

Сначала он глядел себе под ноги, на высокую, сильно и сладко пахнувшую траву. Он не знал ее названия, да и не хотел узнавать – мало ли существует в бесконечном мире неизвестных ему вещей? Реб Аншель слышал, как в кронах деревьев, растущих на склоне горы, негромко переговариваются невидимые птицы. Их имен он тоже не знал, и лишь когда взволнованно крякала утка, улыбался, словно встретив старого друга.

Потом он медленно переводил взгляд на зеленые, волнами уходящие вдаль горы, на ярко-голубое небо с пухлыми подушками важных облаков, медленно дробил подобранную на тропинке шишку и, вдыхая смолистый, ядреный запах, улыбался, сам не понимая чему.

Исер и Зельда ни о чем его не спрашивали. Вопросы задавал только реб Аншель, а они ухаживали за ним, точно за близким и любимым родственником. Спустя два месяца ламедвовник вернулся к прежнему здоровью. Исер заказал балагулу, который должен был доставить реб Аншеля в Курув. Перед вечерней трапезой Зельда, смущенно и радостно улыбаясь, сказала мужу:

– Исер, я думаю, мы должны поехать вместе с нашим гостем в Курув.

– Зачем? – удивился Исер. – Заповедь провожать гостя так далеко не распространяется. Вполне достаточно доехать с ним до околицы Крыницы.

– Сказать спасибо праведнику ребе Ошеру. – Зельда залилась румянцем, словно девушка на первой встрече с будущим женихом. – Знаешь, а ведь его обещание уже начало сбываться.

Увы, к величайшему огорчению Исера и Зельды, сразу по прибытии в Курув им стало известно, что раввин скончался в ту самую ночь, когда они видели его во сне. Зельда осталась дожидаться родов в родительском доме, Исер вернулся в Крыницу, но спустя полгода тоже перебрался в Курув.

– Надоело жить на выселках, – объяснил он новому раввину города ребе Михлу. – На всю Крыницу с трудом набирается миньян. Пока мы с Зельдой были одни, закрывали на это глаза, но теперь, даст Бог, пойдут дети, а где хейдер, где меламеды, где просто сверстники, поиграть на улице? Не-е-ет, жить нужно среди своих! А заработок Бог посылает, с Его помощью найду себе и в Куруве занятие.

Спустя положенный срок Зельда родила здорового, крепкого мальчика. При обрезании он получил имя Бенцион, и это тот самый Бенцион, который впоследствии стал моэлем и женился на Гитель, внучке реб Аншеля, дочери Хаима и Блумы.

У Исера и Зельды после первого мальчика родилось еще шестеро детей, а вот Фаня навсегда осталась одинокой. Задним числом выяснилось, что, предрекая ее судьбу, Казимир-Копл не ошибся. Она так и не вышла замуж. Кто возьмет женщину, от которой муж не просто сбежал, а перешел в другую веру? В те времена родить ребенка без мужа было немыслимым делом, и Фане ничего не осталось, как с головой погрузиться в тейгелах и войти в историю города Курув под именем Фани-стряпухи.

* * *

Вернувшись из Курува, Казимир решительно принялся за устройство своей судьбы. Быстро выяснилось, что сват, которого послал к нему отец-настоятель, пытается сбагрить откровенно залежалый товар. Фаня по сравнению с теми, кого ему предлагали, выглядела королевой.

– А чего ты ожидаешь? – отрезал сват, когда Казимир осторожно попытался выяснить, нет ли кого помоложе, покрасивее и побогаче. – Ты сам кто таков? Новообращенный, нищий, без влиятельных родственников, солидных связей, прибыльного ремесла. Торговец в свечной лавочке монастыря, которого отец-настоятель держит из милости! Восхвали Создателя, что нашлись достойные католички, готовые связать с тобой судьбу. Ты должен у них в ногах валяться и с утра до вечера спасибо повторять.

Казимир сказал спасибо свату, вышел за порог и больше к нему не вернулся. Возможно, что со своей точки зрения тот был прав, и достойные католички по-другому на Казимира и не смотрели, но жениться при таких обстоятельствах, тем более без возможности развестись, мог только умалишенный.

Оставалось ждать, когда повезет, и уповать на Бога. Но вот на какого Бога, Казимир не мог понять. Уходя из еврейства, он тешил себя мыслью, что Бог один, а синагога и бейс мидраш – это, конечно, целый мир, но не весь мир. Есть еще много чего интересного за их пределами. Теперь с каждым прожитым днем выяснялось, что ему все это мало интересно.

Месса казалась пышной только со стороны, а изнутри была невыносимо скучна, латынь Казимир не понимал, а учить ее совсем не хотелось.

Польские деликатесы, на которые он первое время набросился, скоро надоели. Да и разве может сравниться примитивный вкус соленого сала или наперченных колбасок с благоуханием субботнего чолнта?

Он пробовал пить, как другие поляки, но радость опьянения быстро проходила, а вот тошнота и рвота задерживались надолго.

Монахи то и дело приглашали его на ученые беседы с обширным застольем, однако теологические премудрости Казимира не привлекали, а монастырская еда была откровенно невкусной.

Ах, тейгелах его бывшей жены Фани! Они иногда снились ему: хрусткие, наполненные тяжелой медовой сладостью. Увы, просыпаясь, Казимир понимал, что теперь тейгелах Фани он может увидеть только во сне. Все это наполняло его сердце унынием, душу – раздражением, а голову – обидой на самого себя.

Единственным, что скрашивало беспросветное одиночество и тоску, были субботние вечера. Органист костела вместе с певчими несколько часов готовились к воскресной литургии, а Казимир, усевшись в последнем ряду, подальше от любопытных глаз, наслаждался музыкой.

В один из таких вечеров, заслушавшись, он вдруг ощутил рядом чье-то присутствие. Повернув голову, Казимир, к величайшему своему изумлению, увидел рыжебородого незнакомца, одетого, точно хасидский раввин. Штраймл и шелковая капота настолько не вязались с костелом, что Казимир даже головой затряс, решив, будто задремал и видит раввина во сне.

– Ты не спишь, – негромко произнес на идиш раввин.

– Хорошо, я не сплю, – изумился Казимир. – Тогда что ты тут делаешь?

– А ты что тут делаешь? – парировал раввин.

– Я орган слушаю.

– И я тоже.

– Раввины не ходят в костелы слушать мессу.

– А почему ты решил, будто я раввин? Я шед.

– Шед? – хмыкнул Казимир. – Демон, что ли?

– Да, разумеется. Но не просто демон, а демон еврейский!

– Так что же еврейский демон делает в костеле? – иронически усмехаясь, спросил Казимир. Он уже оправился от удивления, и разговор начал его забавлять.

– То же, что и еврей.

– Выбыл я из евреев, – огрызнулся Казимир. – Теперь я поляк и католик.

– Это ты так думаешь, – в свою очередь усмехнулся демон. – Вспомни, что сват тебе говорил. Никуда ты из евреев не выбыл.

– А откуда тебе про свата известно? Ты что, с ним знаком?

– Дурачок ты, дурачок. Я же демон, и поэтому со всеми знаком.

Слово «дурачок» больно резануло слух, и Казимир набычился, обидевшись на незнакомца.

– Демон ты или сам дурак, я не знаю. Выкладывай, зачем явился? Что тебе от меня нужно?

– Ничего не нужно. Я все уже получил.

– То есть?

– Ты уже мой. С головы до ног. Вот я и пришел поглядеть на свое имущество.

– Имущество себе нашел, пся крев! Я свой, и больше ничей.

– Это тебе так кажется, дурачок.

– Не смей называть меня дурачком! Не то звездану по сопатке.

Казимир сжал кулак и сунул его под нос незнакомцу.

– Ладно, ладно, не горячись, – сказал тот, не обращая на кулак ни малейшего внимания. – Я ведь пришел дать тебе вознаграждение.

– Какое еще вознаграждение? – хмуро произнес Казимир, убирая кулак. Честно говоря, не происходи этот разговор в костеле, он бы уже давно засветил нахалу промеж глаз.

– Верняк, которого ты ждешь, и молодую синеглазку с полными грудями, из хорошей семьи.

– Да ты и вправду демон! – поразился Казимир. – Откуда тебе это известно?

– Если будешь меня слушаться, – самодовольно улыбнулся демон, – все получишь. Причем быстро.

– А что я должен делать?

– Немного, – осклабился демон. – Только то, что я говорю.

– Какая мне разница, кого слушаться! – вскричал Казимир. – Хуже уже не будет!

– Очень здравый подход, – согласился демон. – Я бы даже назвал его разумным и взвешенным. А теперь слушай внимательно. В понедельник с самого утра ты идешь на рынок и скупаешь все партии бревен, которые сможешь купить на свои деньги. После обеда прибудет известие о лесных пожарах в Галиции, и цена на бревна подскочит. Ты немедленно продашь то, что купил утром, а к вечеру поступит сообщение, что известие о пожарах было ошибочным, и цена вернется к первоначальной. Но ты успеешь сорвать свой первый куш.

– Неужели все так просто? – засомневался Казимир.

– Все просто, когда все понимаешь. В среду я тебя отыщу и скажу, что делать дальше.

– Только, пожалуйста, – поморщился Казимир, – не в этом наряде.

– А чем он плох, – демон провел рукой по меху штраймла. – И красиво, и удобно.

– Да люди начнут болтать лишнего: мол, опять с раввинами связался.

– Люди, ха-ха-ха, люди, – рассмеялся демон. – Не думай об этих козявках. Ты теперь со мной, Казюк, под моей защитой, опекой и высочайшим покровительством. Ладно, чтоб тебя не нервировать, буду в камзоле. Да и ты приоденься, на встрече с демоном надо выглядеть достойно.

– Приодеться! На какие такие шиши?!

– Будут у тебя шиши, – заверил демон. – Крупные, сладкие шиши. И почет, и женщины, и богатство. Ты сделал правильный выбор, Казюк!

И был с Казимиром демон, и все у него пошло гладко и быстро. Жердочка цеплялась за жердочку, ступенька ложилась на ступеньку, черта находила на черту. Через год Казимир стал одним из первых богачей Варшавы, поселился в особняке на Гжибовской площади, выезжал в карете, запряженной шестеркой лошадей. Теперь многие искали его внимания, заискивали, лебезили, подхалимничали. О Куруве, прошлой жизни и невзысканном долге в пятьдесят золотых он и думать забыл.

Женился Казимир на девушке из шляхетского рода, девятнадцатилетней блондинке с ослепительными голубыми глазами и умопомрачительными размерами женских прелестей. Через год она родила ему сына, через два – дочь. Денег становилось все больше, мебель и наряды все роскошнее, а вот счастье в доме не ночевало.

Характер у блондинки оказался скандальным, голос – громким, а повадки – мстительными. Казимир, похоже, ее раздражал. И его еврейский акцент в польском языке, от которого он так и не избавился, и его привычки, и его вкусы. Очень быстро блондинка разделила дом на свою половину и часть мужа. У себя она принимала подруг, устраивала веселые вечеринки с танцами, приглашала певцов, музыкантов. Казимира на них не звали, он был обязан только платить за все, и платить щедро.

Женские прелести блондинки стали для него недоступными: она постоянно была сердита на мужа по тому или иному поводу, и этого хватало, чтобы запирать на ключ дверь в ее спальню.

Разумеется, за свои деньги Казимир получал на стороне то, в чем ему отказывали дома, но разве такое положение в семье можно было называть нормальным?

С годами положение становилось все хуже и хуже. До Казимира стали доходить слухи о любовниках жены. Блондинка меняла их довольно часто, и после завершения каждого романа добрые католики непременно докладывали обманутому мужу. Попытки поговорить с женой заканчивались жуткими скандалами с горами битой посуды.

Казимир пытался поймать ее на горячем, нанимал людей, которые следили за каждым шагом блондинки, но она была умна и не дала ни одной возможности поймать себя с поличным.

На просьбы Казимира приструнить жену демон только разводил руками.

– Не в моей власти сие, – грустно повторял он. – Сам от них страдаю.

– Так что же делать? – вопрошал Казимир. – Как жить дальше?

– Страдать, – отвечал демон. – Выбранный тобою Бог преподнес всем своим последователям урок мученичества. Вот и следуй его заветам.

Детей бешеная синеглазка воспитала как истовых католиков. Слово «еврей» в ее доме было запрещено и никогда не произносилось. Сына она послала в Пшемысль учиться в иезуитской семинарии. Вацлав закончил ее с отличием и получил назначение ксендзом в Курув.

Глава восьмая

Человек новомесячья

Там, где река Курувка делает плавный изгиб, словно готовясь влиться в Вислу, широко и привольно раскинулся искусственный пруд. Из-за большой глубины вода казалась темно-фиолетовой, поэтому пруд походил на огромную чернильницу, поросшую вдоль берегов ивами и камышом. Только на мелководье, где солнечные лучи пробивали воду до самого дна, нежно зеленела молодая тина.

На берегу, поросшем высокой травой и полевыми цветами, всегда сладко и прохладно пахло, и ветерок разносил свежее дыхание водной глади на многие сажени. Не зря арендатор Берко выстроил свой дом на пригорке, с видом на пруд.

На противоположном берегу белела могила старого пана Крашницкого, владельца окрестных земель. Пан с юности питал слабость к шампанскому, с годами перешел на коньяк, и лет десять назад, допившись до чертиков, полез спасаться от них в пруд. На столе в его кабинете обнаружили завещание: хочу лежать здесь, назло всем бесам. Так его и похоронили – недалеко от берега, рядом с плакучей ивой.

В смерти пана Крашницкого был виноват арендатор Берко. Именно он запрудил Курувку и, отведя рукав, затопил лощину, создав злосчастный пруд. Намерения у Берко были самые лучшие – кому могло прийти в голову, будто вместе с прудом сооружают и могилу старому пану?

А пруд получился знатный: от берега до берега почти двести саженей, в длину чуть ли не тысяча, а глубина саженей двадцать. В глубокую, прохладную воду арендатор выпустил зеркальных карпов, и они так расплодились, что по осени обозы с рыбой из поместья Крашницкого стали доходить до самого Люблина. Пан получал от пруда хороший доход, и никто не мог предположить, будто он послужит причиной его преждевременной гибели. Впрочем, знающие люди утверждали, что пан и так бы сгинул от белых чертиков, если не в пруду, так в другом месте.

От пруда всегда веяло прохладой, и Берко, строя дом, так расположил окна, что его продувало насквозь, принося немалое облегчение в жаркие дни. Этот дом вызвал немало нареканий и среди евреев, и у поляков.

– Не дом, а хоромы, – повторяли злые языки, – пану пристало тут жить, а не арендатору!

Но Берко не обращал на пересуды ни малейшего внимания. Он двадцать лет прослужил арендатором у старого Крашницкого и уже десять лет управлял имением от имени молодого пана Тадеуша. Берко так привык командовать и распоряжаться, что иногда ему казалось, будто это его поместье, его угодья, его пруд, его деньги. Окрестные крестьяне за глаза величали его всемогущим арендатором, это прозвище, разумеется, докатилось до его слуха и немало льстило самолюбию.

Он и вправду трясся над панским добром, точно над своим собственным. Поместье Крашницких, когда Берко взялся за него тридцать лет назад, было не из больших и вовсе не из богатых. Возможно, именно поэтому оно и попало в руки молодого арендатора. А Берко за долгие годы неустанного труда и бесконечных выдумок превратил его в золотое дно!

Чего он только не придумывал! Вокруг дома высадил липы, выкопал и привез большие деревья, и спустя год пустырь покрылся узорчатой, играющей тенью листвы. Никто не мог понять, зачем Берко понадобилась эта блажь, пока он не завел пасеку. Пчелы стали собирать пыльцу с цветущих лип, и через три года мед разливали уже бочонками. И какой: чистый, пахучий, сладкий, аж скулы сводило! Не мед, а чистое золото! Покатились, застучали по шляху колеса телег в Люблин на ярмарку, а обратно потекли в панский карман золотые монеты.

Возвел греблю, на ней соорудил мельницу, сбросил цену за помол, и со всей округи потянулись телеги, полные нагретого солнцем зерна. Мельница работала круглосуточно, и серебряный поток муки не останавливаясь струился в мешки.

– Не мука, а чистое серебро, – повторял Берко, подсчитывая выручку.

Вдоль Курувки тянулись заливные луга, поросшие светло-зеленой травой. Пологие холмы Галиции прятали их в своих ладонях, и когда выпадало жаркое лето, гречиха и кашка поднимались выше пояса. Берко построил коровник, завез голландских симменталок, начал косить сено на лугах и заготовлять его впрок. Сытые коровы стали доиться, хоть молоко выливай. Пришлось пристроить маслобойню и варить сыр.

Завел Берко и овец, отгрохал громадную овчарню – и повез на рынок шерсть и парную баранину. Все, к чему бы ни прикоснулись его руки, превращалось в золото.

И дочка у него получилась чистое золото, не зря Златой назвали. Красавица и праведница. С раннего детства мечтала выйти замуж за мудреца Торы и стать табуреткой, на которую он ставит ноги во время учения Талмуда. Вы спрашиваете, как рождаются такие девушки, откуда им на ум приходят подобные мысли? Даже не спрашивайте, существуют вопросы, на которые нет ответа. Иногда спускаются с Небес высокие души, одни воплощаются в мужское тело и становятся праведниками. А другие оказываются в женском…

Сам Берко не был большим знатоком учения. Правда, после хейдера он провел три года в ешиве, где учителя хвалили его за светлую голову и прекрасную память, но книжная жизнь ему не понравилась. Берко был человеком действий, а в ешиве поступком считался доскональный разбор сложного комментария. Нет, он ничего не имел против мудрецов Торы и даже соглашался поддерживать их деньгами, в разумных, разумеется, пределах, но зять ему был нужен иного склада. С дочкой Берко не спорил, а просто пропускал мимо ушей ее мечты.

Злата расцветала с каждым днем. Сваты Курува чуть ли не дрались между собой за право представить Берко претендентов на ее руку. Еще бы, не каждый день попадается богатая невеста, по-настоящему красивая и без позы праведная. Ждали, пока ей исполнится шестнадцать лет, ведь отец заранее объявил, что расстанется с дочкой не раньше, чем через четыре года после ее бат-мицвы.

Мать Златы умерла очень рано, успев родить только одного ребенка. На похоронах любимой жены Берко поклялся, что в его жизни больше не будет ни одной женщины. И, хоть раввины объясняли, что он поступает неверно, и что еврейский закон не поощряет аскетизм, и что для благополучия его и Златы он обязан жениться, причем как можно скорее, – Берко сдержал слово. А чтобы большой дом на пригорке возле пруда не пустовал, он пригласил свою многодетную вдовую сестру, и Злата выросла в обществе целой оравы двоюродных братиков и сестричек.

Однажды вечером Берко вышел прогуляться на берег пруда. День выдался душным, и набегавшийся с утра арендатор захотел подышать свежим воздухом. От воды шла прохлада, ночной ветерок приятно обдувал лицо. Пользуясь тем, что в темноте его никто не видит, Берко расстегнул рубаху и подставил ветерку вспотевшую грудь.

По наружности арендатор был рослым мужчиной, плотное, полное лицо, обросшее начинавшей седеть бородой, часто носило высокомерное выражение. Одевался он дорого и ходил враскачку, слегка выворачивая ноги, как ходят решительные, деятельные люди.

Прогулка доставляла ему необычайное удовольствие, и, сам того не заметив, он обогнул пруд и оказался возле могилы старого пана. Не иначе как черт его туда заманил.

На могиле сидел теленок, луна сверкала и переливалась в его глазах. Теленок жалобно мычал, пытаясь подняться, его ноги дрожали и подкашивались.

– Зачем ты сбежал из коровника, голубчик? – укоризненно произнес рачительный Берко, поднимая теленка. – Пойдем, дружок, я верну тебя в ясли.

Не успел он и трех шагов ступить, как луна зашла за тучу, теленок громко замычал и вдруг произнес человеческим голосом:

– Давай дружить, Берко.

Арендатор от изумления замер как столб, а теленок продолжил:

– Я выполню все твои желания. Только отпусти меня.

Берко изо всех сил ударил его кулаком по голове и швырнул в пруд. Он уже понял, кого взял на руки, и хотел дать деру, но ноги словно приклеились к земле. А теленок вместо того, чтобы утонуть, спокойно выбрался на берег и сказал Берко:

– За то, что ты с пренебрежением отнесся к моим словам, ждет тебя большое пренебрежение. А за то, что ударил, – получишь удар.

Замычал и скрылся в темноте.

Берко долго не мог прийти в себя. Очнувшись, он решил никому про теленка не рассказывать.

«Люди решат, что я рехнулся, – думал он. – А с сумасшедшим нельзя ни торговать, ни совершать сделки. Если бы мне рассказали такое про одного из моих компаньонов, я бы срочно свернул все общие дела. Поэтому надо молчать. Никто не должен знать о случившемся: ни сестра, ни дочь. Женщины легкомысленны, промолчат сегодня – проболтаются завтра, а слух не поймаешь, не посадишь в клетку. От дурной молвы нет спасения».

Если раньше Берко пропускал мимо ушей разговоры Златы о праведном женихе, то после случая с теленком стал думать по-другому. Мудрец Торы, понимающий в тайном знании, очень бы пригодился в хозяйстве для защиты от происков нечистой силы.

Как торговец, Берко хорошо знал, как устроен рынок. Выбирать хороший товар можно лишь на основе своих знаний и собственного опыта. Если полагаться на рекомендации продавцов, обязательно попадешь впросак. Поэтому жениха он решил экзаменовать лично.

Первым делом Берко отправился в Краков и провел две недели в обществе весьма уважаемого раввина. Тряхнув стариной, арендатор уселся за книги, словно много лет назад. Сейчас ему было проще, сейчас у него была совершенно определенная цель. Но вот почему уважаемый раввин решился уделить так много времени арендатору, лучше не спрашивать. Возможно, он благополучно разглядел в нем искреннее желание приблизиться к вере, а возможно, поверил в обещание арендатора приблизить его к желанному благополучию.

В поместье Берко вернулся вооруженный всеми необходимыми инструментами, позвал дочь и за каким-то пустячным разговором внимательно ее рассмотрел. Злате шел шестнадцатый год, и на привередливый вкус она была скорее привлекательной, чем красавицей, но грациозность движений, глубокие синие глаза и уложенные на лбу завитки иссиня-черных волос делали ее неотразимой.

«Вполне можно затевать чехарду со сватами», – решил Берко и тем же вечером написал письмо самому старшему из сватов Курува, реб Йослу. И завертелась, закружилась праздничная карусель женихов.

Берко поставил условие: прежде чем парень будет допущен до встречи со Златой, он должен поговорить с ним. Условие полностью в рамках процесса жениховства, никто не мог предположить, будто под невинной вывеской «поговорить» скрывается многочасовой экзамен.

Увы, ни одному из кандидатов так и не удалось познакомиться со Златой. Все до одного были безжалостно забракованы привередливым Берко.

Никто ведь не знал, что причиной для его дотошных придирок была не вредность характера, а страх перед нечистой силой. Арендатору требовался настоящий мудрец, который сумеет отыскать, как защитить его и семью. Поэтому вопросы были серьезными.

– Сколько раз закон в Талмуде устанавливается по мнению Реш-Лакиша, а не рабби Йоханана? – спрашивал Берко. И если жених отвечал, что шесть, ему тут же предлагали перечислить эти законы. На этом вопросе заканчивали свое жениховство почти все парни. Тех же, кто мог перечислить эти законы, Берко валил наземь требованием подробного разбора всех приведенных случаев.

Ребят, которые преодолевали и этот барьер, арендатор спрашивал о 14 законах, установленных совместно школой Шамая и Гилеля. Законы эти давно уже не применяются, и знать их может только подлинный знаток, человек, обладающий феноменальной памятью. Но такие ребята не приходили сватать дочь арендатора, подлинные знатоки хотели жениться на девушке из семьи мудреца Торы.

Сваты, поначалу заискивавшие перед богачом, понемногу стали переполняться раздражением, перераставшим в открытый гнев. Дело было даже не в упущенном заработке, а в том, что Берко сделал из них идиотов, людей, не умеющих сладить дело. Один из сватов, человек недалекий и недостойный, в запале решил отомстить заносчивому арендатору.

– Я сделаю так, – пообещал он самому себе, – что эта богатая красотка, эта жеманная праведница не только не получит мудреца, а вообще не сумеет выйти замуж.

Подлость отличается от доброго поступка тем, что ее куда проще совершить. Осторожно, избегая прямых высказываний, сват сумел пустить слух, будто красавица Злата закрутила роман с молодым Крашницким и дело будто бы уже дошло до разговоров о крещении и свадьбе в костеле.

Кто-то не верил, а кто-то понимающе хмыкал:

– Ну-ну, не зря Берко давно считает поместье своей собственностью, вот и решил окончательно наложить на него лапу.

Многие возмущались распространению столь оскорбительного и ничем не обоснованного слуха, но чем сильнее они возмущались, тем шире разлеталась весть. Очень быстро во всем Курувском повяте не осталось ушей, в которые не успели бы залить яд клеветы.

И сработало. Предложения от сватов резко пошли на убыль и вскоре исчезли совсем. И даже если появлялся в Куруве сват из другого города и начинал выяснять, как обстоят дела у первой невесты повята, – после многозначительно поднятых бровей и нескольких быстрым шепотом произнесенных фраз навсегда вычеркивал Злату из своего списка.

С кем только ни говорил Берко, к кому ни обращался! Ребе Михл посвятил Злате целую проповедь, укоряя тех, кто верит беспочвенным слухам, отравляя жизнь невинной девушке. Прихожане сочувственно покивали, но женихи от этого у Златы не появились.

Речь шла, разумеется, о достойных парнях. На богатое приданое, словно мухи на мед, со всей Польши слетались в Курув авантюристы и шарлатаны. Большая часть из них не удостаивалась даже разговора с Берко; окинув очередного проходимца беглым взглядом, арендатор сразу указывал ему на порог.

Прошли годы. И неважно, что ни о каком крещении речь никогда не шла и что пан Тадеуш давно женился на графине и переехал жить в Варшаву, – пятно осталось пятном, и Злата продолжала ждать и молиться.

– Написано в Писании, – часто повторял теперь Берко, – что евреи жестоковыйный народ. Но я и представить себе не мог, насколько. О-хо-хо, не мог даже представить…

В день своего тридцатилетия Злата свалилась в горячке. Берко не сомневался, что причиной болезни является несчастная судьба его любимой дочери. Десять лет ожидания и неуслышанных молитв кого угодно доведут до болезни.

Доктор Красицкий произвел всестороннее и доскональнейшее обследование и пришел примерно к такому же заключению.

– Обширное воспаление нервной системы. Когда больная поправится, свозите ее в Крыницу. Пусть подышит горным воздухом, попьет минеральной воды, сменит обстановку. А пока рекомендую постельный режим, легкое питание, обильный сон и главное – всегда открытое окно в комнате.

Разумеется, все указания Красицкого были выполнены самым тщательным образом, но дни шли за днями, а облегчения не наступало. Кто-то посоветовал Берко пригласить Рамбама, реб Аврума-книжника, знавшего наизусть многотомные труды Маймонида и способного цитировать их с любого места. Рамбамом его прозвали потому, что великий законоучитель был для реб Аврума главным авторитетом во всех областях жизни.

– Мойше бен Маймон был не только мудрецом и философом, – сказали Берко знающие люди, – но знаменитым врачом. Пусть наш Рамбам поищет в его книгах совета, как вылечить твою дочь.

На следующий день Берко отправился в Курув за реб Аврумом. Уговорить его не составило труда, ведь у арендатора были в руках весомые, желтого цвета средства убеждения. По дороге в поместье Берко расчувствовался и рассказал то, о чем молчал много лет.

Густое, мутное небо висело над дорогой. По небу гулял ветер, разгоняя кучерявые, похожие на барашков облака. Стояли последние дни лета, или первые дни осени, странная пора, когда листья на деревьях уже начинают желтеть, но днем еще жарко, и только пронзительная утренняя свежесть напоминает, что зима не за горами.

– Черти не существуют, – сухо произнес реб Аврум. – Если Рамбам в них не верил, значит, их нет.

– Как такое может быть? – удивился Берко. – Каждая польская старуха видит чертей по три раза в день.

– Нам часто мерещится то, что мы хотим увидеть.

– Но мне-то не примерещилось? – вскричал Берко. – И я вовсе не хотел знаться с чертями!

– Давай наведем порядок, – поморщился Рамбам. – Люди часто называют одними и теми же словами совершенно разные явления, а потом успешно запутываются в собственных определениях. Итак, мы говорим о чертях, бесах и демонах, не так ли?

– Так, именно так! – ответил Берко.

– Черти – это нееврейское слово и нееврейское понятие. Что имели в виду иноверцы, сочиняя сказки про рогатых и хвостатых, – я не знаю, сие мне неведомо и неинтересно. Согласно нашей традиции, существуют бесы-рухот и демоны-шейдим. Бесы – это человеческие души, не находящие упокоения за грехи. Они мечутся по миру, отбывая наказание. Демоны – это духовные сущности, созданные Всевышним для испытания рода людского. Так сказать, ангелы со знаком минус, верные слуги Создателя, рьяно исполняющие свою работу. Они во многом похожи на людей, только лишены постоянного физического тела.

– Так то была душа покойного пана Крашницкого? – в изумлении воскликнул Берко.

– Может быть. А может, и нет. Я не знаю. Со всем этим надо как следует разобраться.

– Ну как с этим разобраться, столько лет прошло!

– Время существует только в нашем мире, – ответил Рамбам. – Там, где находятся духовные сущности, твой разговор у могилы произошел только что. Вернее, он длится до сих пор.

– Это демон! – с уверенностью произнес Берко. – Все, что он мне предсказал, сбылось. Обещал большое пренебрежение – и получила его моя девочка, и я вместе с ней. Натерпелись позора и пренебрежения со стороны сватов и женихов, больше некуда. А удара я ждал все эти годы – и вот, тоже свершилось.

– Может, да, а может, и нет, – уклончиво произнес Рамбам. – Сперва надо хорошенько разобраться, а пока не спешить с выводами.

– Разве это называется спешить! Столько лет страданий за спиной, целая жизнь, лучшие годы моей дочери!

– Еще несколько часов ничего не изменят, – ответил Рамбам и отвернулся, дав понять, что не намерен продолжить разговор.

«Разобраться за несколько часов? – подумал Берко, озирая проплывающие мимо скошенные поля. – Это самоуверенность или понимание своих возможностей? Ну, дай-то Бог, может, наконец, закончится мой и Златы позор. Ах, почему я не обратился к нему раньше?»

– Прежде чем ты покажешь мне больную, – предупредил Рамбам, когда на взгорке показались хоромы арендатора, – я хочу осмотреть дом и места, где бывает твоя дочь. Насколько мне известно, в последнее время Злата не покидала поместья?

– И в последнее, и не в последнее, – грустно произнес Берко. – Она у меня затворница, вообще никуда отсюда не выезжает. Только на праздники в Курув, молиться в синагоге у ребе Михла. А так все время дома и дома. Разве иногда выйдет из своей комнаты, пройдется по поместью, и обратно. Бедная девочка… за что ей Всевышний послал такую беду?

– Беду или благословение, – повторил Рамбам, – тут надо разобраться.

Дом осмотрели быстро, реб Аврум нигде не задерживался и не задавал вопросов. Вопросы начались, когда Берко принялся показывать поместье и приусадебное хозяйство. Тут Рамбам проявил недюжинный интерес и немалые познания, никак не вяжущиеся с репутацией книжного червя.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Берко, и реб Аврум объяснил:

– Из книг Маймонида. В них весь мир, устройство небес и тайны земли. И, разумеется, правила ухода за животными и обработки угодий.

Особой гордостью Берко был коровник. Он перестраивал его чуть ли не каждый год; от первого здания, походившего на большой сарай, давно не осталось и следа. Многие жители Курува были бы счастливы променять свои убогие жилища на хоромы, в которых симменталки наслаждались теплом, простором, светом и обильным кормом. Не зря ведь молока они давали в три-четыре раза больше, чем телки в польских деревнях.

– Вот это Гандзя, – Берко нежно погладил морду огромной черно-белой симменталки, занимающей стойло, в которое свободно бы поместились две коровы нормальных размеров. – Просто чудо какое-то! Мы не успеваем ее доить.

Корова приподняла голову и басовито замычала. Ее огромные с поволокой глаза смотрели прямо на Берко. Рамбам протянул руку и прикоснулся к блестящей шерсти между рогами.

– Ого, какая гладкая. Вы что, ее вычесываете?

– Гандзю все любят, – ответил Берко. – Любят и балуют. И она отвечает нам благодарностью. Мне иногда кажется, что эта корова понимает больше, чем обыкновенное домашнее животное. Потому и дали ей имя человеческое.

– Может быть, может быть, – задумчиво произнес Рамбам.

Осмотр заканчивали перед самым закатом. Бренча колокольчиками, в поместье возвращалось с выгона большое стадо. Пастух Мотл, с длинным кнутом через плечо и в надвинутой на самые глаза шапке, шел позади. Лоснящиеся коровы сами знали дорогу к загону и выступали не спеша, степенно помахивая хвостами.

– Ого, – бросил Рамбам, – да тут у тебя человек новомесячья!

Берко сразу понял, на что намекает реб Аврум, и кивнул, соглашаясь с его словами. Чувство гордости сладко щекотнуло его самолюбие, но он тут же отогнал его в сторону.

Несколько лет назад в поместье забрел странствующий проповедник, магид. Магиды бродили от местечка к местечку и зарабатывали на пропитание, выступая в синагогах. Они были одним из немногих развлечений; умея говорить и выбирая острые темы, магиды доводили женщин до слез, а мужчин до раскаяния. С тех пор как арендатор почти перестал появляться в Куруве, обидевшись на подлые слухи о Злате, магиды стали приходить к нему в поместье и выступать лично для Берко и его семьи. Тот платил щедро, но требовал только одного: никаких рассказов об ужасах предстоящего наказания за грехи.

О, муки ада были главной темой проповедей у большинства магидов, их коньком, любимой лошадкой. Они так умели расписать мучения души, привести столь животрепещущие подробности, что с женской половины синагоги то и дело слышались глухие удары: сраженные красноречием дамы без чувств падали на пол. Но синяки быстро проходили, и те самые дамы, которые в беспамятстве валялись на полу, первыми являлись в синагогу на проповедь следующего магида.

Берко считал, что его дочка получает муки ада авансом уже в земной жизни, и поэтому магидам приходилось расседлывать любимого конька и выводить из стойла более спокойных домашних животных.

Несколько месяцев назад один из магидов рассказывал арендатору и его семье про Виленского Гаона. Много удивительных историй об этом праведнике поведал магид, большинство Берко пропустил мимо ушей, но кое-какие запомнил. В одной из них шла речь о еврее, родившемся в рош-ходеш, новомесячье.

– Если душа приходит в мир, когда в нем не светит луна, – утверждал Гаон, – она всю жизнь страдает от ощущения недостачи. Душа объясняет это собственной неполноценностью, и это толкает ее на постоянные поиски. Не понимая, что искать, душа, тем не менее, хочет восполнить недостающее, достигнуть цельности. Поэтому люди, рожденные в новомесячье, маются беспокойством, они все время в движении, в непрестанном поиске непонятно чего.

«Не иначе, наш пастух, – решил Берко, – именно такая душа. Неприкаянность заставляет его целыми днями переходить со стадом с места на место. Вся его работа – непрестанное движение, поэтому он ее и выбрал».

Польщенный собственной прозорливостью, умением с ходу понять намек такого мудреца, как реб Аврум, Берко с особенной теплотой поздоровался с пастухом Мотлом. Но тот, по своему обыкновению, буркнул что-то неразборчивое и пошел за стадом.

Наконец пришел черед осмотреть больную. Злата полулежала в глубоком кресле, бледная, с опущенными веками. На звук шагов она приоткрыла глаза и, увидев Рамбама, попыталась сесть.

– Лежи, лежи, дочка, – остановил ее реб Аврум. – Мы на минутку.

Он два раза обошел кресло и, не задавая вопросов, направился к выходу. Удивленный Берко последовал за ним. Он был уверен, что Рамбам начнет расспрашивать Злату о самочувствии, пытаться понять течение болезни, чтобы установить ее причину. Вместо всего этого реб Аврум вышел в другую комнату, сел на стул и приглашающим жестом, будто он тут хозяин, указал Берко на соседний стул.

– Написано в святых псалмах, – начал Рамбам негромким голосом, – великие чудеса совершил для нас Господь, и мы радуемся.

Он окинул собеседника строгим взглядом меламеда в хейдере, спрашивающего дневной урок с бестолкового ученика, и продолжил:

– Скрытая традиция трактует эту фразу иным образом: мы радуемся, и Господь совершает для нас великие чудеса. То есть человека, пребывающего в радости, Всевышний оделяет своей благосклонностью. Рамбам пишет, что пророки древности, когда хотели удостоиться откровения, принимались играть на музыкальных инструментах и петь. Все понятно?

– Ничего не понятно, – эхом отозвался Берко. – При чем тут пророки и музыкальные инструменты?

Реб Аврум досадливо поморщился, словно сетуя на непонятливость арендатора.

– Я предлагаю следующий способ лечения, – произнес он, медленно выговаривая каждое слово, и Берко действительно ощутил себя мальчишкой в хейдере, опять не выучившим урок, а Рамбама – строгим меламедом, дающим взбучку шаловливому проказнику. – Когда больной оправляется от тяжелой болезни, принято устраивать благодарственную трапезу, не так ли?

– Так, – с облегчением подтвердил Берко. С трапезой, неважно по какому поводу, он всегда был согласен.

– Давай устроим пиршество в честь выздоровления Златы. Пригласим гостей, музыкантов, сделаем много радости людям. И в заслугу этой радости Всевышний исцелит твою дочь.

Берко согласился в то же мгновение. Что такое благодарственная трапеза? Только деньги, причем не такие уж большие, а он был готов отдать что угодно на свете, лишь бы его ласточка, его любимая дочь пошла на поправку. Распоряжения он принялся отдавать немедленно, но сама подготовка, разумеется, должна была начаться лишь завтра с утра.

Внезапно пошел крупный дождь. Он весело застучал по оконным стеклам, забарабанил по крыше. Поднялся ветер, зашумели, застонали липы, зашуршали уже пожелтевшие, но еще крепко сидящие на ветках листья. Никто еще не успел понять, что это осень властно вступает в свои права.

Берко проснулся посреди ночи от нахлынувшей на него радости. Он уже знал, что иногда так бывает, когда безо всякого повода, от крика сойки или запаха палой листвы, сердце заходится в порыве беспричинного счастья.

– Наверное, Рамбам прав, – тихонько прошептал Берко улыбающимися губами. – Злата выздоровеет, да, обязательно выздоровеет!

Ветер по-прежнему шумел кронами лип, низко висящие над горизонтом зеленые звезды заглядывали в окно, терпеливо дожидаясь зари.

Берко снова заснул, а когда открыл глаза, комнату наполнял желтый свет. Не понимая, что происходит, он быстро омыл руки, вскочил с постели и подошел к окну. Ночной ветер полностью оголил липы, они стояли, покачивая черными ветками, а все вокруг было застелено золотым ковром листвы. От нее исходил теплый и ласковый свет, подобный неяркому сиянию субботних свечей.

После молитвы и завтрака Рамбам уселся в углу гостиной с книгой в руках, а Берко вместе с помощниками стал готовить ее к приему гостей. Предстояло расставить столы во всю длину большой комнаты, а для этого передвинуть мебель. Когда тащили увесистую конторскую стойку из светлого полированного орешника, дверца распахнулась, и бумаги водопадом заструились на пол. Деревянная шкатулка упала возле ног Рамбама и, раскрывшись от удара, бесстыдно выставила наружу свое содержимое: пожелтевшие от времени документы, напоминавшие застиранное нижнее белье.

Рамбам наклонился, поднял шкатулку и поставил на стол.

– Что это? – спросил он Берко.

– А, ерунда, – махнул рукой арендатор, раздосадованный на то, что тщательно соблюдаемый им порядок в конторке полностью развалился. – От отца досталось. Он тоже был арендатором, тут древние закладные, долговые расписки и прочий тридцатилетней давности хлам. Я их храню как память.

– О, старые бумаги, – уважительно произнес Рамбам. – Я люблю старые бумаги. Можно посмотреть?

– Конечно, смотри, смотри, – буркнул Берко и занялся сбором и сортировкой документов, беспорядочно разлетевшихся по полу.

Трапезу приготовили быстро – хвала Создателю, в поместье всего хватало, – и на следующий день Берко отправил в Курув подводу, привезти тех евреев, с которыми он еще поддерживал дружеские отношения. Каждого, кто за прошедшие десять лет позволил себе позлословить насчет Златы и молодого Крашницкого, он просто перестал замечать.

Вторая подвода доставила музыкантов. По роскоши закусок, обилию водок, вина, наливок и громкости музыки трапеза напоминала свадьбу. И гуляли ее, как свадьбу, почти до рассвета. Бледная Злата, смущенно улыбаясь, сидела в кресле во главе стола, а гости, которым было объяснено, в чем причина веселья и для чего оно затеяно, не уставали ее поздравлять с полным выздоровлением.

Трапеза закончилась, разъехались гости, мебель вернули на свои места. Берко упросил Рамбама остаться в поместье еще на несколько дней, поглядеть, как будут разворачиваться события. Но они никак не разворачивались: Злата по-прежнему лежала в своей комнате, то и дело впадая в забытье, Берко хлопотал по хозяйству, его сестра занималась домом. От большого семейства, когда-то наполнявшего хоромы гомоном и криком, никого не осталось. Племянники и племянницы обзавелись семьями и благодаря щедрой помощи Берко перебрались в собственные дома: кто в Курув, кто в Пулавы, а кто и в Люблин.

Вечером второго дня после завершения трапезы усталый Берко сидел в гостиной, перебирая в уме дела на завтра. Рамбам, молчавший эти два дня, вдруг произнес, указав на лежавшую перед ним потертую бумагу:

– Гляди, что я обнаружил. Долговая расписка от некоего Боруха, портного из Млынки. Судя по всему, твой отец так и не получил свои деньги. А сумма, между прочим, немалая.

– Ну и что, – пожал плечами Берко. – Разве можно теперь установить, кто этот Борух, жив ли он, остались ли у него наследники? Это долговое обязательство сегодня не стоит ни гроша.

– Неоплаченный долг остается неоплаченным долгом, – заметил Рамбам. – Пока ты его не отменишь, Борух или его наследники – твои должники.

– Какие еще наследники, – усмехнулся Берко. – А Борух наверняка в будущем мире, и ему нет дела до невыплаченного долга.

– Как знать, как знать, – произнес Рамбам. – Но если ты действительно так считаешь, то почему бы тебе не отменить это долговое обязательство?

Берко удивленно взглянул на Рамбама.

– Ну, если предположить, что в этом есть хоть какой-то смысл, я прощаю этот долг.

– Замечательно! – воскликнул Рамбам. – А теперь, в знак подтверждения своих слов, разорви расписку.

– Ну, если ты так говоришь, – усмехнулся Берко, взял со стола расписку и разорвал ее на три части.

– Будет правильно, – добавил Рамбам, – если ты сожжешь эти клочки.

Он указал на дверцу топившейся печи. Берко опять улыбнулся, собрал клочки, подошел к печке и бросил их в поддувало. Пересушенная бумага вспыхнула в одно мгновение, за секунду превратившись в пепел.

– Спокойной ночи, – сказал Рамбам, встал и ушел в отведенную ему комнату. Берко еще долго сидел, соображая, с какого из срочных дел начать следующий день.

Он встал рано, помолился у себя в комнате и вышел в гостиную, где на столе его уже ждал завтрак. Злата стояла, опершись о конторку, и поджидала его.

– Папа, – сказала она слабым, но совершенно нормальным голосом. – Пойдем погуляем. Я так люблю бродить по опавшей листве.

Не веря своим ушам, Берко, задыхаясь от счастья, подал дочери накидку, и они вместе спустились с крыльца. На последней ступеньке Злата пошатнулась, едва не упав, и Берко был вынужден взять ее под руку.

Он давно перестал прикасаться к дочери. С тех самых пор, когда она из угловатой девочки превратилась в расцветающую юницу. Первое время Берко очень не хватало ее объятий, Злата с разбегу взбиралась на отца, как белка на дерево, крепко обнимала за шею и опускала голову ему на плечо. И не было ничего слаще для отцовского сердца, чем эти маленькие ручки, сжимавшие его шею, и тихенькое сопение маленького носика.

А субботние прогулки вокруг пруда! Злата вкладывала свою мягкую ладошку с тонкими пальчиками в руку Берко, и он рассказывал ей истории из Агады, а потом, когда истории подошли к концу, начал придумывать сам.

Это счастье давно закончилось, ведь с девушкой полагается вести себя иначе, чем с девочкой, но он потихоньку привык. И вот сейчас, медленно вышагивая по шуршащему золоту, он вспоминал ушедшие годы и снова задыхался от счастья.

– Папа, почему ты плачешь? – спросила Злата. – Все уже хорошо, я выздоровела.

– Это от радости, дочка, – ответил Берко, не утирая слез. – Только от радости.

Они обогнули пруд и двинулись обратно к дому. Стоял осенний галицийский день, еще теплый, но с прохладным ветерком. Солнце светило сквозь промокшие за ночь липы, с гребли на Куруве доносился мерный шум воды. Дикие утки, осторожно озираясь, выплывали на середину пруда. Свежий, сырой воздух, наполненный пряным ароматом опавшей листвы, бодрил лучше любого лекарства.

Завтракали вместе. Злата клевала понемножку, точно птичка, но это уже была совершенно нормальная еда, ведь еще вчера ее приходилось кормить с ложечки куриным бульоном.

Счастливый и бодрый, Берко с головой окунулся в привычный мир хозяйственных забот. К сожалению, день начался с неприятной новости: умерла Гандзя. Внезапно, без каких-либо предварительных симптомов. Вчера еще она доилась, как обычно, с аппетитом ела, а утром ее нашли мертвой в своем стойле. Но даже это не смогло испортить прекрасного настроения Берко. Конечно, он весьма огорчился, узнав о смерти своей любимицы, но главное, самое главное в жизни было с ним. Тусклое золото листьев, шуршащих под ногами у него и у Златы, освещало весь его день ровным светом, и от этого света такое же ровное, уверенное счастье наполняло душу теплом и радостью.

Вернувшись на обед, Берко застал Рамбама, собирающего вещи.

– Завтра с утра я тебя отвезу в Курув, – пообещал он. – А сейчас давай пообедаем вместе.

Омыли руки, сели за стол, стали не спеша хлебать наваристый бульон из глубоких мисок.

– Не могут демоны простить выздоровления Златы, – сказал Берко, откладывая в сторону ложку. – Не могут просто так оставить мой дом.

– Почему ты решил, что это демоны? – спросил Рамбам, тоже откладывая ложку.

– Гандзя моя пала. Вчера еще давала три ведра молока, а утром нашли в стойле дохлой.

– Демоны здесь ни при чем, – негромко произнес Рамбам.

– А кто же при чем? – вскинулся Берко. – Первый раз у меня корова дохнет безо всяких видимых причин!

– Ты прав, причины действительно не видимые. Если хочешь, я могу объяснить, в чем тут дело.

– Еще бы, конечно хочу!

– Вчера ты разорвал и сжег расписку. Знай же, что душа должника не могла найти упокоения, на небесах ее не хотели никуда продвигать, пока долг не будет оплачен. Детей на земле у этой души не осталось, расплатиться с тобой было некому. Тогда она попыталась поговорить с тобой, вселившись в теленка. Не получилось. Поэтому ей пришлось оказаться в теле огромной коровы, чтобы вернуть долг через необычные удои. Правда, сумма долга весьма велика, и, чтобы полностью расплатиться, душе должника надо было маяться в коровьей туше еще много лет. Уничтожив расписку, ты отменил долг, и душа ушла, в качестве благодарности прихватив с собой болезнь Златы.

– Так вот оно что, – пробормотал Берко, мгновенно поверив каждому слову Рамбама. – Но разве болезнь не демоны на мою девочку напустили?

– Думаю, что нет. Не нужно все на свете объяснять с помощью нечистой силы. Злата заболела от горя и отчаяния, ей давно пора замуж, а ты все тянешь и тянешь с выбором жениха.

– Я тяну? – изумился Берко, прикладывая руки к груди. – Да за последние годы у нас не было ни одного достойного предложения! К кому я только ни обращался в Куруве и в Кракове, даже писал сватам в Люблин, Варшаву, Познань! Никакого толку, словно какой-то демон заговорил мою дочку.

– Зачем искать так далеко, – пожал плечами Рамбам. – Рядом с вами есть вполне достойный жених. Более чем достойный.

– Рядом со мной? – выпучил глаза арендатор. – Ни в моем поместье, ни на двадцать верст вокруг нет ни одного человека, изучающего Тору. Кто же он? Назови имя!

– А вот это ты должен сообразить сам, – ответил Рамбам и взялся за ложку, давая понять, что тема исчерпана.

На следующий день, возвращаясь из Курува, Берко перебирал поименно всех евреев, обитателей поместья и живших в окрестных деревнях. Ни один, да-да, ни один даже близко не годился его Злате! Ладно, мечту о молодом ученом, будущем раввине, знатоке Торы он уже давно сначала засунул в дальний ящик памяти, а потом постарался вообще выкинуть из головы. Но Злата не сможет жить с невеждой!

После объяснения Рамбама выходило, что и ему не нужен ученый зять, умеющий бороться с демонами. Он сам придумал всю эту галиматью, и вместо того, чтобы обратиться к сведущим людям, нагородил ерунды.

«Это я, – горько корил себя Берко, – да-да, я своими придирками, своими дурацкими требованиями разогнал женихов, поссорился со сватами и отобрал счастье у любимой дочери!»

И когда вдалеке замаячила высокая крыша его хором, Берко решил:

– Все, хватит, будь что будет, но первый же нормальный парень, который захочет жениться на Злате, получит мое согласие!

Войдя в дом, он с порога направился к конторке и тут же написал письмо реб Йослу, самому старому из всех курувских сватов.

– Я снимаю все свои предыдущие требования и обещаю не экзаменовать кандидата, – строчил Берко, нервно разбрызгивая чернила. – Я прошу только об одном: чтобы это был порядочный еврейский парень, хоть немного понимающий в учении. Если он сумеет отличить Раши от Тойсфойс, я немедленно соглашусь на брак!»

Письмо он не доверил почте, а отправил со специальным посланцем. Тот вернулся на следующий день и привез ответ. Прочитав его, Берко широко открыл рот и сел на скамью, поглаживая подкосившиеся ноги.

– Уважаемый реб Берко, – значилось в письме. – К сожалению, за последние несколько лет не нашлось ни одного парня, пожелавшего связать судьбу с вашей дочерью. Справедливо это или не справедливо, правильно или неправильно, мы обсуждать не будем. Но я не могу не поставить вас в известность, хотя, вне всяких сомнений, вы и без меня достаточно осведомлены, поскольку обращались и к другим сватам.

Я напоминаю вам про сие печальное обстоятельство не ради того, чтобы доставить лишнее огорчение. Дело в том, что меня давно одолевает своими просьбами парень, вернее, уже тридцатилетний мужчина, которому я, зная ваши требования, отказывал с порога. Но поскольку вы сообщаете, что требования отменились, я хочу его представить. Он вполне достойный человек, и вы с ним хорошо знакомы. Зовут его Мотлом, он уже много лет работает пастухом в поместье.

Я понимаю, что вам трудно даже подумать о таком зяте. Но вспомните рабби Акиву! Вы можете поселить Мотла в своем доме, нанять для него хорошего учителя – и через год-полтора он вполне сумеет поддерживать разговор за субботними трапезами. Не хотел бы вас ввергать в панику и беспокойство, но боюсь, что Мотл – последний шанс вашей дочери создать семью.

«Что же это такое? – думал Берко, поглаживая грудь в попытке успокоить трепещущее сердце. – Чем я заслужил такое унижение? Где провинился, кого обидел? В самом страшном сне не могло привидеться выдать Злату за пастуха, дикого, неграмотного человека. То-то порадуются курувские лихоимцы, то-то почешут злые языки!»

