Миленко Ергович

Руфь Танненбаум

© M. Jergović, 2022

© Лариса Савельева, перевод, 2022

© Клим Гречка, дизайн обложки, 2022

© Издательство Ивана Лимбаха, 2022

Весной 1943-го с принцессой, что жила на улице Гундулича, – номер дома значения не имеет – произошло чудо: она с помощью Бога, неизвестно какой он был и чей, превратилась в невидимку.

Такие тогда были времена: принцессы не могли пожелать себе ничего большего, чем стать невидимыми. А какое нужно высокомерие, чтобы пожелать такого, можно и не напоминать.

Что до высокомерия, то тут, на улице Гундулича, Руфи Танненбаум не было равных.

Потолки в квартире были высотой четыре метра, их застилали облака табачного дыма. Папа курил перед тем, как его отправили в долгую дорогу. Мама курила перед тем, как ее отправили в долгую дорогу. Даже дед курил – его, правда, никуда не отправили, он умер до начала путешествия.

Руфи Танненбаум исполнилось пятнадцать, и она не была виновата в облаках дыма под потолком. Но потом она шесть месяцев жила под ними, одна, ей было страшно, и поэтому она захотела стать невидимой.

Ух, какой же высокомерной она была!

Когда к ней пришли, чтобы и ее отправить в дальнюю дорогу, от Руфи Танненбаум осталась только правая ступня. Все остальное было невидимым.

Но и этого достаточно, вполне даже достаточно, сказали те люди, из бюро путешествий, и повели правую ступню Руфи Танненбаум на грузовые пути железнодорожного вокзала. Под белым платьем принцессы отмеряла шаги маленькая босая ступня.

Уверяю вас, это надо было видеть.

Ее затолкали в вагон для скота. Поедем в Индию, подумала Руфь Танненбаум, туда, где коровы – священные животные. Она почувствовала влажный коровий язык, который слизывает соль с ее правой ступни. Тут она засмеялась – в последний раз.

Она была высокомерной и не особенно умной, эта принцесса, потому что кто бы весной 1943 года мог подумать о поездке в Индию.

Нет, состав направлялся в Польшу. Было мрачно, стояла вонь, так что невидимость не очень-то помогала от страха. Кроме того, что может значить для принцессы невидимость, заполняющая белое платье, если все видят ее маленькую правую ступню.

Мы могли бы сказать, что так она и жила до самой смерти. И это не было бы ошибкой. Руфь Танненбаум не добралась до Индии, а точнее, до Польши. Она исчезла где-то в дороге, представляя себе влажный коровий язык, который лижет ее правую ступню.

Как же все-таки высокомерна была эта принцесса!

Посмотри на то платье, может, она все еще в нем. Где же спряталась правая ступня Руфи?

I

Год 1920-й, Соломон Танненбаум сидит в ресторане «К императору австрийскому», который уже целых два года называется не так, однако никто из завсегдатаев, в том числе и Соломон Танненбаум, не скажет, что это «Три оленя», каково теперь по решению городских властей его официальное имя. Нет, Соломон бросит свою шляпу через весь зал, она, как всегда, попадет точно на вешалку, и он воскликнет: «Прибыл Мони, к императору австрийскому!» – а сидящие пьянчуги ответят: «Да хранит его наш добрый Бог!» И потом начнется еще одна долгая послеполуденная пьянка, какие в этом заведении происходят с той поры, как армия короля Петра освободила Загреб. Пьют не затем, чтобы что-то отметить, – пьют потому, что у них нет более разумного занятия. Как будто они чего-то ждут, но никто не знает, чего именно.

В тот день, когда он швырнул шляпу и воскликнул: «Прибыл Мони, к императору австрийскому!», – никто не ответил Соломону Танненбауму, все молчали, уставившись каждый в свою рюмку или в свою кружку, как будто Соломона здесь нет, как будто он не вошел в ресторанчик и не сидит сейчас за своим столом, не грызет корешок хрена, не пьет македонскую мастику и не приглашает их, таких глухих и слепых, сесть за его стол.

– Люди, да что с вами сегодня?

Почти тут же к нему подошли двое: тот, что повыше и с усами, потребовал предъявить документы, а другой, помельче, посерее и слегка похожий на педика, вмазал Соломону Танненбауму по лицу, да так, что тот даже не успел залезть в карман. Он не спросил, почему его бьют, – ни тогда, ни позже, в подвалах полиции, когда эта же пара профессионально и слаженно обрабатывала его ступни деревянными палками, а он вопил во весь голос и звал на помощь. Но краешком рассудка все время думал: хорошо, что стены такие толстые и никто его не услышит, и он не осрамится перед знакомыми, и может стенать и выть сколько угодно. Никто ему потом не поверил, что он не знал, за что его избивают.

Э-эх, Соломон, Соломон, не дал тебе Бог ума, даже столько, сколько у бедняка в каше шафрана!

Одни говорят, что его выпустили спустя пять дней, другие – что все это домыслы и что Соломон Танненбаум вышел из подвалов на Зриневце уже наутро, а расспрашивать его о том, что из этого правда, было бессмысленно, потому что он ничего не помнил и потом месяцами слонялся по Загребу, как помешанный, делая вид, что никого не узнает. Неважно, лупцевали его пять дней или только одну ночь, но сделали они это так профессионально и слаженно, что с его ступней слезла вся кожа. Наконец-то оказалось полезным, что он в свое время научился ходить на руках. По-другому в тот день Соломон Танненбаум не смог бы вернуться домой, на улицу Гундулича.

И пока он так лежал, несчастный, жалкий и перепуганный на три жизни вперед, он не смог увидеть то, что как раз тогда происходило на вокзале и что напрямую было связано с его арестом. Он не смог увидеть, как под звуки трех национальных гимнов[1]на первый перрон прибыл поезд из трех вагонов и в нем – престолонаследник недавно возникшего королевства[2]Александр, сопровождаемый охраной, адъютантами, адмиралами и разными высокими чинами, предводителями национальных общин и другими лидерами молодого государства, а всю эту пеструю толпу, и в строгой форме, и принарядившуюся, встречает с глазами, полными слез, и с заранее написанной речью во вспотевшей руке хорватский бан[3]Матко Лагиня. И пока королевич выходил из поезда, перепуганный бан Лагиня дрожал под весенним солнцем, с ужасом увидев, что чернила расплылись по его рукам и рука, которую он должен протянуть славному королевичу, испачкана и недостойна рукопожатия. Оказавшись перед Александром, Лагиня потерял дар речи. Он смотрел на будущего короля так, будто смотрит в лицо смерти. Неприятную ситуацию, почти сравнимую с избиением ступней Соломона, спасла жена бана, женщина решительная и предприимчивая. Она оттеснила Лагиню в сторону и так обратилась к королевичу:

– Ваше высочество! Мы не предлагаем вам хлеб и соль – ведь вы приехали домой!

Благодаря этим словам, правда слегка приукрашенным в соответствии с требованиями государственного протокола и без упоминания неприятной ситуации, в которой оказался ее муж, жена бана вошла во все школьные учебники, а фраза о доме Александра еще несколько десятилетий оставалась единицей измерения югославского патриотизма хорватского рода и племени и его престольного города Загреба.

Что же до Соломона Танненбаума, ему больше никогда и в голову не приходило упоминать императора австрийского, даже в названии ресторанчика, который к тому же вскоре закрылся, а на его месте появилась лавка скобяных товаров, потому что и другие посетители никак не могли привыкнуть к новым именам, и всякий раз, когда в Загреб прибывала важная персона – королевский уполномоченный или офицер высокого ранга, – кто-то из пьянчуг получал за императора австрийского палками по ступням.

С тех пор Соломон Танненбаум никогда не геройствовал, а если и бросал свою шляпу в сторону вешалки, то старался промахнуться хотя бы раз из трех попыток.

Восемь лет спустя, дело было летом, длинная колонна поднималась к Мирогою[4], следуя за гробом с телом народного вождя Стиепана Радича. Вокруг было полно жандармов, полицейских в штатском и всяких шпиков, для которых здесь имелась хорошая возможность продвинуться по службе. Все они бдительно следили, не выскочит ли из колонны какой-нибудь революционер с выкриками против короля и королевы, но ничего такого не происходило, и было скучно, по крайней мере, если смотреть на вещи с точки зрения полицейских. Слышались только всхлипывания и рыдания да медленный топот тысяч резиновых, кожаных, деревянных подошв, который, если закрыть глаза, звучал страшнее, чем ругательства в королевский адрес и призывы к разрушению государства и порядка, потому что, как показалось бы человеку с закрытыми глазами или слепому, этих людей, пришедших на похороны, здесь миллионы, и в каждом их шаге слышны лишь отчаяние, гнев, ненависть и жажда мести.

Непонятно, по каким делам именно в это время рядом с мирогойскими воротами оказался Соломон Танненбаум, но только пока он там стоял и смотрел то на шпиков и жандармов, то на скорбящую колонну, в его душе боролись разные чувства. Когда он видел массу людей, слышал топот тысяч подошв и чувствовал страх от этих звуков, его сердце было на стороне шпиков и жандармов, но стоило ему заглянуть им в глаза, полные той особой ненависти, от которой трещат кости и стынет кровь в жилах, Соломон Танненбаум превращался в одного из крестьян Лики или Славонии, скорбящих по своему мертвому вождю и собирающих храбрость в стиснутых кулаках. Это неясное чувство останется у него до конца, оно станет его нечистой совестью. По своим собственным ощущениям, Соломон Танненбаум всегда оказывался на неправильной стороне.

Через несколько недель после похорон народного вождя Соломон Танненбаум решился посвататься к Ивке Зингер, дочери торговца колониальными товарами с Месничкой улицы. Ивка была мелкой сдачей с крупной торговли. Ей уже за тридцать, и она так и осталась бы незамужней, не будь Соломона. А ведь не скажешь, что она была непривлекательной. Невысокая и худощавая, светлокожая, с волосами черными, как самая черная ночь, – точно капля испанской крови на асфальте Илицы[5]. У нее были самые большие глаза из всех, какие когда бы то ни было смотрели на Загреб. В эти глаза мужчины влюблялись, женщины их высмеивали, а дети почему-то боялись. Они являлись им во снах, были источником детских кошмаров, так что для поколения, родившегося в двадцатые годы в районе Илицы, глаза Ивки Зингер навсегда остались символом страха и ужаса. Но вовсе не детские страхи были причиной того, что она долго не выходила замуж. Нет, как раз наоборот: жениться на Ивке не удавалось из-за того, что ее глаза невероятно сильно привлекали взрослых мужчин, и старый Авраам Зингер никак не мог выбрать из них для дочери самого лучшего мужа.

Слишком длинным был бы список всех, кто сватался к Ивке Зингер, но некоторых помнили долго, до тех пор пока не осталось в живых никого из Зингеров и Танненбаумов или из их знакомых, которые с чистым сердцем и радостью перемывали им косточки. Ивке едва исполнилось пятнадцать, когда свататься к ней приехал дубровницкий торговец Мошо Бенхабиб, с которым ее отец занимался торговлей целых сорок лет, так что можно было сказать, что они сделались своего рода друзьями. У Мошо дома в Дубровнике и Флоренции, земли в Венгрии, Словении и Банате, а богат он так, как никогда никто из Зингеров богат не будет. Когда-то давно он был женат, но то были годы молодости, годы силы и гордыни, так что Мошо почти и не заметил, что его Рикица испустила дух. После нее он не женился: настолько был занят своими делами, что не хватило на это времени, однако когда он понял – правда, слишком поздно, – что стар, что ему почти восемьдесят, то захотел иметь рядом кого-то, кто проводит его в последний путь, предварительно родив наследника.

– Жить мне осталось всего ничего, молодую долго мучить не буду, а богатство ей оставлю такое, что потом она сможет взять себе хоть абиссинского принца, – сказал он Аврааму Зингеру.

Отец в ту ночь долго не мог заснуть. Следующей ночью тоже. Семь дней и семь ночей не спал Авраам Зингер, а потом отправился к Мошо и сказал ему, что Ивка не для него. Тот принял это спокойно.

– Я бы и сам не отдал своего ребенка за старика, – сказал он Зингеру, – и я на тебя нисколько не сержусь, я только хочу, чтобы ни ты, ни твоя красивая дочь никогда не пожалели, что она за меня не пошла.

Трудно угадать, когда Авраам в первый раз пожалел, что не отдал Ивку за Мошо Бенхабиба: то ли уже через месяц, когда Мошо неожиданно умер в Дубровнике и все его состояние, ввиду отсутствия у него родни и завещания, отошло государству, то ли позже, когда в его дверь начали стучать куда менее состоятельные женихи.

Мошо Бенхабиб был горьким воспоминанием в доме Зингеров, поэтому его даже в шутку не вспоминали в военные и послевоенные годы, когда рушилась одна и создавалась другая империя, когда нечего было есть, свирепствовала испанка, повсюду умирали и погибали от болезней и от избытка здоровья, а хуже всего то, что никуда нельзя было уехать, сбежать, скрыться, потому что денег не хватало даже на билет на пароход в третьем классе.

Э-эх, Мошо, Мошо, что ж ты не умер на год-другой раньше, пока не явился к ней свататься, или не прожил еще десяток лет, чтобы мы не горевали о твоем богатстве!

Первым, кто посватался к Ивке после войны, был майор королевской военной санитарной службы Исмаэл Данон, родом из Белграда, обходительный, с хорошими манерами, но старый Зингер отверг и его: майор, по его мнению, был слишком шумным и, возможно, не столь уж и обходительным, коль скоро оказался таким громогласным.

Может быть, он только притворяется, может, как только получит Ивкину руку, покажет свое истинное – мужицкое сербское – лицо. В то время Зингеру совсем не импонировали все эти освободители и объединители, которые заполонили Загреб и грязью со своих сапог загадили улицы. Все были напуганы, боялись, что в результате объединений и освобождений может воцариться какое-то, пока еще неясно какое, но вполне реальное и страшное зло. Он дал майору Данону от ворот поворот, перетерпел Ивкины слезы, потому что девчонка по уши влюбилась в красавчика серба, а когда все осталось позади, когда майор с разбитым сердцем попросил и получил перевод в Скопле, Авраам Зингер случайно узнал от каких-то проходимцев, которые во время войны были шпионами, почему Исмаэль Данон столь громогласен. Во время одного из знаменитых сражений при Каймакчалане и Салониках[6]рядом с ним взорвалась граната, и он полностью оглох на одно ухо, а другим почти перестал слышать, вот и стал говорить так громко, чтобы слышать хоть самого себя. Так что ж он мне об этом не сказал, бесновался старый Авраам, почему заставил думать, что я должен отдать свою дочь за деревенщину и скандалиста, прорычал он и от ярости случайно перевернул большой деревянный ящик с апельсинами, и они раскатились по полу его лавки, под ноги четверым проходимцам и шпионам, тем подлецам, которые четыре года выслеживали по Загребу и его окрестностям вооруженных дезертиров[7], а теперь стали главными в городе сторонниками сербской династии Карагеоргиевичей.

– Не рассчитывайте, что я вам заплачу, – рявкнул на них Зингер, – пусть даже вы подожжете мою лавку и разобьете витрину!

Они ушли, приунывшие и посрамленные, выслеживать и доносить кому-нибудь другому, и, вероятно, им было странно слышать насчет поджога лавки и битья витрины. Для таких дел время еще не настало, и никому, кроме как старому Аврааму Зингеру, не приходило в голову, что оно может настать. Да и он, не поймите превратно, не был никаким пророком; просто у него были слабые нервы, иногда он впадал в такое бешенство, будто оказался во власти морфина, и тогда ему являлись сцены, которые никто кроме него не видел. Бог его знает, от какой бабки Авраам Зингер унаследовал это безумие и истеричность, но что с ним такое случается, было широко известно.

Через год или два после инцидента с тугоухим майором среди сватавшихся, чьи имена и судьбы давно стерлись и выветрились у всех из памяти, на пороге Зингеров появился Эмиль Крешевляк, молодой человек чуть старше тридцати, которого Авраам знал потому, что тот, уже тогда рукоположенный в священники, приходил к нему как-то раз с заказом на семь сотен одинаковых пакетиков с засахаренными фруктами и мармеладом из айвы для какого-то сиротского дома в Боснии. Авраам потратил три дня, чтобы собрать эти пакетики, после чего преподобный Крешевляк потребовал все их вскрыть и принялся рассматривать и взвешивать, сколько в каждом мармелада и сколько фруктов, чтобы не получилось, что кому-то из детей достанется подарок меньше, чем остальным. В этом его стремлении к справедливости было что-то мрачное, труднообъяснимое, что Зингер позже описывал как большое зло, состоящее из одних только благодеяний. Еще три дня потребовалось Аврааму, чтобы под строгим контролем преподобного наполнить каждый пакетик так, чтобы ни в одном из них не было ни на одну засахаренную ягоду малины больше, чем в любом другом.

И вот теперь, спустя несколько лет, Эмиль Крешевляк стоял перед Авраамом Зингером в костюме парижского покроя, сшитом из чистого шелка, с платочком в нагрудном кармане и бриллиантовой булавкой в галстуке, весь благоухающий туалетной водой, и перечислял причины, по которым старик должен отдать ему свою дочь. Делал он это так же педантично, как в свое время взвешивал фрукты и отмерял мармелад из айвы. А Зингер делал вид, что слушает его как зачарованный, хотя наперед знал, что к такому человеку он Ивку не отпустит, даже если это последний мужчина и последний жених на свете.

Эмиль Крешевляк гордился своим священническим призванием. Оно на всю жизнь наделяет человека не только чувством ответственности, но и любовью к порядку. Бог любит точных и аккуратных – это первое, чему учат в семинарии. А то, что он оставил служение, – его личное дело, других оно не касается, даже самых близких. Тайна, которая побуждает человека стать священником, – та же, что возвращает его обратно, чтобы он снова стал овечкой в стаде, мудрствовал Крешевляк и расставлял сети вокруг красавицы Ивки Зингер.

Он видел ее и раньше, греховно посматривал на нее еще с того раза, когда пришел за пакетиками для сиротского дома.

Как только он в этом признался, внутри Авраама Зингера словно разлился сок какого-то горького фрукта. Но он ничего не сказал, даже не поморщился, как морщатся страдающие желудком болезненно раздражительные люди, когда их по весне и по осени беспокоят хронические язвы. Если бы существовала справедливость, то он бы этого расстригу, гнусавого что твой епископ и мягкого, как бисквит, немедленно вышвырнул из дома, чтобы тот не вздумал возвращаться, чтобы смыть его образ и из мыслей, и из глаз так же, как светлая душа смывает тяжелый ночной сон, но справедливости нет, да ее отродясь и не было в этом городе, потому что его жители никогда не говорят того, что действительно думают, и из-за этого случаются все их беды. А откуда возьмется справедливость для какого-то Авраама, еврейского мошенника, как сказала бы пьяная Роза, если бы он после тридцати лет кредита не дал ей в долг, который она никогда не возвращает, ежедневную литровую бутылку вина. Поэтому старик Зингер не вышвырнул за дверь Эмиля Крешевляка, когда тот признался ему, что еще будучи попом поглядывал на Ивку, девочку, от которой отец только-только отвадил двух-трех женихов, – нет, он дал ему перечислить все причины, по которым следовало бы отдать ему ее руку.

– Тяжелые времена, господин Зингер, – вздыхал Крешевляк, – тяжелые, тяжелые, очень тяжелые. А будут еще тяжелей, – подпрыгнул он, как петушок, и тут же запричитал, – особенно для тех, кто остался за спиной у Христа, а вы, господин Зингер, к собственной чести и к чести вашей семьи, человек добрый, но вы знаете, как сейчас пошли дела: люди голодают, сироты на каждом шагу, а при таких обстоятельствах в первую очередь страдают именно такие люди, как вы. Вам следует защитить себя, господин Зингер, сейчас у вас есть шанс: я в Ивку влюбился, и никто другой меня не интересует, из-за нее я отказался от обетов священника. Если вы позволите ей выйти за меня, то и сами предстанете перед очами нашего Господа, и никто больше не спросит вас, кто вы такой и какой вы веры. Отдадите мне Ивкицу – станете свободным человеком.

Старый Авраам выслушал Эмиля Крешевляка, пригласил его на обед и посадил за воскресным столом рядом с Ивкой, но ее руки` ему не отдал.

– Мы можем остаться друзьями, – сказал он в середине обеда, – но она не для вас.

Крешевляк подавился куриным крылышком, закашлялся, хотел что-то сказать, но Зингер наклонился к столу и взял его за руку:

– Куриная кость иногда бывает опаснее рыбьей. Не хотелось бы мне иметь такой грех на душе.

Вскоре после того как он отверг расстригу, появился новый жених, студент Хаим Абеатар. Авраам спросил о его семье, и тот ответил, что его отец и мать умерли, близких родственников у него нет, а с дальними он разорвал все связи. И никакого имущества у него нет, только стипендия от одного еврейского общества из Сараева, и она поступает к нему регулярно, так что никому не пришлось бы о нем заботиться до тех пор, пока он не закончит учебу и не найдет работу.

– А почему ты считаешь, что я позволю своей дочери пойти за тебя? – спросил Зингер.

– Потому что ей уже пора замуж, – пожал плечами парень.

Его Авраам запомнил из-за того, что он единственный ничего не обещал и ничего не требовал. Хаим был бледным, с неопределенными чертами лица, сутулым, ни низким, ни высоким, таким, что легко забывался, и таким, что никому, кроме того общества, которое высылало ему стипендию, не мог быть ни малейшей обузой.

Кто знает, может, он и был человеком, предназначенным дочери Авраама.

А потом долго не было никого, соседи даже принялись обсуждать, что же не так с Ивкой Зингер, из-за чего она не вышла замуж; вот тут и появился Соломон Танненбаум.

II

В то время как над головой плясала свадьба господина Мони и его красавицы госпожи Ивки, Амалия Моринь, жена Радослава Мориня, стрелочника железнодорожной станции Новска, меняла компрессы на лбу и груди их единственного сына Антуна.

У мальчика уже четвертый день был жар, мать не понимала, что с ним, отец на вахте, и до понедельника он не вернется. У нее не было денег на врача, точнее, их не было ни на что, потому что денег ей муж никогда не оставлял. Продукты она брала в кредит в лавке господина Штука, а долг ему Радослав возвращал два раза в месяц. Оставлять деньги Амалии было нельзя, потому что все полученное сегодня она сегодня бы и потратила, неважно на что и по какой цене. Завтра было для Амалии далеко-далеко, про завтра она не могла думать; когда все-таки приходилось или когда ее вынуждало сделать это тяжелое и бессловесное отчаяние Радослава, она совершенно терялась, у нее начиналась истерика со слезами и криками, от которых с верхних этажей, из соседских окон и с балконов падали на тротуар горшки с фиалками; истерика, которая могла продлиться и десяток дней, и тогда с Каптола[8]приходили сестры-францисканки, чтобы присматривать за ней, ухаживать и привязывать к кровати. Поэтому при Амалии лучше было не упоминать никакого завтра и не оставлять никаких денег.

В первый день Антун говорил, что у него болит живот, на второй у него заболела голова, а на третий он уже и не говорил, а становился все горячее и горячее, превращался в вулкан, в маленький Везувий, над которым плясала еврейская свадьба. Амалия, может быть, и пошла бы просить их, чтоб были немного тише – ребенок болен, но как господину Мони портить праздник, ведь господин Мони такой хороший и всегда поможет соседям, невзирая на то, кто какой веры. Стоило Антуну застонать и попытаться издать звуки, из которых нельзя было понять ни слова, – бедный сынок! – Амалия начинала проклинать евреев, вечно поганое их семя, но когда ребенок, этот ангел Божий, вера и надежда материнская, замолкал и погружался в спокойный и тихий сон, Амалия думала, что ей, грешнице, в аду гореть из-за того, что плохое подумала и пожелала тем, от кого ничего кроме добра не видела, господину Мони и его госпоже Ивке, которая, может быть, даже и не еврейка, так же как, возможно, и он не еврей, потому как откуда ей, убогой деревенской женщине из Лики, знать и судить, кто еврей, а кто нет, и кто вообще мог обладать такими знаниями, кроме настоятеля, епископа и нашего дорогого Господа Бога.

А потом Антун снова начинал плакать, и Амалия, сложив ладони, говорила:

– Ногтями бы ему печенку разорвала, ему, кто распял сына Господнего!

Но в какой-то момент Антун вдруг совершенно успокоился. Безучастный и тихий, даже слишком тихий для живого человека, он превратился в растерянность матери и потом в короткий крик – от него вдоль всей улицы Гундулича, от Ботанического сада до самой Илицы, горшки с фиалками попадали на тротуар и разбились у ног оторопевших граждан и матерящихся и озлобленных жандармов, которые сочли все это какой-то диверсией, организованной профсоюзами.

Торжественный пир Соломона Танненбаума продолжался еще некоторое время. А потом перед домом собрались люди в черном, молчаливые мужчины с длинными закрученными усами, от них пахло ракией, чесноком и гнилыми грушами, а потом, после них, пришли сестры-францисканки, успокаивать и утихомиривать Амалию Моринь, а потом, во второй половине дня, появился и отец, Радослав, в форме железнодорожника, с фуражкой на голове. Из Новской его привез тамошний начальник станции, но правды о том, куда и почему они едут, не сказал. Радослав Моринь, стрелочник, родом из Зеленики, решил, что начальство наконец-то услышало его давнишнюю просьбу о переводе на другое место работы, и теперь радовался, и всю дорогу поправлял воротничок, и ругал Амалию за то, что она перед дежурством не постирала ему еще одну рубашку, потому что как же он, такой грязный и неаккуратный, предстанет сейчас перед членами правления железных дорог. Только когда начальник станции повел его от Центрального вокзала совсем в другую сторону и когда они свернули на улицу Гундулича, Радослава охватило плохое предчувствие.

– Неужели Амалия пролила на ноги кипяток?

– Не знаю, – ответил начальник станции в Новской, некий Ахмо Хуседжинович, родом из Баня-Луки.

– Я ей сто раз говорил быть осторожной, когда снимаешь воду с огня. Обвариться кипятком еще хуже, чем горячим маслом, ведь так?

– Ей-богу, не знаю.

– Я – знаю!

– …

– А вдруг она ножом порезала руку, там, где вена?

– Не знаю.

– Не знаете или боитесь сказать, что случилось на самом деле?

Начальник станции молчал, отводил взгляд от лица стрелочника, словно боялся, что расплачется, если встретится с ним глазами.

– А вдруг она умерла?

– Нет.

– А что же тогда?

Тот не ответил и последнюю сотню шагов, до входа в подвальную квартиру дома № 11 по улице Гундулича они шли молча, а потом оттуда снова раздался крик Амалии, и у Радослава Мориня из глаз брызнули слезы, потому что только сейчас он вспомнил рассыпанную вдоль всей улицы Гундулича землю, разбитые горшки и растоптанные на тротуаре фиалки и понял, что случилось.

Малыша Антуна, единственного ребенка семьи Моринь, похоронили на мирогойском кладбище следующим утром. Кроме усатых мужчин, от которых пахло ракией, чесноком и гнилыми грушами, и их заплаканных жен на похороны пришли только Мони и Ивка. Других соседей не было. Их Морини и не позвали, потому как не было принято, чтобы господа с верхних этажей обращали внимание на тех, кто живет в подвалах, а обитатели этих самых подвалов притворялись, что не видят живущих наверху, опасаясь, как бы господа не подумали, что они, нижние, – мелкие воришки или попрошайки, которые разнюхивают, нельзя ли что-нибудь украсть или выклянчить.

После того как священник помянул невинную душу Антунову и помолился, чтобы Бог даровал ей покой вечный, мужчины отправились в при-кладбищенскую корчму, за рюмкой чего-нибудь покрепче попрощаться со смертью, обхитрить ее с помощью выпивки – может, забудет, к кому приходила и не увяжется за ними, когда пойдут по домам, а женщины в это время продолжали причитать над могилой, как научились еще девчонками на сотнях похорон по всем краям земли нашей, где каменистой, а где с жидкой грязью по колено. По одну сторону могилы голосили те, что из Лики, по другую – выросшие в Приморье, соперничая друг с другом и стараясь быть как можно более жалобными. В этом они сейчас были совершенно раскованны и свободны: мужчины ушли, а матери мальчика на похоронах не было, и они не должны были следить за тем, не слишком ли громко голосят, ибо по правилам, которые соблюдают везде, где есть плакальщицы, голос матери, сестры или жены должен быть громче любого другого. Амалия же в это время находилась вне реального мира, в старинном здании, окруженном лесной тишиной, где-то наверху, на Слемене[9]. Лежала и смотрела на потолок, расписанный сюжетами с ангелами. Почти все время она молчала, словно ничего не знала, а когда вспоминала, что у нее был ребенок, и начинала плакать, сестры-францисканки говорили ей, что один только Бог вечен и что всякая человеческая слеза жжет его, как расплавленный свинец, и что плакать грех.

Амалия Моринь полгода оставалась в санатории. Радослав навещал ее, когда позволяло расписание его дежурств, сидел рядом с ее кроватью, держал за руку, спрашивал, не стало ли ей лучше; она кивала, как будто бы стало, и потом они просто молчали, пока не начинало темнеть, и не приходила сестра Ангелина, и не опускала руку ему на плечо, и тогда он знал, что на сегодня всё. За эти полгода он ни разу не слышал ее голоса, и казалось, что так оно и будет всегда.

А потом, в первую же ночь после того как он вернулся с дежурства в Новской, к нему во сне пришла покойная Анджа Блатушина, мать Амалии, которую он прежде никогда не видел: она умерла еще до того, как Раде и Амалия полюбили друг друга.

Он испугался, что Анджа станет его проклинать и упрекать за то, что не сберег ее дочь, и кинулся бежать, но в какую бы сторону ни бросился, она везде его поджидала и спокойно, тихо и медленно протягивала руку, будто хотела погладить его по щеке. Напрасно он убегал, потому что она не делала ни шага, а сразу оказывалась перед ним. Когда он, обессилев от беготни, упал у ее ног, покойная Анджа Блатушина сказала ему:

– Оставь ты ее, сынок, она к тебе не вернется. Просто оставь ее… – и сказала еще что-то, но что именно, Радослав Моринь, проснувшись, вспомнить не смог.

Однако Раде не поверил своему сну и на следующее же утро пошел к братьям-францисканцам исповедаться, а после этого снова сидел у ее кровати, спрашивал, не стало ли ей получше, а потом молчал до самой темноты.

Был понедельник, когда неожиданно, без предупреждения, Амалия вернулась домой. Раде был в Новской, на дежурстве, так что ее никто не встретил. Сначала она стояла посреди комнаты и принюхивалась к воздуху, а когда на ее глаза навернулись слезы, взяла ведро и быстро отправилась во двор к колонке. Вымыв полы, она выгребла из шкафа всё белье и рубашки и сложила их заново. Она думала о Раде, бедном Раде, о его неловких руках, дорогих для нее руках, похожих на ветки явора, таких узловатых, о руках ее мужчины, которые даже рубашку не умеют сложить как надо. От таких мыслей ей было легче, намного легче, она и сама стала легкой, как листок, когда поняла, что запахи покидают дом и что в конечном счете реальнее то, что Раде не умеет сложить рубашку, а не то, что маленького Антуна больше нет.

Ей показалось, что его никогда и не было.

Но и это не так страшно, как то, что она вдруг поняла – Раде приедет только в пятницу, то есть в некое далекое завтра, и еще одно завтра, и еще одно завтра, и ее ужасает даже мысль, что под этим небом существует нечто столь далекое, как пятница.

Чтобы больше не думать о пятнице, она пошла в лавку Штука, но фрау Грета – старая гусыня, размалеванная, как какая-нибудь хозяйка борделя, фу, швабская ведьма, которая спицами убивает еще неродившихся детей, – не соглашалась дать продуктов в долг и все повторяла у всех на глазах: вы сумасшедшая, вы сбежали из больницы, и платком закрывала при этом рот и нос, словно боялась, что может заразиться.

– Я – сумасшедшая? Нет, Бог свидетель, это ты – дура набитая, если не понимаешь, сколько денег мы с мужем принесли твоей лавке! – кричала Амалия Моринь. Это были первые слова, которые она произнесла за последние шесть месяцев, и произнесены они были не в молитве.

После того как ей отказали еще в трех лавках, Амалия вернулась домой. Она осталась с пустыми руками, у Раде не было ни лука, ни муки, ни картошки; Бог его знает, готовил ли он себе вообще хоть что-нибудь за все эти месяцы, думала она, и ее грызла совесть. Ей все еще казалось, что она сможет потерпеть до пятницы, но прошло завтра и еще одно завтра, и после двух голодных дней она вышла на улицу, надеясь, что сможет выпросить у кого-нибудь хоть несколько динаров.

Она направилась в сторону площади Елачича, поднялась на Долац[10], прошла рядом с кафедральным собором, потом по Каптолу, дальше, в ту часть города, где снова начинаются дома с садами и огородами, где растет картошка и лук, а рядом прохаживаются куры и гуси, но стоило ей протянуть ладонь и открыть рот, чтобы сказать: «Сударыня, сударь, помогите несчастной!», ей казалось, что она видит кого-то знакомого, и она тут же отдергивала руку, как будто прикоснулась к горячей плите.

В какой-то момент она подумала, что могла бы украсть курицу, какую-нибудь совсем маленькую, настолько тощую, жалкую и несчастную, святую в греховном курином мире, что выглядит как ничья. А потом крестилась, пересохшими губами бормотала Отченаш и Радуйсямария, прося Господа и Деву, благодати полную, простить ей ее грех.

И в тот вечер она легла в постель голодной, а наутро поднялась на первый этаж и постучала в дверь господина Мони. Придумывая, что ему сказать и как умолить дать ей хлеба, Амалия и не предполагала, что дверь мог открыть кто-то другой. Госпожа Ивка, два огромных черных глаза, самых больших в мире, и с животом, носить который осталось недолго; я голодная, сказала Амалия, но она больше не думала о голоде, она думала о том, что госпожа Ивка грешница и весь мир это знает, потому что замуж она вышла шесть месяцев назад, а плод, который растет в ней, старше.

– О, так вы вернулись! – обрадовалась Ивка, пытаясь спрятать за смехом страх, вызванный сумасшедшей женщиной и возможностью того, что она сделает что-нибудь страшное, что нападет на ее ребеночка.

– Да, слава Богу, но моего Раде нет, он на дежурстве, а я сижу голодная, – быстро говорила Амалия, скрывая ненависть к этой красивой большеглазой блуднице (и особенно к ее животу).

Ивка Танненбаум в то утро дала Амалии Моринь картошки, муки, яиц и целый телячий окорок. Сделала она это скорее со страха, чем по доброте, так что, возможно, поэтому та телячья нога заняла столь важное место в жизни ее семьи.

III

– Прости меня, Боже, но хорошо хоть не сын! – сказала Амалия, когда Раде пришел домой с новостью, что у соседа Мони родилась дочь.

Он при этих словах только задрожал, будто от какого-то внутреннего холода, и ничего не спросил. За те несколько месяцев, которые прошли после возвращения жены из больницы, он научился не расспрашивать ее ни о чем, чего не понял с первого раза, потому что ответы были все мрачнее и холоднее, настолько холодными, что от них, как ему казалось, человек мог замерзнуть, как в зимнюю стужу.

А ведь это было лето, когда Ивка родила девочку. Ей дали имя Руфь, так пожелал дед, Авраам Зингер. Он не сказал, почему выбрал именно его, почему было не назвать девочку Рахилью или Сарой, как некогда звали женщин, или Йосипой, Барой, Вишней, как в наше время. Так же как ее мать зовут Ивкой, то есть таким именем, которое особо не выделяется. Обо всем этом думал Соломон Мони Танненбаум, но не протестовал и ни о чем не спрашивал, а согласился с тем, что по желанию тестя девочку назовут Руфью, как Руфь из Моава, прабабку ветхозаветного Давида, которая была предана своим ближним и верна Богу Израиля.

К счастью, о Руфи-моавитянке Мони ничего не знал, потому что если б и знал, то все равно все так бы и осталось, просто он волновался бы еще больше. Но каждый визит старого Зингера был и без того преисполнен дурными предчувствиями: эти воскресные обеды время от времени, его плечи, сгорбленные над тарелкой с куриным супом, звяканье ложки и фарфора, упоминания о случайных встречах в Кайзерице[11], притом по субботам, когда Зингер ничего не делает, кадиш[12]за господина Розенцвейга, кадиш, который Зингер произносит в пустынном месте, под железнодорожным мостом возле Савы, там, где тот Розенцвейг, черт его побери, вдруг приказал долго жить после того, как зимой 1918 года его избили два брата, какие-то сремчане из Вараждина, на которых он донес, что те помогают скрываться дезертирам, затем укоризненные взгляды, поредевшая борода Зингера и кипа на его голове; о Господи Иисусе, говорит Мони как-то в воскресенье в знак удивления, на что Зингер, не сказав ни слова, встает из-за стола и уходит, что это с ним, спросил он Ивку, а она не могла ему ответить, хотя и знала, что с отцом; Мони хотелось бы, чтоб Зингера не стало, чтобы тот умер, но так, чтобы о его смерти никто ничего не узнал, чтобы он просто исчез, как дурное предчувствие, и чтобы его больше никто не вспомнил.

Вот что он думает, стоя над Авраамом, пока тот в первый раз держит на руках внучку. Выговаривает какие-то непонятные ритуальные слова, а может, колыбельную на еврейском, венгерском, арамейском или еще на каком-то десятом языке, и по щекам у него текут слезы. Соломон Танненбаум страшно боится, как бы дедова слеза не капнула Руфи в глаза, которые постоянно увеличиваются, каждый день и месяц, в них уже могла бы поместиться полная луна, глаза, которые не становятся меньше и из которых не текут слезы, даже когда они плачут, и будут они больше глаз Ивки, и смотрят они и не знают еще ничего о том, что видят.

IV

Руфь Танненбаум заговорила, когда ей не исполнилось еще и десяти месяцев. Она сказала:

– О Боже, вы все время такие озабоченные, злые, и знай я, что вы будете такими, то не так легко согласилась бы подойти к клюву аиста.

А может, она и не говорила этого, может, эти слова выдумала Ивка, чтобы воззвать к разуму Мони: пусть поймет, что он отец, такой же, как все другие, и должен осадить тех бесстыжих, кто встают у него на пути, а не вечно прятаться и убегать, да молить Бога, чтоб его не узнали.

Он не засмеялся, когда Ивка повторила ему слова Руфи, а только бросил взгляд на ребенка и прошмыгнул мимо кроватки в другую комнату. И не выходил оттуда несколько часов, а потом, как обычно по вечерам, выскользнул на улицу. На них даже не глянул, а, переполненный чувством вины и страха, причины которого он еще не понимал, бросился бежать туда, где его не знали, – в пивные на окраине города, чаще всего в Чрномереце и в Кустошии, где среди карманников, полицейских шпиков, контрабандистов герцеговинского табака, лодочников, фальсификаторов денег и лотерейных билетов, убийц, евнухов, перепродавцов русских икон и поставщиков сербской сливовицы он проводил ночи в странных разговорах, не имевших никакой связи с реальной жизнью Соломона Танненбаума. В то время, когда те люди планировали, как разбогатеть, как ограбить банк и с деньгами сбежать в Америку или как перепугать, поколотить или забить до смерти кого-то, кто кажется им, неважно в чем, конкурентом, и в этих своих разговорах и делах были крайне серьезны, он участвовал во всем без какой-то видимой выгоды или желания совершить бегство в иной мир. Но именно поэтому его воровские планы были более смелыми, а разговоры о мести – более кровожадными.

Он рассказал им, что зовут его Эмануэль Кегле-вич и что он благородного происхождения, но его лишила состояния и наследства злая мачеха, насильно отправив в семинарию, а потом чередой обманов и невероятных россказней, от которых у слушателей перехватывало дыхание, заставила принять сан священника и по настоятельному личному совету венского архиепископа, который был ее интимным другом, отказаться от дворянства и всего имущества. Все это, как продолжал Мони, углубляясь в свою фантасмагорическую мистификацию, он проделал, веря в Бога единого, однако поняв, что обманут, отказался от священнического служения, отверг колоратку и реверенду[13]и решил отомстить и вернуть все, что ему принадлежало.

Он знает, что и сам будет гореть в аду, ведь он предал того, кого предавать не смел, что жизнь вечную он презрел ради земного серебра и золота, но ему это не кажется отвратительным и страшным, потому что в аду он будет вместе с мачехой и ее дружком, венским архиепископом, и сможет и там продолжать мстить им.

Хотя Соломон Танненбаум был мужчиной хлипким, мелким, с куриной грудью и вечно горбившимся, стоило ему превратиться в Эмануэля Кеглевича, как он начинал вызывать глубочайшее уважение даже у самых закоренелых дебоширов, спекулянтов и бандитов. Стоило ему во время ссоры поднять руку, будь тут хоть десять человек, они замолкали, чтобы услышать, что он скажет и какое вынесет решение. Ему верили, его слово ценили в равной степени как братья Богдановичи из Купреса, четверо стариков-грабителей, первые ордера на арест которых были выписаны еще во времена турок, но их ни одна полиция так никогда и не схватила, так и Грга Маркулинович, два года назад, в Опатии[14], ограбивший и убивший целую чешскую семью: отца, мать и троих детей – ему не избежать смертной казни, когда его поймают.

– Мне, господин Кеглевич, снится тот ребенок, просто не выходит у меня из головы, вы себе не представляете, каково это – деревянным молотком для отбивания мяса расколоть такой маленький череп. Да к тому же еще и женский. «У меня это никак из головы не выходит, он треснул, как зрелый перец, когда его стиснешь в руке, не могу заснуть, стоит только вспомнить этот треск», – жаловался ему Грга.

– Раз так, то шагай на Петриньскую[15]и признавайся, – холодно призносил Эмануэль Кеглевич, а Мони, мелкий Мони, пугливый Мони, нежный Мони изумлялся, что его ртом, сердцем и головой говорит некто столь страшный и сильный. И до раннего утра, до возвращения домой, Мони или Эмануэль, Танненбаум или Кеглевич будет усмирять свою твердую мужскую силу.

Он ложился в постель рядом с Ивкой обычно в половине четвертого, просыпался в шесть, а уже без пятнадцати семь сидел в конторе Георгия Медаковича на Зриневце и каллиграфическим почерком переписывал жалобы загребских граждан друг на друга, просьбы, дипломы, благодарности, объявления и распоряжения, кириллицей и латиницей, а при необходимости и готическим шрифтом. Еще некоторое время в нем жил Эмануэль Кеглевич, аристократ, авантюрист и католик, который постепенно скукоживался и исчезал, а уже около полудня, к моменту, когда появлялся с визитом и с целью контроля начальник Георгий, оставался только испуганный Мони, чиновник низшего ранга, писарь Соломон Танненбаум, который смертельно боялся, что начальник однажды схватит его за ухо и вышвырнет из канцелярии, когда кто-то сообщит ему, что в 1920 году, перед первым визитом королевича Александра в Загреб, Танненбаум взывал к императору австрийскому и за это был наказан битьем по подошвам ног и внесен во все полицейские книги как преступник. У Мони чесалось правое ухо, оно всегда было краснее, чем левое, хотя сильные, узловатые пальцы начальника Георгия еще за него не хватались.

– Э-эх, Соломон, Соломон, не дал тебе Бог ума, хотя бы столько, сколько у бедняка в каше шафрана! – только и сказал бы ему начальник, и всякий, кто при этом был в конторе, смеялся. А когда не было никого другого, смеялся сам Мони.

На следующий день после того, как Руфь произнесла свою первую фразу, или после того, как это выдумала мама Ивка, папа Мони не прошмыгнул мимо кроватки, чтобы потом притаиться в другой комнате, а взял девочку на колени и попытался объяснить ей окружающий мир:

– А кто моя маленькая мышка, чей это носик, у кого самые большие глазки в Аграмштадте[16], ой, ой, ой, какие страшные слова, Аграмштадт, описаешься и обкакаешься от страха! Не обкакалась ли папина принцесса? Нет, нет, папе это просто показалось. Вечно папе что-то такое кажется, но мы не будем сердиться на папу. Ведь правда, не будем? Папа просто осторожный, потому что никогда не известно, когда маленькая принцесса обкакается.

Руфь пыталась выскользнуть из папиных объятий, но он тогда еще крепче обнимал ее и прижимал к себе. Папин подбородок был колючим, как морской еж в Цриквенице[17]следующим летом, как ветка ежевики и иголка в красной подушечке с иголками. Папин подбородок был колючим, как все эти вещи, но так как Руфь еще не знала ни одной, она испугалась и заплакала. Мони пытался ее успокоить и утешить, пытался опять обнять, и сотни его колючек вонзались в руки и щеки Руфи. Ей казалось, что это никогда не прекратится и что в нем, кроме этих колючек, нет ничего. И в этом она, вероятно, была права. С тех пор как родилась дочь и он начал ночные гулянки по Чрномерецу и Кустошии и обнаружил людей, для которых станет Эмануэлем Кеглевичем, Соломон Танненбаум все меньше старался наполнить свою дневную жизнь каким-то содержанием, чтобы на что-то надеяться и во что-то верить. В нем остался только страх, который колол изнутри, как его подбородок колол Руфь.

Он продержался так час или два, объясняя Руфи мир, а потом сбежал от ее плача.

– Дай ее мне, – сказала Ивка, и он тут же схватил и набросил на себя серую бархатную крылатку, купленную когда-то давно в Вене племяннику Фреди по случаю окончания им гимназии, но тому она оказалась мала и он подарил ее Мони, а Мони, по общему мнению, выглядел в ней как русский граф при бегстве в эмиграцию. И именно поэтому крылатка так хорошо сидела на Эмануэле Кеглевиче, который в тот вечер был особенно жестоким, видимо, расстроенный тем, что Мони не смог успокоить Руфь.

Он сидел в доме у Крсто Продана, на полпути к Подсуседу[18], и в той же комнате, в постели, устроенной на середине большого дубового стола, умирал хозяин. Пришло человек двадцать, в основном те, с кем Эмануэль Куглевич постоянно встречался, но на этот раз все они отправились не в пивную, а к Крсто, тот уже семь дней не приходил в себя; они сидели вокруг стола, на котором он покоился, пили ракию, курили, разговаривали о жизни и об умирании и ждали, когда Крсто вернется или уйдет навсегда. Он лежал ни живой, ни мертвый, жена Илонка поила его, подтирала и переодевала, а он не издавал ни звука даже тогда, когда Йозина Богданович, самый старый среди братьев Купрешак, почти столетний, большим и указательным пальцем теребил его ухо или ногтем проводил по поверхности его глазного яблока. Но Крсто только слегка краснел, а на лбу у него взбухали вены, причем, возможно, так только казалось тем, кто думал, что Крсто Продан симулирует, что с ним ничего не случилось и что он рухнул в постель только для того, чтобы не возвращать Богдановичам долг. Весь год он был здоров как бык, а потом, именно в тот день, когда должен был отдать им деньги, упал возле пивной «У Елачича» на Кустошии. А перед этим даже капли ракии не лизнул, никому не пожаловался, что ему плохо. Тогда его отнесли к Илонке и велели, чтобы она ему сказала, может, хоть ее он услышит, раз не слышит никого другого, что Купрешаки еще никому не прощали долгов и уж тем более не простят ему, у которого достаточно состояния, чтобы заплатить еще и проценты.

– Какое состояние, люди божии, где оно наше состояние, когда нам нечего есть, – плакала Илон-ка, а Марко, внук Йозы, глазами показал на дверь, закрытую на два поворота. Откуда он знал, что она закрыта? Да оттуда, что все купресцы, посавляки, герцеговцы, боснийцы, дельничане и загорцы, и те, что верхние, и те, что нижние, из Загоры и из Загорья, где бы они ни поселились и куда бы ни переселились, от Чрномереца, Врапча и Кустошии до Святой Недели, Самобора и Руда, все, кому Крсто Продан хоть раз доставил табак, после чего они всегда обращались только к нему, чтобы купить одну, две или три рубашки табака, потому что от сотворения мира мерой для герцеговинского табака была и осталась коробка от мужской рубашки, – все они знали, а знал и кое-кто из здешних, урожденных загребчан, что Крсто Продан дверь на второй этаж закрывает на два поворота ключа, а гостей и клиентов принимает на первом. Людям известно, почему он так делает, но говорить об этом никто никогда не говорил.

И так все и шло, пока Крсто Продан, чувствуя, что приближается старость и что долго он не протянет, не взял в долг у стариков Богдановичей сто пятьдесят тысяч динаров, хотя его собственный дом со всей землей стоили не больше пятнадцати, намереваясь на эти деньги купить и перепродать весь утаенный от государства табак, от Дриноваца до самой Билечи и от Дервенты до самого Орашья. Было договорено, что долг вместе с десятью процентами сверху он вернет в тот же день следующего года. А если нет – купрешане вернут себе всё, как они умеют, исключая случай, который обозначил самый старый из них, Йозина, – если Крсто умрет собственной, то есть естественной, смертью или от болезни. Тогда долг отправится в могилу вместе с Крсто.

– Мы не такие нищие, чтобы требовать динары у женщины, – заключил Йозина, и тут не могло быть никаких возражений, – причем не у одной женщины, а у девяти, – продолжил он, – не хватало, чтобы люди нас девять раз нищими прозвали!

Дело в том, что у Илонки и Крсто было восемь дочерей и ни одного сына. Самой младшей исполнилось двенадцать, а самой старшей было почти тридцать. Ни одна из них не вышла замуж, потому как Крсто не хотел отдавать их за кого попало, а если бы кто-нибудь из молодых людей оказался из хорошей и уважаемой семьи, то пришлось бы, соответственно порядку и обычаям, дать за молодой еще и какое-то приданое. В первые годы Крсто надеялся, что Илонка через некоторое время начнет рожать и сыновей, а тогда вместо солидного приданого можно будет обещать их, ну, вроде как в твой дом я отдаю свою дочь, но приму твою в свой, когда придет ее время выходить замуж, только эта запутанная бедняцкая математика провалилась, как проваливаются всякие расчеты с неродившимися детьми, и тогда Крсто начал искать способы разбогатеть и обеспечить дочерей приданым.

Расчет с табаком был великолепным. После того как он в Загребе, Карловце, Любляне, Праге, Кракове, Нови Саде и Белграде перепродаст табак, он вернет долг Богдановичам, каждую дочь выдаст с богатым приданым, настолько богатым, что об этом будут рассказывать по всему королевству, везде, где есть крестьяне и крестьянские посиделки, а ему с Илонкой еще останется сколько-то динаров, чтобы до конца жизни хорошо жить и ничего не делать.

Никто не знал, как именно провалился этот Крстин расчет. И действительно ли провалился или же ему все-таки удалось провернуть дело с табаком и припрятать миллионы до того, как его разбил паралич, и теперь никому не известно, где они.

– Дверь закрыта? – спросил Илия, один из более молодых братьев Богдановичей.

– Закрыта, – ответила Илонка. – Таково желание Крсто, против его желаний я, покуда жива, пойти не могу.

– Ну да, как же ты можешь, ведь он тебе муж… – донесся чей-то голос.

– Если мы здесь застряли надолго, тебе придется открыть, – Илия пытался с ней сторговаться, но было непонятно, куда он клонит.

– Не открою, покуда мне Крсто не скажет.

– Ты же видишь, он сказать не может.

– А с чего бы мне открывать тебе дверь?

– Хотим посмотреть, не лжете ли вы нам.

– Мне, бедной и несчастной, нечего лгать, я, считай, одна теперь на белом свете.

Когда Илонка заплакала, Йозина Богданович нахмурился. «Избавь меня, черт возьми, от своих слез!» – рявкнул он, но она не перестала плакать и тогда он потребовал от тех, кто помоложе, свернуть для него из табачных листьев сигару и раскурил ее, затянулся два раза, чтобы получше разгорелась, а потом поднес к Крстиной руке и прижал в том месте, где она сгибается в локте. Зашипело обожженное мясо, запахло жареным Крсто Проданом или так всем только показалось, но он – хоть бы что, только немного побледнел, а может, и это тоже показалось, и кожа у него на лбу как-то натянулась, будто сейчас лопнет, и перед ними вывалится и стукнется о дубовые доски череп того, кто не вернул долг Купершакам, и об этом начнут рассказывать в окрестностях Загреба, и еще больше возрастет слава братьев Богдановичей, которых с турецких времен и по сей день не удалось поймать ни одной власти.

Кто знает, как долго Йозина прижигал кожу Крсто, а тот при этом даже бессознательно не согнул руку в локте, но это время вместило в себя целый мир вместе с болотистыми загребскими окраинами и селами в окрестностях Любишло и Читлука, с вздувшейся рекой Босной, с посавскими кровавыми свадьбами и глубокой мужской болью, с терзанием Крсто из-за того, что жена восемь раз рожала ему дочерей и ни разу сына, но он при этом ни разу не посмотрел на нее косо.

Соломон Танненбаум, или Эмануэль Кеглевич, смотрел на то, что происходит вокруг, и хранил молчание. Он наслаждался тем, что все ждут его решающего слова, вердикта о долге и болезни Крсто Продана, о том, следует ли вернуть долг и действительно ли Крсто ни жив, ни мертв или же притворяется, чтобы спасти жену и восьмерых дочерей. Как он вообще может их спасти, думал Мони: если жив, долг остается, если наложит на себя руки, заплатят они. И только в том случае, если то, что мы видим на дубовом столе, то, что нам приготовила Илонка вместо угощения, действительно правда – долг вместе с ним отправится в могилу.

Несмотря на то что Йозина прижигал Крсто кожу, а тот при этом даже не дернулся, Эмануэль Кеглевич был уверен, что с ним ничего не случилось, что он здоров, здоровее не бывает, и готов в их присутствии лежать так до самой смерти. Они могут его поджаривать и резать, вырывать ему ногти и ломать кости, Крсто Продан не издаст ни звука, потому что у него есть ради кого страдать.

Он чувствовал ненависть к этому человеку. И как Эмануэль Кеглевич, католик и большой грешник, который ради идеалов готов оказаться в аду, и как Соломон Танненбаум, еврей, который не еврей и тогда, когда все другие думают, что он еврей, и как обычный перепуганный Мони, он ненавидел Крсто Продана. И ненавидел потому, что у Крсто Продана что-то есть, жена и те его восемь дочерей, что-то, во что можно превратиться и во что он превратился, что-то, что всасывает и выпивает весь его животный страх и боль, и сейчас он спокойно лежит, словно дух без тела, в ожидании конца.

– Если это грех, беру его на себя, но он будет мертвым до тех пор, пока эта дверь заперта, – произнес из Мони Эмануэль Кеглевич, – или пока тех, кто за этой дверью, не тронет мужская рука.

Крсто Продан повернул голову, посмотрел на него и произнес какое-то проклятие – кто знает, где он его слышал, возле Гацка или Невесиня, там, где в ругательствах смешивается турецкая и православная кровь, или чуть южнее, среди католиков, которые не вполне уверены, что они католики, или же проклятие это придумал он сам посреди дубового стола, пока лежал на матрасе из козьей шерсти, накрытый овечьими шкурами, – именно так, как он и распорядился, чтоб все было по-влашски и никак иначе, когда он будет страдать и умирать, держа язык за зубами, пока не уйдет с этого поганого света. Однако то, что сказал Эмануэль Кегле-вич и что, следовательно, исходило и от Соломона Танненбаума, хотя Крсто о таком человеке никогда не слышал и не имел о нем ни малейшего представления, даже приблизительного, было смертоноснее любого известного людям яда. Не дай Бог таких слов даже тем, кто слову не верит.

Было ли все именно так или иначе, ну, например так, как о кровавых событиях, о смерти супругов из предместья Загреба и о нервном срыве всех восьмерых их дочерей писали и «Утренняя газета», и «Новости», и «Политика», это, в сущности не важно, потому что Соломон Танненбаум взял на душу Крсто Продана и жену его Илонку, так же как и все горе, которое после них досталось живым.

То ли он слишком заигрался и поверил, что может полностью превратиться в Кеглевича, аристократа, которому все простится, хотя сам он твердил, что окончит жизнь в аду, то ли его несла и унесла к чертям предвечерняя нервозность, нескончаемый плач Руфи, то, что для своей дочери он не был тем, чем был своим дочерям Крсто, – этого мы никогда не узнаем, да нам это и не важно, потому что мы давно живем свои жизни и не боимся, что с нас кто-нибудь за них спросит, а Соломона и его ближних вспоминаем лишь тогда, когда на нас налетит южный ветер, начнется тахикардия или на воскресной мессе охватят угрызения совести.

V

После смерти Антуна Амалия больше не могла иметь детей. Напрасно Радослав водил жену к знахаркам, травницам, целительницам и чудотворцам, чтобы те лечили ее травами и кореньями, снимали с Амалии сглаз и отгоняли от нее духов, ранним утром ставили вверх ногами стоять на руках до полуночи, потому что тогда все силы из ее матки перейдут в верхнюю часть тела, а оттуда их легче изгнать и они не смогут сделать женщину бесплодной; напрасно платили за мессы, молились Богу и Блаженной Деве, совершали паломничества в Мария Бистрицу и в Синь, в Олово и Конджило, напрасно Радослав Моринь давал обет обойти на коленях всю Бока Которску[19], только бы его жена зачала. Но вместо того чтобы обрести дитя, им обоим оставалось только дважды в день ходить в церковь и исполнять еще один свой обет – жертвовать на церковные нужды все деньги, которые бы они тратили на ребенка.

Если бы все зависело только от него, а не от нее, скорее всего, до такого бы и не дошло: он переболел бы этой болью и забыл, у Мориней и так полно детей и родовое семя не заглохнет, но Амалия не могла примириться с судьбой, да нет, это не то слово – «примириться», потому что для нее речь шла не о примирении или непримирении, а о том, что она не знала, как ей жить без ребенка. В те дни, когда муж был в Новской, Амалия с утра кипятила молоко и стирала пеленки, осматривала пустую кроватку, снова застилала ее, взбивала подушку, как будто Антун просто пошел с отцом погулять и вот сейчас вернется, запыленный и вспотевший, и она спешила согреть воду на плите, перелить ее в деревянное корытце, приготовиться купать сына, проверяла, не слишком ли вода горячая, добавляла несколько капель оливкового масла, как сказала Анджелина, мать Раде, а покончив со всеми этими ритуалами, начинала все сначала, как можно скорее, со стуком, криками и смехом, чтобы скрыть от себя то, что нормальному человеку скрыть очень трудно: никакого ребенка нет, Антун исчез и никогда не вернется.

А потом она уставала, и садилась на кровать, и плакала. А потом она вспоминала, что каждая слеза прожигает Божье тело, как расплавленный свинец, и тогда молилась усердно, до самой темноты, бусины четок становились горячими от подушечек ее пальцев, язык был весь в ранках, потому что, высохший от беспрерывной молитвы, царапался о зубы так же, как колени грешников об герцеговинские камни, и вот так она, на середине молитвы Радуйсямария, нередко засыпала и, проснувшись рано утром, перед рассветом, продолжала молитву всегда на том же самом месте, на котором накануне вечером, перед тем как заснуть, остановилась.

В те дни, когда Раде оставался дома, Амалия не стирала пеленки и не перестилала белье в кроватке, а если он замечал что-нибудь похожее на то, чем она так одержимо занималась, пока его не было дома, или же если кто-нибудь, скорее всего сосед Мони, что-то ему рассказывал, и он ее спрашивал, как это понимать, Амалия вскипала, кричала так, что слышно было и на середине Гундуличевой, и обвиняла его в том, что он хочет от нее избавиться, вернуть ее в сумасшедший дом и объявить невменяемой, а потом жениться на какой-нибудь молодой и красивой, какой-нибудь небесплодной, пусть это даже будет валашская шлюха из Билечи и Дрниша, которая крестится тремя пальцами и кадит ладаном после того, как согрешит. Тщетно пытался он ее успокоить, она его не слышала, не могла слышать и продолжала так же, как и начала. Обычно это продолжалось до вечера, а когда Амалия наконец-то замолкала и засыпала, не договорив до конца какое-нибудь ругательство, Радь относил ее в кровать. Лишь во время нескольких таких шагов, когда она во сне обнимала его, оба они были счастливы.

– Амалия могла бы смотреть за вашим ребенком, – предложил Радо Мони. Зачем, ведь Ивка не работает, мог бы спросить Танненбаум, и одна она не ходит даже на рынок, они идут вместе, в пятницу, с утра, он катит коляску, а Руфь в коляске что-то рассказывает, произносит речи в духе Николы Пашича[20], люди останавливаются, смеются, глядя на нее, тогда и Мони смеется вместе с ними. А ввиду того что Ивка выходила из дома только тогда, Мони мог бы спросить Радь, зачем Амалии смотреть за ребенком и вообще какой в этом смысл, но он не спросил, а просто кивнул, опасаясь, что Радослав Моринь может увидеть в его глазах, что он считает Амалию сумасшедшей.

Так Соломон Танненбаум позволил ненормальной женщине два раза в неделю нянчить свою дочку.

– Руфь не ест фасоль и перловку, от них ее пучит.

Ни в коем случае не давать ей фасоли

и перловки!

Алкалая Баруха, раввина из Нови Сада,

дочка Рикица

от фасоли и перловки получила заворот кишок.

Отец покончил с собой.

Мать умерла, а все из-за перловки.

Богом вас заклинаю,

в которого вы веруете и которому

за нас молитесь, Амалия,

ангел-хранитель, не давайте Руфи

перловку и фасоль,

и не бойтесь прикрикнуть, если вдруг

перестанет слушаться, – запела Ивка на ухо Амалии, словно читая какую-то молитву, которую следовало именно так тянуть, гнусавить и распевать, наполняя ее печалью и болью в желудке, чтобы после этого больше ни Богу, ни людям не пришло в голову поступить иначе, чем вымолено молитвой. Сделала она это потому, что была в отчаянии от того, что Мони согласился, чтобы эта женщина присматривала за их ребенком, а воспротивиться не могла, так как не смогла бы произнести, что Амалия сумасшедшая. И хотя Ивка знала, что он знает, что она думает об Амалии, она напрасно ждала, что Мони упомянет и ее безумие, ну, хотя бы скажет, что с женой Раде и с ее рассудком все в порядке, потому что тогда могла бы ответить ему, что ничего не в порядке, и могла бы ему сказать, что не отдаст ей своего ребенка ни за что на свете.

– Нужно иметь хоть кого-то из соседей, кто сможет прийти нам на помощь, – спокойно сказал Мони, – даже если помощь нам не нужна.

Замирая от страха, Ивка около полудня покинула дом № 11 по улице Гундулича. Вернется она сюда часам к восьми, а до этого ей придется самой придумать, куда идти и что делать. Перед ней раскинулся Загреб, большой и красивый город; маленькая Вена, где еще можно встретить господ с бакенбардами, как у императора Франца-Иосифа: они шаг за шагом, постукивая по тротуарам лакированными тростями, направляются в сторону Верхнего города, чтобы за темными входными дверями, где пахнет капустой и гуталином, ковать заговоры против королей и министров, которые уже давно перестали быть таковыми; Загреб, в котором каждый знает каждого, но приветствуют друг друга лишь самые близкие друзья и самые ярые враги, остальные проходят один мимо другого молча, как мимо витрин или фасадов, ибо таков негласный уговор между загребчанами и таков способ создать иллюзию о размерах города, в котором незнакомых друг с другом людей больше, чем в настоящей, большой Вене; Загреб, в котором пахнет рогаликами со сливочным маслом, а молодые матери с волосами, уложенными а ля Глория Свенсон[21], супруги высоких чиновников бана и короля, недавно переехавшие сюда из Белграда, Аранджеловича или Чачака[22], ведут за руку мальчиков в матросках, пока в укромном месте скрипят зубами уничтоженные «буйные» из партии Старчевича, борцы против мадьярского и венского сапога, которые к этому времени уже утомились, и бодрые профсоюзные деятели, конспираторы и обольстители, все как на подбор ветераны Октябрьской революции, – они охотно показали бы молодым матерям, в чем их ошибка, если бы нашелся кто-то, чтобы купить мальчику мороженое и погулять с ним час-другой в Максимирском парке, где страшно кричат обезьяны, а тигры и львы рычат так, будто мы не в Хорватии, а заблудились в каких-то девственных африканских лесах, среди местных жителей, которые даже не слышали ни о Загребе, ни о загребчанах.

Итак, этот город раскинулся перед Ивкой Танненбаум, но она его не узнала и после продолжавшейся целый день прогулки не чувствовала ничего, кроме страха и скуки. Она боялась, не случилось ли чего с Руфью, не знала, что обнаружит, вернувшись домой, что расскажет ей сумасшедшая Амалия, не обольет ли она девочку, не дай Бог, горячим молоком и не даст ли ей выпить уксусной эссенции, после чего та умрет, как умер маленький Антун; ноги Ивки подкашивались от ужаса, от нехороших предчувствий, которые обгоняли друг друга, и она с трудом сохраняла равновесие, но все-таки заставляла себя думать о чем-нибудь другом, прибавляла шагу, спускалась вниз по Влашкой улице почти бегом, будто пытаясь догнать разносчика молока, чтобы напомнить ему принести завтра на одну бутылку больше, поэтому она устала и все наводило на нее тоску, страшную тоску; все эти фасады, посеревшие от зимнего дыма боснийского и сербского угля, сгоревшего в печах наших господ, от фабрик, на которых перерабатывались древесина, каучук, хлопок и кто знает, что еще; наводили тоску служанки, стоявшие перед аптеками, чтобы купить своим барыням что-нибудь для крепкого сна, что-нибудь против болей, что-нибудь против кошмаров – веронал или морфий, в конце концов не важно что, лишь бы действовало; наводили тоску господа в полуцилиндрах, высокие светловолосые пятидесятилетние мужчины с мышцами мощными, как у Матиевича из Лики, чемпиона в классической борьбе и драчуна, физкультурники и палачи, роялисты и германофилы, толпы поющих католиков с горящими свечами в руках; наводил тоску начавшийся дождь, а потом она, прижавшись к какой-то стене, чтобы укрыться от его капель, опять вспомнила Руфь, свою бедную девочку, которая по вине отца-слабака оказалась в руках несчастной сумасшедшей.

Амалия же смеялась, так смеялась, что теряла дыхание, ей казалось, что она сейчас задохнется, и тогда она успокаивалась, но стоило ей снова вдохнуть воздух, как смех возвращался. Надо же, неужели такой маленький ребенок может сказать нечто настолько смешное!

– Ты, тигренок, – самое веселое Божье создание, – сказала Амалия, а Руфь ела фасоль и перловку. Она первый раз сама держала в руке ложку и уже принялась за следующую тарелку, а между двумя ложками рассказывала про то, как папа каждый вечер исчезает. Надевает тапочки, садится рядом с плитой, открывает газету и исчезает. Как это исчезает? Очень просто: пока Руфь и мама моются и вытираются, а потом обсыпают себя пудрой, как мельник Божо мукой, вдруг оказывается, что папы больше нигде нет.

Руфи уже два года. Руфь не пересказывает папины слова, она превращается в папу, у нее вмиг вырастают усы, но в следующую секунду она уже превращается в маму, с большими, темными еврейскими глазами; Амалия боится этих глаз, а Руфь говорит так, как говорит мама Ивка – ее глубоким голосом, «р» перекатывается, как будто она француженка, – и произносит:

– Эх, Мони, Мони, не будь этого ребенка, мы бы с тобой по-другому разговаривали, – тут у Руфи снова вырастают усы, морщится лоб, на макушке появляется шляпа, но папа Мони ничего не отвечает, только что-то мычит, оглядывается, смотрит, не подслушивает ли кто; эх, еврей, еврей, хитрый еврей, думает Амалия, только и ищет, куда спрятаться, боится за себя, не то что Раде, ее дорогой Раде, открытая душа.

– Будь я умнее, сбежала бы с майором Даноном, тебя бы не дожидалась, – продолжает мама Ивка, но теперь она грустная, такая грустная, что у Руфи по щекам катятся слезы. Она продолжает есть фасоль и перловку, но плача, чтобы тетя Амалия видела, как это, когда мама плачет. Только тете Амалии совсем не смешно. Она раскрыла рот от изумления, смотрит на этого ребенка и не знает, действительно ли видит то, что видит. О детях она слышала всякое, но такое – никогда.

– Тигренок, да ты просто волшебница! – сказала Амалия, как будто разговаривая со взрослой женщиной.

Без пяти минут восемь Ивка позвонила в дверь Мориней. Ох, как она была счастлива, когда дверь ей открыла Руфь: как же ты выросла с утра, обняла она дочку, когда мы прощались, ты не могла дотянуться до дверной ручки, а сейчас, смотри-ка! Поблагодарила Амалию, никогда не забуду, говорила она, ни вас, ни вашего супруга – да что тут такого, мы же все-таки соседи, а значит, друзья, отвечала Амалия. Ивка была готова целовать ей руки, глаза ее полны слез.

В ненависти, которую она тогда почувствовала, в тихом и тупом желании иметь руки великана и, как курице, свернуть Ивке голову Амалия потом будет исповедоваться неделями и неделями, у одного, второго, а потом и третьего священника; епитимьи будут следовать одна за другой до тех пор, пока и этот грех не поблекнет, как блекнет любое воспоминание.

Ей хотелось сломать Ивке шею потому, что та считала ее подозрительной и верила, что она ненормальная и может причинить Руфи какое-то зло. Для Амалии это было страшным ударом: бесчувственная еврейка не отличает боль по умершему ребенку, ангелу, который возле престола Господнего плетет паутину их золотых нитей, от истерики, неврастении, маниакальных припадков или еще чего-то, с медицинской точки зрения относящегося к сумасшествию.

– Она считает, что я могла бы задушить ребенка! – сказала она мужу.

– Тебе показалось, – ответил тот и сразу пожалел об этом, потому что Амалия принялась кричать и теперь, вероятно, не прекратит, пока не устанет и не заснет.

Быстро пришла пятница, день, когда Амалия снова присматривает за Руфью. Раннее утро, Ивка ее обнимает и напевает на ухо, чтобы ребенок не услышал:

– Не давайте ей, дорогая, забираться на стулья!

Сын Цви Борнштейна был как Руфь,

он забирался

И сломал шею, дорогая моя,

ему сейчас двадцать пять,

А он неподвижен всю жизнь из-за стула

высотой меньше локтя.

Руфи не давайте, дорогая моя, во имя Бога,

в которого веруете

И за нас всех молитесь, чтоб на стулья

не забиралась,

Амалия, ангел-хранитель,

и не бойтесь прикрикнуть,

если вдруг перестанет слушаться —

По Илице шли служанки с корзинками, из которых торчали хвосты давно уже мертвых тунцов, дорад и зубаток, поддавшихся на обман и погибших в море севернее Сплита, почившей горной форели, мертвым сном спали там вялые сомы, одни только ошалевшие от ужаса карпы еще трепетали, хотя в рыбном павильоне рынка их рыбьи лбы уже были разбиты профессиональным ударом деревянного молота, однако их карпова жизнь оказалась сильнее и они были совершенно не готовы принести свои рыбьи тела в жертву христианскому посту. Ивка смотрела на них, на это утреннее рыбье кладбище, на плотных, крепких, грудастых девушек, ядреных славонок[23]на службе у Швайцера и Миклошича, лучших гинекологов королевства, получивших образование в Вене, которых посещают дамы генералов и министров из Белграда, утомленные возрастом и родами, чтобы им с помощью небольшого количества морфия и совершенно безболезненно очистили утробы от припозднившихся Лазарей и Милиц, Обиличей и косовских девушек, и которые потом хвастаются друзьям-адвокатам, Лопатичу, Варге и Сланскому, что они, возлагая кровавые сербские фетусы[24]на жертвенники будущей свободы народа, значительно ослабили и сделали неспособными к борьбе всех этих королевских палачей и тиранов, это безграмотное и свирепое плебейское племя. А когда эти наши медики из партии Йосипа Франка[25], эти медицинские светила изрядно выпьют, то лапают за сиськи служанок и требуют, чтобы те повизгивали по-нашему, по-хорватски, как в разгульных народных и свадебных песнях, этом духовном зеркале невинной и наивной хорватской души. Пятница, так что по Илице валит оживленная грудастая толпа, сегодня они будут готовить вареную треску с картошкой, жарить сома, тушить с луком и красным перцем, доставленным из Южной Сербии, ведь с венграми мы теперь в разных государствах, на плитах будут долго томиться паприкаши из судака и стерляди, умирать в муках карпы, – Господь, будь милостив к ним, – которые живы еще и тогда, когда их режут и бросают в кипящее масло, Господь, спаси этих евреев рыбьего мира.