Берко понадобилось около часа, чтобы прийти в себя. Облегчение наступило лишь после того, как он порвал письмо на мелкие клочки, сжег, а пепел выпустил в форточку.

Но чем бы он ни занимался в тот день, о чем бы ни думал – письмо реб Йосла не шло у него из головы. Особенно последняя фраза. Возвращаясь мыслями в прошлое, вспоминая и оценивая множество происшедших с ним и со Златой событий, Берко все яснее и мучительней осознавал, что старый сват прав. И что он, Берко, сам загнал в позорную ловушку любимую дочь и себя вместе с ней.

На счастье нужно жениться, а с бедой достаточно переспать. Утром следующего дня предложение реб Йосла уже не вызывало у Берко трепет отторжения, а после обеда он стал размышлять, как построить разговор со Златой.

Как раз в это время прибыла телега из Курува с полушубками, шапками и рукавицами. Раз в пять-шесть лет Берко менял всем работникам поместья верхнюю одежду, ведь зимы бывали злыми, а от больного толку куда меньше, чем от здорового.

– Привет от ребе Аврума, – сказал возчик, сгрузив товар. – И поздравления с приближающимся новомесячьем.

– Это все, что он велел передать? – с деланым безразличием поинтересовался Берко.

– Вроде все, – возчик потер затылок и на секунду призадумался. – Да, точно все.

– Ну Рамбам, – возмущенно повторял Берко, запершись в своем кабинете. – Что за человек этот Рамбам! Ломай из-за него голову! Слова по-простому не скажет, сплошные намеки да иносказания. Новомесячье было три дня назад! Ладно если бы он поздравлял с прошедшим, но почему с наступающим? Что он хотел этим сказать, на что намекнуть? Поди разберись!

Берко нервно вышагивал по комнате, то проводя кончиками пальцев по гладкой поверхности конторки, то прижимаясь лбом к оконному стеклу. А ведь совсем недавно он гордился, что сумел сразу понять намек Рамбама! Да-да, мгновенно увязал его со словами магида, изречением Виленского Гаона. О тех, кто рождается в отсутствие луны… ой-ей-ей!

Берко закрутился по комнате, словно ошпаренный. Разгадка лежала прямо на поверхности, послание Рамбама было написано огромными буквами освящения Луны![8] Реб Аврум явно и четко указывал на Мотла, которого назвал человеком новомесячья. И поздравлял, то есть передавал свое одобрение его браку со Златой. Откуда ему это известно? А откуда ему известно все остальное?

Отбросив в сторону сомнения, Берко поспешил к дочери. Злата выслушала его и покрылась смертельной бледностью.

– Папа, неужели я так много лет молилась ради мужа-пастуха?

– Ты сделаешь из него второго рабби Акиву! – воскликнул Берко. – Уверен, Рамбам намекает именно на это.

– А если нет? – спросила Злата и залилась горючими слезами.

– Доченька, я не настаиваю, – негромко произнес Берко. – Только тебе решать.

Злата плакала всю ночь, плакала и молилась. Утром, побледневшая и осунувшаяся, она вышла к завтраку и сказала отцу всего три слова:

– Папа, я согласна.

Берко позвал Мотла на следующий день. Завел в свой кабинет и постарался завести откровенную беседу на понятные им обоим темы. Начали о хозяйстве. Пастух держался просто, но с достоинством. На вопросы отвечал односложно, словно экономя каждое слово, каждый звук. Берко впервые видел его так близко и впервые разговаривал, до сих пор все их общение сводилось к указаниям, которые арендатор давал пастуху.

Выяснилось, что у Мотла симпатичные черты лица, приятный тембр голоса и живые, выразительные глаза.

«Да он совсем не пропащий, – думал Берко. – И действительно может чему-то научиться».

– А почему ты хочешь жениться на моей дочери? – прямо спросил арендатор, когда все хозяйственные темы подошли к концу. Мотл посмотрел ему прямо в глаза и спокойно ответил:

– Потому что я люблю Злату. Люблю уже много лет.

– Но еврейский брак не строится на чувствах, – возразил Берко. – Наш дом стоит на Торе и заповедях.

– Об этом не беспокойтесь, – коротко ответил Мотл.

– Ты не против немного поучиться после свадьбы? – спросил Берко. – Тебе уже будет незачем ходить целый день за коровами. Я приглашу хорошего меламеда, и вы…

– Нет нужды. Справимся сами. Давайте мне задания и проверяйте выученное.

– Хорошо, – согласился Берко.

Свадьбу назначили после Пейсаха, и так вышло, что из всех возможных дат наиболее удобной оказалось первое ияра, новомесячье. Берко усмотрел в этом еще одно подтверждение слов Рамбама и совсем успокоился. А Злата… та молилась и постилась, почти не выходя из своей комнаты. Берко пытался ее увещать, мол, нельзя к свадьбе выплакать все глаза, невесте положено выглядеть счастливой, а не бледной и осунувшейся, но та не слушала отца.

– Если Всевышний уготовил мне такое испытание, – отвечала Злата, – оно связано с особенностями моей души и к внешности не имеет отношения. Радоваться счастливой невесте просто. Мотл говорит, что давно любит меня, – вот пусть радуется бледной и осунувшейся.

Справляли скромно. Невелика честь отдавать дочь за неграмотного пастуха. Чем меньше людей будут чесать языки, важно поясняя: я это видел своими глазами, – тем спокойнее. Когда Берко сел подсчитывать, кого бы он хотел видеть на торжестве, выяснилось, что речь идет о двух десятках человек. Близкие родственники и редкие друзья, не запятнавшие уст злословием.

Хупу ставил ребе Михл. С началом церемонии тянули дольше обычного, Злата никак не могла выйти из своей комнаты. Когда встревоженный Берко все-таки решился нарушить ее уединение, он обнаружил дочь, залитую слезами.

– Не расстраивайся, доченька, – тяжело вздыхая, произнес Берко. – Все обязательно наладится, вот увидишь.

– Только одно прошу я у Бога, – сдавленным голосом ответила Злата. – Если мне не выпало стать женой мудреца, пусть хотя бы мои сыновья удостоятся учиться в ешивах и пойти дорогой Торы.

– Быть по сему! – вскричал Берко. – А сейчас идем, все уже заждались.

Ребе Михл провел церемонию быстро и уверенно, а Берко, стоя рядом с женихом и невестой под балдахином, даже не успел сообразить, что большая часть его жизни навсегда отодвигается в прошлое, и с этого момента все события он будет классифицировать как случившиеся до свадьбы Златы или после.

Количество блюд на роскошно сервированном столе существенно превосходило количество гостей. Но молодые почти не прикасались к еде, фаршированная рыба под сладким хреном в тарелке Мотла осталась нетронутой, а Злата не прикоснулась к вазочке с Фаниными тейгелах.

Ребе Михл окинул взглядом Мотла и Злату и приказал съесть по тарелке бульона.

– Предсвадебный пост закончился, – объяснил он. – Сейчас вы словно первосвященник в Иерусалимском Храме после завершения Судного дня. Все грехи прощены, начинается новая жизнь. И очень хорошо, что она начинается в новомесячье.

– Почему? – не удержался от вопроса Берко. Он прекрасно знал, что раввин обязан произнести на свадебном пиру небольшую проповедь, дабы освятить застолье словами Торы, и незачем спрашивать, ответ последует сейчас сам собой, – но не смог, не сумел сдержать любопытства, и вопрос вылетел изо рта помимо его воли.

– В нашем календаре, – начал ребе Михл, – есть дни, когда святость проявляется открыто. Это субботы и праздники. Есть будни, когда святости нет вообще, – дни, заполненные работой и многочисленными хлопотами. И есть новомесячья. С одной стороны, это обыкновенные трудовые дни, но с другой – мы читаем в них те же молитвы, что в праздники, и устраиваем торжественные трапезы, как в субботы. Тут-то и кроется тайна новомесячья: святость присутствует в нем, но в скрытом виде. Эти дни учат нас скромности – подобно им, человеку не пристало выпячивать напоказ свои достоинства.

Слова раввина оставили Берко в некотором недоумении. Спору нет, сказано красиво, но он ожидал разгадки или какого-нибудь объяснения загадочных намеков Рамбама, однако ребе Михл повернул тему другой стороной.

Мотл не захотел поселиться в хоромах арендатора, а попросил отвести им флигелек на краю дома. Когда-то в нем жила сестра Берко, но незадолго до свадьбы племянницы она переехала к старшей дочери, и в трех комнатках и кухне сложили пасхальную посуду. Комнатки освободили, побелили стены и потолки, покрасили полы, расставили мебель, Мотл привез на телеге сундук со своими нехитрыми пожитками – и после завершения свадебного пиршества молодые удалились в свой флигелек.

Берко не спал всю ночь, его одолевали тяжелые мысли. Как сложатся отношения Златы с мужем, найдут ли они общий язык? Эх, какой еще общий язык, о чем может говорить его умная, начитанная дочка с неграмотным пастухом?

Все намеки и обещания Рамбама поглотил ночной мрак, и Берко уже сомневался в правильности своего решения. Утром он все не решался взглянуть в сторону флигеля и сел пить несладкий чай перед молитвой спиной к окну.

Вдруг отворилась дверь, и на пороге возникла Злата с Мотлом. Берко не поверил своим глазам: куда подевалась его несчастная, заплаканная дочь? Злата сияла, словно солнце на восходе, ее глаза лучились, а с губ не сходила улыбка счастья. Мотл, по своему обыкновению, был сдержан и молчалив.

– Папа, мой муж хочет выпить чаю перед молитвой. Ты не против, если мы к тебе присоединимся?

Если и был в то утро на всей огромной земле счастливый еврей, его звали Берко.

Прошли три недели. Злата расцвела, как расцветает по весне серебристый ландыш, робкий цветок, источающий тонкий, нежный аромат. Берко наблюдал издали за молодой парой, не вмешиваясь, не задавая вопросов. Он был безмерно рад за дочь, но, положа руку на сердце, в его радости скрывалась горькая нотка разочарования.

«Неужели Злате на самом деле был просто нужен мужчина? Неважно какой, умный или глупый, знаток Торы или невежда, но мужчина. Как же просто решаются все сложные проблемы! Или они только кажутся сложными, пока не копнуть чуть глубже…»

О договоре учиться он решил напомнить Мотлу через месяц, когда схлынет первый вал чувственности. Тем временем весна полностью овладела Галицией, поднялась трава, зеленые долины и склоны холмов запестрели яркими пятнами полевых цветов, напоминая платки цыганок.

Первого сивана Берко рано утром подошел к двери флигеля и решительно постучал в дверь.

– Ой, папа, – удивилась Злата. – Что-нибудь случилось?

– Нет-нет, дочка, я пришел напомнить твоему мужу, что пришла пора начать учебу. Через несколько дней Швуес, праздник дарования Торы, и сейчас самое время…

– Но Мотла нет дома, – перебила отца Злата. – И он вернется только к вечеру.

– К вечеру? А куда же он ушел?

– Как это куда? На поле вместе со стадом. Разве тебе не передали? Он уже несколько дней как вернулся к работе.

Берко обомлел. Его зять вместо того, чтобы сидеть над книгами или помогать управляться хозяйством, пасет коров? Какой стыд, какое унижение!!!

Злата увидела выражение лица Берко, улыбнулась и попросила:

– Папа, зайди в дом. Я хочу тебе кое-что показать.

– Что ты уже можешь мне показать, – с трудом перевел дыхание арендатор. – Я даже не знаю…

– Папа, – опять перебила его Злата. – Не на улице, зайди, пожалуйста, в дом.

Тяжело ступая, Берко взошел на крыльцо. Каждый шаг давался ему с трудом. От мысли, что говорят о всемогущем арендаторе крестьяне, узнав, что его зять разгуливает с кнутом по пастбищу, сердце начало колотиться, как безумное.

– Посмотри, – Злата подвела отца к книжному шкафу, отперла крохотным ключиком замок и отворила створки. – Посмотри, посмотри.

На полках теснились диковинные книги, о которых Берко доводилось только слышать. Раввинские респонсы, книги по каббале, редкие манускрипты по тайному знанию, переплетенные в толстую кожу, сложные трактаты по хасидизму, тома дискуссий по вопросам выведения закона.

– Откуда это? – удивился Берко. – Неужели ты купила без меня и успела прочитать?

– Нет, конечно нет, – воскликнула Злата. – Куда мне!

– Еще бы, – согласился Берко, – все-таки я немножко разбираюсь в Учении. Такая библиотека по зубам человеку, много лет просидевшему в ешиве, или большому раввину.

– Это книги Мотла, – негромко произнесла Злата.

– Мотла? – вскричал изумленный Берко.

– Да, это библиотека моего мужа. Он тщательно скрывает ото всех свои знания и с меня в день свадьбы взял слово молчать. Лишь тебе разрешил показать этот шкаф, зная, что ты будешь беспокоиться.

– Владыка мира, но что такому мудрецу делать на пастбище?

– Там никто не мешает учиться. Мотл – скрытый цадик, папа. Бог услышал молитвы и послал больше, чем я просила или смела мечтать.

Берко стоял, с изумлением переводя глаза с книжного шкафа на дочь и обратно. Только сейчас он начал понимать скрытый смысл проповеди ребе Михла и то, что имел в виду Рамбам, рассказывая о человеке новомесячья.

Глава девятая

Курув изначальный

Красу и гордость Любачува, раввина Гершона-Шауля, по всей Польше называли святым цадиком. Сотни человек приезжали каждую неделю в Любачув за благословением. И благословения ребе сбывались: больные выздоравливали, неудачники богатели, одинокие находили пару, бездетные женщины беременели, рожавшие только девочек радовались мальчикам.

Не одни лишь евреи искали спасения у Любачувского ребе, случалось, наведывались в город и гордые шляхтичи, особенно когда дело касалось здоровья родных, от которых отказались многоученые доктора из Варшавы и Кракова.

Росту ребе Гершон выдался небольшого, сложения аккуратного, не полон и не худ и в молодости, наверное, был весьма недурен собой. Даже добравшись до солидных лет, ребе сохранил румяные щеки и свежие, часто раздвигаемые улыбкой губы. Не покореженные возрастом пальцы по-прежнему выглядели изящно, а манера ласково щурить при разговоре все еще ясные глаза сразу подкупала собеседников. Одевался ребе скромно, но с большим достоинством и очень чисто: на его одежде никогда нельзя было заметить даже маленького пятнышка.

Ребе Гершона почитали все. Это было уважение, смешанное с любовью. Он никогда не повышал голоса, дабы не обидеть собеседника, и на своем сложном, наполненном конфликтами посту городского раввина старался сглаживать острые углы и находить компромиссы. Поэтому раздор ребе с любимым сыном, раввином Арье-Лейбом, первенцем и неоспоримым наследником хасидского престола Любачува, поверг весь город в недоумение.

А дело было так. На следующий день после второго Пейсаха ребе Гершон во время утренней молитвы велел не произносить таханун, покаянную молитву, поскольку книга «Зогар» ясно указывает: в течение семи дней после второго Пейсаха ворота рая остаются открытыми.

Ребе сказал, хасиды услышали, а хазан, ведущий молитву, немедленно перевернул страницу с тахануном. И тут вмешался раввин Арье-Лейб.

– Да простит меня отец, – во весь голос заявил он, – но Рамо пишет, что во время Лаг Баомер не произносят таханун, а это означает, что во все остальные дни произносят. Потому таханун надо говорить.

Все обомлели. Никто и никогда не позволял себе подобного неуважения к раввину прямо в его синагоге, да еще при таком скоплении народа! Будь это невежда, чужак или лытвак, противник хасидизма, еще как-то можно было бы понять. Но услышать такое из уст Арье-Лейба?!

Все знали, с каким трепетным уважением он относится к отцу и как отец, в свою очередь, любит своего первенца. Никто не сомневался, что после ста двадцати лет жизни ребе Гершона на его престол в Любачуве воссядет ребе Арье-Лейб. Воссядет по праву, ведь его с юных лет называли илуем, молодым гением. Помимо невероятных способностей и феноменальной памяти, Всевышний наградил Арье-Лейба огромным трудолюбием. Он трудился над святыми книгами двадцать часов в сутки и давно считался неоспоримым авторитетом по части закона.

– В этой синагоге, – ровным голосом ответил раввин Любачува, – десятки лет следуют такому обычаю, и я не вижу причины его менять.

Хазан продолжил молитву, и все подумали, будто противостояние сына и отца завершилось. Но не тут-то было! Спустя несколько минут раввин Арье-Лейб вместе с десятком своих сторонников перешел из большого зала в маленький, и оттуда, сквозь щель между косяком и неплотно прикрытой дверью, донесся его голос, произносящий таханун.

Скандал! Открытый бунт! Сразу после завершения молитвы большинство прихожан поспешили оставить синагогу. Никому не хотелось быть свидетелем столь неприятного происшествия. Арье-Лейб вернулся в большой зал и полчаса ожесточенно спорил с отцом, доказывая свою правоту. Обычно сдержанный и почтительный, он все поднимал и поднимал тон, то и дело срываясь на откровенно оскорбительные нотки, пока терпение раввина не лопнуло:

– Я приказываю, – холодным, отчужденным голосом произнес ребе Гершон, – чтобы твоя нога больше не переступала порога моего дома.

Арье-Лейб вышел из синагоги через окно, дабы не нарушить слово отца, ведь синагога тоже дом раввина, даже больше, чем тот, в котором он спит и ест. Небольшая группа сторонников поджидала его во дворе.

Главную синагогу Любачува строили много лет назад, когда город больше походил на село, и пустой земли хватало. Обширный двор был засажен вязами, и летом пышно разросшиеся кроны создавали живой шатер, радовавший прихожан узорчатой прохладной тенью. Именно в этой тени Арье-Лейб объявил, что хочет создать новую общину, чтобы стать в ней раввином и духовным наставником и вести ее своим путем.

– Кто со мной? – спросил он сторонников.

– Да здравствует ребе Арье-Лейб! – тут же вскричали новоявленные хасиды.

Сколько их там было – десять, пятнадцать, двадцать человек? Традиция предписывает не пересчитывать евреев, добром такая арифметика не заканчивается. Но немного, совсем немного. Тех, кто глядел во все глаза на происходящее, не в силах понять, в чем тут дело, было куда больше.

Неужели чтение покаянной молитвы – причина для столь ожесточенного спора? Это повод для ссоры и семейного разлада? Ради столь незначительной детали сын-праведник восстает против святого отца? Ничего не понятно, просто сумасшествие какое-то!

Шамес Бейниш, старый, доверенный служка, живший в доме ребе Гершона больше четверти века, первым услышал ужасную новость. Земля поплыла у него под ногами, а ясный день потемнел. Бейниш таскал воду для купания младенца Арьюша, Бейниш за руку водил его в хейдер, проверяя на ходу выученный урок, Бейниш приносил ему ночью еду, когда Арье-Лейб, позабыв обо всем на свете, сидел в бейс мидраше до самого утра. Слова про новую общину Бейниш воспринял как измену ему лично и со слезами на глазах поспешил к ребе Гершону.

– Не понимаю, – радостным тоном воскликнул ребе. – Не понимаю!

Увидев изумленные глаза шамеса, он сделал знак наклониться – и, когда голова Бейниша оказалась рядом, прошептал ему в самое ухо:

– Не понимаю, чем я заслужил такого святого сына?

Шамес оторопел, а затем принялся лихорадочно соображать, что хотел сказать раввин. С каких пор открытая ссора с отцом-праведником называется святостью? Но Бейниш знал Арье-Лейба с самого рождения и не мог не видеть, что этот поступок полностью не совпадает с тем, как он вел себя все годы. Ребе Гершон явно намекал на что-то особенное, но вот на что, на что?!

Так и не уразумев намека праведника, шамес осторожно произнес:

– Ничего удивительного, сын похож на отца.

Раввин вернулся домой, сел за стол, накрытый для завтрака, и, по своему обыкновению, велел позвать старшего сына. Тот уже много лет изо дня в день делил с ним утреннюю трапезу, если так можно назвать скудную еду, более подобающую бедняку, чем главному раввину города. За столом отец с сыном засиживались надолго, обсуждая последние раввинские респонсы или сложные места из Талмуда. Этих людей интересовало только Учение, мир со всем его богатством и красотой был лишь приложением к страницам старых книг.

Само собой разумеется, что приглашение отменяло произнесенный ранее запрет переступать порог дома, и знаток Торы Арье-Лейб не мог не знать этого правила. Тем не менее он отказался прийти. Более того, после полудня стало известно, что Арье-Лейб завтра утром покидает Любачув и отправляется на поиски места, подходящего для создания новой общины.

Ребе молча выслушал известие, написал на листке бумаги несколько строк и подал его Бейнишу:

– Отнеси Арье-Лейбу. Но сначала прочти.

Шамес быстро пробежал глазами текст и обомлел. Ребе благословлял сына на создание общины и просил его взять с собой Бейниша, который не только станет для него поддержкой и опорой, но и будет напоминать о старом доме.

– Ребе, я не понимаю, – еле выговорил шамес. – Не понимаю!

– А кто тебе сказал, – улыбнулся ребе Гершон, – будто человек должен все на свете понимать? Ты-то сам согласен поехать вместе с Арье-Лейбом?

– Я-то согласен, но надо жену спросить. Переезд на новое место… сами понимаете…

– Спроси, – ответил ребе Гершон.

– Разве мы можем оставить Арьюша одного? – удивилась жена шамеса, выслушав сбивчивый рассказ мужа. – И кроме того, если ребе говорит ехать – значит, надо ехать.

Бейниш вышел из своего дома, понурившись и покраснев от стыда. Он, близкий к праведнику человек, его правая рука и верный помощник, получил ощутимый щелчок по носу. Урок веры и упования преподнес ему не раввин или мудрец Торы, а его собственная жена.

Остаток дня шамес провел на бегу. Надо было столько успеть запасти и взять с собой! Он нанял надежного возчика-балагулу с новой, удобной телегой, собрал одежду, съестные припасы, не забыл кое-какие книги, чтобы Арье-Лейб не скучал в дороге. Место для общины молодой раввин хотел искать в двухстах верстах от Любачува, в районе Казимежа-Дольного. Путь не близкий, необходимо приготовиться.

Выехали утром, после молитвы и быстрого завтрака. Весна мягко обнимала Галицию, дороги уже начали подсыхать после первых недель распутицы, но в канавах вдоль обочин еще весело журчала вода, а просевшие сугробы нет-нет да белели посреди полей. Голову кружили запахи земли, нагретой косыми лучами солнца, а в небе исступленно пели жаворонки, приветствуя обновление.

Вечером следующего дня были уже в Маркушеве, а утром двинулись в Млынки. Золотые ручьи ясного утреннего света заливали дорогу горячими лучами. Вдруг с оглушительным треском лопнуло колесо, балагула диким голосом заорал – тпру! – и натянул вожжи. Лошади остановились, и балагула, проворно спрыгнув на землю, оглядел поломку.

– Как же так?! – он принялся разводить руками и охать. – На ровном месте, ни колдобины, ни камня! Новое колесо, ему еще катить и катить!

Поохав и повозмущавшись, балагула вытащил из-под соломы, которой была обильно набита телега, запасное колесо и ловко сменил поломанное. Усевшись на передок, он свистнул лошадям, и снова медленно поплыли черные поля, украшенные белыми шапками нерастаявших сугробов.

Не прошло и десяти минут, как снова раздался оглушительный треск. Балагула, грязно выругавшись, натянул вожжи и спрыгнул в грязь.

– Да что же это за проклятие! – возопил он, увидев поломку. – Ось пополам! С каких таких щей ломается ось у новой телеги?!

Проклиная все на свете, балагула исправил поломку, забрался на передок и свистнул лошадям. Застоявшиеся лошади резво взяли с места, и тут со звуком пистолетного выстрела на одной из них лопнули постромки, а на другой разлетелась шлея.

– Стоп! – поднял вверх руку до сих пор хранивший молчание Арье-Лейб. – Мы не туда едем. Разворачивай телегу, возвращаемся на перекресток.

– Разворачивай телегу! – эхом отозвался балагула. – Легко сказать! Это что, кусок репы или огрызок морковки? Да тут возни самое малое на полчаса, сбрую менять надо.

Пока балагула перепрягал лошадей, Бейниш осторожно осведомился:

– Почему не туда едем?

– Разве ты не видишь? – ответил Арье-Лейб. – С Небес посылают ясные знаки, мы попали на неправильную дорогу.

Балагула наладил упряжь, развернул телегу и осторожно присвистнул. Понятливые лошади взяли вполсилы, и телега медленно покатила в обратном направлении. Спустя четверть часа балагула хлопнул вожжами по спинам лошадей, и те пошли резвее. Шамес сидел, напряженно прислушиваясь, ожидая очередную каверзу, балагула тоже нервничал, но ничего не происходило. Арье-Лейб сидел с отсутствующим видом, не замечая ничего вокруг, уставившись в лежащую на коленях книгу.

– Куда теперь? – спросил балагула при виде перекрестка. – Прямо – в Маркушев, направо – в Курув.

– В Курув, – произнес Арье-Лейб.

Свернули на Курув. Слева и справа раскинулись привольные места: широкие поля, робко начинающие зеленеть перелески, сглаженные очертания холмов по краю окоема. От высокого голубого неба с низко плывущими пухлыми громадами невесомых облаков на сердце становилось воздушно. Такая воздушность иногда навещает человека в пути, когда далека дорога и нет другой заботы, как пройти по ней до конца.

– Что за ерунда, – балагула остановил телегу, спрыгнул и, присев на корточки, оглядел колеса. – Лошадки тянут, а ходу почти нет, будто в грязи завязли.

Он встал, обошел телегу, придирчиво разглядывая ее со всех сторон, словно видел ее впервые.

– Все чисто, все гладко, какого же черта еле ползем?

Он с ожесточением хлопнул себя руками по бокам и полез на передок.

– Столько приключений, как сегодня, со мной еще ни разу не бывало. Н-но, пошли, поехали!

Телега двинулась с места и медленно покатилась в сторону Курува. Лошади тянули изо всех сил, однако ход не прибавляли, будто колеса чуть ли не до ступиц ушли в грязь.

– Ничего не понимаю! – орал балагула. – Просто проклятие, да и только.

– Может, мы опять не туда едем? – спросил шамес, осторожно толкая Арье-Лейба. Тот поднял голову, оторвал глаза от книги и перевел взгляд на дорогу.

– Едем, куда надо, – негромко произнес он спустя минуту. – Да вот только мешают нам.

– Кто мешает? – едва слышно спросил Бейниш. Раввин явно не хотел, чтобы разговор достиг ушей балагулы, и шамес, вторя ему, перешел почти на шепот.

– Демоны уцепились за колеса. Сейчас я их отгоню.

Арье-Лейб прикрыл рот рукой и что-то прошептал. Тотчас телега рванулась с места и быстро покатилась по дороге.

– Уф! – облегченно вздохнул балагула. – Пронесло. Теперь можно и закурить.

Он достал трубку, набил ее табаком и принялся возиться с кресалом.

– Так может, и это знак с Небес не ехать в Курув? – спросил Бейниш.

– Ровно наоборот, – ответил Арье-Лейб. – Это знак, что мы движемся в правильном направлении. Если нечистая сила столь откровенно вмешивается, значит, тут кроется большой смысл.

– Какой?

– Она боится нашего прибытия.

– Почему?

– Точно сказать не могу, пока не знаю. Ясно лишь одно: место новой общины – в Куруве.

Спустя два часа колеса загрохотали по дощатому настилу моста. Деревянные перила были темны, как вода в речке. Вдалеке серой грудой старого тряпья, небрежно брошенного наземь великаном, виделись неказистые домишки города. Посреди них высилась восковая громада костела с устремленными к небу свечами башенок.

– Останови, – попросил Арье-Лейб, когда телега поравнялась с развесистой ивой. Соскочив на землю, он велел шамесу: – Отправляйся в Курув. Разузнай, чем дышит город.

– А ты? – поднял брови шамес.

Арье-Лейб огладил окладистую рыжую бороду, пышную не по годам, и ответил:

– А я помолюсь тут, пока ты не вернешься.

Бейниш удивился, но не возразил ни словом. Да и что может сказать простой еврей человеку, умеющему избавляться от демонов?

Курув оказался обычным галицийским городком: узкие улочки, грязные стены, центральная площадь с желтой махиной костела. Нашли постоялый двор, балагула начал распрягать лошадей, Бейниш отнес вещи в комнату и отправился посмотреть, чем дышит город.

Постоялый двор находился на окраине, от него к центральной площади вела длинная, скучная улица без лавок и вывесок. В тени домов на лужах еще посверкивал ледок, но уже ощутимо пахло весной. Ближе к площади дома стали выше и чище, улица посветлела, набрала тепла. Прохожие почти не встречались, только в окнах нет-нет да мелькало удивленное женское личико.

«Видно, евреи сюда нечасто попадают, – подумал Бейниш, – если моя еврейская бекеша и шляпа вызывают такое удивление».

О своей длинной бороде и седых пейсах шамес даже не подумал. Они казались ему естественными, органичными составляющими облика взрослого мужчины, долженствующими вызывать уважение. По крайней мере, в Любачуве даже неевреи при виде длинной белой бороды переходили на уважительный тон.

Так то в Любачуве, а вот в Куруве все было не так. На перекрестке Бейниша окружила ватага мальчишек, вынырнувших из какой-то подворотни.

– Жид, жид, по веревочке бежит! – заорали они на разные голоса.

Шамес ускорил шаги. В конце улицы уже показалась центральная площадь, и шамесу почему-то казалось, будто перед костелом мальчишки не рискнут безобразничать. И тут его больно ударило камнем в бок. Бейниш кинулся схватить мерзавца, но мальчишки, как тараканы, прыснули в разные стороны и, отбежав на безопасное расстояние, продолжили кидать в шамеса комьями подмерзшей грязи.

Догнать их шамес не мог, поэтому повернулся и поспешил к площади. Мальчишки бежали следом, выкрикивая что-то обидное и швыряя комья. Почти все они пролетали мимо, но иногда спине Бейниша все же доставался ощутимый удар.

Вот наконец и площадь. Слева и справа от улицы разбегались лотки – похоже, вся торговля в Куруве была сосредоточена именно здесь. Лоточники и редкие покупатели с удивлением воззрились на выбежавшего из устья улицы еврея в перепачканной грязью бекеше. Вслед за ним, дико гикая, несся вихрастый мальчишка. Забежав перед шамесом, он ловко залепил ему прямо в лоб сырым яйцом и с диким хохотом умчался обратно.

Бейниш застыл на месте. Яйцо, разбившись, поранило лоб, и кровь, смешанная с белком и желтком, потекла по лицу, залепив глаза. Пачкотни, позору, обиды! Он нашарил в кармане чистую тряпицу, отер лицо, бороду и огляделся.

Рядом с ним с сочувственным лицом стоял пожилой поляк.

– Вот же сучьи дети! – воскликнул он, поймав взгляд Бейниша. – Мы тоже терпим, никакой управы на них нет. А вы откудова будете?

– Я служка праведника из Любачува, – с достоинством ответил шамес. – Сопровождаю его сына в деловой поездке.

– Ох, как нехорошо! – вскричал поляк. – Совсем нехорошо! А может… – тут он замолк на мгновение и совершенно иным тоном добавил: – может, даже и к лучшему. Даже хорошо, и очень!

И тут же принялся объяснять:

– Заводила этой шайки, тот, что вам яйцом залепил, – сын нашего пана, владельца Курува и всех окрестностей. Да-да, паныч связался с голытьбой, поэтому им все с рук и сходит. Пан своего сынка дюже любит и от жалоб только отмахивается. Мол, пусть пошалит мальчик. Пошалит! Чтоб руки у него отсохли вместе с языком.

– Что же тут хорошего? – буркнул шамес. Он хотел было оставить разговорчивого поляка и пойти дальше по своему делу, как вдруг сообразил, что именно этим делом сейчас и занят.

– Да все очень просто! Год назад старая пани, мать пана, сильно расхворалась, все уже думали, что не встанет с постели. Кто-то надоумил пана поехать в Любачув к цадыку Гершону за благословением. И поехал, и выздоровела пани. Если вы сейчас пожалуетесь пану на безобразное поведение его сынка, он его точно к рукам приберет. Давайте пойдем к пану! И за себя, и за нас за всех.

– Да где же он есть, этот пан? – спросил Бейниш, понимая, что Арье-Лейб вовсе не зря отправил его в Курув.

– Не беспокойтесь, я вас провожу!

Пан, брыластый, с мохнатыми бровями мужчина, походил на большого рассерженного мопса. Точно такую собачку много лет держала его мать; когда одна подыхала, ее место занимала следующая. Пани в юности бывала при королевском дворе в Варшаве, видела в родовитых шляхетских домах таких собачек, и с тех пор мопс стал в ее представлении обязательной частью статуса знатной дамы.

Выслушав новость, пан побагровел от гнева.

– Как, мой сын напал на служку Любачувского ребе Гершона-Шауля?! Просто так, безо всякого повода? Бросался грязью и яйцами вместе с голытьбой? Стыд и позор, позор и стыд! Шляхетская честь обязывает меня отодвинуть в сторону отцовские чувства. Да, отодвинуть в сторону и вершить суд по правде и справедливости.

Он задумался на несколько минут, сморщив лоб и выразительно шевеля мохнатыми бровями, отчего сходство с мопсом стало еще более заметным.

– Дать ему пятьдесят розог, – наконец произнес пан. – И пусть все знают, что для меня истина важнее всего на свете!

Розгами в Куруве назывались тонкие и гибкие прутья. Пятьдесят ударов такими прутьями были весьма серьезным наказанием. Впрочем, ни у кого из присутствовавших не возникло даже тени сомнения, что бить паныча будут чуть-чуть, понарошку. Но даже в таком неболезненном случае сам факт наказания немало значил для заносчивого мальчишки.

Когда Бейниш с поляком вышли из поместья пана, солнце уже перевалило через зенит, и шамес, вежливо отказавшись от предложения отпраздновать случившееся в корчме, поспешил к Арье-Лейбу.

Утром, расставшись с Бейнишем, Арье-Лейб встал под ивой и стал готовить себя к молитве. Прежде чем отрешиться от действительности и полностью уйти в духовные миры, он огляделся по сторонам. Прямо перед ним лежала темная Курувка, казавшаяся глубокой и мрачной. Эту мрачность скрашивала весенняя яркость солнечного света и стеклянное сияние воздуха над рекой. Свежий запах талой воды, особенно острый после зимних месяцев, проведенных в наполненных вонью домах, плотно закупоренных от проникновения ледяного ветра, кружил голову. Мир был прекрасен, он просил любви и дарил любовь. Арье-Лейб полюбовался им еще минуту или две, затем перевел взгляд на ствол ивы и приготовился было начинать, как за спиной раздался стук колес.

– Это вы сын Любачувского ребе? – спросил возница, восседавший на передке роскошной коляски.

– Да, – подтвердил Арье-Лейб.

– Раввин Курува послал за вами. Ребе Авраам хочет побеседовать с ученым человеком. Садитесь, – возница сделал приглашающий жест.

– Раввин Курува? Разве тут есть община? – удивился Арье-Лейб.

– Конечно, и еще какая!

– А откуда раввину известно о моем приезде?

– Почем я знаю? – пожал плечами возница. – Но нашему раввину все известно! Таких мудрецов, как он, еще поискать!

Арье-Лейб поднялся в коляску, уселся на мягкие кожаные подушки и откинулся на удобную спинку. Коляска шла гладко, покачиваясь на рессорах, даже топорщившиеся доски старого моста не нарушили ее плавного хода.

– Разве Курув не на этой стороне реки? – удивился Арье-Лейб.

– И на той, и на этой, – ответил возница. – Курув – большой город.

Близкая вода под низким мостом засияла, засверкала под лучами солнца и так радужно брызнула светом в глаза раввину, что тот на какое-то мгновение зажмурился. А когда открыл, речка и мост были уже позади и колеса стучали по булыжникам мостовой.

Курув оказался обычным галицийским городком: узкие улочки, грязные стены, центральная площадь с желтой махиной костела. Когда коляска свернула в боковой проулок, налетели мальчишки и с криками «хосид, хосид!» стали бросать в Арье-Лейба комками грязи. Возница несколько раз со свистом взмахнул над головой кнутом, отгоняя сорванцов.

– Они вас по хасидской шапке опознали, – извиняющимся тоном объяснил возница. – Уж простите, у нас тут хасидов не шибко жалуют. Мы по старинке живем, как дедами и прадедами заведено, новшеств не признаем.

Тут один из мальчишек заскочил на подножку, сбил штраймл с головы Арье-Лейба и протянул руку, чтобы дернуть его за бороду. Тот оттолкнул его, и мальчишка, сорвавшись с подножки, брякнулся оземь.

Курувский раввин Авраам, желтобородый старец в кафтане темно-бордового цвета и с голубыми опушками рукавов и воротника, в непонятного фасона шляпе, совсем не раввинской[9], встретил гостя весьма приветливо.

– Не с кем словом перекинуться, – сокрушался он. – Прихожане мои люди добрые, но неученые, и как я ни пытаюсь вытащить их из тьмы неведения, воз ни с места. Вот, например, сколько у меня накопилось толкований о яйце, снесенном в субботу, а поговорить не с кем.

Он положил на стол стопку книг, одну взял сам, другую передал гостю.

– Но эта тема досконально разобрана в трактате «Шабес», – удивился Арье-Лейб. Раввин города, человек, которого именовали мудрецом, не мог не знать столь очевидных вещей. – А уж сколько книг написано законоучителями предыдущих поколений – и сосчитать трудно, – добавил он, видя, что раввин пропускает его возражение мимо ушей.

– Не знаю, не считал, – буркнул раввин. – Вот, давайте раскроем книги, а потом послушаем, что я думаю по этому поводу.

Он раскрыл свою книгу и принялся многословно и многонудно бубнить. Арье-Лейбу показалось, будто от звуков его голоса в комнате, несмотря на ясный день, начала сгущаться темнота.

– Что-то сумрачно стало, – будто отвечая на его мысли, произнес раввин и велел принести лампу.

Время шло и шло, день перевалил за середину, а раввин все не умолкал. Арье-Лейб давно перестал следить за ходом рассуждений; собственно, никакого рассуждения не было, раввин лишь пересказывал мнения комментаторов, делая это тяжеловесно и неумело, безо всякой связи одного с другим. В другом положении Арье-Лейб давно прервал бы собеседника и попросил объяснить, к чему тот клонит, но, поскольку перед ним сидел раввин, глава целой общины, оставалось только ждать, надеясь, что это мучение когда-нибудь закончится.

Когда стенные часы звучно прозвонили три раза, Арье-Лейб потерял терпение и принялся искать паузу в непрерывном журчании монолога, чтобы спросить о послеполуденной молитве. Если в Куруве есть община, она должна была происходить в синагоге, и переход туда, похоже, был единственным способом остановить разговорившегося раввина.

Увы, тот не оставлял даже малейшей возможности вклиниться, конец одной фразы тут же перетекал в начало другой, цепляя за собой третью, четвертую, пятую. Когда Арье-Лейб решил, что больше не в силах это вынести и раввина необходимо остановить, даже ценой унижения его достоинства, дверь распахнулась, и в комнату вошел человек. Судя по всему, это был служка.

– Уважаемый раввин Авриель, то есть Авраам, – тоном величайшего почтения произнес он. – К вам пришли истцы на суд Торы.

– Только истцы? – удивился раввин. – А где же ответчик?

– Вот он, – служка указал пальцем на Арье-Лейба.

– Зови истцов, – велел раввин.

Вошли мужчина и женщина. Мужчина – худой, низенький, в мятой шляпе, с пылающим от гнева лицом, женщина – в красной шали и трех надетых одна на другую юбках: желтой, лиловой и синей. Арье-Лейб не успел поразиться столь странной одежде евреев, пришедших на суд Торы, как мужчина сердито заорал:

– Вот он, вот! Сбросил нашего сына с коляски, бедняга упал и сломал позвоночник. Все это видели, вся улица!

– Вы подтверждаете, что сбросили мальчика с коляски? – грозно спросил раввин.

– Он сбил с меня штраймл и хотел схватить за бороду.

– Мало ли что он хотел. Пока не сделал – не сделал. У вас нет доказательств истинности его намерений. Может, он просто хотел пошутить и помахать руками?

– А у вас есть доказательства, что у вашего сына сломан позвоночник? – спросил Арье-Лейб отца мальчика.

– Есть! Мы сами видели! – в один голос вскричали родители.

– Как вы могли это видеть? – удивился Арье-Лейб.

– Задрали рубашку и посмотрели.

– Достаточно! – вскричал раввин Курува. – Дайте мне обдумать решение.

Он спрятал лицо в ладони и погрузился в размышления. Желтые волосы его бороды торчали сквозь пальцы, словно пожухлая трава. Арье-Лейб принялся рассматривать комнату, ведь до сих пор ему приходилось смотреть на раввина, который не спускал с него глаз.

Его внимание привлекло зеркало, висевшее более чем странным образом. Вообще-то в раввинских домах зеркал в гостиной никогда не вешали, разве что в комнате ребецн могло быть что-нибудь маленькое, скромное, почти незаметное, позволяющее женщине увидеть, не сбился ли парик, не торчат ли из-под косынки непокорные локоны.

В гостиной курувского раввина зеркало висело, но так, что в нем отражались только часть печки и труба. Чтобы увидеть свое отражение, надо было забиться в самый угол, прижавшись спиной к печке. Пока Арье-Лейб размышлял, с какой целью было повешено зеркало, раввин опустил руки и начал говорить:

– Чем отличается яйцо от других новорожденных? Все остальные полностью готовы в момент рождения и дальше только растут и развиваются. У яйца есть два рождения: первое – когда курица сносит его, а второе – когда вылупляется цыпленок.

Поступки человеческие подобны яйцу. У них тоже есть два рождения. Первое – когда человек совершает некое действие, второе – когда возникают следствия первого рождения, рождение второе.

Пока раввин говорил, Арье-Лейб увидел мальчишку, родители которого пришли на суд Торы. Он стоял в прихожей и, ухмыляясь, прислушивался.

– Да вот же ваш сын, безо всякого перелома! – вскричал Арье-Лейб, указывая на мальчишку.

Но родители даже ухом не повели, а раввин Курува не обратил никакого внимания на возглас гостя.

– Сбрасывая ребенка с коляски, – суровым тоном произнес он, – вы должны были понимать, что у такого поступка обязательно будут последствия. Мой вердикт – виновен. Наказание – пятьдесят розог. Привести в исполнение немедленно.

«Возражать бессмысленно, – понял Арье-Лейб. – И вообще, что-то не то в этом Куруве: и вид раввина, и его идиотские рассуждения, и ухмыляющаяся морда мальчишки, и пародия на суд Торы. А оговорка с именем? Авриелем зовут одного из главных демонов, само имя происходит от слова авера – «грех». Не может быть у раввина такое имя, ни одна еврейская мать не назовет так своего ребенка. Не то, не то, не то…»

– Перед наказанием мне нужно помолиться, – сказал он, закрывая лежащую перед ним книгу.

– Нечего тебе молиться, – грубо оборвал раввин Курува. – Потом нужду справишь. Тащите сюда розги.

Арье-Лейб встал, подошел к стене и начал произносить псалом «Ашрей», открывающий послеполуденную молитву. Раввин Курува подскочил как ошпаренный и, странно приплясывая, заорал:

– Ты что же такое делаешь?! Немедленно прекрати!

Родители мальчишки тоже заплясали, словно у них под ногами вместо деревянного пола оказалась раскаленная сковорода.

Арье-Лейб завершил «Ашрей», отступил на три шага назад, готовясь к началу главной молитвы, и тут раввин Курува и родители мальчишки завопили, как сумасшедшие:

– Стой! Стой! Немедленно прекрати, стой!

Не обращая внимания на истошные вопли, Арье-Лейб начал молитву. Он успел произнести несколько первых слов, как раввин, дергаясь в своем безумном танце, неосторожно задел висевшее на стене зеркало. Оно брякнулось оземь, обдав Арье-Лейба снопом ярких радужных брызг солнечного света, и Курув исчез. Арье-Лейб по-прежнему стоял под ивой, собираясь приступить к молитве, а рядом, почтительно покашливая, переминался с ноги на ногу шамес.

– Быстро ты вернулся, – сказал Арье-Лейб, но Бейниш в ответ удивленно раскрыл глаза:

– Вовсе нет. Погляди, день-то уже клонится к вечеру.

Он указал рукой в сторону городка. Закат догорал над Курувом, длинные тени башен костела фиолетовыми полосами лежали на земле. В багряном огне садящегося солнца дома, до половины охваченные сумерками, казались необычно живописными.

– Если бы ты только знал, в какой переделке мне сегодня довелось поучаствовать! – продолжил шамес, но Арье-Лейб прервал его.

– Я опаздываю с послеполуденной молитвой. Обожди немного, потом расскажешь все по порядку.

Когда он закончил молиться, последние, вялые блики солнечного света меркли над горизонтом. Впечатленный величественной картиной угасания дня, Бейниш принялся расписывать свои приключения. Арье-Лейб терпеливо выслушал шамеса и схватился за голову.

– Теперь я понимаю, что произошло, – воскликнул он. – Мы должны немедленно все исправить!

– Что исправить? – удивился шамес.

– Веди меня к пану, – вместо ответа приказал Арье-Лейб. – И как можно быстрее!

Когда они добрались до поместья, тьма уже опустилась на холмы Галиции. Ее не могли разогнать ни пылающие факелы на воротах усадьбы, ни многочисленные канделябры в особняке. Гнев пана успел поутихнуть, и он уже жалел, что назначил любимому сыну столь унизительное наказание. Но шляхетская гордость жгла сильнее, чем жалость, отменить столь торжественно вынесенный приговор пан не мог.

Увидев нежданных гостей, он разозлился.

– Ну что там у тебя? – буркнул он Бейнишу. – Еще одна жалоба?

– Нет, – выступил вперед из сумрака Арье-Лейб, – мне бы хотелось вернуться к рассмотрению предыдущей и уладить дело ко всеобщему благу.

Рассмотрев второго гостя, пан узнал сына праведника из Любачува и от его слов настроение пошло вверх.

– Если ты такой же мудрец, как ребе Гершон, – сказал он, – всеобщее благо не заставит себя ждать. Говори!

– Вы велели дать вашему сыну пятьдесят розог?

– Да, велел, – мрачно ответил пан.

– Я бы хотел взглянуть на сына и на розги.

– Когда?

– Прямо сейчас, – ответил Арье-Лейб.

Пан покрутил головой, собираясь послать подальше ополоумевшего жидка, потом вспомнил чудесное выздоровление матери – и отправил слуг за розгами и за сыном.

– Это и есть розги? – спросил Арье-Лейб, разглядывая гибкие прутья.

– Да, – подтвердил пан.

– А сколько их тут?

Слуга пересчитал прутья и объявил:

– Тридцать четыре.

– Велите принести еще шестнадцать, – попросил Арье-Лейб.

Слуга удивленно поглядел на пана, но тот лишь досадливо кивнул, неси мол.

Принесли розги, а тут привели и паныча. Тот сердился и норовил ударить тащивших его гайдуков, однако те крепко держали мальчишку за руки. Он извивался, норовя пнуть ногой своих мучителей, иногда ему это удавалось, и гайдуки молча кривились, пересиливая боль. Верхнее платье с паныча уже содрали, думая, что порка начнется прямо сейчас, оставив одну нательную рубаху. Арье-Лейб сгреб розги в охапку, подошел к панычу и велел:

– Бери.

– Вот еще, – взвизгнул тот. – Ты кто такой, мне указывать?!

– Бери, – рявкнул пан, соображая, что присутствует при какой-то еврейской хитрости. – А вы, – он ткнул пальцем в сторону гайдуков, – руки по швам!

Гайдуки отступили, мальчишка скорчил недовольную рожу, но взял у раввина охапку прутьев.

– Тяжело? – участливо спросил Арье-Лейб.

– А тебе-то что? – огрызнулся паныч.

– Представь, что все эти прутья обломают о твою спину. Если ты будешь продолжать безобразничать, рано или поздно это случится.

– А ты откуда знаешь? – взвизгнул паныч.

– Я знаю, – Арье-Лейб заглянул мальчишке в глаза, и тот сразу сник, понурился и побледнел.

– Дай мне обещание, что больше не станешь обижать других людей.

– Да кого я обижал, кого? – с трудом ворочая языком, спросил мальчишка.

– Сегодня ты бросался грязью в достойного человека. А потом швырнул яйцо прямо ему в лоб.

– Но это ведь была шутка!

– Поклянись больше так не шутить.

– Яяяя… аааа… мммм… – паныч словно лишился дара речи. Его глаза наполнились ужасом, а побелевшее лицо стало похожим на свежевыстиранную наволочку. Гайдуки и пан застыли, точно окаменевшие.

– Вижу, тебе трудно говорить, – ровным голосом произнес Арье-Лейб. Он вел себя так, словно вокруг ничего не происходило. – В знак клятвы ты можешь просто кивнуть.

Паныч несколько раз резко опустил и поднял голову. Из его глаз катились слезы, а рот перекосило, словно после апоплексического удара.

– Вот и славно! Сейчас все пройдет и будет как прежде. Но хочу предупредить, если ты возобновишь свои проказы, язык перестанет повиноваться. Понял?

– По-ня-л, – с трудом, но вполне четко произнес паныч.

– Итак, – провозгласил Арье-Лейб, поворачиваясь к пану, – все видели, что молодой человек принял от меня и взял пятьдесят розог. То есть он их получил, как велел уважаемый пан. Это значит, что приговор дословно и точно выполнен и дело можно считать закрытым.

От изумления у пана слегка отвисла челюсть. В комнате воцарилась абсолютная тишина, которую нарушил стук прутьев, падающих из рук изумленного паныча.

– А сейчас, – нарушил тишину Арье-Лейб, – можно перейти к настоящему делу. Но обсудить его я бы хотел с глазу на глаз.

Пан взмахнул рукой, сделав знак всем удалиться, и спустя минуту в комнате стало пусто.

– Мы ищем для нашей общины место, где поселиться, – без обиняков заявил Арье-Лейб. – Пока речь идет о трех-четырех десятках человек, но с помощью Всевышнего нас станет больше. Мне понравился Курув, и я прошу у вас разрешения и покровительства.

– Конечно, конечно! – воскликнул пан. – Я буду рад, если со мной рядом поселятся столь умные люди. Основатель нашего рода, славный рыцарь, на гербе которого был изображен петух, давший название городу, славился своей проницательностью. Подобно тому, как петух еще до начала восхода чует приближение зари и возвещает о ней, мой предок умел различить самое начало события. Эту способность, – тут пан горделиво выпрямился, – он передал своим потомкам. Я вижу, я чувствую, сколь великую пользу ваша община может принести Куруву, и поэтому приглашаю вас поселиться именно тут.

Арье-Лейб и Бейниш медленно шли из панского дома на постоялый двор. Торопиться не хотелось, день у обоих выдался длинный и непростой, а прохладный ночной воздух, тишина и звездное небо успокаивали. Остро пахло молодой травой и свежими листьями кленов, в звездном небе высоко висел молочно-белый серп луны.

– Не знаю, что подвигло пана основателя дать городу такое имя, – негромко произнес Арье-Лейб, – но на святом языке Курув означает – близкий.

– Близкий к чему? – спросил шамес.

– Вот здесь, – Арье-Лейб широким жестом обвел смирно спящую округу, – призрачный мир, в котором обитают бесы и демоны, и наш вещественный мир сходятся наиболее близко. На земле есть не так много мест, в которых демонам проще всего проникать из одного мира в другой. Поэтому они стерегут свои ворота, прячут их от евреев. Ведь если в Куруве окажутся синагоги, начнутся молитвы и учение Торы, то духовный свет будет застить нечистым глаза, мешать беспрепятственно бегать туда и обратно.

– А-а-а, так вот почему с Небес направляли нас в Курув, – вскричал Бейниш, – а другая сторона пыталась помешать!

– Именно так, – подтвердил Арье-Лейб. – Нет места сомнениям, поселяемся здесь.

Поднять людей с насиженного места и перетащить на новое совсем непросто. Кое-кто отступил от данного обещания, испугавшись трудностей переезда, вместо них пришли другие люди. К осенним праздникам в Куруве открылась синагога, в которой молились два десятка мужчин. В городе появились новые лавки, заработали новые портные, новые сапожники, бондари, плотники. Воевода пришел было к пану жаловаться на конкурентов – еврейские ремесленники работали чище и быстрее местных, – но пан вместо поддержки отчитал воеводу.