Она с трудом пробиралась среди господских служанок, среди всех этих девиц, потому что теперь они, узнав ее, не уступали ей дорогу, как это делают, когда вдруг появляется какая-нибудь дама, например госпожа Слезак, которая каждое утро c Илицкой площади направляется на Пражскую улицу играть с сестрами Монтекарло в белот или снап, или госпожа Бенешич, супруга императорского и королевского фельдмаршала Фердинанда Бенешича, который, смотрите-ка, уже двенадцать лет противостоит Карагеоргиевичам и их свиной короне; завидев таких, молодки с рыбой в корзинах всегда уступают дорогу, потому как и Слезак, и Бенешичка могли сообщить куда надо о том, что они ведут себя неподобающим образом и прямо на Илице разрушают формировавшееся столетиями достоинство хорватской крови и имени благородного Адольфа Швайцера или кого-нибудь еще из городской верхушки.

Они бы и Ивке Зингер уступали дорогу, но знают, что старик Зингер продал свою лавку на Месничкой и теперь ничего не сможет им сделать. Кто знает, жив ли он вообще, этот старый еврей и ростовщик, или же откинул копыта, черт бы его побрал, его и его лавку, да и эту его фифу: ты только погляди, как она вышагивает, будто папа купил ей весь Загреб!

Толкали ее, оттесняли, наступали на ноги, пихали локтями, но Ивка им ничем не отвечала, она вообще не обращала на них внимания, она просто хотела как можно быстрее пройти Илицу, потому что ей было нехорошо, ее тошнило от всех этих рыбьих хвостов, от чешуи, поблескивавшей на тротуаре, и от зловещих запахов городского рыбного павильона, где в постные дни с раннего утра католики с закатанными рукавами хулят Бога и всё Божие. Сегодня Ивка спешила – могло показаться, что она хочет от кого-то убежать. Но она не бежала, а шла на Зеленгай[26]навестить папу; именно так, да, старый Зингер жив, и чувствует он себя хорошо, хотя из дома выходит редко. Говорит, что устал от людей; как-то раз взял бумагу и ручку и подсчитал: если к нему в лавку каждый день заходило по двести пятьдесят человек, а приблизительно так оно и было, то за сорок пять лет, сколько он – сначала помогая отцу, а потом и самостоятельно – проработал на одном месте, он четыре миллиона сто шесть тысяч и двести пятьдесят раз сказал «целую ручки», или «добрый день», или «мое почтение, доктор», видел такое же количество лиц и следил за вдвое большим количеством рук, как бы они ничего не стянули с прилавка; и не важно, что большинство лиц повторялось, были даже такие, на которые он смотрел все сорок пять лет, – это все же был целый народ, более многочисленный, чем многие другие народы под сводом небесным, который Авраам обслуживал, поил-кормил, холил и лелеял; а потом лавка стала работать все хуже, сократился оборот, подскочили закупочные цены, доход уменьшился наполовину, хотя по-прежнему к нему приходило такое же количество людей, двести пятьдесят в день, а то и больше, но Авраам был мудрым торговцем и знал, что магазин нужно продать еще до того, как другие заметят, что его дела пошли плохо.

Лавку Зингеров на Месничкой улице, дом № 5, купил Дане Блажевич, мясник из Оточца, заплатив за нее столько, за сколько в марте 1930-го можно было купить новый лимузин «Форд» или двадцать билетов на пароход в первом классе на линии Ливерпуль – Нью-Йорк. В то время у Авраама Зингера собственных родственников вместе с ближайшими родственниками покойной Рахили было семнадцать. Но на следующий год, в ту пятницу, когда Ивка отправилась его навестить и после чего ее визиты стали частыми и регулярными, цена денег, вырученных продажей магазина, упала до уровня трех четвертей лимузина «Форд» или четырнадцати билетов первого класса, что заставило его забеспокоиться, однако он так и не решился купить золото и таким образом вписаться в мировой экономический кризис и инфляцию. Опасался, что деньги могут ему вскоре понадобиться, хотя и не знал для чего.

От лавки Аврааму остались только книги с записями: тридцать два тома в кожаных переплетах, в которых не только были учтены каждые заработанные пара[27]и динар, каждые крона и геллер, но и описана история лавки на Месничкой улице. Первый том был от 1857 года, когда Мосес Зингер купил у Филомены Шварц, вдовы покойного Арона Шварца, знаменитую в те времена лавку «Скобяные товары» и продолжил вести записи в книге Шварца, а произошло это 11 октября вышеуказанного года. Из третьей книги, относящейся к 1862 году, видно, что Мозес Зингер изменил ассортимент лавки и стал торговать мясом, но она, похоже, прогорела уже через два месяца, вероятно из-за того, что людям не хотелось покупать мясо у еврея, и тогда тот же хозяин, то есть дед Авраама, в течение следующих двадцать пяти лет, а точнее, до самой смерти, продавал там все что угодно. Например, в одиннадцатой книге Мозеса Авраам обнаружил, что 12 июня 1876 года тот продал некоему Ивеку Вашбауту или Вашбаху четырех взрослых собак, настоящих пастушьих овчарок с Влашича[28], с документами, гарантирующими, что они здоровы. После смерти Мозеса, то есть с осени 1887 года, лавкой занимался Барух Зингер, отец Авраама, который через два года превратил лавку ширпотреба в прекрасный магазин колониальных товаров.

Тридцать два тома истории магазина на Месничкой улице, дом № 5, сначала хранились из предосторожности, потому что поди знай, когда и по чьему поклепу нагрянет налоговая инспекция, но кроме того еще и потому, что Авраам Зингер был уверен, что уже на следующий день после того, как он сожжет эти книги с записями, он поймет, что за тайное послание о спасении мира в них содержалось. Авраам верил в Бога и по субботам не работал, однако он не только почитал учение мудрецов, но и еще ожидал для себя особого знака от Бога, и такой знак мог быть послан самым удивительным образом, например через сообщение о продажах 25 числа ноября 1899 года.

– С тобой все хорошо? – спросила его Ивка, а он улыбнулся ей, как ребенку, который ничего не понимает:

– Прекрасно, лучше быть не может, – и пошел приготовить ей чай. Весь товар, который остался от его магазина, он продал Райко Живковичу, торговцу с Медвешчака, который хорошо за него заплатил, но не захотел забрать три ящика индийского чая, потому что, по его словам, чай приносил ему несчастья. Поэтому он его не продает в своем магазине и не пьет сам дома. Авраам Зингер перевез ящики на Зеленгай; он подсчитал, что проживет еще сто семь лет, и если будет выпивать в день по две чашки чая плюс еще по две для тех, кто, возможно, зайдет к нему в гости, то весь чай из трех ящиков будет выпит. Почему-то эти расчеты подействовали на него ободряюще, будто Бог станет оберегать его с одной-единственной целью – позволить ему выпить весь этот индийский чай.

Пока закипала вода, отец поставил перед Ивкой серебряный поднос с чашками, на них были изображены сцены охоты на фазанов. На ее чашке – сбор охотников перед дворцом: мужчины в зеленой одежде, на головах шляпы; все усатые, с густыми бровями, похожие на героев народных песен, снимают с плеч ружья, любуются ими. На его чашке – бегущий пес с мертвой птицей в зубах. Между двумя этими сценами прошло некоторое время, отраженное на других чашках, которые остались в буфете. В доме Зингеров всегда пили чай из этих чашек. Она, когда была девочкой, верила, что от того, какую чашку тебе поставят, зависит, каким будет день.

В тот день казалось, что Авраам проживет еще сто шесть лет и три месяца. Она не стала жаловаться ему на Мони, хотя пришла для этого, и рассказывать о женщине, на попечение которой она оставила Руфь. Они пили чай и молчали. Авраам дивился тому, как его дочь кончиками указательного и большого пальца берет фарфоровую ручку и подносит к губам горячую чашку, и рука ее совсем не дрожит.

VI

Соломон Танненбаум оставался бодрствующим за длинным свадебным столом в ресторанчике «Веселые дружки» на Чрномереце. Стол не был свадебным: никто в тот день не женился, тем более что это был вторник, а королевская диктатура пока еще свадьбы на вторники не назначала, хотя и такое нельзя было исключить полностью – мало ли что могло прийти в голову генералу Перо Живковичу. От свадебного у стола было только название – так его величал владелец заведения, а потом название это прижилось и у завсегдатаев, потому как ведь и предназначен он был для свадеб, однако маловероятно, что хоть кто-нибудь за последние пятнадцать лет сыграл свадьбу в «Веселых дружках».

С левой и с правой стороны от Эмануэля Кеглевича все заживо полегли ничком – кто от гемишта[29], кто от мягкой градацкой ракии-сливовицы, так что на поле боя, кроме Мони, бодрствовал только официант Мичо Буневчич. Мони уговаривал его сесть, но Мичо упорно отказывался, ведь настоящему официанту, когда он прислуживает, садиться не пристало.

– Да отдохни ты, сядь, божий человек, у тебя вены на ногах полопаются!

Мичо только слегка поклонился ему в знак благодарности.

– Садись, глянь в окно, заря занимается.

Официант молчал.

– Хорватская заря, Мичо! Сядь и посмотри на нее.

– …

– Не хочешь? Не могу поверить, что не хочешь! А ты бы стал смотреть на какую-нибудь другую, например на китайскую, американскую или французскую зарю?

– …

– Закрываешь глаза на хорватскую зарю, так что ли, бедный мой Мичо, глаза б мои на тебя не смотрели!

– …

– Открой глаза, чтобы нам не пришлось открывать их тебе! – заплетающимся языком продолжал Эмануэль Кеглевич.

Официант Мичо пошел записать все, что со вчерашнего вечера было съедено и выпито, и принести счет. Пока он разбирал опустошенные бутылки, из зала по-прежнему доносились выкрики единственного не уснувшего гостя, который сейчас встал из-за стола и подошел к Зринскому[30], изображенному в полный рост во всю стену, чтобы уговорить его отправиться с ним к Сигетвару и там наконец-то окончательно свести счеты с турками:

– Знаешь, Зринкич, что я слыхал, – зачастил Мони, – я слыхал, что их султан откинул копыта, а значит, если мы сейчас на них навалимся, то погоним их до самого Стамбула, согласен? А как ты думаешь, Зринкич, султан и вправду мертв? – спрашивал он у мрачного вождя на стене, который уже так потемнел от табачного дыма, что от его лица остались только общие очертания да в середине болезненно-желтого белка кружок, заполненный мраком. Но Эмануэль Кеглевич и в таком Зринском нашел себе подходящего собеседника и кивал, пока тот со стены что-то ему рассказывал и выдавал кое-какие важные национальные тайны.

Мичо прервал подсчеты и уставился на человека, разговаривающего с портретом на стене. И попытался понять, то ли Кеглевич просто притворяется, потому что знает, что на него кто-то смотрит, то ли он до такой степени пьяный и чокнутый. Он боялся этого человека, хотя и не мог объяснить себе, почему.

Часом позже, когда пьяницы начали пробуждаться с головной болью, а Эмануэль Кеглевич, свернувшись калачиком, как ребенок, спал в ногах у Зринского, официант Мичо осознал, что впервые видит его при дневном свете. И сейчас Кеглевич выглядел совсем иначе. Казалось, что он плачет во сне.

VII

Проснувшись утром и увидев, что Мони нет, Ивка испугалась и пошла его искать. Не было и шести, когда она позвонила в дверь Мориней, сперва один раз, потом второй и третий, сгорая при этом от стыда, что будит людей, и желая убежать домой, но речь шла о живом человеке, о ее дорогом Мони, этом муравьишке божьем, который никогда никому не причинил бы никакого зла, даже завзятому пьянице и бабнику. Поэтому Ивка позвонила в четвертый раз, и тогда дверь открыл Радослав, в майке и коротких трусах с расстегнутой ширинкой, в которой виднелись волосы и больше ничего, кроме волос. Это она видела ясно, хотя и была охвачена паникой и должна была бы думать о Мони, а не смотреть на то, на что смотреть не следует, но ей стало как-то легче от того, что она увидела только эти волосы. Она не смогла бы сказать почему, но ей и вправду стало легче.

– Соломон не вернулся, – проговорила она.

– Откуда не вернулся? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она, но тут, к счастью, появилась Амалия, в длинной ночной рубашке, с неразбуженными глазами, и не спрашивая, что случилось, обняла ее, а Ивка в ее объятиях расплакалась.

Руфь стояла в стороне и смотрела на них. Они были похожи на двух очень уставших медведей, которые после долгой и длинной дороги встретились в лесу и повисли друг на друге, чтобы отдохнуть.

Мама – медведем поменьше, а тетя Амалия – побольше.

Девочка была счастлива, когда ей сказали, что и сегодня она останется у тети Амалии, хотя это не среда и не пятница, а вторник.

– А мы будем играть в дамочек?

– Будем, тигренок, будем.

Ивка направилась к двери, но не дойдя вернулась и отвела Амалию в сторону, чтобы Руфь не услышала:

– Не давайте ей, благодетельница моя,

пить холодную воду

И потеть, а то потом ветер

продует ей поясницу, прошу вас!

Вчера вот так умерла Златка,

Иешуа Фрайберга маленькая внучка,

На голову ниже Руфи, от холодной воды

и холодного воздуха.

В небо вспорхнула, как ангел!

Богом прошу, в которого вы веруете

И за нас все вы молитесь.

И не бойтесь прикрикнуть,

Если вдруг перестанет слушаться. Или —

Амалия слушала ее, почти выталкивая за дверь, чтобы она поспешила в полицию, в больницу, в морг – туда, где собирается искать мужа. Она могла и ударить эту женщину, обругать или выгнать из своего дома так, чтобы та больше никогда не вернулась, потому что по-прежнему считала Амалию ненормальной, которая могла бы причинить ребенку зло.

– Ох, дорогая госпожа, как же я зла, так зла, что сейчас просто лопну от злобности!

– Правильно говорить «от злости», а не «от злобности», – ответила Амалия, разбивая над сковородой яйца.

– Все равно, – сказала Руфь, прилаживая кудряшку над левым глазом так же, как у Амалии.

– Прекрати, – посмотрела та на нее каким-то особым взглядом, о котором трудно сказать, что он значит и кому предназначен, но уж наверняка не двухлетнему ребенку. Руфь встрепенулась, потом сделала круг вокруг кухонного стола, потом стала выдвигать и задвигать ящик, в котором позвякивали ножи, ложки и вилки, – она знала, что тетю Амалию это еще как раздражает: задвинуть-выдвинуть, задвинуть-выдвинуть, задвинуть-выдвинуть, но поскольку та не реагировала, а разбивала уже двенадцатое яйцо, Руфь побежала в комнату, где Раде собирался на работу. Он стоял перед зеркалом и прилаживал к рубашке воротник, потом чистил от невидимых ниток фуражку и подкручивал усы, чтобы они не выглядели как у городского франта, а приличествовали бы зрелому мужчине, который служит на железнодорожной станции в Новской. Он уже перестал надеяться, что его переведут в Загреб, больно долго он этого ждет, двенадцать лет прошло, как написал первую просьбу, и теперь было бы разумнее им с Амалией переехать в Новску, однако когда он упомянул ей об этом, у нее случился приступ истерии.

Руфь стояла в дверях и смотрела на него. Раде, которого она называла Ядо даже после того, как два месяца назад в первый раз произнесла звук «р» и уже перекатывала во рту и мамино французское «р», был не одним человеком, а двумя. Тогда, когда он в трусах, дома, или в деревенских штанах-чакширах, или в серой рабочей одежде, которую надевал, если в свободные воскресные дни перетаскивал дрова или уголь в подвалы домов между Илицкой площадью и улицей Палмотича, Радо-Ядо был добродушным джинном, который весело покрикивал, передразнивал того некрасивого толстого друга Маленького бродяги, брал Руфь на руки и подбрасывал вверх, почти до самого потолка, а она визжала от радости и волнения.

Другой Ядо, страшный Ядо, как раз сейчас стоял прямой и крепкий, как деревянная палка, весь превратившийся в железнодорожную форму, с синим ледяным взглядом, который ее пугал, потому что ей казалось, что Ядо на нее сердится. Но она не убегала, и представляла себе его усы под своим носом, и чистила от невидимых ворсинок невидимую фуражку – только это у нее как-то не получалось, а Руфь, если у нее не получалось в кого-то превращаться, всегда сама это знала. Вообще-то ей было грустно, что тетя Амалия жарит яйца вместо того, чтобы играть с ней в дамочек.

В это время Ивка была уже на Петриньской, в полиции. Начала она с того, что сказала привратнику, мрачному, с низким лбом, которому, похоже, отрезали язык:

– У меня муж пропал!

Он ей ничего не ответил, просто молча пялился перед собой даже тогда, когда Ивка повторила громче:

– У меня муж пропал!

А когда она попыталась пройти мимо него, он сделал шаг в сторону, чтобы преградить ей дорогу, и Ивка врезалась в него, отскочила от его пуза, твердого, как герцеговинская скала, на нее дохнуло нафталином и чесноком, и она чуть не упала навзничь.

Поняв, что так ей не пройти, она стала ждать, когда появится кто-нибудь, кто ей поможет:

– У меня муж пропал!

Она повторяла это всякий раз, когда видела кого-то похожего на официальное лицо, а потом появился представительный жандарм, как из журнала мод, настоящий богатырь, по образу которого наш Иван Мештрович[31]создаст, если еще не создал, статую сербского героя с Каймакчалана.

– У меня муж пропал!

Крикнула она ему вслед, и жандарм вернулся:

– А откуда он пропал?

– Сегодня утром не вернулся домой.

– Из кафаны? – улыбнулся красивый жандарм.

В тот момент ей захотелось солгать, потому что это же стыд и срам – признаться незнакомому человеку в том, что у нее такой муж, который каждую ночь проводит в пивной, но она вовремя поняла, что в этом нет смысла: она все-таки в полиции, им нельзя лгать, если она хочет, чтобы они нашли Мони.

А этого она желала больше, чем чего бы то ни было в жизни. Дорогой Мони, добрый Мони, повторяла она в смертельном страхе, что может остаться с Руфью одна. Пока она спешила к Петриньской, ей виделось, как он, весь окровавленный, лежит в придорожной канаве или как у него, когда он, пьяный, шел по темной улице рядом с пивоварней, украли бумажник, а когда он попытался его вернуть, воткнули нож между ребрами, или же что у него просто-напросто случился удар, что он мертв, без документов в карманах, люди не знают, кому надо сообщить, что он лежит в городском морге, в прозектуре, среди младенцев с деформированными головами и несвежих самоубийц, или на каком-нибудь полицейском складе, там, откуда жены выходят вдовами. Она должна сказать правду, чтобы стереть все эти страшные картины и найти его, живого и здорового:

– Да, из кафаны! – сказала она и посмотрела жандарму прямо в глаза. Ивка еще никогда так ласково не смотрела ни на какого мужчину. Но сейчас пришлось, мама ей это простит, если сейчас глядит на нее с неба.

Он отвел ее на второй этаж, к кабинету номер двенадцать.

– У меня муж пропал!

Из кабинета номер двенадцать без каких-либо дополнительных вопросов ее направили на второй этаж, в кабинет в самом конце коридора, к следователю Третьего отдела Владимиру Хорватху, как сообщала табличка на его двери. Это был истощенный пожилой мужчина с лицом, похожим на покрытую пылью сморщенную сухую сливу. Он сидел за столом точно под скошенным окном на крыше здания, читал газету и курил, как человек, который в последние двадцать лет, ну, или уж по крайней мере со дня убийства престолонаследника в Сараеве, не занимался никаким делом, а просто сидел и старел.

– Имя, фамилия, год рождения, цвет волос, цвет глаз, особые приметы, будьте любезны, все по порядку! – продекламировал он, как официант, перечисляющий виды салата, с ручкой наготове и обычной школьной тетрадкой на столе.

Танненбаум, урожденная Зингер! Услышав фамилию, он было оживился, но почти тут же впал в глубочайшую летаргию. Записал все сведения, однако каждым движением руки, каждым подавленным зевком, заметным по подергиванию его огромных ушей, покрытых сеткой синих и красных капилляров, каждым взглядом на входную дверь или на фотографию короля Александра и королевы Марии – абсолютно всем этот начальник Хорватх давал понять, что ему и в голову не придет разыскивать какого-то Зингера, Танненбаума, или как там его, и что, как только женщина покинет кабинет, он вырвет из тетради исписанный лист и бросит его в корзинку для мусора.

Она видела это и чувствовала, как растет в ней ярость.

– Зингер, Зингер, – задумчиво повторил сухощавый следователь, когда все уже было записано и подписано.

– Да, Зингер! – вскрикнула она. Хорватх испугался и вскочил со стула. Размахивая руками, словно в здании пожар, двинулся он по коридору, ища кого-нибудь, кто уведет отсюда эту истеричку. Подбежали двое, схватили Ивку под руки и потащили на первый этаж. Она рыдала все время, пока снова не оказалась на улице. Тут она быстро взяла себя в руки, опасаясь, как бы не столкнуться с кем-нибудь из знакомых.

Эх, Мони, дорогой Мони, нет у тебя ума даже столько, сколько у бедняка в каше шафрана, только бы ты был жив, пусть даже не мог бы ходить и говорить, стал бы фиалкой в фаянсовой вазочке, травинкой и больше ничем другим, пусть даже ты бы только напивался и таскался по шлюхам, но только бы ты был жив, и пусть проклянет меня Бог, если я пожелаю чего-нибудь большего!

Ивкино желание исполнилось: в этот момент он уже лежал в кровати, на улице Гундулича, дом № 11, и отчаянно пытался остановить движение потолка, который вращался у него над головой с неожиданными перепадами скорости и переменами направления. Но ей не пришло в голову искать его дома, и она доехала на трамвае до Чрномереца и, надеясь найти мужа, отправилась от одной корчмы к другой.

Не было женщины более несчастной, чем она, и не было клятв более страшных, чем она, Ивка Танненбаум, могла дать Богу и людям, только бы отыскать мужа живым.

Должно быть, в то же самое время, когда Ивку выдворяли из здания полиции, Амалия поставила на середину стола большой сотейник с глазуньей из двенадцати яиц с нарезанным стружкой и обжаренным копченым салом по краям. Раде разломил хлеб, перекрестился и произнес слова молитвы. Руфь следила за его движениями, но когда она прижала руку к сердцу, то есть обратилась к Святому Духу, Амалия шлепнула ее по руке:

– Не делай так, сто раз тебе говорила!

Девочка засмеялась и снова попыталась перекреститься, но тетя Амалия взяла ее за руку:

– Прекрати это, чертенок еврейский!

Вот так она на нее прикрикнула, и Руфи ее беспокойство показалось очень забавным, потому что она откуда-то знала или чувствовала, что за всем этим нет ничего серьезного, никакого крика, никаких слез, никаких шлепков по попе, поэтому она попыталась высвободить руку, чтобы перекреститься как Радо-Ядо, который, вспомнив, что через два дня праздник – день рождения короля, снял с себя перед завтраком форму: побоялся посадить на нее пятно. А стоит Радо-Ядо освободиться от формы, Руфи сразу становится легче, Руфь ничего не боится и, к ужасу тети Амалии, крестится. Как будто она крещеная душа, а не жалкая маленькая цыганка, даже хуже, чем цыганка, которая, как и все ее сородичи, закончит жизнь там, где ничего нет: не увидит ни лица Иисуса Христа, ни геенны огненной, а будет веки вечные находиться там, где нет ни света, ни тьмы, где она и не есть и все равно есть, ни с Богом, ни без Него, между небом и землей, в таком месте, где нет слов, которыми можно было бы его описать. И когда тем, кто убил собственного брата, и кто обесчестил сестру и мать, и кто ограбил и поджег церковь, однажды будет все прощено, когда и такие раскаются в своих грехах, даже и тогда будет оставаться пустое место, где нет ни света, ни тьмы и где будут пребывать еврейские души.

Амалия верила, что и это по заслугам, так же как и по заслугам все, что делает Бог с людьми, и не следует слишком много думать о его намерениях, но все равно время от времени ей становилось жалко девочку, и тогда она обращала молитвы за нее к тому, кто искупает грехи мира; вот только ей и самой не было ясно, чего ждать от такой молитвы, коль скоро судьба Руфи заранее предопределена.

Она не позволяла ей креститься, потому что ее крест – это то же, что и хула в адрес Бога. Распятие на кресте Сына Божьего.

Нужно было время, чтобы произошло нечто, что отвлечет внимание Руфи.

– Эх, женщины, женщины, яичница-то остывает, а вы все выщипываете друг у друга перья, как будто вы индюшки, а не человеческие создания! – попытался вмешаться Раде, ущипнул Руфь за щеку, брызнул водой из графина, но ничего не помогало и ему это надоело, а если он сейчас не поспешит, то опоздает на поезд до Новской, так что он взял кусок хлеба и принялся обмакивать его в сотейник.

– Я у тебя съем все желтое! – сказал он, и этого было достаточно, чтобы Руфь забыла перекреститься.

– Нет, подожди! – закричала она тут же, так что тетя Амалия не успела выпустить ее руку. То, что Радо-Ядо мог слопать все двенадцать желтков, было очень страшно, может быть, ничего страшнее в жизни Руфи пока даже не было, это нельзя было и сравнивать с теми запрещенными движениями и словами отченашкоторыйнанебесахдасвятитсяимятвоедапридетцарствиетвое, которые она не смела произносить, потому что и это тетя Амалия ей запрещала. А разве найдется такой глупец, для которого какое-то слово, не важно какое, просто слово, будет важнее, чем желтое из яйца? Если такой и есть, а Руфь еще не знала, что есть, пусть он всегда и ест от яйца только белое, а желтое пусть едят другие.

VIII

Пришла зима 1933 года, когда Соломона Танненбаума начали мучить частые приступы желчи. Он скрючившись лежал на кровати и не мог выговорить ни слова, настолько было ему больно, а Ивка стояла над ним, но ни разу, буквально ни разу, не положила ему руку на плечо, не погладила по голове и не произнесла в утешение несколько слов, которые никогда не лечат и не уменьшают боль, но благодаря им человек не живет один, как пес, а женится, выходит замуж, с кем-то дружит, ищет кого-то, кто всякий раз, когда потребуется, прикоснется к нему ладонью, да и глаза ему закроет в час, когда он сам сделать это уже не сможет.

Он хотел бы спросить ее, почему теперь она стала такой, почему не поможет ему, как бывало когда-то, но он не может, потому что ему так больно, что он не в состоянии произнести ни слова или позвать Ивку с ее ладонью. А когда приступ кончается, когда больше не больно, он боится Ивки, прячет от нее глаза и не спрашивает того, на что знает ответы.

Из месяца в месяц, и в прошлом, и в позапрошлом году, всегда, когда хотелось немного затаиться от людей или когда начинались дожди, по Чрно-мерецу и Кустошии рассказывали о сумасшедшей женщине, вероятно еврейке, которая в тот день шла из корчмы в корчму и искала своего мужа. Ты только представь себе, говорили благородному Кеглевичу местные авантюристы, карманники и мелкие жулики, эта сумасшедшая и колдунья, проклятая ведьма, пришла аж на Чрномерец и даже еще дальше, в самые далекие места, и принялась таскаться по пивным, куда ни одна женская нога никогда не ступала, разыскивала своего Соломона. Как будто этот Соломон – виноградная улитка, и его можно найти на первом же кусте загорского винограда или на оплетенной бутыли с благословенным вином у нашего дона Стиепана, которого злопыхатели, безбожники и клятвопреступники называют преподобным Фаллосом.

– Вы можете себе представить, господин Эмануэль, да хранит вас Бог, еврейку, которая верит, что среди нас может найти своего мужа! Разве вам, простите, это не кажется несколько оскорбительным? Она прошла километр от конечной остановки трамвая и оказалась перед деревянным распятием, тем, который поставили переселенцы из Бедни, когда их староста вернулся из Галиции[32]. Потом она отправилась налево и прошла триста шагов, до нового распятия, перед домом Брозов. Вы следите за тем, что я говорю, господин Эмануэль, да хранит вас Бог? Перед вторым деревянным Христом еврейка остановилась, а потом она остановится еще перед двумя по дороге в корчму «К бешеным псам» Ковача – верите вы или нет, она и туда добралась, она и после четвертого распятия думала, что у «Бешеных псов» Ковача найдет своего еврейского мужа. Ведь это же неслыханно, достопочтенный господин Эмануэль, не так ли?

Так рассказывал бедному Мони, дыша ему прямо в лицо смертью и гемиштом, педик по имени Алойз Винек, конюх и парень на побегушках у старых Богдановичей; именно он, по крайней мере так говорили, нанес киркой coup de grâce[33]Крсте Продану, – тот, даже когда ему стали отрубать палец за пальцем, так и не признался, куда подевались деньги, взятые взаймы у купрешан, а только кричал:

– Украли у меня те деньги, простите, если вы люди!

– Э-э, мы не люди, – отвечал ему Йозина, – может, когда и были людьми, да только те времена давно забыты.

Вот, значит, этот самый Винек и пересказывал во всех подробностях, как проходило путешествие той странной женщины, которая искала мужа. Он описывал корчмы, пивные, забегаловки, ресторанчики и постоялые дворы, куда она заходила, чтобы спросить про своего Соломона, рассказывал, как люди на это реагировали, кто что говорил, причем, похоже, запомнил он каждое слово, а может, просто ловко придумывал.

Поначалу, от неожиданности и удивления, люди не понимали, кто она такая. Потом думали, что сумасшедшая, а позже уверовали в то, что речь идет о потаскухе, ибо с чего бы ей в другом случае взывать к Соломону и тем самым признаваться в том, что она еврейка? Да и вообще, какая приличная женщина скажет о себе, что она еврейка, если ее об этом никто не спрашивает, и опять же, разве нормальная женщина станет заходить в корчмы и пивные, куда женская нога никогда не ступала?

Все были уверены, что она потаскуха.

– Именно так, господин Эмануэль, да хранит вас Бог, и жалко, что вас не было в тот день, когда она пришла сюда. Вы бы повеселились, правда или, может, я ошибаюсь? – спросил его Винек.

Достопочтенный Кеглевич, наш бедный Мони, ничего ему не ответил, хотя Лойзека очень интересовало, а вдруг и он – такое среди благородных гостей не редкость, особенно среди тех грешников, которых родня лишила права на наследство, – как раз один из тех, кто не прельстился бы той потаскухой, да и вообще любой женщиной, пусть даже самой порядочной. А интересовало это Лойзека Винека, убийцу с киркой, потому что и он был человеком одиноким, очень нуждающимся в ладони, которая опустится ему на лоб и однажды закроет его глаза.

Мони никогда не узнал, что произошло с Ив-кой в тот день, когда она его разыскивала, и от нее самой не слышал ничего об этом. Она лишь призналась в том, что ходила в полицию, заявить о его исчезновении, и не более того. Но буйные фантазии местных бездельников и сплетников не утихали месяцами, они никак не могли выкинуть из головы прекрасную еврейку с большими глазами, в которых могли бы утонуть оба имотских озера[34], как в поэтическом угаре заявил один из них, а Эмануэлю Кеглевичу они в мельчайших деталях описывали, как в тот день предавались любви с ней и как она всех, человек двадцать, приняла в свои недра, да так, будто каждого из них она желала и мечтала о нем всю свою жизнь.

Он знал, что все это выдумки, и мог бы переносить такие рассказы из ночи в ночь, если бы от него не ждали, что он что-то скажет. Тогда, в те месяцы, у него и заболел желчный пузырь. И эта боль была от Ивки.

Но когда зимой 1933 года приступы участились и не проходило ни дня, чтобы он не сидел на кровати согнувшись от боли, Соломон Танненбаум думал о том, что теперь только эта желчь и зовется Соломоном, а все остальное приобрело другие имена или же и вовсе никак не называется. Та, которая сейчас стоит над ним, делает это не от любви, а по обязанности или из какого-то долга, который сознательно взяла на себя и теперь выполняет без особого желания, но будет выполнять его до конца.

В начале февраля выпало много снега, люди из домов особо не выходили, а Георгий Медакович закрыл свою контору до дней, когда погода станет лучше или же настолько хуже, что народ начнет умирать, и тут уж будет что записывать. Мони все утро скрючившись стоял на коленях рядом с кроватью и тихо стонал. Он был похож на старого турка из народной песни, который прощается с жизнью: в последний раз бы помолился Богу, но даже этого не может. Кожа его была желто-серой, как кожура залежавшегося подгнившего лимона из когда-то принадлежавшей Зингеру лавки, который, ясно, никто уже не купит, но его по какой-то инерции никак не соберутся выбросить в мусор, и он лежит в ящике, на прилавке, и портит репутацию хозяина. Если бы речь не шла о желчном пузыре, каждый, кто в те дни видел Мони, считал, что жизни в нем не осталось совсем, еще месяц-два – и он переселится в лучший из миров, однако стоило узнать, что все дело в желчи, каждый вздыхал с облегчением и спешил с советами насчет разных чаев, лесных ягод и корней растений, а болезнь казалась не особо серьезной. Ну, если не несерьезной, то уж по крайней мере заслуженной.

В разгар метели, которая снова обрушилась на город за несколько минут до полудня и разогнала даже тех немногих, кто прокладывал тропинку по Илице и Гундуличевой, словно услышав, что его вспоминают, появился старый Авраам Зингер. За последние три года в первый раз пришел навестить их. Он избегал зятя так же, как избегают и откладывают в сторону дурные вести, и старался ничего о нем не знать, но все равно все слышал – то кто-то расскажет ему что-то перед синагогой, то из разговоров о каком-то якобы неизвестном человеке узнаёт о Соломоне все самое худшее.

Так, однажды он обрезал яблони в саду за своим домом, а его сосед, Стиепо Браутович, католик, но из таких, с которыми у Авраама всю жизнь было больше общего, чем с любым из загребских евреев, стоял возле забора и восхищался тем, что тот делает:

– Видишь, Зингер мой, как это получается, по любому этому дереву видно, что оно твое, что твоя рука его подрезала, возвращала ему силу и направляла, куда ему расти. И по каждому яблоку будет видно, что оно с дерева Зингера, по тому, шишковатое оно или круглое, насколько кислое или сладкое. А как иначе, обрезка яблони – это как вероучение: так же как различаются книги католиков и евреев, различаются и деревья, по рукам, которые их подрезают. Хороши и те и другие, но они разные, – мудрствовал Браутович, сам родом из окрестностей Дубровника, которого даже шестьдесят загребских лет не отучили от медленного и долгого, по всем признакам ориентального, приближения к тому, что хочешь рассказать. Авраам не мешал ему вот так вот разглагольствовать, подстерегая момент, когда сможет понять, о чем, собственно, идет речь.

– Так вот, Зингер мой, если бы люди это знали, у них не было бы никаких трудностей друг с другом. Только если бы знали, что отличаются друг от друга, как сады. Не убивали бы друг друга из-за веры. И у них не было бы потребности стыдиться и скрывать, каковы они. Не скажу, что и я не мог бы подрезать твои яблони так же, как мог бы и ты мои, но стал бы мир от этого более счастливым? А яблони стали бы тогда приносить больше яблок? Думаю, что нет. Вот знаешь, был один человек по имени Светко Обад, и ему надоело быть католиком. Насмотрелся он по Дубровнику и по Жупе всяких ужасов и подумал, что у турок такого нет. И что же сделал этот Светко? Вместо того чтобы отправиться в Боснию и там потуречиться, коль он такой дурак и думает, что туркам лучше и легче, чем нашим, он пошел в Требине или в Гачко и остался там на месяц; представлялся как Мустафа и был, поверишь ли, хорошо принят турками, намного лучше, чем принимали его свои в те месяцы, пока он был Свет-ко. А когда у него кончались деньги, потому что как Мустафа он ничем не занимался, не работал, он возвращался в Жупу, к жене и ребенку, и брался за дела, и работал, пока не заработает столько, чтобы снова быть турком. Ему было безразлично, что его ребенку нечего есть, ему было важно только быть над кем-нибудь господином и не бояться более сильных и могущественных, то есть турок, – продолжал рассказывать Стиепо Браутович, а старый Авраам Зингер перестал подрезать деревья, стоял, слушал и никак не мог понять, о ком и о чем, в сущности, Стиепо говорит. Спрашивать его было нельзя, потому что, если спросишь, вообще ничего никогда не узнаешь.

– А потом, Зингер мой, турки его разоблачили. Даже штаны с него сняли: посмотреть, обрезан он или нет, и ему не помогло, что он кричал и умолял, говорил им, что он еще больший магометанин, чем они, и наизусть читал все их молитвы. Звал их отправиться вместе с ним в Дубровник, чтобы захватить его для пользы и радости турецкого султана и открыть там мечеть. Он готов возглавить поход, чтобы показать, насколько он турок. И все это оказалось напрасным, поскольку он Светко, а не Мустафа. Эх, Светко, Светко, не дал тебе Бог ума даже столько, сколько у бедняка в каше шафрана! Три дня его в Требине мучили, а потом убили. Тело отправили в Дубровник, а вместе с телом и эту историю, – закончил свой рассказ Стиепо.