– Передай сам знаешь кому, – строго наказал он, – чтобы руки попридержали. Евреи находятся под моим покровительством.

Прошел год. Осела пыль переезда, утряслись подозрения старожилов, быстро выяснивших, что от новых соседей есть польза, причем немалая. Арье-Лейб, превратившийся в ребе, раввина Курува, стал советчиком пана в сложных и замысловатых вопросах бытия. Только шамес нет-нет да тосковал по Любачуву, ведь вся его жизнь прошла там, рядом с праведником ребе Гершоном-Шаулем.

– На что ты жалуешься? – иногда спрашивал сам себя Бейниш. – Ты уже не просто служка, шамес, а правая рука ребе из Курува, доверенный помощник. Счастье тебе выпало, редкая удача. Сначала помогать отцу-праведнику, а потом стать поддержкой его сыну, цадику. И жена довольна, ей в Куруве нравится. Чего еще надо?

– Эх, Бейниш, Бейниш, – отвечал он сам себе. – Помнишь, чему учил тебя покойный отец перед тем, как повести под свадебный балдахин? Один Бог, один ребе, одна жена. Разве можно это забыть? Арье-Лейб, конечно, замечательный человек, восходящая звезда. Скоро, совсем скоро в Курув будут приезжать со всей Польши за благословениями. Но я… что я могу поделать, если мое сердце осталось в Любачуве, с ребе Гершоном…

На следующий день после второго Пейсаха, когда хазан принялся читать таханун, зная, что ребе Арье-Лейб придерживается мнения Рамо, раввин вдруг остановил чтение и велел пропустить покаянную молитву.

– Ни в коем случае не надо менять обычаи, которых придерживается мой святой отец, – пояснил он.

Если бы раввин вытащил из-под талеса шашку и принялся ей размахивать, будто, не про нас сказано, какой-нибудь необрезанный казак, это произвело бы меньшее впечатление. Ведь именно из-за спора о произнесении тахануна образовалась новая община, и если раввин продолжает придерживаться тех же обычаев, что его отец, для чего было перебираться в Курув?

Прямо спросить ребе никто не решился, а сам он больше не произнес ни одного слова. Завершив молитву, прихожане разбежались по делам, ведь не зря сказано: в поте лица будешь есть хлеб свой.

После синагоги раввин, подобно отцу, поспешил домой на завтрак. Бейниш давно для себя заметил, что распорядок дня Арьюша в точности повторяет распорядок его отца. Подобно ребе Гершону, ребе Арье-Лейб не завтракал один – и, пока дети не подросли, приглашал за стол Бейниша. Правда, вести ученые беседы на должном уровне бывший шамес не мог, но зато он умел задавать нужные вопросы в правильных местах, и этого пока хватало.

До того как ребе, завершив трапезу, отправился в плавание по заковыристым вопросам учения, Бейниш решился задать вопрос про таханун.

– Расскажу тебе все по порядку, – ответил раввин, отодвигая тарелку. – В то утро, перед молитвой, я по своему обыкновению пришел к отцу, чтобы сопроводить его в синагогу. Перед дверями в его комнату на меня навалился то ли сон, то ли морок, и, чтобы не упасть, я опустился на лавку, привалился к стене и на несколько минут погрузился в сновидение.

В большом зале мой отец, ребе Любачува, восседал на троне, окруженный десятками хасидов. Когда я вошел, хасиды отвернулись от трона и приветствовали меня дружными возгласами: да здравствует наш ребе, да здравствует наш ребе! Отец, оставленный всеми, одиноко сидел на своем месте, с грустью глядя на меня.

На этом сон кончился. Было совершенно понятно: Небеса решили передать мне бразды правления. Но царь живым не уходит с трона, а это значит, что дни отца сочтены и об этом предупреждают во сне.

Я еще долго сидел на лавке, сотрясаемый дрожью. Прежде всего, чтобы предотвратить воплощение сна, я принял на себя пост до конца дня. Когда сердце немного успокоилось, голова принялась искать выход из положения, и тут, с Божьей помощью, мне пришла мысль.

Да, пока жив, царь не освобождает место наследнику. Но если его предполагаемый наследник уже стал царем в другом царстве? В таком случае не для кого освобождать трон, и царь вынужден продолжить правление.

Я решил поссориться с отцом, разойдясь в трактовке одного из законов, и на этом основании уехать из Любачува. Хвала Создателю, заповеди, которыми Он нас освятил, обширны и многочисленны, и возможность оспорить мнение отца открылась тем же утром.

Как только я объявил о своем решении отделиться и создать свою общину, с Небес мне открыли, что приговор изменен и отец продолжит сидеть на троне в Любачуве.

– Но почему ты отказался прийти к отцу, когда тот позвал тебя вместе позавтракать? – удивился шамес.

– Потому что я принял на себя поститься до конца дня, – объяснил ребе Арье-Лейб.

И только тогда, задним числом, Бейниш сообразил, что имел в виду раввин Гершон-Шауль, краса и гордость Любачува, шепнув ему на ухо:

– Чем я заслужил такого святого сына?

Глава десятая

Любовь демона

Осень в том году выдалась необычно ранней. Но, словно желая восполнить украденное лето, дни стояли сухие и теплые. Небо над Галицией которую неделю не менялось – яркое и прозрачное, будто перед Швуес. И только разносимые мягким ветерком серебряные ворсинки паутины напоминали: вот-вот осенние праздники.

Получив письмо от отца, Айзик не сразу решился его распечатать. Еще бы, разве каждый день в Курув приходят письма со Святой земли?! Конверт из толстой красновато-коричневой бумаги украшали десяток печатей и марок. Австрийская почта доставила его из Иерусалима в Стамбул, оттуда в Берлин, потом в Вену, из нее в Варшаву, а уж из Варшавы в Курув. Четыре месяца гулял по миру конверт, от времени и от странствий потемнев до цвета старой меди.

Или так казалось Айзику, ведь трава на речных склонах и листва деревьев вокруг Курува из-за сухости вместо привычной для осени ярко-желтой окраски тоже приобрели красноватый оттенок. Дом, в котором жил Айзик, стоял на пригорке. Его с женой комната была в мезонине, откуда распахивался завораживающий вид на окрестные поля и рощи. Этой осенью Айзик часто задерживался у окна, наблюдая, как ветер ворошит и собирает в кучи красные листья.

Вскрыть письмо он решился только вместе с женой. Шел второй год их совместной жизни, и Айзику еще было приятно все делать вместе. Да и кроме того, сердце подсказывало: что-то нехорошо, что-то не так.

Увы, предчувствие не обмануло. Неровным старческим почерком отец сообщал, что его средний сын, старший брат Айзика, уехавший вместе с ним в Иерусалим, внезапно умер от лихорадки.

– Я остался один, – писал отец. – Не знаю, когда Всевышний позовет меня к себе, но видимо, уже скоро. Поэтому я прошу, чтобы ты, мой младший и любимый сын, приехал сюда вместе с женой. Я хочу, чтобы вы были последними, кого я увижу, чтобы ты проводил меня в последний путь и одиннадцать месяцев говорил по мне кадиш на Святой земле. Это моя последняя просьба.

Шейна слушала мужа, горестно уронив руки на колени. Она успела привязаться к Айзику, хоть курувские кумушки утверждали, будто они не пара. Но какие могли быть к ней претензии? Шейна, дочь реб Гейче, владельца винокуренного заводика, вышла за Айзика, младшего сына зажиточного торговца Фишла, потому что так решили родители.

Фишл начинал разносчиком, таскался с коробом за спиной по деревням, продавая крестьянам всякую мелочовку. Еле хватало справить субботу, семья-то, нивроку, выдалась немалая: четверо сыновей. Потихоньку встал на ноги, открыл магазинчик, потом ларек на ярмарочной площади, затем стал торговать зерном и лесом.

У каждого человека есть сокровенная мечта, которой он греет свое сердце, сняв носки и улегшись в постель. Праведники думают о том, как лучше выполнить волю Творца, мудрецы продолжают перебирать Учение. Сластолюбцы мечтают о женщинах, скряги – о богатстве, злодеи – о власти и славе. Чем выше человек, тем утонченнее и чище его мечты, а чем ниже, тем в более глубокую пропасть погружается он, смежив веки.

Ведь сказали наши мудрецы: размышление о грехе хуже самого греха. Кажущееся сладким на деле часто оказывается безвкусным, если не горьким. И останавливается человек на самом краю бездны, и возвращается обратно. Но в мечтах… в мечтах мы способны рухнуть в самую пучину, воображая, будто она тепла и уютна, как супружеская постель.

Мечтой Фишла, его неизбывной страстью, его сокровенным желанием был переезд в Иерусалим. Он хотел встречать восход солнца у подножия Храмовой горы, ходить там, где ходили пророки и цари Израилевы, молиться у Западной Стены, каждый день дышать воздухом Святой земли.

Человеком он был простым, прямым и честным. И вера его была такая же, простая и бесхитростная, как угол синагоги. Не зря курувский богач реб Гейче решил отдать свою младшую и любимую дочь за его сына. Айзик в своей семье тоже был самым младшим – как говорят, сыном старости. Его женитьба – последнее, что отделяло Фишла от Святой земли. Он твердо решил передать торговлю старшим сыновьям и, устроив младшего, провести остаток дней в Иерусалиме. Об Айзике речь даже не шла, он и торговля были совершенно несовместимы.

Правда, был в этом сватовстве один деликатный момент. Если Фишла нельзя было назвать по-настоящему зажиточным, то Шейну никак нельзя было назвать по-настоящему красивой. Все портили волосы: прямые и плоские, точно пакля. И цвета они были странного, не черные, не светлые, а белесые. Шейна билась с ними, как Маккавеи с греками, да без толку: завитые, они распрямлялись за полдня, а прическа не держалась и часа.

Но, по мнению родителей, в этой паре все совпадало: младшая к младшему, крышка к ларю, пробка к бутылке, а каблук к сапогу. Дело было лишь за молодыми, понравятся ли они друг другу.

В отличие от своих братьев, быстро вышедших на деловую дорогу, Айзик отличался мечтательным, меланхолическим характером; возможно, потому и засиделся в ешиве почти до девятнадцати лет. Честолюбие его не грело, выучиться на раввина или провести всю жизнь над книгами даже не приходило Айзику на ум. Не те способности, не та память. Искать правду в мелочах, сопоставлять намеки, разбросанные на страницах разных книг, и сводить их в одно целое, чтобы вынести судебное постановление или написать новый комментарий, Айзик не мог. Да честно говоря, и не хотел.

Хорошо давались ему языки. Они словно сами входили в голову, Айзик не учил, а будто вспоминал слова и выражения. Он свободно и без акцента изъяснялся по-польски как поляк, по-русски как русский, не говоря уже про родной идиш, древнееврейский лошен койдеш и арамейский, язык Талмуда. Живи он в большом городе, наверняка бы нашлось применение его способностям, но в маленьком Куруве толку от знания языков было мало. Впрочем, Айзик не стремился отыскать себе лямку. Для чего? Жизнь не требовала, отец полностью обеспечивал его всем необходимым.

Его подлинной страстью и любовью была рыбная ловля, в которой он достиг немалых успехов. Айзик в совершенстве изучил повадки рыб, водившихся в Курувке, и мог часами рассказывать, как выбирать правильной длины и гибкости прут для удочки, как плести леску из конского волоса, из чего делать поплавок и когда самый лучший клев.

Время клева – самая большая тайна, самое главное умение в рыбной ловле. Его определяют по множеству примет, причем каждый рыбак выбирает из них самые верные и держится их со страстью идолопоклонника. Вид и направление дыма костра, краски неба на закате, высота полета птиц, обильность росы, цвет и вид облаков, ясность ночного неба и сила сияния звезд – все это словно буквы в раскрытой книге природы, которые складываются в слова, понятные глазу умельца.

За долгие часы, проведенные Айзиком с удочкой на реке, он научился по одному всплеску определять, какая рыба интересуется его наживкой, по пересвисту или курлыканью узнавать невидимых глазу птиц, отличать травы по запаху и даже задолго до первых капель различать по слуху шум надвигающегося дождя.

И хоть рыбы домой он приносил немало, все смотрели на это занятие как на пустую забаву. Мог ли кто предположить, что в другом месте и в другое время рыбная ловля превратится в главный источник пропитания Айзика и его семьи?

Кроме рыбной ловли он любил лошадей. Курувский водовоз Тевье жил неподалеку, и по вечерам Айзик часто убегал к нему во двор, помогал распрягать лошадку, чистил ее, задавал корм. Ему нравился острый дух конского пота, даже навоз он убирал без отвращения. На фоне своих братьев, крепко взявшихся за торговлю, он выглядел странным, но, возможно, именно из-за этого Фишл любил его больше остальных.

В отличие от предполагаемого жениха, Шейна не отличалась никакими странностями, а была самой обычной еврейской девушкой из зажиточной семьи. Ее готовили стать владелицей большого дома, вести хозяйство, рожать и поднимать детей, быть верной опорой мужу. Взвесив все обстоятельства, Фишл пришел к выводу, что обстоятельная Шейна будет хорошей женой порывистому Айзику, а он вместе с реб Гейче заложит солидную основу достатка новой семьи.

Шейна и Айзик встретились в доме раввина Курува ребе Михла. Его жена ребецн Сора-Броха давно взяла на себя обязанность знакомить молодых людей. Она сидела в горнице, занятая то ли вязанием, то ли другим рукоделием, а юноша и девушка уходили в боковую комнату, оставляя дверь распахнутой настежь. Говорить они могли, разумеется, только шепотом, ведь каждый звук тут же доносился до бдительных ушей ребецн.

Молодые пошептались минут десять, вышли из комнаты, Айзик поблагодарил хозяйку дома, вежливо распрощался и вышел.

– Ну как? – спросила Сора-Броха.

– Да никак, – пожала плечами Шейна.

– Он тебе противен?

– Нет, он вполне милый, застенчивый, улыбка хорошая, – честно ответила Шейна, не понимая, что этими словами решает свою судьбу.

– Ну, это уже немало, – подвела итог ребецн. – Совсем немало.

Фишл поджидал сына дома и, как только тот вошел в горницу, сразу спросил:

– Ну как?

– Да никак, – пожал плечами Айзик. – Девушка как девушка.

– Она тебе понравилась?

– Э-э-э, даже не знаю, что сказать. Симпатичная, но не более того.

– А более от тебя никто и не ждет, – наставительно произнес Фишл. – Вспомни, что написано в Торе о женитьбе праотца нашего, Ицхока.

Он пощелкал пальцами, словно встряхивая память, и процитировал:

– Ицхок привел девушку в шатер своей матери Сары, и женился на Ривке, и стала она ему женой, и полюбил он ее.

Фишл сделал многозначительную паузу и поглядел на сына. Айзик стоял, почтительно ожидая, когда отец закончит говорить.

– Теплые чувства приходят не сразу, сын мой, – произнес Фишл, – а после двух-трех лет совместной жизни. Когда ты почувствуешь, что Шейна стала твоей женой, то есть помогает тебе, дарит радость и утешение, вот тогда ты ее полюбишь. А для первой встречи достаточно, что тебе она показалась симпатичной. Я не ошибся, ты сказал именно это?

– Да, – подтвердил Айзик, еще не совсем понимая, что этим делает окончательный выбор.

Замужество преобразило Шейну. Первым же утром она с наслаждением запрятала свои волосы под роскошный бирюзовый платок, завернув его наподобие турецкого тюрбана. Вернувшись из синагоги, Айзик замер у порога: дверь ему открыла неземная красавица.

– Шейнеле, сердце мое, – только и сумел пробасить реб Гейче, увидев совершенно изменившуюся дочь. Новый облик Шейны дал славную пищу пересудам на женской половине синагоги, но спустя три дня пришла другая тема, и про новоявленную красотку быстро забыли. Только Айзик не уставал любоваться ею, впрочем, тоже не долго. Через полгода образ Шейны до замужества окончательно улетучился из его головы. Теперь ему казалось – нет, он был уверен, – что Шейна всегда была очень красивой и понравилась ему с первого взгляда. А разговор с отцом после знакомства с предполагаемой невестой сначала отодвинулся на задворки памяти, а потом окончательно затерялся в тенях и сумерках.

После свадьбы прошло почти два года, и Айзик начал понимать, о чем говорил ему отец. Шейна, вначале чужая и далекая, становилась все ближе и ближе. Конечно, многое изменил взрыв чувств, который они испытали во время первой совместной ночи. Постоянная радость близости заставляла смотреть на мир совсем по-другому, ведь счастье, которое Шейна дарила Айзику, он мог испытать только с ней, единственной разрешенной ему женщиной во всем мире.

После женитьбы его жизнь не изменилась. Правда, он переехал из дома отца в мезонин особняка реб Гейче и по субботам уже не засиживался в синагоге, уютно обложившись книгами, а спешил домой, к семейному столу, на котором сияли свечи в надраенных до жаркого блеска серебряных подсвечниках. Еще ярче свечей горели глаза Шейны, и он в ответ превозносил до небес ее ужасную стряпню.

Распорядок дней Айзика остался прежним. Реб Гейче отвел ему три года на продолжение учебы, после чего грозился взять его к себе помощником в делах винокурни. Но три года в молодости – огромный срок, и так далеко Айзик еще не научился заглядывать.

Он по-прежнему большую часть дня проводил в бейс мидраше над книгами, два раза в неделю просиживал час-другой с удочкой над Курувкой, не сводя глаз с красного перышка поплавка. Когда первая звезда начинала переливаться в дрожащей воде речки, словно драгоценный камень зеленого цвета, он сматывал удочку, забрасывал улов домой и бежал в синагогу на вечернюю молитву.

Вот только посещение Тевье пришлось прекратить. Когда он в первый раз вернулся из конюшни, пропахший конским потом и навозом, жена так удивленно подняла брови и так выразительно сморщила нос, что слов уже не потребовалось.

Рыбу Шейна готовила сама и поначалу портила ее до невозможности. Но Айзик ел и хвалил, и постепенно рыба стала выходить вполне съедобной, а потом даже вкусной. Их понимание друг друга тоже потихоньку налаживалось, оба старательно избегали острых углов и взрывных ситуаций. Письмо из Иерусалима оказалось первым испытанием прочности их семьи.

– Разве ты не знаешь, – нарочито спокойным голосом произнесла Шейна, когда Айзик, закончив читать письмо, поднял на нее глаза. – В Святой земле почти нет работы, евреи живут впроголодь, на деньги, что собирают по всей Европе. Ты ничего не умеешь делать, даст Бог, я забеременею, на что будем кормить семью? Тут у нас сытая, спокойная жизнь. Не поеду.

– Ну, как же так, – робко возразил Айзик. – Это ведь последняя воля отца, а я обязан выполнять заповедь почитания родителей. Он уже четыре месяца один, да еще пока приедем – поди знай, сколько времени пройдет… Кто о нем там заботится, кто ему помогает?

– Ты самый младший из братьев, – ответила Шейна, – и только начинаешь жизнь. Мы с тобой лишь закладываем основу нашего семейного дома. Твои братья – уже состоявшиеся люди, поэтому все имущество отец оставил им, умным, опытным и старшим. Вот пусть один из них и отправится в Иерусалим выполнять заповедь почитания престарелого отца.

– А заслуга проживания в Святой земле? По Рамбану, это тоже заповедь из Торы! Представляешь, будем жить напротив Котеля, видеть, как зажигаются звезды над Храмовой горой, ходить там, где ступала нога царя Давида, царя Соломона и пророков! А воздух? Разве есть в мире воздух слаще, чем воздух Святой земли?

– У меня есть предложение, – с трудом удерживая слезы, произнесла Шейна. – Давай разведемся, и тогда ты сможешь беспрепятственно выполнять и ту и другую заповедь да еще наслаждаться воздухом Иерусалима. А жену найдешь себе другую.

– Но почему? – вскричал Айзик. – Зачем разводиться? Разве нам плохо вместе?

– Видимо, тебе плохо, если ты хочешь меня оставить и уехать в Иерусалим.

– Но я не хочу тебя оставить! – изумился Айзик. Это был первый спор в его семейной жизни, и он еще не понимал замысловатые тропы, по которым бродит мышление женщины. – Я хочу поехать вместе с тобой!

– Поехать в Иерусалим означает оставить жену в Куруве, – ответила Шейна. – Ты хочешь быть возле своего престарелого отца, а мне предлагаешь ради этого бросить моих престарелых родителей. Я из нашего города ни ногой!

Разговор закончился ничем, если считать ничем промокший от слез фартук Шейны. Айзик ушел в бейс мидраш, и, казалось, тема переезда на Святую землю закрылась навсегда. Если бы! На следующий день Айзик сделал то, что в его положении делали десятки тысяч евреев, – пошел посоветоваться с раввином.

– Видишь ли, – ответил реб Михл, выслушав сбивчивый рассказ Айзика, – женщины допускают все куда ближе к сердцу, чем мужчины. Как правило, их первый ответ на неожиданную весть – слезы, охи и ахи. Поэтому, чтобы сохранить мир в семье, надо уступать.

– Значит, они слезами и плачем всегда будут добиваться того, чего желают? Так невозможно строить семейную жизнь!

– Ты невнимательно меня выслушал. Я сказал: всегда уступать в первую минуту. В первую – уступать, а потом, когда волнение схлынет и жена вновь обретет возможность спокойно думать, – вернуться к разговору. Так устроены женщины, и с этим необходимо считаться.

– Понял, ребе Михл, сделаю, как вы говорите. Но все-таки… что с моим вопросом?

– Конечно, ехать, – без колебаний постановил ребе Михл.

– А Шейна? – осторожно спросил Айзик. – Она ведь не хочет. Боится, что жить будет не на что, и родителей боится оставить. Эти причины никуда не денутся, даже когда волнение пройдет.

– Вот тогда и приведи ее ко мне, – завершил разговор ребе Михл.

После того разговора Шейна долго не могла прийти в себя. Айзик в панике убежал в синагогу, ему явно не хватало ни сил, ни решимости довести беседу до конца. Зато у Шейны решимости было хоть отбавляй… первые полчаса после того, как за мужем закрылась дверь. А вот потом, оставшись одна со своими мыслями и примерив на себя платье разведенной жены, Шейна начала утрачивать решительность со скоростью лесного пожара.

Она вдруг поняла, что привязалась к Айзику, и ей хорошо с ним, и вовсе не хочется расставаться. И кто дернул ее за язык говорить ему такие обидные, унижающие слова. Ведь известно – заработок с Небес, и если тысячи евреев живут на Святой земле на эту самую халуку, то и они вдвоем как-нибудь смогут. Родители ее, хвала Создателю, еще крепкие, бодрые люди, в Куруве остаются три ее брата и четыре сестры. Она сама, сама сказала мужу: мы с тобой лишь закладываем основу нашего семейного дома, и тут же собственными руками решила разрушить эту основу. Какая же все-таки она дура, какая дура!

Когда на следующий день Айзик вернулся домой после разговора с ребе Михлом, от былой уверенности Шейны не осталось и следа. Она была готова ко всему и походила на созревший плод, падающий в руки сборщика урожая от первого же прикосновения.

Выслушав мужа, Шейна разрыдалась.

– Почему ты снова плачешь? – удивился Айзик. – Неужели поговорить с раввином тоже боишься? Я же не уговариваю тебя переезжать в Иерусалим. Не хочешь – не надо, останемся в Куруве. Но прежде, чем окончательно решиться на что-либо, давай сходим к ребе Михлу.

– Не женское это дело ходить по раввинам, – отирая слезы, произнесла Шейна. – Он умный, а я глупая, плохо соображаю. Он меня уговорит, убедит, заставит сделать то, что ты хочешь, и я потом буду всю жизнь несчастной. Поговори лучше с моим папой. Он ведь тоже был раввином города, тоже может дать хороший совет.

– Как? – изумился Айзик. – Реб Гейче был раввином города?

– Конечно. Просто он не любит об этом рассказывать. Поговори, поговори с ним.

– Но почему ты словом про это не обмолвилась? Выходит, я женат на дочери раввина? Сюрприз, нечего сказать!

– А ты думал, что уже все про меня знаешь? – сквозь слезы улыбнулась Шейна.

Ужинали всей семьей в столовой, за длинным столом из мореного дуба. Тяжелые стулья с неудобными гнутыми подлокотниками, закрученными на концах в резные спирали, больше походили на кресла. Во время еды не было принято разговаривать, зато после, случалось, завязывались длинные беседы. Шейна под каким-то предлогом увела мать на кухню, затем позвала туда служанку и затеяла возню с кастрюлями и ухватами.

– Да, я получил должность раввина в двадцать два года, – нимало не удивившись, ответил реб Гейче. – Небольшой городок Белхатув, пятьдесят верст от Лодзи, скромная еврейская община. Как и во всякой общине, для нормальной жизни нужны шойхет, моэль, синагога, миква. Все это там было, и я начал работу. А почему ты вдруг заинтересовался моим прошлым?

– Мне Шейна только сегодня рассказала, – ответил Айзик. – Разве я могу удержаться и не спросить, как вы оказались в Куруве?

– О, это весьма непростая история. Но раз уже зашел разговор, так и быть, расскажу. Ты ведь мой зять, муж моей любимой дочери – значит, мой сын. А в семье нет тайн. Понимаешь?

– Конечно-конечно, никому ни слова, – заверил Айзик.

– Хорошо, что ты такой понятливый. Тогда слушай.

Но вместо рассказа реб Гейче надолго замолк. Он сидел чуть сгорбившись, словно прислушиваясь к внутреннему голосу. Глаза затуманились, пытаясь разглядеть подробности событий, густо запорошенных временем. Айзик почтительно молчал, ожидая, пока тесть соберется с мыслями. В окне за его спиной мельчайшими осколками изумруда посверкивали низкие звезды осени.

– Ты знаешь, – наконец нарушил молчание реб Гейче, – все это словно не со мной было. В голове сохранились детали тех лет, хвала Всевышнему, память у меня замечательная. Но не я это был, не я.

Он закашлялся, отпил чаю, промокнул губы салфеткой и посмотрел на Айзика.

– Сказано: по какой дороге человек хочет идти – по той его и ведут. И не нужно думать, будто с ним ничего при этом не происходит. Того Гейче, который вышел на новый для себя путь, уже давно нет. И это не только влияние прожитых зим и весен, внутри меня все переменилось. Я чувствую по-другому, смотрю на мир другими глазами. Вот вспоминаю невозвратное – и понять не могу: неужели это был я?

Ну да ладно, вернемся к истории. Спустя несколько месяцев после того, как я принял бразды правления общиной Белхатува, мясника поймали на продаже трефного мяса. Зарезав быка, шойхет сделал проверку и нашел гвоздь, пробивший стенку желудка. Разумеется, сообщил об этом мяснику, дело обычное, случается постоянно. Но бык попался особенно крупный, и мясник пожадничал. Вместо того чтобы дешево отдать тушу мяснику-поляку, он не сдержался и стал продавать трефное мясо евреям.

Почему он предполагал, будто об этом никто не узнает, совершенно непонятно. Городок маленький, все про всех все знают. Но жадность слепит глаза и дурманит голову. Я отобрал у него экшер, лицензию на продажу кошерного мяса, и начал искать другого мясника. Виновник происшествия пришел ко мне на следующий день, рыдал и винился, умолял не лишать его семью куска хлеба. Он сам не понимал, что его подвигло на столь злостный проступок. Обещал, что больше никогда и ни под каким видом не нарушит ни одного закона.

Я был с ним знаком и раньше, он производил впечатление честного, добропорядочного еврея. Молился ежедневно в миньяне, приходил на уроки, жертвовал на бедных. В общем, видя его искреннее раскаяние, я присоединил милосердие к суду, наложил на него штраф – пуд масла для синагоги на зажигание светильников – и вернул ему экшер. Он так благодарил, что мне стало не по себе, и я выпроводил его побыстрее.

К сожалению, после этого случая мясник прожил всего несколько месяцев. Его место занял другой, и вся история быстро изгладилась из памяти евреев Белхатува, да и, честно признаюсь, из моей тоже.

Спустя полгода я, по своему обыкновению, засиделся над книгами до глубокой ночи. А когда еще у раввина городка есть время учиться? Днем ему не дают покоя бесконечные дела общины, как сказано: велики заботы народа Твоего, да руки коротки. Только после полуночи, когда стихал шум и гомон и самые настырные прихожане шли на боковую, я мог уделить несколько часов учению.

В ту ночь учеба шла туго. День выдался на редкость заполошный, я основательно устал и спустя час занятий уснул, сам того не заметив. Во сне предстали передо мной трое в белом, и главный спросил:

– Раввин Белхатува, ты помнишь историю с мясником, у которого ты отобрал экшер?

– Помню, – сказал я, содрогаясь от страха.

– Ответь: пуд масла – это было наказание и штраф с целью удержать мясника от повторения проступка или наказание и искупление за совершенный грех?

– Не помню, – честно ответил я.

– Подумай, – сказал главный. – Подумай и вспомни. Мы не спешим.

Меня всего трясло от ужаса. Я не знал, кто эти трое, но понимал, что они из другого мира, видимо судьи, пришедшие решать судьбу души мясника, а возможно, демоны-губители, посланные выполнить наказание. Для того, чтобы я не испугался и дал правильный ответ, они могли принять какой угодно облик. Трясло меня от самого прикосновения к другой реальности, иному миру. Я собрался с мыслями и вспомнил:

– Это было наказание и штраф.

– Спасибо, раввин Белхатува, – хором сказали трое и пропали, а я проснулся. Хотел встать на ноги – и почувствовал такую усталость, словно весь день таскал мешки. Посмотрев на стенные часы, я понял, что мой сон длился всего несколько минут. Попытался продолжить учебу, но мысли путались, и вскоре я снова уронил голову на руки. Во сне ко мне явился мясник. Он был мрачен и зол.

– Что же ты наделал, раввин Белхатува?! – закричал он истошным голосом. – Ты погубил мою душу, отправил ее на муки и страдания.

– Да как же я мог тебя отправить на муки?!

– У него еще хватает совести спрашивать?! Если ты такой непонятливый, почему берешься судить людей и решать их судьбы и в этом мире, и в мире земном?

От его слов я задрожал еще сильнее, чем при встрече с тремя в белом.

– Меня присудили к страданиям Геинома, искупать грех продажи трефного мяса, – продолжил мясник, дергая углом рта. – Но я возразил, что раввин Белхатува уже назначил мне искупление, которое я честно выполнил. Тогда они спросили тебя, и ты ответил, что это было не искупление, а наказание и штраф. Поэтому сейчас меня отправляют на адские муки, и в этом виноват только ты, ты – и никто другой.

Я проснулся в трепете, тем же утром отказался от должности раввина, собрал семью и уехал из Белхатува в Курув. С тех пор я никому не предлагаю судьбоносные решения. Главные вещи в своей жизни человек должен решать сам и спрашивать совета у тех, кто не боится его давать.

– Но зачем тогда Шейна послала меня поговорить с вами? – удивился Айзик.

– Эх, юноша, – тяжело вздохнул реб Гейче. – Жена послала, ты поговорил. А теперь думай сам. Ты мужчина, ты глава семьи, никто вместо тебя не может принять решение.

Он поглядел на оторопевшего зятя, наморщил лоб и продолжил:

– В словах Шейны есть смысл. Тут, рядом с нами, вам будет куда проще поднимать детей. У тебя ведь нет ремесла в руках, а жить на халуку несладко. Но… последняя просьба отца – это очень, очень серьезно. Что же касается заработка, то о нем беспокоиться не стоит. Пока у меня есть силы, я буду вам посылать деньги. Так что первые годы вы не пропадете, а дальше… Всевышний позаботится о том, как будет дальше…

Тяжело громыхнуло прямо над крышей дома, на Курув налетела поздняя осенняя гроза. Реб Гейче отпил простывшего чаю, снова промокнул губы и повернулся к окну. Каждая вспышка молнии выхватывала из мрака то купу бронзовых вязов, то желтые, гонимые ветром облака, то позолоченный купол костела. На фоне этой бури тишина, тепло и уют, царившие в комнате, сразу настраивали сердце на возвышенный лад.

Айзик вдруг начал понимать, что главное в жизни несовместимо с взбудораженностью и суетой. Суета обязана уйти, оставив душу свободной для принятия мира. Всевышний вершит свои дела неторопливо, и, чтобы понять Его замысел, в сердце должно войти умиротворение, открыв его для восприятия чистых впечатлений.

Реб Гейче повернулся к собеседнику. Его лицо разгладилось, словно созерцание ночной грозы омолодило его на несколько лет.

– Твои доводы, Айзик, весьма серьезны, – сказал он. – И не менее весомы, чем возражения Шейны. Необходимо отыскать выход из этого кажущегося тупика и примирить вас. Когда у человека болит тело, он идет к врачу, и тот прописывает ему лекарство. Когда болит душа, лекарство ищут у раввина. Передай жене, что я пойду вместе с вами к ребе Михлу.

И вот еще что. Запомни хорошенько, что я тебе сейчас скажу. У каждого человека есть сильные стороны и слабые, хорошие свойства характера и плохие. Если ты хочешь наслаждаться хорошими сторонами твоего супруга, научись принимать и прощать плохие.

К удивлению Айзика, Шейна слушала его очень спокойно. Он ведь не знал, не догадывался, что творится в душе жены, и ожидал такого же жесткого ответа, как в первый раз. Но мысли о возможном разводе источили сердце Шейны и сделали ее мягче масла и податливей пуховой подушки.

К ребе Михлу отправились на следующий день после полудня. Гроза прошла, и в Курув вернулась светлая осень, но на улицах еще стоял слабый туман от вчерашнего ливня. Ивы на левом берегу Курувки поредели за одну ночь, желтые листья, кружась, непрерывно опускались на воду.

Раввин попросил Айзика изложить суть дела. Затем перевел взгляд на Шейну. Та повторила свои возражения, но уже совсем иным тоном, без прежнего запала и злости. После этого говорил реб Гейче. Айзик ожидал, что его слова огорчат Шейну, но та выслушала их спокойно, почти равнодушно.

Ребе Михл опустил голову и принялся внимательно рассматривать лежащий на столе перед ним закрытый том Талмуда. Через несколько минут он снял очки, потер глаза указательными пальцами, снова водрузил очки на нос и сказал:

– Решать, конечно, вам, но со всех точек зрения я считаю переезд в Иерусалим целесообразным. Обещаю, что, в заслугу проживания на Святой земле и выполнения заповеди почитания родителей, Всевышний не оставит вас без достойного пропитания. А тебе, Шейна, я хочу напомнить, что закон предписывает мирить супругов, искать компромиссы, идти на уступки. Но в случае, когда жена не дает мужу взойти на Святую землю, можно разводить без поиска компромиссов.

– Я решил, – воскликнул Айзик. – Едем! Шейна, – он ласково посмотрел на жену. – Ты со мной?

– Ох, – тяжело вздохнула Шейна. – С тобой, с тобой.

Отправились через несколько дней. Казалось бы, какие пожитки собирать молодой паре без детей, бросил в сундук одежку и поехал, а вот поди ж ты, выяснилось, что срываться с места совсем не просто. Тем более – срываться навсегда. Множеством тоненьких ниточек привязаны сердце и душа человека к родному городку, и обрывать их ох как нелегко.

До Могилева-Турецкого[10] добирались неделю, шутка ли – почти семьсот верст. Турецким его называли потому, что в нем находился пропускной пункт на турецкую сторону Днестра. Оттуда полторы недели тряслись на скрипучей повозке до Констанцы, три дня ждали судно на Стамбул и наконец поднялись на борт двухмачтовой кадырги, носящей гордое имя «Гок» в память о легендарном флагмане османского флота. Кадырга ходила из Констанцы в Стамбул, затем в Яффо и обратно, и плавание на ней считалось абсолютно безопасным.

Шейна и Айзик долго стояли на палубе, разглядывая судно. Черные линии такелажа, четко вырисовывающиеся на фоне голубого неба, казались им загадочным переплетением. Для чего нужны все эти бесчисленные канаты и веревки и как можно ими пользоваться, не путая, что для чего предназначено, было совершенно непонятным.

Прохладный ветерок ровно тянул из глубины моря, кадырга слегка покачивалась, надежно принайтованная к причалу толстыми канатами. Лазурная поверхность воды сверкала под лучами полуденного солнца; крепкий запах водорослей, облепивших камни причала, манил в дорогу. Шейна стояла, крепко ухватившись за планшир, и не хотела спускаться в каюту.

Закричали, зашумели матросы, полезли на ванты, принялись расправлять снасти, готовя судно к отплытию. Подняли швартовы, с шумом развернулись паруса, показавшиеся ослепительно белыми в лучах черноморского солнца. Волны начали глухо ударять в борта, двинулся, поплыл в сторону форт, стерегущий гавань, закачалась под ногами палуба.

– Готеню, как мне здесь нравится! – воскликнула Шейна, глядя на отдаляющийся с каждой минутой берег. – Так бы плыла и плыла!

Увы, действительность быстро обернулась к Шейне изнаночной стороной. Когда кадырга вышла в море и начала свое неспешное переваливание с волны на волну, Шейне стало плохо. Выяснилось, что она не переносит качку, и три дня до Стамбула превратились для нее в сплошную пытку.

В Стамбуле «Гок» стоял у причала три дня, и все эти три дня Шейна никак не могла прийти в себя. Качка давно закончилась, а ее продолжало мутить и выворачивать наизнанку зеленой желчью.

– Ничего, ничего, – утешали Айзика турецкие евреи. – Сюда вы плыли через море, а в Яффо путь лежит вдоль берега, там не так качает.

Они были правы, Средиземное море у берегов было совсем тихим, почти ручным. Но Шейну все равно мутило и безжалостно рвало. Когда наконец добрались до Яффо, она так обессилела, что от корабля до постоялого двора Айзику пришлось тащить ее на себе. И как он ни рвался отправиться в Иерусалим, пришлось задержаться в Яффо почти на месяц, пока Шейна окончательно не поправилась.

– Все, милый, – сказала она Айзику в один из дней. – Я больше никогда не увижу Курува, не повидаюсь с родителями и братьями. Вынести еще раз такое мучительство я не смогу, о море и корабле мне даже думать больно. Я приехала сюда навсегда!

– Глупости! – возразил Айзик. – Скоро придет Мошиах и перенесет на крыльях орлов всех евреев на Святую землю. В том числе и твоих родителей.

– Ну конечно, – буркнула Шейна. – Ну разумеется. Причем в самом скором будущем.

Стояла зима, но для жителей холодной Польши она казалась жарким летом. Пока Шейна отлеживалась в полутемной комнате с прикрытыми от солнечного света жалюзи, Айзик торчал в порту, на пристани рядом с местными рыбаками. По-арабски он заговорил через три дня. Плохо, спотыкаясь и путаясь, но заговорил и с каждым днем изъяснялся все лучше и лучше.

О, морская рыбалка была совсем иным делом, чем речная, и рыбы в Яффо водились совсем не такие, как в Куруве. Куда там скромным лещам, плотве и окунькам до роскошных, перламутрово переливающихся чирусов, веретенообразной ставриды, глянцевой кефали, красной полосатой барабульки и короля всех рыб, орфоза[11].

Это морское чудище брали на камнях, выходя к скалам на фелюке – валкой на волне лодке с черными, просмоленными бортами. Орфоз, каменный окунь, большая, длиной в полруки рыба, брал осторожно и нехотя и давался далеко не всем. Даже бывалым рыбакам за все утро удавалось поймать две-три штуки. Зато платили за него в пять-шесть раз больше, чем за любую другую рыбу.

Айзик сам не удил, а только присматривался, знакомился с приемами, учил названия рыб, способы ужения, виды наживки, времена клева и прочую рыбацкую премудрость. Один раз ему все-таки дали половить, когда один из рыбаков заболел и в фелюке освободилось место.

Вот это была ловля, это были азарт и восхищение. Куда там Курувке! Айзик вытащил орфоза, и упоение, которое он пережил, было сравнимо лишь с восторгом от первой ночи с Шейной. Продавать его он не стал, а принес домой, и жена, уже вполне пришедшая в себя, лично зажарила рыбу.

– Когда мы сможем пуститься в дорогу? – спросил Айзик после того, как они вдвоем уписали всего орфоза. – Судя по аппетиту, ты, нивроко, уже вполне пришла в себя.

– Завтра, – улыбнулась Шейна. – Я еще вчера хотела тебе сказать, но ты так трясся со своей рыбалкой, что ничего не слышал. Наши вещи я уложила, с хозяином постоялого двора рассчиталась и договорилась с возчиком.

– Ты просто чудо! – восхищенно прошептал Айзик и обдал жену таким страстным взглядом, что та покраснела и смущенно потупилась.

До начала подъема в гору добирались целый день, возчик, араб в куфие[12] и галабие[13] чуть не до пяток, с длинными усами на лице, заросшем многодневной щетиной, никуда не торопился. Он монотонно тянул какую-то песенку, напоминавшую заунывное пение ветра в пустыне, и совсем не погонял лошадь. Та шла шагом, меланхолически помахивая хвостом.

Вокруг простиралась покрытая колючками и камнями пустошь. Она началась сразу за воротами Яффо, и, сколько видел глаз, невозможно было отыскать ни малейшего клочка зелени. Желтый, выжженный солнцем кустарник, бурая земля с черными проплешинами, словно от пожарищ, и камни, камни, камни.

Невысокие горы впереди тоже были рыжими, без единой зеленой прогалины. Все вокруг было заброшено, некогда цветущая земля лежала в запустении.

Переночевали в караван-сарае, сером, засыпанном пылью строении, прибившемся к правой обочине дороги перед подъемом к Иерусалиму, а утром, с первыми лучами солнца, двинулись в путь. Айзик шел пешком, каждый шаг, приближавший к святому городу, был в его глазах дорогим кладом, заповедью, отдавать которую бессмысленному животному он не собирался.

– Сколько поколений моих предков мечтали попасть на эту землю, – думал он, шагая рядом с телегой. – Сколько молитв было произнесено, сколько слез пролито – и вот я, после сотен лет изгнания, поднимаюсь в Иерусалим.

От этих мыслей в горле начинало щекотать, а в носу пощипывать, словно в детстве перед тем, как из глаз начинали течь слезы. На фоне древних гор, седой, сожженной под солнцем земли Айзик и вправду чувствовал себя ребенком. Ему казалось, будто глаза праотцев, основателей еврейского народа, устремлены сейчас на него, и праотцы довольно улыбаются и, кивая, говорят друг другу: он здесь, он вернулся.

Когда после многочасового петляния дорога наконец вышла к охряно-коричневому сборищу домов и возница знаком дал понять, что цель достигнута, Айзик не выдержал и расплакался. Бесшумно, задавливая предательские всхлипы, он незаметно – так ему казалось! – отирал слезы рукавом и пытался вместить в голову, что стоит перед высоким и отрешенным местом, в сторону которого он поворачивался три раза в день во время молитв.

Второй раз он расплакался, увидев отца, расплакался от любви и от жалости. Отец выглядел неважно, спал с лица, осунулся, передвигался с трудом, тяжело опираясь на палку. Все это время ему помогали соседи, жители еврейского квартала. Отец жил в большой комнате со сводами, вход в которую был прямо с улицы. Ни прихожей, ни спальни, ни кухни, одна комната с двумя окнами, забранными проржавевшей решеткой. Железная дверь, плотно прикрывавшая вход, тоже была ржавой, и отец, опасаясь арабских воришек, выходя на улицу, тщательно запирал ее, поворачивая ключ ровно три раза.

– Так тут живут, сынок, – ответил он на вопрос, нельзя ли снять жилье получше. – Не гляди на внешность, смотри, что скрывается за ней. Все жители нашего квартала заняты только изучением Торы и молитвами. Материальность их попросту не интересует. Ты приехал в Святой город, сынок, вот и думай о святости.

Увы, возвышенность и отрешенность в Иерусалиме не ощущались. Узкие улицы старого города были до отвращения грязны, и пахло на них не святостью, а ослиной мочой. Помимо мочи нестерпимо воняло испорченной едой, сыростью, грязным бельем и еще чем-то, с чем в Куруве Айзик сталкивался только в домах последних бедняков.

После радости встречи с отцом и удивления от знакомства с Иерусалимом наступили скучные дни безделья. Айзик не знал, что с собой делать, куда деться. Его, разумеется, сразу пригласили занять место в бейс мидраше и продолжить учебу, но он вежливо отказался, ссылаясь на недомогание после переезда.

Сердце Айзика до самых краев наполнила черная вода печали. С тоской вспоминал он скрипучий мост и быструю воду Курувки, ракиты у дороги и плотные ряды торговцев на центральной площади местечка в базарный день. Курув теперь представлялся ему наполненным уютом и простосердечностью, распри с поляками стали казаться добродушной перебранкой соседей. Еще бы, ведь он понимал каждое их слово, точно знал, что они имели в виду.

Гортанный арабский говор жителей Иерусалима резал ухо, протяжные завывания муэдзинов раздражали, а цоканье ослиных копыт по булыжникам мостовой доводило до бешенства.

Ах, Курув! Усыпанные сеном мостовые, по которым бесшумно катились колеса телег, илистые берега речки, на которых одуряюще пахло свежестью и где так сладко было проводить часы, наблюдая за пляской поплавка!

Он вспоминал стариков евреев, важно восседающих на скамеечках у входа в лавчонки, их черные шапки, светлые глаза и добрые улыбки и… понимал, что прошлое пропало, сгинуло для него навеки. Но самым ужасным, давящим на плечи и сжимающим грудь было то, что изменить уже ничего невозможно.

От скуки и безвыходности Айзик принялся учить турецкий и арабский. О пропитании, слава Богу, заботиться не приходилось, денег у отца хватало, поэтому он с утра до вечера бродил по Иерусалиму, прислушиваясь, запоминая и мотая на оба уса. И чудо, привычное для него чудо постижения чужой речи, потихоньку свершалось: здания языков сами собой поднимались в его голове.

Вот только настроение подводило. Несмотря на зиму, Айзику было душно, он постоянно потел и, пытаясь спастись, ходил в распахнутом халате, подставляя грудь сырому ветерку. А когда телу тошно, душа не может петь, страдают оба – и конь, и наездник.

Шейна, наоборот, расцвела. Смертные муки морской болезни остались в далеком прошлом, словно и не было их никогда. Шейна нашла себя в обществе иерусалимских кумушек, и не просто нашла, а почувствовала лучше, чем дома. Быстро приготовив обед, завтрак и ужин – в Иерусалиме из-за климата было принято готовить каждый день новую еду, не откладывая ничего про запас, – она принаряжалась и убегала на очередные женские посиделки.

Внешне посиделки выглядели более чем достойно, речь шла то про урок Торы в доме уважаемой раввинши, то о чтении псалмов на женской половине у Западной Стены, то о посещении больной товарки и помощи ее семье. Сердило Айзика лишь то, что в его собственном доме зияла постоянная пустота, Шейна пользовалась любым предлогом погрузиться в милое ее сердцу общество кумушек.

В один из дней, вернувшись с рынка, который теперь говорил на уже почти понятном Айзику языке, он увидел, что отец сидит в своем кресле, бессильно вытянув ноги. По его лицу блуждала странная улыбка.

– Татэ, татэ, что с тобой! – вскричал перепуганный Айзик, но Фишл ответил ему успокаивающим жестом:

– Садись, сынок, поговорим.

Айзик принес табуретку и послушно уселся рядом с отцом.

– Молодец, хороший мальчик, – улыбнулся отец, и от его улыбки и от этих его слов детство Айзика ворвалось в комнату и встало вокруг них, отгородив от реальности плотной завесой памяти. Отец снова стал для него самым главным человеком в мире, самым умным, самым добрым, защитником, спасителем. От любой беды можно спрятаться на его коленях, укрыться, засунув голову под бороду.

– Всю жизнь я думал о Боге, – негромко произнес Фишл. – Искал его, хотел понять, приблизиться. А сейчас хочу говорить только о смерти.

– Ну что ты, татэ! – вскричал Айзик. – Еще есть время! Да и зачем о ней говорить? Как сказано, уже не помню где: когда мы есть – ее нет, когда она есть – нет нас.

– И это совершенно неверно, – ответил отец. – Смерть – очень важная вещь, и она дается человеку только один раз. Ни повторить, ни изменить, ни занавесить покрывалом. Она вовсе не конец и не черный занавес, за которым пустота. Сегодня, прожив больше года в Святом городе, каждый день приходя на молитву к Западной Стене Храма, я кое-что понял. Понял, что смерть – это дверь, которую необходимо отворить для перехода в другую комнату. И от того, как ты пройдешь сквозь нее, зависит, в какой комнате окажешься.

Он закашлялся, отпил воды из стакана, пожевал губами. Айзик смотрел на высохшего, изможденного старика, а перед глазами стоял молодой, крепкий отец, который подбрасывал его вверх, к самому небу, так что дыхание перехватывало от восторга, а потом ловил, мягко ухватывая за подмышки.

– Эта дверь ведет в разные чертоги, сынок. И мы сами выбираем, где оказаться. Поэтому я хочу умереть не во сне и не в забытьи от лекарств, а в полном сознании. Хочу сказать Богу спасибо за этот прекрасный подарок.

– Какой подарок, татэ? За жизнь?

– Нет, за жизнь я благодарю Его уже много лет, каждое утро, когда просыпаюсь. А сейчас я хочу сказать Ему спасибо за смерть. Мне объяснили знающие люди, есть такие в Иерусалиме, что человек, который приходит к смерти в сознании, видит эти чертоги и может выбрать. Если он в обмороке или в забытьи, чертог выбирают судьи по его поступкам за всю жизнь. Но когда человек решает сам, он может захотеть ему не полагающееся, и, если он в сознании и сильно просит, последнее желание души на земле принято удовлетворять. Если бы люди знали, как много можно изменить в последние секунды жизни, они бы окружили себя не докторами с лекарствами, а посадили возле постели солдата с саблей наголо, чтобы тот не давал впасть в забытье.

– И все-таки давай поговорим о чем-нибудь другом, – мягко, но очень решительно произнес Айзик. – Лучше всего о жизни. Вот ты уже почти год живешь в Иерусалиме, ходишь по нему каждый день – и ничего не замечаешь.

– Чего я не замечаю, сынок?

– Улицы тут воняют ослиной мочой, арабские мальчишки все время выкрикивают обидные оскорбления и норовят запустить в спину комок грязи.

– Не знаю, – Фишл пожал плечами. – Запахи я давно перестал различать, а мальчишки ко мне не пристают. Неужели ты не чувствуешь святости? Она же просто разлита в самом воздухе…

– Нет, – решительно возразил Айзик, втайне радуясь, что сумел перевести разговор на другую тему. – Все вокруг чужое и враждебное, так не похожее на добрый, домашний Курув. Честно тебе скажу, в моих глазах Иерусалим – грязный азиатский город, в котором слишком много суеты, а тон задают наглые, вороватые иноверцы.

Отец тяжело вздохнул:

– Как я тебе сочувствую, бедолага. Видимо, ты не понравился Святому городу, и он повернулся к тебе тыльной стороной, которую ты принял за лицо. Те, кто обрел милость в глазах Иерусалима, живут совсем в другом месте, чем то, которое ты сейчас описал.

– Татэ, хочешь перекусить? – вместо ответа спросил Айзик. – Шейна испекла медовый пряник, я сейчас заварю свежий чай. Посидим, почаевничаем, как дома, в Куруве.

– Давай, сынок, давай, – Фишл опять тяжело вздохнул. Он так ждал этого разговора, так готовился к нему – и вот, руки пусты.

«Что ж, – думал он, – этого, наверное, и следовало ожидать. Разве молодой, полный сил человек может думать о том же, что и переполненный годами старик? Он хочет завоевать мир, а я готов отдать его в подарок тому, кто согласится взять».

– Вот еще что я хочу тебе сказать, Айзик, – произнес Фишл, когда сын поставил перед ним дымящуюся кружку. – Когда я уйду, подними вон ту плитку пола, – он указал скрюченным от подагры пальцем в дальний угол комнаты. – Под ней найдешь мешочек с золотыми монетами. Их вам хватит надолго. А потом, когда закончится одиннадцать месяцев кадиша, если тебе так плохо на Святой земле, возвращайся в Курув.