Целыми днями потом думал Авраам Зингер, не о его ли зяте та история, которую он услышал от Стиепо. Если да, то что в ней правильно, что лишь украшение, чтобы рассказ был занимательным, а что говорит о скрытой сути греха Соломона? Возможно, Стиепо раз или два видел Мони, возможно, о нем лишь что-то слышал, а теперь судит – по правде говоря, правильно – на основе первого впечатления. Но что если он знает о Соломоне гораздо больше, и ничего не выдумывает, и не говорит о сути, а говорит о действительности, той самой, полицейской, которая в нынешние времена только одна и может называться действительностью, к ужасу Зингера?

В конце концов Авраам Зингер решил, что проблемы с желчным пузырем Мони – это Божий дар. Но тот, чье имя не упоминают всуе, спасал этого несчастного не ради него самого, а ради Ивки и Руфи. Вот во что верилось в ту зиму Аврааму, и ровно в это в ту зиму верилось и другим, пока Загреб засыпало снегом, а в корчмах на западной окраине города встревоженно обсуждали, почему Эмануэль, благородный Кеглевич не появляется уже месяц, а то и два.

Итак, старик Зингер добрался до Гундуличевой, № 11, одновременно румяный и посиневший, взял на руки Руфь, а она затряслась от холода и крикнула:

– Бр-р-р-р! Дедушка, дедушка, ты что, убегал от эскимосов и прибежал к нам, чтобы мы тебя спрятали?

Скоро комната была засыпана финиками, крупными и липкими, заполнена визгом, детской беготней по паркету, громкими выкриками и смехом, долгим, беспричинным женским смехом, по которому старик Зингер сделал вывод, что его дочке нехорошо. А когда он ей об этом сказал, осторожно, шепотом, она удивилась и произнесла – «но, папа…», а потом надолго задумалась и не смогла вспомнить, какими бы словами можно было продолжила это – «но, папа». Бросилась к Руфи, потому что Руфь забиралась на спинку кресла, и Ивке все время казалось, что она упадет и сломает себе шею.

Он тогда сел возле Мони на пол, по-турецки, как на старых литографиях, обнял его и сказал:

– Мой магазин теперь стоит всего как четыре билета до Америки в первом классе. Если мы купим три билета, а я останусь в Загребе, у вас хватит денег на два месяца. Об этом я хотел бы поговорить.

Если даже в тот момент Соломона Танненбаума и не мучил желчный пузырь, он окаменел в позе умирающего визиря, как будто у него колика, и хотел только одного – чтобы Авраам Зингер как можно скорее отправился к себе домой. Позже он обнимал Ивку, целовал ее и говорил ей, что тесть стареет и ему все стало трудно. Может быть, скоро он не сможет завязать шнурки на ботинках, встать, чтобы налить себе стакан воды. Он выглядит все более растерянным, дорогой наш папа, все более встревоженным. Ему нелегко в мире автомобилей, кино, аэропланов, цеппелинов, среди всего этого мира и этой скорости, бензиновых моторов и электрических печек; Мони разводил в стороны руки, чтобы показать, как широки крылья самолетов и как трудно стало теперь Аврааму, старому, богобоязненному еврею, ум которого работает тем медленнее, чем быстрее становится жизнь.

Говорил Ивке, что, может быть, бедному папе потребуется помощь, как потребовалась она и Мониному папе, покойному злому Давиду, и доброй тете Ривке, которые, и он и она, последние десять лет жизни провели, не зная, как их зовут и что это за люди рядом с ними. Злой папа Давид верил, что эта его родня – братья, сестры, жена Мейрем, э-э, мама, мама, бедная и усталая мама, – заплакал Мони, – папа верил, что все они, даже Мейрем, – это Гоги и Магоги, гадкие карликовые народы, которые от имени сатаны предвещают Судный день, и гнал их от себя целых десять лет. Но они заботились о нем так, будто он хороший, и как, не дай Бог, придется заботиться о дорогом папе Аврааме, и как заботились о хорошей Ривке, которая никогда не была замужем и ни к одному мужчине не прикоснулась, а потом, перед вратами геенны, забыла, кого как зовут и, к ужасу всей семьи, задержалась перед этими вратами еще на целых десять лет. О, как же было тяжело смотреть за хорошей и тихой тетей Ривкой, ухаживать за ней, поить и кормить ее!

А может, он уже постепенно уходит, дорогой папа Авраам, этого никогда не знаешь наперед! Он бы хотел купить билеты на пароход, притом в каюту первого класса, и отправиться в Америку. Разве это не подтверждает, что дорогой папа Авраам уходит? Потому как что бы мы все делали в Америке, именно мы, Зингеры и Танненбаумы, и на что бы было похоже, если бы весь Загреб переселился в Америку, если бы каждая семья послушалась своего дорогого папу и, скатертью дорожка, на пароход, в Нью-Йорк? Пустым остался бы без нас этот город, Гундуличева больше не была бы Гундуличевой, а и Илица не была бы Илицей, а Зриневац, – тут слезы снова потекли по щекам Мони, – а кафедральный собор, а Долац, который пахнет македонскими арбузами, а господин Ханжекович, который следит за городскими часами… Везде было бы пусто и никто никому не смог бы сказать – «пардон, господин»! Так бы оно и было, если бы мы послушались дорогого папу Авраама и всех наших дорогих папочек, покинули бы Загреб и отправились в Америку.

А что это – Америка, где она, да и существует ли, или же мы, когда перед началом фильма смотрим киножурнал, ее себе только представляем, а на самом деле ничего такого и нет?

Нужно было бы как можно скорее, может быть, даже прямо завтра, найти кого-то, кто будет помогать папе Аврааму, кто будет за ним смотреть, чтобы он себе не навредил, гнать от него черные мысли, разволновался Мони и чуть было не выбежал на улицу, в снег, чтобы схватить старого Зингера до того, как тот нанесет себе какой-то вред. Настолько бедняга перепугался и настолько его, несчастного, обогнало это современное электрическое время, вся эта дикарская музыка, джаз, свинг и африканские барабаны, что он вообразил, будто новый германский канцлер, господин Гитлер, может причинить нам какое-то зло. Словно он лев из Максимира, которого выпустили из клетки прогуляться до площади Елачича, или же сумасшедший из Стеневаца[35], насильник и матереубийца, а не приличный господин, как сказали бы в Загребе, чей «пардон» стоит в сто раз дороже «пардона» принца Павла, единственного истинного аристократа среди всей королевской родни.

Он обнимал и целовал ее, но Ивка ничего не сказала ни насчет доброго папы Авраама, ни насчет того, что его слова звучат безумно, ни того, что нужно найти кого-то, кто доброму папе Аврааму подаст стакан воды. Оставила Мони сжиматься в размерах перед своими страхами.

IX

А потом, пятого марта, в «Новостях», в «Утренней газете» и в столичной «Политике» было опубликовано сообщение, что в Запрешиче, недалеко от Загреба, схвачена банда разбойников, которые почти два года назад мучили, а потом убили крестьянина Крсту Продана и его жену Илонку, а их восьмерых дочерей обесчестили. В тот день продажа газет достигла пика; убийство министра внутренних дел Драшковича, покушение в белградской скупщине, смерть Рудольфа Валентино и крах на нью-йоркской бирже не могли сравниться с трагической судьбой несчастных Проданов и их восьмерых дочерей. Народный поэт и гусляр Илия Злоушич в тот же день воспел страшное событие и на главной площади в Имотски перед множеством собравшихся исполнил «Смерть хорватского мученика Крсты Продана и прекрасной Илонки», однако не полностью, ибо в середине песни появились жандармы, все на лошадях, разогнали народ, а Илию Злоушича арестовали. В Дервенте среди бела дня кто-то поразбивал окна православной церкви, и это событие тоже связывали с шокирующими описаниями в прессе кошмара, имевшего место неподалеку от Загреба, который, видимо, в интересах следствия, скрывали от граждан до тех пор, пока убийцы не были обнаружены и схвачены. Но ввиду того, что их имена были оглашены не сразу, люди, в зависимости от местных интересов и потребностей, начали фантазировать и выдумывать что-то свое. В Загребе в основном говорили, что арестованные убийцы – цыгане, бродячие лудильщики откуда-то из Чачака или Валева, а их имена не опубликованы по распоряжению министра Евтича, чью супругу в эти дни осматривал и лечил тот самый гинеколог Миклошич, но что Евтичева жена была у него не ради аборта, а ровно наоборот – она бездетна, а вы же знаете, как на такое смотрят у сербов, они же, да простят меня Бог и Дева Мария, называют женщину из такого брака пустоцветом – слышите, какое грубое слово? Но дело оказалось еще хуже: про ее мужа говорят, что он голубой, ну, педераст, если вы меня понимаете! Э, а теперь представьте себе, какая возникает государственная проблема, когда весь Белград раструбил и рассказал о том, что министр иностранных дел Боголюб Евтич – педераст.

Миклошич, разумеется, обо всем этом знал и, проанализировав истерию Евтички, как гадалка изучает кофейную гущу на дне чашечки, совершенно точно установил и сообщил гражданам Загреба, что убийцы Проданов – это Йовановичи, Джорджевичи и Караклаичи из Чачака и они по своей расовой, социальной и всякой другой принадлежности – цыгане. Но, дорогая моя, – шептались и хихикали аристократки из Верхнего города, все эти генеральши и целый табор хрупких и благородных дамочек из салона Миклошича, – скажите на милость, какая может быть разница между цыганами и сербами, особенно если это Йовановичи, да к тому же еще из Чачака?

Те, кто проще и простодушнее, считали, что трагедия Проданов связана с темными и необъяснимыми силами. Так, в частности, того же пятого марта стало доподлинно известно, что вместе с остальными схвачена и ведьма, которая из хилой груди еще живой Илонки вырвала сердце и прямо у нее на глазах его съела, причем несчастная женщина, вот такая, без сердца, произносила Радуйсямарию. Ведьма сказала Илонке, что та умрет, как только прекратит молиться, так что страдалица преставилась только через три дня и три ночи, когда перестала без передышки повторять Радуйсямария. А в Загорье и в Босанской Крайне вся эта история приписывалась сообществу вампиров или упырей, которые были активны давно и, кто знает, сколько народа они поубивали и сколько домов заставили горевать, но об этом до сих пор ничего не говорили и полиция их не искала. Почему не говорили, этого никто сказать не хотел, однако казалось, что о вампирах и упырях уже всем все известно.

А Соломон Танненбаум больше не чувствовал своей желчи. Нельзя сказать, что желчный пузырь его не беспокоил, может, и беспокоил, но боль, так же как и любая другая, до него не добиралась. Кто знает, в который раз перечитывал он газетные сообщения и ждал, что с лестницы раздастся топот сапог, страшный, как тот, когда хоронили Стиепана Радича, ждал, что услышит звонок и стук в дверь, и панически обдумывал, что сказать Ивке, когда его будут забирать. Она поверит, что он убил Крсту и Илонку, а когда ему вынесут смертный приговор и когда затем, на заре, где-то на склонах Слемена будут вешать, у него не будет возможности объяснить ей, что произошло.

Надо сказать, что маленький перепуганный Мони потерял к Ивке всякий интерес в тот самый момент, как Авраам Зингер пообещал ему Ивкину руку. До этого он желал ее, а после, надо же, больше нет. Из-за нее он готов был перерезать себе вены в ванне с горячей водой, отравиться газом, выстрелить себе в висок, но все это прошло, как только затих шепот на Пражской, перед синагогой, растворился в воздухе, как облако над городом, и люди забыли, что Ивку после бесчисленных просителей ее руки, которым было отказано, солидных и богатых евреев со всего королевства, получил Соломон, еврей лишь по своему имени, а во всем остальном гой, без роду и племени, ничтожество, без веры и знаний, которого не впустили бы в храм, даже если б мир превратился в геенну, а Соломон остался последним из последних евреев. Вместо того чтобы рядом с Ивкой и ее красотой, рядом с большими глазами, которых дети боятся, а мужчины в них тонут, бедный маленький Мони стал важным и уважаемым, вместо того чтобы через Зингера приобрести авторитет и прославить свою фамилию, пусть даже ради одного только, чтобы на Рош ха-Шана[36]дуть в шофар[37]барух ата адонай элохену мелех хаолам ашер кидешану бемицвотав вецивану лишмоа кол шафар, а на шаббат быть неподвижным, как мертвое тело, как каменный столп, – все это имело бы смысл, если бы только маленький дрожащий Мони стал важным и авторитетным, как какой-нибудь из Зингеров, но вместо того, чтобы все сложилось вот так, получилось наоборот, и Ивка рядом с ним стала невзрачной и несчастной, такой, что никакой мало-мальски образованный и солидный загребский еврей ее не замечал, да и Зингеры больше не были такими, как прежде; в шутку даже говорили, что среди них есть евреи, и притом хорошие евреи, еще есть швейные машины, а есть и те, кто просто совсем никто и ничто.

В то пятое марта, и еще весь следующий месяц, Мони неподвижно сидел на кровати, ждал, когда за ним придут и обдумывал, что сказать Ивке на прощание. Думали, что он болен; Георгий Медакович несколько раз отправлял к нему посыльных с лимонами, апельсинами и разваренной овечьей головой, которая вылечивает все на свете болезни, узнавал, не лучше ли Мони, выздоровеет он или же в конце концов окончит свои дни на смертном ложе от самой странной болезни нашего времени – меланхолии, которая часто начинается именно с приступов желчного пузыря, после чего превращается в печаль, самую глубокую из тех, что можно себе представить, в душевную немощь и длительное смертоносное молчание. Хозяин Георгий не был человеком особо верующим, однако считал, что не может уволить Соломона именно потому, что тот еврей, живущий в имперском и королевском городе Аграме, задыхающемся под белградским сапогом, где и на Георгия, когда он проходит по площади Елачича, косо смотрят только потому, что он православный. А природа вещей такова, что и еврей будет виновен, если народ стал считать виновными православных, решил хозяин и впервые стал воспринимать Соломона как кого-то, кто важен и кто мог бы, если, не дай Бог, положение дел в королевстве не улучшится, стать ему союзником. Да, Георгий родился в Загребе, здесь, недалеко от Зриневца, и здесь родились и его отец, и дед, и прадед и прапрадед, и с тех пор как появились Медаковичи, было известно, что все они родились в Загребе, однако, если вдруг сюда хлынет сброд из Лики и Герцеговины, городские господа защелкнут замки на всех подъездах, ворота запрут на засовы, опустят жалюзи и закроют глаза, пока народный гнев будет преследовать Георгия. И после того, как его схватят и забьют насмерть вместе с остальными аграмцами, которые крестятся тремя пальцами, и после того, как волнения прекратятся, в воскресенье, в кафе «Дубровник» за чашкой какао и рогаликом те же самые господа равнодушно поинтересуются: что-то не видно господина Медаковича, не простудился ли он?

Вот почему Георгий Медакович вдруг стал так внимателен к писарю Танненбауму, хотя в более счастливые времена он бы этого маленького еврейчика, бледного и какого-то никакого, как тефтеля бедняка, уволил со службы и за меньшее нарушение дисциплины, чем месячное отсутствие на рабочем месте, вызванное острой меланхолией. Однако сейчас Соломон ему нужен, и он посылает ему лимоны и апельсины и эту разваренную овечью голову, которая лечит все болезни, потому что он, Медакович, хозяин конторы, надеется с кем-нибудь разделить свой страх, а если же преследования когда-либо начнутся, он будет знать, что по крайней мере одна дверь для него останется открытой.

В конце концов и жандармы за нашим Мони не пришли, и он не придумал, что бы сказать Ивке при расставании. Может быть, это его и спасло: еще не настало время уходить без прощальных слов.

После того как десяток дней в народе множились рассказы и уже была опасность, что каждый из них может лопнуть, как созревший нарыв, и разлиться по улицам, в газетах опубликовали имена схваченных негодяев. Их насчитали четырнадцать, это были представители всех вероучений, по происхождению из всех частей королевства, но большинство всё же из Боснии и Далмации. Руководили бандой три брата, Богдановичи, каждый старше восьмидесяти пяти лет, родом купрешане, первые ордера на их арест были выписаны еще во времена Боснийского пашалыка[38].

Вот как писали об этом «Новости»:

«Навряд ли кому-нибудь даже в самом страшном сне могло присниться, что кровожадные гайдуки из народных песен появились на окраине нашего главного, самого большого и самого хорватского города, да к тому же еще спустя пятьдесят с чем-то лет после того, как гордая Босния сбросила с себя цареградское ярмо. Но такая беда пришла к нам, а добропорядочный крестьянин Крсто и его верная жена Илона кровью своей заплатили за этот парадокс истории. Понадеемся, что других жертв братьев Богдановичей и их сообщников нет, ибо если эти бандиты проникали в сам Загреб, то вполне может оказаться, что и в нем они могли кого-нибудь ограбить и убить, а потом исчезнуть. Кто знает, какие ужасы открылись бы следствию, поскольку и из народной песни известно, что такие, как Богдановичи, на одном злодеянии не останавливаются».

Двумя днями позже был объявлен в розыск еще один, пятнадцатый, член банды. Его описывали как мужчину среднего возраста, рост примерно метр и семьдесят пять сантиметров, стройный, голова удлиненная, правильные черты лица, темные волосы и черные глаза, держится по-господски, хорошие манеры. Зовут его Эмануэль Кеглевич, он бывший католический священник, но в каком приходе или монастыре служил, неизвестно.

У Мони немного отлегло от сердца, когда он прочитал в газетах описание Кеглевича, потому как сам он был на двенадцать сантиметров ниже, однако надо же, казался выше тем людям, с которыми годами гулял по ночам. Гораздо выше. Не будь он так взволнован или будь он хоть чуть-чуть умнее, он, возможно, сделал бы из этого некоторые умозаключения, но Бог не дал Соломону, как настоящему Соломону, самому делать слишком много выводов. Поэтому он еще немного врос в землю у себя под ногами и, возможно, стал ниже Эмануэля Кеглевича уже на целых четырнадцать сантиметров.

Однако стоило газетам написать, что пятнадцатый разбойник объявлен в розыск, разразился скандал, который через некоторое время полностью затмил историю трагической судьбы Крсто Продана и его Илонки. Семейство благородного Кеглевича заявило, что в их роду нет никаких Эмануэлей, к тому же не было таковых и в последние сто лет. А также, что среди Кеглевичей не было ни попа-расстриги, который бы нарушил данный Богу обет, ни расточительного сына, которого бы отец или братья лишили наследства. Все это оскорбляет род и имя Кеглевичей, древних хорватских аристократов, которые всегда и против каждого завоевателя гордо и отважно служили народу хорватскому. Поэтому нет никакого сомнения, что фантом Эмануэля Кеглевича кем-то выдуман, чтобы свалить вину за маргинальное убийство и разбой на тех, кто безусловно не может иметь ничего общего с такими действиями, а именно на представителей народного духа и имени, на граждан имперского и королевского Аграма, чьи слава и гордость, как написал возмущенный читатель «Новостей», вестимо древнее, чем грязь на остроносых опанках[39], которые сегодня топчут его площади и улицы.

Напрасно той весной устраивали поиски пятнадцатого разбойника. Его не только не нашли, но о таком человеке не слышал никто, кроме арестованных бандитов и владельцев и завсегдатаев нескольких пивных из Чрномереца и Кустошии.

В конце августа к Соломону Таненбауму вернулись приступы, связанные с желчным пузырем. Он больше не боялся, что за ним придут. Разваренные овечьи головы уже давно не появлялись на Гундуличевой, № 11, выдохлись запахи апельсинов и лимонов, а хозяин Георгий был счастлив, что маленький неказистый Мони, мелкий еврейчик, над которым он подшучивал, когда появлялся у себя в конторе, справился с меланхолией, этой чумой душ нынешних времен.

Х

Во время первых дождей в Загреб приехал цирк «Империо». На площади в конце Драшковичевой улицы поставили огромный шатер, полосатый, как зонтик над сундуком мороженщика. Вокруг шатра расположились клетки с дикими животными: львами, тиграми, пумами, волками, медведями, обезьянами, жирафами, возле которых прохаживались сторожа, следя за тем, чтобы чей-нибудь ребенок не подошел слишком близко к решетке или чтобы какой-то болван повзрослее не расхрабрился перед девушками и не потянул за хвост льва, а такое однажды уже произошло, где же это было – в Будапеште или в Праге? – после чего парнишка остался без руки, а «Империо» обязали умертвить льва – как будто зверь виноват, что ему не нравится, когда его дергают за хвост.

Немного в стороне от клеток были расставлены складные столы, за которыми толстые усатые дядьки и морщинистые тетки с щедро накрашенными лицами торговали розовой сахарной ватой, плитками из кунжута на меду, малиновым сиропом и лимонадом. Повсюду сновали лилипуты, они производили невероятный шум и ор на всех известных и неизвестных языках и наречиях, на итальянском, немецком, на идише, на аромунском, венгерском, на языке корсиканских заключенных и даже на том, на котором общаются балканские турки, вступившие в противоречие с законом. Гремели литавры, барабанщики били в барабаны, приглашая на послеполуденные и вечерние представления, а церемониймейстеры в черных фраках, с высокими цилиндрами на головах, провожали заинтересовавшихся в комнату ужасов, в арабский дом и в дом сестры Гулливера – это были три небольших шатра, которые наподобие пограничных укреплений находились на краях поляны.

Целыми днями со всех сторон раздавались визг и гвалт, толклись и старые, и молодые, но больше всего было детворы из начальных школ и гимназистов. Были здесь и городские бездельники и праздношатающиеся, заики и слепые, старики с сифилитическими носами в боснийских костюмах, которые ходили туда-сюда и предлагали народу за динар или два рассказ о героической битве против турок, были и горбуны, которые для собственного удовольствия жонглировали четырьмя мячиками, попадались и уродцы, искавшие работу в цирке, которым нечего было предложить, кроме своего уродства. Была здесь и вечная пара наперсточников, Штефко и Мишко, которые вот уже тридцать с чем-то лет выкачивают деньги из наивной публики. Штефко следит, не приближается ли полицейский, а Миш-ко на небольшом куске линолеума вертит и переворачивает три коробка от спичек марки «Долац». Под одним коробком шарик, два других пусты, наблюдающий всегда считает – и эта уверенность не покидает его никогда, – что он отгадает, под каким коробком его ждет выигрыш.

Перед цирковой площадью с равнодушным видом прогуливаются господа в элегантных дождевых плащах, в шляпах и с черными лондонскими зонтами. Есть среди них и такие, у кого в руках раскрытая книга: они делают вид, что читают, хотя то и дело стреляют взглядом в народ, толпящийся перед клеткой с тигром, или засматриваются на размякшие груди пожилых циркачек, зазывающих людей к кассе. А другие, у которых в руках нет открытых книг, стоят нахмурившись и поглядывают на часы, потому как, надо же, тот, кого ждут, опаздывает уже как минимум на полчаса, а потом всматриваются в улицу Драшковича, нет ли там того, кого ждут, а потом в сторону циркового шатра, будто этот некто может выйти оттуда рука об руку с акробаткой Наталией, летающей русской, которой восхищаются Париж, Берлин и Лондон, да что там – ее слава достигла даже Бразилии и бразильских аборигенов, которые до Наталии еще никогда не дивились и не кланялись ни одному белому человеку, даже римскому папе, британской королеве или германскому канцлеру. Возможно, эти господа в дождевых плащах и с одинаковыми зонтами не выглядели бы так необычно, если бы каждый день их не было здесь человек по тридцать. Они появлялись утром, около девяти часов, открывали книги и поглядывали на часы до восьми вечера, когда начинается последнее представление. Тогда они быстро и не прощаясь расходились, каждый в свою сторону. Утомленные стоянием на месте, распухшими мозолями и натертыми во влажных носках ступнями, они уходили, не сделав никакой работы, но завтра будет новый день, цирк все еще остается в нашем городе и, возможно, им повезет больше.

С тех пор как в блуде и разврате погибла Австро-Венгрия, а с ней и неразумные законы, допускавшие разнообразные прегрешения относительно тела и души человека, вот уже целых пятнадцать лет во время циркового сезона прогуливаются по улице Драшковича эти элегантные господа, и до нынешних дней не было бы известно, кто они и что они, эти таинственные мужчины, если бы время от времени не случалось, что кто-то из них устремлялся к большому шатру и, подобно какому-нибудь извращенцу, бросался к группе детей и гимназистов, расталкивая их и ища кого-то своего. А когда находил, то заносил его имя в черную кожаную записную книжку.

Эти господа, в сущности, особые народные духовники, проповедники и вероучители из лучших городских школ, которые несут стражу на границах и крепостных стенах этого города, защищая его честь и общественную нравственность. Учащиеся, которые оказываются записанными в черную записную книжку, могут быть изгнаны из любой школы на территории королевства и, уж во всяком случае, наказаны строгим выговором и признаны сомнительными для общества элементами. А хрупкие барышни из Прекрижья, Ябуковца, Кралевца, которые с открытым сердцем и свойственной молодости наивностью отправились в город и сейчас любуются мускулатурой акробатов и дивятся храбрости юноши, который кладет голову в беззубые челюсти льва, больше никогда не окажутся в этом месте, потому что после того, как их имена занесут в черную записную книжку, их отцы узнают страшную новость, что их дочери оступились и им нужно помочь очистить тела и души от греха. Нужно отдать их в монастырь, чтобы монахини их кормили и заботились о них до тех пор, пока те снова не станут набожными и чистыми, какими их создал Бог себе во славу и на гордость народу.

Руфь изо дня в день надоедала маме Ивке, хныкала перед сном и прыгала на спину папы Мони, сидевшего согнувшись на краю кровати и страдающего от физической и душевной боли; она кричала, что пусть ее поведут в цирк посмотреть на тётенек, которые летают по воздуху, и слонов, которые машут ушами. Пусть покажут ей бегемота и черепаху, бенгальского и сибирского тигров и тасманское чудовище, самое несчастное из всех чудовищ, плачущее по своей Тасмании, а сторожа возле него дежурят ночи напролет с ведрами и тряпками, собирают слезы из его клетки и выливают в канализацию, потому что если этого не делать, их наберется столько, что в них утонут и люди, и животные. Соседка Амалия клялась, что Руфи о цирке не рассказывала, но ведь если это не она, кто тогда вообще мог рассказать ей, что такое цирк и кто такой слон.

Они сели за кухонный стол, когда мама Ивка уложила и убаюкала Руфь, а папа Мони взял лист бумаги и чернильную ручку, лизнул ее кончик и принялся записывать имена тех, с кем девочка разговаривала с того дня, как в город прибыл цирк «Империо»:

1.

Соседка Амалия

2.

Сосед Радослав

3.

Авраам Зингер (Мони не назвал его ни дедулей, ни дедушкой, ни дедом, как обычно называла его Руфь, и ни папой, как обычно называли его и он, и Ивка, а написал полное имя и фамилию, что выглядело как-то угрожающе)

4.

Госпожа Штерн (женщина, помогавшая Аврааму по хозяйству, молчаливая вдова с головой, всегда покрытой, как это требовалось у евреев)

На пункте четыре они остановились и долго раздумывали, и вспоминали, куда они Руфь водили и с кем наедине оставляли, однако дальше дело не шло. Ивка наперед знала, что пункта пять просто не существует; люди – это не использованные спички, чтобы их так быстро забыть, а особенно такие люди, которые разговаривают с четырехлетней девочкой, но, несмотря на это, она продолжала обсуждение как только могла долго. Она наслаждалась тем, что теперь, спустя долгое время, могла разговаривать с Мони о том, что происходило вокруг них и что они вместе пережили, и при этом он теперь не морщился и не бегал глазами по кухне, не был хмурым, так же как не были хмурыми эти последние месяцы, – скоро уже полгода с тех пор, как он сидит дома, не уходит по вечерам и не возвращается рано утром, он здесь, рядом с ней. Молчаливый и озабоченный, серый, как стена, его мучает желчный пузырь, и он согнут, как вопросительный знак, и желтый, как страница Торы, он всегда здесь и впервые принадлежит ей.

Она его обняла, отчего Мони вздрогнул, а потом окаменел, будто почувствовал потрясение.

Но и это хорошо, дорогой мой, хорошо, когда страхи меняются, и теперь Ивка больше не боится, что тебя кто-то изобьет при возвращении домой, а боится за твой желчный пузырь и заваривает тебе чаи, ах, эти безвкусные и горькие чаи из восточных стран, которые привозят к нам через горы и реки и которые вызывают в воображении грязь, болезни и смерть. Мони каменел в объятиях жены, словно собираясь превратиться в памятник на Зриневце, а ей тогда казалось, что все, что было раньше, лишь привиделось, как плохо застеленная постель перед сном и южный ветер, юго, который приносит вонь городской канализации; все, что было до вчерашнего вечера, – это многолетний южный ветер и вечная постель. Сейчас это миновало и начинается жизнь, обещанная ей, когда она выходила замуж.

Они забыли о своем расследовании и больше не думали о том, кто забил голову Руфи цирком. Хотя дгадаться было совсем не трудно. Амалия кормила Руфь фасолью и перловкой, разрешала ей залезать на спинки стульев и смотреть на мир вверх ногами, и она же ей рассказывала о цирке, этом волнующем и неприличном месте, которое Амалии казалось еще более фривольным, чем духовникам и вероучителям, стоявшим на посту перед шатром. В цирке она никогда не была, но живо представляла себе влюбленных акробаток на трапеции, которые пролетают над бездной, на другую ее сторону и попадают в мускулистые руки смуглых любовников, в воображении Амалии всех без исключения, как египтяне из народных песен, чья кожа пахнет корицей, мускатным орехом, гвоздикой и всеми теми греховными ароматами, от которых ее охватывал стыд, потому что ей казалось, что весь мир знает, какие мысли приходят ей в голову, пока она их нюхает. Она представляла себе глотателей огня и жонглеров, укротителей диких зверей и гуттаперчевых женщин, вот только клоунов она совсем не понимала. Кто они, эти люди, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что весь мир считает их придурками?

Она рассказывала Руфи о цирке и тем самым подбивала пойти на цирковую площадь на улице Драшковича и хотя бы издали посмотреть на то, о чем сама мечтала еще с тех пор, как вышла замуж и Раде привез ее в Загреб. Каждый год, весной и осенью, преподобный Нико Азинович произносил проповеди против цирка. Ополчался на дрессированных животных и их хозяев-безбожников, слишком громкую цирковую музыку и туземные барабаны, описывал блуд, распространенный среди цирковых артистов, которому они предавались и в железнодорожных вагонах, и в шатрах, а возможно даже, и в клетках, среди животных. Дон Нико говорил обо всем этом столь живо, что можно было подумать, будто он и сам работал циркачом, до того как обратился и пошел по стезе Господней. Проповедовал он и против варьете, оперы, профсоюзных деятелей и коммунистов, против мадьяронов, австрофилов и врагов монархии, а также против онанистов, звукового кино, азартных игр, пьяниц, женских шляпок, людей, выбрасывающих хлеб, детских игрушек, интересных книг, цыган, которые ни во что не верят, евреев, которые обманывают бедняков процентами, и магометан, которым турецкое говно милее друзей-христиан, а как-то раз он произнес проповедь и против метеорологов, ибо лишь Бог может знать, будет ли завтра дождь. Но регулярны были только проповеди против цирка: из года в год, в одно и то же время, как только по городу расклеивали цирковые афиши. И вместо того чтобы подавить у Амалии желание увидеть акробатов и лилипутов, глотателей огня и бородатых женщин, это только усиливало ее жажду совершить такой грех и пойти в цирк. Дважды в год она собиралась сделать это, но всякий раз от такого намерения отказывалась, и так проходила ее молодость, без этого мелкого греха, который даже дон Нико не считал слишком большим, однако для нее он оставался недоступной радостью жизни. Той весной, когда Амалия носила Антуна, ту свою материнскую тоску и горесть, она попросила Раде сводить ее в цирк. Он хохотал и обнимал ее, он буквально задыхался от смеха, он разрумянился, на губах его выступила слюна, и он тогда показался ей отвратительным из-за того, что смеялся над ее желанием, и она рассердилась и потом целый день не хотела с ним разговаривать.

– Другие, когда беременны, требуют жареные баклажаны, ликер из бобов рожкового дерева или камень со дна моря, а ты, голубка моя, хочешь пойти в цирк.

Она рассердилась так, что эти слова не смогли бы ее не задеть, даже если бы она вспомнила их через много лет.

Амалия богохульствовала над тем, что угодно Богу, но ей казалось, что ее богохульство мелкое и может Богу понравиться, – девочка прыгала на оттоманке, как на батуте, подражала воздушным гимнасткам и силачам, поднимающим гири, самым сильным на свете людям, и иногда от большого напряжения пукала, что вызывало у публики дополнительное веселье. Амалия начинала аплодировать и тоном ведущего цирковое представление восклицала, что вот слышатся звуки иерихонских труб и дальше последует номер с леопардами, главный номер нашей сегодняшней программы. Тут Радо-Ядо приносил одноглазого котенка тигровой расцветки, которому было не больше двух месяцев и которого он спас от собак на вокзале в Новской и принес домой, на Гундуличеву, чтобы тот при игре в цирк выступал в роли домашнего леопарда.

Руфь тогда засовывала котенка в птичью клетку и сперва кланялась тете Амалии, потом Радо-Ядо и только потом шкафу, где висели пальто, а под конец и плите:

– О человек, праведник, единственный слуга Божий, если хочешь Божьим быть, делай добро при жизни, почитай брата старшего, и тебя почитать будут твои младшие. В счастии не заносись, а в несчастии не стыдись, да не зарься на чужое, – декламировала Руфь слова, которым научилась у Радо-Ядо, а потом перед последней строфой напрягалась и нахохливалась, будто воробей, который делает вид, что он Королевич Марко[40], и выкрикивала, точно так же, как это делал и Ядо, когда его не понимали, а он тогда сердился:

– Ибо человек-праведник, когда к нему смерть приходит, ничего с собой не уносит, лишь скрещенные руки белые и дела свои праведные.

Произнеся это, Руфь торжественно выпускала котенка из клетки, и он убегал под оттоманку и не вылезал оттуда, пока все не забудут про домашний цирк.

Потом проходила среда, или проходила пятница, и наступали все те четверги и воскресенья, все эти крикливые и истеричные субботы – только бы папа не услышал, как мы говорим о шаббате, у него бы сердце остановилось, когда Руфь надоедала маме Ивке и папе Мони, который никак не мог научиться прикрикивать на Руфь, а мама Ивка его все время в это тыкала носом и заставляла их играть с Руфью в цирк. Они пытались, но не знали, как это делается, к тому же не было и страшного одноглазого леопарда, и все заканчивалось слезами и обещаниями, что в один прекрасный день, когда она еще немного подрастет, они поведут ее в настоящий цирк. После этого Руфь переставала плакать, но появлялась новая проблема, потому что она не забывала их обещаний, как обычно такое забывают дети. Она их помнила, все до одного, собирала и распределяла, как в канцелярской регистрационной книге, и по обещаниям повести ее в цирк училась считать. Когда она научилась считать до двенадцати, Ивка расплакалась. Мони, сам не свой, ломал пальцы и пытался что-то сказать, но вдруг выяснилось, что больше нет такой лжи, в которую девочка могла бы поверить или которая не превращалась бы в еще одно обещание.

В конце концов не оставалось ничего другого, кроме как вести Руфь в прославленный «Империо».

А кто ее поведет? Они могли бы отправиться все вместе, но что будет, если их кто-то увидит? Вместо того чтобы пойти с ребенком на кукольный спектакль «Как маленький Арон перехитрил страшного волка», или в спортивный центр «Конкордия» посмотреть на гимнастику членов спортивного общества «Маккаби», или вместе с гостями из сараевской «Ла Беневоленции»[41]поехать на целый день с экскурсией в замок Тракошчан, Соломон Танненбаум и жалкая дочь Зингера отправляются в цирк.

Еще хуже, если ребенка в цирк поведет одна Ивка.

– Но, дорогая госпожа Диамантштайн, – передразнивала Ивка сестру доктора Леви, очень опасную и вездесущую старую деву, – разве не низко мы пали, разве завтра почтенные загребчане не начнут путать еврейских женщин с цыганскими от одного только, что увидят, как Зингерова дочка водит ребенка в цирк, может, чтобы научить чему-нибудь полезному, а может, чтобы продать циркачам. А потом, госпожа Диамантштайн, люди еще удивляются, когда господин Гитлер говорит, что всем нам грош цена. А какая нам может быть цена, ведь Ивка-то еврейка?

Мони смеялся, пока у него снова не заболел желчный пузырь, а Руфь от изумления таращила глаза, потому что в такую игру мама Ивка никогда не играла; еще чуть-чуть и она превратится в старую деву Леви и ведьму Диамантштайн, с уродливой красной бородавкой на кончике носа, растрепанную и крикливую, как будто сбежавшую из сказки про Белоснежку.

А может, Мони сводит Руфь в цирк?

Ну, об этом не может быть и речи. Он бы утратил даже ту малость уважения, которая осталась у него на Пражской и Пальмотичевой, но хуже всего даже не это, а то, что после такого начнут еще откровеннее насмехаться над папой Зингером.

– А только каков его зять, дорогая госпожа Диамантштайн, – потащил маленькую девочку в цирк! Сказал, что хочет показать ей номер с обезьянами. А папенька Танненбаум будет самой крупной среди них.

Так что не осталось ничего другого, кроме как спросить Амалию, не отведет ли Руфь в цирк она.

В субботу, предпоследний день гастролей «Империо» в Загребе, Ивка чуть позже четырех часов отвела девочку к Амалии. Та была уже готова, в старинном черном платье из тех, что надевали больше двадцати лет назад женщины в Перасте и Которе, когда отправлялись на воскресную мессу. Она получила его в подарок от матери Раде, вскоре после свадьбы, чтобы носить в особо торжественных случаях. Так как, по оценке Амалии, до похода в цирк таких особых случаев было только два: похороны Стиепана Радича и отъезд брата Ивана в Америку, от платья сильно пахло нафталином и было бы лучше его сегодня не надевать. Платье следовало где-нибудь хорошенько проветрить, например отнести в парк на площади Свачича в солнечный день, повесить куда-нибудь на ветку, чтобы несколько часов повисело, и только потом надевать. Но кто после такого дождется достаточно торжественного случая? Прежде чем он подвернется, в шкаф с платьем положат несколько шариков нафталина и все пойдет сначала, а Амалия так никогда его и не наденет. Короче говоря, раз пахнет, то пусть и пахнет, ведь пахнет не говном и не мочой, а просто нафталином. И еще тихими и одинокими старыми девами, и смертью.

Ивка, увидев ее в этом платье, даже отпрянула.

– Ох, душа моя, да оно вам идет, как Грете Гарбо! – быстро проговорила она.

Амалия знала, что Ивка лжет, как лжет всякий раз, когда оставляет у нее Руфь. Ивка считает, что Амалия ненормальная, что она не отличает безумия от жалости к рожденному ребенку, и поэтому старается сказать ей что-то приятное и забраться в самое сердце, чтобы та не сделала Руфи ничего плохого. Это длится уже годами, еще с тех времен, когда девочке нужно было менять пеленки, каждую среду и пятницу, а иногда и чаще, и хотя что-нибудь изменить тут было нельзя, Амалия не привыкала и с все той же глухой ненавистью терпела, когда

Ивка, беря ее за руку, шептала и пела ей в ухо:

– Не давайте ей, драгоценная моя, приближаться

к животным,

С расстояния пусть на них смотрит:

такие же бивни у слона,

Такие же полосы на тигре,

когда на них смотришь с пятидесяти шагов.

Ядона съел лев, Урия убил медведь, пес Ахабу

Отгрыз ухо, а доктору Бронштейну

обезьяна в Максимире

Палкой выбила глаз. Не давайте, дражайшая,

Не пускайте, радетельница,

чтобы не подходила к животным,

И не бойтесь прикрикнуть,

если вдруг перестанет слушаться —

Представление начиналось в пять, а пространство перед большим шатром уже было переполнено людьми. Амалия взяла девочку на руки, чтобы та не потерялась среди стольких штанин и чтобы ее, не дай Бог, никто не сбил с ног. Малышка не тяжелая, и она наслаждалась тем, что все, кто их не знает, – а такими были все вокруг – принимают их за мать и дочь. Им не кажется странным, что у Руфи волосы черные, как нагар в трубке, глаза большие и круглые, больше, чем у взрослой женщины, и полные красные губы, словно она какая-то турчанка, а Амалия – блондинка, со светлыми глазами и губами такими тонкими, как будто они созданы только для того, чтобы произносить Аве Мария и Патер ностер. В этой толкотне они мать и дочь.

Руфи понравилось, как с такой высоты выглядят люди. Мужчины были лысыми, женщины растрепанными, а дети вопили из глубоких глубин:

– Не спускай меня, не спускай меня! – кричала она, пока они пробирались ко входу в цирк.

Неприятный запах платья Амалии терялся в запахах другого Загреба, того, который по субботам перед ужином не прогуливается по Илице и не ходит с детишками в матросских костюмчиках по улице Гундулича до Ботанического сада. От этого Загреба пахло чесноком и боснийской ракией-сливовицей, плохим табаком, гнилой картошкой, дымом горящего угля и тяжелым трудовым потом, которым, когда осенью опустятся туманы с Савы, будет ранними утрами вонять весь город, от Трешневки в сторону Боронгая, до предместий на востоке и первых сел, таких как Дубрава, Дуго Село и Сесвите, докуда простираются ежедневные маршруты загребского пролетариата. Среди таких запахов ее нафталин производил впечатление даже слишком господских духов так же, как и платье из Боки, среди всех серых и синих, траченных молью и слишком долгой жизнью одеяний, казалось нарядом, попавшим сюда из русской сказки про Василису Премудрую.

Но тут из-под купола шатра сверкнула сотня прожекторов, земля задрожала от звуков барабанов, в которые били пятеро огромных негров с обритыми головами; Руфи стало больно в глазах от такого света и в ушах от такого грохота, но она кричала с таким восторгом, что Амалия ладонью прикрыла ей рот:

– Помолчи, тигренок, – прикрикнула она, – не то нас выгонят!

Руфь, правда, не поняла, почему их выгонят, если кричит она, и не выгонят, если кричит тетя Амалия, но для обсуждения этого не было времени. После того как негры, не прекращая бить в огромные барабаны, два раза обошли арену, появился мужчина в смокинге, с галстуком-бабочкой и моноклем:

– Meine Damen und Herren, глубокоуважаемые жители прекраснейшего города Загреба! Для меня большая честь, от имени господина Максимилиана фон Вайзенгера, основателя, владельца и главного знатока цирка новой Европы, представить вам «Империо», первый и самый большой немецкий цирк! В «Империо» нет обмана и лжи, запрещены подтасовки, любой гипноз наказывается смертью. Наши дикие звери действительно дикие, и нашим львам мы зубы не вырвали. Нашим артистам на трапеции не нужны страховочные сетки. Германия не простила бы им такой трусости!

В следующий момент все прожекторы направили свет под купол шатра. Там, в облегающем костюме из рыбьей чешуи, на тонкой деревянной перекладине, стояла блондинка, которая вдруг под вздохи и вскрики публики рухнула в пропасть. Еще одно мгновение, и она разобьется о посыпанную опилками арену, но руки скрытого до этого темнотой мужчины успели схватить ее.

– Спаситель! – Амалия была в восторге.

А он уже оттолкнул девушку от себя, и она снова полетела, и еще раз могла упасть, если бы ее не схватил за лодыжки другой мужчина.

– Держи ее! – кричала публика, пока она вниз головой висела над первыми рядами зрителей. Но тот ее тоже оттолкнул, и девушка-рыба три раза перевернулась в воздухе, а потом схватилась за какую-то перекладину на веревках.

Амалия от волнения была на грани обморока. Она закрыла лицо руками и тихо застонала, но совсем не так, как стонут, когда что-то болит. Она стонала так, что Руфь ее обняла:

– Не бойся ничего.

– Я не боюсь.

– Почему тогда не смотришь?

– Потому что страшно.

– Страшно, и ты боишься! Боишься, боишься, – повторяла Руфь и как заколдованная смотрела на летающую девушку и ее кавалеров. Более волнующим, чем ее полеты, было то, как они ее хватали, но еще более волнующим ей показалось, что тетя Амалия боялась и того, что она летает, и того, что они ее ловят. Боялась почти вся публика: некоторые прикрывали глаза, другие сидели, раскрыв рот, как на приеме у доктора, когда он должен впрыснуть им в горло лекарство, а были еще и дети, которые плакали.

Когда ты такая важная и храбрая, все боятся, как бы ты не разбилась, словно ты их ребенок. Плачут, будто ты им дитя, а потом радуются, что ты жива, словно собираются поцеловать тебя перед сном или утром принести какао и булочку с абрикосовым джемом. Руфь верила, что все люди, кроме самых-самых храбрых, к которым, по ее мнению, относилась и она сама, чувствуют себя мамами и папами летающей акробатки на трапеции.

Потом по арене продефилировали слоны и медведи, потом появились обезьяны и два клоуна, которых все время толкал под зад какой-то некрасивый горбатый старик с кривым носом. Он единственный из всех циркачей был Руфи несимпатичен. Публика его освистывала, потому что и ей не нравилось, что старик обижает клоунов, а потом на арену снова вышел тот самый тип в смокинге и с моноклем. Старик попытался удрать, но он схватил большой бич и стегнул его, сначала один раз, потом еще один. От первого взмаха был слышен острый свист, но старик продолжил бежать, а второй раз конец бича как змея обмотался вокруг его ног, и он упал.

Тип в смокинге подошел к старику, поставил ногу ему на шею и обратился к публике:

– Согласны ли вы вышвырнуть вон старика Артура?

– Вышвырнуть!

– Не всех слышу! Пусть скажут все! Согласны ли вы вышвырнуть вон старика Артура?

– Вон, вон, вон… – скандировала публика.

Тут появилась пара лысых негров, которые под крики, аплодисменты и комментарии зрителей унесли Артура с арены.

– На помойку его! – крикнул им вслед Монокль, и на этом номер закончился.

– Бедняга, – сказала Амалия. Руфь посмотрела на нее, но промолчала. Бедная тетя Амалия совсем ничего не поняла. Как-нибудь позже она ей все толком объяснит. Если ты не летающая девушка, чтобы летать, и не ловящий, чтобы ловить, если ты не клоун, чтобы быть болваном, а просто некрасивый Артур, то тебе место не в цирке – тебя отправляют на помойку.

Потом снова забили в барабаны.

Сильнее, чем в прошлый раз.

Так сильно, что зрители прикрыли ладонями уши.

Руфь закрыла уши последней.

Когда барабаны замолчали, на арену вышел крупный бенгальский тигр. Он рычал и скалил зубы, прохаживался туда-сюда и замахивался лапой на клоуна, который его дразнил и толкал стулом.

– Анталус! – раздался резкий женский голос и сразу вслед – щелчок бича. Светловолосая, в облегающем черном кожаном костюме, похожая на летающую девушку, только более крупная и яркая, она щелкала бичом рядом с тигром до тех пор, пока тот не забрался на большущий красный шар. Он балансировал на шаре, сразу став каким-то маленьким и жалким, выглядевшим как обычная домашняя кошка, которой наподдали метлой по заднице.

– Анталус! – выкрикнула укротительница. Светловолосая и бледнолицая, в черной коже, которая блестела в свете прожекторов и по-змеиному сверкала, когда девушка делала резкое движение, она казалась Амалии и Руфи какой-то нереальной. Если бы нечестивый принял женское обличие, он бы превратился в нее, думала Амалия и крестилась всякий раз, когда ей казалось, что укротительница смотрит в ее направлении.

– Анталус!

Тигр спрыгнул с шара и рухнул на опилки арены. Он притворился мертвым, а укротительница носком сапога пихала его в бок, тянула за хвост и садилась на его голову.

Публика смеялась над мертвым тигром.

Ночью Руфь проснулась в слезах. Ей снилось, что тигр умер и его уносят на помойку, туда, где почил горбатый старый Артур. Она не могла объяснить маме Ивке, что с ней, потому что сон был настолько живым и ясным, что Руфь не понимала, как же мама не видит, что произошло с тигром, и почему она ничего не делает, чтобы спасти его.

XI

Нафтали Йозеф Танненбаум торговал картошкой и кукурузой. Стояла зима 1772 года, и его семья была в числе редких в Лодзи, что не голодала ни дня. Нафтали Йозеф Танненбаум благодарил Бога за каждый дарованный день жизни – и свой, и жены его Эстер и их девятерых детей. Вокруг умирали бедняки католики, но умирали и евреи. Бедные евреи умирали от голода, как и католики, евреи богатые – Эренрайхи, Вайсманы и Штернбергеры – погибали из-за того, что на три замка закрывали двери своих домов. Голодный люд прорывался в их дворы, грабил амбары и кладовки с едой и убивал всех, кто был в доме. Убивали и католики и евреи одинаково – голод той зимой стирал различия между людьми.

Нафтали Йозеф Танненбаум никогда не запирал на замок ворота перед домом и никогда не похвалялся своим богатством. Носил потертую старую одежду, какую и бедный еврей не наденет, и башмаки на деревянной подошве – они дольше служат. Так же одевались его жена и дети, и когда в воскресный летний день Нафтали Йозеф Танненбаум выходил со своим семейством на прогулку, народ закрывал окна, потому как двадцать две деревянные подошвы поднимали такой стук, будто на Лодзь двинулась русская конница, которая вот-вот порубит все, что крупнее сабли.

Евреи смеялись над Нафтали Йозефом Танненбаумом, а католики плевали ему вслед и говорили:

– Бог наказал Нафтали тем, что дал ему вдвое меньше копыт, чем его коню.

Коня Нафтали звали Вихрь, и был он самым красивым конем в Лодзи и окрестностях.

Еще до того, как в ту страшную зиму люди начали умирать от голода, Нафтали Йозеф Танненбаум зарезал Вихря. Треть мяса он оставил семье, еще треть предназначил беднякам, а последнюю треть – раввину Элезару.

Люди сделали из этого два вывода: Танненбаумы остались без еды и без золота, потому что в противном случае зачем бы им было резать Вихря. После того как кончится зима, Вихрь стоил бы раз в десять дороже, чем сегодня стоит его мясо. Второй вывод – что раз Нафтали столько отдал раввину и беднякам, то человек он очень богобоязненный.

А на самом деле его амбары и кладовые были полны, к тому же и не под замком. Нафтали хотел, чтобы все, и католики и евреи, поверили в то, как огромен его страх перед Богом. Тот, кто заставит народ поверить в то, что боится Бога, – убедит его и в том, что никогда не лжет, что правдиво всякое произнесенное им слово. Это лучший способ хранить богатство, потому как человеческое легковерие крепче любого самого надежного замка.

Когда Иешуа Боровски попросил у него несколько картофелин, чтобы покормить детей, Нафтали сказал:

– Нету у меня, да видит великий Господь всех миров, а было б, то дал бы!

На следующий день он оплакал детей Иешуа.

Когда Исак Вербер попросил у него малость кукурузы, чтобы поделить ее между женой и детьми и так дожить до весны, Нафтали ответил:

– Именем дорогого мне Бога клянусь, каждое зерно для меня больше, чем гора Арарат, но я дал бы тебе, когда бы сам имел.

Исак Вербер обнялся с ним и в его объятиях умер.

Когда его родной брат, Эзер Танненбаум, попросил пять кукурузных зерен, чтобы накормить пятерых своих сыновей, Нафтали заплакал:

– Будь они у меня, твоим дал бы столько же, как и своим.

– А чем живы, брат мой Нафтали, твои сыновья и дочери?

– Молитвой, – ответил тот довольно сердито из-за того, что брат засомневался.

Напрасно пять сыновей Эзера Танненбаума молились Богу, через три дня все они друг за другом умерли от голода.

Придя к Нафтали сообщить эту страшную новость, он застал брата за домом в одной неприличной позе.

– Что это ты делаешь, брат? – спросил он.

– Вспоминаю, какой красивой и богатой была осень, – ответил Нафтали, но Эзер уже ковырял прутиком то, на что и человек, и животное всегда бросают взгляд, если оставляют после себя.

Так он нашел пять непереваренных кукурузных зерен, как будто только что снятых с початка, зерен таких же больших, как жизни пяти его сыновей.

В тот день в Лодзи брат проклял брата, и с тех пор каждая женщина, вышедшая замуж за потомка Нафтали Йозефа Танненбаума, умирала при родах, производя на свет сына. Дочерей они могли родить сколько угодно, потому что дочери Эзера пережили зиму 1772 года, а сына только одного. Да и тот, единственный, становился несчастным, боязливым и безбожником, потому что отец доверял ему тайну, которую доверил ему его отец, а тот эту тайну узнал от своего отца: та, которую возьмешь в жены, умрет, рожая тебе сына! И когда потомки Нафтали Йозефа Танненбаума играли свадьбу, они чувствовали себя так, будто пришли на похороны своих жен. Одни горько плакали, потому что любили тех, на ком женились. А других мучила совесть, потому что они спасали любимых, женясь на тех, кого не любят.

Мони не верил в рассказ про Нафтали Йозефа Танненбаума, потому что в него больше не верил его отец. Но ни тот, ни другой не помнили женщин, которые их родили.

Осенью 1934 года Ивка забеременела во второй раз.

– Еще одна погибшая душа, – сказал старый Авраам.

– Будет мальчик, – сказала госпожа Штерн, – живот у нее торчит, как копье Давида.

– Он ненормальный, – бушевал Мони, – состарился, ум совсем испарился, и теперь он ненормальный, такой же, как многие старые люди, ты просто не видишь. А эта плешивая бабенка хочет им воспользоваться и уговаривает, чтобы он переписал на нее свой дом. Живот торчит, как копье Давида! – передразнил он госпожу Штерн, и дальше все пошло так некрасиво, что Руфь выбежала из комнаты, будто копье Давида вонзилось ей пониже спины.

Ивка не понимала, почему Мони так зол. Но она не хотела ссориться, соглашалась со всем, что он говорит, даже с тем, что старый Авраам уже не вполне в своем уме, только бы Мони больше не уходил из дома и не возвращался домой ранним утром.

– Старый хрен, он еще накличет на нас какую-нибудь беду! – кричал он посреди площади Елачича и тянул Ивку за руку, чтобы идти домой, в то время как Авраам Зингер с тремя раввинами, гостями из Буэнос-Айреса, направлялся в сторону синагоги и отчаянно стремился с ним не столкнуться. Мони очень хотелось, чтобы все услышали, что у него нет ничего общего с Зингером и его бородатыми друзьями. Прошло два месяца со дня убийства в Марселе короля Александра. После первоначального страха, что жандармерия и армия могут начать мстить тем, кто ни перед кем и ни в чем не виноват, кто, одни из страха, а другие от искреннего сочувствия, во время прощания оплакивали на загребских площадях благопочившего короля, те же самые загребские господа стали впадать в своего рода эйфорию и прославление в пивных и корчмах македонского террориста и его хорватских покровителей. В октябре, опасаясь за свою судьбу, а еще и для того, чтобы показать себя перед другими, они заказывали заупокойные мессы за короля Александра, завешивали зеркала черной тканью и с глазами, полными слез, писали эпитафии об объединителе и спасителе народов, а уже в ноябре по загребским кофейням и салонам рассказывали анекдоты, в которых Бобби и Руди, эти живые метафоры всей аграмской храбрости и последовательности, как стервятники глумились над похороненным в усыпальнице на Опленаце[42]королем.

– Старый хрен, он еще накличет на нас беду! – орал Соломон Танненбаум, подталкивая вперед беременную Ивку. Он хотел, чтобы его слышали все, знакомые и незнакомые, и чтобы они запомнили, как в конце ноября 1934 года, когда в Загребе выпал первый снег, а у загребчан страх перед сербской местью превращался в злобу из-за того, что они боялись, как оказалось, напрасно, он обвинял Авраама Зингера более, чем обвинял его кто-либо другой. И его, и троих аргентинских ребе, и всех тех, кто ждал их в синагоге и перед ней.

А Соломон Танненбаум просто хотел быть частью народного гнева, но не его жертвой. И пока он толкал перед собой румяную беременную жену, у которой по щекам текли слезы, и было непонятно, почему она плачет, он до улицы Гундулича семь или восемь раз повторил:

– Старый хрен накличет на нашу шею большую беду!

В разношенных демисезонных туфлях и в коричневом костюме, со значком Радича на лацкане и грязной желтой шляпой на голове, Мони выглядел как какой-нибудь ревнивый пьянчужка, который спустился сюда с Шестине[43], потому что его женушка слишком надолго задержалась на рынке. И сейчас он ее погоняет впереди себя на два шага, потому что считает, что от нее несет городскими господами и их одеколонами, из-за чего его гнев растет, и кто знает, насколько вырастет, если он вовремя не вспомнит Господа нашего и наказание, которое последует и на этом и на том свете, если он вытащит из кармана полукилограммовую гирьку и размозжит голову своей беременной жене.

Мони думал о том, как бы было хорошо, если бы на этом свете остались только те, кто не знает, что он еврей, а все другие исчезли бы или их, как короля Александра, настигла пуля.

Однажды утром, в конце февраля 1935 года, Мони почудилось, что он просыпается в Опатии, на мелководье перед пляжем, в мокром густом песке, который на ощупь напоминает горячую и жирную грязь. Что же было до этого? – думал он, представляя себе последнее, что запомнил, а была это ледяная загребская зима, вонь тяжелого дыма от горящих углей и застоявшейся воды из присавских[44]болот, первый этаж дома № 11 по Гундуличевой улице и Морини со второго этажа, старческие пятна на руках хозяина копировального бюро Георгия Медаковича, зловещий взгляд Авраама Зингера – он больше к ним не приходит и о нем никогда не упоминают, снег, который той зимой три раза выпадал и два раза таял.

С чего бы вдруг среди всего этого лето в Опатии?

Он обнял Ивку, она тоже спала на мелководье, но вместо того чтобы проснуться и выгнать его из моря, она прошептала, что ей больно.

– Что у тебя болит? – спросил он, открыл глаза и оказался в постели, пропитанной кровью.

В тот же день, после полудня, в больнице у католических сестер милосердия Ивка потеряла шестимесячного ребенка, мальчика.

– Какое горе! – сказал старый доктор, посмотрев на свернувшееся клубочком тельце, лежавшее в облупленном эмалированном тазу, на котором были изображены крупные красные розы. Мони стоял рядом с ним и громко плакал, но не так, как обычно плачут мужчины, с судорогами и криками, а спокойнее, как плачет попавший в кораблекрушение человек, которого через два дня после бедствия нашли спасатели и сказали, что всех своих близких он потерял, но он все равно счастлив, что остался жив.

XII

Ивка целыми днями лежала в постели, а госпожа Сколимовски, вдова инженера Альфреда, приходила к ней утром и вечером и приносила куриный бульон, гусиную печенку, телятину по-охотничьи с кнедликами из теста, шницели по-венски, безе с заварным кремом, рисовый пудинг с корицей и мусс из лесной земляники. А найдется ли во всем Загребе, милый Боже, повар или повариха, которая могла бы соперничать с госпожой Гортензией?

Ее бульончик, который она всегда варила из четырех семидневных цыплят, предназначался умирающим. После него человек спокойно и без страха ляжет в гроб или же чудесным образом поправится, встанет с постели и навалится на телятину и кнедлики. Когда болезнь подкосила инженера Альфреда, а было это летом 1908 года, как раз после того, как Австрия заявила об аннексии Боснии и Герцеговины, Гортензия сварила ему бульончик из четырех семидневных цыплят. Она купила их живыми, сама свернула им шеи и ощипала желтый пух так, как ее научила эта ведьма Адель Хоффбауэр, потом варила их два часа, пока мясо полностью не отделилось от косточек, а потом этим бульоном накормила своего Фреди, и он сразу ожил.

Тогда она все еще не знала, что с ним, но опасалась, что он подхватил что-то в Боснии, какую-нибудь страшную турецкую болезнь, пока от Влашича до Маглича выбирал деревья для вырубки. Госпожа Сколимовски негодовала, ох, как же сильно она негодовала на императора Франца-Иосифа и всех венских паразитов, у которых нет ни веры, ни души, коль скоро они послали в Боснию ее Фреди.

– А почему, дорогая моя Ивица, они не послали инженеров из Вены, почему посылают наших, загребских? Знали они, что делают, потому-то у них монархия и распалась. Когда этот мальчишка убил Фердинанда, я, деточка, поднимала бокал и праздновала. Фреди говорил – молчи, старая, теперь война будет! Да пусть будет, пусть хоть вся Европа погибнет, раз они мне его из Боснии больным вернули!

И она никогда ему не сказала, что знает, чем он болен, до конца делала вид, что его болезнь вызвана дикой страной и холодной водой. Знала Гортензия, эта мудрая женщина с Илицы, что ее жизнь потеряет смысл, если она обвинит Фреди в том, что он в Тесличе, у шлюхи Мицики, венгерки из Мохача, подцепил сифилис. И она будет вынуждена упаковать сумки и в тот же день уйти от него. Но куда? В Варшаву или в Краков? Явиться к папе и маме, а в 1908 году они еще были живы, и сказать им, что она ушла от мужа из-за того, что он в Боснии заработал сифилис?

И кто бы тогда для Фреди приготовил бульон из четырех семидневных цыплят?

Правильно сказала ей старая ведьма Адель: сифилис, дорогая Гортензия, это может быть только сифилис, но ты молчи и ничего ему не говори. Ни ему, ни другим, а если сможешь, постарайся ничего не говорить и самой себе, делай вид, что у него ишемия. Потом приехали какие-то люди из Боснии, пришел и доктор Ашкерц, он сказал госпоже Гортензии, что следует осмотреть и ее. С какой стати? Не она же легла с шлюхой Мицикой, чтобы теперь позориться перед венерологом, сами понимаете. Поди знай, как так получилось, что в Загребе все венерологи были евреи. Гортензия ничего не имела против евреев и не верила в поповские поучения насчет израильтян, но все равно она бы не обрадовалась, если бы какой-нибудь еврей, усмехаясь ей в лицо, сказал: «Мадам Сколимовски, у вас люэс». Или: «У вас нет люэса», – безразлично, такое ей не понравилось бы при любом варианте. Не ехать же, в самом деле, в Вену на осмотр к какому-нибудь тамошнему венерологу, который не еврей. А тот бы наверняка сказал – фуй, вонючие аграмцы, от них всегда несет чесноком и ракией, ничего удивительного, что жены у них сифилитички.

Госпожа Сколимовски в конце концов так и не позволила себя осмотреть, а поскольку от появления у Фреди первых симптомов болезни прошло уже больше двадцати пяти лет, сифилиса у нее наверняка нет. Да, эти нынешние доктора говорят, что люэс может затаиться и не давать о себе знать даже сорок лет, особенно у женщин, но все это пустая болтовня и способ вытянуть у почтенных матрон деньги, да еще и осрамить их.

Ах да, еще ведьма Адель сказала ей, что Фреди будет жить так долго, как долго она будет варить ему бульон из цыплят хотя бы два раза в неделю.

– Не умрет?

– Умрет, – ответила ведьма, – потому что ты перестанешь варить ему бульон. Ты убьешь его, потому что у тебя не хватит сил терпеть дальше, но сегодня ты об этом не волнуйся. Это все равно как печалиться, что когда-нибудь умрешь и ты сама.

Гортензия решила, что Адель созрела для Стеневаца. И сказала ей это, и схватила ее за волосы, но старая колдунья не обиделась.

Когда грянула война и когда зимой 1915 года стали исчезать продукты, а вскоре начался и голод, Гортензия потратила на семидневных цыплят немало золотых монет. Но после того как разразилась испанка, от которой поумирали тысячи людей, а потом исчезли куры-несушки и одно яйцо стало стоить дороже человеческой жизни, она принялась расставлять по Загребу силки для голубей, которых ловила к ужасу и соблазну не только приличных людей, но и городской полиции, куда ее приводили чуть не каждый день. И всякий раз отпускали, потому как не знали, что с ней делать.

Два военных года она варила для Фреди куриный бульон из городских голубей, и он все-таки выжил. Наврала старая ведьма, говорила Гортензия каждому встречному, а Адель Хоффбауэр молча переносила эти унижения.

Она не лгала, но и Гортензия, варившая городских голубей, вовсе не обманула смерть, просто сифилис – это вялотекущая болезнь, которая развивается в глубине организма.

В начале 1923 года лесной инженер Альфред Сколимовски начал заживо разлагаться. У него гнили разные части тела, из его утробы воняло так, что Гортензия целыми днями жгла ладан, чтобы несчастный не задохнулся от собственного смрада. Но она перенесла бы и это, если бы вскоре у него не начал отказывать мозг. Сначала он ослеп, потом у него отнялась правая сторона тела, он больше не мог спать и целыми ночами стонал и звал на помощь в каком-то странном бреду, который на заре исчезал, и тогда Фреди приходил в себя, начинал умолять ее и дальше варить ему куриный бульон. В том своем бреду Фреди по именам называл женщин: Божицу, Госпаву, Филомену, Мару, Кату, Кристинку, Нору, Бару, Иванку, Ленку, Зорку, Лауру, Мирицу, Сенку, Терезию, Невенку, Милку, Герту, Ольгицу, Йованку, Фанику, Францику, Маргарету, Милосаву и даже какую-то Муесиру, но имени Гортензии не произнес ни разу. Когда он начал звать и Мицику, мохачскую шлюху, которая обслуживала клиентов в районе железнодорожных вокзалов в Добое, Усоре и Тесличе, госпожа Гортензия решила, что Фреди приходит конец и что семидневных цыплят следует заменить на других птиц.

Он заклинал ее святыми Антонием и Франциском, муками Господа нашего Иисуса Христа, Блаженной Девой и всем, что дорого ей на этом свете, заклинал ее страхом смерти и своей любовью, чтобы она и дальше варила суп из семидневных цыплят.

А потом Пуниша Рачич стрелял в Радича и других депутатов. Раненого народного вождя перевезли из Белграда, чтобы лучшие загребские врачи с надеждой и молитвой исцеляли его раны в его городе, среди его народа. Но все оказалось напрасно. В тот день, когда умер Стиепан Радич, Гортензия приготовила Фреди суп из четырех городских голубей.

Проглотив первую ложку, Альфред Сколимовски заплакал. И, не успев съесть все, что было в тарелке, умер.

Ивка дрожала от ужаса, вспоминая те последние супы. А вспоминала она их тогда, когда госпожа Сколимовски, милая тетя Гортензия, приносила ей в кровать тарелку с куриным супом. Ивка знала, что придет день и она выздоровеет, а выздоровеет она, как только забудет о своем мальчике и поймет, что он не мог умереть, раз никогда и не родился.

А Мони, он в те дни убегал из дома, только бы не встретиться с госпожой Сколимовски. Его рвало от запаха куриного супа, который пропитал оттоманку и шторы, ковры и одеяла, всю одежду, какая была в доме, пакетики с нафталином и Ивкину кожу. Каждое утро он протирал руки и лицо одеколоном, чтобы хотя бы от самого себя не чувствовать запах вареной курятины, а потом, чуть позже шести, уходил из дома, потому как госпожа Гортензия, бывало, появлялась с супом около половины седьмого. Шумная и улыбающаяся, она выныривала из облака пара и обнимала его – ах, Соломон, Соломон, опять ты такой озабоченный, не удивительно, что тебя донимает желчный пузырь, – и целовала его два раза, три раза, четыре раза, стараясь каждый раз поцеловать в губы. Он чувствовал на языке вкус ее помады, вкус зубного порошка из мела и старался выбраться из дома еще до того, как госпожа Гортензия начнет рассказывать о его покойной маме и о барышне Теодоре Моргенштерн, о том, как на них оглядывались и мужчины и женщины, когда они весной 1891 года проходили по Хармице[45], и о том, как покойная мама не сумела выбрать мужа, соответствующего ее красоте и обаянию, и нашла этого – прости Мони, ты мне как сын – Танненбаума, про которого поговаривали, что это не настоящая его фамилия, а что он, бедняга, перед каждым Рождеством продавал в городе елки, вот его и прозвали Танненбаумом[46]. Правда ли или люди лгут, этого, сынок мой, никто не знает. А тебе-то что, Мони! Если папа был бедняком, сынок-то совсем другой, разве нет? И потом она смеялась как сумасшедшая и несла Ивке тарелку с супом.

Э нет, сейчас ты не уйдешь, кричала она Мони и хватала его за рукав, потому что он еще должен был выслушать про то, как она и ее Фреди, да простит Бог его душу, спасали папашу Танненбаума, когда банк хотел отобрать у него квартиру на Гундуличевой, № 11. А чей это был банк, дорогой мой Мони? Еврейский, разумеется! Вот так, юноша, если ты еще не знал, банкиры даже к своим жалости не имеют. Точно так же, как, нельзя не признать, не имеют ее к своим и банкиры-католики. Но человека, в конце концов, спасают добрые люди. Или друзья! Надо сказать, папа Танненбаум в то время не был другом Фреди, но у Фреди были деньги, он пожалел папу и выплатил его долг. И папа до гроба был ему благодарен, но, положа руку на сердце, должна сказать, что тот долг он так и не вернул, – нет! Да и как бы вернул, бедняга, коли жил он только за счет того, что перед Рождеством продавал елки, так он и остался с фамилией Танненбаум…

Мони, если он не успевал сбежать из дома до появления госпожи Гортензии, приходилось все это выслушивать. А пока она говорила, в глубине комнаты Ивка, выпив бульон, уже грызла мягкие цыплячьи кости, раннее куриное детство, потому что именно в них и было больше всего здоровья. Косточки молоденьких цыплят, если их хорошо разжевать, лечат от смерти.

А Мони, чтобы всего этого избежать, брал на руки спящую Руфь, относил ее к Амалии, здоровался на пороге и сразу же убегал, под пиликанье скрипачей из Музыкального института проносился по Гундуличевой, потом по Самостанской до Николичевой и только тут вздыхал с облегчением и был уверен, что теперь-то он не встретится с госпожой Сколимовски. Некоторое время он еще прогуливался туда-сюда, а потом отправлялся в контору на Зриневце и каждое утром первым являлся на работу.

– Значит, прошла меланхолия, и теперь ты боишься, как бы я тебя не уволил! – шутил хозяин Георгий Медакович, а Мони смеялся его шутке.

В конторе он оставался дольше всех, а когда все уходили, он опускал жалюзи, закрывал дверь на замок, ключ оставлял на подоконнике в кухне госпожи Цаты, жены хозяина, и потом нога за ногу, медленно, медленнее нельзя, шел домой. Он не заходил в пивные, не соглашался на предложения опрокинуть по рюмочке у стойки, запах корчмы напоминал ему времена Эмануэля Кеглевича, а это пробуждало в нем тот мрачный и молчаливый страх, самый страшный из всех двадцати семи известных ему страхов, которые он однажды каллиграфическим почерком перечислил на листе плотной бумаги – обычно ее использовали для указов о награждении, чтобы награжденные потом могли вставить их в рамку, для чего как раз и требовалось, чтобы бумага была плотной. Среди двадцати семи страхов Самуэла Танненбаума были:

утренний страх тяжело заболеть и долго умирать, уличный страх, как бы кто-то из прохожих его с кем-то не перепутал, страх подавиться косточкой от сливы, церковный страх: все вокруг крестятся, один он нет, страх, что если будет необходимо, он не сумеет перекреститься, ежедневный страх, что кто-нибудь к нему подойдет и скажет, что был знаком с Соломоном Танненбаумом-старшим, страх в дождливый день: вдруг от намокшего фасада дома отвалится кусок и упадет ему на голову, страх перед пылью, пронзительный страх удушья, страх, что тот угрюмый тип, на которого он оглянулся, в тот же момент оглянется на него…

Записав двадцать седьмой страх, который он назвал мрачным и молчаливым, ибо, несмотря на то что сидел он в полумраке Народной копировальной конторы Георгия Медаковича один, назвать этот страх страхом Эмануэля Кеглевича Мони так и не решился, он порвал свой список страхов на мельчайшие кусочки и бросил их в корзину для мусора. Но потом ему пришло в голову, что хозяин, может быть, его проверяет, и следующие десять минут он тщательно собирал обрывки бумаги и засовывал их себе в карман. Бумага была очень дорогой, дороже шелка, а кроме того, Медакович мог бы и что-то заподозрить: например, что Соломон, этот мелкий конторщик, тайком подхалтуривает или же за полцены, а то и даром, копирует на дорогущую отборную бумагу, за которой хозяину приходится ездить в Вену, указы и дипломы всей еврейской братии с Пражской и Пальмотичевой улиц.