Фишл умер спустя два дня. Лег спать и не проснулся.

– Ушел как праведник, – утешала мужа Шейна. – Такой смерти можно лишь позавидовать. Без маеты, страданий, сам не мучился и других не помучил.

Айзик лишь мотал головой, словно от боли. Он не хотел передавать Шейне свой разговор с отцом, не хотел объяснять, что тот умер совсем не так, как хотел, ушел, не исполнив задуманное.

Хоронили в тот же день, святость города не позволяла медлить. Собрались все соседи, и длинная процессия потянулась на Масличную гору, к древнему кладбищу. Шли медленно, давая покойному еще немного побыть на земле, перед тем как он навсегда переместится под ее поверхность.

Масличную гору в древности покрывали оливковые рощи, но от них давно не осталось следа. Что-то вырубили крестоносцы для осадных машин при штурме Иерусалима, что-то сожгли на дрова беспечные турки, которым не было дела до этой земли. Теперь здесь остались лишь покрытые лишайником валуны и старые могильные плиты. Ветер монотонно завывал в буйных зарослях колючего кустарника, напоминая пение муэдзинов.

Услышав это завывание, Айзик вспомнил про арабских соседей и сообразил, что забыл запереть дверь в дом. Надо было отдать ключ Шейне, но он, когда тело отца выносили наружу, позабыл обо всем на свете.

Похоронили быстро. Раввин произнес несколько фраз о том, что веками евреи мечтали быть погребенными в Святой земле, в Иерусалиме, на Масличной горе. Ведь когда придет Мошиах и начнется воскрешение мертвых, именно они встанут первыми.

– Реб Фишл сделал то, о чем другие только мечтали, – завершил свою речь раввин. – Он приехал сюда, он удостоился прожить больше года в святом городе и теперь ожидает конца времен в самом первом ряду. Счастливое завершение долгой, достойной жизни!

Подходя к дому, Айзик издалека увидел, что дверь закрыта. Он и так не очень волновался – кто догадается, что замок не заперт? – а тут успокоился окончательно. Его больше беспокоили ноги, идти в войлочных чувяках по камням было больно и затруднительно, но носить кожаную обувь в дни траура было запрещено.

Переступив порог, он несколько мгновений простоял молча, в немом изумлении. Весь пол был разрушен. Воспользовавшись тем, что все жители квартала ушли на похороны, воры, не боясь быть услышанными, разбивали плитку за плиткой, пока не нашли искомое. Да, та самая плита в углу, на которую указывал скрюченный палец отца, была разломана надвое и вывернута, бесстыдно обнажив желтое песчаное нутро.

Прошел первый месяц траура. Айзик три раза в день произносил кадиш по отцу, учил в его память разделы Мишны, читал псалмы. Жили скудно, денег почти не было. Немного помогали соседи, Шейна, разумеется, сразу отправила письмо отцу с рассказом о печальных событиях, но ожидать быстрого ответа не приходилось. Что делать, как жить дальше, он не понимал. Иерусалим давил его, словно удавка, мешая дышать, не давая распрямить плечи. Но как вырваться из него, ведь денег нет ни на переезд, ни на новое жилье? Да и на старое тоже нет денег, отец сам рассчитывался с хозяином, не посвящая Айзика в подробности. Скоро придет срок платить за аренду, а в кармане пусто. Угроза оказаться на улице встала во весь рост.

Не желая доводить дело до драматической развязки, Айзик решил заранее выяснить про аренду. К его величайшему удивлению, выяснилось, что три месяца назад отец купил эту комнату, заплатив немалую сумму. Продать комнату можно было моментально, в старом городе жилья катастрофически не хватало, и любой освобождавшийся угол выхватывали чуть ли не вместе с руками.

– Я хочу вернуться в Яффо, – объявил Айзик жене. – Денег за эту комнату хватит, чтобы снять там угол и дождаться помощи от твоего отца.

– Не могу, – мягко, но решительно ответила Шейна. – Меня мутит от одного вида моря.

– А я не могу жить в Иерусалиме. Мне плохо, душно, муторно. Я умру тут, как мой отец. Ты этого хочешь?

– Упаси Боже, о чем ты говоришь? – вскричала Шейна. – Выбрось из головы эти мысли! Неужели ты меня совсем не жалеешь?

– Не жалею тебя? – изумился Айзик. Женский ход мысли по-прежнему ставил его в тупик.

– Конечно! Ты себе спокойно умрешь, а я? Что буду делать я – одна, среди чужих людей, в незнакомой стране? Это ты свободно болтаешь на турецком, а мне из этого басурманского языка всего пять слов удалось запомнить.

– Так давай я тебя научу! – вскричал он, но Шейна лишь фыркнула:

– А как мы оставим святой город? Разве можно сравнить какой-то там зачуханный арабский порт с Храмовой горой и Западной Стеной?

– О, как ты заговорила, праведница моя! – вскричал изумленный Айзик. – Забыла, как я тебя клещами вытаскивал из Курува, точно гвоздь из стены?

– Это когда было! Теперь мы укоренились в Иерусалиме, и я никуда не поеду из святого города!

Поехала как миленькая: куда иголка, туда и нитка. Когда телега пересекла ворота Яффо и в ноздри ударил свежий запах моря, Шейна тихонько ойкнула, зато Айзик распрямил спину и гордо поднял голову.

Быстро выяснилось, что цены в Яффо немногим уступают иерусалимским и денег, вырученных за продажу комнаты, надолго не хватит. Сняли угол, устроились, начали искать заработок. Шейна пошла стирать белье и верхнюю одежду у арабов. В Яффо мужчины и женщины носили почти одинаковое платье, галабие, подобие длинного тонкого халата, и шальвары. Боже, как они воняли, эти шальвары!

– Разве можно занашивать одежду до такой степени? – изумлялась Шейна, выросшая в чистоте и достатке. – Как муж может любить жену, от которой смердит?

Айзик отмалчивался. Счастье морской рыбалки вошло в него, как входит корабль в гавань, наполнив до самой макушки и ласково щекоча сердце. Теперь, когда забава превратилась в заработок, он с полным основанием проводил в порту большую часть дня.

Айзик не стал отвлекаться на мелочи, а сразу ринулся к главной цели – орфозу. Эту рыбу любили все. Плотное мясо, нежный вкус и невысокая жирность делали ее настоящим деликатесом. Правда, существовала одна тонкость, резко меняющая цену: орфоза нужно было есть маленьким. Вырастая, он терял вкус и превращался почти в обыкновенную рыбу, которой, хвала Всевышнему, у берегов Яффо водилось видимо-невидимо.

Взять орфоза можно было только рядом со скалами, а маленьких – в самой середине подводных камней. Туда добирались на плоскодонной фелюке с мелкой осадкой, она могла забираться прямо в гущу скал и спокойно качаться над покрытой зелено-черными водорослями вершиной камня, не доходящего пары аршин до поверхности воды.

Помимо водорослей, камни густо поросли черными мелкими ракушками, острыми, как хорошо заточенный нож у шойхета, и рвали сети, словно те были сделаны из бумаги. По этой причине орфоза приходилось брать только на удочку. И вот тут, да, наконец-то вот тут, пошли в ход все рыболовные умения Айзика, накопленные за годы сидения на берегу Курувки.

Леску он делал сам, вытягивал и резал конский волос, как режут гнилую нитку. Чтобы нить была не черной и не отпугивала рыбу, он тщательно промывал волос с мылом, сушил на солнцепеке, где тот выгорал и белел. А дальше Айзик сам сплетал леску, тройную, крепкую, скользкую, которая соскакивала с острых краев черных ракушек. Как ни странно, никто из яффских рыбаков такого делать не умел, и от желающих купить леску у Айзика отбою не было.

Главной его задачей стало купить собственную фелюку. Ужение требует особой сосредоточенности, даже вдохновения. На рыбу нужно настроиться, совпасть с ней, прочувствовать ее тайный, быстрый ход в гуще воды.

Ходить на лов с арабскими рыбаками для Айзика было настоящим мучением. Его раздражала их грубость, громкие возгласы и гортанный смех, от них плохо пахло. Они вели себя так, будто рыба ничего не понимает, будто разделяющая их вода создает непроницаемую стену, через которую может пробиться только крючок с наживкой.

Айзик был убежден, что рыбы очень умные создания, понимающие куда больше, чем думают люди. Они – единственные существа, сохранившиеся от допотопной жизни, когда на земле и в воде царил высокий свет Всевышнего. Свет куда более яркий и открытый, чем в наши дни, и от этого света рыбы сохранили качества, закрытые для послепотопного человечества.

– Рыба слышит наши мысли, – говорил он Шейне, но та лишь насмешливо поджимала губки. – Да-да, слышит и понимает, что мы хотим с ними сделать.

– Если они такие умные, – хмыкала Шейна, – отчего они хватают наживу с крючком?

– А разве люди не поступают точно так же? – возражал Айзик. – Почти все беды валятся на человека из-за того, что он не может себя сдержать и заглатывает удовольствия, прекрасно понимая, какую цену придется заплатить.

– Рамбам ты мой, – скептически произносила Шейна. – Принес бы лучше рыбки на ужин.

В конце концов Айзик перестал выходить в море с арабами, принялся удить с пирса, решив заработать деньги на фелюку продажей лески. Деньги копились медленно: хотя за леску платили хорошо, но изготавливать ее было непростым и трудоемким делом.

Зато рыба ловилась замечательно. Айзик забирался на дальний конец пирса, куда рыбаки ленились ходить, садился на горячие камни спиной к солнцу и забрасывал крючок в темно-зеленую воду. Орфозы, разумеется, к пирсу не подходили даже близко, зато неплохо брала кефаль и хорошо шел чирус. Рыба не из дорогих, но Яффо славился своими бедняками, для которых такая рыбка была в самый раз. Как говаривали местные шутники, хотите жить долго – переезжайте в Яффо, там богачи умирают раз в двадцать лет.

Шейна купила на рынке деревянный ящик и приладила к нему веревочные лямки. На них же держался небольшой поднос, куда Айзик выкладывал рыбу. В конце дня он извлекал добычу из садка, укладывал в ящик, взваливал его на спину и начинал кружить по узким улочкам города. К тому времени он уже свободно изъяснялся и по-турецки, и на арабском и мог в точности копировать гортанные крики продавцов живой рыбы.

Вначале местные жители дивились на приезжего еврея, говорившего на их языке в точности, как они сами, потом выяснили цены, рассмотрели товар и стали брать.

– У этого Айзика особое везение, ему попадается только вкусная рыба, – говорили они. – Слово он какое знает или заклинание, но все, что у него покупаешь, просто тает во рту.

Деньги на фелюку начали собираться буквально на глазах. Айзик проводил на пирсе целые дни, хоть с наступлением лета это превратилось в довольно тяжелое занятие. Камни пирса раскалялись так, что сидеть приходилось на дощечке, иначе можно было обжечь ноги. Вода в лужицах, оставшихся на пирсе после ночного волнения, нагревалась до того, что в ней можно было варить.

Коты обходили горячие лужицы, брезгливо поджимая лапы. Подходя к рыбакам, они нещадно орали, требуя поделиться уловом. Особенно свирепствовал серый котище с торчком стоящими ушами.

Айзик выходил из дома еще до света. По его глубокому убеждению, рыба хорошо брала, пока солнце не поднималось над горизонтом и его лучи не начинали дырявить воду. Рыбе не нравился свет, и она уходила поглубже. Так оно было или не так, но у всякого рыболова есть свое представление о времени клева, которое он соблюдает с почти религиозным рвением.

Однажды утром, вернее на исходе одной из ночей, выйдя за порог, он чуть не наступил на что-то живое. Живое отскочило в сторону и обиженно замяукало хриплым басом.

– А ты не сиди на пороге, – ответил ему Айзик. – Целее будешь.

Кот мяукнул и пошел за ним следом. Придя на пирс, он по-хозяйски отогнал от Айзика конкурентов и улегся в ожидании. С того утра он прицепился к Айзику точно репей.

Впрочем, других рыбаков он тоже не обделял вниманием. Если у Айзика долго не ловилось, кот поднимался, выгибая спину, и прогуливался по пирсу, останавливаясь возле другого объекта с удочкой в руках.

Интонации его хриплого баса были почти человеческими. Он начинал просяще, словно заводя разговор, его мяуканье было жалобным, дрожащим молением обиженного котенка:

– Пожалейте бедное животное, – слышалось в завываниях. – Вы большие и богатые, киньте рыбку несчастному голодному котику!

Если рыбак не обращал внимания на мольбу, кот менял интонацию на более требовательную:

– Так не хорошо, надо делиться. От одной рыбки у тебя не убудет, а мне это целый обед. Не жадничай, отворяй садок!

Если же и это не помогало, то есть собеседник не понимал, когда с ним разговаривают вежливо, по-человечески, котяра начинал орать как оглашенный. Никакие «кыш» и «пошел отсюда» не помогали. Уверенно держась за границей досягаемости, котище надсадно завывал хриплым басом. Выдержать его ораторию мог лишь человек с железными нервами, а такие на Востоке перевелись еще во времена царя Давида. В конце концов рыбаки, чертыхаясь и кляня на чем свет наглое животное, кидали ему рыбу, кот хватал ее всей пастью и немедленно замолкал.

Вернее, молчанием это можно было назвать только по сравнению с воем. Кот не просто рвал добычу на куски, при этом он то ли выл от восторга, то ли утробно урчал от восхищения. Сожрав все, кроме костей, головы и хвоста, котяра шатающейся походкой пьяницы уходил с пирса, отыскивал ближайшую тень, укладывался, вытягивал лапы, опускал на них голову и погружался в блаженное небытие. Спал он долго и сладко, так спят хорошо поработавшие люди с чистой совестью, а проснувшись, выходил на пирс искать новую жертву.

Разогнав после множества беспощадных битв других котов, он воцарился на пирсе, сделав его своей вотчиной. Айзик относился к нему снисходительно, по-свойски, ведь как ни крути, именно он привел сюда это наглое животное.

Слабину он дал уже в первый день. Один раз прослушав ораторию от начала до конца, на второй Айзик сразу после первого жалостного «мяу» достал из садка еще живую рыбину и бросил ее коту. Рыба заскакала по горячим камням пирса, стараясь упрыгнуть обратно в море, но тут кот показал, что он родственник, хоть и дальний, больших и серьезных хищников.

Вот это был прыжок! Так прыгают львы, с места, одним броском настигая добычу. Рыба просто не успела понять, откуда налетел этот вихрь, – ее жизнь закончилась за одну секунду.

На следующий день Айзик, выходя из дому, тщательно смотрел под ноги, но на пороге было пусто. Кот появился, когда в садке уже плавали несколько пойманных рыб. Не обращая внимания на прочих рыболовов, прошагал через весь пирс прямо к Айзику и требовательно произнес: мяу!

– Что, Вацек, – ласково спросил Айзик, вытаскивая садок. – Рыбки хочешь? На, кушай рыбку!

Вацеком он назвал кота в честь курувского ксендза Вацлава. Его серая масть цветом напоминала сутану, а растопыренные усы и глаза навыкате – физиономию священнослужителя. Кот быстро стал откликаться на кличку, еще бы, ведь сразу за ней следовал обед.

Спустя неделю он, вместо того чтобы уходить с пирса, стал находить себе приют в тени Айзика. Когда тень перемещалась, Вацек поднимался, выгибал спину и передвигался за тенью. Сердобольный Айзик наливал ему воды, кот вылакивал ее до капли и в знак благодарности терся о ногу рыбака.

Глядя на пляшущую под солнечным ветром, переливающуюся поверхность водной глади перед пирсом и переводя то и дело взгляд на жаркую синеву морской дали, Айзик впадал в странное оцепенение, подобное сну с открытыми глазами. То ли мирно спящий рядом Вацек излучал сонные флюиды, то ли мир подавал зов, слышный немногим, – поди разберись.

Поначалу Айзик действительно разговаривал с рыбами. Спрашивал, каково им там, в холодной морской глубине, напоминал, что Всевышний создал их, чтобы служить человеку. И нет у рыбы иной возможности выполнить до конца свою задачу, чем попасть на стол.

Особенно к еврею. Если тот съест вас, повторял Айзик, произнеся благословения до и после еды, то ваша маленькая рыбья душа поднимется к Источнику и соединится с ним в сияющей вышине. Разве это не лучше, чем попасться в зубы большей рыбе или, умерев от старости, сгнить на морском дне?

Если бы Шейна услышала его речи, она бы просто умерла от смеха, но Айзик никогда ей про них не рассказывал. Он вообще никого не посвящал в свои видения на пирсе, это было его личное дело, ступеньки его духовного пути.

Когда клевало и поплавок резко уходил под воду, Айзик почти не задумываясь выполнял все необходимые действия. Руки сами знали, что им делать, почти не отвлекая голову от размышлений, спустя несколько минут очередная рыбка плюхалась в садок, а крючок, увлекаемый грузилом, опускался в глубину.

Долго разговаривать с рыбами не получалось – мысли перескакивали на другие темы. Айзик не удивлялся: думать об одном и том же могут только ангелы. Они созданы из стихии огня, поэтому и названы серафимы – сгорающие – и способны весь свой век удерживать в себе только одну мысль, только одно поручение Всевышнего. А человек состоит из четырех основ: воды, воздуха, земли и огня, – он сложное многосоставное существо, и поэтому мысли его постоянно переходят от одного к другому. Это не порок и не грех, а правильное состояние человека, нужно только уметь с этим управляться.

Часто его посещали картины из, казалось бы, давно забытого детства. Почему именно эти картины шли на ум, Айзик не знал, но не сомневался, что есть в них смысл, намек с Небес, что ему хотят что-то подсказать, надоумить, направить, навести на мысль. Надо было только понять, на какую именно.

Несколько раз он вспоминал одну и ту же историю из давно забытого детства. Почему именно ее? Почему сейчас? Айзик никак не мог сообразить.

В ту субботу он раньше обычного закончил играть с закадычным приятелем, Мотлом-Меиром, соседом по столу в хейдере. Мотл был сообразительным и веселым мальчиком, и они прекрасно ладили, особенно когда дело доходило до проказ. Одно только раздражало Айзика: от приятеля невыносимо несло потом.

В ту субботу отец Мотла решил устроить сыну выволочку за очередную проделку и в качестве наказания положил прочитать всю первую книгу псалмов. В итоге, вместо самозабвенных игр с Айзиком до завершения субботы, Мотл-Меир был вынужден отправиться вместе с отцом в синагогу и, пока тот сидел на уроке у ребе Михла, читать псалмы.

Расстроенный Айзик поплелся домой. Солнце уже подкатилось совсем близко к высокой крыше синагоги, это означало, что до конца субботы оставалось не больше двух часов. От нечего делать Айзик завернул на главную площадь Курува поглядеть на тень от костела. Когда она зачернит дома на противоположном конце площади, надо мчаться домой: скоро на город опустятся лиловые сумерки. Меламед в хейдере запрещал это делать, от костела нельзя получать даже малейшую пользу, но все мальчишки именно таким способом узнавали время в длинные летние субботы.

В это время дня площадь обычно пустовала. Евреи были заняты царицей субботой, а поляки и русские, покончив с делами, расходились по домам готовиться к наступавшему воскресенью. Тень была еще ох как далека от тротуара, то есть солнце над крышей синагоги показывало верное время. Айзик огорченно присвистнул и уже начал было поворачиваться, чтобы идти восвояси, как его глаз уловил какое-то сияние между булыжниками мостовой.

Преодолев расстояние за два прыжка, он замер, остолбенелый. Между булыжниками сияла и переливалась на солнце золотая монета. Да-да, настоящая золотая монета, большое богатство не только для мальчишки, но и для целой семьи. В доме у Айзика такие монеты сроду не водились, он только слышал, что они существуют на свете, но никогда до сих пор не видел ничего подобного. Сколько всего можно купить на такую монету! Сколько радости он доставит матери и отцу, когда гордо выложит ее на стол! Наверное, какой-то богач иноверец обронил ее на центральной площади и, не заметив потери, пошел дальше по своим делам.

Айзик наклонился и протянул руку, чтобы подобрать желтый кружочек, да так и замер, не донеся пальцы до монеты.

«Суббота, ведь сегодня святая суббота! Нельзя прикасаться к деньгам, абсолютно запрещено поднимать с пола монеты и класть их в карман. Но что же делать?! Разве можно оставить ее здесь до конца субботы? Кто-нибудь найдет мою монету и заберет ее себе!»

За несколько секунд обладания Айзик успел свыкнуться с мыслью, что золотой уже принадлежит ему, и одна мысль о его утере острой болью кольнула виски.

Выход был только один. Айзик встал на булыжники так, что его нога скрыла золотой. Теперь никто не мог догадаться, что прячется под подошвой его сапога. Оставалось лишь дождаться конца субботы, произнести фразу отделения святого дня от будней и забрать монету.

Время тянулось бесконечно. Тень от костела просто приклеилась к мостовой и совершенно не желала приближаться к противоположной стороне площади. Да и стоять на одном месте было очень неудобно. Айзик менял ноги, приседал, поворачивался налево и направо, но ему, в жизни своей не сидевшему спокойно больше трех минут, это казалось невыносимой пыткой. В конце концов он принялся водить по камням свободной от стражи ногой, и это немного скрашивало томительность стояния.

Спустя час, когда тень заметно придвинулась к тротуару, на площади появился водовоз Янек. Был он слегка навеселе по случаю надвигающегося воскресенья, и душе хотелось праздника, причем прямо сейчас и немедленно. Лучшим праздником для водовоза было над кем-нибудь покуражиться. Случаев таких в его жизни выпадало немного, ведь среди поляков Курува он считался одним из наименее уважаемых людей – водовоз, скандалист и пьяница, пфе! Отыгрываться удавалось только на жидах, и сейчас с Небес послали ему возможность отвести душу перед воскресеньем.

Приближаясь к жидку, он заметил, что мальчишка ведет себя весьма странно: одна его нога словно приклеилась к месту, зато второй он выделывал по мостовой странные кренделя.

– Что ты прячешь, жидяра? – издалека заорал Янек. – А ну покажи.

– Ничего я не прячу, – ответил Айзик, не сходя с места. – И показывать вам ничего не собираюсь.

– Да как ты разговариваешь со старшими? – возмутился Янек. – Этому тебя родители учат?

Айзик ничего не ответил, но и с места своего не сошел.

– Забыл, кто здесь хозяин? – взревел Янек. – А ну говори, кто тут главный, я хочу услышать.

– Бог здесь главный, – твердо произнес Айзик. – И в Куруве, и в Польше, и во всем мире.

Не выдержав такой наглости, Янек подскочил к Айзику и отвесил ему такую затрещину, что тот свалился на землю почти без чувств.

– Скажите на милость, – заорал Янек, поднимая золотой. – Как в Куруве не быть нищете и беспорядку, если каждый жиденок прячет под сапогом золотую монету?

Сунув в карман, он решительно двинулся в сторону шинка. Подступающее воскресенье обещало выдаться наособицу удачным.

Айзик зарыдал. Счастье закончилось, едва успев начаться. И главное – как! Такого подлого, бессовестного грабежа он еще ни разу не переживал. Бывали, конечно, стычки с приятелями из-за игрушек, бывали драки с мальчишками-иноверцами, когда у него отбирали биту или красивое перышко, но все это были пустяки, забавы. Теперь его ограбили самым настоящим образом, и голова до сих пор гудела от полученной затрещины.

Размазывая по лицу слезы и утирая рукавом нос, из которого предательски капало, Айзик побежал в синагогу пожаловаться отцу. Вряд ли бы тот мог помочь беде, но мальчик не мог сдержать обиду внутри, она рвалась наружу, горьким комом подступая к горлу.

И в синагоге, и в боковой комнате, где проходил урок, было пусто. Видимо, послеполуденная молитва уже завершилась, и мужчины разошлись по домам на третью, последнюю трапезу субботы.

– Айзик, почему ты плачешь? – ребе Михл вышел из-за колонны. Если бы Айзика спросили, был ли кто-нибудь в синагоге, он мог бы поклясться – нет, меламед в хейдере учил, что клясться нельзя, – он мог бы самым строгим образом заявить, что в синагоге не было ни души. Но вот ребе Михл, не появился же он из воздуха, значит, он и в самом деле находился в синагоге, только Айзик его не заметил.

Продолжая плакать, Айзик рассказал все раввину.

– Давай вернемся к этому разговору после завершения субботы, – предложил ребе Михл. – После авдалы приходи ко мне. Скажи отцу и матери, что я велел.

Айзик молча кивнул.

– А пока не рассказывай никому о монете, договорились? Вот и хорошо! Утри слезы и беги домой.

К ребе он отправился лишь после трапезы проводов субботы.

– Сначала ребенок должен поужинать, – заявила мать, узнав от отца, что их сына ожидает раввин. – А все остальное потом.

Айзик, давясь, проглотил ужин. Честно говоря, после завершения субботы он обычно бывал очень голоден, но сегодня кусок не лез в горло.

– Только не задерживайся нигде, – велела мать. – Поговоришь с ребе – и сразу домой.

У ребе Михла трапеза еще не закончилась. Ярко горели свечи в надраенных серебряных подсвечниках, гости чинно сидели за столом, слушая раввина. Айзик был уверен, что ребе не заметит его появления, но он сразу ласково улыбнулся и подозвал его к себе.

– Простите нас, уважаемые господа, – сказал он, обращаясь к гостям. – У нас с этим молодым человеком есть важное дело.

Он встал со своего места, положил руку на плечо Айзика, вывел его в соседнюю комнату и плотно затворил за собой дверь.

– Ты такую монету видел? – спросил раввин, доставая из кармана золотой.

– Да, – кивнул Айзик.

– Она твоя, – продолжил реб Михл, – но при одном условии. Заслуга твоего терпения, когда ты больше часа не трогал монету, станет моей. Золотой твой, а заслуга – моя. Договорились?

Айзик на секунду задумался, а потом выпалил:

– Нет, я не согласен.

– Почему? – искренне удивился раввин. – Вот золотая монета, настоящая, тяжелая. На нее можно купить много красивых и удобных вещей, много сладких пряников, орехов и конфет. А заслуга… кто ее видел, кто знает, где она. Давай, соглашайся.

Айзик хорошо понимал, что раввин играет с ним в игру. Он хорошо помнил его субботние проповеди о заслугах исполнения заповедей, и то, что об этом говорил отец, и то, чему учил меламед, и истории из жизни праведников, которые мама рассказывала ему перед сном. Все это ну никак не вязалось с предложением ребе Михла.

– Нет, – снова повторил Айзик, – нет!

– Вот и хорошо, – произнес раввин. – А теперь беги домой, мама наверняка велела нигде не задерживаться?

Золотую монету ребе подарил Айзику спустя несколько лет, на праздновании бар-мицвы, а преподанный им урок он запомнил надолго. Надолго, но не навсегда. Золотой Айзик отдал маме, и та потратила его, он уже и не помнит на что, а сама история спустя несколько лет после бар-мицвы полностью изгладилась из его памяти.

Он вспомнил о ней, сидя на пирсе в Яффо и наблюдая за трепещущей лазурной поверхностью моря. Почему именно она всплыла из глубин его памяти и почему именно сейчас? История с золотым и заслуга исполнения заповедей не имела никакого отношения к его теперешней жизни. Если Небеса хотели подсказать что-то, надоумить, направить, почему Они сделали это в такой туманной, загадочной форме?

Долго ли, коротко ли, пролетели полгода, и мечта о фелюке сбылась. Айзик выбрал небольшую пятиместную лодку, меньше просто не делали, и стал в одиночку ходить в ней на камни. С собой он брал только Вацека. Впрочем, слово «брал» тут не совсем уместно, скорее кот брал его с собой.

Вацек вел себя в фелюке как настоящий хозяин. Первым запрыгивал на борт, деловито обходил лодку, топорща усы и засовывая свой нос во все щели, словно проверяя готовность, затем оборачивался к Айзику и зычным «мяу» подавал знак, что можно садиться.

Пока фелюка добиралась до камней и становилась на якорь, он блаженно дремал на передней банке. Свежий морской ветерок шевелил шерсть на его спине и голубой бант на шее, но Вацек не удостаивал ветер ни малейшим вниманием. За полгода дружбы с Айзиком он изрядно поправился, шерсть стала блестеть и лосниться. Шейна поначалу гоняла кота метлой, но потом привыкла и сменила гнев на милость.

– Он напоминает мне нашего домашнего Кецеле, – призналась она. – Я его в детстве очень любила, пока он, сидя у меня на руках, не увидел опустившегося рядом голубя, кинулся за добычей и разорвал мне когтем мочку уха. Видишь шрам?

Шейна сдвинула платок и показала мужу шрам, косо пересекавший мочку правого уха.

– С тех пор я перестала любить котов. Они ведь звери, дикие звери, живущие рядом с нами. Но Вацлав… он какой-то особенный. Ты знаешь, иногда, когда ты на пирсе, он приходит ко мне, садится рядом, начинает мурлыкать, и мне кажется, нет, конечно, я сама это придумываю, что с тобой все в порядке, ты поймал много рыбы и послал кота сообщить мне об этом.

– Я никогда его не посылаю, – возразил Айзик. – Да его и невозможно послать, он делает только то, что сам считает нужным.

– В этом коте прячется человеческая душа, – ответила Шейна. – Женская душа. Хоть он и Вацек, я точно знаю, что это женщина.

И как доказательство своих слов Шейна повязала Вацеку на шею голубой бант. Айзик был уверен, что кот немедленно избавится от этой тряпки, однако тот не обратил на нее никакого внимания и, к вящему изумлению жителей Яффо, продолжал расхаживать с бантом еще несколько дней. В конце концов он за что-то зацепился и прибежал к Шейне с развязавшейся голубой ленточкой.

Шейна погладила Вацека и снова повязала ему бант. Она была единственным человеком, кому он давал себя гладить. Айзик несколько раз протягивал руки, чтобы почесать Вацека за серым ушком, но тот выгибал спину и угрожающе шипел.

История с бантом повторилась спустя два дня, и опять Вацек прибежал к хозяйке. Он точно понимал, к кому и по какому поводу надо обращаться.

Когда фелюка останавливалась, Айзик, опустив якорь, начинал возиться со снастями. Тут Вацек просыпался, выгибал спину и обходил лодку по планширу. Держался он как бывалый моряк, раскачивание фелюки на волнах его совершенно не смущало. Выбрав по каким-то лишь ему ведомым причинам место, он зычно мяукал и возвращался на банку.

Айзик уже знал: забрасывать снасти нужно именно в том месте, которое выбрал Вацек. Кот его никогда не подводил, и орфоз начинал ловиться почти сразу, причем брали не большие рыбины, а маленькие, наиболее дорогие рыбешки.

Первую добычу Айзик честно отдавал коту. Тот уписывал ее целиком, отставляя только кости, и сразу погружался в блаженный сон. Проходил час, полтора, садок потихоньку наполнялся рыбой, и Айзик начинал беседовать с орфозами. Он умолял их не обижаться, ведь каждый делает то, ради чего создан. Рыбы – чтобы кормить собой людей, а люди с помощью жизненной силы, полученной от рыб, – славить Всевышнего, исполнять заповеди, увеличивать род человеческий на земле.

К полудню Айзик возвращался в порт, перекладывал орфозов в деревянный ящик, забрасывал его за спину и пускался в недолгий путь по улочкам Яффо. Цену он не ломил, чем сильно раздражал Шейну.

– Когда я утром просыпаюсь перед тем, как отправиться в море, – отвечал ей Айзик, – Бог говорит мне: продавай дешево!

– Бог ему говорит! – усмехалась Шейна. – Так ты у меня пророк, да? Только на небо, пожалуйста, живым не возносись, что я тут одна делать буду.

Айзик в ответ лишь пожимал плечами. Но Шейна не успокаивалась:

– А как это Бог с тобой разговаривает, а? Вот так прямо и зовет: Айзик, Айзик! А ты ему отвечаешь: вот я, – так?

– Нет, не так. Просто я понимаю, что нужно вести себя определенным образом. Вчера, скажем, не понимал, а сегодня понял.

– Ну и при чем здесь Бог? Это у всех людей так, все люди соображают, как себя вести, но почему-то никто не называет свои домыслы разговором со Всевышним.

– Бог разговаривает со всеми, Шейна. Только не все понимают это. А вернее, не хотят понимать. Потому что Его слова очень часто идут вразрез с тем, что человеку хочется делать. Вот он и выкидывает из головы слова Бога, решая, будто это всего лишь его собственные мысли.

– Да ну тебя, – махала рукой Шейна. – У тебя на каждое слово три ответа, да? Я простая, неграмотная еврейская женщина. Мне нужно, чтобы муж зарабатывал, иначе я не смогу вести дом, справлять субботы и праздники. Хочешь продавать дешево – лови больше.

– Ну, это уж как Бог даст, – отвечал Айзик и уходил в порт.

Путь по улицам Яффо с коробом за плечами был недолгим, потому что его уже ждали. Молва о еврее, дешево продающем маленьких орфозов, быстро пронеслась по городу, и от желающих первыми выхватить у простофили рыбку получше отбою не было. На круг Айзик стал неплохо зарабатывать, правда, на это уходило почти все его время, зато Шейна перестала пачкать руки вонючими арабскими шальварами.

Чем она занималась целыми днями, Айзик не знал, да и не спрашивал. В доме все сверкало, к его приходу всегда был готов горячий обед, каждую субботу Шейна устраивала пиршество из любимых ими обоими блюд, что еще надо?

В общем-то, жизнь почти наладилась, кроме одного, сильно мешающего Айзику обстоятельства. Путь из порта в город пролегал мимо квартала красных фонарей. Обойти его было невозможно, наверное, устроители специально расположили его так, чтобы истосковавшиеся по женской ласке моряки, возвращавшиеся из плаванья, первым делом тратили свои деньги именно здесь.

Главная служба в квартале начиналась вечером, а после полудня выспавшиеся, полураздетые одалиски висели от нечего делать в окнах и задевали прохожих. Айзика они обожали, стоило ему только появиться на ступеньках лестницы, ведущей из порта, как на него обрушивался град насмешек. Особо ретивые одалиски обнажались до пояса и зазывно потрясали своим крупным товаром.

– Заходи к нам, рыбачок, – кричали они. – Рыбка за рыбку, договорились? Как у нас, ты еще не отведывал, жена так не умеет.

Чтобы не отвечать одалискам, Айзик стал брать с собой книжечку псалмов и, подходя к веселому кварталу, утыкался в нее носом. Поначалу девушки опешили, но потом шквал насмешек только усилился.

– Святоша, праведник рыбный, вали сюда, мы тебя поджарим на наших лохматых сковородках, – орали они, но Айзик, не поднимая глаз и не переставая читать псалмы, быстро проходил мимо. Вацек вышагивал рядом и злобно шипел на шлюх.

Прошло еще полгода, а может, и больше. Жизнь у Айзика вошла в колею и поэтому пролетала очень быстро. Его любимое развлечение, его забава, его страсть, за которую он выслушал немало упреков и укоров, внезапно превратилась в работу, приносящую хороший доход. Он отдавался ей полностью и был счастлив, как может быть счастлив человек, занимающийся любимым делом.

В Яффо проживало немало евреев, так что не было недостатка ни в миньяне для молитвы, ни в уроках, ни в общении. Всего того, из чего складывается еврейская жизнь, в Яффо хватало, и, возвращаясь в субботу вечером после молитвы, Айзик уже открыто признавался самому себе, что счастлив.

Вечером одного из дней, ничем не отличавшегося от предыдущих и как две капли воды походившим на будущие, Шейна затеяла странный разговор:

– Что ты собираешься делать дальше, Айзик? – спросила она, собрав посуду после ужина и поставив перед мужем кружку с дымящимся чаем.

– Я не понимаю твоего вопроса, Шейна.

– Мы продолжим снимать эту убогую халупу, ты будешь целыми днями пропадать на своей фелюке, а я – выть от тоски одна в четырех стенах?

– Ну, если тебе не нравится этот домик, можем снять что-нибудь побольше и поновее, денег, благодарение Всевышнему, я зарабатываю достаточно. Что же касается одной в четырех стенах – даст Бог, пойдут дети, и положение изменится. Еще немножко терпения, милая, и все обязательно наладится, мы же с тобой стараемся, чтобы это произошло.

– Ах, оставь, – раздраженно буркнула Шейна. – Кто это может знать и предвидеть. Я имею в виду совсем иное. Я хочу свой дом в Иерусалиме.

– Свой дом в Иерусалиме! – ахнул Айзик. – Неплохое желание, нечего сказать. Но ты, наверное, забыла, сколько стоит исполнение этого желания? Придется подождать, я пока еще не наловил такого количества орфозов. И признаюсь тебе честно, вряд ли когда-нибудь наловлю.

– Честный мой! Рыбный праведник! На вот, почитай, – и она протянула ему конверт.

Прежде чем вытащить содержимое, Айзик внимательно рассмотрел конверт. Письмо пришло из Курува, от реб Гейче, отца Шейны.

– Наслышан, наслышан о ваших злоключениях, – писал реб Гейче. – Айзик, дорогой мой зять, прими самые искренние соболезнования. Пусть твой отец упокоится с миром в Святой земле. Теперь, после того как долг почитания родителей исполнен тобой до конца, ничто не мешает вам вернуться домой, в Курув. Отдохнете, наберетесь сил, расскажете, что значит жить в Иерусалиме и Яффо. А если же вам по душе остаться на Святой земле, я дам деньги на покупку своего дома, чтобы не ютиться больше по чужим углам.

– Ты хочешь вернуться в Курув, Шейна? – поднял глаза на жену Айзик.

– Я бы мечтала вновь оказаться в родной Галиции, – ответила Шейна, по-детски шмыгнув носом. – Но ты же знаешь, обратного переезда я не выдержу. В Польшу ты привезешь мой труп.

– Так что будем делать?

– А вот что. В Курув поедешь ты один. Отец даст денег не только на покупку дома, но и на приобретение лавочки. Мы вернемся в Иерусалим, купим дом, откроем свое дело.

– Какое дело, Шейна?

– Предоставь это мне. А на рыбалку будешь ездить раз в два месяца, отводить душу и привозить свежую рыбу. Я поехала за тобой из Галиции в Палестину, а теперь ты езжай за мной из Яффо в Иерусалим.

Шейна была столь категорична, что Айзик не стал спорить и решил обождать пару дней, пока улягутся волны страстей, поднятые получением письма. И оказался не прав. Возрази он сразу и решительно – возможно, что-нибудь еще можно было изменить, но с каждым уходящим днем Шейна лишь укреплялась в своей позиции. Выход был один: ехать в Курув, брать деньги, возвращаться с ними в Яффо и надеяться на лучшее, уповая на милость Вседержителя Израилева.

Через три дня, стоя на корме кадырги «Гок», Айзик на-блюдал, как постепенно растворяется в тумане белый город на пригорке. Кричали чайки, плавилась под жаркими лучами солнца смола в щелях палубы, скрипели корабельные снасти. Вместе с берегом уходила назад часть жизни Айзика, неотвратимо превращаясь в прошлое. Ему казалось, будто вот-вот перед ним распахнутся глубины постижения смысла происходящего – и он поймет что-то важное и значительное.

«Так ли я прожил эти два года? – спрашивал он себя. – Не ошибся, не оступился, не дал слабину?»

И чем больше он думал о времени, проведенном на Святой земле, тем больше укреплялся в мысли, что винить себя не в чем, все было сделано правильно.

Кадырга «Гок» была Айзику хорошо знакома. Именно на ней он с Шейной прибыл в Яффо из Стамбула и вот сейчас возвращался обратно. Кадырга была единственным судном, совершавшим регулярные рейсы, так что особенно перебирать не приходилось. Конечно, бегали туда и сюда утлые торговые суденышки, ходили корабли османского военного флота, но на первые даже смотреть было страшно, а вторые пассажиров не брали.

«Гок», двухмачтовое с латинским парусным вооружением солидное судно, неспешно переваливалось на волнах. Капитан и команда уже сотни раз проделывали этот путь и, как хвастался повар, знали в лицо каждую чайку по дороге на Стамбул. Поэтому ближайшие дни для Айзика были заполнены сплошным бездельем, пассажирам на борту кадырги во время поездки деть себя было некуда.

Когда берег окончательно скрылся в дымке, а глубины постижения так и не раскрылись перед его мысленным взором, он отыскал удобное место в тени и достал припасенную книгу. «Рейшис хохме» – «Начало мудрости» – трактат, написанный в Цфате ребе Элияу ди-Видасом, мужем, посвященным в тайны скрытого знания самим Аризалем. Айзик давно подбирался к этой книге, да все руки не доходили. Сейчас, по дороге в Стамбул, он намеревался крепко за нее взяться.

Увы, не получилось! Не успел он перевернуть первую страницу, как рядом с ним на палубу уселся попутчик. Айзик уже обратил на него внимание: средних лет, с лицом, заросшим рыжей бородой, и украшенный тугими завитками сверкающих на солнце рыжих пейсов. Выглядел он как еврей, хотя одежда на нем была странная: хорошо знакомая Айзику арабская галабие и турецкая красная феска.

– Давайте познакомимся, – произнес попутчик, ласково улыбаясь. – Меня зовут Мрари, я котев, писец из Хеврона.

– Айзик, рыбак из Яффо.

– Вы родились в Яффо? – удивленно спросил Мрари.

– Нет, конечно. Я из Курува, есть такое местечко в Польше.

– Замечательно! Сколько поколений ваша семья там проживает?

– Я только второе поколение, евреи поселились в Куруве совсем недавно. А вы? Давно ваш род перебрался в Хеврон? И откуда?

– Лет четыреста, а может, и больше, – махнул рукой Мрари. – А откуда – никто и не помнит. Я думаю, что из Египта. Вы, наверное, удивляетесь моему странному виду, – продолжая улыбаться, произнес Мрари. – Но у нас, в Хевроне, все так ходят.

– Едете в Стамбул?

– Только на несколько дней. А потом по делам общины необходимо оказаться в Варшаве и Кракове, а оттуда в Данциг и Лодзь. Целый месяц придется ночевать под чужими крышами и ходить под чужим небом.

– Так вы будете совсем недалеко от Курува. Я тоже еду в эти места, правда, задержусь подольше.

– Ну, вы там дома, – тяжело вздохнул Мрари. – А я, признаться, дальше Цфата и Иерусалима ни разу не забирался. Для меня эта поездка – нож острый.

– Едете собирать деньги на нужды общины? – спросил Айзик.

– Совершенно верно! – просиял Мрари. Его глаза засверкали так, словно собеседник высказал очень умную и неожиданную для него мысль. – Я вижу, вы человек проницательный, может, подскажете мне несколько вещей?

– С удовольствием, если смогу, конечно, – улыбнулся в ответ Айзик. – Времени у нас хоть отбавляй…

– Я давно хотел посоветоваться с ашкеназским евреем, как себя вести, что надевать, чего опасаться. Пытался в Яффо поговорить, но народ там не очень разговорчивый и не шибко доброжелательный.

– Как так? – удивился Айзик. – А мне казалось, будто яффские евреи весьма приветливы.

– Ну, это к кому как, – вздохнул Мрари. – Со мной они не особо любезничали.

И завязался, потек под завывание ветра в снастях и шипение волн за бортом неспешный, подробный разговор. Мрари оказался замечательным собеседником, его интересовало все, и он умело вызывал Айзика на откровенность. Впрочем, как бы в обмен за любезность он щедро рассказывал о себе, о своей семье, о Хевроне, Пещере Патриархов. Айзик поначалу дивился странным обычаям сефардских евреев, но быстро привык и с интересом выспрашивал подробности.

Разумеется, оба много и подробно говорили о своих семьях, Мрари сетовал на тяжелую участь женщин Хеврона, вынужденных подражать принятым среди арабов правилам и выходящих на улицу закутанными с головы до ног, в чадре до глаз.

– Моя Наама постоянно жалуется, – сетовал он. – Каждый раз, возвращаясь с рынка, она вынуждена менять всю одежду. Лето у нас жаркое, и ее галабие намокает от пота так, словно его окунули в бочку с водой. Правда, наш раввин утверждает, будто самые изумительные благовония в раю настояны на капельках пота благочестивых еврейских женщин, носящих скромную одежду, но жену это мало утешает.

Откровенность за откровенность. Айзик рассказывал о ждущей его Шейне, об их спорах где жить, в Иерусалиме или Яффо, о морской болезни жены и о многом другом, что само выбалтывается в длинном, многодневном разговоре.

Коснулись и морских переходов.

– Сам-то я еще тот путешественник, – разводил руками Мрари, – но у нас в общине есть купцы, которые три-четыре раза в год навещают Стамбул, Измир, Констанцу. Так вот, они меня предостерегли: садиться только на «Гок». Они много плавали по морю, видели всякие скорлупы, не приведи Господь. Это самое надежное, прочное и верное судно из всех, что ходят из Яффо в другие порты. Наши купцы плавают только на нем и искренне советовали не скупиться, заплатить больше за проезд, но не рисковать жизнью.

– Да-да, – соглашался Айзик. – Это моя вторая поездка на «Гоке». Мы с женой на нем приплыли на Святую землю.

– Обратно тоже садитесь только на «Гок», – советовал Мрари.

– Разумеется, – соглашался Айзик.

– Кстати, – ввернул Мрари в конце одной из бесед, – я ведь возвращаюсь раньше, если хотите, могу передать весточку вашей жене. Прежде чем вернуться в Хеврон, мне придется провести в Яффо день или два. Ох, с какой радостью я бы прямо сейчас бросил все свои занятия и вернулся домой, к моей любимой Нааме.

– Конечно! – воскликнул Айзик. – Огромное спасибо, прямо сейчас и напишу.

Он спустился в каюту, достал письменные принадлежности, сел и, опершись локтями о мерно покачивающийся стол, стал думать, о чем писать. Собственно, еще ничего не произошло, никаких новостей, никаких перемен. Посидев несколько минут, он вдруг понял и, обмакнув перо в чернильницу, быстро нацарапал несколько строк.

«Скучаю, очень скучаю. Только в разлуке понял, как тебя не хватает. Наверное, не все между нами было гладко, пожалуйста, не сердись. Давай оставим наши размолвки и разногласия в прошлом. Когда я вернусь, обещаю, что все будет по-иному. Встречай меня ровно через два месяца, я вернусь на “Гоке”. Твой любящий муж Айзик».

Мрари почтительно принял сложенный вчетверо листок, спрятал письмо во внутренний карман и пообещал доставить в целости и сохранности.

За беседами время текло быстро, и, когда утром четвертого дня путешествия на горизонте появился берег Турции, Айзик уже считал Мрари одним из близких друзей. Наверное, тот испытывал схожие чувства; на берегу, прощаясь, они крепко обнялись и дали друг другу слово по возвращении домой обязательно продолжить знакомство.

Через четыре дня Айзик был уже в Констанце, а потом почти две недели трясся на телеге до Могилева-Турецкого, немилосердно страдая от скуки, одиночества и разбитых дорог.

В Куруве ничего не изменилось. Такие же сиреневые облака перед закатом, аромат цветущих лип, прохладный ветерок, несущий свежесть полей, быстрое пришепетывание Курувки. Первые несколько дней гости валили валом: братья, родственники, соседи – всем хотелось узнать, как живут на Святой земле, чем дышит Иерусалим на восходе солнца. Айзик говорил, говорил и говорил, пока реб Гейче попросту не перестал открывать дверь посетителям.

– Дайте человеку отдохнуть после долгой дороги, – пояснял он. – Придет в себя, отдышится, тогда и пытайте.

Айзик сидел в бывшей его и Шейны комнате в мезонине, смотрел на окрестные поля, а перед глазами мерцало и переливалось Средиземное море.

Реб Гейче за ужином и завтраком – обедал он у себя в конторе – осторожно расспрашивал его о Шейне и про их жизнь. В отличие от других курувцев, его интересовали домашние потребности: сколько стоят дрова для печки, как часто нужно ее протапливать, чтобы в доме не стыли ноги, какие цены на рынке, как управляется с домашним хозяйством Шейна.

– Ей удалось выучить хотя бы несколько слов по-турецки? – с тревогой спрашивал реб Гейче.

– Еще как удалось! – смеялся Айзик. – Если бы вы слышали, как она стрекочет с соседками на ладино, сефардском идише, вы бы подумали, что это ее родной язык. На рынке она покупает только у еврейских продавцов, так что турецкий и арабский ей пока без надобности.

Он много рассказывал тестю про жизнь в Иерусалиме и Яффо. Про вонь от ослиной мочи на улицах старого города, про злобных арабских мальчишек, про неприветливых ашкеназских раввинов, так не похожих на ребе Михла, про кражу денег, оставленных отцом, про орфозов, Яффо, кота Вацека, лазурное море ранним утром и о том, какими милыми бывают сефарды из Хеврона.

– Я вижу, вам порядочно досталось, – сказал реб Гейче после трех дней рассказов. – Ну, теперь все пойдет по-другому. Ты возьмешь с собой только треть суммы, а две трети я уже переправил на Святую землю верному человеку. Купите дом где захотите, в Иерусалиме или Яффо, откроете лавку или продолжите ловить и продавать рыбу, но Шейне больше не придется стирать грязное белье и ютиться по чужим углам. Кстати, я вижу, ты изрядно наловился, раньше каждую свободную минуту проводил на речке, а теперь даже близко не подходишь.

– И в самом деле! – хлопнул себя по лбу Айзик.

Через два часа он уже сидел с удочкой на берегу Курувки. Смотрел на воду, на противоположный берег, слушал трескучие крики соек, чириканье воробьев и думал, что здесь все осталось по-прежнему.

Речная рыбалка была совсем иной, чем морская: милая, добрая, домашняя, ласковая. Ему хотелось расцеловать каждую пойманную рыбку, но вместо поцелуя он снимал ее с крючка и бросал обратно в речку. Отдохновение и покой, тишина и умиротворенность царили над Курувкой, и Айзик наслаждался ими, как наслаждается водой из родника заблудившийся в пустыне путник.

Прошли три недели, и в его душе все переменилось. Он с удивлением рассматривал простенькое серое небо, мелководную речку, унылые холмы и в который раз спрашивал себя: что ему могло тут нравиться? Теперь Айзик с тоской вспоминал горячий блеск средиземноморской волны и желтый шар солнца над Храмовой горой. А вид на песочно-желтую иудейскую пустыню и розовые Моавитские горы, который открывался с Масличной горы, просто не отходил от сердца.

Через месяц он понял – пора возвращаться. Но прежде, чем объявить это во всеуслышание, решил посоветоваться с ребе Михлом.

– Святая земля зовет, – сказал раввин, выслушав сбивчивый рассказ Айзика. – Есть души, которые слышат этот зов, а есть такие, что пропускают его мимо ушей. Ты слышишь, поэтому место твое там. Собирайся, и с Богом.

За два дня до отъезда реб Гейче, немного взволнованный, вошел в комнату Айзика. До ужина оставалось еще три часа, и появление тестя в неурочное время слегка обеспокоило Айзика. Обычно тот никогда не изменял распорядок своего дня, по его приходам и уходам можно было сверять часы. Если он вернулся домой раньше обычного, значит, что-то произошло.

– Послушай меня, – сказал реб Гейче, отдышавшись и успокоившись. – Не езжай через Констанцу. Спустись по Днестру до Аккермана, там, несомненно, отыщется турецкое военное судно. На нем доберешься до Стамбула. Так будет надежнее и спокойнее.

– Кто же меня пустит на военное судно? – удивился Айзик.

– Пустят. Обещаю, что пустят.

– Но зачем нужно такое усложнение? Как я приехал в Курув, так и вернусь обратно.

– Не могу тебе сказать. Вернее, не могу объяснить. Но сегодня я понял, что возвращаться ты обязан другим путем, не тем, по которому добрался сюда.

– Реб Гейче! Что вы такое говорите! Мы же взрослые, разумные люди, на основании чего вы предлагаете мне столь существенно удлинить дорогу?

Тесть только головой покачал.

– Сердце мне подсказывает, Айзик. Других доводов нет. Но я думаю, к этому тоже стоит прислушаться.

На второй день после отъезда мужа Шейна собрала вещи, заперла дверь на большой висячий замок и, не обращая внимания на возмущенное мяуканье брошенного на произвол судьбы Вацека, уехала в Иерусалим. Там, в святом городе, под небом цвета бирюзы, вдыхая свежий воздух горних высот, она провела одну из самых счастливых недель своей жизни.

Шейна поселилась у подруги в еврейском квартале старого города и без конца общалась с многочисленными подружками-кумушками, по которым так истосковалась ее душа. Позавтракав в одном доме и всласть обсудив насущные проблемы его хозяйки и свои собственные, к обеду она переходила к другой подруге, где продолжала беседу до той поры, пока не приходило время ужина в третьем доме.

Ах, улицы святого города, наполненные благоуханной темнотой, прорежаемой лишь желтыми полосками света от редких фонарей. Узкий серпик луны висит в черно-фиолетовом небе, тысячи лет еврейской истории смотрят на них с вершины Храмовой горы. Покой и благодать, тишина и святость!

Шейна неспешно шла по улочкам к дому очередной подруги и вспоминала бедолагу Айзика. Где этот горемыка находил вонь ослиной мочи, откуда валились на его заполошную голову злые арабские мальчишки, Шейна никак не могла взять в толк. Для нее старый Иерусалим был полон уюта и благоденствия!

Целую неделю, не помня себя от счастья, она наслаждалась святостью города, пока на исходе субботы ее не остановила на улице незнакомая женщина.

– Раввин Бецалель просил тебя предупредить, – шепотом произнесла она. – Будь осторожна, за тобой гонится демон.

– Демон! За мной? Да что ему от меня надо?!

– Раввин сказал, что ты просто ему приглянулась.

– Боже, какая ерунда! – фыркнула Шейна и ушла, прервав разговор. Перед ее мысленным взором сразу возникло лицо отца и его улыбка, когда она, еще девчонкой, пересказывала услышанные от подружек страсти про бесов и демонов.

– Есть вера, – назидательно повторял реб Гейче, – а есть суеверие. Еврей обязан следовать законам первой и держаться подальше от второго. Праздность развращает, на бездельника черти липнут.

Тогда она сердилась на отца за то, что тот не отвечал по существу на страшные истории, которые девушки и девочки рассказывали свистящим шепотом на женской половине синагоги во время молитвы. Но теперь эти слова сами собой всплыли в ее голове.

Добравшись до подруги, выпив чаю и наскоро, часа за два, обсудив самые важные и насущные проблемы, она все-таки спросила:

– Кто такой раввин Бецалель?

– О-о-о, – уважительно протянула подруга. – Это глава ешивы каббалистов старого города. Очень уважаемый мудрец. А почему ты спрашиваешь?

– Да так, просто слышала имя.

Вечером, оставшись одна в своей комнате и плотно притворив дверь, Шейна присела на кровать и задумалась.

«Так кто же за мной гонится? Никто. Некому за мной гнаться. Все это просто ерунда, досужие домыслы. И раввин Бецалель тут ни при чем. Незнакомка сама придумала. Жаль, я не спросила, как ее зовут. Скорее всего, она просто сумасшедшая. Нужно выбросить это из головы. Забыть, словно не было никогда».

Шейна хлопнула руками по коленям, желая убить воспоминание о глупом разговоре, точно надоедливую муху, и стала укладываться спать.

Она проснулась до рассвета и долго лежала не шевелясь, пытаясь понять, что теперь делать. Воспоминание не только не ушло из памяти, а наоборот, завладело ею целиком. О чем бы ни пыталась подумать Шейна, ее мысли сворачивали ко вчерашнему разговору.

«Похоже, моему счастью в Иерусалиме пришел конец, – решила она. – Пора возвращаться домой, в Яффо, и приниматься за работу. Праздность развращает, на бездельника черти липнут».

Вацек, уже без ленточки, сидел на пороге с весьма насупленным видом. При виде Шейны он заорал хриплым басом и начал драть когтями косяк.

– Сейчас, сейчас, – попыталась успокоить его Шейна, отпирая замок. – Дай в дом войти.

Но Вацек орал, не замолкая ни на минуту, пока не получил кусок соленого орфоза. Откусив, он с недоумением посмотрел на хозяйку.

– Это что за фокусы? – говорил его взгляд. – Ты что, не знаешь? Коты не едят соленую рыбу.

– А ничего другого нет, – огрызнулась Шейна. – Или ешь что дают, или жди, пока я схожу на рынок.

Вацек прорычал что-то невразумительное и с обиженным видом принялся уминать орфоз.

– Нелегко тебе без нас пришлось, милый котик, – извиняющимся тоном произнесла Шейна. – Это мы с Айзиком виноваты, отучили тебя от самостоятельной жизни. Ладно, я уже здесь, теперь все будет хорошо. Иди, я повяжу тебе новый бантик.

Но обиженный Вацек так и не подошел.

Оставленных Айзиком денег вполне хватало на жизнь и пропитание, но Шейна снова взялась за стирку. Ей надо было найти себе какое-нибудь применение, сидеть несколько месяцев без дела в пустом доме казалось немыслимым.

Время, заполненное тяжелым трудом, тянулось до омерзения медленно. Да и руки, ее прекрасные белые руки, снова покраснели от горячей воды, а кожа начала трескаться. В поисках более интересного и менее утомительного занятия Шейна промучилась пару недель, пока не сообразила сдавать внаем яффским рыбакам фелюку Айзика.

О, тут забот оказалось выше головы, зато денег получалось существенно больше. Галабие и шальвары были навсегда изгнаны из дома, а перед субботой, подсчитывая выручку за неделю, Шейна стала подумывать о покупке второй фелюки. Пока до этого шага было еще далеко, но и до возвращения Айзика тоже было непонятно сколько.

Однажды утром, когда Шейна, отправив очередного рыбака, вернулась домой после посещения рынка, в дверь постучали. На пороге стоял странно одетый еврей. Рыжая борода и пейсы были совершенно ашкеназскими, а вот галабие и красная феска более приличествовали арабу.

– Я привез вам весточку от Айзика, вашего мужа, – объявил незнакомец. – Вот письмо.

– Извините, – ответила Шейна, – я одна и не могу пригласить вас в дом. А где вы видели Айзика?

– Мы вместе плыли на «Гоке» до Стамбула. Ваш муж поначалу тоже дивился моему наряду, но я еврей из Хеврона, у нас там все так ходят.

– Из Хеврона, вот как… – произнесла Шейна, вопросительно глядя на гостя. – А где письмо?

– Вот, сию минуту, – гость начал рыться в карманах, одновременно не переставая говорить: – Мы очень подружились, я много рассказывал ему о своем доме, о моей любимой жене. Приглашал в гости. Айзик обещал взять вас и приехать. А, вот, вот оно, наконец-то.

Он выудил из кармана сложенный вчетверо листок и подал Шейне.

– Меня зовут Мрари. Ну, я еще побуду какое-то время в Яффо, дела торговые не дают вернуться домой. Если чем могу помочь, всегда рад.

– Спасибо, ничего не надо. Благодарю вас за хлопоты.

Мрари вежливо и цветисто, совсем по-восточному, распрощался и ушел. Шейна глядела ему вслед и думала:

– Вот же какой милый и симпатичный. Только странный какой-то, и совсем не похож на наших евреев.

Усевшись за стол, она не спеша развернула письмо и прочла несколько строк, написанных знакомым почерком.

– Через два месяца, – прошептала она. – Это ведь совсем скоро. Вацек, еще три недели – и папа возвращается, ты доволен, Вацек?

Шейна поглядела в угол, где, свернувшись в клубок на тряпичном коврике, целыми днями валялся Вацек, но кота там не было.

Айзик, с деньгами, зашитыми в пояс, сел в Могилеве-Турецком на баржу с зерном, идущую вниз по Днестру и, отгородившись от мира, точно щитом, обложкой «Рейшис хохме», погрузился в глубины еврейской мудрости. Первый день он просто читал, увлеченный необычным ходом мыслей и неожиданными поворотами смысла. Во второй попробовал примерить прочитанное на себя, а на третий, не открыв книгу, принялся просеивать свою жизнь через сито полученного знания. Очень быстро сито пропустило все, кроме одного вопроса.

– Почему у нас нет детей? – спрашивал себя Айзик. В этом простом и совершенно прозаическом вопросе сосредоточились радости и невзгоды, счета с прошлым и надежды на будущее. – Всевышний не дает нам продолжения, значит, мы что-то делаем не так. Но что?

Он вспоминал и вспоминал, восстанавливая в памяти подробности их семейной жизни. Написано в старых книгах, что жениху и невесте под хупой прощаются все грехи. То есть проступки надо искать с начала супружества.

Времени с той поры прошло совсем немного, и Айзик без труда мысленно возвращался то к началу, то к середине, то к последним дням его жизни вместе с Шейной. И, положа руку на сердце, он не находил особых грехов. Конечно, были там и тут мелкие проступки, иногда по ошибке, иногда по недомыслию. Но ни разу ни он, ни Шейна не совершили ничего, что Всевышний или люди могли бы засчитать им как злой умысел.

– Все потому, что между нами не было мира, – наконец решил Айзик. – Каждый тянул в свою сторону, каждый думал лишь о себе. И виноват в этом я, только я. Мужчина – глава семьи, а это значит, что на нем лежит обязанность заботиться не только о заработке, но и о духовном благополучии жены. Бог благословляет счастливых и забывает ссорящихся. Если жене для душевного спокойствия необходимо жить в Иерусалиме, мужчина должен поступиться своей рыбалкой и сказать да.

– А на что будем жить, ведь моя рыбалка уже давно не забава, а ремесло? – спрашивал сам себя Айзик.

– Как это на что?! – отвечал он себе, прикасаясь к поясу с зашитыми в нем деньгами. – Здесь лишь часть, в Иерусалиме нас ожидает по-настоящему большая сумма.

– И какой из этого ты делаешь вывод?

– Простой и понятный. Первое, что я скажу, переступив порог нашего дома: Шейна, я согласен. Хочешь жить в Иерусалиме – переедем в Иерусалим. Для меня главное – видеть тебя счастливой. Если мы будем счастливы, Всевышний подарит нам ребенка. Все в наших руках, Шейна, давай же выберем счастье!

Под хоровод покаянных мыслей и твердых решений изменить свою жизнь время до Аккермана пролетело незаметно. Перед швартовкой Айзик вышел на палубу и принялся рассматривать город, в который послал его реб Гейче. Белые мазанки под соломенными крышами жались к мощным стенам. На высоких башнях гордо развевались османские флаги. С минарета в крепости доносилось протяжное завывание муэдзина, к которому он уже успел привыкнуть в Иерусалиме и Яффо.

Порт тянулся вдоль берега, начинаясь у самого подножия крепости. Десяток каменных причалов, далеко уходивших в мелкий лиман, приютили множество кораблей. Сойдя на берег, Айзик долго осматривался, соображая, куда он попал и что теперь делать.

Огромное водное пространство будоражило. Он еще ни разу не видел такого количества пресной воды – озера в Галиции были несравнимо меньше. Лиман походил на море, его берега терялись в тумане, низко плывущем над коричневой поверхностью воды. Пахло не солью, а речкой, именно такой запах поднимался от Курувки после летнего дождя.

«Интересно, какая тут рыбалка, – подумал Айзик, но тут же оборвал себя: – Пора приниматься за дело».

Военное судно он заметил почти сразу, оно было пришвартовано у отдельного пирса, возвышаясь над пестрой кутерьмой рыбацких и торговых суденышек.

Айзик быстро выяснил, что турецкий военный корабль завтра уходит в Стамбул, и не раздумывая двинулся к пирсу.

«Попробую напрямую, – решил он. – Раз реб Гейче сказал, что возьмут, значит, должны взять».

У трапа скучал часовой в полном боевом облачении.

– Добрый день, – обратился к нему Айзик. – В Стамбул идете?

– А ты кто такой? – настороженно спросил часовой, опуская ладонь на рукоять ятагана.

– Еврей из Яффо, домой еду. Может, возьмете с собой? Я заплачу.

Часовой посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Ты часом не сбрендил, еврей? Это военный корабль, не понимаешь? Пассажиров не берем.

Но Айзик уже знал, как надо разговаривать с турками. Монета быстро перекочевала в карман часового, и тот позвал офицера. Тот быстро сбежал по трапу, придерживая рукой короткий ятаган, висевший на шитом золотом поясе. Обшлаги рукавов и воротник, также украшенный золотой тесьмой, сверкали на солнце. Высокая красная феска сидела на офицере как влитая.

– Это старший помощник капудана, – быстро произнес часовой, когда офицер ступил на трап. – Он у нас на корабле все может.

– В чем дело? – бросил старший помощник часовому.

– Вот, на корабль просится.

– На корабль? – поднял брови офицер. – Ну-ка, ну-ка, расскажи, зачем тебе понадобилось на корабль.

Он зашел за спину Айзику, отрезая ему путь к бегству.

– Я еврей из Яффо, ездил по семейным делам в Курув, городок в Польше.

– Какие еще семейные дела могут быть у еврея из Яффов Куруве? – усмехнулся офицер.

– Родители жены оттуда.

– Ты что, не мог найти себе нормальную турецкую еврейку?

– Так получилось, – сокрушенно развел руками Айзик.

– Ладно, – буркнул офицер. – А что ты в Яффо делаешь?

– Ловлю рыбу и продаю.

– Рыбу, говоришь. Вот я сейчас тебя проверю. Ошибешься – пеняй на себя: доложу капудану, что ты пытался проникнуть на корабль, и болтаться тебе как шпиону вон на той рее. Отвечай не задумываясь, какую рыбу больше всего ценят в Яффо?

Айзик расхохотался.

– Да я самый лучший ловец орфоза и его главный продавец во всем городе.

– А где ты его ловишь?

– У камней. Выхожу утром на фелюке и закидываю удочки.

– Похоже, похоже, – пробормотал офицер. – Я два года прожил в Яффо, ты говоришь с тем акцентом, который там принят. А за лошадьми умеешь ухаживать?

– Да! И очень люблю это делать.

– Ладно, на твое счастье, у нас вчера помер помощник конюха, а в трюме пять лошадей. Будешь прибирать за ними до Стамбула. И упаси Аллах, если хоть с одной из них что-нибудь случится по твоей вине. Пошел на борт!

Айзик взбежал по трапу, не чуя под собой ног. Все складывалось как нельзя лучше. Вернее, как и должно было быть.

Лошади оказались настоящими красавицами, против них конь Тевье выглядел унылой клячей. Айзик не удержался, снял со стены висевшую на гвозде щетку и принялся чистить красавиц. Кожа у них была шелковистая и гладкая, похоже, что умерший помощник конюха не жалел усилий.

Лошади тихонько ржали, им нравились прикосновения щетки в руке Айзика. В трюм спустился помощник капудана и несколько минут стоял, глядя и прислушиваясь.

– А ты молодец, – вдруг сказал он. – Есть у тебя подход к животным. Я еще не слышал, чтобы эти лошадки так ласково ржали. Закончишь – поднимись в камбуз, я велю повару накормить тебя. Выбери, что вам, евреям, можно, и не стесняйся.

Матросы в кубрике, грубоватые, но радушные парни, сразу принялись расспрашивать Айзика. Их интересовало все: на берег с военного корабля отпускали нечасто, и любая новость казалась матросам занимательной и важной.

На рассвете Айзик проснулся от свиста дудок и скрипа снастей. Кубрик, тускло освещенный раскачивающимся фонарем, был пуст. Айзик быстро оделся и взбежал на палубу. Там кипела работа, судно, развернув паруса, шло по лиману, направляясь к тому месту, где Днестр впадал в Черное море.

– Что случилось? – спросил Айзик у одного из матросов.

– Ничего особенного, – пожал тот плечами. – Уходим. Идем в Тунис.

– Как в Тунис? – вскричал Айзик. – Почему в Тунис?

– Откуда нам знать? Куда приказали, туда идем.

– А Стамбул? Когда в Стамбул?

– Да кто же его знает? Наверное, когда-нибудь и до Стамбула доберемся. А вот когда, знают только Аллах и капудан-паша.

Огромные белые паруса наполнились ветром, корабль чуть накренился и, с шипением разрезая волны, помчался навстречу поднимающемуся солнцу. Айзик стоял на корме и наблюдал, как скрывается в голубой дымке берег.

«Куда несет меня Всевышний? Что Он хочет сделать с моей душой и с моим телом? Стоит ли беспокоиться? Я в Его руке, словно камень в праще у воина. Захочет – бросит далеко-далеко, захочет – опустит на землю. Я сделал то, что от меня зависело, а остальное в Его власти».

Вацек пропал. Поначалу Шейна была уверена, что он проголодается и вернется, но прошел день, другой, третий, а кот не появлялся. Она искала его в порту, на пирсах, возле рыбачьих фелюк, заваленных свежей рыбой, но кота никто не видел. Несколько раз Шейна обходила весь Яффо, заглядывая в самые зловонные закоулки, да без толку, Вацек словно сквозь землю провалился.

«Скорее всего, – в конце концов решила Шейна, – ему надоело валяться на подстилке в углу, и он вернулся в привычную стихию вольной жизни. Вот и хорошо, вот и правильно».

Все свободное от возни с фелюкой время Шейна проводила в подготовке к приезду мужа. Тщательнейшим образом убрала дом и, наведя сияющую чистоту, стала потихоньку собирать торжественную трапезу. Корабль мог приплыть точно через два месяца, а мог опередить срок на пару дней или задержаться. Готовить еду не имело никакого смысла, можно было лишь сообразить, какие именно блюда можно соорудить в течение полутора часов, пока Айзик будет в бане после поездки.

Сообразить не составило труда, а вот с подготовкой необходимых продуктов пришлось повозиться. Раз десять Шейна неспешно обходила рынок, рассматривая товар на бастах, торговых ларьках. Приценивалась, проверяла и договаривалась, чтобы в ближайшие несколько дней хозяин придерживал для нее выбранные кусочки.

Несколько раз ей на дороге попадался Мрари. Он вежливо здоровался, но не предпринимал никаких попыток завязать разговор. Беседа с чужой женой посреди рынка не подобает уважающему себя еврею.

Помимо подготовки дома, Шейна много размышляла о будущем ее с Айзиком семьи.

«Почему мы все время спорим? – думала она. – Наверное, Всевышний поэтому не послал нам ребеночка. Он не хочет, чтобы дитя росло под звуки перебранки между отцом и матерью».

– Но разве мало в Куруве многодетных семей, – возражала сама себе Шейна, – для которых ругань – это хлеб, а взаимные проклятия – вода? Почему же их Бог осчастливил потомством?

– Наверное, – отвечала себе Шейна, – у каждой пары своя судьба. Что годится одной, не подходит для другой. В Куруве такое возможно, а на Святой земле – нет.

И чем больше она думала об Айзике, чем чаще вспоминала его лицо, его улыбку, его шутки, его руки, даже его запах – тем сильнее щемило сердце.

– Он самый близкий мне человек, – повторяла Шейна. – Родителей и родственников я уже не увижу, разве что чудом, подруг тем более. Кому, кроме мужа, есть до меня дело в этом огромном мире? Кто поддержит, кто поможет, кто позаботится, если не он? Какая же я была дура, что тащила Айзика в Иерусалим! Если ему хорошо здесь – значит, и мне будет хорошо рядом с ним. Неужели из-за болтовни с подружками я заставлю его отказаться от любимого занятия? Нет, подружек я себе заведу новых, а вот море в Иерусалим не перетащить.

Злая, злая, злая! Нет тебе прощения! Пусть только Айзик вернется, пусть переступит порог, я сразу ему скажу: поступай, как знаешь. Хочешь жить в Яффо – будем жить в Яффо. Куда ты – туда и я!

За три дня до намеченного расписанием возвращения «Гока» все было готово, уложено и собрано, словно у артиллерийской команды перед началом боя. Шейна выстирала и выгладила лучшие наряды, повесила их в шкаф и принялась с нетерпением ждать новостей из порта.

Увы, все вышло по-другому. Прошел день, другой, третий после назначенного срока, но «Гок» не появлялся. Море бушевало, однако Шейна сохраняла спокойствие: задержка судна на несколько дней – вещь обычная.

«Скорее всего, – думала она, – “Гок” укрылся в какой-нибудь гавани и спокойно пережидает, когда шторм стихнет».

Шторм закончился, ветер отутюжил поверхность моря, и оно из черно-седой перекопанной волнами равнины снова превратилось в сияющее зеркало. Миновала неделя, задержка из обычной превращалась в нечто из ряда вон выходящее, но Шейна гнала от себя дурные мысли.

Утром в двери постучали. Очень робко, застенчиво, Шейне поначалу показалось, будто она ослышалась. Но нет, стук повторился, и она пошла открывать.

На пороге стоял Мрари. Вид у него было смущенный и печальный.

– Что случилось? – внезапно севшим голосом спросила Шейна. Она не хотела думать о плохом, но зло само пришло к ее дому и стояло на пороге.

– «Гок», – словно извиняясь за дурной поступок, развел руками Мрари. – Пришло известие: неделю назад он затонул в открытом море во время шторма.

– Нет! – закричала Шейна. – Нет, этого не может быть! С Айзиком ничего не случилось! Я знаю, я чувствую: он жив!

– Увы, – Мрари тяжело вздохнул и снова развел руками, – увы…

Он остался за порогом, тихонько притворив за собой дверь, а Шейна металась по комнате, не зная, как поступить. Голова не сомневалась в правдивости сообщения, но сердце отказывалось верить, сердце билось так же ровно, как до получения вести. На таком большом судне, как «Гок», несомненно, были шлюпки, кроме того, сейчас лето, вода в море теплая, можно уцепиться за обломок мачты или… ох!

Чтобы не упасть, она оперлась о стену и замерла, прижав руки к груди. От мыслей о шторме у нее начался приступ морской болезни: голова закружилась, а к горлу подступила тошнота.

Мрари засунул голову вовнутрь и негромко позвал:

– Шейна, Шейна! Я думаю, лучше всего пойти к раввину и выяснить, как нужно себя вести в таком положении.

– Да, уже иду, – Шейна решительно отогнала мысли о море, выкинула их из головы, стерла, словно грязное пятно со стола. Подойдя к двери, она заперла ее на защелку и быстро переоделась в черные одежды. Из дома Шейна вышла, закутавшись в черный платок, как и подобает вдове во время траура.

Раввин, ребе Алтер, был очень пожилым человеком. Он ходил по Яффо короткими, нервными шажками, вздрагивая, точно раненая птица. Его бессильно свисавшие руки и в самом деле напоминали перебитые крылья. Многим казалось, будто скоро они заживут, ребе Алтер расправит их и унесется в блаженную высь, полную порядка и святости.

– Ребе, как мне себя вести? – спросила Шейна. – Сидеть шиву, надрывать в знак траура одежду? Заказать кадиш по мужу? Что делать, ребе Алтер, что делать?

– Ничего, – ответил раввин, до которого уже донеслась горькая весть. – Ничего.

– Как ничего? – удивилась Шейна.

– О гибели судна нет свидетелей, – ответил, прищурив и без того узкие от старости глаза, ребе Алтер. – Есть только слухи. Да, «Гок» не вернулся в Яффо. Да, видимо, попал в шторм. Вполне вероятно, что потерпел крушение. Но на основании слухов и предположений я не могу объявить тебя вдовой.

– А что делать, ребе?

– Прежде всего снять черную одежду. И ждать. Ждать, как ждут живого. Жить обыкновенной, нормальной жизнью.

– Но как можно, ребе, как можно после такой вести делать вид, будто ничего не произошло?

Раввин откашлялся и заговорил куда более мягким тоном:

– Жизнь очень неожиданная штука, дочь моя. Даже если судно потерпело крушение, вполне вероятно, что твой муж сумел спастись. На шлюпке или на обломке корабля. А может быть, его вообще не было на «Гоке».

– Но он же прислал письмо…

– Прислал письмо, а потом не успел, или передумал, или возникли другие обстоятельства. Пока в наших руках не будут достоверные показания свидетелей о гибели Айзика, ты должна верить, что он жив. И кто знает, может быть, именно твоя вера спасет его от беды.

И потянулись унылые, скучные дни, похожие один на один. Ничто не радовало Шейну, никакая новость, веселая или горестная, не касалась ее сердца. Его словно завернули в грубую мешковину, да еще не одним слоем.

Она и представить себе не могла, что так привязана к мужу. До сих пор их совместная жизнь представлялась ей листом белой бумаги, на котором можно написать что угодно. И вдруг выяснилось, что он заполнен почти до половины и ни одну из букв нельзя ни зачеркнуть, ни изменить.

Неделю за неделей, месяц за месяцем Шейна жила по привычке, работала, готовила для себя нехитрую еду, ходила в синагогу, молилась. Она сильно похудела, не от болезни или горя, просто аппетит куда-то пропал. Часто за весь день она съедала пару ломтиков черного хлеба, запивая вчерашним чаем.

Приготовленную еду часто приходилось выбрасывать. Был бы кот, она кормила бы его от пуза, но Вацек так и не появился. Зато вместо Вацека в ее жизни возник Мрари.

Первые месяцы после гибели «Гока» он навещал ее раз в неделю. Приносил какие-нибудь сласти, восточные лакомства. Поначалу Шейна не пускала его в дом и они разговаривали через порог, но потом он объяснил, что закон разрешает женщине оставаться наедине с мужчиной, если дверь держать полуоткрытой. Так они и стали поступать, сидели возле стола, пили чай, ели принесенные Мрари сласти и разговаривали.

Темой разговоров всегда был Айзик. Мрари в сотый раз пересказывал подробности их короткого знакомства, но Шейна не уставала слушать и каждый раз просила повторить все сначала. Между ними постепенно установились дружеские, доверительные отношения. Настолько дружеские, что однажды в завершение беседы Мрари предложил ей денег.

– Я вижу, ты тяжело и много работаешь. Для чего? Я с радостью оплачу все твои расходы, а когда вернется Айзик, вернешь мне долг.

– Зачем? – удивились Шейна. – Мне хватает на жизнь и еще остается. Ем я очень мало, одежду не покупаю, детей, увы, нет. На что тратить деньги?

Прошли, промелькнули, нудно протянулись полгода. И с каждым месяцем надежда на возвращение Айзика таяла, как утренний туман под лучами восходящего солнца. О судьбе «Гока» новостей не было. Судно исчезло вместе со всей командой, грузом и пассажирами. Шейна сходила еще раз к ребе Алтеру, но тот лишь сокрушенно поднял брови.

– Я ведь тебе уже все объяснил, дочка, и ничего нового добавить не могу.

Несчастье случилось в один из зимних штормов. Волны просто взбесились, и многие фелюки, стоявшие в гавани под защитой пирса, разбило о сваи. В том числе и фелюку Айзика.

Несколько дней Шейна соображала, как быть. На покупку новой фелюки денег пока не хватало, хотя можно было одолжить и потихоньку отдавать. Но в любом случае заниматься всем этим надо было не раньше весны, после Пейсаха, когда стихнут злобные зимние ветры и море успокоится. А пока… пока ей пришлось снова взяться за стирку.

Зимние субботы заканчиваются рано. Шейна послушала авдалу в синагоге, произнесла положенные слова отделения святого дня от будней и отправилась домой. Там было холодно и темно, печка, вытопленная перед субботой, давно остыла. Шейна зажгла свечу и принялась растапливать печку. Хоть какое-то занятие, вечер длинный, а делать совершенно нечего.

Не успел огонь приняться за дрова, как в дверь постучали.

– Мрари, небось, – улыбнулась Шейна. – Больше ведь некому.

Она обрадовалась приходу гостя – длинный зимний вечер пройдет быстрее – и поспешила открыть. На пороге действительно стоял Мрари с корзинкой.

– Мне жена из Хеврона передала гостинцев, – радостно объявил он. – А сладкие, а вкусные, во рту сами тают. И пальцы после них облизывать хочется до утра!

Сели за стол. В полуоткрытую дверь врывался холодный ветер. Пламя в печке дрожало и билось под его порывами.

– Скажи, Мрари, почему ты не возвращаешься домой? – спросила Шейна. – Жена тебе гостинцы шлет, а ты застрял в Яффо.

– Сейчас ты поймешь почему, – произнес Мрари. Он ловко ухватил своими длинными тонкими пальцами руку Шейны и принялся покрывать ее поцелуями. Целовал жадно, страстно, взасос. Шейна испугалась и выдернула руку.

– Как ты можешь, я же нечиста?!

– Ну и что, у нас, у восточных, правила куда более мягкие, чем у вас, сумасшедших ашкентосов. Пойми, я не просто так, я жениться на тебе хочу.

– С ума сошел, я замужняя женщина!

– Шейна, посмотри правде в глаза, – голос Мрари звучал мягко и проникновенно. – «Гок» утонул во время шторма. В этом нет ни малейших сомнений. Погибли все, иначе бы за полгода кто-нибудь да объявился. Увы, ждать тебе некого. И нечего. Что тебе тут предстоит, кроме одиночества и стирки вонючих шальвар? У меня большой дом, я богатый человек, у тебя будут служанки, ты сама пальцем не пошевелишь. Только когда будешь меня ласкать. Заживешь, как королева.

– Нет-нет-нет, – она решительно покачала головой. – Ребе Алтер сказал, что нужны свидетели гибели Айзика, а без них он меня не признает вдовой.

– Скажи, ты хочешь выйти за меня замуж? – проникновенно спросил Мрари. – Это самое главное. У нас раввины более мягкие, они разрешат. Если ты хочешь, собирай вещи и поехали. Прямо сейчас.

– Нет-нет-нет! – вскричала Шейна. – Я не готова, я даже думать об этом не могу.

– А ты подумай, подумай.

– О чем думать? – рассердилась Шейна. – Тебя жена в Хевроне ждет, шлет гостинцы. А ты голову мне морочишь.

– Шейна, Шейна, я же из Хеврона, а не из Курува. Вспомни, сколько жен было у наших праотцев? И мы так же живем.

– Ты предлагаешь мне стать второй женой?

– Первой! Для меня ты всегда будешь первой. И любимой.

– А Наама? Ты ее больше не любишь?

– Люблю, но по-другому. Сердце восточного мужчины большое, в нем хватает места для любви к двум женщинам.

– Уходи, – замахала руками Шейна. – Не хочу больше слушать твои глупости!

– Если гонишь, я уйду, – произнес Мрари, поднимаясь из-за стола. – Но это вовсе не глупости. Я понимаю, тебе тяжело сразу принять мое предложение. Подумай, поживи с этим. Я тут, я рядом, я готов ждать тебя целую вечность. Потому, – тут он сделал многозначительную паузу, – потому, что для меня ты прекрасней всех на свете и за твою улыбку и поцелуи я готов отдать все что угодно.

«Что мне с ним теперь делать? – думала Шейна, заперев за гостем дверь. – Гнать поганой метлой или вежливо объяснить, что его предложение – полная глупость и ждать ему нечего? Вот же дурачок!»

Ах, женское сердце! Кто знает его тайны, кто может понять, что скрывается в его глубине? Первую неделю после предложения Мрари Шейна негодовала, вторую – иронически улыбалась, третью – посмеивалась, а на четвертую призадумалась. Мрари все это время не появлялся, словно чувствуя, какие подводные течения крутят сердце его избранницы.

Чем больше Шейна размышляла над словами хевронца, тем больше понимала, сколько правды в них заключено. О, если бы она могла вернуться в родной Курув, ее мысли потекли бы совсем в другом направлении. Но при одном воспоминании о качающейся палубе к горлу подступала тошнота, а от мысли найти свой конец в бушующих морских волнах, как нашел его Айзик, в чем она уже не сомневалась, по спине начинали бегать мурашки озноба. Надо было устраивать свою жизнь здесь, и предложение Мрари с каждым днем становилось в ее глазах все заманчивее.

Спустя месяц, возвращаясь с рынка с покупками для субботы, она услышала пушечный выстрел. Улица вилась вдоль склона холма высоко над морем и, подойдя к ограде, Шейна увидела турецкое военное судно, бросившее якорь у берега.

«Ничего интересного», – подумала Шейна и поспешила домой. До начала субботы оставалось еще много часов, но она любила встречать святой день с полностью приготовленной едой, вымыв посуду и прибрав в доме после готовки.

Тесто уже подошло, Шейна ловко слепила халы, смазала их желтком, посыпала кунжутом, посадила в печку и принялась за рыбу. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Мрари. Его появление застало Шейну врасплох, но она не успела сказать ни слова, как он, презрев все приличия, подскочил и положил руки на ее плечи. Вид у Мрари был самый решительный.

– Все! – вскричал он. – Лопнуло мое терпение! Не могу больше ждать. Говори, ты выходишь за меня замуж или нет?!

– Может, ты дашь мне смыть рыбью чешую с ладоней, – улыбнулась Шейна. Такая прыть и нетерпение льстили ее женскому самолюбию. Ведь нетерпение диктуется страстью, а страсть – порождение любви.

– Грязные руки – это ерунда! – вскричал Мрари, почему-то оглядываясь на дверь. – В жизни есть вещи поважнее грязных рук. Отвечай же, ты согласна?

Он приблизил свое лицо и заглянул Шейне прямо в глаза. От его взгляда комната поплыла и закачалась, потолок, гардины на окне и само окно начали смещаться и плавиться, точно воск в кипятке. Единственной надежной, прочной точкой в этом водовороте были зрачки Мрари, чуть вытянутые сверху вниз, словно у кота.

– Да, – дрожащим голосом вымолвила Шейна. – Да, я согласна.

– Спасибо! Спасибо, родная!

Он обнял ее, чтобы поцеловать, прижал к себе, не стесняясь, от груди до бедер, губы потянулись к губам, и…

Дверь распахнулась, и на пороге возник Айзик. Шейна вырвалась из объятий Мрари и бросилась к мужу.

– Все ж таки успел, – прошипел хевронец. Он кинулся вслед за Шейной, оттолкнул ее в одну сторону, Айзика в другую и выбежал на улицу.

– Айзик! – Шейна попыталась обнять мужа. – Айзик, ты вернулся, ты жив!

– Что все это значит? – возмущенно спросил Айзик, отстраняясь от Шейны. – Совсем не так я представлял себе нашу встречу.

Вместо ответа Шейна разрыдалась. Слезы ручьями текли по щекам, а из горла вырывался крик, похожий на вой затравленного животного.

– Выпей воды, успокойся, – холодно произнес Айзик. – Я жду объяснений.

– Это ты требуешь объяснений, ты? – обрела голос Шейна. – «Гок», на котором ты возвращался домой, затонул больше полугода назад. За все это время от тебя не было ни весточки, ни слуха!

– Но я не плыл на «Гоке»! – вскричал Айзик.

– Как не плыл? А кто прислал письмо, что вернется именно на нем?

– Твой отец велел мне добираться до Аккермана, а оттуда на военном судне…

– При чем здесь мой отец! – затопала ногами Шейна. – Мой отец полгода не давал тебе написать жене письмо? Где твоя совесть? Безжалостный, бессердечный, жестокий!

– Хватит! – вскричал Айзик. – Я не мог! Я был на военном корабле, мы за эти полгода заходили только в военные гавани. А кто дал тебе право обниматься с Мрари?

– Я была уверена, что ты погиб, – осев на скамью, произнесла Шейна. – Он заботился обо мне, помогал. Предложил выйти за него замуж, уехать с ним в Хеврон. Я долго отказывалась, думала, может, ты все-таки появишься. А сегодня, – слезы снова потекли из ее глаз, – а сегодня согласилась.

Айзик повернулся и вышел из дома. Шейна не пыталась его удержать, а молча рыдала, спрятав лицо в ладони.

Раввин Алтер, уже переодетый в субботнюю одежду, при виде Айзика произнес благословение «воскрешающий мертвых».

– Ребе, я пришел спросить вашего совета. Не знаю, как быть и что делать. Похоже, жена была мне не верна.

– Ты же знаешь, Айзик, в Яффо скрыть ничего нельзя, все на виду. Могу тебя заверить, что Шейна вела себя самым достойным образом.

– Но я застал ее в объятиях Мрари!

– Кто такой Мрари? В Яффо нет человека с таким именем.

– Он из Хеврона, писец. Мы познакомились на «Гоке». Это с ним я передал письмо Шейне.

– Я знаком со всеми писцами, живущими на Святой земле. Их не так много, как может показаться. Мне не знаком писец с таким именем. Ну-ка, расскажи свою историю, только во всех подробностях, до мелочей.

Рассказ не занял много времени. Выслушав его, ребе Алтер надолго задумался. Потом произнес:

– Думаю, это не человек, а демон по имени Кетев Мерири. Он специально уговорил тебя поехать на «Гоке», зная, что тот утонет. А Шейну хотел увезти и сделать своей женой, то есть превратить в демона.

– Демон! – поразился Айзик. – Но… я провел с ним несколько дней на «Гоке». Он мне столько рассказывал о своей семье, а я ему о своей. Мы подружились! Ребе, вы не ошибаетесь?

– Увы, нет. Мне хорошо знаком этот демон. Он из немногих, уцелевших на Святой земле. Упрямый, заядлый, мстительный.

– Но что ему от нас понадобилось? Почему он сначала пристал ко мне, а потом прилепился к Шейне?

– Я думаю, все было наоборот. Сначала ему приглянулась Шейна, он решил извести тебя и завладеть ею. Демоны во многом подобны нам, они едят и пьют, как люди, размножаются, как люди, и умирают, как люди. Скорее всего, Мерири влюбился в твою жену. Случается, что демон или демоница похищают или соблазняют женщину или мужчину. Правда, на Святой земле этого давно не происходит, демонов тут почти не осталось, наши мудрецы их изгнали много веков назад, поэтому она и называется святой. Зато там, откуда ты приехал, они водятся в изобилии. В Европе их много, очень много, куда больше, чем ты можешь предположить.

Раввин закашлялся и глазами показал на чашку с водой, стоявшую на противоположном конце стола. Айзик вскочил и подал ее раввину. Тот шепотом произнес благословение, сделал несколько маленьких глотков, отдышался и продолжил:

– Силы демонам даны немалые. Они могут принимать облик человека или животного, могут стать видящими, но невидимыми, знают будущее и летают от одного края света до другого. Единоборство с ними опасно и требует огромной затраты сил.

– А как же я спасся?! – воскликнул Айзик, когда ребе Алтер замолк. – Почему их планы провалились?

Раввин надолго замолчал. Потом негромко произнес:

– Демоны тоже ошибаются. И в этом еще одно их сходство с людьми. А помогли им ошибиться исполнение тобой и Шейной заповеди почитания родителей и заслуга вашего проживания на Святой земле.

Поблагодарив ребе Алтера, успокоенный Айзик поспешил домой. О, ему столько хотелось рассказать Шейне, о столь многом поговорить. А главное, хоть он и гнал от себя эти мысли как недостойные и низкие, главное все-таки состояло в том, что он очень истосковался по женской ласке.

Шейна сидела на пороге открытой двери. Айзик издалека радостно замахал ей рукой. Она поняла, что буря позади, и подняла руку в ответном приветствии.

– Теперь все будет по-другому, – шептал Айзик, невольно ускоряя шаги. – Ах, как мы заживем! Как славно мы заживем!

Шейна поднялась с порога и поджидала его с радостной улыбкой. Возлюбленная демона! Красавица! Женщина, о которой мечтает нечистая сила! Айзик словно увидел ее чужими глазами: высокие холмы грудей, плавный изгиб бедер, выпуклые икры, аккуратные щиколотки, маленькие ступни. Но это была его жена, его единственная, любимая женщина, которую он не собирался ни уступать, ни делить.

Кот Вацек терся о юбку Шейны и сладко мурлыкал. При виде Айзика он выгнул спину, растопырил усы и недовольно сказал «мяу».

Глава одиннадцатая

Человек, который хотел стать демоном

В стылую галицийскую осень, когда грязь на дорогах уже сковал мороз, а черные ветки голых деревьев зябко клонились под порывами ледяного ветра, в шинок на пулавской дороге вошел посетитель. Невысокого роста, почти карлик, с выпирающим горбом. Полушубок на горбу был сильно потерт и стал белым. Несообразно большая голова криво сидела на тщедушном туловище. Слезящиеся от холода глаза, до половины прикрытые тяжелыми веками, выделялись на испещренном морщинами лице. Из-под полушубка торчали черные брюки, заправленные в истоптанные сапоги.

И хоть одет он был опрятно, в чистую, не рваную одежду, наметанный глаз шинкаря Пинхаса сразу опознал в нем нищего. Горбун долго грелся у печки, то и дело оглаживая седую бороду красными от мороза руками. Отогревшись, попросил чаю, причем расплатился сразу.

Посетителей в тот день было немного. Горбун выбрал место в углу, достал из котомки краюху черного хлеба, положил ее рядом с дымящимся стаканом и пошел к умывальнику. Прежде чем совершить ритуальное омовение рук перед трапезой, он внимательно осмотрел кружку, проверяя, годится ли она для этой цели. Удостоверившись, что нет трещин, а края ровные, совершил омовение.

Ел горбун не торопясь, откусывая помаленьку и тщательно пережевывая каждый кусочек. После двух-трех укусов прихлебывал из стакана и указательным пальцем подбирал крошки. Так едят очень голодные люди, которые не в состоянии купить себе на обед что-нибудь более основательное.

Жена шинкаря, Двора-Лея, внимательно наблюдала за стариком. Он ей нравился. Степенностью манер, сдержанным отношением к еде, скромностью. Двора-Лея набрала большую миску горячей чечевичной похлебки, положила в нее добрый кусок домашней колбасы и подозвала сына.

– Отнеси старику, – велела она. – Пусть порадуется вкусной еде. В такой холодный день сытный обед греет вдвойне.

Шимка ловко подхватил миску и поставил на стол перед горбуном.

– Но я не заказывал, – удивился тот. – У меня не хватит денег оплатить такую роскошь!

– Не нужно платить, – ответил Шимка. – Мама вас угощает. Ешьте на здоровье!

– Спасибо, – с чувством произнес горбун. – Твоя мама очень добра.

Он взял ложку и принялся за похлебку. Его движения были плавные и очень медленные. Зачерпнуть варево, поднести его ко рту и осторожно, чтобы не обжечь губы, втянуть его в себя – это занимало почти минуту.

– Смотри и учись, – негромко сказала сыну Двора-Лея, когда Шимка вернулся к стойке. – Если не малагерить[14], как ты, а не спеша съедать ложку за ложкой, и еды понадобится меньше, и проку от нее будет больше.

Из-за стола у окна поднялся старик, сидевший в шинке с самого утра. Опираясь на грубую палку, похожую на только что срубленную ветку с чуть заглаженными сучками, он подошел к горбуну, негромко произнес несколько слов, которые мог расслышать только тот, и сразу вышел из шинка. Горбун выронил ложку и замер, ловя воздух открытым ртом. Двора-Лея уже хотела подойти, спросить, не нуждается ли горбун в помощи, но тот пришел в себя и продолжил обед.

Стемнело. Ветер завывал в застрехе, ломился в окна, свистел в щелях. Горбун съел все до остатка, произнес благословения после трапезы и подошел к Пинхасу и Дворе-Лее, сидевшим за стойкой.

– Пусть Бог благословит вас за доброту, – хрипловатым, но ясным голосом произнес он. – Я уже забыл, что на свете существуют такие вкусные вещи.

– На здоровье, – ответил Пинхас.

– Хотел бы вас попросить еще об одном одолжении, – продолжил горбун. – Я не могу заплатить за ночлег, а погода выдалась такая…

– Ну что вы, что вы! – перебила его Двора-Лея. – Конечно оставайтесь! Вон скамейка рядом с печкой, укладывайтесь, подушку я сейчас принесу.

– Не надо подушки, – улыбнулся горбун. – Я привык спать без нее. Спасибо вам огромное.

Ненастный вечер сменила окаянная ночь. Из низко плывущих аспидных туч валил мокрый снег вперемежку с дождем. Порывистый ветер, казалось, задался целью свалить все деревья или по меньшей мере оставить их без веток.

В шинке остро пахло свежим дымом из затопленной печки. От ее каменных боков расходились тепло и уют, непогода за окном была где-то далеко. Немногочисленные посетители разошлись по комнатам, горбун негромко похрапывал на лавке, повернувшись лицом к стене. Двора-Лея допоздна мыла посуду, прибирала в зале, готовя шинок к завтрашнему дню.

Около полуночи она услышала слабые стоны и поначалу никак не могла взять в толк, откуда доносятся эти звуки. Лишь подойдя к горбуну, она поняла, что негромкое храпение перешло в мучительные вздохи. Отодвинув руку, которой тот прикрывал лицо, Двора-Лея прикоснулась к пунцовому, покрытому потом лбу и вздрогнула – горбун пылал. Попытки разбудить его не увенчались успехом, бедняга впал в беспамятство.

Двора-Лея позвала мужа, и они вдвоем перенесли больного в комнату, подальше от посторонних глаз. Нечего гостей пугать, решат, что болезнь заразная, и разбегутся кто куда. Старые немедленно съедут, а новые не задержатся даже перекусить.

Чтобы сбить жар, на горбуне расстегнули одежду, и Пинхас обильно протер водкой его шею, грудь, живот и спину. Весил горбун точно десятилетний ребенок, ворочать его не составляло труда.

К утру он пришел в себя и лежал весь преображенный, со светящимся лицом, как лежат умирающие, когда тело уже закатывается за горизонт и душа, получив наконец полную власть, лучится через черный занавес материальности.

Утро выдалось на редкость ненастным. Потеплело, и земля, обильно смоченная дождем и мокрым снегом, превратилась в сплошное болото. А дождь все не унимался, продолжая мерно стучать по железной крыше шинка и занавешивать оконные стекла длинными струйками сбегающей воды. Гостей не предвиделось, такую погоду даже самые заядлые путники предпочитают пересидеть в сухой комнате у теплой печки.

Двора-Лея принесла больному тарелку куриного бульона.

– Вот, давайте я вас покормлю. Самое лучшее лекарство. Сразу на ноги поставит.

– Простите, – слабым голосом ответил горбун. – Наверное, меня от колбасы так прошибло. Последнее время мясо редко доводится в тарелке увидеть, в основном хлеб да вода. Старого урода мало кто жалеет…

Двора-Лея села на табурет возле кровати и взяла в руки ложку.

– Вы ослабли от жара, устали от скитаний. Поживете несколько дней у нас, а там придумаем что-нибудь, найдем для вас постоянное место.

– Спасибо, вы очень добры, – горбун тяжело вздохнул. – Только поздно, слишком поздно.

Он замолчал, насупился, словно человек, напряженно размышляющий над какой-то сложной задачей. Двора-Лея терпеливо ждала, продолжая сжимать ложку в руке.

– Нет, это не от еды, – наконец вымолвил он. – Позовите мужа, я хочу рассказать вам историю своей жизни. Обязан. Примите видуй, мое предсмертное покаяние.

– Куда вы спешите с предсмертным покаянием?! – возразила Двора-Лея. – Есть еще время. А видуй Всевышнему говорить нужно, а не нам.

– Он и Его народ – одно целое, – ответил горбун. – Если я вам не расскажу, никто не узнает, что со мной произошло. А надо, чтобы знали. Позовите мужа, пожалуйста, выполните просьбу умирающего.

Встревоженная Двора-Лея поднялась с табуретки и, забыв положить ложку, пошла за мужем.

– Зовут меня Залман-Шнеур, я родился много лет назад в Куруве и давно был обязан поведать о перипетиях своей судьбы, – начал горбун, когда Пинхас с женой уселись возле его кровати. – Был обязан, да стеснялся. Вернее, стыдно было, потому и молчал. А сейчас не до стыда. Вечность дышит в затылок.

Видите, какой я. С детства рос ущербным, кто только надо мной не насмехался, причем жестоким образом. Дети вообще беспощадные существа. До тринадцати лет Божественная душа в них дремлет, а вот животная гуляет вовсю.

Отец меня, как я сейчас понимаю, стеснялся. Думаю, кто-то сказал ему, что такие уроды рождаются в наказание за скрытый грех. Человек совершает проступок втайне, думая, будто никто не узнает, а Всевышний выставляет его на всеобщее обозрение.

Мать, наверное, меня любила таким, каким я уродился, но я ее плохо помню, она умерла, когда мне не исполнилось и трех лет. Родных братьев и сестер у меня не было, родители, когда увидели, что у них получилось, побоялись заводить еще детей. А может, просто хотели выждать немного, да не успели.

После смерти матери отец почти сразу женился, и моя мачеха стала рожать ребенка за ребенком. Она была неплохой женщиной, но у нее хватало возни со своими детьми, до урода руки не доходили. Нет, она относилась ко мне ровно, не обделяла, но о любви, даже о простой теплоте говорить не приходилось.

Что меня ждало в родном доме? Ничего, кроме холода и пустоты. Чтобы проломить стенку, вырваться из замкнутого круга отчуждения, надо было совершить что-то необычное. И я попробовал идти по проторенной дороге учения. Просто ничего другого не знал. Стал сидеть над Торой как ненормальный.

Мой день проходил так: после вечерней молитвы, когда все расходились на ужин и в опустевшем бейс мидраше воцарялась тишина, я съедал кусок хлеба с солью, запивал холодной водой и занимался часов до восьми. К этому времени в бейс мидраш собирался рабочий люд. Простые евреи, которые целый день трудились для пропитания семьи, а вечером приходили послушать урок.

Я просил сторожа разбудить меня перед тем, когда он после завершения последнего урока отправится домой. Спал я на деревянной лавке в углу, подложив под голову старый талес и прикрыв рукой глаза от света. Кому-то такой сон мог показаться сплошным мучением, но я засыпал, едва успев улечься.

Около полуночи все расходились, я поднимался на биму, возвышение посреди бейс мидраша, и стоя принимался штудировать Талмуд до самого рассвета. Стоял специально, чтобы не заснуть. Но спать почти не хотелось, учеба меня захватывала от стоптанных каблуков до кончика картуза. Иногда я так увлекался, что отрывал голову от книги, лишь услышав голос чтеца, начинавшего утреннюю молитву.

Из бейс мидраша я почти не выходил, и ел и спал в нем. Ел только черный хлеб и лук с солью, а спал часа по три в сутки, и всё оставшееся время молился и учился. Лишь субботнюю ночь, по обычаю знатоков Писания, проводил дома, в своей постели.

Такой распорядок очень устраивал мою мачеху и ее детей. Они были только рады видеть меня как можно меньше. Их радость стала бы полной, если бы я провалился под лед, переходя через речку, или стал бы жертвой нападения разбойников. Но об этом оставалось только мечтать…

После трех лет напряженных занятий Талмудом я стал искать что-нибудь еще и обнаружил множество книг, рассказывающих о завораживающих внимание вещах. В моих руках побывали книги об устройстве рая и ада, о бесах и демонах. Честно признаюсь, после их прочтения мне стало становиться жутко ночью в пустом бейс мидраше.

Книги говорили условным языком примеров и сравнений. Я изо всех сил пытался понять, что символизируют бриллиантовые стулья и дворцы из червонного золота в раю, для чего они нужны бестелесной душе? Еще непонятнее были райские яства, кушанья, о вкусе которых не в силах вымолвить язык! Истекающие пахучим шмальцем гуси, старое ароматное вино, виноградные гроздья, дающие молодое вино по тому вкусу, что хочешь. Понятно, что речь не идет о настоящем шмальце и вине, их вкус недостижим истлевшему в могиле языку. Но что имеется в виду под этими образами, книги не говорили.

Я узнал многое про ад: о праще, которая швыряет грешника с одного конца ада до другого, о повадках ангелов смерти и пытках, которыми они истязают грешников после смерти.

Книги эти я держал подальше от посторонних глаз, вытаскивая их только после того, как все покинут бейс мидраш. Однажды я пренебрег мерами предосторожности, будивший меня сторож немного задержался и увидел эти книги. Его прорвало, как плотину в паводок. Несколько вечеров подряд он безудержно рассказывал мне истории о дурном глазе, о бесах, демонах, водяных и колдунах. Он считал себя большим знатоком всех этих мрачных и бессердечных вещей, не подозревая, что я с трудом сдерживаю раздражение, слушая его нелепые выдумки.

Постепенно я перешел на философские сочинения, хорошенечко проштудировав «Море невухим»[15] и «Кузари»[16], взялся за каббалу. Почти на год я погрузился в скрытую мудрость и учился писать камеи, говоря всем, что провожу ночи над Талмудом.

В результате я стал панически бояться темноты. Как сказано: больше знаешь – большего боишься. Теперь по ночам я зажигал свечи во всех светильниках, их стало уходить порядочно, за что мне не раз влетало от старосты бейс мидраша. Потом он почему-то успокоился и перестал меня терзать. Лишь спустя время я узнал, что мой отец вызвался платить за все сожженные мною свечи.