– Э-э, мать твою старуху! – Мони казалось, что он прямо слышит голос Георгия. – Задница Медаковича вам не народная столовка самообслуживания, чтобы каждый мог сам брать, что захочет!

Именно это хозяин и сказал бы, а может, и что похуже, так что Мони, прежде чем идти домой, постарался собрать все клочки до единого. Потом он вытряхивал карманы возле уличных урн и больше не вспоминал обо всех двадцати семи страхах, которые в тот день записал. Когда позже, со скуки, из-за бессонницы или от нечего делать он перечислял эти свои страхи, бывало и такое, что он насчитывал их и до шестидесяти трех – шестьдесят третий был страхом скользких ступенек, – но потом ему никогда не удавалось вспомнить более десяти страхов из того списка.

Эх, чем только бедный Мони не занимался, только бы убить время и избежать встречи с госпожой Сколимовски…

А Руфь в те дни узнала и на всю жизнь запомнила, что сны могут изменять живую жизнь. Вечером ее укладывали в кроватку рядом с кроватью родителей, Руфь до поздней ночи не могла заснуть и слушала папу Соломона, как тот храпит и говорит во сне, борется с драконами и страшными змееликими людьми, и маму, которая тихо стонет и вздыхает, а потом толкает его и пинает ногой, чтобы перестал храпеть. Папа Соломон и мама Ивка напоминали ей о свинке и ветрянке, болезнях, которыми она одна за другой переболела прошлой зимой, и теперь, стоило ей о чем-то поглубже задуматься, у нее сразу коченела шея и болели желёзки или же она чувствовала, как в голове ее щекочут бесчисленные пузырьки воды и разливается горячий жар.

Когда она слушала, как они спят, они казались ей двумя болезнями, и она, бедная Руфь, думала, что вообще не было бы ни грустно, ни страшно, если бы они умерли, как умерла бабушка у Клары Вернер, девочки, от которой она заразилась свинкой. Они играли в сквере на Свачичевой площади, и, пока Руфь строила башню для прекрасной королевы, Клара копала в песке могилу и потом хоронила в ней кусочек хлеба. Этот хлеб был бабушкой Марой, а воткнутая в песок веточка была крестом.

Клара говорила «аминь» и уговаривала Руфь тоже перекреститься, чтобы похороны были такими, как надо, но Руфь не хотела.

Только антихрист не крестится – так сказала тогда Клара, а Руфь пожала плечами. Слово «антихрист» вообще не было плохим, как, например, слова «дерьмо» или «корова», или слово «жид». Руфь не знала, что такое жид, но когда кто-нибудь говорил слово «жид», папа Мони опускал глаза, потому что не бывает так, что кто-то скажет слово «жид» и при этом не плюнет, и лучше отвести взгляд, потому что иначе плюнут тебе в глаза.

А слово «антихрист» было как слово из аптеки. Антихрист – это то, что лечит мозоли. Антихрист пахнет больницей и докторами, и все его боятся, поэтому быть антихристом хорошо. Антихрист – это то, о чем тихими голосами рассказывают друг другу мамы и замолкают, если кто-то из детей приблизится к скамейке. Антихрист может быть самопроизвольным, а может быть и тем другим. Когда он самопроизвольный, мамы расстраиваются и говорят – несчастная госпожа Рейтер, несчастная Биляна несчастного прапорщика Йоковича и бедный ее ребенок, а когда это тот, другой антихрист, тогда все делаются серьезными и мрачными, оглядываются по сторонам и упоминают доктора Миклошича.

У мамы был самопроизвольный антихрист, поэтому она уже много дней не выходит из дома.

Вот поэтому Руфь и не огорчилась, когда Клара сказала ей, что она антихрист. Если самопроизвольный, то это хорошо сочетается с похоронами, а если тот, другой, это тоже хорошо, потому что все будут Руфи бояться, становиться при ней серьезнее, мрачнеть и что-то тихо бормотать.

Но две недели спустя у Руфи поднялась температура и отекли желёзки. Какие желёзки, спросила она у мамы Ивки. Желёзки, чтобы глотать и все остальное, сказала мама. И еще сказала, что это свинка, которой Руфь заразилась от Клары.

Значит, это была Кларина месть за то, что Руфь не захотела перекреститься. Это тот антихрист. Руфь забеспокоилась.

А потом оказалось, что речь шла вообще не о железках, а о желёзках, что более или менее одно и то же, потому что если уж они так похоже называются, то и большинство железок тоже на небе. Или ей все это только кажется. Хотя почему что-то одно и что-то другое называется так похоже, если на самом деле вовсе и не похоже.

Не может быть, заключила Руфь, ну никак не может быть, что что-то называется почти одинаково, а на самом деле совсем разное. К счастью, эта свинка продолжалась недолго, но все равно антихриста она Кларе не простила и больше не играла с ней в сквере на Свачичевой площади, а поворачивалась спиной или прогоняла.

Как-то раз, когда Клара не захотела уйти, Руфь бросила ей в глаза горсть песка. А это гораздо хуже, чем когда потом Кларина мама плюнет тебе в лицо:

– Фу, жидо-о-о-овка чертова!

Но, впрочем, все это довольно скучно. И истории эти больше не имеют смысла, потому что они в прошлом, а в том, что прошло, смысла нет, потому что оно забыто и потому что ничего из прошлого не боишься, а только вспоминаешь его, ведь теперь ты уже взрослая девочка. Но от того воспоминания Руфи о Кларе и о том, что у Клары умерла бабушка, мы добрались теперь до того, что Руфь не имела бы ничего против, если бы умерли папа Соломон, Мони, этот вечно храпевший старый пердун, весь как отекшая желёзка, и мама Ивка, Ивица-Плакса, которая папу толкает и пинает, потому что он храпит, но стоит заснуть ей самой, начинает храпеть и она, и нет никого, кто мог бы ее толкнуть или пнуть, и вот так они вместе и храпят.

Никто не должен об этом знать, но умри они, Руфь бы сказала: слава Богу! Более того, она больше не стала бы ждать тетю Амалию перед церковью, пока та молится за Радо-Яда, за Руфь и за всех ангелов, – нет, она бы вместе с ней вошла в церковь и перекрестилась так же, как делает это тетя Амалия, и сказала бы:

– Спасибо тебе, Боже, и прости, что я так счастлива из-за того, что ты забрал их к себе!

Вот так бы Руфь обратилась к Богу или сделала бы это как-то иначе, только бы показать, насколько она счастлива, что их больше нет и что теперь она может жить с тетей Амалией и Радо-Ядо.

Но папа Мони и мама Ивка не умерли. И поэтому Руфь перед сном мечтала, что проснется не на первом этаже дома № 11 по Гундуличевой, а немного ниже, в подвале, в кроватке мертвого мальчика Антуна, который теперь стал ангелом и молится Богу обо всех нас. Увидев во сне Антуна, который на своих крыльях, как комар или муха, как голубь, чайка, орел и ворона, уносит ее из кровати, где она спит, и спасает от родителей, которые так страшно храпят, Руфь просыпалась в подвальной квартире.

– Завтра-а-а-а-ак! – кричала тетя Амалия.

Целую неделю Радо-Ядо дежурит в Новской, и обе они могут делать все, что им заблагорассудится. Руфь открыла и снова закрыла глаза. Она наслаждалась тем, что малая радость становится большой радостью, которая потом становится еще большей радостью, и еще большей, и еще большей, как в зеркалах парикмахерской «Париж», где перед Рождеством тетя Амалия делала прическу, а Руфь ждала и смотрела на ее лицо в зеркале, которое отражалось в другом зеркале и возвращалось в первое, и так в бесконечность и глубину, в тысячу тысяч лиц Амалии. И вот так же, в бесконечность и глубину, уходила тысяча тысяч радостей Руфи, но каждая следующая была вдвое больше, а в зеркалах лица становились вдвое меньше.

– Завтра-а-а-а-ак, поднимайтесь, загребские барышни!

Руфь побежала на кухню, а там тетя Амалия уже намазывала на хлеб смалец, на столе, над кувшинчиком с молоком поднимался пар и пахло влагой, тяжелой влагой загребских подвалов и первых этажей, где бедный люд общается с кошками и крысами, а матери молятся Богу, чтобы их дети доросли до чердаков и мансард, если уж не до Каптола и Верхнего города, чтобы выкурить богачей из их нор, порубить их саблями и принародно сжечь на кострах. В этой нижнезагребской сырости и гнили лучше всего вырастает и пускает побеги хорватское древо: оно развивается, как луковицы или, еще точнее, как мицелий, словно хорваты, уж извините, грибы и в состоянии выращивать свое хорватство, только пока живут по подвалам. А как только оттуда выберутся, как только солнце пригреет их задницу, они превращаются во что-то другое. До вчерашнего дня аграмцы, а сегодня уже загребчане, до этого австрофилы и мадьяроны, из-за чего в Загребе в хорошие и богатые годы было не услышать хорватского слова, а сегодня они сербофилы, поклонники Карагеоргия, поборники опленачкого отродья, белградские жополизы, которые уже в пятницу или в понедельник начнут креститься тремя пальцами, если только принц Павел пообещает им, что у каждого загребчанина три раза в неделю на столе будет индейка с млинцами[47]и еще три раза в неделю жареный поросенок, а на седьмой день они будут набожно поститься, ибо, во что бы ни превратились загребчане и кто бы в тот или иной момент ни был их хозяином, они останутся верны западному или восточному Христу и Христосу, а еще больше – его матери Марии, однако лишь потому, что у них, как у некоторых удивительных африканских племен, совершенно реален и ощутим страх претерпеть мучения в аду. Даже раскаленная дровяная плита напоминает им об ужасной судьбе грешных душ. Точно так же они верят и в безусловное прощение греха, и эту уверенность поддерживают их попы, каноники, настоятели и епископы, так что прежде, чем украсть или убить, они уже записываются в очередь к исповеднику, как на педикюр или к гинекологу, чтобы высказать перед ним свое глубочайшее раскаяние и потребовать немедленного отпущения греха. Так они представляют себе Бога и поэтому особенно ценят Богоматерь, ибо она, женщина, кажется им более сговорчивой в вопросах прощения.

Вот таковы аграмцы и загребчане, стоит им выбраться на солнце из подвалов и спастись от сырости и гнили. Но пока они в подвалах, эти добрые хорваты всей силой своих удрученных душ и всей мощью своих славянских мышц будут ненавидеть своего хорватского бана Драгутина Карла Куэна-Хедервари или любого его наследника и гордиться каким-то негодяем, который посреди Сабора пнул его в задницу, хотя у того были серьезные намерения вытащить хорватов из подвалов и с первых этажей, спасти от крысиной судьбы и сделать их венграми. До сих пор сильна хорватская ненависть к Куэну, не утихла она даже после того, как исчезла монархия и они оказались под новым хозяином, причем непонятно, что именно они так страстно ненавидят в нем: то, что он захотел сделать из них венгров, или то, что пожелал отнять у них право на ненависть?

Однако мы слишком далеко отошли от мыслей Руфи, и кто знает, что за дух тем временем заговорил из квартиры на Гундулича, № 11, когда на горячем шестинском молоке схватилась пенка, а на первом утреннем хлебе начал подтаивать жир мертвых туропольских свиней. Нет, Руфь еще ничего не знала про Шестине и про Турополь, а и знай она, сейчас бы об этом не раздумывала и не ощутила бы ни радости от гармоничности скромного рабочего завтрака, ни мрачного предчувствия, что однажды может ощутить, что этого ритуала ей не хватает.

Руфь грызла совесть, правда совсем мало, как мышь прогрызает дырочку в мешке муки, грызла из-за того, что сейчас она будет пить молоко с пенкой. А будь она всего одним этажом выше, изо всех сил боролась бы с этой пенкой и скорее бы умерла с голоду, чем проглотила ее. Как-то раз мама Ивка заставила ее пить такое молоко, и Руфь вырвало прямо на стол. После этого мама каждое утро процеживала молоко через марлю, чтобы в нем не осталось ничего, что могло показаться Руфи отвратительным.

О, какой же брезгливой была Руфь…

Вот было бы страшно, думала она, если бы мама сейчас вдруг очень быстро выздоровела и пришла посмотреть, что они обе здесь делают, и увидела бы, как она пьет молоко с пенкой. Если правда, что люди, как говорят, со стыда проваливаются сквозь землю, Руфь бы провалилась до самых глубоких золотых рудников.

А что касается свиного жира, то его мама на хлеб не мазала никогда, но если бы и мазала, Руфь бы такое не ела. Свиньи некрасивые и грязные животные, их нет ни на улице, ни в песочнице сквера на Свачичевой площади, там, где слуга Миклош выгуливает гончих псов доктора Сакмарди, нет свиней и в Максимире, и в фильме про Тарзана, человека из джунглей, их нет нигде, где хорошо. Свиньи живут в грязи, среди бедных людей, те их кормят, стерегут и молятся за них Богу в своих маленьких грязных церквах.

Но для чего им нужны свиньи?

Об этом она ничего не знала и, пока тетя Амалия не раскрыла ей тайну, была уверена, что такие грязные животные не могут превращаться в еду, как, например, пшеница превращается в хлеб, а корова – в венский шницель.

– Не говори про это маме и папе, – сказала Амалия, – потому что если ты скажешь, что я тебе мазала на хлеб этот жир, тебя ко мне больше не пустят.

После того как она это сделала в первый раз, Амалия два дня боялась, не случится ли чего и приведут ли к ней девочку, как приводили всегда раньше. Руфи тогда было два с половиной года, и Амалия не была уверена, что она вообще знает, что такое тайна, и сумеет ли обойти молчанием вопрос мамы о том, чем они сегодня занимались. Но если все-таки промолчит, если не скажет про свиной жир, это будет значить, что она хоть на толику стала ее дочкой.

Эти крошки в годы с 1932-го по 1935-й были для Амалии гораздо важнее, чем собственная жизнь и ее Радослав, который где-то далеко, в Новской, занимался распределением железнодорожных поездов: отправлял их в мертвые тупики или отсылал в Ясеновац и Белград, и даже еще дальше, до Бухареста, Софии и Стамбула, а возможно, и Дамаска, города, который, как ей представлялось, был тем местом на краю света, куда нужно бежать, если хочешь, чтобы тебя никогда не нашли. Если есть железная дорога до Дамаска, то есть и надежда для всех грешниц и колдуний, в том числе и для Амалии Моринь, в девичестве Вулетич.

Если бы они с Руфью сбежали в Дамаск, жизнь началась бы сначала.

– Давай-ка поскорее, – сказала она, – сегодня утром мы отведем меня в парикмахерскую, а потом в театр, на матинэ[48].

Слово «матинэ» она произнесла так, как будто много дней ждала такого случая, и теперь в каждой фразе старалась найти, куда бы это слово вставить. Она чувствовала себя, как деревенская жительница, которая в первый раз украсила голову дамской шляпкой. Вообще-то она не была уверена, что на самом деле это «матинэ» значит, но ей казалось, что на Руфь «матинэ» произведет в два раза большее впечатление.

Рот девочки был набит хлебом и жиром, а кроме того, она еще и молока глотнула, на случай если ей придется сделать вид, что она немая. Впрочем, уже не раз было сказано, причем это было редким совпадением мнений тети Амалии и мамы Ивки, что с полным ртом не разговаривают.

Руфи очень хотелось, чтобы тетя Амалия подумала, что она знает, что значит «матинэ». О, а как же! И дня не проходит, чтобы папа и мама не упомянули матинэ, не задались вопросом, что с ней сегодня, в городе ли она или же где-то возле Самобора и как обстоят дела с матинэ у соседей и их детей.

В конце концов и Амалии стало казаться, что Руфь действительно могла бы что-то знать про матинэ, хотя в театре никогда не была, и ей это было не очень-то приятно.

В парикмахерском салоне «Париж» на голове Амалии делали шестимесячную завивку – самое современное достижение науки о женской красоте, которое несколькими годами раньше, через Вену и Пешту, добралось и до Загреба. В первое время шестимесячная стоила половину средней зарплаты рабочего, и доктор Миклошич всем жаловался, что прическа его почтенной супруги Марицы стоит столько же, сколько два его аборта, но ввиду того, что число салонов красоты и дамских парикмахерских росло, цены стали падать, и теперь даже Амалия на деньги, которые она получала от Мони за то, что смотрела за ребенком, могла себе позволить такую завивку. Потом, правда, у нее неделями страшно чесалась голова, а после этого кожа на голове покрывалась корками, как будто она переболела ветрянкой, но она списывала это на свое деревенское происхождение и считала, что нужно время, чтобы привыкнуть ко всем этим окислителям и укрепителям, которые одновременно пахли и розами, и мочой и к которым, видно, городские головы привычны с самого рождения.

Руфь сидела и ждала, когда двое пожилых мужчин закончат заниматься волосами тети Амалии. Один мыл ей голову, а второй расчесывал и то и дело задавал вопросы:

– Почтеннейшая сударыня, вода не слишком горячая… Почтеннейшая сударыня, вам в кресле удобно… Почтеннейшая сударыня, пожалуйста, попробуйте лукум, сладкое не помешает, настоящий, турецкий!

Молчаливого звали Пьер Узулин, говорили, что он сдал экзамен на женского парикмахера в Париже. Во всем королевстве нет такого специалиста по женским волосам, как Пьер Узулин. Когда, помните, королева Мария приезжала в Загреб, она вызвала именно его сделать ей прическу перед поездкой во Францию. Э-э, не маленькое это дело, когда королева лично потребовала к себе нашего Пьерчика, чтобы он позаботился о ее красоте перед тем, как она встретится со всеми коронованными особами культурного мира.

– Перица, а это правда, что ты укладывал косы королевы Марии? – спросила его госпожа Черняковская, русская эмигрантка, которая раз в неделю приходила в салон делать уборку.

Но Пьер не отвечал, он молча позволял распространяться легенде о нем и его клиентках, красивых и богатых загребских дамах и женах представителей белградского двора, и продолжал молчать даже тогда, когда госпожа Викица, жена графа Сер-маге, а может, просто какого-то бездельника, который так представился, добавляла:

– Ах, Пьерчик, мой сладкий Пьерчик, тебе бы наверняка было приятнее расчесывать волосы королю Александру, а не его ведьме. Я права, дорогой?

Второго парикмахера, который все время что-то болтал или спрашивал, звали Анто Ковачич, хотя он требовал, чтобы его называли Тони, что было не так уж просто, если принять во внимание, что Анто когда-то давно, лет тридцать назад, перебрался из Дервенты[49], но так никогда и не смог избавиться от твердого и грубого, почти угрожающего боснийского акцента, как бы ни старался говорить позагребски, и сколько бы ни прыгал как балетный танцор вокруг женских голов, сколько бы ни вертел задом и ни жестикулировал мягкими движениями театральной примадонны, несчастный Анто так и остался дервенчанским повесой, каким и родился, и называть его именем Тони было невозможно. Хотя, вероятно, как парикмахер он был ничуть не хуже Пьера, прическами занимался Пьер, а его же никто из дам не воспринимал всерьез и ни одна из них никогда не сказала, что укладку ей делал Анто. Ему не давали чаевых и считали помощником парикмахера.

Анто уже давно смирился со своей судьбой, однако по-прежнему хотел, чтобы его называли Тони. Это его желание никогда не исполнилось.

– Можно ли предложить юной даме лукум, – он повернулся на пятке и протянул Руфи золотой поднос, – турецкий лукум, сладкий, как царьградская ночь?

Она осторожно, двумя пальцами взяла обсыпанный пудрой белый кубик и положила себе в рот. Он оказался сладким, но почему как царьградская ночь?

– Потому что Анто немного чокнутый, – сказала ей тетя Амалия, когда они вышли из салона.

Но в такое Руфь поверить не могла. Должно быть, тетя Амалия сказала, что Анто чокнутый только потому, что не знает, почему царьградская ночь сладкая, а спросить у него она постеснялась.

В тот день Руфь Танненбаум в первый раз оказалась в театре. Менее важно – давайте будем честны – было то, что точно так же впервые в театре оказалась и Амалия Моринь. Спектакль начинался в одиннадцать часов утра и назывался «Печальная история о грешной крестьянке Баре Кукецовой и о ее тетушке Магдалине». В афише было сказано, что текст написал Джуро благородный Хохнемер, чтобы показать молодежи, да и тем, кто постарше, какие гибельные опасности грозят чистой и невинной душе девушки, когда она из своих родных мест, в этом случае – из Турополя – попадает в большой город.

Сиротка Бара отправилась в Загреб продать гуся и купить на эти деньги сахар, дрожжи и керосин, потому как приближалось Рождество. Дома осталась ее тяжелобольная и старая тетя Магдалина. Она говорила ей: не ходи туда, детка, не доживу я до твоего возвращения! Но Бара ее не слушала, она не могла смириться с тем, что свое последнее Рождество тетя встретит в темноте, без пирога, без праздника. Иисусик родился в яслях, – сказала тетя, – так и я могу встретить его рождение скромно. Не ходи, детка, в город, коль нет большой надобности.

Бара ее не послушалась, взяла на руки старого гуся Пепека, которому не меньше десяти лет, и сказала ему: Пепек, мой Пепек, ты был нам родная душа! А Пепек ей ничего не ответил, но в публике послышались всхлипывания. Тетя Амалия белым носовым платком вытирала слезы, а на ее голове, уложенная как на памятнике, блестела свежая шестимесячная завивка.

Руфь не плакала. Ей казалось, что Бара не очень-то умна. Разговаривает с гусем Пепеком, как будто умом тронулась, вроде как Павица Правица иногда разговаривает с фасадами домов на улице Боговича, и тогда приезжают медицинские братья, увозят ее, а через три месяца возвращают домой, после чего Павица Правица на некоторое время перестает разговаривать со стенами.

После того как тетя Магдалена ее все-таки благословила, а публика прошептала «аминь», причем кое-кто даже и перекрестился, Бара отправилась в Загреб. Она ехала на телеге с соломой, запряженной деревянными конями, а усатый крестьянин замогильным голосом исполнил арию о несчастной любви, сочиненную для этого спектакля – и об этом было написано в афише – нашим великим композитором Юраем Тауси Станимировичем, который уже тридцать лет живет и работает в Берлине, но никогда не забывает своего Турополя.

Бара, сидя в телеге, болтала ножками в такт мелодии и была не слишком потрясена судьбой несчастной крестьянки, о которой шла речь в арии и которая, после того как ею овладел, а потом оставил какой-то загребский проходимец, от стыда и позора бросилась под трамвай, названный в арии «молниевозом» и «переехавший ее и два и три раза». Гораздо больше эта страшная история потрясла Пепека – он в какой-то момент начал вырываться и громко гоготать, что Руфи очень понравилось:

– Пепек был просто великолепен! – важно заявила она, когда потом, дома, ее расспрашивали, кто в спектакле играл лучше всех.

Но напрасно усатый крестьянин в песне советовал Баре вернуться домой, и напрасно поднимал панику гусь, она намеревалась сделать все, как задумала, и быстро оказалась на рынке, среди дам в меховых шубах и господ в полуцилиндрах. За каждой такой парой шел слуга, который нес на плече рождественскую елочку.

– Вифлеем недалеко… – пели где-то за сценой детские голоса.

– Гусь у тебя слишком жирный, перекормленный, такой сгодится только на мыло! – воскликнул дряхлый старичок, похожий на императора Франца-Иосифа, и вместе со своей старушкой убежал со сцены. За ними тащился бледнолицый парнишка, должно быть сын кочегара, а елка то и дело падала у него с плеча.

– Гусь-то твой старее Древней Греции! – высказался моложавый господин и под ручку со своей пассией скользнул в темноту. Та, перед тем как исчезнуть со сцены, оглянулась на Бару:

– Грязная деревенщина! – бросила она. В зале кто-то свистнул, потом еще. Каким-то хулиганам не понравилось, что эта фифочка обозвала нашу Бару, и, ей-богу, не понравилось это и Руфи.

– Свистни, тетя, свистни! – толкала она локтем тетю Амалию, которая, разумеется, свистеть не умела, а если бы и умела, то не стала бы, ведь общеизвестно, что в театре свистит только шпана.

– Ты скорее себя продашь, чем этого гуся, – начал было один тип с зализанными волосами, усиками и золотым пенсне. – Смотри какой, время его не пощадило, он у тебя такой грустный, вот-вот заплачет!

– И ничего он не грустный, мой Пепек! – рассердилась Бара.

– Ладно, ладно, не сердитесь, барышня, вы своего Пепека лучше знаете.

Всем было более чем ясно, что этот зализанный хам высмеивает крестьянку и издевается, когда называет ее барышней, но, очевидно, самой Баре под этим небом ничего не было ясно: она заважничала и задрала голову, примерно как дамы, которые проходили мимо нее, и заговорила с зализанным франтом, как с равным себе. И так, слово за слово, она подала ему руку для поцелуя. Его звали Рудольфом, но все друзья и родные зовут его Руди, и она его тоже может так звать.

Публика начала вскакивать с мест и топать ногами, но Бара все никак их не услышит и до нее не доходит, что с этим Руди нужно быть начеку.

– Если пойдешь со мной, – начал Руди, глядя, однако, в зал, а не на несчастную Бару, – я подарю тебе серебра и золота, керосина у тебя будет как у Рокфеллера, а дрожжей столько, что, когда замесишь тесто, хлеб твой до неба поднимется, – только пойди со мной. Я тебе и сахара дам столько, что сможешь засы´пать им все Турополь, и люди подумают, что выпал снег, – если только пойдешь со мной.

Напрасно от этого отговаривал Бару пребендарий[50]Йожеф, который случайно проходил через рынок и который знал Бару еще с ее рождения и называл ее ангелом. Напрасно говорил он ей, какой грех она совершает и что нет такого керосина, дрожжей и сахара, которые были бы ценнее ее невинности и чистоты.

– Я не допущу, чтобы моя тетя Магдалена встречала Рождество в темноте! – отрезала она и пошла с Руди. Даже о Пепеке забыла, и пребендарий тогда взял гуся под мышку и, печальный, покинул сцену.

– Вот же шлюха! – раздалось из публики, на что тетя Амалия ладонями закрыла уши Руфи.

– Как вам не стыдно, здесь же дети! – воскликнула она.

И, разумеется, попользовавшись Барой, Руди оставил ее, но она не бросилась под трамвай, а поспешила домой. Тетю Магдалену она нашла на смертном одре. Несчастная умерла, когда пребендарий Йожеф рассказал ей, что произошло. Сначала она ему не поверила, но когда увидела гуся Пепека, у доброй тети остановилось сердце.

В конце представления Бара стояла на коленях перед публикой, причитала и звала мертвую тетю, а публика швыряла в нее всем, что было под рукой. Бросали конфеты, спичечные коробки, смятые в шарик бумажки и газеты, а те, кто уже раньше смотрел спектакль – таких в зале было не меньше половины, – на этот раз прихватили из дома гнилые яблоки и яйца и забросали ими несчастную Бару.

Руфь была в восторге. Она вырвалась от тети Амалии и побежала к сцене, протискиваясь между ногами зрителей, попытки схватить ее были тщетны: она выскальзывала из рук, как минога, и быстро пробиралась вперед через разбушевавшуюся и экзальтированную толпу, пока не добралась до сцены. Поднялась по ступенькам, схватила помятую грушу и запустила ее Баре прямо в лицо.

Женщина, которая в этот момент изумленно на нее посмотрела, вообще не была Барой. Хотя у нее было такое же, как у той, лицо, такая же голова и волосы, такая же юбка и фартук, это была совершенно другая особа, гораздо больше похожая на маму Ивку, чем на глупую деревенскую девушку из Турополя, края, где люди живут среди свиней и потом их убивают и делают из них жир, чтобы мазать его на хлеб. Эта другая женщина никогда к свинье и не притрагивалась. Руфь была в ужасе от ее взгляда, который говорил ей, что она сделала что-то страшное, что-то самое худшее из всего, что в этот момент произошло на всем земном шаре, гораздо худшее, чем то, что в эти дни делали злобные местные жители Эфиопии с веселыми итальянскими военными, что-то худшее, чем что бы то ни было, что можно себе представить: она убила печальную Бару тем, что поднялась на сцену! Вместо того чтобы увидеть, что будет с ней в самом конце, когда она в слезах и причитаниях будет звать свою мертвую тетю, Бара просто исчезла, как моль или комар, не оставив после себя ничего, кроме этой чужой женщины, похожей на маму Ивку, она и сама чья-то мама и совсем не выглядит глупой. Она явно не стала бы продавать старого жирного гуся, которого никто не захочет купить, и не поверила бы подлому Руди с намасленными волосами.

Руфь расплакалась, но Майя Позвински, восходящая театральная звезда, наша будущая примадонна, обняла ее, после чего бумажки моментально перестали падать на сцену и раздались долгие и восторженные аплодисменты. На следующий день в «Новостях» театральный критик Адам Даворин Крамбергер вдохновенно написал: «Эта пьеса показывает, насколько композиция театрального действия зачастую зависит от того, каким будет финал. Нам казалось, что мы смотрим слабенькую постановку в стиле пьес, написанных нашими клерикалами, благочестивыми и склонными к поучениям графоманами, каковым преимущественно является и господин Джуро Хохнемер; однако конгениальная режиссерская находка господина Бранко Микоци подтверждает, что в современном театре режиссер – то же, что дирижер оркестра, то есть всё и вся. Господин Микоци под конец представления, когда мы уже вставали со своих мест и думали, что могли бы мудрее использовать потраченное время, ввел в спектакль ребенка, что существенно изменило финал по сравнению с тем, как он был задуман господином Хохнемером. Больше я вам ничего не скажу, чтобы вы сами могли посмотреть, в чем там дело, но по домам мы расходились глубоко растроганными».

XIII

За сентябрь и октябрь 1935 года, пока однажды утром у тети неожиданно не пришла в упадок шестимесячная завивка, они посмотрели в театре следующие спектакли: Вильям Шекспир, «Макбет»; Генрик Ибсен, «Дикая утка»; Джуро Хохнемер, «Любовь в Опатии»; Мольер, «Мнимый больной»; Мирслав Крлежа, «Господа Глембаи»; Иван Павунец, «Как карлик Хрвойица перехитрил черта»; Бранислав Нушич, «Госпожа министерша»; Милан Бегович, «Американская яхта в сплитском порту». А еще они пошли как-то на «Даму с камелиями» Александра Дюма, но Руфь не впустили в театр, так как спектакль этот не для детей. Там есть и обнаженные, и двусмысленные в моральном отношении сцены, которые совсем не просто понять даже взрослым, а тем более ребенку, – примерно так продекламировал им человек на входе в театр.

– Меня очень удивляет и оскорбляет, возомнивший о себе господин, ваше мнение, что я не могла бы понять ваш спектакль, – высокомерно отрезала Руфь облаченному в ливрею хранителю благочестия, – а впрочем, я сомневаюсь, что госпожа Бисер-ка Херм способна играть, как великая Грета Гарбо.

При этих словах тетя Амалия покраснела и оттащила Руфь от входа, хотя девочке было что сказать о разнице между пьесой Микоци и фильмом, который как раз сейчас снимали в Америке, о чем уже сообщил журнал «Мир».

– Зачем ты ему сказала, что он возомнивший о себе господин?

Руфь ничего не ответила, потому что на другой стороне Илицы, там, перед книжным магазином Стиепана Кугли, появился глотатель огня.

XIV

Как-то утром, незадолго до Дня Всех Святых, Ивка проснулась и тут же встала. За окном еще не рассвело, Мони спокойно спал, с улицы доносился стук колес тележек с овощами, которые крестьяне тащили от вокзала на Илицкую площадь. Кто-то насвистывал популярный у завсегдатаев пивных шлягер «Целовал я и брюнеток, и блондинок», было душно и слишком тепло для этого времени года, в любой момент мог начаться дождь.

Ивка села у открытого окна и подумала, что хорошо бы сейчас вместо жидкого куриного супчика, который полезен для здоровья, выпить хороший, крепкий турецкий кофе, без сахара и горячий, такой, какой пьют ночные сторожа перед выходом на дежурство.

– Что ты здесь делаешь? – спросил полусонный Мони.

– Ничего, только думаю, надо бы нам сказать госпоже Гортензии, чтобы она больше не приходила.

Спустя полчаса госпожа Сколимовски, заплаканная, вышла из квартиры Танненбаумов. Она несла корзину с тремя кастрюльками, полными, накрытыми крышками. В одной был суп из семидневных цыплят, в другой – телячий шницель с грибами, а в третьей – сладкий рис с корицей. Теперь госпоже Сколимовски требовались от жизни только три маленьких могилки для ее кастрюлек. С того момента, как она в тот день повернула за угол Самостанской, она больше никогда не появлялась – ни в жизни, ни в рассказах.

Если уж я не умерла от тоски, вглядывалась Ивка в отражение в зеркале, то теперь я возьму жизнь в свои руки. Она чувствовала себя так же, как героиня романа «Любовь в Дубровнике» известной писательницы Мир-Ям: бледная, изможденная, с ввалившимися щеками, хотя с ней ничего особенного не произошло. Она здорова так же, как и вчера, и все те недели, пока лежала в полном одиночестве. Но все равно ей казалось, что она чудом выздоровела после редкой и смертельной болезни и что в те дни все уже с ней простились.

По правде сказать, Ивка не в первый раз так себя чувствовала. Как загадочная иностранка в больших солнечных очках, которая, намазанная оливковым маслом, лежит на горячих камнях Порпорелы[51]и представляет себе, как в этот момент весь Дубровник перешептывается о загадочной иностранке в больших солнечных очках, которая, намазанная оливковым маслом, лежит на горячих камнях Порпорелы, прекрасная, как зрелая осень в Фландрии, – как написала бы госпожа Мир-Ям.

Она сидела перед зеркалом и тогда, когда Мони отнес еще спящую девочку к соседям и когда вернулся и сказал – ну, я пошел! – как он говорил каждое утро, еще с тех пор, когда эти слова что-то значили. Она махнула ему, не отводя взгляда от своего лица, губ, бровей и глаз, которые только одной ей не казались уж очень большими.

Как только за Мони закрылась дверь, Ивка громко сказала:

– Э-эх, сыночек мой единственный, ребеночек мой дорогой! – и не произошло ничего. Немного позже, чуть тише, но гораздо более взволнованно, она продолжила:

– Мальчик мой маленький, черные мамины глазки, – и продолжала смотреть, но в ее лице ничего не изменилось, ни один мускул не дрогнул, и она сделала еще одну попытку:

– Сыночек мой единственный, ведь я не знаю даже, где твоя могила, – но глаза ее остались сухими, и она никак не могла вызвать в сознании образ того, из-за которого она – по крайней мере, так ей казалось – все это время болела. Не было тут никакого сына, да и никогда не могло быть!

Ивка в этом никому бы не призналась, ни Мони, ни тем более отцу, Аврааму: им она показала бы пустоту, оставшуюся после малыша, которого могли бы звать Давид, а могли бы и Йосиф, – и он мог бы шагать по свету свободным, куда понесут его ноги. Она показала бы им место, где мог бы стоять Давидов или Йосифов детский стульчик, то место, на котором бы Давид или Йосиф был бы одним из нас. Одной из Божьих тварей или одним из праправнуков общего для нас предка большой обезьяны – Ивке, в сущности, безразлично. Но ей было важно, чтобы такое место существовало, чтобы было известно, где Давид или Йосиф начал расти и становиться человеком, чтобы близкие, как только Ивка туда посмотрит или повернется, отводили глаза в сторону – мужчины вообще отводят взгляд от женщины, потерявшей ребенка. Или это Ивке только казалось, так же как ей казалось, что она только что узнала страшную тайну – она единственная женщина, у которой нет никаких чувств к своему умершему ребенку.

А потом она в первый раз вспомнила, что и Амалия потеряла сына. Только вот ее сын родился, плакал и говорил, держал в руке ложку, в парке подзывал бездомных кошек, ночью спал и видел сны, а днем ел и пил, дышал, спотыкался, обдирал коленки, и, вероятно, уже можно было бы предположить, каким человеком он однажды станет – хорошим или плохим. Амалия, разумеется, верила, что он будет хорошим. Или делала вид перед окружающими, что верит, лишь для того, чтобы защитить сына, который, откровенно говоря, должен был вырасти плохим. Но, в сущности, это не важно. Можно подумать, мать любит ребенка потому, что верит, что из него получится хороший человек, как будто она не любила бы его так же, если б знала, что растит худшего из убийц и разбойников. Передумала бы она, только если бы поняла, что этот сын именно ее и убьет, но найти столь проницательную и решительную мать, которая заметила бы такие наклонности у своего мальчика, было бы нелегко.