С каждым днем я становился все более благочестивым. Совсем не ел мяса и рыбу, только черный хлеб и по субботам немного супа и каши без масла. Во время молитвы я часто плакал, а с наступлением субботы искренне радовался. Помню, как, идя домой, я смотрел на людей на улице с жалостью и снисхождением. Что они знают? Что они учат? Как можно жить не понимая, чем отличается ор совев от ор мемалэ[17]?

За три года непрерывных занятий я приобрел немалое количество знаний, научился хорошо писать камеи и считал себя уже чуть не праведником. Пришло время ломать оковы и пробивать ворота. Если до сих пор я помалкивал, предпочитая не вступать в споры по поводу Учения и Закона, то теперь решил не стесняться и начать говорить.

Споров в бейс мидраше хватало. Собственно, сама система обучения строилась на споре. Споры начались еще у мудрецов во времена Храма, перешли в Вавилон, где, будучи записанными, получили название Талмуд, и продолжаются по сей день. Каждый уважающий себя раввин считает святым долгом оспорить мнения предшественников или найти в них некую лазейку, на которой он может выстроить здание собственного авторитета.

Но со мной все выглядело наособицу. Стоило мне открыть рот и начать излагать свое мнение, как лица людей, до сих пор благосклонно прислушивавшихся к словам собеседника, вдруг менялись. Я это видел по глазам, по кривым усмешкам, по презрительно опущенным уголкам губ. Похоже, они относились ко мне так же, как я относился к простым людям на улице. Да-да, жалость и снисхождение стали моим уделом в лучшем случае, а в худшем собеседники почти не скрывали пренебрежения.

И все потому, что я был уродом, горбуном с непропорционально большой головой и тонким голосом кастрата. К человеку с такой внешностью невозможно относиться уважительно. Будь я носителем известной раввинской фамилии, сыном или родственником какого-нибудь хасидского ребе, все выглядело бы иначе. Но я был никто – и должен был остаться никем.

После полугода безуспешных попыток я понял, что дорога эта закрыта. Меня не хотят слушать и поэтому не услышат, какие бы правильные слова я ни произносил. Невыносимые обида и горечь переполнили мою душу. Даже во рту постоянно было горько, я пытался запивать горечь сладким чаем, но она возвращалась сразу после опорожнения чашки.

Душно мне стало на этом свете, тесно и муторно. Душа искала выхода, и я попробовал пойти путем запрещенного тайного знания. Есть в наших книгах вещи, о которых говорится только вскользь, намеком. Умный не спросит, дурак не поймет. Книги предостерегали, смутно говоря про смертельную опасность, но мне уже было все равно. Я бился о мир, словно птица, залетевшая по ошибке в комнату, бьется о стены, оконное стекло, потолок, пытаясь вырваться из плена.

Запрещенное знание открылось под моим напором, точно бонбоньерка с конфетами. И картина оказалась более чем завлекательной. Меня повело, потащило, завертело, будто в водовороте. Полгода я прожил и не здесь, и не там. Одной ногой в мире реальности, другой – среди плывущих образов иного мира. А через полгода началось ужасное, то, о чем предупреждали книги. Я стал их видеть.

Да-да, видеть мазикин, вредителей, про которых в Талмуде написано, что они окружают человека, как канавка для полива окружает дерево. Вид у них действительно был ужасный, но меня они не пугали. Я должен был бояться, а не боялся. Наоборот, пытался заговаривать с бесами и демонами, но они не обращали на меня внимания, проходили, как мимо пустого места.

Поначалу я предположил, будто они меня действительно не видят, но потом понял, что выученная мною Тора отталкивала их, не давая приблизиться. Дух святости для бесов что нож острый, а ко мне за эти годы прилепились кое-какие искры.

В общем, опять неудача. Куда бы я ни бросился, чем бы ни занялся, везде одно и то же: полный провал. Очень не хотелось признавать, но мир раз за разом тыкал меня носом в одну простую истину: я никому не нужен.

– Не было у меня ни семьи, ни товарищей, – думал я, – и никогда не будет, потому что ни одна девушка не согласится выйти замуж за урода, и дружить с ним никому не интересно.

Чем больше я об этом думал, тем сильней мной овладевала злоба. Большая и настоящая, под самое горло, такая, что дышать иногда не давала. Только поделать со всем этим я ничего не мог, лишь зубами скрежетать от беспомощности. Как жить, куда себя деть дальше – в голову не приходило. И вдруг все решилось само собой.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, мачеха сказала:

– Ты уже большой, должен кормить себя сам. Хватит сидеть на шее у отца, он и без того очень тяжело работает, чтобы прокормить семью.

Само собой разумелось, что я в семью не входил, семья – это была она и ее дети.

Ох, как мне стало обидно! Сколько я там съедал? Пару кусочков черного хлеба да кашу без масла? Ходил в отцовых обносках, рваных сапогах, промокавших от малейшего дождика, спал на истертых простынях, укрывался половиком. Будь у меня тогда под рукой нож… хвала Всевышнему, что его рядом не оказалось.

Отец отвел меня к шорнику.

– Хорошее ремесло, – сказал он, отдавая меня в рабство. – Научись, сын, оно тебя прокормит.

Сказал и ушел. А я остался жить в мастерской шорника. С восхода до заката работал, а потом спал там же, на стопках смердящих невыделанных кож. Шорник и его жена отнеслись ко мне теплее, чем родной отец и его жена. Кормили тем, что ели сами, дали хоть и поношенную, но еще крепкую одежду и целые сапоги, так что я наконец перестал бояться луж.

Работал я за еду, ночлег и обучение. Практически не покидал мастерскую, выходил только на молитвы в синагогу. Да и что искать на улице? Не было у меня ни друзей, ни родных, только одна работа. В дом к отцу я попадал лишь на праздники, по субботам шорник к себе приглашал. Его жена очень меня жалела, все спрашивала, какие кушанья я люблю, стелила мне двойную перину, а за столом подкладывала лучшие кусочки.

Скучно мне не было: десятки прочитанных книг сидели в моей памяти, стоило закрыть глаза и сосредоточиться, как их содержимое само собой всплывало в голове. Но на книги я почти не отвлекался, за последние годы им было отдано достаточно времени. Увы, книжная премудрость не принесла ни душевного покоя, ни материального достатка, ни людского уважения. Надо было пробовать другой путь.

Все силы своего ума и все усердие я приложил к тому, чтобы освоить ремесло шорника. И я научился, причем очень быстро. Лучше всего у меня стали получаться кнуты. Ладные выходили, сами в руку ложились. Наверное, оттого, что я бы с наслаждением отстегал весь этот проклятый мир, да не получалось. Вот злость в кнуты и уходила, а в кнуте она самое главное.

Через полтора года я так освоил ремесло, что решил открыть собственную мастерскую. Но откуда взять деньги на обзаведение? От матери остались серьги с янтарем, еще бабушкины, по наследству полученные. Они мне принадлежали по праву, по совести, а не мачехе. Я не стал просить, унижаться, просто взял, продал и открыл свое дело. Из дому ушел, переселился в мастерскую, там работал, там ел, там спал, как привык у шорника.

Конечно, отец и мачеха поняли, кто взял серьги, но слова не сказали. Были рады-радешеньки от меня избавиться. Я, честно говоря, ожидал скандала, разбирательств, выяснения отношений, а когда понял, что они на все готовы, лишь бы не видеть меня в своем доме, еще горше стало. Не раз и не два хотел бежать на речку топиться. Зачем такая жизнь, ради чего страдать? Но сдержался, вытерпел. Только сердце пеплом покрылось.

Зато дело у меня пошло, покатились заказы и продажи. Я придумал вшивать в кнут камею, наговор, взятый из тайных книг. Возница только им щелкал, как лошади начинали нестись, словно сумасшедшие. Ко мне в мастерскую очередь образовалась, вперед на многие месяцы. Я взял помощника, потом двух. Они делали основную часть работы, я только доводил почти готовые кнуты. По вечерам, когда помощники расходились по домам, запирал дверь и вшивал камеи.

Деньги у меня завелись, много денег. Девать их мне было некуда, поэтому они собирались и собирались. Вместе с деньгами начали появляться и предложения от сватов. Предлагали мне не ахти каких девушек, но предлагали. Только я хорошо понимал, что не я им нужен, а мои деньги, достаток. Девушка, которая из-за денег готова выйти за урода… к чему мне такая жена?

В какой-то момент я осознал, что среди людей меня ничего не ждет. Простые евреи стали мне противны и неинтересны. А ученых я ненавидел лютой ненавистью. За высокомерие. За бесчувственность. За мою растоптанную судьбу. Ох, с каким бы удовольствием я отомстил бы этим зазнайкам. Но как?

И однажды меня осенило: нужно стать демоном. Не человеком на службе у демонов, а самим демоном. Уйти из этого мира, перебраться через реку. Не один день я провел над книгами в поисках лазейки, но ничего не нашел. Были истории о том, как человек становился слугой демона, колесницей его желаний, но нигде и никогда не упоминалась возможность стать другим.

«Не может быть, – думал я, – чтобы эта дверь была закрыта».

Увы, ни книжные раскопки, ни осторожные расспросы не дали результата. Это знание было плотно укрыто от посторонних взоров. Да-да, именно так, ведь речь шла о величайшей тайне, о переходе из одной духовной сущности в другую. Ответ почти наверняка был в тех самых книгах, просто надо было сообразить, как его оттуда извлечь.

Наш разум устроен так: задумываясь о каком-нибудь вопросе, мы невольно очерчиваем круг своего внимания. В то, что находится внутри этого круга, мы вникаем глубоко, проникая в самую суть. Находящееся вне его иногда просто не замечаем.

Постижение становится прерывистым, мы воспринимаем реальность отрывками, теряя связь между понятиями, расположенными внутри и снаружи круга. Это тупик, выбраться из которого в одиночку невозможно. Нужен ведущий, человек, уже прошедший по этому пути и способный показать, как увязать между собой отрывки понимания.

Итак, требовался учитель. Человек, умеющий отыскать знание о демонах на страницах книг и знающий, как установить с ними связь. Издревле эта мудрость была на Востоке, у еврейских мудрецов Вавилона. Такого рода учителя наверняка до сих пор существовали среди сефардских хранителей тайного знания, скрываясь от любопытных глаз в удаленных уголках Междуречья. Но ехать так далеко мне не хотелось.

Я попробовал отыскать ведущего поблизости и, перебрав все доступные варианты, понял, что в Польше его не найти. Добраться до Вавилона стоило невероятного, почти невозможного труда, зато Турция была сравнительно рядом, и жили в ней те же сефарды, близкие к тайне. Не зря Шабтай Цви в конце своих дней перебрался в Стамбул. Счастье надо было искать в столице Османов.

Так я оказался в Стамбуле. Около года прожил у турецкого еврея, тоже шорника. Работал за стол и крышу. Обирал он меня нещадно, я же видел, сколько ему платили за мою работу. Впрочем, он и не стеснялся, хорошо понимая, что идти мне некуда. Но зато спустя десять месяцев я уже вполне изъяснялся по-турецки и неплохо стал понимать, что к чему.

Двери, разумеется, и тут были плотно затворены. Но все-таки не так глухо, как в Польше, запах просачивался. Я узнал, что в самом сердце Анатолийских гор есть небольшая деревенька, где евреи живут по законам тайного знания. Каким законам, где она находится – никто не мог сказать. Но этого мне хватило, чтобы отправиться в горы.

Год я искал тайных евреев. Преодолел сотни миль горных дорог. Ночевал у обочины, разводил костерок, ужинал и ложился возле огня. Верх, вниз, верх, вниз – и ничего. И ничего, ни малейшего намека. То ли эти тайные евреи хорошо запрятались, то ли истории о них придумали от безделья праздные люди. Кроме мусульманских деревушек, в горах Турции ничего не было.

Мне, как нищему и убогому, в этих деревушках хорошо подавали, так что голодать не приходилось. Ежедневные многочасовые прогулки хорошо укрепили мое здоровье, и это хоть немного скрашивало неудачу поисков. Впрочем, кое-что я все-таки обнаружил – сами горы. Я прямо чувствовал, как по склонам поднимается сила, как от воздуха проясняется голова и раскрывается сердце.

Иногда по ночам, посреди моих уединенных привалов, к огоньку жаловали гости. Да-да, те самые демоны. Всякое они предлагали, но стать их слугой я не соглашался, а на просьбы взять меня к себе они лишь плечами пожимали. Я должен был их бояться, дрожать от ужаса. А я не боялся и не дрожал. Ни повредить, ни наказать меня демоны не хотели. Или не могли. Выученная Тора стала моей защитной стеной, не дала причинить вред.

Рожи у демонов были и вправду гнусные. Глумливые кривляки, такие уроды, что у нормального человека сердце бы зашлось от одного вида. Но только не у меня. Я их умел ставить на место, не зря столько лет над старыми книгами просидел. Впрочем, в длинные разговоры демоны со мной не вступали – приходили, предлагали свое и, выслушав мой отказ, исчезали.

В конце концов я устал от скитаний и решил пожить несколько месяцев спокойной жизнью. Наступила осень, просыпаться по утрам у прогоревшего костра стало холодно. Зори налились желтизной, вороша холодные угли, я невольно озирался по сторонам, и все внутри съеживалось от одиночества.

Куда ни посмотри, вокруг простирались аспидные спины хребтов, острые верхушки гор тянулись вдоль горизонта. Мертвая, словно лежащая вне жизни местность, над которой не властно время, бесконечно далекая от слова и цели. Целью оказались сами горы, наполненные прохладным свежим воздухом. Но дальше бродить по ним не имело никакого смысла, надо было сделать остановку, пережить увиденное, отрешиться от понятого – и лишь потом двигаться дальше. Вернее, понять, в какую сторону нужно идти.

Как только я принял такое решение, мне тут же улыбнулась удача. Я не то чтобы нашел искомое, но существенно к нему приблизился.

Село Кушкей располагалось на восточной стороне Анатолийских гор. Несколько сотен домов и на удивление чистые, ухоженные улицы. Вода в быстрой речке, бежавшей прямо через деревню, была ледяной и очень вкусной. Бронзовые от загара жители Кушкея собирали кривыми ножами желтые охапки пшеницы и ячменя на террасах окрестных гор, разводили мелкий скот, удили рыбу в речке.

Но это не главное, таких деревень в горах можно было отыскать пару десятков. Главным для меня оказался особый язык, на котором переговаривались жители Кушкея. Вернее, не переговаривались, а пересвистывались, словно птицы. Свист в горах слышен издалека и различается лучше, чем голос. Я принялся расспрашивать, откуда это у них.

– Наверное, пастухи придумали пересвистываться через ущелье или жены высвистывали мужей на террасах?

– Да-да, – отвечали жители. – Скорее всего. Мы и сами уже не припомним, откуда это взялось.

Но я-то знал. Вернее, догадывался. Про демонов известно довольно много, в том числе и то, что их ноги похожи на птичьи: трехпалые, покрытые морщинистой кожей.

– Где ноги, там и язык, – предположил я и решил остаться в Кушкее.

Путников в горах Турции встречают приветливо, а когда я в знак благодарности за ночлег починил хозяину порванную упряжь, слух об этом моментально облетел все село. Тотчас ко мне сбежались десятки людей, неся в руках сбрую для починки. Выяснилось, что местный шорник умер год назад, а новый так и не появился – жить в такой глухомани мало охотников. В Кушкее починкой упряжи занимались все понемногу, кто во что горазд. Чинили неумело, лапотно, поэтому шорник был им нужен просто позарез. За неделю я справился со всеми срочными починками, а потом ко мне пришел мухтар, глава совета деревни:

– Все дадим, только останься в Кушкее.

Я поломался для вида и дал согласие.

Мухтар отвел меня в пустующий дом на краю деревни, с видом на ущелье. Горы до самого горизонта, а вдали заснеженная вершина Арарата. Станешь на порог, обведешь взглядом окоем – и, точно зачарованный, надолго забываешь обо всем.

Пока я наслаждался видом, мухтар куда-то исчез, но вскоре вернулся, погоняя крепкого мула, запряженного в скрипучую арбу. В арбе было все необходимое для жизни: кое-какая мебель, кровать с соломенным тюфяком, одеяла, подушки, полотенца, кухонные принадлежности.

И началась у меня счастливая, блаженная жизнь. Наверное, самые лучшие дни на своем веку я провел именно там, в доме на краю горной деревни.

Примерно с неделю я приходил в себя, отсыпался в нормальной кровати, не спеша готовил еду и медленно, со вкусом поглощал. Много часов проводил на скамье, бездумно глядя на горы.

Подобно мне, возле соседнего дома день-деньской сидел на низенькой скамеечке у ворот морщинистый старик по имени Айдын. Он тоже часами смотрел на горы, и сияние снежных вершин отражалось в его потускневших от жизни глазах. Поначалу мы просто обменивались пожеланиями доброго утра и общими фразами, принятыми у соседей. Затем осторожно, чтобы не вызывать подозрений, я принялся расспрашивать Айдына про жизнь в Кушкее, обычаи и привычки жителей. Старик отвечал не очень охотно, но поскольку собеседники его не баловали, беседу все-таки поддерживал. Исподволь, потихоньку я добрался до птичьего языка.

Меньше всего на свете я ожидал услышать то, что рассказал Айдын. Оказывается, несколько сот лет назад в Кушкее обосновались беженцы из Испании. Султан привез их на военных кораблях, спас от преследований католических священников и разрешил селиться в любом месте. Они были так напуганы, что забрались высоко в горы. Вот эти беженцы и научили местных жителей птичьему языку. Его придумали еще в Испании, дабы сбивать с толку соглядатаев, шпионивших за каждым их шагом.

– Они были похожи на тебя, – сказал Айдын. – Дед рассказывал, что по утрам он видел их с такими же черными коробочками на голове.

– И где они сейчас? – вскричал я в величайшем волнении.

– Большая часть осталась в Кушкее, их потомки до сих пор живут тут. Переженились с местными и стали как мы. Моя покойная жена была из таких. А часть самых заядлых, самых верующих захотела жить отдельно, по своим законам – и ушла за хребет.

– А куда, куда?

– Не знаю. Ушли и не вернулись. Наверное, живут где-то в горах.

– А что-нибудь еще о них известно?

– Ничего. Давно это было, очень давно.

Тогда я понял, откуда в Стамбуле взялась легенда о поселении евреев, живущих по своим тайным законам.

Сообразив, что останусь в Кушкее надолго, я стал устраиваться со всей основательностью. Достал пергамент, чернила, написал мезузу и повесил на дверь. Сейчас мне самому непонятно, как сочетались во мне желание стать демоном и приверженность традиции. Но человек – странное существо, в нем уживается даже то, что, казалось бы, не может существовать рядом.

На хлеб я зарабатывал тем же ремеслом, по своему обыкновению вплетая камеи в сбрую, которую чинил. Закончив с починками, принимался тачать новую. Брал немного, поэтому от покупателей отбою не было, вся деревня выстроилась в очередь на покупку новой упряжи.

А я себе рассматривал, выспрашивал, выглядывал. Все-таки странная это была деревня. Вроде мусульманская, с муллой и красивой мечетью, только молиться в нее почти никто не ходил, и муэдзин пел, по моему разумению, лишь для вида. Это были не истошные вопли, поднимавшие мертвого из постели, как в Стамбуле, а осторожное пение, длившееся несколько коротких минут. Мол, кто услышал, тот услышал, а больше и не надо.

Так вот, почти никто и не слышал. Почему? Я не решался спрашивать без обиняков, пока сам мулла не позвал меня в гости. Идя к нему, я изо всех сил пытался представить, о чем будет наш разговор. Мулла и мухтар вдвоем управляли деревней, перечить им никто не смел. С мухтаром у меня сложились хорошие отношения, возможно потому, что упряжь для его семьи я чинил бесплатно. Теперь оставалось понять, чего хотел от меня мулла, ведь у него не было ни домашней скотины, ни упряжи.

– Ты же из евреев? – спросил мулла, едва я успел переступить порог его дома.

– Да, – сказал я. – Только из европейских. Мы похожи на ваших, но во многом отличаемся. Как братья отличаются один от другого.

– Один шайтан, – улыбнулся мулла. – Вы мудрый народ, а мне нужен толковый помощник для распутывания бытовых споров. Кади, судьи настоящего, у нас нет, вот мне приходится не только вести молитвы, но и без конца утихомиривать спорщиков. Я надеюсь, ты не откажешься мне помочь?

Мулла как будто бы спрашивал моего согласия, но его тон не оставлял сомнений, что речь идет о приказе.

– Хорошо, – сказал я, склонившись в вежливом поклоне. – Буду рад помочь вам, уважаемый мулла. Когда велите начинать?

– Прямо сейчас, – ответил мулла. По его лицу расплылась довольная улыбка. Было видно, что мой почтительный тон и смиренная поза пришлись ему по нраву. – Не думай, что это доброхотное деяние, – продолжил мулла. – За свой труд ты будешь обеспечен всем необходимым, от воды до дров. Мой помощник в какой-то мере я сам, понимаешь? Поэтому он должен пользоваться всеобщим почетом и уважением и не думать о еде на завтра.

Так я стал помощником по судебным разбирательствам, а по существу – кади Кушкея. Мулла при близком знакомстве и совместной работе оказался на редкость тупым человеком. Хорошим, незлобным, но мало знающим и к тому же лишенным природной смекалки. Врожденная сообразительность, часто помогающая восполнить недостаток образования, у него отсутствовала напрочь.

Для меня, человека, помнящего наизусть десятки страниц Талмуда, проблемы жителей Кушкея казались незамысловатыми. Мулла был просто в восхищении от легкости, с которой я отвечал на каверзные, с его точки зрения, вопросы. Разумеется, ответы он оглашал сам, на следующий день, после длительного размышления и, само собой, без моего присутствия. Жителям оставалось лишь судачить о духе мудрости, внезапно снизошедшем на муллу. Впрочем, в Кушкее быстро сообразили, кому мулла обязан внезапному просветлению, и уважение ко мне возросло безмерно.

Сам же мулла, несмотря явные преимущества его нового положения, все же не переставал бросать в мою сторону настороженные взгляды. Восточный человек постоянно опасается какой-нибудь каверзы. После многих лет жизни в Турции я могу сказать, что в этой стране правильно и справедливо ожидать подвоха от малознакомого человека. Подозрительность муллы полностью рассеяла история с кинжалом.

Через Кушкей вела дорога на перевал. Небольшие караваны делали в деревне последнюю остановку перед крутым подъемом. И те, кто спускался, возвращаясь, тоже останавливались в Кушкее. Как правило, путники ночевали в караван-сарае, месте известном, безопасном и надежном со всех точек зрения. Именно в нем и произошел тот самый случай.

Однажды ранним утром прибежал ко мне слуга муллы с приказанием явиться немедленно. Я отложил сбрую, которую чинил, сменил одежду и поспешил выполнить приказание. Мулла ждал меня в задней комнате своего дома и шепотом объяснил положение.

Накануне вечером один из постояльцев спрятал пояс с деньгами в своей комнате под подушкой и ворохом одежды и пошел в хамам, баню, которая была тут же в караван-сарае. Вернувшись, он первым делом ощупал пояс. Плотная колбаска золотых монет была на своем месте. Распаренный гость блаженно заснул. Когда же утром он стал одеваться, то обнаружил, что кто-то подложил ему в пояс кусок деревяшки, на ощупь не отличавшийся от столбика монет. Сделать это мог только хозяин караван-сарая, других гостей в тот день не было.

Хозяин, человек весьма солидный и очень уважаемый, вытаращил глаза от изумления.

– Я… я… я взял твои деньги?! – он едва не утратил дар речи. – Да как ты смеешь меня подозревать, позорить мое честное имя?

Гость потащил хозяина к мулле, тот выслушал каждого, затем развел по разным комнатам и послал за мной.

– Сделаем вот что, – сказал я и разъяснил мулле план действий. Тот пришел в восторг, и мы сразу приступили. Мулла велел слуге привести хозяина. Тот удивленно посмотрел на меня.

– Он здесь совсем по другому поводу, – небрежно просвистел мулла. – Сейчас я отвечу на его вопрос, он уйдет, и потом мы с тобой продолжим.

Я к тому времени уже неплохо понимал птичий язык, но, разумеется, сделал вид, будто ничего не понимаю.

Мулла стал шептать мне на ухо какую-то белиберду, я кивал с видом величайшего почтения, а в конце рассыпался в благодарностях.

– Ну, что ты еще хочешь? – важно спросил мулла на прощание.

– Я бы очень хотел получить на полчаса прекрасный кинжал вашего уважаемого гостя, – сказал я, указывая на хозяина караван-сарая. – Мой совсем затупился, а мне необходимо срочно завершить важную работу.

– Тут я ничем не могу тебе помочь, – ответил мулла. – Если только наш уважаемый гость окажет тебе любезность…

– Конечно, конечно, – зачастил хозяин караван-сарая, отстегивая кинжал.

– Огромное спасибо! – воскликнул я. – Солнце не успеет прикоснуться к вершине перевала, как я верну вашу драгоценную вещь в целости и сохранности.

Выйдя из комнаты, я подозвал слугу муллы, велел ему бежать что есть сил в караван-сарай и попросить жену хозяина дать ему сверток с деньгами, которые он вручил ей сегодня утром. Для достоверности своих слов он должен был показать личный кинжал хозяина двора.

Слуга опрометью кинулся выполнять поручение, а я подошел к двери послушать, о чем говорит мулла с виновником торжества. Беседа, которую вели достопочтенные члены общины, касалась важных общественных дел Кушкея. О пропавших деньгах даже не упоминалось, тон разговора был уважительный, собеседники степенно высказывались, не торопя друг друга.

Слуга вернулся через четверть часа и вручил мне сверток вместе с кинжалом. Я удостоверился, что внутри действительно лежат золотые монеты, спрятал его в карман и с возгласами признательности переступил порог комнаты.

Рассыпаясь в благодарностях, я вернул кинжал хозяину постоялого двора и сделал вид, будто хочу уйти, но мулла остановил меня.

– Я вспомнил, что упустил одну существенную подробность, – важно произнес он. – Пойдем, ты должен это услышать с глазу на глаз.

Мы вышли из комнаты, и мулла свистящим шепотом выдохнул:

– Ну?

Вместо ответа я протянул ему сверток.

Все уладилось в тишине и тайне. Гость получил свои деньги и поспешил отбыть из Кушкея, а хозяин караван-сарая понял, что произошло, только вернувшись домой. Поскольку дело не было предано огласке, он тоже предпочел молчать. Впрочем, что еще ему оставалось?

После этого случая мулла преисполнился к своему помощнику благорасположения и признательности, и его приязнь впоследствии сослужила мне добрую службу.

Прошел год. Я продолжал жить уединенно, виделся только с селянами, приносившими для починки старую сбрую или заказывавшими новую упряжь. Моим главным и чуть ли не единственным собеседником был сосед, Айдын. Я присаживался рядом на скамеечку и долго молчал вместе с ним, любуясь видом гор. Потом, слово за слово, словно первый весенний ручеек, по капельке вытекающий из-под снега, начинала завязываться беседа.

Впрочем, все было не совсем так гладко, как я рассказываю. Поначалу Айдын отвечал односложно или отмалчивался. Случалось, он поднимался со скамейки и ковылял домой. Ходил он с трудом, грузно опираясь на увесистую сучковатую палку. Похоже, ее просто отпилили от дерева, отломали ветки и отдали деду. Как-то раз я без долгих разговоров забрал у него эту палку, спилил сучки, заполировал древесину, высверлил в ручке небольшое отверстие и надежно запрятал в нем камею.

– Что это такое ты натворил? – с подозрением спросил Айдын, принимая от меня палку.

– Ничего, – простодушно ответил я, – немного пригладил вашу палку. Надеюсь, теперь с ней станет ходить легче.

Результат не замедлил себя ждать. Айдын встал, сделал несколько шагов и с удивлением поглядел сначала на палку, потом на меня. Затем, не сказав ни слова, двинулся к дому. Прежняя грузность исчезла, он уже не наваливался на палку всем телом, а ставил ее перед собой, словно нащупывая дорогу. Не дойдя до дома, он развернулся и пошел ко мне.

– Ты колдун? – спросил он, глядя прямо на меня.

– Нет! – возразил я. – Наша вера запрещает заниматься колдовством.

– Тогда слово знаешь. Я словно помолодел на десять лет.

С того дня Айдына будто подменили, из хороших знакомых мы превратились в близких друзей. Теперь наши беседы длились по несколько часов, ведь ни у меня, ни у старика не было никаких срочных дел. Дед охотно отвечал на вопросы, и все мои знания про жизнь в горах я почерпнул у него.

– Айдын значит «просвещенный», – повторял он. – А просвещенный это не тот, кто сам просветился, а тот, кто несет свет другим людям. И неважно, сколько там у него этого света, важно, что он щедро им делится.

Случалось, что во время разговора он надолго замолкал, приподняв голову и устремив взгляд на горы. Я терпеливо ждал, наблюдая, как в его глазах отражаются проплывающие над нами облака.

– О чем ты думаешь? – спросил я однажды.

– Я так долго живу, – ответил Айдын, – что пережил даже свои желания. Мое сердце опустело, словно горы зимой. В нем не осталось ни друзей, ни врагов. Ни любви, ни ненависти – голые склоны, покрытые снегом.

– Избавиться от злобы, простить врагов – это большое достижение, – сказал я.

– Никого я не прощал, – усмехнулся Айдын. – Я их просто пережил.

– О чем же думает человек с пустым сердцем? – спросил я.

– О смерти, – ответил Айдын. – Я думаю о смерти.

– О ней думают все, – сказал я. – Тем более люди твоего возраста.

– Думают, но не так, – произнес он после долгой паузы. – Большинство людей думает, будто смерть начинается в старости, когда тело стареет и не может бороться с болезнями. Лекарства перестают помогать, врачи разводят руками, и человек решает, что смерть заключила его в свои объятия.

– Разве они не правы? – делано удивился я, желая узнать, что думает об этом Айдын.

– Почти все люди мечтают спастись от смерти. Очень неразумное, детское желание. Тому, кто родился, предстоит умереть. По-другому и быть не может, так заведено. То, что началось, обязано завершиться. Если ты хочешь спастись от конца, ты обязан избежать начала.

– Что ты такое говоришь? – уже по-настоящему удивился я. – Объясни подробнее.

– Я не мастак беседовать на такие темы, – вздохнув, ответил Айдын. – Поговори с муллой, он тебе все подробно растолкует. Если сочтет тебя готовым.

Я побежал к мулле. Внутри у меня все дрожало от возбуждения. Впервые за годы поисков я напал на серьезный след.

– Зачем ты хочешь знать о смерти? – спросил мулла. – Тебе это знание ничего не даст.

– Но почему не даст? – удивился я.

– Потому, что ты не один из нас, – многозначительно произнес мулла и замолк. Мое сердце забилось, словно после долгого бега.

– Ну да, я еврей, а вы мусульмане. Но вы же, уважаемый мулла, и раньше об этом знали.

– Не о том речь, – сказал мулла. – Ты подступил к истинному знанию, и я обязан тебя предупредить.

– О чем?

– О том, что ты обязан молчать. И о том, что, узнав, ты переступаешь порог и становишься одним из нас. А это навсегда. Вот и подумай, готов ли ты.

– Готов, готов! – чуть не закричал я.

– Я знаю, что готов, – ласково ответил мулла. – Ты ведь не случайно оказался среди нас, не случайно остался в Кушкее, не зря стал моим помощником. Ты услышал зов Владыки гор и пришел.

– Кого-кого? – переспросил я.

– Владыки гор, настоящего хозяина мира.

– Но как же так, это ведь не совпадает с шариатом?

Мулла улыбнулся.

– А мы не мусульмане. Мечеть, Коран и все прочее лишь для вида, чтобы не приставали. Наша вера очень древняя, как эти горы, мы живем здесь со дня Потопа. Ковчег с первыми людьми пристал совсем недалеко от нас, на склонах Арарата. Вот с тех пор мы тут, и веру нашу исповедуем.

– И в кого же вы верите?

– Я же уже сказал тебе: во Владыку гор. Ему поклоняемся, с ним живем. Самая правильная, веками проверенная вера. Что нам какой-то Мухаммед?

Я молчал, втайне радуясь своему решению поселиться в Кушкее.

– Итак, ты прикоснулся к истине, узнал главную тайну. Сейчас я могу ответить тебе на вопросы о смерти. Спрашивай.

Это был совсем не тот туповатый мулла, с которым я виделся каждый день на протяжении целого года. Передо мной сидел сбросивший личину, уверенный в своей мудрости человек.

– Я бы хотел узнать как можно больше о смерти.

– Хорошо, – начал мулла. – Молчи и слушай.

Он помедлил несколько мгновений, показавшихся мне длинными, будто субботняя молитва, и начал.

– Все в этом мире умирают, но почти никто не умирает правильно. Достойная смерть – самый главный поступок в жизни, и к нему надо готовиться с самого рождения. Смерть не менее важна, чем жизнь. Иными словами, жизнь – не что иное, как подготовка к правильной смерти.

– А как нужно готовиться? – не выдержал я.

– Смерть – это проверка, испытание. Если ты правильно жил, то сумеешь и правильно умереть. Разве может быть правильной смерть у того, чья жизнь была пустой растратой?

– Но что делать, как правильно жить? – вскричал я.

– О! – улыбнулся мулла. – Наконец ты заговорил по существу. Умение жить состоит в том, чтобы пройти по жизни успешно. Научиться в ней всему, чему учат жестокие испытания и огонь пожирающих человека страстей. Если он сумел извлечь из всего этого необходимые уроки, перед ним открывают дверь в высший класс. Это значит, что он больше не будет вынужден проходить через муки рождения и смерти.

Ты хочешь спросить, как это сделать? Ответ прост: никогда не действуй в поспешной неосознанности. Не позволяй ничему в твоей жизни случаться самому по себе. Ты ее единственный владелец, и тебе решать, что приводить в действие, а что нет. Смотри на любое самое мелкое событие дня с твердостью, действуй осторожно и с мудростью.

Мулла замолк, многозначительно глядя на меня. «Ну что, теперь ты понял? – было написано на его лице. – Понял, к каким глубинам мудрости прикоснулся, над какой тайной для тебя приоткрылся занавес?»

Честно говоря, я с трудом заставил себя удержаться от ответа. Все эти мудрые словеса были не более чем пустой болтовней, рассчитанной на неграмотных горцев, в жизни своей не державших в руках серьезных книг. Я мог бы с легкостью сделать из этой околесицы фарш, но вовремя сдержался и продолжил расспросы.

– Досточтимый мулла, – изображая трепет неофита, произнес я взволнованным голосом. – Вы говорили о тайне жизни, но я ведь спрашивал о смысле смерти.

– Смерть – это процесс, – важно пояснил мулла. – Человек начинает умирать с момента зачатия, каждый день мало-помалу приближаясь к смерти. Она – конец процесса умирания. Вернее, конец начал, ведь самое интересное начинается после того, как человек отворит эту дверь. Незавершенные, ненасыщенные желания будут требовать нового воплощения, то есть еще одного рождения и еще одной смерти. Но если человек достойно прошел по одной жизни, уразумев, что желания и страсти – пустой звук и суета сует, он спасется от следующего рождения, то есть избежит смерти. И когда наступит его последний миг, он не будет плакать, точно ребенок, у которого отбирают любимую игрушку. Он встретит ее с улыбкой и скажет: «Добро пожаловать. Я готов».

Мулла снова сделал многозначительную паузу, глядя на меня. Но я молчал, ожидая, что будет дальше.

– Я рассказал тебе более чем достаточно, – важно произнес мулла. – Теперь иди и думай. Тебе предстоит большая работа. Владыка гор ждет. Не медли, выходи на дорогу. И не пугайся трудностей, пусть не все у тебя будет получаться, помни – своим слугам Владыка посылает в подарок правильную смерть.

Я рассыпался в благодарностях и распрощался с муллой.

«Похоже, демонами тут и не пахнет, – думал я по дороге. – Они мудрые создания, а здесь убогое идолопоклонство, примитивный дикарский культ. С другой стороны, возможно, демоны и создали его в Кушкее для каких-то своих целей. Каких именно – пока не понятно, но может, со временем что-то прояснится».

В моей жизни ничего не изменилось. Мулла, похоже, не хотел меня торопить, ждал, что я приду еще раз. Наверное, лучше всего после такого разговора было уносить ноги из Кушкея, но на дворе уже стояла глубокая осень, а искать новое жилье в преддверии зимы я не хотел. Надо было дождаться весны и уже тогда выбираться из деревни. Делать в ней мне было нечего.

Не помню, сколько прошло с того дня, но однажды утром зашла, сияя от счастья, внучка Айдына и пригласила на церемонию прощания.

– С кем? – не понял я.

– Дедушка уходит к Владыке, – пояснила внучка. – Получил приглашение! – ее лицо лучилось от гордости. – Да-да, сам Владыка его позвал, и вот он идет.

Мы вышли после полудня: Айдын, одетый по-праздничному, и его семья, тоже разнаряженная в пух и прах. Долго взбирались на вершину скалы неподалеку от деревни. Опираясь на мою палку, Айдын передвигался легче, чем его внуки. Процессия то и дело останавливалась, давая детям и внукам деда перевести дух. Случайно задетый камень уносился в пропасть, и тот, чья нога послала его вниз, невольно замирал на месте, затаив дыхание. Но такое случалось нечасто, тропинка, ведущая на утес, была узкой, но хорошо утоптанной, было видно, что ей пользовались.

На вершине мы оказались, когда солнце уже приблизилось к вершинам гор. Оно светило в спину, и вид перед нами потрясал воображение. Это было очень глубокое ущелье, его каменистые склоны покрывал не выгоревший на солнце изумрудно-зеленый кустарник. Далеко внизу по дну ущелья бежала горная речка, было видно, как вода пенится, разбиваясь о скалы. Но шум не доносился, расстояние было слишком большим.

Я еще не понимал, что происходит, хотя сердце, догадавшись раньше меня, заторопилось, ускорив свой бег.

Айдын ласково попрощался с каждым членом семьи. Он улыбался, говорил что-то на ухо, обнимал. Мой черед был последним, Айдын дружески положил руку мне на плечо и приобнял.

– Ты пришел издалека, но стал одним из нас. Владыка сказал, что рад твоему прибытию и хочет, чтобы ты остался с нами навсегда. Одна из моих внучек станет твоей женой. Любая, которую выберешь.

Пятеро внучек Айдына, юные девушки, похожие на горных козочек, стояли неподалеку, прислушиваясь к словам деда. Я лишь непонимающе пожал плечами, какое дело этим козочкам до урода-чужеземца.

– Ты подумай, подумай, – сказал Айдын, видя мое замешательство. – Я вернусь через три дня, тогда все и обговорим окончательно.

Он похлопал меня по плечу и заковылял к обрыву. Отбросил палку, встал на самой кромке и раскинул руки, словно собираясь лететь. Тут до меня наконец дошло. Я бросился к старику, но он сделал шаг вперед и тут же исчез за краем обрыва. Пропасть, распахнув щербатую пасть, поглотила добычу.

Подбежав к кромке, я упал на колени, на четвереньках быстро подполз к краю – и еще успел увидеть, как Айдын падал, ударяясь о скалы. Спустя несколько секунд его тело рухнуло в речку и скрылось под водой.

Обернувшись, я увидел, как дети и внуки погибшего радостно обнимаются. Что за ерунда, что за дикость?!

– Не удивляйтесь, – сказал мне старший сын Айдына, немолодой мужчина с бугристым носом и широко распахнутыми глазами, голубыми из-за отражавшегося в них неба. – Вы все-таки еще недавно в Кушкее и не знаете наших обычаев. Если Владыка призывает человека, он дарует ему бессмертие. Отец не разбился о скалы, он перешел порог и приобрел вечную жизнь.

– Все это пустые слова… – я с трудом удерживался от крика. – Вы позволили старому, плохо соображающему человеку покончить жизнь самоубийством.

– Вовсе нет, – снисходительно улыбнулся старший сын Айдына. – Нам бы всем такую ясность в голове, как у отца. Через три дня он вернется, и вы сможете убедиться в этом сами.

– Вернется?! Какая чушь! Оттуда еще никто не возвращался!

– Это у вас. А у нас возвращаются, да еще как. Каждый, кто уходит к Владыке, спустя три дня навещает родных и близких, рассказывает, что он видел, отдает последние указания. Вот тогда-то мы прощаемся по-настоящему.

– Не может такого быть! – вскричал я в сердцах.

– Наберитесь терпения, – снова улыбнулся сын. – Три дня пролетят очень быстро. Поговорите с отцом и сами убедитесь в справедливости моих слов. Надеюсь, после этого вы поймете, что наша вера – истинная, и станете нашим единомышленником.

Я отправился домой в расстроенных чувствах. Впервые передо мной предстал во всем своем уродстве ужасающий лик идолопоклонства. До той поры о человеческих жертвоприношениях мне доводилось только читать в старых книгах. Признаюсь, я с трудом верил этим рассказам, и вот это случилось прямо перед моими глазами.

Самым ужасным во всей истории было то, что Айдына никто не заставлял, он действовал по своей воле. То есть идолопоклонство полностью вошло в его голову, став частью его жизни и причиной его смерти.

Обо всем этом надо было хорошенько подумать. Я собрался было поговорить о случившемся с муллой, но по совету мудрых книг отложил разговор до завтра, а проснувшись, понял, что идти к нему нельзя. Я был слишком взволнован смертью Айдына, и презрение к гнусному идолопоклонству, убивающему стариков, могло вырваться наружу. Теперь я уже знал, что мулла вовсе не глуп, и, если он распознает мое истинное отношение к его вере, это может обернуться для меня большими неприятностями.

Прошли два дня. Соседи готовились к празднику: мужчины сколотили во дворе навес, поставили под ним столы со скамейками, куда усядутся гости во время торжественной трапезы. Пригнали пять или шесть овец, зарезали, распотрошили, и дочери Айдына взялись за готовку. Кухонные ароматы наполнили мой домик, и от плотных, щекочущих ноздри запахов мясных блюд непрерывно сосало под ложечкой.

Меня, разумеется, пригласили одним из первых. Я согласился, предполагая, что попаду на представление вроде пуримского, где роль Айдына будет исполнять другой старик или, еще того хуже, его внук, переодетый в дедовскую одежду. Но вышло совсем по-другому.

Я проснулся утром от стука. За окном висел рассветный туман, свистели и перекрикивались опьяневшие от свежего воздуха птицы. Мне снились странные сны, и в голове еще блуждали обрывки романтических историй. Плохо понимая, где нахожусь, я поднялся с постели, омыл руки и отворил дверь. На пороге стоял Айдын.

– Чего испугался? – усмехнулся он, завидев мое оторопелое лицо. – Я же сказал, что вернусь через три дня. Сказал – и вернулся.

Он отодвинул меня с прохода, вошел в комнату и уселся в кресло, в котором обычно сиживал, навещая меня до своей смерти. Двигался он легко и гибко, словно юноша. Я смотрел на него во все глаза, верил и не верил.

– Я это, я, – усмехнулся Айдын. – Подойди, потрогай.

Усмешка была мне хорошо знакома, интонации и тембр голоса тоже. И рука была знакомой, такая же сухая и прохладная. Вот только… даже не знаю, как объяснить… но что-то было не так. За прошедший год я провел в беседах со стариком десятки, если не сотни часов и успел изучить его лицо, манеру говорить до малейших подробностей. Вне всяких сомнений, передо мной сидел Айдын, но какой-то иной.

– Где твоя палка, Айдын? – спросил я, хорошо помня, как он отбросил ее в сторону, прежде чем шагнуть в пропасть.

– Она мне больше не нужна.

– Ты встретился с Владыкой гор?

– Конечно! Разве иначе я бы смог вернуться?

– Расскажи, как оно было?

– О, это невозможно передать словами. Неземное блаженство, – Айдын зажмурился, и его лицо пошло мелкими морщинками. – Собери самое приятное в своей жизни: сладость пряников в детстве, волшебство первого поцелуя, радость обладания любимой женщиной, блаженство сытости, легкость опьянения, наслаждение умной беседой, торжество победы, отраду исполненной мести – и умножь все это в тысячу раз. Вот что такое один взгляд Владыки гор. А уж беседа с ним, пребывание в его тени приятнее куда больше.

– Мне трудно такое представить, – сказал я.

– Не трудно, а невозможно. Могу лишь тебе пожелать, но пожелать от всей души, подобно мне получить приглашение и удостоиться встречи.

Айдын потер руки, подскочил из глубокого кресла и добавил:

– Прости, хоть наша беседа доставляет мне высокое удовольствие, но пора идти. Семья ждет. Надеюсь увидеть тебя за праздничным столом.

– А когда ты уходишь к Владыке? – спросил я.

– Вот отобедаем, свидимся, обниму детей, поцелую внуков, и пора домой, в дорогу. Ты и представить себе не можешь, насколько тяжела мне разлука с Владыкой. Каждая минута вдали от него – нож острый.

– Зайди ко мне на прощание, – попросил я. – Когда пойдешь обратно. Хоть на минуту, пожалуйста.

– Не обещаю, но приложу усилия, – важно ответил Айдын.

Он вышел за дверь, легко сбежал по ступенькам и двинулся к своему дому, а я остался стоять на пороге, глядя ему вслед. Мне было о чем подумать.

Айдын никогда не изъяснялся столь выспренне и филигранно. Он был простым горцем, малограмотным человеком, всю жизнь проведшим в тяжелом труде. Речь давалась ему нелегко, он долго подбирал слова, произнося их медленно, запинаясь. Слог, которым он только что говорил, подобал скорее мулле, или кади, или богачу, проведшему многие годы в обществе поэтов и мудрецов. Айдын не мог, не умел так выражаться. Похоже, это был не Айдын, а кто-то иной, принявший его облик. Но кто?

Я весь дрожал от волнения. Похоже, мои поиски все-таки увенчались успехом. Но с какой неожиданной, негаданной стороны подобралась ко мне удача!

На пиршество я не пошел. Первым делом взял суму и уложил в нее необходимое для странствия. Затем достал пергамент, очинил перо, написал самую сильную камею, скрутил ее в трубочку, зашил в мешочек и повесил на шею. Чувствовал, знал: без помощи каббалы не обойтись.

Когда из соседнего двора стали доноситься радостные крики, я понял, что час пробил. Из окна было хорошо видно, как окруженный домочадцами Айдын вышел из калитки и начал прощаться. Последовали еще поцелуи, еще объятия, еще слезы радости, пока многочисленное стадо потомков старика не вернулось к себе во двор. Айдын помахал им рукой и пошел ко мне.

Странно, но за ним никто не последовал. Видимо, традиция идолопоклонников не предусматривала проверять, куда же отправляется вернувшийся с того света родственник. Я невольно представил, могло ли нечто подобное произойти в Куруве, и не сдержал улыбки. В такой ситуации старика до последней секунды провожали бы не только домочадцы, но и соседи, и глава общины, и уважаемые люди из совета синагоги, и раввин, и шойхет, и моэль – короче говоря, весь город, за исключением лежачих больных.

– Ну вот, – с улыбкой произнес старик, подойдя к крыльцу. – Ты просил, я пришел. Чего ты хочешь?

– Возьми меня с собой.

– С собой? – удивился Айдын. – Как можно? Ты ведь не получил приглашения.

– Откуда ты знаешь? Я получил его давным-давно. Поэтому и оказался в Кушкее.

– Нет-нет, невозможно, – затряс старик головой.

– Но ты же сам говорил, что Айдын означает «просвещенный», тот, кто несет свет другим людям. Вот я прошу тебя поделиться со мной своим светом, а ты отказываешься. Почему?

– Мало ли что я говорил до встречи с Владыкой, – буркнул Айдын. – Сейчас все изменилось, все по-другому.

– Я так долго искал, столько дорог прошел, и ты говоришь мне нет? Не отстану от тебя, не отстану, даже не рассчитывай.

– Не отстанешь, – усмехнулся Айдын. Нехорошо усмехнулся. – Ладно, тогда пошли.

Вышли мы из двора и двинулись по направлению к перевалу. Я несколько раз оглядывался, думал, может, кто вслед смотрит из родственников старика. Никого. Ни живой души. Дрессированная семейка, ничего не скажешь.

Шли очень быстро, Айдын чуть не бегом взбирался по крутой дороге, и я очень скоро запросил пощады. Он хмыкнул и сбавил шаг.

За поворотом скалы, опекавшие наш путь с двух сторон, отступили, и перед глазами распахнулось огромное пространство. За полтора года жизни в Кушкее я ни разу не взбирался на перевал и не мог себе представить, какая красота открывается перед глазами утомленного подъемом путника.

Слева и справа, насколько хватало глаз, простирались дремучие леса. Словно мох, они покрывали горы до самого горизонта. Местами из зеленых мохнатых вершин выдавались черные зубья утесов, и над всем этим великолепием мощно возвышался Арарат. Его покрытая льдом и снегом вершина сияла под лучами солнца.

На перевале Айдын остановился. Я тяжело дышал, с хрипом втягивая в себя разреженный воздух, а он, глубокий старик, три дня назад передвигавшийся только с помощью палки, даже не запыхался.

Когда я отдышался, он подвел меня к краю и сделал приглашающий жест в сторону пропасти:

– Ты хотел со мной? Вот он, путь, прыгай. Станешь как я.

Осторожно, семенящими шагами я приблизился к краю пропасти, заглянул и отшатнулся.

– Нет, Айдын, я не могу.

– Но ты же так этого хотел, – глумливо произнес старик. – Получил приглашение, прошел полмира, остался последний шаг. Давай, дружок, прыгай.

– Нет, не могу.

– Придется тебе помочь! – Айдын протянул руку, намереваясь столкнуть меня с обрыва, и в его глазах я увидел свою смерть. Спастись было невозможно, я стоял на самой кромке, а старик был в два раза крупнее меня и настроен чрезвычайно решительно.

Когда его рука почти коснулась моей груди, он вдруг отдернул ее, точно обжегшись, и с невозможной для его возраста прытью отпрыгнул назад.

– Что это там у тебя? Камею, небось, надел?

– Надел.

– Ладно, давай сядем поговорим.

Мы отошли от края и уселись под скалой, укрывшись в ее скудной тени.

– Зачем у тебя тфилин в котомке? – укоризненно спросил старик.

– Ну, куда еврей без тфилин! – ответил я.

– Еврей! – возмущенно фыркнул старик. – Ты же в демоны решил перебраться, зачем тебе тфилин?

Я смущенно потупился, не зная, что ответить.

– Ты уж реши: или туда, или сюда, – настаивал старик.

– Туда, – сказал я, протягивая Айдыну котомку. Он указал скрюченным подагрой пальцем в сторону обрыва.

– Туда – это там.

– Не могу.

Айдын расхохотался.

– Ладно, тогда я расскажу притчу на понятном тебе языке. Представь себе: идут два еврея из Курува и спорят, какой из раввинов выше. Руками размахивают, доказывают, возмущаются. Вместе с ними идет малолетний сын одного из спорщиков.

– Папа, – говорит он. – Зачем спорить, давайте возьмем линейку и померяем, кто из них выше.

Отец мальчика руками на него замахал, мол, не говори глупостей. А мальчик сам себе тихо произносит: «Вот так всегда со взрослыми, когда говоришь им правду, они не в состоянии ее услышать». Ты понял меня, Залман-Шнеур, ты понял меня?

– Нет, – признался я. – У этой притчи может быть не одно толкование. И я затрудняюсь понять, о каком из них идет речь.

– Ладно, – махнул рукой старик. – Понять ты все равно не сможешь, даже не пытайся. Скажу тебе прямо, просто и доступно: человек не в силах стать демоном, это другое существо, иная духовная сущность.

– Но ты же стал, Айдын! – вскричал я.

Он расхохотался.

– Какой еще Айдын?! Этот дурак разбился три дня назад. А я демон, настоящий демон, именно тот, кем ты хотел бы стать, но никогда не сможешь. Знай же, что мы уже много столетий держим в руках эту деревню. После того, как очередной балбес приносит себя в жертву, один из нас принимает его облик, приходит к родным и рассказывает о счастье единения с Владыкой.

– Зачем это вам нужно? – вскричал я.

– Мы этим питаемся. Ты и представить себе не можешь, сколько силы вбрасывает в мир такая жертва, как искривляется, закручивается пространство вокруг падающего вниз простофили. Для нас это самое большое блаженство и самая вкусная пища на свете.

– А если я вернусь в деревню и все им расскажу?

– Кто тебе поверит?! У этих болванов в руках вековая традиция предков, станут они слушать болтовню чужеземца! Мой тебе совет – возвращайся в Стамбул.

– И ты меня отпустишь?

– Конечно, отпущу. Во-первых, ты нам не нужен, а во-вторых, мы твои должники.

– Должники?

– Конечно. Айдын никогда бы не решился прыгнуть. Слишком себя любил, цеплялся за жизнь да и просто боялся. Сколько лет мы с ним бились, направляли к нему посланников в самых разных обличьях, и так улещали и этак, да все без толку. А тут пришел ты и одной камеей все устроил.

– Я? Камеей?!

– Конечно! Да-да, той самой камеей, которую ты запрятал в его палку. «Если маленькое колдовство способно привести к такому результату, – решил Айдын, – насколько же больше будет блаженство, даруемое Владыкой».

Разумеется, Залман-Шнеур, в полной мере насладиться плодами своего труда ты не в состоянии, для этого нужно быть не человеком, а существом иного порядка. Но мы в качестве награды делаем тебе самый большой подарок, который можно подарить особи вашего вида.

– И о каком же подарке идет речь? – спросил я, уже догадываясь, что ответит демон.

– О твоей жизни, – усмехнулся он.

На этом мы расстались. Я забросил за плечи котомку и, не оглядываясь на сидевшего под скалой того, кто принял облик погибшего старика, побрел за перевал. Делать в Кушкее мне было нечего. По правде сказать, мне вообще было нечего делать ни со своей жизнью, ни со своими целями. Я достиг того, чего хотел, мир повернулся ко мне искрящейся цветной гранью, но в этом плывущем, смещающемся, зыбком мареве я не мог ничего разглядеть.

– Эх, что за судьба, – повторял я, тащась по горной дороге. – Никому нет до меня дела, ни людям, ни демонам.

Через неделю я вернулся в Стамбул и стал устраиваться надолго. В Курув мне не хотелось, на берегах Босфора дышалось куда легче и вольготнее. Османы одинаково относились ко всем жителям огромной империи. Плати налоги и подати – и живи как хочешь. Еврейская община Стамбула не знала ни погромов, ни преследований. Да и сам город поражал великолепием и размерами. Курув по сравнению с ним был убогой деревней.

Я открыл лавочку на базаре: починка и продажа все тех же уздечек, кнутов, шлей и постромков. Спустя год нанял двух помощников, а спустя три перестал работать сам, только отдавал распоряжения десятерым работникам. Все у меня получалось, складывалось одно к одному, удача преследовала удачу. И дело не только в деньгах, несмотря на горб и маленький рост, я чувствовал себя совершенно здоровым человеком, полным сил и желаний.

Когда я стал состоятельным, и жена нашлась. Сосватали мне хромую от рождения девушку, дочку торговца тканями. Я мог бы отказаться, начать перебирать – деньги многое позволяют. Но не стал, сразу согласился после первой же встречи. И Сара сразу согласилась, несмотря на мое уродство. Дело не в деньгах, слава Богу, ее родители были вполне зажиточными людьми, дело в душе. Она оказалась замечательным человеком. Потом, спустя много лет, рассказала, как впервые увидела меня:

– Глаза у тебя были, как у собаки, ожидающей удара палкой. Я сразу тебя пожалела и подумала: а этого кто возьмет? И сразу решила: я и возьму.

Мы прожили душа в душу много лет. Редко кто из полностью здоровых людей так счастлив в браке. Подняли четырех сыновей, успели порадоваться доброму десятку внуков и внучек. Год назад, когда жена покинула наш мир, жизнь стала мне скучна. Я все чаще и чаще стал возвращаться мыслями в далекое прошлое. Плохое позабылось, и мне начало представляться, будто жизнь в Куруве была доброй и легкой.

– Как же так, – напоминал я себе, – разве ты забыл обиды и унижения? Несмываемую грязь детских дразнилок, кривые усмешки взрослых, испуганные лица девушек, украдкой рассматривавших уродца?

Но сердце не слушалось памяти, сердцу казалось, будто покой и тихая старость ждут его в родных местах, в Куруве. Перебирая в памяти прошедшую жизнь, я пришел к выводу, что никогда в ней не было покоя и умиротворения, меня все время куда-то несло, заботы и тяготы крутили, точно щепку в половодье. Промаявшись несколько месяцев в пустом доме, я решил не докучать детям и посетить родные места.

На корабле я встретил Айдына. Он совершенно не изменился и подошел ко мне, словно мы расстались два дня назад.

– Ну что, доволен подарком?

– Каким?

– Что значит каким? Жизнью. Длинной счастливой жизнью. Все мы тебе дали: достаток, и хорошую жену, и благодарных детей.

– Вы дали? При чем тут вы?

Айдын расхохотался.

– А ты думал, что уродливый нищий чужеземец может собственными силами достичь того, чего достиг ты? Это я, я вот этими руками, – он потряс руками перед моим лицом, – создавал для тебя удачу за удачей. Пришло время вернуть долг.

– Какой долг? Что я тебе должен?

– Что значит какой? Жизнь! Верни нам твою жизнь. Погулял, порадовался, а сейчас перевались через борт, и делу конец. Ты получил свое, теперь наш черед.

– Разве мы с вами о чем-то договаривались?!

– Конечно! Ты же хотел стать одним из нас. Обещаю, вот теперь и станешь, но для этого надо пройти через смерть.

И тут я с необычайной ясностью вспомнил, что много лет назад рассказывал мне мулла в Кушкее. Прикрыл глаза рукой и начал произносить «Шма, Исроэль». Когда я завершил молитву и открыл глаза, Айдына рядом не было. Он исчез, пропал, бесследно растворился в голубом воздухе моря. Однако я хорошо понимал, что это ненадолго, и стал думать, как избежать следующей встречи.

Пока корабль добрался до Констанцы, мне пришло в голову, как спастись самому и отвести несчастье от детей. Больше всего я боялся, чтобы демоны не взялись за них. Человек должен отвечать за свои поступки. Коль скоро я ввязался в эту историю, то и на мне завершить ее. Завершить так, чтобы не пострадали ни в чем не повинные люди. А цена… цена уже не имеет значения, я плачу за все.

Сойдя на берег, я немедленно составил завещание, в котором отписал все свое имущество детям, и отправил его в Стамбул. Деньги, которые вез с собой, раздал бедным и отправился в приютный дом еврейской общины. Расчет мой был очень прост. Написано в наших книгах: нищий все равно что мертвый. А к мертвому демоны приставать не будут.

Там я провел три дня, размышляя, как жить дальше. А когда сообразил, отправился, подобно многим великим праведникам, в добровольное изгнание, галут. В галут они уходили для духовного совершенствования. Страдания должны были искупить муки еврейского народа, а также человека, пребывающего в изгнании. Уходящий брал на себя обет не спать больше двух ночей под одной крышей, кроме суббот и праздников, жить исключительно на милостыню и все время учить Тору. В еврейских общинах к таким странникам относились с большим уважением. Только великие мудрецы делали это в начале жизни, а у меня получилось в конце.

И пошел я по дороге, направляясь в Курув. Несколько месяцев вспоминал свою жизнь, складывал один и один и понял, что демон был прав, не мог урод-чужеземец прожить такую красивую, спокойную и счастливую жизнь. Тут явно не обошлось без вмешательства нечистой силы. Но теперь я разорвал связь с ней и могу прожить остаток своих дней без тревог.

В Польше никто меня не помнил, и я не помнил никого. Чужое место. Все изменилось, возникли другие дома, новые улицы, заполненные незнакомыми людьми. Курув моего детства остался лишь в глубине моей же памяти, и, чтобы в него попасть, не требовалось никуда ехать.

Нужно было только прикрыть глаза и вспоминать. Запахи, краски, голоса, присловья – все, оказывается, было надежно упрятано в моей собственной голове. И чем больше я вспоминал, тем ярче и отчетливее становились картины.

Прошел год. Несмотря на холод, полуголодное существование и мытарства, умиротворение осенило мою душу. Я понял, что все прошедшие годы мысли о связи с демонами не давали мне покоя. И вот он наступил, и все вокруг окрасилось в иные цвета.

Увы, все закончилось у вас на постоялом дворе. Во время сытного ужина, который вы так любезно поставили передо мной, к столу подошел Айдын.

– Твоя просьба услышана, – сказал он, – и удовлетворена. Скоро ты отправишься в иной мир, и твою душу возьмут к нам. До встречи, брат.

Я знаю, я чувствую: он прав, и я уже не в силах что-либо изменить. Прошу вас только об одном: похороните меня по самым строгим правилам, и пусть кто-нибудь читает поминальный кадиш по моей душе. Может быть, это поможет ей избавиться от демонов в другом мире.

Нищий прикрыл веки. Было видно, что он сильно устал. Долгая речь забрала у него остаток сил.

– Ничего-ничего-ничего! – вскричал Пинхас. – Сейчас я снаряжу посыльного к реб Гейче. Вот кто умет управляться с демонами. Потерпите немного, уверяю, он быстро их отгонит.

Нищий слегка улыбнулся, но его веки остались прикрытыми. Прошло два часа, и душа Залмана-Шнеура оставила этот мир. Пинхас отвез тело в Курув, передал похоронщикам, строго наказав исполнить все обряды самым тщательным образом, и поспешил к реб Гейче.

– Никогда о таком не слышал, – удивился тот. – Да, бывает, что демоны гоняются за людьми, но чтобы человек гонялся за демонами… Очень, очень странная история. Надо помочь этой несчастной душе.

Залмана-Шнеура похоронили в тот же день. Реб Гейче лично говорил по нему кадиш ровно одиннадцать месяцев, а в начале двенадцатого над могилой воздвигли скромное надгробие: валун со стесанным краем, на котором были указаны только имя покойного и дата смерти.

Спустя два дня над Курувом пронеслась большая гроза. Гром грохотал, словно горная река в ущелье, молния ударила прямо в надгробие Залмана-Шнеура и расколола его на три части.

– Надо же, – удивился реб Гейче, придя на кладбище. – Никогда такого не видел. Да, бывает, что молния попадает в дома, крайне редко угождает в могилы, но расколоть надгробный валун на куски… Очень, очень странная история.

Он заплатил, и спустя неделю на месте расколотого надгробия стояло новое, выполненное в точно таком же стиле. Только валун был куда массивнее и грубее.

Наступила зима. Повалил снег, ударили морозы. В один из дней вьюжного месяца тевет похоронщики, кряхтя и охая, залив в себя по стакану доброй водки, отправились на кладбище. Мороз стоял такой, что даже ангелы не спускались на землю, боясь отморозить кончики крыльев. Только похоронное братство продолжало свою работу: что бы там ни было, невозможно оставить умершего еврея без погребения.

После смерти и до похорон каждая минута приносит душе умершего невыносимое страдание. Она мечется между телом и домом, возвращается в синагогу, к месту работы, пытается докричаться до жены. Откровение нового мира еще не открылось для нее, душа полна ушедшей жизнью, не осознает, что непоправимое свершилось, что она уже больше никогда не окажется на земле в прежнем теле, не сядет за стол рядом с женой, не улыбнется детям.

Но понимание с каждой минутой проникает все глубже и глубже, и душа переполняется горечью вечной разлуки. А вместе с горечью приходит страх перед судом, который начнется сразу после того, как над свежей могилой прочтут последний кадиш.

Похоронщики сгребли снег с места погребения, уложили принесенные дрова, развели костер. Когда дрова прогорели, заступами разрыхлили оттаявший слой земли, образовавшуюся яму снова набили поленьями и опять развели огонь. Работа и костер согрели похоронщиков, но все равно на таком морозе без водки не устоять. Только разлили ее по кружкам, только поднесли кружки ко ртам, как вдруг раздался пушечный выстрел. Один из похоронщиков чуть не поперхнулся набранной в рот водкой, другой уронил в снег кружку, и лишь третий не потерял самообладания.

– Что это еще за чудеса? – осторожно, чтобы не расплескать водку, вскричал он. – Сроду в Куруве из пушек не палили!

Стали искать, в чем дело, и быстро установили: от мороза треснул и раскололся валун на могиле Залмана-Шнеура.

Надгробие восстановили только в сиване, сразу после Швуеса, праздника дарования Торы. Оно простояло в целости и сохранности целых три месяца и развалилось безо всяких видимых причин прямо в Йом-Кипур. Разумеется, в это время никого на кладбище не было, все жители Курува постились, словно ангелы, и, сидя в синагогах, подобно ангелам, возносили молитвы Всевышнему, прося о снисхождении.

По злосчастному стечению обстоятельств, один из уважаемых членов общины умер сразу после исхода праздника. Он был изрядно стар, основательно дряхл и ждал ангела смерти со дня на день. Его кончина никого не удивила, смерть ведь составная часть жизни, особенно столь длинной, как у новопреставившегося, и когда похоронщики отправились рыть могилу, неподалеку от Залмана-Шнеура, они сразу заметили кучу обломков на месте валуна.

– Не знаю, чем это объяснить, – сказал ребе Михл после того, как реб Гейче поведал ему во всех подробностях историю жизни горбуна.

– Возможно, его душу все-таки взяли в демоны, – осторожно предположил реб Гейче, – и с Небес указывают на это вот таким образом?

– Ерунда, – решительно отрезал ребе Михл. – Мало ли что мог наговорить умирающий от горячки старый еврей. А вы все развесили уши и приняли его слова за чистую правду. Цена историям подобного рода – пшик. В них крошки истины замешаны на пудах вымысла.

– Вы хотите сказать, – так же осторожно уточнил реб Гейче, – что покойный Залман-Шнеур сочинил эти истории?

– Вовсе нет, – ответил раввин. – Вполне вероятно, что он искренне в них верил. Произошли они на самом деле или его глаза таким образом увидели события, на самом деле выглядевшие совсем по-иному, узнать невозможно. Но и полагаться на его россказни нельзя никоим образом. События подобного рода мы считаем достоверными лишь в том случае, если они произошли с праведником и были нам переданы верными свидетелями. Поэтому все истории, рассказанные Залманом-Шнеуром, я могу отнести только к разряду досужих домыслов.

Больше надгробную плиту не чинили. Реб Гейче заказал у столяра дощечку из мягкой сосны, а умелец, высекавший буквы на памятниках, вырезал имя и дату смерти. Приказчик Гирш отнес дощечку на кладбище, положил на могилу Залмана-Шнеура и крепко прижал обломками валуна.

От дождей, снега и солнца дощечка за несколько лет почернела, бороздки забились грязью, так что надпись стало невозможно разобрать. И вместе с очертаниями букв расплылась и пропала память о человеке, который хотел стать демоном.

Глава двенадцатая

На смертном одре

Лимонный свет луны постепенно наполнял комнату. Звуки дня один за другим сходили на нет. Сначала стихли выкрики уличных торговцев, затем перестук кованных железом колес товарных фур, потом вопли мальчишек. Когда свет заполнил комнату до самого потолка, словно чай стакан, Зуся понял, что умирает.

Нет, он не испугался. Это было правильно и закономерно. Всему на свете приходит конец, и хорошему, и плохому. Он прожил долгую жизнь, полную сладости и горечи. И вот пришла пора прощаться.

Неожиданно для самого себя Зуся тяжело вздохнул. Значит, больше не будет горячей бани перед субботой, а затем неспешного шествования в синагогу и наслаждения от ветерка, холодящего шею и распаренное лицо. И сладости от кубка с вином по возвращении домой, и обжигающего язык чолнта прямо из печки, и томного субботнего сна рядом с горячими бедрами жены.

– Какие еще горячие бедра?! – Зуся невольно усмехнулся. Все это осталось в прошлом. Но в его памяти ничего не изменилось. В ней он по-прежнему молод, полон сил и жаден до земных утех.

Зуся твердо верил в существование будущего мира и не сомневался, что попадет в него. Но в том блаженном мире души существуют без тел, и плотские радости, к которым он привык за долгое земное существование, недоступны. В раю души наслаждаются светом Торы, повторяя то, что успели выучить на земле, и Зуся приложил немало усилий, чтобы его душе было там чем заняться.

Сказать по правде, он никогда не получал удовольствия от учебы, просто тянул лямку, как вол, как ломовая лошадь, как каторжник. В будущем мире он – несомненно! – получит награду за эти усилия, но разве можно сравнить усладу от холодной рюмки водки и фаршированной щуки с чтением псалмов или разбором темы в Талмуде?

Да, воспоминания – это пища души в раю. Сделать уже ничего не сделаешь, остается лишь без конца возвращаться к тому, что было, и переживать прошлое заново, смакуя каждый вздох, аромат, вкус. Для того и дана человеку большая голова, дабы запомнить все-все, до малейшей черточки, и унести с собой в мир душ.

– А что вспомню я? – подумал Зуся и снова тяжело вздохнул. В его памяти горой вздымалась нескончаемая война с самим собой, противоборство с волнами бесчисленных искушений. Да, почти все он сумел преодолеть: где взлететь на вершину волны и скатиться с противоположной стороны, где поднырнуть и пропустить ее над головой. Ну а толку, толку от этого? Чего он добился изнурением и воздержанием?

Ох, как ему хотелось жену. Особенно в молодости, когда бурная кровь бешено ходила по телу, а земля сама убегала из-под ног, казалось, еще шаг – и взлетишь. Но по закону почти половину каждого месяца к жене возбранялось даже прикасаться. А когда добренький закон наконец разрешал, самое сладкое все равно оставалось запрещенным. Этого нельзя, чтобы дети не родились немыми, а от того упаси Боже, чтобы дети не родились слепыми, туда нескромно, сюда неудобно. Все ради детей, все для них!

Ну вот он и старался. Лишал себя того, отказывался от другого, закрывал глаза на третье и даже не смел мечтать о четвертом. И что? Что в итоге? Чего он добился, подмяв радости своей жизни под правила и указания?

Два сына ушли. Перебрались в Данциг, закрутили торговлю, разбогатели, обзавелись семьями. Да вот беда – закон Моисеев помехой оказался! Мешал деньги зарабатывать, а потом тратить в свое удовольствие. Вот они и отодвинули его в сторону, как ненужный хлам.

Дочь, его радость, его любовь, его отрада, самая младшенькая забавница, вышла замуж и осталась в Куруве. Заповеди соблюдает, что называется, на малом огне. Зусе, шамесу центральной синагоги Курува, в ее доме даже есть невозможно: поди догадайся, что дочка по рассеянности или по недосмотру положила в кастрюлю.

Ну, и чем помогло ему, Зусе, соблюдение запретов? Он, конечно, не великий праведник и не праведник вообще, но хотел, чтобы дети пошли его путем, соблюдали заповеди, жили по Торе, были хорошими евреями. Ради этого он и отказывал себе в удовольствиях. И получилось, что зря. Предали его сыновья, бессовестно предали.

И ведь предупреждали его умники, предостерегали: дети берут от родителей лишь половину их праведности. Пеняли, укоризненно помахивая указательными пальцами: чтобы сын соблюдал субботу, отец должен хранить святой день с двойным рвением.

– Ну-ну, – посмеивался он, – а чтобы дети ели мацу, отец должен питаться мукой?

Теперь Зусе уже не смешно. Ему давно уже не смешно, ведь не дети выросли у него, а свиньи, наглые неблагодарные свиньи.

Он горестно вздохнул и отер рукавом набежавшие на глаза слезы. Не боится он смерти, даже хочет ее. Подальше от позора, кривых ухмылок и снисходительных взглядов «добрых» людей.

С Зусей творилось что-то странное. Перед глазами то и дело проплывали полосы плотного тумана, перекрывающие лимонный свет луны. Туман проникал в голову, наполняя ее предвкушением чуда, делая осмысленным прошлое и обещая удивительное будущее. Это длилось всего несколько мгновений, но они погружали сердце Зуси в сладкий сироп тихого счастья.

Затем полоса тумана исчезала, бесследно растворяясь в оконном стекле, беспощадная четкость линий вновь наполняла комнату, и Зуся ясно понимал, что прожил жизнь зря. Ради закона он отказался от удовольствий, ради семьи работал с утра до вечера. И все понапрасну: его судьба, брошенная под ноги закону и семье, от этого не стала ни на каплю лучше.

От горечи и обиды перехватывало дыхание. Чтобы как-то успокоиться, Зуся принялся вспоминать, от чего он отказался ради неблагодарных свиней. Удивительное дело, картины, казалось бы, давно забытого прошлого, ушедшей навсегда жизни начали всплывать перед его мысленным взором с хрустальной прозрачностью, ясные, словно осенний день, когда прохладный воздух уже не мешает рассмотреть все подробности леса за речкой и пересчитать скирды на желтом от стерни поле.

Вот одно из ранних воспоминаний. Мальчиком он бежал домой после игр. День выдался знойным, воротник рубашки промок от пота, и пить хотелось неимоверно. Соседка в начале улицы, полька, стояла на пороге дома и, увидев пробегающего Зусю, поманила его рукой.

– Ой, хлопчику, як тебе жарко, ты же весь мокрый. Почекай, я тебя холодненьким напою.

Она скрылась в доме и вскоре вышла, неся большую кружку:

– Пей, хлопчику, пей.

Зуся решил, будто в кружке вода, и доверчиво протянул руку. Ладонь тут же наполнилась мокрой прохладой, он поднес кружку к лицу, и в нос шибануло сладким и пахучим, от чего рот наполнился слюной.

«Это же хлебный квас, – сообразил Зуся, глотая слюну. – А сейчас Пейсах! Нельзя, ни в коем случае нельзя. Но как же хочется пить!»

Полька заметила, как изменилось его лицо, и негромко произнесла:

– Да пей, хлопчик, пей, никто ж не видит, а я никому не скажу.

– Он видит, – ответил Зуся, поднимая глаза кверху.

– Он! – вскричала полька. – Неужели он такой жестокий, ваш Бог, что станет наказывать дитятко из-за кружки холодного квасу?

Зуся покачал головой и протянул кружку обратно.

– Спасибо большое, но я не могу.

– Ну и Бога вы себе выбрали! – горестно воскликнула полька, принимая кружку.

И на всю жизнь, да-да, на всю долгую жизнь Зуся запомнил этот запах, эту прохладу, эту сладость близкого, доступного греха.

Прошло лет десять. Уже парнем послал его отец сопровождать возчиков с товаром в Люблин. Они бы и сами прекрасно справились, но отец знал, что при сыне хозяина возчики постесняются беззастенчиво напиваться. Пить все равно будут, какой возчик после дня дороги не примет вечером на постоялом дворе чарку-другую водки. Сын был нужен для того, чтобы речь не зашла о третьей, четвертой и пятой чарке.

Хозяин постоялого двора умер два года назад, и всем заправляла его вдова Гжешка, задиристая, скорая на слово бабенка лет под сорок. Бедра у нее были круглые, зад оттопыренный, груди как два снопа, глаза голубые, зубы белые. Шагу она не могла пройти по залу, чтобы кто-нибудь из обедающих не попытался шлепнуть ее по заднице или ухватить за другие волнующие мужское воображение места. Получалось у них плохо, от загребущих рук Гжешка ловко уворачивалась, а особенно напористый мог запросто схлопотать по усам.

Общая комната для проезжих располагалась рядом с большим залом на первом этаже, в котором выпивали и закусывали. Расположение правильное и весьма удобное, подвыпившему возчику не приходилось долго искать, где преклонить голову: прошел на заплетающихся ногах пять-шесть шагов и упал.

Комнаты для состоятельных гостей находились на втором этаже, рядом с дверью на половину хозяев. Покойный муж Гжешки всегда оставлял возле этой двери зажженную лампу, чтобы досточтимому гостю, в случае необходимости, было видно, куда стучать.

Оставшись одна, Гжешка по ночам дверь не открывала, но лампа продолжала гореть, освещая выкрашенные в салатовый цвет стены и беленый потолок с черными точками, оставленными за лето полчищами мух.

Возчики допили по третьей и пошли укладываться. В дороге поднимались рано и выезжали чуть свет, чтобы до темноты успеть как можно дальше. Зуся проводил их взглядом и отправился к себе на второй этаж. Толстые стены гасили шум хмельных голосов, было тихо и спокойно.

Из приоткрытой форточки задувал свежий ветер. Большая луна светила прямо в окно. Зуся зажег свечу, помолился в тишине и прохладе и стал готовиться ко сну. Читал дневной раздел из Пятикнижия, псалмы, думал о своих поступках за прошедший день.

В дверь постучали неровно и нервно. На пороге стояла дрожащая Гжешка в запахнутом кое-как ночном халате, который не мог скрыть ее пышные формы.

– Спаси меня, хлопчик!

– Что случилось?

– Летучая мышь через форточку залетела, а я их боюсь до смерти. Выгони ее, умоляю.

Зуся про себя удивился, что такая резвая, рукастая баба боится летучей мыши, но удивления своего не выказал, а сразу отправился на помощь.

Большая комната была едва освещена единственной горящей свечой в большом бронзовом канделябре.

– А где же мышь?

– Она не здесь, она в спальне, – Гжешка указала на дверь, ведущую в смежную комнату.

Там было сумрачно, свет от оставшейся в большой комнате свечи еле освещал порог спальни, оставляя кровать в таинственном полумраке. Зуся завертел головой, пытаясь отыскать мышь, но ее нигде не было.

– А где же мышь? – удивленно произнес Зуся, оборачиваясь к Гжешке.

– Та вот она, – улыбнулась та, сбрасывая халат и задирая рубашку до шеи. – Хватай же ее, лови! – Гжешка указала подбородком на черный треугольник под животом.

Зуся впервые видел голую женщину и замер, с трудом удержавшись, чтобы от изумления не открыть рот.

– Что же ты медлишь, хлопчик? – удивилась Гжешка. – Спаси меня, спаси от тоски и одиночества! Не пожалеешь, обещаю!

Что-то сладкое стало твориться с телом Зуси, похожее на ночные сны, манящие и волнующие, всегда кончавшиеся липким восторгом. Он, словно зачарованный, сделал шаг навстречу – и тут краем глаза увидел, откуда в спальне свет. Темноту едва прорезали дрожащие лучи от лампады в углу перед образом какого-то польского святого.

«Иноверка! Икона! Лампада! – подумал Зуся. – Нет, это слишком много».

– Иди ко мне, мальчик! – Гжешка ловко стащила через голову рубашку и протянула к Зусе полные белые руки. Но тот, увернувшись, выскочил из спальни, прогрохотал по лестнице и бросился во двор.

Ночь он провел на конюшне, подложив под себя одну попону и укрывшись другой. Утром, расплачиваясь с Гжешкой, он изо всех сил делал вид, будто ничего не произошло, и она ловко подыгрывала ему в этом. Лишь на прощание улыбнулась и негромко произнесла, так что лишь он мог расслышать:

– Я буду ждать твоего возвращения.

Зуся ничего не ответил, но в Люблине, когда товар был продан, попросил главного возчика возвращаться в Курув другой дорогой.

Устав от воспоминаний, от тоски, от злой обиды на себя за бессмысленный отказ от наслаждений жизнью, Зуся откинулся на подушку и прикрыл глаза.

«Кому помешала бы эта кружка кваса? – думал он, часто и коротко дыша. – И Гжешка… мог подарить одинокой женщине радость и сам получить немало. Кому лучше от того, что все это не состоялось?»

Обида на самого себя походила на горячий камень, положенный на грудь. Дышать становилось все тяжелее, а от жара на лбу проступили капельки пота.

«Вот, значит, как заканчивается жизнь, – подумал Зуся. – Умираешь от сожаления по упущенным возможностям. О-хо-хо… Но где же ангел смерти, почему медлит?»

Зуся открыл глаза от голоса внучки. Комнату наполняло белое сияние нового дня. Внучка приоткрыла форточку:

– Доброе утро, дедушка. Давай свежим воздухом подышим. Все болезни от плохого воздуха.

Зуся едва заметно усмехнулся. Ишь, пигалица, все уже знает, всех уже учит.

Внучка присела к его постели, держа в руках дымящуюся чашку:

– Дедуль, свежий бульончик. Самое лучшее лекарство. Позволь, я тебя напою.

Зуся хотел ей ответить, что сначала надо омыть руки после сна, затем произнести утренние благословения, и лишь после этого что-то съесть перед молитвой, но тут дверь скрипнула и отворилась. В комнату вошел незнакомец. Вошел так, словно был здесь хозяином.

Зуся изумленно уставился на незваного гостя, рыжего, точно царь Довид. Рыжая, с полосами благородной проседи борода была тщательно расчесана, щеки покрывали мелкие рыжие веснушки, такие же были на кистях рук с длинными, чуть подрагивающими пальцами. Незнакомец перехватил удивленный взгляд Зуси, подкупающе улыбнулся и объяснил:

– Ты звал, голубчик, вот я и пришел.

– А ты кто? – выдохнул Зуся.

– Самуил, слуга Всевышнего.

– Не звал я никакого Самуила!

Зуся перевел глаза на внучку. Она сидела с таким видом, будто в комнате по-прежнему были только они вдвоем.

– Звал, еще как звал! – воскликнул Самуил, приближаясь к постели. – Твои вздохи и охи по поводу зря прожитой жизни и есть зов. Думаешь, мысли человеческие – пустой звук? Вовсе нет! Каждую мы слышим, видим, чувствуем и приходим на помощь.

– Да кто же это мы?

– Слуги Всевышнего! Самые верные, преданные слуги. Но давай к делу, времени у нас немного, – Самуил выразительно окинул взглядом Зусю. – Предлагаю тебе прожить жизнь еще раз, но уже так, как хочешь. Сможешь вернуться в любой миг и пройти по его дорогам, только теперь уже понимая, что к чему.

– В любой миг жизни? – недоверчиво спросил Зуся.

– Ну, не в любой, конечно, но в самые сладкие, смачные минуты, – Самуил облизнулся, – обещаю.

– А что за это?

– Ерунда, выполнишь одну мою просьбу. Небольшую, несложную. Если увидишь, что она тебе не подходит, – откажешься, и все вернется обратно.

– А какая просьба? – уточнил Зуся, уже понимая, кто стоит перед ним.

– Сейчас сказать не могу. Давай начнем, там все прояснится.

– Дай подумать.

– Думай. Только быстрее, голубчик, времени у тебя совсем ничего, – Самуил уселся на табурет и принялся раскуривать трубку.

«Вот она и пришла, последняя минута, – лихорадочно думал Зуся. – Ангел смерти собственной персоной. Совсем не такой, как его описывают. Не стоглазый, без меча с каплями яда на острие, и ужаса не внушает. Сидит на стуле, мирно трубочку покуривает. Запах от нее, правда, адский! Но ведь это он, он, кто же еще?

Что ему от меня надо? Глупости какие – прожить снова жизнь, испытать сладкие минуты… Куражится ангел со своей добычей, забавляется? А как по-другому объяснить его предложение?

С другой стороны, что я теряю? С этой постели мне уже не встать, почему не попробовать? Если плата окажется позором или нарушением закона, я всегда могу отказаться и вернуться назад».

– Очень правильное заключение, – воскликнул Самуил, выбивая трубку. – Ну, начнем прямо сейчас?

И Зуся в знак согласия опустил веки.

Там, в розовой полутьме, скрывался целый мир. Да-да, весь мир его жизни был там, и Зуся тут же очертя голову бросился по следам несостоявшихся удовольствий.

Начал с кваса. Того самого, сладкого и пахучего, наполнившего рот тягучей слюной. Память о мокрой тяжести кружки преследовала его с самого детства. Но сейчас, идя по следам, он не стал дожидаться, пока полька вынесет кружку, а последовал за ней в избу.

Жбан с квасом стоял в сенях, и, когда полька брала ковш и кружку с полки, Зуся сразу увидел, как по деревянной крышке, черной от грязи, снуют здоровенные тараканы. Его передернуло от отвращения, а полька, ничего не замечая, сняла крышку, выудила ковшом двух плавающих на поверхности тараканов, выплеснула их в помойное ведро, набрала полную кружку кваса и протянула:

– Пей, милок.

Зусю чуть не вырвало. Он обернулся и что было сил бросился вон из избы.

«Ладно, с квасом не получилось, – подумал он, не желая открывать глаза. В розовой полутьме за прикрытыми веками все казалось простым и доступным. – Куда бы отправиться теперь? А, Гжешка! Конечно, Гжешка!»

История с ней, тщательно затертая, вытесненная на самую границу воспоминаний, за которой начиналась серая пустошь беспамятства, не давала ему покоя до самой женитьбы. Да, он преодолел искушение, ушел от соблазна, но голая Гжешка, с призывно протянутыми руками, коричневыми пятнами вокруг сосков тяжелых грудей и черной мышью, приходила к нему чуть ли не каждую ночь. Не раз и не два он оказывался в ее жарких объятиях и просыпался, перепачканный от восторга. Только жена сумела спасти его от этого липкого ночного безумия. И вот теперь представилась возможность сравнить, насколько отличается лихорадочное наслаждение снов от того, как это могло быть на самом деле.

Он снова оказался в спальне, освещенной лампадкой, увидел зазывно приоткрытый рот Гжешки и блеск ее глаз, но теперь не бросился наутек, а со спокойствием опытного мужчины пошел навстречу распахнутым объятиям.

Да, он ожидал подвоха, вроде тараканов на жбане с квасом, и был готов к нему, примерно представляя, что может его оттолкнуть или испугать. От Гжешки крепко пахло духами. Зуся понимал, что их аромат должен перебить запах пота и других испарений, выделяемых женским телом после дня тяжелой работы, но отвращения не испытывал. Духи пахли довольно приятно, и значит, главное препятствие, которого он опасался, было преодолено.

Руки Гжешки легли ему на плечи, а живот крепко прижался к его животу, вызвав умопомрачительную волну восторга. Светлые округлые пятна покрывали шею Гжешки, подобно воротнику. Днем их не было видно из-за кокетливо повязанного платка, но сейчас, даже при тусклом свете лампады, даже прикрытых слоем пудры, их трудно было не заметить.

Зуся уже собрался прильнуть к влажным губам женщины, как вдруг понял, что ничего не получится. Почти полвека, проведенных рядом с женой, незаметно сделали свое дело. Да, ругала она его, и он, случалось, отвечал ей, но, если оглянуться на прожитые годы, хорошего в их общей жизни было куда больше, чем плохого. И самым главным, о чем он даже не подозревал и что понял только сейчас, была привычка. Женщиной для него была только жена, единственной в мире женщиной, к которой он мог прикоснуться. И за многие годы, за тысячи этих прикосновений в нем укоренилось точное представление о том, как должна пахнуть женщина, какой должна быть ее фигура, интонации голоса, ласки. Гжешка настолько не походила на впечатанный в его сознание образ, что тело отказывалось признать в ней женщину, отказывалось однозначно и недвусмысленно.

– Извини, – Зуся высвободился из объятий Гжешки и сделал два шага назад. – Ничего не выйдет, извини.

– Я помогу тебе, хлопчик! – вскричала Гжешка. – Иди ко мне, помогу!

«Хлопчик, – с горечью подумал Зуся. – Эх, будь я действительно хлопчиком, может, все пошло бы по-другому».

– Извини, – повторил он, отвернулся и вышел вон из комнаты.

Год спустя, проезжая через тот же постоялый двор, Зуся обнаружил в нем другого хозяина, менее расторопного и более говорливого, чем Гжешка.

– А где предыдущая хозяйка? – спросил Зуся, заказав чаю.

– Та утопилась в речке, – охотно ответил хозяин.

– А почему?

– Дурную болезнь подцепила. От всех скрывала, пока нос не начал проваливаться.

Самуил не обманул. Пройденные пути безропотно открывались перед мысленным взором Зуси. Его жизнь напоминала длинный шлагбаум наподобие тех, которыми перегораживали въезд в расположение воинских частей. Черные полоски, белые полоски… И к каждой можно было прикоснуться, да-да, просто протянуть руку к любому событию в жизни – и снова оказаться в нем.

Поначалу Зуся с воодушевлением пустился в эту игру, но вскоре охладел. О, если бы он оказался в том же месте с той же головой на плечах и с тем горячим током молодой крови! Но сейчас, умудренный опытом многих лет, с погасшим сердцем, осыпанным горьким пеплом перегоревших желаний, он просто не хотел ввязываться в приключения.

Ему трудно было определить, сколько прошло с тех пор, как, опустив веки, он оказался в розовой полутьме и начал новое путешествие по уже прожитой жизни. Минуты или годы – не поймешь: время в полутьме текло как-то по-другому. Честно говоря, ему уже прискучила эта игра. Ведь в итоге все получалось точно так же, как оно вышло в первой жизни, менялись только причины. Ему так ни разу и не удалось ухватить ускользнувшее наслаждение, а еще раз проживать неудачу, но уже по иной причине, надоело. И тут он вспомнил про богача. Вспомнил так ясно и четко, словно смотрел на картины жизни со стороны, будто хладнокровный наблюдатель.

Жил в Куруве еврей по имени Алтер, богатый, но дурной. Как такое может быть, непонятно! Все тому дивились, разводили руками, но в конце концов принимали – реальность словами не переделаешь.

Всевышний дал Алтеру хорошую практическую сметку, однако начисто лишил возможности учиться. Ну не понимал человек Талмуда, не мог связать один с комментарий с другим. На уроках он лишь посмеивался и на все вопросы отвечал только одно:

– Моего отца благословил большой ребе.

– Какой?

– Не скажу, семейный секрет. Отец попросил у ребе, чтобы его сын был связан с раввинами и цадиками. А ребе благословил меня на богатство. «Как же так?» – удивился отец. «Если твой сын станет богачом, – улыбнулся ребе, – раввины и цадики сами захотят быть с ним в связи».

На людях Алтер смеялся, но, затворяя дверь и оказываясь в тишине своего роскошного дома, огорчался бесконечно. Все евреи как евреи: задают вопросы, спорят с раввином, ведущим урок, пытаются, хоть и безуспешно, гнуть свою линию, а он сидит, почти ничего не соображая, тупой, словно пьяный поляк из шинка.

Спал Алтер плохо. Не зря написано в «Поучениях отцов»: множащий богатство множит заботы. А заботы гонят сон, как пастух стадо.

Он ненадолго проваливался в мутное забытье, просыпался – когда в поту, когда с бьющимся сердцем – и сразу шел в туалет. Долго справлял нужду, стоя босыми ногами на холодном полу, и снова ложился. Часа за два-три до рассвета заснуть уже не удавалось. Беспокойные мысли накатывались одна за другой, разрушая песочный берег ночного спокойствия.

Он поднимался, омывал руки, произносил наизусть вызубренные еще в детстве молитвы, пил чай без сахара и направлялся в синагогу. Оказавшись там ни свет ни заря, часто первым, Алтер читал псалмы до самого начала молитвы. Ничего другого он все равно не умел делать.

После Алтера в синагоге появлялся шамес Зуся и начинал готовить помещение. Зажигал свечи, собирал молитвенники и складывал их аккуратными стопками на столе, если было нужно, подметал, а в холодные зимние дни успевал даже затопить печку. Синагога наполнялась запахом горящих дров, блики пламени весело плясали в поддувале, и от этого чувство необыкновенного уюта и тепла охватывало молящихся.

Как-то раз Алтер уселся за колонной, поближе к окну, и Зуся его не заметил. Зато богач обратил внимание, что шамес, зажигая свечи, тихонько бормотал себе под нос то ли благословение, то ли специальную молитву. Не в силах сдержать любопытства, Алтер подошел к Зусе, когда тот занялся растопкой печи, и без обиняков спросил:

– Зуся, что ты шептал во время зажигания свечей?

– Я говорил: да будет свет! – ответил Зуся.

– Да будет свет? – удивился богач. – Это Всевышний в начале творения говорил такие слова, а ты здесь при чем?

– Я помогаю Всевышнему освещать наш мир, – сказал Зуся. – Зажигая свечи, благодаря которым евреи смогут молиться, я участвую в Творении.

Алтер аж затрясся от волнения:

– Зуся, пожалуйста, отдай это мне! Ты же знаешь, я не могу учиться, а тут такая заповедь идет в руки. Я ведь все равно прихожу в синагогу раньше всех, вот и буду зажигать свечи. Уступи! Не бесплатно, за каждую неделю получишь один золотой, четыре в месяц. Ты же человек со стесненными средствами, а я со стесненными способностями. Давай поможем друг другу! Идет?

С того дня началась в доме Зуси совсем другая жизнь. Один золотой в неделю – большое подспорье! Но минул месяц, другой, третий, и шамес задумался: правильно ли он поступил? А что делает еврей, когда сам не находит ответа на вопрос? Идет к раввину.

Ну, ходить к раввину не было необходимости, ребе Ашер сам приходил по пять раз в день в центральную синагогу Курува: вести молитву, давать уроки, разговаривать с прихожанами.

На следующий день Зуся остановил раввина после утренней молитвы и попросился на разговор. Ребе не стал откладывать дело в долгий ящик, сел с Зусей в дальнем углу синагоги и внимательно выслушал.

– Тебе сколько лет? – спросил он после длительного раздумья.

– Сорок восемь.

– А дочке Алтера?

– Шесть.

Раввин снова задумался.

– Нет, нехорошо, – наконец произнес он. – Ты ведь уже получаешь за эту работу жалованье из общины.

– Так что, расторгнуть договор? – спросил Зуся. Жалко четырех золотых в месяц, ох как жалко, но он не зря чувствовал, что дело не совсем чисто, ох не зря.

– Нет, – ответил ребе Ашер. – Оставь все как есть. Человек ценит лишь то, за что платит. Бери с Алтера деньги, но откладывай их в сторону. Всевышний пошлет тебе возможность употребить их на доброе дело выполнения заповеди. И в итоге вы оба окажетесь в выигрыше.

От разговора с раввином Зуся пришел в некоторое недоумение. При чем здесь дочка Алтера, при чем ее возраст? А уж его-то при чем? И почему «доброе дело выполнения заповеди»? Есть доброе дело, есть выполнение заповеди. Почему вместе? Но ладно, сказано – значит сказано.

Вырвать из тощего семейного бюджета один золотой в неделю стоило больших слез и немалых упреков. За долгие годы семейной жизни Зуся уже привык выслушивать от жены обвинения в собственной никчемности, укоризны и оскорбления. Особенно тяжело приходилось в сезонные обострения, осенью и весной.

– Опять ты возвращаешься ни с чем, нищий! – кричала жена, стоило ему переступить порог. – Меня не жалеешь, детей своих пожалей! Как они в такой обуви в хейдер пойдут! А шапки, на шапки посмотри! Их только на чучело огородное нахлобучивать! А рубашки? Дырка на дырке! У всех мужья как мужья, деньги зарабатывают, а мне попался неудачник и неумеха.

Зуся молчал, безропотно выслушивая упреки. Он сравнивал себя с праотцем Авраамом, с той лишь разницей, что Авраам возложил своего сына на жертвенник по слову Бога, а Зуся по слову раввина возлег на него сам.

Быстро ли, коротко ли, прошли двенадцать лет. Медленно катилась жизнь в Куруве, но года почему-то летели, как лошади под гору. Не остановить, не унять.

Единственная дочь богача Алтера обручилась в восемнадцать лет. Поздновато, по курувским понятиям, да только вины девушки в том не было. Всем она взяла: и умом, и красотой, и большим приданым. Сватались к ней пачками – и пачками получали отказ. Алтер знал цену своему сокровищу и с той же придирчивостью, с какой много лет лелеял и пестовал дочку, подбирал ей самого лучшего жениха. И выбрал наконец, отыскал замечательного парня, сына раввина из Риминова.

Молодые встретились два раза, понравились друг другу, и дело завертелось. Породниться с раввинской семьей – большая честь! Алтер взял на себя все расходы на свадьбу и денег за дочку положил щедро, пятьсот золотых.

– Зачем нам с женой роскошь? – повторял он. – Поживший человек довольствуется малым. Старость не должна быть богатой, старость должна быть долгой, но это к деньгам отношения не имеет. Деньги нужны в молодости, когда глаза горят и сердце просит.

Беды начались за две недели до свадьбы. Нежданные и беспощадные, как удар молотка. Неудача взяла в руки косу и принялась выкашивать все, что Алтер возводил на протяжении многих лет. Коса свистела без устали день и ночь, и за одну неделю Алтер из богача превратился в бедняка.

Да-да, он вылетел в трубу, пошел по миру, протянул ножки. Хорошо, что хоть успел заплатить за свадьбу, но на приданое денег даже близко не осталось. И взять их было неоткуда: кто одолжит в пух и прах разорившемуся торговцу целое состояние, пятьсот золотых?! Напасть пришла столь внезапно, что слухи о беде, постигшей Алтера, не успели далеко разлететься, и в Риминове еще никто не знал о полном разорении курувского богача.

Алтер пребывал в полнейшем смятении. Как поступить: сообщать жениху или не сообщать? Жених парень порядочный и честный, и невеста ему очень нравится. Если сообщить, вряд ли тот станет отменять свадьбу. Бог поможет, удача вернется, и Алтер, конечно, первым делом выполнит данное обещание.

Беда в том, что вокруг жениха много советчиков-доброхотов. Начнут нашептывать, предупреждать, остерегать. Бывали, бывали случаи, когда из-за приданого все рушилось.

Смолчать? Рассказать после свадьбы? Еще хуже, это значит намеренно обмануть. Вот тогда у молодого мужа будет настоящий повод для возмущения.

Хоть до Риминова слух о разорении Алтера докатиться не успел, но в главной синагоге Курува эту новость не обсуждал только ленивый. Когда ее сообщили Зусе, тот встрепенулся, точно гончая, почуявшая след.

Вот оно, доброе дело! Вот она, заповедь! Как в воду глядел ребе Ашер. Бросив все дела, Зуся поспешил домой, выгреб из тайника отложенные золотые, заперся в чулане, чтобы жена, не приведи Господь, не увидела, пересчитал. Пятьсот семьдесят шесть.

Он сложил деньги в три торбочки, тщательно запрятал под одеждой и пошел к Алтеру. Никто об этом не должен узнать, как сказано: настоящая помощь та, которая оказывается негласно. Ведь слава и уважение – это тоже плата, которая вычитается из заслуги заповеди.

Честно говоря, больше всего Зуся боялся, что слух о его невиданной щедрости дойдет до жены, и тогда… и тогда. Ему было даже страшно думать о том, что случится тогда, чем закончится для него такая слава.

Слава Богу, все осталось в тайне. Алтер поначалу отнекивался, но узнав, что речь идет о его собственных деньгах, молча схватил торбочки.

За свадебным столом Зуся сидел на самом почетном месте, за одним столом с женихом, рядом с раввином из Риминова. Разумеется, столь неожиданное возвышение шамеса тут же породило множество слухов и заняло внимание досужих болтунов Курува дня на полтора. Но никому даже в голову не могло прийти, что на самом деле послужило причиной почета.

Алтер свои обязательства перед женихом исполнил до конца, молодые начали самостоятельную жизнь, а бывший богач на семьдесят шесть золотых затеял небольшую коммерцию и неплохо преуспел. Нет, к прежнему богатству он не вернулся, но встал на ноги, и встал очень крепко. Будучи человеком честным и благодарным, Алтер взял себе за правило пятничным утром отправлять жене шамеса муки для хал, две дюжины яиц, рыбу и мясо, вино и овощи. Жена Зуси не раз и не два приступала к мужу с требованием объяснить непонятную щедрость Алтера, но тот лишь пожимал плечами.

И вот сейчас шамес с острым сожалением вспомнил об этой истории. Почему он отдал все деньги? Ведь мог половину оставить себе, тоже затеять коммерцию и уже потом, разбогатев, вернуть оставшееся. А собственно, почему не попробовать? Шлагбаум-то вот он, прямо перед глазами, руку протяни.

Так Зуся и сделал. Зашил двести золотых в кожух, сел на телегу вместе с другими бедняками и покатил в Краков. Заподозрить, что в потертом кожухе бедняка скрыто целое состояние, мог только сумасшедший.

Стучали копыта лошадей по начинающей подмерзать земле, мерно скрипели колеса, и Зусю постепенно наполнила дорожная безмятежность, особое состояние покоя, когда не нужно ни о чем заботиться, беды и заботы отложены до конечной станции, и все, что остается путнику, – рассматривать дорогу.

Желтые от стерни поля, серые холмы Галиции, зябко стынущие оголенные деревья, белые столбики дыма над черными крышами, упирающиеся прямо в низкое мутное небо. Почему-то во второй попытке прожить жизнь он постоянно оказывался в осени. Желтые поля и голые рощи уже сводили Зусю с ума.

После полудня дорога завернула в кленовую рощу. Холодный ветер гонял опавшие листья, они заполнили выбоины в дороге и мягко хрустели под колесами. В самой середине рощи, когда поля полностью скрылись за стволами деревьев, телегу остановили лихие людишки с топорами в руках.

– Какие еще разбойники? – удивлялись пассажиры. – Сроду их тут не бывало! И кого они собрались грабить? Нищих?

Атаман в низко сидящей меховой шапке, с лицом, закутанным в шарф, подошел к телеге и рывком вытащил из нее шамеса.

– Вот ты-то нам и нужен, голубчик! – пробурчал он, передавая побелевшего Зусю в руки другого разбойника. – А ты езжай себе, езжай, – бросил атаман возчику.

Тот взмахнул кнутом, лошади взяли с места и спустя минуты в роще остались только Зуся и грабители.

– А ну, скидывай кожушок! – велел атаман. – Давай, давай, шевелись.

Зуся покорно стал раздеваться.

– Кто их навел, кто? – лихорадочно соображал он. – Ни одна живая душа не знала про монеты. Как этот бандит догадался?!

Атаман взял кожушок и похлопал рукой точно по тому месту, куда Зуся зашил золотые.

– Двести монет, а? Неплохая добыча!

Зуся обомлел. Невозможно, немыслимо! Никому на свете не было известно, сколько золотых он зашил в кожушок.

Атаман снял шапку, размотал шарф и расхохотался.

– Самуил! – вскричал Зуся. – Так это ты, Самуил!

– А кто же еще, разве не признал?

– Вот теперь признал! Сделай милость, объясни, что все это значит?

– А то, голубчик, что пришло время расплачиваться. Или ты нам помогаешь, как обещал, или мы забираем деньги, и греби дальше нищим.

– Уф, – Зуся отер лоб. Несмотря на холодный ветер и отсутствие кожушка, его бросило в пот. – Чем расплачиваться, как? Что тебе нужно?

– Мы тайное братство слуг Всевышнего, чистых католиков! – степенно начал Самуил. – Все это мишура, – он небрежно кивнул на топоры в руках его подельщиков. – На самом деле мы хотим добра. В первую очередь католикам Польши, а во вторую – остальному человечеству, и евреям тоже.

– И как же вы хотите принести это добро? – осторожно спросил Зуся.

– Здесь не простая роща, – с важным видом произнес Самуил. – В ней есть особое место. Его обнаружил почти триста лет тому назад святой примас Николай Куровский и собственноручно воздвиг небольшой алтарь. Он же и положил начало тайному братству. Если бы люди знали, чем они обязаны этой роще, на ее месте давно высился бы огромный костел. Но чтобы победить, нужна внезапность, а значит, скрытность! Понимаешь меня, Зуся?

Зуся покорно кивнул, хотя для чего нужна внезапность в духовной работе, не мог уловить. А скрытность? Ладно еще евреи, гонимый и притесняемый народ, должны скрываться, чтобы не злить иноверцев, но полякам на своей земле от кого прятаться?

– Пойдем! – воскликнул Самуил. – Я покажу тебе святыню.

Он двинулся в глубь рощи, громко шурша палыми листьями, Зуся побрел следом, остальные разбойники замыкали шествие, продолжая держать в руках топоры.

«Он просто сумасшедший, – вдруг подумал Зуся. – Конечно, умалишенный! Какое еще святое место в роще, какие к черту чистые католики?!»

– Сними сапоги, – провозгласил Самуил, замирая как вкопанный. – Мы подошли к святой земле.

Он оперся спиной о ствол, стащил сапоги и, блаженно пошевелив пальцами ног, приблизился к валуну посреди поляны.

– Вот он, алтарь! – упав на колени, Самуил истово поцеловал землю, сдвинув рукой палые листья.