Амалия хоть и немного, но знала своего сына, для Ивки же ее сын был чужим, даже хуже, чем чужим. Он был призраком, который ее пугал, потому что Ивка точно не знала, существует ли он где-нибудь, кроме как у нее в голове. Амалия же могла своего сына жалеть, потому что она его знала.

Это было еще одной причиной, по которой Ивка не любила эту женщину.

В то утро она гуляла в Цмроке[52], там, где некогда были господские виноградники, и если кто-то оказывался вблизи, она раздражалась и начинала блуждать взглядом по облачному небу и представлять себе, что в глазах незнакомца она выглядит как какая-нибудь туберкулезная графиня, которая вот-вот испустит дух и передаст свою благородную душу на оценку небесным ювелирам. В этом она не была оригинальна, потому как в те годы в Загребе это было типичным дамским поведением. Пока мужчины по субботам после полудня играли в карты или разговаривали о политике, дамы отправлялись на прогулку, некоторые с собачкой на поводке, и блуждали по загребским паркам и садам. Столкнувшись с кем-нибудь из знакомых мужчин, такая дама делала вид, что с ним незнакома, а если прогуливаясь встречала кого-то из знакомых дам или приятельниц, то разъярялась так, будто бы им обеим модист продал якобы уникальное платье или как если бы обе оказались в одинаковых платьях на закрытой вечеринке с икрой и шампанским, какие устраивали немецкие, итальянские или британские дипломаты, торговые представители или просто аферисты. При такой встрече прогулка утрачивала церемониальный характер, к тому же обе дамы успевали обменяться колкостями, ввиду чего каждая искала для променада такой парк, где могла бы встретить как можно больше важных персон и никого из конкуренток. И тут требовалась о-го-го какая ловкость.

Не вполне ясно, какой была конечная цель таких одиноких дамских прогулок, возможно, так проявлялась коллективная потребность жалеть самих себя, но эта мода охватила представительниц всех слоев общества, от супруг мелких государственных чиновников, почтальонов и мастеровых до настоящих графинь и аристократок, и среди них, не исключено, могла бы обнаружиться и такая, которая действительно больна туберкулезом. А то, что так оно и есть, подтверждает сообщение, которое в конце марта 1935 года было опубликовано в «Утренней газете» и которое рассказывало о страшной трагедии рядом с дорогой Ксавер[53]. Ана Гордана благородная Фодрочи, тридцатипятилетняя дочь помещика и владельца винных погребов Ладислава благородного Фодрочи, была найдена мертвой в десяти шагах от дороги. Картина была ужасающей: вокруг несчастной женщины все было забрызгано кровью, так что сначала показалось, что ее кто-то зарезал и ограбил, однако когда появился врач, доктор Иван Радичевич, было установлено, что речь не идет о насильственной смерти, скорее всего, у нее в легких лопнула каверна.

Но Ивка любому городскому обычаю, в том числе и этому, следовала с недолгим и легко проходящим воодушевлением дилетанта, поэтому по Цмроку она гуляла, не боясь встретить знакомых. Возможно, было бы правильнее не связывать с ней ту историю одной из многих загребских мод, а согласиться с тем, что после недель тоски, депрессии и куриного супа она просто радовалась жизни.

Пока Ивка бродила по Цмроку, а потом нога за ногу спускалась в город мимо засыпанных опавшими листьями садов и виноградников, мимо всегда одинакового осеннего запустения с забытыми детскими колясками, заржавленными граблями в увядающей траве и висящим на веревке мокрым бельем, произошло нечто, в значительной степени определившее судьбу семьи Танненбаумов. Не спросив согласия Ивки или Соломона, да и вообще ничего им не сказав, Амалия повела Руфь на пробы в Хорватский национальный театр, где господину Микоци было доверено стать режиссером спектакля по мотивам рассказа Ивана Цанкара «Обитель Марии Заступницы», который, как было написано в «Новостях», переделал в пьесу г-н Матин Гашпарич, дипломант берлинской Высшей школы искусств и театра. Микоци устроил пробы, чтобы выбрать, кто будет играть девочку Метку, персонажа, которого вообще-то в тексте Цанкара нет, но юный Гашпарич придумал и ввел его. Метка в этой пьесе сирота, умирающая от какой-то сердечной болезни, вообще-то излечимой, но у нее нет никого, кто мог бы заплатить за нужные лекарства. По Гашпаричу, Метка в спектакле должна рассказать всю свою восьмилетнюю жизнь, после чего ее пожалеет, увы, слишком поздно, преподобный Крун, которого – нужно ли напоминать об этом? – тоже нет в прозе Цанкара. Пьеса заканчивается тем, что преподобный теряет рассудок над мертвой Меткой и под распятым Христом проклинает мир, где за жизнь ребенка нужно платить золотом.

Все это совсем не понравилось Бранко Микоци, но деваться было некуда. Дирекция театра, в восторге, что появился первый югослав, закончивший некую берлинскую школу, о которой раньше никто не слышал, что, однако, не помешало общему восторгу – ведь школа-то, ей-богу, берлинская, – и это само по себе чудо большее, чем извержение вулкана на Яве, заказала юному Гашпаричу, сыну полковника королевской армии Рудольфа Гашпарича, коренного белградца, но при этом этнического хорвата, подготовить, что ему будет угодно для постановки в Хорватском национальном театре. А он так и сделал, действительно подготовил что угодно, как от него и хотели! Дирекции не показалось сомнительным ни имя Ивана Цанкара, образ и произведения которого уже лет десять используют в своей пропаганде коммунисты, ни драматизация его рассказа, произведенная Гашпаричем, по сравнению с которой даже лозунги господина Маяковского показались бы просто учтивыми утренними фразами официанта «Градской каваны», как это растерянно заметил Микоци. Вероятно, те наши театральные господа, которым не занимать цензорского энтузиазма, особенно когда в их руки попадает что-нибудь написанное Крлежей или Цесарецом, просто не смогли поверить, как молодой человек после учебы в некой немецкой школе, основанной по распоряжению министра Геббельса и соответствующей самым передовым национал-социалистическим и расовым установкам относительно искусства и его роли в общественной гигиене, мог написать столь бесспорно коммунистическую пьесу. Если они вообще прочитали эту его версию «Обители Марии Заступницы», в чем Микоци по-прежнему сомневался, хотя неоднократно требовал, чтобы с текстом ознакомились все, включая начальника городской полиции, кто позже мог бы воспрепятствовать показу спектакля; а если все же они его прочитали, то перед глазами у них, вероятно, все время возникали усики канцлера Гитлера, любующегося знаменитыми немецкими военными парадами и факельными шествиями, которые из нашей хорватской и загребской перспективы производили волнующее впечатление, примерно такое, как Голливуд, и в написанном Гашпаричем эти великие театральные умы и знатоки политики не смогли ничего ни увидеть, ни понять.

При этом Бранко Микоци был известен не только публичным ироническим отношением к благо-почившему королю и насмешками над монархией как формой устройства общества, но и откровенной гадливостью к радикализму Муссолини и Гитлера и их отношению к коммунистам и евреям. Если случалось после репетиции немного выпить в компании или если он хотел произвести впечатление на актеров своим талантом имитатора, Микоци мог посреди сцены изобразить целую речь Гитлера на каком-нибудь берлинском военном параде. Он визжал так пронзительно, что дрожали стены, а у присутствующих при этом стыла кровь в жилах не только потому, что господин режиссер с таким совершенством изображает немецкого фюрера, но и потому, что иногда они начинали сомневаться, не сошел ли Микоци с ума.

О, каким же мягким выглядел после этого наш Бранко!

Он считал важным показать, насколько свирепы эти великие вожди, хотя наши театральные дамы, особенно госпожа Ференчак-Малински, оперная примадонна в одном шаге от выхода на пенсию, указывала ему, что он напрасно тратит нервы на то, на что мы, маленькие хорваты, все равно никак не можем повлиять.

Да какое имеет значение, что человек, тихо симпатизирующий коммунистам, взбунтовался против инсценировки Цанкара, автор которой никому не известный молодой человек, хоть и окончивший важную школу?

Скорее всего, дело было в том, что Бранко Микоци опасался интриг со стороны некоторых лиц из дирекции театра. Он, по их замыслу, должен поставить спектакль, который на последнем прогоне запретят, и полиция начнет следствие против Бранко. И на суде он будет напрасно ссылаться на то, что переделанная в пьесу «Обитель Марии Заступницы» была ему навязана, потому что кто же поверит, что декларированные монархисты, евтичевцы и стоядиновичевцы[54]вместе с каким-нибудь патетическим поклонником господина Владко Мачека[55]– а такие в дирекции театра держались вместе – подготовили первоклассную коммунистическую диверсию, в которой он, красный революционер из царской ложи, был совершенно неповинен.

Микоци наверняка трясся от страха и еще из-за одной мелочи: хотя он носил фамилию старой загребской аристократической семьи, было хорошо известно, что его происхождение не такое уж чистое. Фамилию Микоци он получил от отчима Себастьяна, который – и это правда – растил и воспитывал его с детства, но правда и то – в нашем мире это очень важный факт, – что настоящим отцом Бранко был Йово Королия, серб из Войнича[56]. И если в один прекрасный день дела пойдут плохо и господина режиссера оговорят и обвинят в том, что он насиловал десятилетних девочек или же распространял коммунистическую пропаганду, что иногда бывает в равной мере опасно, большинство друзей и знакомых, а особенно их достопочтенные жены, туберкулезные любительницы прогулок в загребских парках, плюс еще и все завсегдатаи премьер в Хорватском национальном театре, обязательно вспомнят, что Бранко серб. С другой стороны, местные, городские сербы, те, что живут здесь испокон веков, а тем более сербы, приехавшие из Белграда, чтобы занять разные высокие государственные посты – в полиции, в суде или в городских органах управления, даже не вспомнят Йово Королия, серба из Войнича. А если и вспомнят, то лишь еще больше возненавидят его сына за то, что тот отрекся от сербского рода и фамилии.

Как оно было на самом деле, никто так и не узнал, а что касается Бранко Микоци, то он, позже, всегда отказывался говорить об афере под названием «Обитель Марии Заступницы», но, похоже, смертельно боялся остаться одиноким в беде и поэтому делал все, чтобы подложить взрывчатку под собственный спектакль.

Этой цели должны были послужить и пробы. Организованные по образцу того, как это делается, видимо, только в Америке, это были первые открытые детские пробы в истории театра входивших в Югославию стран. На пробы приглашало объявление, которое по распоряжению Бранко Микоци было опубликовано во всех ежедневных газетах королевства под следующим заголовком:

ИЩЕМ ДЕВОЧКУ, ЮГОСЛАВСКУЮ ШИРЛИ ТЕМПЛ!!!

Если ваша дочь, внучка или сестренка не старше десяти лет, если у нее есть талант декламировать, особенно по воскресеньям и на детских днях рождения, если она не стесняется и любит играть и кого-нибудь изображать, если она хочет стать маленькой актрисой, не теряйте времени, приходите на площадь перед театром в Загребе 29 октября с.г. в 11 часов утра на общеюгославские пробы на главную роль Метки из произведения г-на Ивана Цанкара «Обитель Марии Заступницы». Организатор оплачивает ночевку и проезд для тех, кто приедет из провинции или из других мест проживания в Югославии.

Перед полуднем возле театра толпилось по крайней мере тысяча отцов и немного меньше матерей с таким же количеством девочек. Светловолосых, темненьких, молчаливых, шумных, плаксивых, заспанных, девочек, которые все время что-то проверяли, девочек, которые громко декламировали «Медведя Брунду», и шестилетних, которые им отвечали репликами Офелии, истеричных звезд ростом едва до колена своих отцов, испуганных, веселых, обезумевших и еще всяких разных девочек, а были, разумеется, и такие, которых заставили прийти сюда их родители, потому что слышали про Шир-ли Темпл, а то и смотрели в сербском синемаскопе или в хорватском кино, как она играет в фильме «Маленькая мисс Маркер», и подумали, что было бы здорово, если бы и их девочка стала кинозвездой.

– Ничего не бойся! – подбадривала Руфь тетю Амалию. – Мы не сахарные, под дождем не растаем, – повторяла она пословицу, которую слышала от деда Авраама, когда полил дождь. Она боялась, что тете Амалии все это надоест и она погонит ее домой.

– Я не простужусь, – дрожала она, вся мокрая.

Амалия знала, что дело сделано и теперь нужно выдержать до конца, что бы ни произошло. А конец был далеко, потому что пробы продолжались целых семь дней.

XV

Бранко Микоци съежился, когда на него посмотрели глаза Руфи Танненбаум. Это были самые большие глаза, которые он видел в своей жизни, и они казались гораздо умнее и старше не только этого шестилетнего ребенка, но и всех людей, собравшихся в зале, где обычно проходят занятия хореографией. Их было семеро: балетмейстер Марина Анжеевска, колоратурное сопрано Анджелия Ференчак-Малински, давняя приятельница Бранко еще с венских дней, Исидор Бинички, Фердо Шарчевич и Карло Маузнер – тройка актеров, уже выбранных играть в «Обители Марии Заступницы», затем Илларион Ступица, многолетний помощник Микоци, и седьмым за столом сидел Марко Вукоманович, рабочий сцены, которого привела госпожа Анджеевска, утверждавшая, что иначе, с точки зрения нумерологии, пробы обязательно закончатся несчастьем.

Микоци молчал и ждал, что девочка заговорит первой.

Она смотрела на него с любопытством, а когда ей надоело, перевела взгляд на лица сидевших за столом, ни на одном не остановилась и принялась рассматривать зал – и он ей, несомненно, понравился больше, чем люди, – ее внимание привлекли балетные станки и обилие зеркал – они были больше и чище, чем в парикмахерском салоне «Париж». Она хотела что-то сказать про это, но удержалась. Это не те люди, которые смогли бы понять, что для тети Амалии значат шестимесячные завивки и почему каждая комната с зеркалами – это парикмахерская.

Снова перевела взгляд на главного в этой истории, большого и немного сутулого человека с медвежьей фигурой и крупной лохматой головой, на лице которого выделялись густые брови и некрасивый мясистый нос с бороздкой на кончике.

Он молчал, уставившись на нее.

В какой-то другой ситуации Руфь подумала бы, что у нее под носом висит сопля или что она пролила на платье какао. Или что кто-то из детей разбил мячом окно в кухне Дольфи Штрока, парализованного пенсионера, в прошлом мастера на все руки, который много лет чинил у всех жильцов дома любые поломки, и вот сейчас пришел этот здоровенный дяденька, рассматривает одного, потом другого ребенка и бровями кричит: признавайся! А рта не открывает, и этот его крик слышишь не ушами, а чем-то другим.

Но ее совесть была спокойна. Она знала, что сопли под носом у нее нет и что платье у нее чистое, так что теперь и она уставилась на него. А потом у него заслезились глаза, что Руфь восприняла как свою большую победу. Не мог больше выдержать, вытащил из кармана носовой платок и стал вытирать слезы.

Делает вид, что не плачет, подумала она. Когда артисты делают вид, что плачут, в публике все начинают вытирать глаза. Кроме нее. Она подстерегает момент, когда ей будет видно, что артист лишь играет и что он вообще не грустит.

Бранко Микоци не мог выговорить ни слова. Его кадык ходил вверх-вниз, он сдерживал рыдания, накопившиеся с кто знает каких времен и переполнявшие душу, лихорадка трясла его так, будто он с мокрыми ногами и замерзшими пальцами часами пробивался через мркопальский[57]снег и в конце концов добрался до горного приюта для туристов.

В этих старых и умных детских глазах Микоци нашел то, что напрасно требовал от своих актрис, когда говорил им, что не надо размахивать руками, потому что это не игра, а тяжелая форма неврастении, чье место в Стеневаце, а не в Хорватском национальном театре.

Их руки должны быть спокойны, потому что руками гребут в лодке, а на сцене играют глазами.

Все важное, что может сказать о себе человек, любая правда о нем, которая высказана в молчании, высказывается глазами. Актеры, которые играют не глазами, а кривляются, размахивают руками и топчутся по сцене, по-видимому, встречаются гораздо чаще, и они более понятны публике потому, что больше на нее похожи, хотя в сущности это не настоящие актеры, а жонглеры, которые и жонглировать-то толком не умеют, или декламаторы, которые не в состоянии убедительно произнести какой угодно текст, потому как все, что они говорят, они говорят как чешки на пляжах Опатии и Дубровника, – они используют солнечные очки не для того, чтобы защититься от солнца, а для того чтобы спрятать маленькие и алчные свиные глазки, которые, как и глаза большинства наших актеров, могут передать только одно состояние души: мягкую предосеннюю тупость размокшей славянской души.

А глаза этой девочки передавали сотню разных состояний, которые были для него узнаваемы, и по меньшей мере столькими же, которые были ему незнакомы, но именно благодаря им и существует театр. Если бы не глаза, спектакли можно было бы играть в темноте.

Конечно же, Бранко Микоци спрашивал самого себя, а вдруг все это просто неожиданный приступ сентиментальности, вызванный чем-то, о чем ему эта девочка лишь напомнила и что не имеет к ней прямого отношения. Но стоило ему снова заглянуть в эти старые глаза, огромные глаза, он снова трепетал, как и в первый раз, и понимал, что сегодня совершенно все связано с ней.

И так, делая все, чтобы воспрепятствовать постановке собственного спектакля, Микоци неожиданно нашел актрису, о которой он еще долго будет думать как о грандиозном открытии в своей театральной карьере и о чем-то самом прекрасном, что было в его жизни. Когда однажды такая мысль покинет его, когда и он сделает все, чтобы забыть Руфь Танненбаум, Бранко Микоци превратится в тень, одну из сотен тысяч теней, которые скользят по фасадам загребских домов.

– Еврейка, – равнодушно констатировал Бинички после того, как они отпустили Руфь.

– Что вы хотите этим сказать? – вздрогнул Микоци.

– Ничего, абсолютно ничего.

– Тогда я бы хотел порекомендовать вам воздержаться от таких инвектив.

– Но почему? – заерзал на стуле Бинички.

– Чтобы кто-нибудь не подумал, что вы хотели что-то сказать.

Все это происходило на седьмой день проб, потому что Руфь Танненбаум пришла одной из последних.

Когда Микоци выбрал ее на роль Метки, при единогласной поддержке всех семерых, появилось предчувствие краха спектакля. Расходы на пробы достигли суммы трехмесячного жалования всех, кто работал в театре, а взволнованные родители каждое утро собирались толпой перед входом, чтобы узнать, каковы шансы их баловней на то, чтобы под действием волшебной палочки господина Микоци превратиться в знаменитую Ширли Темпл, как им и было обещано в объявлении. Кроме того, некоторые папаши использовали свое пребывание в Загребе так, что это не делало чести Хорватскому национальному театру.

В частности, как писали «Новости», некий Иштван Сабо из Вуковара напился в Касине в компании адвоката Ханса Ханна, пожилого господина из Верхнего города, который в последние годы потихоньку утратил ориентацию и погрузился в море гемишта. Оба они в тот вечер только-только познакомились, и когда старичок заснул, уронив голову на стол, а Сабо вытащил у него из кармана бумажник, это выглядело как обычное воровство. Однако в полиции Ханн вспомнил, что его новоиспеченный приятель, некий вежливый господин, упоминал имя нашего прославленного режиссера Микоци и его пробы, после чего полицейские повели расследование уже в этом направлении, допросили режиссера и всех членов правления театра, намеревались добраться и до директора, но тот, к счастью, по служебным делам находился в Белграде. Потом провели идентификацию всех отцов и матерей, обыскали комнаты в трех отелях, где вместе с сопровождающими детей папашами спали и молоденькие актрисы. Бумажник адвоката Ханна в конце концов был обнаружен под матрасом девочки Марты Сабо, которая мечтала стать хорватской Ширли Темпл.

И это происшествие тоже помогло бы Бранко Микоци уничтожить собственный спектакль, но кто знает, дошло бы до этого или нет, если бы не скандал с юным Мартином Гашпаричем. Дело в том, что по решению директора театра правление еще три месяца назад, точнее, как только был подписан договор о постановке «Обители Марии Заступницы», поселило его в отель «Эспланаде»[58]и там открыло ему счет в ресторане с тем, чтобы он мог есть и пить, сколько ему угодно. Почему-то им очень хотелось, чтобы до премьеры Гашпарич не возвращался в Белград. Должно быть, боялись, что юноша перепродаст свое гениальное произведеньице какому-нибудь белградскому театру и тогда сербы опять натянут нос хорватам и первым городом королевства, в котором сыграют пьесу берлинского дипломанта, будет не Загреб.

Гашпарич проявил себя крайне странно. Ел мало, пил тоже не много, но зато поднимался среди ночи и в трусах и майке бегал по коридорам отеля. И утверждал, что делает это для поддержания хорошей физической формы, а еще говорил, что по распоряжению фюрера во всех берлинских отелях постояльцам обеспечена возможность ночного бега. Кто знает, поверили ли этому его рассказу, но уже на следующий день было принято решение, что теперь две уборщицы будут работать в ночную смену, чтобы в случае необходимости устранять возможный беспорядок, возникший в результате ночного бега.

Вероятно, тем бы дело и кончилось, если бы однажды ночью Мартин Гашпарич не начал петь. Не важно, что у него не было даже такого слуха, каким обладает корабельная сирена, и что он в три часа ночи орал и носился по всему отелю, будя даже тех немногих постояльцев, которым не мешали спать его ночные забеги и топот, но ко всему этому юноша выбрал для пения ни больше ни меньше как «Интернационал».

Директор отеля Шачир Беглербегович утром нанес визиты в Хорватский национальный театр, потом в полицию и под конец побывал у градоначальника. А что же теперь делать, развели руками в театре, тут ничего нельзя исправить, подтвердили в полиции, следует избежать еще большего позора, подвел итог градоначальник.

В общем, Гашпарича следует держать под контролем, потому как ясно, что он не в себе, и нужно постараться, чтобы никто, а особенно журналисты, не прознали, что происходит с новой звездой хорватского культурного небосклона, с этим Орфеем, который затмит и столкнет в придорожную канаву кое-кого из обладателей весьма звучных имен, даже таких, как господа Крлежа и Бегович, написал критик Адам Даворин Крамбергер.

Какое-то время директору Беглербеговичу удавалось избежать скандала. Он объяснял постояльцам отеля, кто такой Гашпарич, лгал о пьесе, которую тот якобы поставил в Берлине, и о том, что ее магическая сила заставила пустить слезу самого Гитлера, он выдумывал что-то насчет боевых заслуг отца юноши, а тем, кто не соглашался терпеть, что этот осел каждой ночью орет коммунистический гимн, Беглербегович предлагал бесплатный ночлег.

А потом однажды ночью, вместо того чтобы открыть дверь своей комнаты и, сделав два финальных шага, прыгнуть в кровать, Мартин Гашпарич ошибся дверью и бросился в кровать графа Фридриха фон Типпельскирха и его супруги Марианны. Граф был глухим стариком, ветераном Бог знает какой войны, а мадам Марианна хрупкой француженкой тридцати с небольшим лет, завороженной балканским дикарством и несколько разочарованной тем, что в Загребе ей не удалось вкусить его в полной мере. И когда со словами «вставай, проклятьем заклейменный» в половине пятого утра, когда сон так сладок, а реальность так далека, на них свалилось мускулистое мужское тело Мартина Гашпарича, они отреагировали так, как и можно было бы ожидать. У фон Типпельскирха в тот же момент произошел нервный срыв, и только через несколько дней удалось объяснить ему, что же это случилось той ночью, а что касается мадам Марианны, то сначала она долго визжала, а потом вдруг быстро взяла себя в руки и тем же утром решила пожаловаться французскому послу в Белграде и югославскому министерству иностранных дел на то, что в Загребе, да к тому же в отеле, про который хорваты твердят, что он лучший в стране, на нее напали и обесчестили в присутствии мужа.

Несчастного Мартина Гашпарича отвезли в стеневацкий санаторий, а на следующий день из Белграда за ним приехал автомобиль Генерального штаба. Молодого человека передали под расписку, и больше о нем ничего не было слышно.

Подготовку «Обители Марии Заступницы» тут же прекратили, пробы отменили, ансамбль распустили, но при этом было неизвестно, где именно принималось такое решение, и никто не говорил об этом ни слова. Обо всем этом не вспоминали не только в «Театральной кофейне», но и в пивных и забегаловках, где обычно собирался театральный пролетариат и полусвет. Общий позор был справедливо поделен на всех причастных к публичным зрелищам, а обет молчания, который характерен в таких обстоятельствах для нас, загребчан, не нарушили даже ежедневные газеты. Ни в «Новостях», ни в «Утренней газете», которые месяцами сулили сенсационную премьеру в Хорватском национальном театре и публиковали интервью с Гашпаричем, в основном расспрашивая его о ценах на свеклу и пиво в Берлине и о том, устраивает ли фюрер развлечения для элиты общества и где и что делает сейчас господин Томас Манн, ни одним словом не упомянули, что спектакль снят с репертуара и не сообщили о скандале с графом фон Типпельскирхом и его женой-француженкой. Городские власти и руководители театральной жизни в тишине зализывали раны, а в их маленьких потных кулаках, кто знает в который раз, накапливалось тяжелое, крепкое, но бессильное бешенство из-за того, что опять им не удалось прославиться перед Белградом и показать этим шумадийским псевдовоеводам и карагеоргиевским выскочкам и нуворишам, чье дело в этом несчастном королевстве состоит в том, чтобы таскать свою задницу по грязи, выращивать кукурузу и хвалиться победами в битвах при Салониках и Каймакчалане, а чье – создавать национальную культуру и театр, просвещать народ и строить то, благодаря чему югославы будут отличаться от обезьян.

Они пережили свою ярость молча, как буддистские мудрецы, а их беда заключалась лишь в том, что они чувствовали себя обманутыми кем-то неизвестным и им не приходило в голову, что, возможно, они выглядят ослами благодаря собственным стараниям и без чьего бы то ни было внешнего влияния.

«Обитель Марии Заступницы» как появилась ниоткуда, так и исчезла неизвестно куда. Единственным, что осталось, была завороженность Микоци глазами Руфи Танненбаум.

XVI

Уже через полгода, в конце мая 1936 года, Руфь Танненбаум в первый раз увидела свое имя на театральной афише. Причем не где-нибудь внизу, мелкими буквами, с неизбежными опечатками, а сразу после имени великой Бисерки Херм, на чью «Даму с камелиями» осенью ее не пустили, и над именем Бранко Микоци, нашего прославленного режиссера. Имя Руфи, так же как и имя Хермовички, было напечатали крупными, как кровь красными, буквами, а Микоци написали мелко, желтым цветом, который, казалось, в любой момент может совсем поблекнуть.

О, как же она была счастлива, когда вдруг за одну ночь афишами обклеили весь город! А потом, перед первым после премьеры спектаклем, она узнала молодого моралиста, который перед «Дамой с камелиями» загородил своим телом вход и даже не захотел с ней разговаривать, а все, что счел нужным, высказал тете Амалии. Как будто Руфь слабоумная, как будто у нее водянка головы, как будто она малыш Саша Пепо и у нее изо рта постоянно текут слюни…

Она узнала его, хотя он был не в ливрее и выступал теперь не защитником нравственности или билетером, а помогал пожилым зрителям найти свои места. Он как раз вел на балкон какую-то старушку, когда Руфь подошла к нему и довольно грубо цыкнула, как делал это господин Бранко Микоци, собирая в загон стадо статистов:

– Как только освободитесь, отправляйтесь вниз, ко входу на сцену!

Он посмотрел на Руфь, но она не была уверена, понял ли, кто она. Поди знай, был ли вообще этот деревенский невежда на премьере и понял ли, кто к нему обращается. Но она все равно пошла ко входу на сцену, чтобы дождаться его, и уже обдумывала, как будет на него жаловаться господину Бранко, и дядюшке Илии, и госпоже Бисерке, и любому, кто подвернется, может быть, даже и директору театра Шеноа, однако не прошло и пяти минут, как вот тебе и мо`лодец, чуть не бегом бежит:

– Вы звали меня, юная дама? – и поклонился.

– Да, – холодно ответила она, – у меня развязался шнурок.

– И вы не можете его завязать?

– Могу, – отрезала она, – но мне нельзя наклоняться, чтобы не испортить прическу.

Юноша встал на колени и завязал Руфин левый шнурок, а потом проверил и подтянул правый.

Она была слегка разочарована, что он не возмутился. Протянула ему руку для поцелуя:

– Руфь Танненбаум, очень приятно.

– Иван Невестич, для меня большая честь, – ответил он столь же театрально.

– Невестич! – она наморщила нос. – Так значит, вы крестьянин! Случайно не из Горне Бедне?

– Нет, барышня, я скорее из Дубровника.

– Про Дубровник я слышала. Это город. А почему вы оттуда уехали? Может быть, вас изгнали?

– Нет. В Загреб я приехал учиться.

– И вы учились провожать старушек на балкон?

– Нет, это я делаю за гонорар.

Руфь не была вполне уверена, знает ли она, что значит это слово, да и разговор оказался слишком долгим, поэтому она просто повернулась к нему спиной и, не попрощавшись, пошла к гримерше. Невестич замолчал на полуслове, посмотрел ей вслед и подумал, что такую невоспитанную девчонку он еще не встречал.

Тут и ему, подобно многим в театре, захотелось как следует отчитать Руфь Танненбаум.

Этот ребенок после окончания спектакля становился совершенно несносным. Уже на генеральной репетиции она устроила скандал, когда отказалась фотографироваться для «Утренней газеты» в костюме своей героини. Все уговоры и просьбы были напрасны: Руфь так решила. Ей не понравилось, что на фотографии в газете она, по требованию фотографа, должна быть в образе Светлячка из спектакля «Приключения храброго Беригоя» и притом стоять на ступенях театра. Если они хотят Светлячка, то нужно фотографировать ее во время спектакля. А если им нужна Руфь, пусть фотографируют ее такой, какая она есть. Кстати, ее платье гораздо красивее, чем костюм Светлячка. Впрочем, ясно, что никто не стал бы прогуливаться перед театром в костюме Светлячка. Только этого не хватало, таким людям место в Стеневаце!

Да, Руфи сказали еще, что фотография будет опубликована на первой странице «Утренней» только в том случае, если она согласится влезть в костюм. Она ответила, что ей вообще не нравится перспектива появиться на первой странице газеты в образе Светлячка на фоне Хорватского национального театра. Господа, а не тронулись ли вы рассудком, если хотите на первой странице своей газеты публиковать фотографии светлячков? Они спросили, а как же Грета Гарбо появляется в газетах в образах Анны Карениной и королевы Кристины, при том что на самом деле она не Анна и не Кристина?

– Ну, дорогие мои, – Руфь тряхнула головой, будто откидывая назад светлые волосы прекрасной шведки, – если великая Гарбо согласится сфотографироваться для «Утренней газеты» в образе Светлячка, я принесу извинения за каждое сказанное мной слово.

Вот так потерпело фиаско намерение посвятить целую полосу «Приключениям храброго Беригоя», а это был единственный за многие годы случай, когда загребская газета могла бы выйти с театральными новостями на первой странице. И это могло бы произойти именно благодаря Руфи Танненбаум, потому что эта девочка очаровала театральных фанатиков уже на генеральном прогоне.

Но ни то, что она играла глазами, ни то, что двигалась по сцене свободнее, чем старый Стиепан Футач, который в Хорватском национальном театре играл отца Беригоя еще со времен Милетича, ни то, что каждое слово она произносила в нужный момент и с безошибочной интонацией, ни то, что своей игрой она буквально отобрала главную роль у красивой и талантливой Хермовички и роль Светлячка стала важнее, чем роль Яни, которая жалуется Светлячку, что Беригой покинул ее и отправился на войну, ни то, что каждая ее пауза была мощнее любого слова, произнесенного Бисеркой Херм, – нет, ничто из этого не было решающим в очаровании Руфи. То, чем она завораживала публику, сводилось к простому факту – на сцене она была реальнее, чем в жизни.

Да, точно, все это лишь ненужные патетические фразы, потому что какой смысл сравнивать жизнь и игру на сцене, однако игнорировать ту эйфорию, которая завладела Загребом в последние дни мая, было трудно. Об этой малышке говорили просто все, так что после первого же спектакля стало казаться, что Руфь Танненбаум в «Приключениях храброго Беригоя» видел весь культурный Загреб. Те, кто ее не видел, лгали, что видели, но их ложь была не менее убедительной, чем правда. Когда похвалы становятся чрезмерными, особенно в театре, варьете или цирке, уже и не узнать, кто представление видел, а кто о нем только слышал, и то, что слышал, понравилось ему настолько, что он и сам в конце концов стал верить, что был там, где не был, и видел то, чего не видел.

Мама Ивка в то время смотрела каждый спектакль Руфи. Она сидела в ложе напротив ложи директора театра и иногда даже улыбалась господину Бранимиру Шеноа, а тому было неловко, потому что ему не сказали, кто эта дама с характерным семитским лицом и большими черными глазами. Да, надо будет порасспросить этих придурков из правления, кого это они там ему подсовывают, а она ему улыбается, как ветхозаветная куртизанка, и отвлекает от работы! Но всякий раз, когда после окончания спектакля в фойе собиралась небольшая компания выпить бокал-другой и поговорить обо всем, от ситуации в Эритрее до военных репараций и похождений принца Павла, господин Шеноа забывал спросить про незнакомку.

Однако бедная Ивка была уверена, что директор знает, кто она, и именно поэтому так интригующе смотрит на нее. А он смотрел чуть-чуть косо, конъюнктивитными и красноватыми глазами, так что всегда и на всех, кроме Ивки, производил впечатление человека, который постоянно находится в диапазоне от изумления до тотального отчаяния. Поэтому актеры играли лучше, когда директора в его ложе не видели.

Но ей он казался прекрасным.

Не менее прекрасным казался ей и господин Бранко Микоци, который после премьеры подарил ей огромный букет желтых роз за то, что она родила Руфь.

– Желтый цвет – цвет зависти, – сказал Микоци, – а я чувствую зависть впервые в жизни из-за вас, потому что вы этому позорному, ужасному и порочному миру подарили такого ангела, – и поцеловал ей руку.

От такого количества цветов ее руки дрожали, и она взглядом искала госпожу Микоци, но той нигде не было. Существует ли вообще эта госпожа? Ивка не решилась спросить, да и у кого тут спросишь, вокруг одни загребские примадонны, постаревшие культуртрегерицы, супруги довоенных фабрикантов и покинувшие своих мужей графини и аристократки – все то фальшивое загребское золото, которое так верно описал господин Крлежа. И у всех этих дам на лице застывшая в судороге ледяная улыбка, словно им кто-то под платьями стальным прутом бил по ступням, да так, что дробил покрытые мозолями пальцы.

Если бы госпожа Микоци не существовала, Ивка бросилась бы в объятия господину Бранко и сказала ему: как вы добры, вы тронули меня до слез, розы такие красивые, и у вас нет причин завидовать; моя жизнь – это маленький ад.

А может быть, ад она все-таки упоминать бы не стала. Геенна – тяжелое слово, и такие слова вне стен храма не произносят, ведь без молитвы они не значат ничего, подал откуда-то голос старый Авраам Зингер, в результате чего Ивка стремительно посерьезнела, поставила бокал с шампанским на серебряный поднос и убежала домой. Руфь позже приведет юная Клара Диамантштайн, билетерша, которой было поручено заботиться о ребенке.

– Да неужели ни больше ни меньше как Диамантштайн! – цинично расхохотался Мони. – Неужели, чтобы водить Руфь в сортир, когда ей захочется пописать или покакать, не смогли найти какую-нибудь другую барышню, такую, которую звали бы, например, Пушлек, Кушлек или Язбец, Хрвойка, Кристина или еще каким-нибудь таким именем? Вокруг столько деревенских теток, которые ищут работу, столько бедных девчонок, которым каждый динар дорог, а они именно Диамантштайн посылают вечером привести домой моего ребенка. Э-э, Ивкица моя дорогая, я тебе вот что скажу: это совсем не случайно. Я для них лишь мелкая букашка, у которой по какой-то ошибке природы родилась Ширли Темпл, и теперь они мне из театра присылают такую же, той же породы. Но простите, господа, Диамантштайн вовсе не моей породы! Я не знаком с этой носатой тощей особой, я не знаю, кто ее отец, и мне не нравится, когда хоть кого-то в этом мире называют Диамантштайном. У меня, дорогая госпожа, нет ничего общего с этими евреями! А то, что у меня, как и у нее, отец был евреем, а если не отец, то уж наверняка дед или прадед, то это просто случайность, не более того! Запомните это, дорогая госпожа, и не присылайте мне больше никаких Диамантштайнов! – орал Соломон Танненбаум, стоя возле открытого окна и надеясь, что кто-нибудь его услышит.