«Безумец, безумец, – лихорадочно соображал Зуся. – С ним бессмысленно спорить, надо на все соглашаться. Лишь бы ноги живым унести!»

Самуил наскреб полную горсть подмерзшей земли и протянул ее в сторону Зуси.

– Чувствуешь святость, чувствуешь?

– Чувствую, – покорно согласился Зуся.

– Это хорошо, это правильно, – заметил Самуил, поднимаясь с колен. – Мы хотим, чтобы святость засияла не только на этой заброшенной поляне, но воцарилась в сердце Польши, в Кракове!

– Достойное желание, – поддакнул Зуся.

– И ты нам в том поможешь! – воскликнул Самуил. Быстро перебирая ногами, он подбежал к Зусе и протянул ему зажатую в кулак землю. – Вот эту часть святости ты привезешь в Краков и бросишь в колодец на рыночной площади напротив Ратушной башни. Это и есть та самая маленькая просьба. Не забыл?

Зуся остолбенел. Он ожидал чего угодно, но только не такого предложения.

– Я вижу, ты боишься, – усмехнулся Самуил. – Думаешь, что я подсовываю отраву. Не бойся, Зуся, все честно и чисто! – он поднес кулак ко рту, раскрыл его и, высунув длинный розовый язык, жадно облизал землю.

– Хорошо! – поспешно ответил Зуся. – Привезу и брошу. Давай сюда.

– Не так быстро! Святость не терпит суеты!

Свободной рукой Самуил достал из-за пазухи бархатный мешочек темно-вишневого цвета и бережно пересыпал в него землю.

– Бросишь прямо так, вместе с мешочком, – сказал он, протягивая его Зусе. – Но перед тем как бросить, скажешь: я делаю это во имя славы истинного Бога! Повтори!

Зуся взял мешочек и быстро повторил. Бессмысленно перечить сумасшедшему. Сказать, что требует, взять мешочек, унести ноги. А там подумать, как лучше изобразить, будто выполнил обещание.

– Вот и замечательно! – радостно вскричал Самуил. – Отправляйся немедленно. Одна беда, дороги нынче опасные, лихих людишек хватает. Отряжу-ка я с тобой двух крепких парней, чтоб ни одна холера не помешала. Не волнуйся, они тебя доставят до самого колодца, днем и ночью охранять будут. Под их защитой можешь спать спокойно до самого Кракова.

Самуил заложил два пальца в рот и свистнул, как настоящий разбойник. Сразу из-за деревьев раздалось лошадиное фырканье, и вскоре к поляне, влекомая могучим битюгом, подкатила телега с разбойного вида возницей. Два бандита подхватили Зусю под локотки, забросили в телегу, набитую сеном, а сами уселись рядом, слева и справа.

– Желаю вам удачной дороги! – осклабился Самуил. – Вороной у вас крепкий, до самого Кракова потянет без отдыха, а хлеб и бочонок с водой найдешь в сене. Чего еще надо? Завтра к вечеру, Зуся, ты будешь на рыночной площади. Пошел!

Он снова свистнул, да так резко и заливисто, что битюг рванул с места и галопом понесся через рощу, каким-то чудом огибая деревья.

«Ну, попал, – думал Зуся. – Ни сбежать, ни отвертеться. Что делать, что делать?»

Вокруг тянулся тот же осточертевший осенний пейзаж Галиции, поля сменялись перелесками, телега прокатывалась через деревни, грохотала по мосткам через речки с черной предзимней водой. Битюг не знал устали, гнал и гнал неспешной трусцой, ни на мгновение не сбавляя шага. По рытвинам и колдобинам, по черной раскисшей грязи, а иногда, сокращая путь, прямо по полю.

«Заколдованный он, что ли, – думал Зуся, глядя на блестящую от пота черную спину битюга. – Не может обыкновенный конь так долго скакать без отдыха. И главное – ровно-ровно, словно это не лошадь, а заводная игрушка».

Он вытащил книжечку псалмов, чтобы найти утешение в словах царя Давида, но сидящий слева попутчик резким движением заставил его закрыть книгу.

– А вот этого не надо, – глухо произнес разбойник. – Смотри лучше на дорогу и думай о своей жизни.

И тут Зуся окончательно понял, в чьи лапы угодил. Понял – и затрясся от ужаса.

* * *

Человек, вошедший в дом архиепископа Кракова, не церемонился. Решительно отодвинув плечом слугу, вставшего у него на дороге, он направился прямо в приемные покои архиепископа.

– Нельзя! – закричал вслед слуга. – Остановитесь, его высокопреосвященство отдыхает.

Незнакомец, не обращая внимания на его слова, взялся за массивную серебряную ручку двери, украшенной орнаментом из слоновой кости. Слуга взметнул над головой руку с колокольчиком для вызова стражи – да так и замер, не в силах ни позвонить, ни опустить руку, ни даже вымолвить слово.

Несмотря на черную сутану, архиепископ краковский, оставаясь наедине с самим собой за плотно закрытыми дверьми, жизнь вел достаточно пеструю. Не отказывал себе ни в дорогом вине, ни в изысканных яствах, сдобренных диковинными специями, ни в роскошной посуде, ни в легкомысленных книжках.

Вот и сейчас, плотно пообедав, он сидел, удобно расположившись в глубоком кресле, опустив ноги на подставку с мягкой подушечкой. В одной руке архиепископ держал кубок со сладким рейнским вином, помогающим пищеварению и ласкающим язык, а второй перелистывал лежащую на коленях книгу шалопутного содержания. Разумеется, читал он ее для того, чтобы понять, как скверна улавливает сердца, дабы отыскать спасение от пагубы и подсказать его прихожанам.

Мирянин, ворвавшийся в покои без стука и приглашения, начал говорить еще с порога, предвосхищая негодующий жест святого отца.

– Прошу простить мою наглость, ваше высокопреосвященство, но я принес вам наиважнейшие сведения, не терпящие отлагательства.

Он сорвал шляпу, которую носили только очень богатые шляхтичи, и склонился в столь низком поклоне, что рыжие вьющиеся кудри упали на лицо.

Архиепископ не любил, когда мешали его послеобеденному отдыху, а уж случаев, когда кто-то врывался к нему без приглашения, он вообще не помнил. Но что-то в тоне незнакомца и особенно изящество и глубина поклона остановили закипающий гнев.

– Говори, – милостиво разрешил он.

Незнакомец прижал шляпу к груди и начал:

– Враги рода человеческого задумали страшное злодейство. Жиды решили отравить Краков.

– Это не новость, – слегка поморщился архиепископ. – У вас есть доказательства?

С подобного рода обвинениями его высокопреосвященству приходилось сталкиваться довольно часто. Как правило, добрые прихожане в порыве религиозного рвения выдавали желаемое за действительное. В первые годы своей службы, еще простым ксендзом, он честно разбирал каждую жалобу, но так ни разу и не сумел отыскать отравителя. При подробном расследовании обвинения рассыпались в прах.

– Да, разумеется, – ответил незнакомец. – Иначе бы я не решился столь бесцеремонно нарушить покой его высокопреосвященства.

Архиепископ вопросительно поднял брови.

– По моим сведениям, важный жид из Курува собирается завтра подсыпать яду в главный колодец Кракова.

– И чем он важен?

– Управляющий главной синагоги Курува.

– Сколько ему лет? – архиепископ отхлебнул из кубка и чуть прищурил глаза от удовольствия.

– Не меньше семидесяти. Но он еще силен и крепок.

– Объясните мне, – архиепископ снова приложился к кубку, – зачем важному человеку в таком возрасте тащиться за тридевять земель? Разве в Куруве не живут католики, разве в нем нет колодцев?

– Он хочет принести жертвоприношение во славу истинного Бога, – ответил незнакомец. – Своего, разумеется, Бога. И для этого ему нужно как можно больше жертв.

Архиепископ тяжело вздохнул. Выгнать этого дурака нельзя, начнет всем рассказывать, что его предупреждением пренебрегли. А заниматься столь явной глупостью нет времени, есть дела поважнее.

Он перевел взгляд на полуоткрытую дверь, в проеме виднелась коренастая фигура начальника стражи. Он бы давно схватил наглеца, но, видя, что его высокопреосвященство беседует с ним, замер в нерешительности, ожидая знака.

Архиепископ поставил кубок на столик, взял тяжелый золотой колокольчик и несколько раз взмахнул им. На звук, оттеснив начальника стражи, моментально явился слуга.

– Проводи этого человека к секретарю, – усталым голосом произнес архиепископ. – Пусть без промедления займется его делом.

Секретарь, итальянский аббат, присланный святой инквизицией, служил у его высокопреосвященства пятый год и прекрасно разбирался в намеках, неразличимых для постороннего уха и глаза. Архиепископ велел осторожно замять дело, но, выслушав посетителя, секретарь пришел в возбуждение. Его внутренний голос не говорил, а просто кричал, что тут все совсем не так просто.

– Что вы предлагаете? – спросил он, внимательно разглядывая рыжую, с полосами благородной проседи бороду посетителя. Аббат давно выработал манеру смотреть вроде бы в лицо собеседнику, но так, чтобы у того возникало ощущение, будто его не видят в упор.

– Я предлагаю, – твердо произнес посетитель, – устроить засаду возле колодца и взять жида с поличным. А дальше вы сумеете развязать ему язык.

– Это да, – усмехнулся аббат. – Это мы умеем. Хорошо, быть по-вашему.

Сидеть на куче мягкого сена – невеликий труд, но Зуся устал даже от него. День казался нескончаемым, оранжевое солнце словно приклеилось к васильковому небу. Мерно стучали копыта битюга, скрипели колеса, похрапывали по очереди конвоирующие Зусю разбойники, а он не находил себе места от тревожных мыслей. То и дело, запуская руку в карман, Зуся ощупывал бархатный мешочек с землей и холодел от страха. То, что показалось ему в начале бредом сумасшедшего, теперь выглядело куда опаснее. Прошло несколько долгих часов, прежде чем он решился признаться самому себе, что попал в лапы нечистой силе.

Откуда-то налетел порывистый ветер, пригнал низкие серые тучи. Сразу стало сумрачно, тяжелые капли дождя застучали по плечам и шапкам. К счастью, за поворотом дороги показался постоялый двор, и, когда ливень картечью ударил по старым ветлам, телега была уже под крышей.

Славно сидеть в теплой зале шинка, слушая, как стучит дождь по окнам, как воет ветер во вьюшке жарко натопленной печи. Славно прихлебывать дымящийся чай из большой кружки, чувствуя, как уют и покой разливаются по телу. Но не успел Зуся насладиться мимолетным счастьем отдыха, как стол перед ним начал заполняться тарелками, уставленными грубой снедью, – его спутники решили пообедать.

– Давай с нами, – предложил возница, обнажая желтые от табака зубы. – Бери миску, хватай чарку и наяривай.

– Я еврей, – выставил перед собой руки Зуся. – Такого не ем.

– Глупости, глупости, – настаивал возница. – Никто не видит, никто не узнает. Когда еще доведется столь славно перекусить?!

Он впился зубами в жареную свиную ножку и замычал от удовольствия.

– А ты припомни, – усмехнулся один из охранников, вгрызаясь в свиные ребрышки, – в чем топтались эти ножки?

– Зачем об этом думать? – отмахнулся возница. – Думать нужно только о хорошем.

– Правильная мысль, – согласился второй охранник. – За нее стоит выпить. Давай, Зуся, понужай с нами.

– И правда, Зуся, – вскричал возница. – Ладно, есть ты не хочешь, так хоть выпей за компанию. Водку ведь ваш брат принимает?

Чтобы отвязаться, Зуся выпил чарку крепкой, чистой водки и сразу сладко захмелел. Все стало казаться не таким уж страшным, рожи попутчиков не столь разбойными, а его положение вовсе не бедственным.

Ливень кончился так же внезапно, как начался. Разбойники наспех доели, выкатили телегу и двинулись дальше. Облака унесло ветром, красное золото заката стояло над вечереющей лиловой Галицией. От усталости и от водки Зусю разморило, и, свесив голову на грудь, он крепко заснул под мерный стук копыт.

Очнулся он уже в темноте, дрожа от холода. Судя по луне, была глубокая ночь, он проспал как убитый много часов. Пытаясь согреться, Зуся обхватил себя руками и сразу почувствовал утолщение в том кармане, где лежал бархатный мешочек с землей. Запустив руку внутрь, он сразу понял, что содержимое мешочка изменилось. Земли стало больше, и в ней прощупывалось нечто твердое, вроде камушков, которых раньше не было.

«Они чем-то меня опоили, – понял Зуся, – и подменили содержимое мешочка. Понятно, что не для моего блага, Самуил явно затеял какую-то гадость».

Минут десять Зуся бездумно разглядывал луну. Сейчас он понимал волков, ему тоже хотелось выть, выть от тоски и безысходности.

«Идиот, – сказал он сам себе с пронзительной ясностью. – Во что ты вляпался? Если поляки поймают тебя высыпающим непонятное зелье в колодец на рынке, как ты сможешь это объяснить? Расскажешь им про чистых католиков, святую землю и примаса Куровского? Ты закончишь свои дни в пыточной камере, а потом на костре. Идиот!»

Стук копыт превратился в барабанную дробь, возвещающую о начале казни. Зуся поднял веки и посмотрел на приоткрытую дверь в комнату, на внучку, застывшую рядом с его постелью, и проклял ту минуту, когда согласился на предложение Самуила.

«Что я делаю, куда лезу? – с горечью подумал он. – Жизнь уже прожита, что я там добуду в этом Кракове? С таким трудом зарабатывал долю в будущем мире и сейчас ее лишусь, непонятно ради чего. О, Всевышний! Если Ты решил забрать меня, забери прямо сейчас, не мучай!»

Зуся опустил веки и снова оказался на катящей в Краков телеге, под черным куполом ночи, усеянным мириадами равнодушно мигающих звезд.

«Это не настоящая жизнь, – думал Зуся, – а только ее отражение в моей голове. Все прячется внутри меня, все зависит от моей мысли, моего понимания. Я могу уйти из него по своему желанию, а могу остаться и поглядеть, что будет дальше.

Но если так, что же такое настоящий мир и есть ли он вообще? И будущий, неужели он тоже внутри моей памяти? И почему мне так горько и больно, почему все кажется ужасающе грубым и пошлым?»

Разбойник справа зычно рыгнул, а его товарищ, сидящий слева, в ответ громко выпустил газы.

– Оп-па! – воскликнул возница, и все трое весело зареготали. Не в силах больше это сносить, Зуся засунул руку в карман, проник дрожащими от волнения пальцами в нутро бархатного мешочка, вытащил твердый шарик, сунул его в рот и что было сил сжал зубы.

Засада, посланная аббатом, напрасно прождала целый день и всю ночь. Когда небо над Ратушной башней из черного превратилось в фиолетовое, а затем в бледно-розовое и стало понятно, что уже никто не придет, раздосадованные солдаты решили связать рыжего незнакомца. Офицер решительно положил ему руку на плечо, но незнакомец крутанулся юлой и припустил наутек так быстро, что догнать его не смогли.

Внучка обернулась вслед за изумленным взглядом Зуси.

– Дедуль, куда ты смотришь? Блазнится тебе, нет тут никого, только мы с тобой. Сквозняком из форточки дверь приоткрыло. Давай лучше бульону выпьем. Ладно, не поднимайся, если тяжело, я тебе осторожно волью, не захлебнешься.

Она зачерпнула ложку, наклонилась к старику и поняла, что опоздала.

Глава тринадцатая

Прямая трансляция из Преисподней, или Двести лет спустя

Как-то раз скучно стало Самаэлю. Давай пересматривать памятные записи, души подсчитывать, прикидывать хвосты к рогам. Вдруг видит – большой успех в Бней-Браке, по всем статьям успех. Вызывает Самаэль демонов, улыбается поощрительно:

– Хвалитесь, ребята, – чьих лап дело?

Ну, демоны сразу вой подняли, шум, крик, всяк норовит себя показать, бахвалится почем зря, куражливо усы подкручивает.

– Это я ему взятку сунул, – один кричит.

– А я мужнюю жену подложил, – не уступает второй.

– Никто со мной не сравнится, – настаивает третий. – Из-за меня он мать свою забыл. Так и померла старушка в доме престарелых, одна-одинешенька.

– Наш, – потирает лапы Самаэль. – С какой стороны ни возьми – кругом наш. А вас, дети мои, всех люблю, всех награжу. Ну-ка тащите мне пергамент и чернила, запрос наверх писать.

И подают ему пергамент, выделанный из кожи отступников. И есть мнение, будто речь идет о тех, кто не носит кипу с надписью: да здравствует ребе – наш учитель, наставник, король Мошиах. А другие утверждают ровно наоборот.

И пузырек с чернилами принесли, сделанными из крови насмешников. И есть мнение, будто насмешниками сегодня именуют тех, кто после молитвы не провозглашает: да здравствует ребе – наш учитель, наставник, король Мошиах. А другие утверждают ровно наоборот.

Окунул Самаэль кончик хвоста в пузырек и давай строчить. Так, мол, и так, такой-то повинен в таких-то и таких-то проступках. Прошу передать его душу в мое распоряжение. В просьбе прошу не отказать.

Вместо подписи лизнул кончиком раздвоенного языка пергамент, скрутил его в трубочку и отрядил самого резвого чертенка наверх – бумагу доставить. Не успел посыльный вернуться и доложить, как раздался гром и грохот, упала с небес записка с подписью «истина». Прочитал ее Самаэль и только руками по потным ляжкам хлопнул.

– Ну и порядки, ну и времена! Превращают нас в фабрику по производству праведников. Сроду такого не бывало! Как написано: каждый несет свой чемодан. А ну, подайте мне пергамент, петицию буду писать.

Только ничего не вышло у Самаэля, думал он, думал, водил сухим кончиком хвоста вдоль листа, тяжело вздохнул и повесил голову.

– Против Бога нет приема! Что хочет, то и делает! Трудишься, стараешься, а Он там, – Самаэль раздраженно ткнул корявым пальцем вверх, – решает, как хочет.

– А что ж в записке-то написано? – поинтересовались чертенята, хватая записку. – Можно почитать, ваше злодейство?

– Читайте, – махнул рукой Самаэль.

Демон постарше с недовольным видом отобрал у мальцов записку, развернул и громко зачитал:

– Трижды споткнется праведник и трижды встанет.

– Ну и что это значит? – робко спросили чертенята.

– А то, что нужно клиента еще три раза проверить, – буркнул Самаэль. – Никто нашего труда не ценит, никто на наше мнение не полагается. Святоши-перестраховщики!

Помолчал Самаэль минутку и спросил демонов:

– Есть желающие в Бней-Брак наведаться? Выполнить Божью волю в полном объеме и ассортименте…

Опять давка началась, опять крики, шум, галдеж, каждый хочет волю Всевышнего исполнить. Демоны, они ведь тоже Божьи слуги, только задача у них своя – человека дурить и заманивать. А иначе какая в нашем мире будет свобода выбора?

Долго сомневался Самаэль, выбирая наиболее достойного. Наконец выбор пал на солидного пожилого демоняку по имени Перец. У демонов ведь тоже имена есть, подобно людям, и они, подобно им, рождаются, умирают, едят, пьют и размножаются. Самые близкие к человеку существа.

Ласково поглядел Самаэль на посланца:

– Давай, дружок, мчись в Бней-Брак, задай там перцу. Не подведешь?

– Не подведу, ваше злодейство, – гаркнул демон, вытягиваясь в струнку. – Можете на меня рассчитывать.

В двери кабинета постучали. Ицхок-Лейбуш, габай синагоги «Биберман», нехотя оторвался от псалмов и крикнул:

– Войдите.

«И кого это несет в такую пору?» – с раздражением подумал габай.

И в самом деле, было уже темно, последний миньян в «Бибермане» давно разошелся, и только габай раскачивался над открытой книгой. Он уже много лет каждую неделю прочитывал от начала до конца все Псалмы, и хоть есть мнение, будто от заката солнца до полуночи их не читают, но в крайних случаях, а этот был именно таким, дозволяется. После одного неприятного происшествия Ицхок-Лейбуш положил себе за правило от субботы до субботы заканчивать всю книгу Псалмов и неукоснительно его придерживался.

Если вы не знаете, что такое синагога «Биберман», сейчас самое время познакомиться с ней и с ее габаем. Ходят в эту синагогу самые заядлые миснагеды, для которых хасидизм не религия, наиболее близкая к иудаизму, а бесовское наваждение, происки злого начала. Командует в ней последние сорок лет бессменный габай Ицхок-Лейбуш, правит мышцею крепкою и дланью простертою.

Так повелось с самого начала, ведь львиную долю денег на строительство синагоги дал отец Ицхока-Лейбуша, оговорив, что сын его будет в ней габаем, причем не выборным, а постоянным. Хотите – берите деньги, не хотите – не берите. Деньги, разумеется, взяли, и так началась эпоха тоталитарного правления Ицхока-Лейбуша. Самодуром он не был, вел себя вполне здраво и разумно, но делал все так, как сам решит. Про него даже присказка сложилась: «Весь мир страшится Израиля, Израиль побаивается Бней-Брака, Бней-Брак опасается синагоги “Биберман”, синагога “Биберман” робеет перед габаем Ицхоком-Лейбушем, габай Ицхок-Лейбуш трепещет перед своей женой, а жена боится уличных кошек».

В кабинет вошел человек лет пятидесяти, с многодневной щетиной, выдаваемой в светских кругах за бороду, и в маскарадной кипочке на посверкивающей лысине. В руке он держал плоский черный чемоданчик.

– Здравствуйте. Мне габай нужен.

– Я габай.

– Вот и славно, вот и хорошо. У меня к вам совсем пустяковое дело.

– Приходите завтра. Утренняя молитва начинается в шесть утра.

– Но дело касается денег! – удивленно сморщив лоб, произнес посетитель. – Больших денег!

– Тем более, – габай перевел глаза на страницу открытой книги псалмов, давая понять, что больше говорить не о чем.

– Тут вы не поняли, – гость бесцеремонно схватил стул, придвинул его к столу, за которым сидел Ицхок-Лейбуш, и уселся, заложив ногу на ногу. – Я не пришел просить деньги. Я пришел их дать.

– Мы не у всех берем, – ответил габай, однако поднял голову и уже с интересом взглянул на посетителя.

– О, мои деньги чистые, можете не волноваться. Я не торгую наркотиками и не содержу публичные дома. Я брокер на тель-авивской бирже. Вот, полюбуйтесь, – он вытащил какое-то удостоверение и положил на стол перед габаем. Тот раскрыл удостоверение, внимательно изучил и вернул посетителю.

– Я вас слушаю.

– Вы ведь слышали про газовые скважины в Средиземном море? Так вот, на одной из них, «Левьятан» называется, я заработал кучу денег и хочу с вами поделиться. Ну, не просто поделиться, а чтобы в вашей синагоге читали кадиш за моего недавно умершего отца. Целый год или сколько там полагается.

– Одиннадцать месяцев, – потеплевшим голосом произнес габай. – А когда ваш отец скончался?

– Неделю назад.

– И что, никто не говорит по нему кадиш?

– Ну, во время семи дней траура я читал, других детей-то нет. Но больше не получается, хлопотное это дело, нельзя мне с такой профессией по синагогам бегать. Вот добрые люди надоумили, я выяснил, какая самая серьезная синагога в Бней-Браке, и приехал.

– Вам сказали правду, – важно произнес габай.

– Ну, тогда все в порядке. Пожалуйста, принимайте, – посетитель положил чемоданчик на стол перед габаем и щелкнул замками. Внутри чемоданчика теснились аккуратно уложенные пачки зеленых американских долларов. – Надеюсь, хватит? – едва заметно ухмыльнувшись, спросил посетитель.

– И сколько здесь? – спросил габай.

– Ровно сто тысяч. Меня заверили, что вы самый надежный человек в Бней-Браке. Берите и распоряжайтесь по своему усмотрению. Надеюсь, что это тайное пожертвование поможет душе моего отца там, – посетитель поднял руку над головой и ткнул пальцем в сторону потолка.

– Несомненно, – солидно произнес габай. – Сейчас я выпишу вам квитанцию.

– Ни Боже мой, никакой квитанции! – замахал руками посетитель. – У налоговой полиции длинные руки, могут дотянуться и до ваших отчетных книг. Я предпочитаю держать свои доходы, а уж тем более и расходы, в полной тайне.

– Хорошо, пусть будет так. Как звали вашего покойного отца?

– Ицхок-Лейбуш Перцевич, – ответил посетитель, нагло уставившись прямо в глаза габая. – Ну, назвать моего папашку большим праведником или даже маленьким я бы не решился, но все ж таки еврей. Так договорились?

– Договорились.

– Вот и славно, вот и хорошо, – посетитель сорвал с головы кипу так, словно она жгла ему темя, и с гримасой отвращения сунул в карман.

– Всего доброго, желаю здравствовать и не печалиться.

Он бодро вскочил со стула, в три шага пересек комнату и пропал так быстро, что габай даже не успел выяснить его имя. Ицхок-Лейбуш не торопясь прочитал еще капитель псалмов, затем встал и запер дверь. Прятаться было не от кого, вероятность того, что еще один непрошеный посетитель нарушит ночную тишину синагоги, была ничтожной. Но!

Первым делом габай тщательно пересчитал и проверил деньги. В долларах он понимал – больше половины пожертвований «Биберман» получал из Соединенных Штатов. Все было правильно, ни одной фальшивой купюры. Но уж больно странно, за многие годы работы Ицхок-Лейбуш ни разу не сталкивался с такого рода случаями.

Нет ли тут подвоха, не стоит ли за щедрым дарителем вездесущая налоговая инспекция? Габай размышлял около часа и, тщательно перебрав в уме возможные западни и ловушки, решил, что причин для беспокойства нет.

Больше всего его убедила гримаса, с которой посетитель сбросил кипу. Вот так они себя и ведут, люди без Бога в голове и совести в сердце. Этот не стал притворяться, строить из себя святошу. Хоть, скорее всего, и подлец, но прямой подлец. И сие есть хорошо.

Синагога заработала сегодня сто тысяч долларов. Значит, можно заменить кондиционеры и привести в порядок окна на женской половине. Однако по правилам от каждого заработка нужно отделять десять процентов на цдоку, пожертвование бедным. Причем живущим не за морем или в другом городе, а соседям, самым близким тебе людям. А кто лучше Ицхока-Лейбуша соответствует этим критериям? Никто.

Габай отделил десять тысяч долларов, рассовал пачки по карманам, оставшиеся деньги переложил из чемоданчика в сейф и тщательно запер дверцу. Затем погасил свет в синагоге и отправился домой.

– Наш! – радостно возопил Самаэль, потирая лапы. – Молодец, Перчик, чисто сработано.

– Рад стараться, ваше злодейство, – рявкнул демон.

– Первый этап пройден, теперь с Божьей помощью приступаем ко второму, – объявил Самаэль. – Ну-ка, позвать ко мне Махлат.

На следующий день, ясным погожим полднем, габай возвращался домой. Только благодаря привычке спать сорок минут после обеда ему удавалось сохранять бодрость до глубокой ночи. Обедал он быстро и незамысловато: тарелка супа, соевые сосиски, хлеб с хумусом, стакан чая – и скорее в постель. Спал он не раздеваясь, лишь сняв ботинки и пиджак.

Дома его никто не ждал, жена Ицхока-Лейбуша давно ушла в лучший мир, а дети жили своими семьями, растили многочисленных внуков габая. В его возрасте легко можно было жениться еще раз, чтоб не одному коротать оставшийся век, но представить в своем доме другую женщину Ицхок-Лейбуш не мог.

Его интересы сократились до размеров Бней-Брака. Он давно уже не выезжал за пределы города, только когда приглашали на свадьбу или брис-милу, и каждая вылазка давалась ему с большим трудом. Ходил габай по одним и тем же улицам, ел одну и ту же пищу и другой не желал. А зачем?

Сегодня он пребывал в приподнятом настроении. Еще бы, столько проблем удалось решить одним разом. Младшей внучке давно требовалось исправить зубы. Глупая малышка в детстве вместо соски засовывала в рот собственный большой палец. Уж как ни пытались родители отучить ее от вредной привычки, даже мазали пальчик специальной горькой мазью, но все без толку. Глупышка плакала от горечи, но все равно тянула пальчик в рот.

В результате зубы сильно искривились, и, чтобы поставить их на место, нужно несколько лет носить особые накладки, постоянно ходить к врачу, регулировать их и подтягивать. Стоит это безумных денег, которых в семье, разумеется, нет. А найти надо, кто потом захочет жениться на девушке с кривыми зубами? И вот Всевышний послал помощь, услышал молитвы – и послал.

Одному сыну давно пора менять холодильник, дочке – стиральную машину, а другому сыну предстоят расходы на свадьбу, в общем, от долларов щедрого дарителя даже пшика не останется, все разлетятся. Ну и хорошо, ну и ладно, а для чего нужны деньги?

Габай жил в старом, давно требовавшем ремонта доме на тихой улице Бней-Брака. Когда он там поселился, она была шумной, наполненной детским смехом и визгом. Еще бы! В каждой семье пять-десять детей, в доме около сотни, а на улице… Эх, где они, эти годы?!

Дети выросли и разъехались, на улице остались одни старики. Сегодня купить квартиру в Бней-Браке молодым не по карману, цены выросли до небес, а старики менять привычное место не хотят, тянут, сколько кому Бог даст, и отсюда отправляются прямо туда же, на небеса.

В парадном было тихо и сумрачно, стекла в маленьких окнах не мыли лет двадцать, и они плохо пропускали свет. Нащупывая ключ в кармане, габай дошел до площадки второго этажа, когда до его ушей донесся сверху хлопок закрываемой двери, а за ним – быстрый перестук каблуков. Кто-то резво сбегал вниз по лестнице. Габай предусмотрительно остановился на площадке, уступая дорогу какому-то юному существу, ведь так шустро пересчитывать ступеньки могли только молодые ноги.

Через несколько секунд из-за поворота лестницы выскочила девушка лет восемнадцати. Габай видел ее впервые, наверное, она приходила по делу к одному из соседей. Девушка окинула его быстрым взглядом и, нимало не смутившись, побежала навстречу. Ицхок-Лейбуш повернулся лицом к стене, негоже человеку в черной шляпе, с длинной седой бородой, смотреть на представительницу противоположного пола, особенно в столь щекотливой ситуации: один на один, в тишине и полумраке.

Девушка почти достигла площадки, и вдруг на последней ступеньке ее ноги заскользили, она потеряла равновесие, вскрикнула и полетела лицом вниз. Попытка ухватиться рукой за перила не увенчалась успехом, и девушка с глухим стуком рухнула на площадку прямо у ног габая.

О Боже мой, бедняжка, наверное, сильно расшиблась! Ицхок-Лейбуш перевел взгляд со стены на девушку и замер. Такого ему не доводилось видеть за всю свою супружескую жизнь. Девушка лежала ничком, юбка от падения задралась до пояса, обнажив ноги, такие белые, что от них, как показалось габаю, в парадной стало светлее. Но главное, от чего он не мог отвести глаз, были круглые крепкие ягодицы, едва прикрытые тоненькими кружевными трусиками.

Габай затряс головой. Смотреть на это нельзя было ни в коем случае, а надо было немедленно звонить в ближайшую дверь и звать на помощь кого-нибудь из женщин. Но на него напал столбняк, несколько секунд он стоял, не в силах шевельнуться. Мягкая волна накатила откуда-то из глубины организма, давно забытая молодость шевельнулась и потребовала своего. Точно одурманенный, он поднял руку и протянул ее к черным кружевам. Но девушка словно только того и ждала: ловко увернувшись от руки габая, она вскочила на ноги, одернула юбку, окинула Ицхока-Лейбуша глумливым взглядом и умчалась вниз по лестнице.

До конца дня габай пытался убедить самого себя, что протянул руку с одной-единственной целью – поправить сбившуюся одежду девушки, и к полуночи ему это удалось. Но если бы до его слуха донеслись вопли радости, издаваемые праздновавшими победу демонами, убежденность в собственной невиновности тут же развеялась бы как сон, как утренний туман.

А праздник внизу длился и длился, Самаэль, развалившись в мягком кресле, поучал столпившихся вокруг него демонов:

– Старая добрая Махлат! Вот на кого можно положиться. Учитесь, учитесь у нее, дети мои. Некоторые из вас целые постановки сочиняют, оперы, турусы на колесах. А тут одно правильное движение юбкой – и суть человеческая выходит наружу.

Итак, на алчность мы его проверили – не устоял. С похотью тоже не справился. Это хорошо, это славно. Осталась последняя проверка, самая главная. Ну, дети мои, кто возьмется?

* * *

Ицхок-Лейбуш проснулся посреди ночи и долго лежал с открытыми глазами, вспоминая события ушедшего дня. Теперь он был абсолютно уверен, что всего лишь хотел одернуть бесстыдно задравшуюся юбку. Да, да, ничего другого у него и в мыслях быть не могло, ведь за всю свою жизнь он ни разу не прикоснулся ни к одной женщине, кроме жены. За исключением того постыдного случая…

И он унесся мыслями на три десятилетия назад.

В Симхас Тойра, радостный праздник, он вернулся из «Бибермана» после танцев в приподнятом настроении. Жена расстаралась, приготовила редкие, подобающие празднику кушанья. И гости, слава Богу, за столом были – родственница жены из поселения на Голанских высотах. Малость религиозная женщина из семейства вязаных кип. Муж ее в это время был на сборах в армии, детей пока родить не успели, вот жена и пригласила ее на праздник – с целью приблизить, укрепить и повлиять.

Ицхок-Лейбуш ее даже толком не разглядел, не в его правилах было пялиться на чужих жен. После ужина радостное настроение только усилилось, и он решил прогуляться по ночному Бней-Браку. Черт дернул, не иначе как. Через три квартала его внимание привлек шум, доносящийся из хасидского капища. Там еще гуляли, и он решил завернуть на минуту, посмотреть, что происходит. Вот это и было подлинно бесовским наваждением.

Не успел он переступить порог, как его буквально атаковала стайка молодых парней, изрядно навеселе. Безо всякого почтения к гостю сунули в руки стаканчик водки. Какая еще водка! Ицхок-Лейбуш даже кидуш делал не на вино, а на виноградный сок! Он отнекивался, он отказывался, он даже попробовал возмутиться, но его уговаривали с такой решительностью, что в конце концов уговорили. Домой он вернулся через три часа, первый раз в жизни не чуя под собой ног.

Шатаясь, Ицхок-Лейбуш разделся и, держась рукой за стену, еле добрался до постели. То были благословенные дни, когда кровати стояли рядом. Жена уже спала, он прильнул к ней, прижался животом к теплой спине и уже начал погружаться в блаженный омут сна, как вдруг вздрогнул от понимания того, что женщина, которую он обнял, вовсе не его жена. Еще толком не понимая, что происходит, он провел рукой по мягкому телу и, обнаружив формы непривычных размеров, моментально протрезвел и выскочил из кровати. Схватив одежду в охапку, он бросился наутек из собственной спальни и в гостиной наткнулся на жену.

– Боже мой! – ахнула она. – Ты успел лечь?!

– Успел, – мрачно подтвердил Ицхок-Лейбуш. – Что это за фокусы, что это за штуки, объясни мне?!

– Гостье стало плохо, упала в обморок. Думаю, она беременна. Я еле дотащила ее до ближайшей кровати, привела в чувство, напоила теплым. Когда она заснула, я вышла на улицу, чтобы предупредить тебя, когда вернешься. Как же ты меня не заметил, я ведь стояла прямо у входа в подъезд?

– Бесовское наваждение, – буркнул Ицхок-Лейбуш. – Другого слова нет.

С того самого дня он никогда не прикасался к алкоголю, каждую неделю прочитывал от начала до конца всю книгу Псалмов, а хасидов навечно зачислил во враги еврейского народа.

Кое-как промыкавшись до рассвета, Ицхок-Лейбуш стал собираться в синагогу. Просмотрев, проверив, прочесав мысленно всю свою жизнь, он не нашел в ней значительных преступлений. Конечно, грешил по мелочи, нарушал тут, отступал там, но в общем – ерунда, пустяки. Несколько раз в субботу просыпал послеполуденную молитву и молился без миньяна уже в сумерках, два или три раза случайно прикоснулся к жене в запрещенные дни, случалось, не выжидал целых шесть часов после мясного и ел, не удержавшись, молочное в начале шестого часа. К умирающей матери опоздал, дела синагогальные закружили. Да и дело ерундовое было, уж и не вспомнить какое, но из-за него отложил он свой ежедневный визит в дом престарелых на два часа – и не успел.

Самое большое его преступление – греховные мысли, запретные желания, которые накатывали как волны, почти срывая сердце с места. Больших сил стоило ему удержаться на якоре заповедей, не понестись по бурному морю мирских наслаждений. Эх, да что говорить!

В душе грешника никогда не наступает тишина. Даже если страшные бури давно позади и возраст припорошил белым снегом успокоения холмы страстей, сковал льдом усталости море желаний. Лед держит воду только у прибрежной полосы, но чуть в стороне от берега, за краем кромки, мерно колышется крупная зыбь.

Ицхок-Лейбуш шел по пустым улицам Бней-Брака, наслаждаясь тишиной и свежестью. Город еще спал, только закутанные в талесы фигуры любителей ватикин, первого миньяна, скользили вдоль стен, словно тени в раю. Возле овощной лавки разгружали небольшой грузовичок: черный подсобник, видимо, эритреец, таскал ящики с помидорами, огурцами, перцами, зеленым луком. Ицхок-Лейбуш подошел к лавке и остановился перед грузовичком. Многое, ох многое в его жизни было связано с этим самым местом.

Сюда он прибегал еще молодым мужем, набирая овощи по списку, составленному женой. Потом, уже зная наизусть ее предпочтения, обходился без списка, уверенно набивая пластиковые мешочки. Лет пятнадцать тому назад он перестал сам таскать мешочки, за небольшую плату коробку с выбранным им товаром доставляли прямо к порогу дома. Росли дети, уходили из дома, и салата на субботу требовалось все меньше и меньше. Когда они остались вдвоем, он снова стал сам приносить мешочек: пять помидоров и огурцов, пучок зелени, пару картофелин – сколько там надо двум пожилым людям?

После смерти жены он вообще перестал сюда заглядывать, его покупательская карьера подошла к концу. Питался Ицхок-Лейбуш соевыми сосисками и хлебом с хумусом. Дети каждую неделю приносили немного одного варева, чуть-чуть другого, и он нехотя ел, раз уже принесли. Залюбовавшись пунцовыми помидорами, крепко уложенными в синие пластмассовые ящики, и сочно-зелеными огурцами с буйными хвостиками, Ицхок-Лейбуш помедлил немного перед овощной лавкой.

Эритреец спешил, видимо, товар ожидали еще в нескольких местах. Он перешел с быстрого шага на бег, стопка ящиков перед входом в лавку росла на глазах. Пробегая в очередной раз мимо Ицхока-Лейбуша, он запнулся и выронил из рук ящик. Помидоры, ударившись об асфальт, растрескались, брызнув сочной розовой кровью. В ту же минуту из кабины грузовичка выбрался толстячок в шортах и грязновато-белой маечке, обнажавшей бурные заросли рыжих волос на груди и руках. Эти заросли должны были компенсировать полное отсутствие волос на голове. Лысый череп украшала маскарадная кипочка, которую толстяк нацепил, чтобы не раздражать жителей Бней-Брака.

– Что тут происходит? – грозно спросил он, разгневанно вперив взгляд в рассыпанные помидоры.

– Он меня толкнул, – не моргнув глазом соврал эритреец, указывая пальцем на Ицхока-Лейбуша. – Газету из кармана выронил, хотел поднять, и толкнул. Вот она газета, вот, – и в знак доказательства он поднял с асфальта газету и несколько раз потряс ею перед собой.

– Вовсе нет, – возразил Ицхок-Лейбуш, изумленно уставившись на газету, но толстячок перебил его:

– А я тебе не верю. Шляпа у тебя черная и душа под цвет шляпе. Вот ему я верю, – он ткнул пальцем в эритрейца. – Хоть кожа у него черна, зато душа бела.

Ицхок-Лейбуш пожал плечами, мол, думай что хочешь, и шагнул в сторону, собираясь продолжить свой путь в синагогу, но толстяк с бешено выпученными глазами преградил ему дорогу.

– Куда?! А платить кто будет? Товар повредил – башляй.

Ицхок-Лейбуш в недоумении застыл на месте. Такого поворота он никак не ожидал.

– Что буркалы выпятил? – зашипел толстяк. – Портить умеешь, а зарабатывать ништ? Да ты, небось, в жизни своей гроша честным трудом не заслужил, жил на подачки. Паразит, сын паразита, отец паразитов!

Ицхок-Лейбуш мог бы рассказать этому прыткому наглецу о текстильной фабрике его отца, о том, как он должен был стать ее управляющим и наследником, но захотел учить Тору и передал бразды правления младшему брату. О том, что его дед и прадед были ткачами в Лодзи, а прапрадед – знаменитый праведник из Курува ребе Михл, и… а впрочем, зачем, к чему…

– Молчишь, крыть-то нечем, – не унимался толстяк. – От всего отмалчиваетесь, чуть что – сразу в кусты. Ловко устроились: корми вас, пои вас, защищай вас. Пока я кровь свою в Газе проливал, ты пейсами над книжкой тряс да кофе пирожком сладким закусывал. У-у! – он злобно замахнулся на Ицхока-Лейбуша.

Тот мог, конечно, рассказать про старшего внука, который не захотел продолжить учебу в ешиве и пошел в армию. Его быстро заметили в толпе новобранцев и послали куда-то в разведку. Куда – никто не знает, потому что внук молчит как рыба. Армию он давно отслужил, теперь работает в той же разведке, получает хорошие деньги. Одна беда: иногда по субботам и праздникам его дергают. Родители поначалу возмущались, но внук принес письмо из военного раввината, что задачи, над которыми он работает, связаны со спасением жизни многих и многих, поэтому ему не только разрешается, но даже предписывается в случае необходимости нарушать и субботу, и Йом-Кипур, и вообще все что угодно, лишь бы выполнить задание.

– Молиться пошел святенький наш, – не унимался толстяк. – Знаем мы святош, в деле видели. У меня одна точка в районе старой автобусной станции Тель-Авива расположена, рядом с публичными домами. Видел я, видел не раз, как пейсатенькие кипочку с головы в карман и шасть к шлюхам. Мы товар разгружаем, а они шмыг да шмыг, шмыг да шмыг. И жены у них тоже распутные, жирные бомбовозки без стыда и чести. Ты вот молиться пошел, а я тебе советую: вернись да посмотри, кого в твое отсутствие жена принимает в теплой постели.

Ох, у Ицхока-Лейбуша от таких слов даже дыхание перехватило, но он сдержался и лишь опустил голову. Ведь сказано в Талмуде: лучше быть среди обижаемых, чем среди обижающих.

Из двери лавки вышел хозяин, старый знакомый Ицхока-Лейбуша.

– Что тут происходит? – с удивлением спросил он, глядя на рассыпанные по асфальту помидоры.

– Да вот, этот паразит и бездельник толкнул моего работника…

– Это не паразит и бездельник, – перебил его зеленщик, – а один из самых уважаемых людей нашего города. Ну-ка, дайте ему пройти.

Ицхок-Лейбуш благодарно кивнул зеленщику и продолжил свой путь в синагогу.

* * *

– Ушел! – не своим голосом заорал Самаэль. – Уже в руках был, за жабры держали, и ушел! Где эти лузеры, где эти ляпкины-тяпкины?! А ну, подать их сюда.

Два демона, дрожа от рогов до кисточек на хвостах, предстали перед Самаэлем.

– Ваше злодейство, – робко начал один из них, но Самаэль прервал его, со всего маху щелкнув по носу длинным пальцем, усеянным мелкими рыжими веснушками.

– Это у вас называется работой? Это глубокое проникновение в тему, творческий подход? Вы хоть личное дело габая открывали?

– Конечно, ваше злодейство! Да мы же…

– Молчать, врали и головотяпы! Залман-Шнеур, что ты там плел про жену и теплую постель? Его жена уже шесть лет как преставилась. Кстати, в каком она у нас отделении?

– Давно очистилась и переведена наверх, – подобострастно сообщил кто-то из свиты.

– Вот видите, бессмысленные болтуны и бесполезные паразиты. Ни черта вы не открывали! А ты, Копл, – Самаэль ткнул указательным пальцем в сторону второго черта, – не мог придумать ничего более идиотского, чем газета? Ты хоть проверял, когда это цадик в последний раз брал ее в руки? Не проверял, конечно! Так я тебе скажу – тридцать лет назад! Этот святоша читает только святые тексты, в отличие от тебя, халатного лентяя! Ничего, я вас научу работать, – Самаэль отер вспотевший от гнева лоб. – Живо, прямо сейчас, на три столетия к котлам. Попилите дровишки, поорудуете кочергой – научитесь ценить творческую работу.

– Ваше злодейство, – подобострастным тоном спросил демон из свиты. – Объясните нам, чертям неразумным, почему рыбка с крючка сорвалась? Ведь в двух случаях из трех габай попался, а значит, по правилу большинства…

– Не работает тут такое правило, – огрызнулся Самаэль. – На что мы Ицхока-Лейбуша проверяли? На алчность, на похоть и на раздражительность. Две первые проверки он провалил, пусть с оправдательными оговорками, но провалил. Но третья проверка, самая дорогая, больше остальных весит. Сейчас узнаете почему. Позвать ко мне заведующего библиотекой.

Прихрамывая и тяжело опираясь на палку из человеческой берцовой кости, вошел старый седой демон.

– Есть у нас труды Рамака?

– Как не быть! – почтительно кланяясь, ответил библиотекарь. – Стоят на полочке, все труды ребе Мойше Кордоверо из Цфата, как чо есть.

– Рядом с ними свиток с записками его учеников лежал. Красным шнурком стянут. Знаешь?

– Как не знать, ваше злодейство.

– Тащи сюда, да побыстрей.

Получив свиток, Самаэль развернул его и откинулся на спинку кресла.

– Слушайте, дети мои, – обратился он к демонам и чертенятам. – Слушайте и мотайте на ус.

Однажды явился Всевышний к еврею и говорит:

– Дорогой мой сын, твой счет заслуг и прегрешений, увы, отрицательный. Пришло время рассчитываться. Выбирай, как взыскать долг.

Отвечает еврей:

– Владыка мира, разве я могу выбирать? У меня каждая вещь – конец света.

– Хорошо, – говорит Всевышний. – Давай вместе решим. Что ты думаешь о локальном землетрясении? Все дома вокруг остаются на месте, и лишь твой рассыпается по кирпичику. Никаких жертв, только порча имущества.

– Не дай Бог! – восклицает еврей. – Я даже подумать об этом не могу. Столько лет копил деньги, потом строил, украшал, подбирал изразцы к печкам, плитку к плитке укладывал, а теперь… Нет, только не это!

– Ладно, – отвечает Всевышний. – Пусть дом остается на месте. Давай подумаем о здоровье. Скажем, камни в почках, один-два приступа в месяц, или шпору в левую пятку?

– Готеню, Готеню, – вздыхает собеседник. – Я и без того старый и больной еврей. Куда еще больше?

– Тогда давай я спишу с тебя солидную сумму, – предлагает Всевышний. – Завтра ночью отправлю к тебе воров, и золотые динары, которые ты прячешь под второй половицей от края…

– Нет, нет, нет! – прерывает Его еврей.

– Раз так, пошлю болезнь твоей жене.

– Отец, пожалей! – плачет еврей. – Жена-то чем провинилась! Сколько лет меня терпит, так теперь еще болячку в награду?

– Ладно, остаются дети и внуки…

– Только не это! – перебивает Бога еврей. – Только не это, слышишь?

– Так как же мне с тобой быть? – разводит руками Всевышний. – Здесь нельзя, тут не трогай, там не прикасайся, а минус-то остается минусом, чем его закрывать?

– Знаешь что, Владыка Мира, – опускает голову еврей, – не спрашивай меня, делай, как считаешь нужным. Не в моих силах выбирать себе наказание.

– Ладно, – говорит Всевышний, – будут у тебя и дети, и здоровье, и заработок, и дом, и жена. Только об одном прошу: когда станут тебя оскорблять – молчи. Унижают – молчи. С грязью смешивают – молчи. И этим молчанием ты искупишь все свои грехи.

Молчание… Его нужно взять вместо компаса в дальнее плаванье по житейскому морю. С ним ложиться и с ним вставать, зная, что благодаря ему человек обеспечивает себе хорошую жизнь в этом мире и добрую долю в будущем.

Теперь вам понятно! – разъярившись от прочитанного, возмутился Самаэль. – Договор у них с высшей инстанцией заключен, бонус. Раз смолчал – один грех списан. Второй раз – еще один. А в третий – чистая амнистия. Поди поработай в таких условиях!

Самаэль отбросил свиток и рявкнул, глядя на испуганных демонов:

– А ну, свистать всех вниз! Марш на работу! Мы еще услышим музыку сфер.

– А что такое музыка сфер, ваше злодейство?

– Крики жены, ругающейся с мужем, злобный ор детей, восстающих против родителей, шипение подчиненных, проклинающих начальство. Чем больше гнева и раздражения будет на земле, тем жирней наш улов. Ни дня без скандала, дети мои, и все бесхвостые будут наши! За работу, товарищи!

Демоны отправились на землю, а Самаэль от скуки снова принялся пересматривать памятные записи, подсчитывать души и прикидывать хвосты к рогам.

Примечания

1

Ашкеназская транслитерация имени Давид.

2

Приди и выслушай, что святая Тора хочет сказать.

3

Юноша нееврейского происхождения (идиш).

4

См. 3-ю главу «Оживший покойник», сын Тойбе и Лейзера.

5

Старый отступник (идиш).

6

Так евреи часто называли Казимеж.

7

Ламед вов – тридцать шесть в записи чисел буквами еврейского алфавита. Согласно преданию, означает минимальное число живущих праведников, как правило скрытых, которым мир обязан своим существованием. Легенды о ламедвовниках занимали видное место в фольклоре восточноевропейского еврейства. Со смертью одного из ламедвовников роль скрытого праведника переходит к другому достойному лицу. Иногда еврейский народ признавал ламедвовником известного человека. Одним из таких был ребе Йехиэль-Меир, ребе из Гостинина (1816–1888).

8

Молитва освящения Луны читается в темноте при свете луны. Поэтому в молитвенниках она напечатана особо крупными буквами, чтобы можно было разглядеть при плохом освещении.

9

У раввинских шляп есть особый покрой.

10

Потом этот город стали именовать Могилев-Подольский.

11

Сегодня эту рыбу в Израиле именуют локус.

12

Мужской головной платок. Неотъемлемая часть мужской одежды у арабов.

13

Длинная, просторная рубаха с широкими рукавами, без воротника. Традиционная арабская одежда.

14

Сленг на идиш, означает быстро поедать пищу, уплетать.

15

«Наставник колеблющихся» – философское произведение Моше бен-Маймона, известного в еврейских источниках как Рамбам, крупнейшего представителя иудаизма послеталмудического периода, врача и философа, жившего в XII веке.

16

Иначе: Сефер ха-Кузари – «Книга Хазара», апология иудаизма, представленная в форме изложения последователями философии Аристотеля, христианства, ислама и иудаизма каждым – своего учения перед хазарским царем, который выбирает иудаизм. Автор – Иехуда ха-Леви (Галеви), еврейский поэт и философ Испании конца XI – начала XII в.).

17

Каббалистические термины. «Ор совев» – Божественная эманация, свет, окружающий сотворенный мир, но не соприкасающийся с ним, «ор мемалэ» – Божественный свет, проникающий внутрь всего сотворенного.

Content

Яков Шехтер
Он уже идет

Чистая проза Якова Шехтера

Глава первая Бесы и демоны

Глава вторая Всем собакам собака

Глава третья Оживший покойник

Глава четвертая Слуги Дьявола

Глава пятая Тайны супружеской жизни

Глава шестая По направлению взгляда

Глава седьмая Правильный выбор

Глава восьмая Человек новомесячья

Глава девятая Курув изначальный

Глава десятая Любовь демона

Глава одиннадцатая Человек, который хотел стать демоном

Глава двенадцатая На смертном одре

Глава тринадцатая Прямая трансляция из Преисподней, или Двести лет спустя

Примечания