Слышала его только Ивка, но ей это было безразлично. Рядом со столькими утонченными и благоухающими театральными господами ей были безразличны слова Мони. Что до юной Клары, ей она тоже не нравилась: сгорбленная, с крючковатым носом, она выглядела как недоразвитая хищная птица.

Ивка спокойно сидела и ждала, когда Мони успокоится или выкричит миру то, что его мучило. Приближалось лето, ночь была мягкой, как на море, на улице Гундулича не было слышно ни собак, ни кошек, ни музыки из Музыкального института, для последних вечерних пьяниц уже поздно, но слишком рано для первых утренних, так что кроме крика Мони не раздавалось никаких звуков. Хотя он на что-то жаловался и против чего-то протестовал, в его тоне звучала одна только радость. Он никогда так не кричал, а каждое слово, которое улетало к небу над Загребом, было таким, что те, кого он боялся, ни в чем не могли бы его упрекнуть. Прямой, как бан Елачич, со вздернутым подбородком, как у Муссолини перед географической картой Европы, Соломон Танненбаум смотрел вдоль безлюдной улицы и обдумывал, что еще он должен сказать миру.

Боже, Боже, как красив наш белый Загреб-град, вот что Мони охотнее всего проревел бы луне, но кто-нибудь мог бы подумать, что он сумасшедший, или пьяный, или даже, может быть, так шутит.

Никто еще не знал, что изменилось в жизни Соломона Танненбаума и его семьи, но когда они все это узнают, он будет ходить посередине тротуара и не станет отступать на трамвайные рельсы, чтобы пропустить других, – отступать будут они, чтобы пропустить его.

Эгей, да это не какой-то, выражаясь жандармским языком, босяк, и не пердун-смердун, никто и ничто, церковная мышь, нет, по Илице пойдет господин отец нашей хорватской Ширли Темпл, которая через некоторое время превзойдет и Бисерку Херм, и Майю Позвински, и Бэлу Крлежу, и Нину Вавру, и Милу Димитриевич, и всю сотню великих хорватских актрис, имена которых он сейчас с удовольствием прокричал бы в ночь, но не станет, потому что Мони не такой человек, Мони не любит вызывать у людей ревность и зависть, он скромен, он останется таким же и завтра, когда будет проходить по Илице, ни разу не отступив на трамвайные пути, чтобы освободить кому-то дорогу.

Он долго не мог успокоиться, и Ивка пошла на кухню приготовить чай. Она, наступая всей ступней, шагала по паркету – и он, рассохшийся, скрипел у нее под ногами. Всего лишь несколько недель назад она передвигалась на цыпочках, чтобы не мешать соседям. И так годами, с тех пор как вышла замуж и переселилась на Гундуличеву № 11, и на второй или третий день Мони сказал ей ходить тише: этот дом – дом из картона, все слышно – и когда люди храпят и говорят, и когда люди дышат, так что лучше их не беспокоить. После этого она ходила по квартире, как балерина на пуантах, и все равно продолжала бояться, что ее шаги кому-то мешают.

И вот в «Новостях», под заголовком «Чудо-ребенок», была напечатана статья о Руфи. Произошло это через неделю или две после первых проб, когда и Мони и Ивка еще думали, что в театр Руфь ходит просто танцевать в спектакле, и это хорошо, что она бывает в таком важном и солидном месте, куда нелегко попасть даже богатым и одаренным детям, но уже в тот же день, когда статья была опубликована, они поняли, что это вовсе не танцы. Хозяин конторы Георгий Медакович взял эту станицу из «Новостей» в рамку и поместил в витрину.

– Знаю, каково это, – он похлопал Соломона по спине, – прекрасно знаю, хотя тебе, возможно, кажется, что не знаю. Это большая ответственность для родителей, для отца, поэтому если я могу тебе как-то помочь, ты только скажи.

Ни разу за все прошедшие годы Медакович не предлагал помощь, а теперь предлагает и дает понять, что был бы счастлив, если бы Мони сказал, какая помощь ему нужна. А соседи по дому, Павлетичи, дверь в квартиру которых рядом с их дверью и которые ни разу за все годы не посмотрели ему в глаза, похвалились, что читали «Новости», после чего старик Павлетич, чьего имени Мони даже и не знал, протянул ему руку. Странно это, дышать в тридцати сантиметрах друг от друга, когда вас разделяет только стена, дышать так тридцать пять – сорок лет и не сказать ни слова, а потом держать в своей руке руку этого соседа. В тот же день, или завтра и послезавтра, он встретил и тех, кто живет на этажах повыше и чьих имен он тоже не знает, точнее, знает имена с таблички возле звонка у двери подъезда, но не знает, кто из них кто. Его приветствовали, ему улыбались.

Люди становятся такими милыми и добрыми, когда ты не мелкая букашка, не маленькая серая мышка, когда ты для соседей Танненбаум круглый год, а не только в канун Рождества, ты, вечнозеленый мелкий торгаш, сосед-еврейчик.

Сейчас он кричал и наслаждался звуком своего голоса, так же как и Ивка свободно ступала по паркету, как некто, кто снимал комнату в квартире плохих хозяев, а теперь сам себе хозяин и наслаждается каждым своим шагом.

Она знала, что Амалия теперь слышит, как она ходит, и представляла себе, как в этот момент она говорит о ней с Раде. Ивке не важно, как она поминает ее, ругает ли, проклинает ли, или просто жалуется на нее мужу, но Ивка любит теперь подумать о таких вещах, потому что если она раньше о таком думала, то дрожала от страха и у нее потели руки, и она, именно из-за этого, каждую среду и пятницу носила к Амалии своего ребенка. В качестве гарантии против молчания и недобрых взглядов. Или потому, что Амалия потеряла своего ребенка. Не умела за ним ухаживать, и он умер. И вот такой ей, надо же, она должна была оставлять Руфь, только для того, чтобы вместе с Мони они могли сблизиться с этой женщиной и ее мужем, чтобы те двое уничтожили их страх.

Некоторое время все шло хорошо, но потом превратилось в нагрузку для ребенка. Во-первых, Амалия сводила Руфь в цирк, да и вообще позволяла ей многое такое, что вредно для детского здоровья; потом в непогоду, под дождем, водила девочку на пробы в Хорватский национальный театр, ничего не сказав им с Мони. Причем именно в то время, когда Ивка тяжело болела и, оборони Господь, могло случиться даже самое плохое.

Все обошлось, хотя Ивка слишком долго смотрела сквозь пальцы на поведение Амалии. Она делала это из-за хороших отношений с соседями, из-за обычного человеческого сочувствия, мы же не зве-ри, мы знаем, каково это, когда женщина теряет единственного сына. Во всяком случае, уж Ивка-то это хорошо знала, но всякому терпению приходит конец, и когда Амалия начала повсюду водить Руфь как свою собственную дочку, хорошей матери следовало сказать: хватит!

– В театр ее больше не водите, – сказала она Амалии, когда у Микоци начались репетиции «Приключений храброго Беригоя». – Люди должны знать, кто мать этого ребенка.

Амалия была потрясена. Ушла домой в слезах.

Ивка тогда подумала, что соседка может наложить на себя руки. Но что теперь делать, люди Божьи! Мы же не можем быть виноваты, если соседи совершают самоубийства! Не можем и их принимать в расчет. Мы и с собой-то плохо справляемся в нынешние времена, когда человек не знает, что готовит ему завтрашний день: вдруг подскочат цены на хлеб или какой-нибудь ненормальный опять выстрелит в короля.

Но Ивка тоже не каменная. Она прижимает руки к сердцу, ее трогают человеческие страдания. Она жалеет Амалию так же, как жалела бы любую другую женщину. Но Ивка должна думать о своем ребенке.

Руфи сейчас нужен покой, ей нужна актерская сосредоточенность, нужна мать, которая целыми ночами бдит над ней и отгоняет злых духов, а днем следит за тем, чтобы вокруг ребенка не собирались всякие странные люди, которые могли бы ее смутить и напугать.

А Амалия, мягко говоря, действительно какая-то странная.

Она, необразованная и вечно ноющая женщина, жалкая бедняжка из подвала, не может дать ничего хорошего этому маленькому чудо-ребенку, этому ангелу, который явился вернуть нашему брутальному, злокозненному и испорченному миру дар веселья и умения радоваться.

Ивка не знала, что значит «брутальный», но запомнила это слово, произнесенное Микоци. Могла бы кого-нибудь спросить, но на лицах тех, кто, по ее мнению, мог бы это знать, были такие судорожные ледяные улыбки, словно им кто-то под платьями стальным прутом бил по ступням, да так, что дробил покрытые мозолями пальцы.

XVII

Юлиус Розенцвайг, которого все звали Шапоней, кроме тех, кто звал его Йолом, был раввином в одном городе Южной Украины. Названия того города никто не помнит, также неизвестно, есть ли там сейчас евреи и вспоминает ли хоть кто-нибудь раввина Юлиуса, прозванного Шапоней или Йолом, потому что все это происходило давно, настолько давно, что кажется, что может быть, и не происходило. Или происходило, но как-то по-другому.

Ничего, кроме проклятия, не осталось после раввина Юлиуса, прозванного Шапоней или Йолом.

Но если уж мы знаем о проклятии, лучше нам верить в историю, которой, возможно, и не было, чем остаться вообще без истории, объясняющей то проклятие. Хуже всего быть проклятым и не знать почему.

Ну а раз так, то вот рассказ о том раввине.

Он был набожен. Как считалось, набожен настолько, что накануне шаббата вставал возле окна, которое выходило на ивняк и реку, и до следующего утра не шевелился. Смотрел, как течет река, как возле берегов она покрывается льдом, если время зимнее, как с ив падают листья, если пришла осень, и их уносит вода. Летом созерцал менее набожных, смотрел, как они купаются.

Но это не всё, потому что таких, кто стоит и смотрит, было ого-го сколько, больше, чем на заброшенном поле муравьев в муравейнике, но истории, а тем более проклятия, после них не осталось.

Юлиус Розенцвайг был настолько набожен, что во время шаббата вдыхал и выдыхал всего три раза. А иногда и меньше. Люди смотрели и дивились ему. Приезжали издалека, из Варшавы, Праги и Киева, богатые и образованные, не верящие ни в какую магию, приезжали только затем, чтобы увидеть Юлиуса Розенцвайга. Такие не знали, что его называют Шапоней все, кроме тех, кто зовет его Йолом.

Приезжали и католики, и они целовали руку раввину Юлиусу.

Приезжали и православные, и они целовали руку раввину Юлиусу.

Магометане не приезжали, их тогда еще и не было. Из чего ясно, как давно было дело.

Те, что приезжали, все подряд спрашивали его про своих друзей, с которыми они больше не друзья, про жен, с которыми теперь все совсем не так, как было в первый день, и про братьев, которые отказались считать друг друга братьями, потому что поссорились из-за наследства. Юлиус Розенцвайг, по прозвищу Шапоня или Йол, совершал над теми людьми один из своих обрядов, и они уезжали осчастливленные, чтобы немедленно помириться с друзьями и братьями, и уверенные в том, что с женой все будет как в первый день.

Одни помирились.

Другие еще сильнее рассорились.

Третьи получили от бывших братьев и врагов топором по голове.

И в мире, и в раздорах, и в могиле все были благодарны раввину, потому что верили, что его набожность спасает мир. А евреи того маленького города в Южной Украине были счастливы, что у них такой раввин. Перед Богом чувствовали себя более уверенными, да и торговля у них пошла пободрее.

Юлиус был женат. Жену его звали Каля. Каля не звала его ни Шапоней, ни Йолом, ни Юлиусом. Было это так давно, что никто не помнит, как она его называла. Вероятно, никак.

После того как она зачала сына, он к ней больше не притронулся. Пока она плакала, он следил, чтобы ее слезы не накапали на его талит[59]и он не пропитался бы ее грехами. Когда у нее наступали те самые дни месяца, Юлиус спал не в доме, а во дворе, на ореховом дереве. Боялся, что она, такая, приблизится и прикоснется к нему, когда он спит.

Настолько был набожен раввин Юлиус Розенцвайг.

Слышали вы про более набожного?

Если да, то вовек об этом молчите, не рассказывайте даже своим самым близким, потому как где столь набожные, там и проклятие.

Имя его сына было Иешуа Исаак Дезидер Давид Мориц Бенцион Моско Барарон Барух Лео Арон Шалом Ариэль Эхуд Оскар Исмаэль, но все его звали Миша.

Каля над Мишей тряслась, но чем больше она тряслась, тем выше и выше забирался он на деревья и уже на четвертом году жизни переплывал реку. Широкую, как все реки России и Украины.

Пока продолжались времена мира, та река была спокойной. Водоворотов в реке нет, говорили те, кто моложе, а старики их поправляли. Река без водоворотов называется озером или морем, говорили они.

Но стоило начаться войне, как одна армия бросалась преследовать другую, и та, другая, обращалась в бегство через реку. Тогда в реке и появлялись водовороты, и в них тонуло не меньше половины армии. Так бывало в каждую войну, а в те давние времена войны случались часто, но ни одну из них в наши дни не помнят, потому что не было никого, кто вел хронику.

Однако Юлиус Розенцвайг о войнах и утонувших армиях не знал ничего. Пока шла война, он находился в храме. А когда подписывали перемирия, Шапоня, которого называли еще и Йолом, праздновал их с воинами в городской корчме. Те пили ракию, а он не пил ничего. Неизвестно, как именно он праздновал, но праздновал. И никого никогда не спрашивал, каково тому было на войне: боялся, как бы ему слеза не капнула на плащ, как бы не перешел на него чей-нибудь грех.

Был шаббат того лета, жаркого и влажного, которое обещало дождливую осень, мягкую зиму и весной чуму. Мальчишки купались в реке, под ивами, а раввин стоял и смотрел на них. Когда дети пришли на реку, раввин вдохнул первый раз и выдохнул, когда Миша, его сын, прыгнул с узловатого пня ивы в воду.

Второй вдох был, когда солнце стояло в зените, а мальчишки все еще не вылезали из реки.

В третий раз он вдохнул нервно. Сердился на Мишу. Что тот не идет домой, хотя детям пора обедать, а еще его мучило, почему Каля не позовет сына, но сам не шевельнулся и мальчику не крикнул.

А Миша в глазах отца не мог видеть, что что-то не так. Раввин был настолько набожен, что тот взгляд, с которым он начинал шаббат, та улыбка или хмурость, были тем же взглядом, улыбкой или хмуростью, с которыми он шаббат и заканчивал. Однажды у раввина перед шаббатом разболелась голова. Заболела так, что за миг до того, как он почувствовал боль, у него набежала слеза. Но и она с началом шаббата замерла на месте и оставалась у него на щеке до тех пор, пока не наступил новый день. Только тогда потекла дальше. Настолько набожен был Юлиус Розенцвайг, которого прозвали Шапоней, а некоторые называли Йолом.

Он смотрел, как водоворот приближается к мальчику. Это был первый водоворот, который увидел раввин в своей жизни, и приближался он как живой. Если бы на это смотрел кто-то более опытный, то, может, подумал бы, что это мальчик, сам того не замечая, приближается к водовороту. Но раввин Юлиус ничего не знал о водоворотах.

Они смотрели друг другу в глаза, отец и сын.

Отцовские глаза были пустыми, как глаза еврея, который в шаббат не работает.

Глаза сына были полны радости – из-за реки, из-за игры и из-за того, что он в шаббат развлекает и веселит отца.

Таким и проглотил его водоворот. Мгновенно, он не успел даже крикнуть. Лишь потянулся рукой к воздуху, попытавшись два или три раза схватить его пальцами.

Раввин не выдержал и вдохнул в шаббат еще раз.

На следующий день Каля и он хоронили сына. Каля плакала, он молчал. Он больше не был вполне уверен в себе и захотел взять ее за руку, но она в страхе отшатнулась. Перестала вдруг плакать и смотрела на мужа так, как будто он сделал что-то страшное, что-то, что ни тогда, ни теперь нельзя даже выговорить.

После того как утонул его сын, люди больше не дивились набожности Юлиуса Розенцвайга, которого звали Шапоней, а некоторые и Йолом. Не приезжали к нему больше издалека и не целовали ему руку ни евреи, ни те, что не евреи, и никто больше не верил, что раввин может помочь при ссоре и взаимном непонимании, при нехватке любви. Как он сможет помочь им, когда у него на глазах утонул сын, а он не смог его спасти из-за того, что столь набожен.

Ему было тяжело, что его все покинули, и тогда он понял, что был тщеславен. Ему нравилось, что к нему приезжают и верят, что он может им помочь, а сам-то он знал – тем, что он делает, помочь нельзя. Дело было очень давно, еще в те времена, когда евреи не верили, что утешение – это тоже какая-то помощь.

К Кале он не мог даже прикоснуться, хоть бы и хотел. Люди сторонились его, а они были нужны ему. Так раввин Юлиус Розенцвайг стал проклятым, и о его набожности больше никто не говорил. Это проклятие осталось в силе до наших дней, о нем знают и набожные евреи, и другие, не такие. И каждый про себя знает и может сказать, каким образом это проклятие касается его.

Страшную и загадочную историю об украинском раввине Юлиусе Розенцвайге первым рассказал Цви Бергер-Леви в середине февраля 1938 года в загребском доме «Маккаби»[60]на улице Пальмотича, в то время как в соседнем зале хор «Сион» пел песни Востока, которые собравшуюся публику скорее пугали, чем призывали к еврейскому единению своей музыкальностью и гармоничным звучанием, как было задумано. Бергер-Леви прибыл с этим хором из Палестины, из города, который называется Тель-Авив, о котором мало кто слышал, потому что место с таким названием не упоминалось в священных книгах. Этот энергичный и на все готовый сорокапятилетний человек, который в Великую войну был немецким офицером, в 1915 году потерял на фронте ногу, а весной 1933 года эмигрировал в Палестину, теперь с мужским хором объезжал еврейские сообщества в Восточной Европе и призывал людей подумать об отъезде. Но подумать не откладывая, потому что уже через полгода, возможно, будет поздно.

Однако из-за того, что Бергер-Леви с прилизанными волосами цвета ржи был высок и голубоглаз и выглядел как один из гитлеровских атлетов и геркулесов, каких мы год или два назад видели в киножурналах, которые показывали репортажи с Олимпийских игр в Берлине, ему мало кто верил. В Варшаве, Праге, Брно и Бухаресте еще куда ни шло, а вот в Белграде, Сараеве и Загребе – ни в какую.

В Белграде, на Саймиште[61]и его, и весь хор встретили прекрасно, собралось и немало тех, кто евреями не были, что позволило Цви избежать вечных неприятных колебаний: начать ли с агитации и изложения военных планов Гитлера и той опасности, которую они несут всей Европе и миру, или же с угрозы уничтожения евреев, потому что хозяева, зная, кто к ним приехал, а может, потому, что они действительно так думали, обрушились на Гитлера и немцев так, что хуже некуда. Они совершенно очевидно гордились теми людьми, среди которых живут, и столь же очевидно, что эти люди им были ближе, чем какой-то Цви Бергер-Леви. Среди них они чувствовали себя защищенными.

Однако уже назавтра полиция знала каждое слово, кто бы его ни сказал, и всё, от начала и до конца, что обсуждалось на Саймиште, так что Бергера-Леви вежливо попросили постараться впредь избегать подобных собраний, на которых будут так отзываться о Германии и о канцлере Гитлере, в противном же случае и он, и все хористы будут из Югославии выдворены.

– Как бы повели себя вы, британский подданный, если бы в вашем присутствии кто-то в таком духе отзывался о Чемберлене?

– Я бы с ним согласился, – ответил он, – и еще добавил бы кое-что из того, о чем не было сказано.

А в Сараеве, в этой дивной зеленой долине с сотней минаретов, которая со всех сторон пахнет сыростью, жареной ягнятиной и корицей и по сравнению с которой Тель-Авив – это европейский Запад, хор встречали в Темпле, огромной современной синагоге, недавно построенной для большой общины сефардов. Им пение хора понравилось, они аплодировали и танцевали, но когда Бергер-Леви захотел перед ними выступить, они после первой же фразы начали брюзжать и протестовать. А когда он предупредил их, что для раздумий не так уж много времени, подняли шум и гам, кто-то кричал, что нужно вызвать полицию, но, к счастью, никто ее так и не вызвал. Один белобородый старик, представившийся как Абель Абинун, обнял Цви и на великолепном немецком, без какого бы то ни было из местных акцентов, сказал ему:

– Мы, господин мой, так бедны, что Гитлеру на нас наплевать. Если что-то и начнется, с нашими соседями у нас проблем не будет, у них нет причин нас предавать, настолько мы бедны, мой господин.

Позже он с этим человеком прошелся по городу. В сумерках они поднимались по узким улицам к кладбищу, и Цви смотрел, как внизу, в долине, зажигается свет, и ему показалось, что Абель, возможно, и прав. Трудно было представить себе, что Гитлер, тот и такой Гитлер, который размышлял о Лондоне, Париже, Риме и Москве, решил бы захватить одно вот такое место и взяться за выявление евреев среди живущих здесь людей с совершенно неевропейскими физиономиями.

И в тот момент, когда он хотел это сказать, старик прервал ход его мыслей:

– Я знаю, что он придет, если только не произойдет чудо, и знаю, что после этого нас здесь больше не будет. Это вопрос нескольких месяцев, ну, в лучшем случае года. Но уйти отсюда мы не можем, точно так же, как не могут уйти со своей земли уроженцы Амазонии.

Цви не понял его, но ему стало ясно, что здесь он ничего сделать не сможет. Из Сараева он уезжал опечаленным: знал, что в этот город больше не вернется. В свое лондонское центральное правление он сообщил, что в случае начала гонений сараевские евреи могут рассчитывать только на то, что город окружен бескрайними сосновыми лесами, чья зелень под вечер стремительно темнеет и напоминает цветом черную андалузскую ночь.

В Загребе о выступлении хора «Сион» в зале еврейского физкультурного и спортивного общества «Маккаби» газеты не сообщали, плакаты по городу тоже не расклеивали. А тем, кто случайно спрашивал, не будет ли сегодня вечером какого-нибудь мероприятия на Пальмотичевой, отвечали, что если они придут туда около шести часов, тогда и увидят. Причины такой конспирации неизвестны: разве что люди из «Маккаби», а возможно, и сам раввин, испугались Бергера-Леви и репутации, которая за ним тянулась, а может быть, из германского посольства в Белграде передали, что не следовало бы звонить во все колокола и анонсировать приезд бывшего гражданина Германии и инвалида войны.

Еще до того как Цви приехал в Загреб, все мечтали о том, чтобы он как можно скорее из Загреба исчез. Или почти все.

Авраам Зингер в первый раз за последние несколько лет покинул свой дом, чтобы послушать пение первых палестинских переселенцев и увидеть того человека, о котором уже несколько лет шепотом рассказывали легенды. Когда он в первый раз услышал о Цви Бергере-Леви, а это могло быть уже осенью 1933 года, о нем говорили как о командующем еврейской армии в Палестине и главном борце с арабскими уроженцами, который в какой-то момент, если, не приведи Господи, потребуется, будет защищать европейских евреев от Гитлера.

В те дни Авраам Зингер не верил, что Бергер-Леви вообще существует. О многих говорили, а они никогда и не существовали. После того как Давид одолел Голиафа, евреям то и дело видится его наследник.

Несколько лет спустя, возможно, в начале Гражданской войны в Испании, о Цви Бергера-Леви начали поговаривать как о генерале республиканской армии, который мог бы вернуть сефардам право на испанскую родину. Это были пустые россказни, распространявшиеся болтунами и бездельниками, авантюристами, перебиравшимися из города в город, от одной общины к другой. Такие, благодаря еврейскому имени в паспорте, могли рассчитывать на еду и ночевку, а в ответ выдумывали фантастические истории о странах, где они побывали, и людях, которых встречали. В этих историях все было масштабным и драматичным, на грани полного поражения или грандиозной победы – в зависимости от того, кто каким был рассказчиком, но единственное имя, которое постоянно повторялось и которое упоминали все, было имя Цви Бергера-Леви.

Генерал республиканской армии в Барселоне.

Его видели и в Толедо под черным знаменем анархистов. Он стоял, прислонившись к флагштоку, и неспеша ел апельсин, а мимо него рекой текла колонна пленных франкистов.

В Париже в каком-то варьете он обнимал негритянку.

Видели его и в Битоле[62]– там он курил опиум с каким-то старцем в зеленом турецком тюрбане.

В Лимасоле Цви Бергеру-Леви принадлежала одна пекарня. Называлась пекарня «Хлеб Израиля».

В Бельгии он стрелял в немецкого шпиона.

Он обосновался в одном берлинском отеле и добывает для евреев поддельные паспорта.

Готовит создание еврейского государства на Мадагаскаре.

В Москве он разговаривал с Молотовым. Тот ему холодно сказал, что больше ничего сделать не может.

На премьере какого-то фильма в Нью-Йорке дал пощечину итальянскому послу. За что – неизвестно.

Услышав, что этот человек приезжает в Загреб, Авраам Зингер надел черный выходной костюм, госпожа Штерн начистила его туфли, а потом проводила до конца Зеленгая – дальше старик продолжил путь сам, шаг за шагом, не спеша, потому как то и дело начинал задыхаться и что-то сжимало его грудь, однако он знал, что время умирать ему еще не пришло и придет оно не скоро. Авраам был еще молодым, когда тетя Ривка сказала, что он не умрет, пока в своей жизни не намучается. Он ей поверил. И особых мучений пока не чувствовал.

Через трамвайное окно он бросил взгляд на Гундуличеву. Может быть, увидел свет в Ивкином окне, а может, ему показалось. Он там не был с того дня, когда Танненбаум назвал его вороном, который предвещает недоброе, и если случайно произойдет что-то плохое, виноват будет он. Тогда за деньги, которые бы он мог получить, продав лавку на Месничкой, можно было купить три билета на океанский лайнер.

В зале пахло дубленой кожей, гимнастическими матами и мужским потом. Пришли в основном люди довольно старые и несколько нищих, погреться. Авраам сидел один, в последнем ряду, там, где обычно усаживались полицейские шпики и те, кто заходил в «Маккаби», чтобы что-то про кого-то узнать. Однажды тут сидел и Яков Штенгл со свастикой на рукаве, улыбался и кивал каждому, кто ни войдет. Накануне, во время встречи на вокзале Стоядиновича, он сказал, что с евреями следует поступить так, как это сделал Гитлер, и Владо Эренрайх тут же пожаловался премьеру на эти слова. Но Авраам Зингер и тогда сел в последнем ряду, всего через несколько стульев от Якова Штенгла. Он сделал так в знак протеста.

После первой же песни люди заволновались и стали выражать недовольство. Завывающий и гнусавый тенор, басы и баритоны, которые своим ревом напоминали о пляске дервишей, звучали совсем не по-еврейски. Вместо чего-нибудь вроде Феликса Мендельсона, или хотя бы каких-нибудь чешских или польских тамбурашей, исполняющих на идише жалобные причитания и свадебные песни, они слушали монотонные завывания «Сиона», напоминавшее им звуки дудок цирковых факиров, которыми те выманивают из корзинки кобру, или зурны и тулумбасы македонских цыган, к ужасу приличных людей иногда добредавших даже до площади Елачича, откуда полиция отправляла их в Реметинац[63].

Если бы с таким хором и такими песнями приехал кто-то другой, а не легендарный Цви Бергер-Леви, быстро нашелся бы тот, кто всех их вместе вышвырнул бы из «Маккаби» за то, что по чьему-то наущению они посрамляют еврейский род и перед всем Загребом показывают, что евреи – это то же, что и арабы или цыгане, а так люди просто один за другим, хлопая дверью, покидали зал и выходили в вестибюль. Но это нисколько не волновало певцов «Сиона». Они продолжали петь, потому что после стольких выступлений по Европе уже привыкли, что, услышав песни своего народа, люди в зале обычно изумляются.

В вестибюле их ждал Цви Бергер-Леви, который каждому пожимал руку. Он был удивительно подвижен, несмотря на деревянную ногу. Если кто-то был настолько возмущен услышанным в зале, что торопился выйти на улицу, Бергер-Леви бросался за ним. Он собирал людей с каким-то невероятным жаром. Никого не пропустил, никого не оставил без внимания и объяснений, и те, с кем ему удавалось завязать разговор, оставались с ним рядом. Кроме Шпиро Авраама, в прошлом профессора и преподавателя музыки, который давно спился и нищенствовал, но в «Маккаби» его охотно принимали, давали немного денег, кормили, пускали погреться, и он всегда вел себя вполне пристойно. Когда Цви начал что-то говорить ему о самосознании евреев, Шпиро Авраам простодушно заметил, что он православный, ввиду чего этого самосознания у него нет. Бергер-Леви тут же отвернулся от него и Шпиро больше не замечал. Словно тот превратился в воздух.

Авраама Зингера пение «Сиона» не раздражало. Точнее сказать, оно ему понравилось. Должно быть еще и потому, что ему было безразлично, что подумают о еврейских песнях другие и как культурный Загреб воспримет то, что еврейская музыка вообще-то не имеет ничего общего ни с Моцартом, ни с Верди, ни с современными шлягерами. Его никогда не касалось, что они думают, ни в те времена, когда он продавал им корицу и апельсины, а для их господ через знакомых торговцев заказывал шляпы-панамы, ни тогда, когда они думали, что он их друг, ни тогда, когда и ему самому казалось, что его с этими людьми что-то связывает. Он считал, что так и надо жить, и, видимо, это было возможно, пока по земле ходил Франц-Иосиф, но когда настали годы нищеты и голода, когда люди умирали от испанки, прятались по лесам Загорья от мобилизации и навсегда перестали встречать Новый год с верой, что дальше будет лучше, между нами начала расти стена и все важнее становилось, что мы думаем друг о друге. Даже лучшие люди этого города, те, которые ни разу ни на кого не посмотрели косо, всегда верили, что евреи предали и распяли Иисуса. Это им говорили в церкви, этому учили в школах их детей, и никто даже не подумал, что, может быть, все было иначе, никто не усомнился в том, что им говорили о евреях попы. Сомневаются во всем, даже в Боге и Его существовании, однако в том, что евреи совершили преступление по отношению к Его Сыну, здесь не сомневается никто. Люди при этом благопристойны, они искусно скрывают, что думают, и в те хорошие времена Франца-Иосифа проходили годы и годы, и никто не напоминал еврею о его вине перед Иисусом.

Но по мере того как шло время, эти люди, хорошие люди, спокойные и молчаливые граждане белого Загреба, начали все громче напоминать о еврейской вине. Жандармы на центральной площади убили каких-то хорватских солдат, чьих-то сыновей и братьев, а загребчане вместо того, чтобы горевать, вдруг озверели. И на кого же им было обрушить свой гнев, как не на евреев, хотя среди жандармов не было ни одного еврея, да и вообще неизвестно, служил ли в городской жандармерии когда бы то ни было хоть один еврей. Разобьют две-три витрины, раввину вырвут бороду, изнасилуют бедную еврейскую служанку, а уже завтра успокоятся, станут опять хорошими и благопристойными, и никто больше не вспомнит, кто разбивал, вырывал и насиловал. Несколькими неделями или месяцами позже опять случится что-то плохое, например убьют Шуффлая[64]на углу Далматинской, и, конечно же, кто-то вспомнит о евреях. При этом большинство утверждает, что тот кто-то – ненормальный и что евреи к этому убийству не имеют никакого отношения, но один Бог знает, говорит ли так это большинство потому, что оно действительно так думает, или же потому, что оно просто благопристойно, а в Загребе считается аристократичным и вообще hoch[65], быть благопристойным даже к евреям.

Но только до того момента, пока человек не слепнет от бешенства. До сих пор такое случалось, но длилось недолго, однако Авраам Зингер боялся, что так будет не всегда.

А пока это так, зачем думать о том, будет ли музыка евреев напоминать загребчанам Моцарта, Верди и современные шлягеры или же музыку из цыганской чарды[66]?

Но в какой-то момент и Авраам выскользнул из зала, в котором «сионовцы» все с тем же энтузиазмом распевали палестинские песни. Ему было интересно узнать, что происходит снаружи, что проповедует людям Цви Бергер-Леви.

Он подошел поближе в тот момент, когда Цви начал историю о Юлиусе Розенцвайге, прозванном Шапоней, которого некоторые называли Йолом. Цви говорил голосом несомневающегося человека, который верит в то, о чем говорит, и нет того, кто поколебал бы его веру или поставил под сомнение способ, каким он эту веру излагает. Аврааму показалось, что он с таким же вдохновением говорил бы и тогда, когда те, кто его слушает, не понимали бы ни одного слова или, прости меня, Боже, были слабоумными. Говорил он по-немецки, но эффект был бы тем же, говори он на иврите, арамейском или китайском.

Цви Бергер-Леви рассказывал о надвигающейся беде и предлагал помощь, народ в ответ на это начал разбегаться во все стороны. Под конец выступления в глазах у немногих оставшихся стоял ужас, они тоже спешили скорее уйти, и остановить их не смог бы никто, даже сам Бергер-Леви.

Стоило им сбежать из «Маккаби», и они превратились в совершенно других людей, обычных, приятных и сохраняющих определенную дистанцию, то есть в таких, какими некогда были венские господа. Они смотрели на небо – не пойдет ли дождь, покупали керосин в открытой до позднего вечера лавке на углу Пражской улицы, насвистывали песенку «О Марианна, сладкая малышка Марианна», шлягер нашего дубровницкого господина Влахо Палетака[67], и изображали на своих лицах такое блаженство, которое говорило о том, что они не думают ни о чем другом, кроме самоборских[68]пирожных с кремом.

А стоило им отойти от улицы Пальмотича, как они переставали быть евреями. Они смотрели на свое отражение в витринах – Боже, да разве так выглядит еврей! – останавливались перед Культур-бундом[69]и с любопытством рассматривали большую фотографию Гитлера, чего еврей наверняка бы не сделал, и вежливо кивали головами, встречаясь с Авраамом Зингером или кем-нибудь вроде него, правда не говоря ни слова. Так лучше, потому что слова нас могут выдать.

С гастролей хора «Сион» и Цви Бергера-Леви начался сезон неприятностей. Длились они несколько недель и затронули почти все сообщество. Всех, кто посещал храм на Пражской или был в родстве с теми, кто это делал.

А потом на первых страницах газет напечатали, что Германия совершила аншлюс, и тупая физиономия Артура Зейсс-Инкварта украшала собой известие об окончательном и бесспорном падении Вены. Авраам Зингер сидел возле окна, смотрел на огромные старые деревья времен Марии Терезии, на которых еще не было листьев, и думал о том, что никто никогда не узнает это чувство и не запишет в исторических трактатах этот момент, когда он сидит возле окна, смотрит на огромные старые деревья времен Марии Терезии, а к нему шаг за шагом, аншлюс за аншлюсом, приближается смерть.

И в конце концов смерть станет модной, как шляпа-панама. Старых евреев поубивают, молодых вышлют в Африку, а Авраамова внучка получит шанс стать настоящей немкой, потому что не будет помнить, что когда-то была кем-то другим.

XVIII

Амалия по утрам стояла на площади Елачича и смотрела вверх. На Центрорекламе[70]больше нет Доры Маар[71]. Без Маар площадь казалась пустой, но Амалия все равно продолжала приходить и рассматривать рекламы.

Так она увидела однажды огромное панно, изображавшую женщину, выпрыгивающую из огня:

Грандиозное драматическое и музыкальное

представление

КРАСНАЯ РОЗА ДАМАСКА

В драме госпожи Хильды Теуте, поставленной профессором Бранко Микоци, играют: Майя Позвински – Рози, Карло Маузнер – Кемаль Эль Садек, Руфь Танненбаум – Рози в детстве.

Мимо проходил кто-то знакомый, Амалия схватила его за рукав:

– Смотри, – показала она, подняв руку, – Руфь, моя Руфь, видишь, как далеко она пошла, а ведь ей нет и девяти! – и, говоря это, она не чувствовала неловкости. Да пусть думают, что она ненормальная, но она любит этого ребенка и будет любить, покуда жива.

В воскресенье после мессы она подошла к фра Амброзу Вукотиновичу и спросила его, возможно ли перестать оплакивать собственное дитя. Помогут ли здесь молитвы и обеты или же необходимо паломничество? Пусть он тогда просто скажет, куда ей идти в паломничество, – любое расстояние не покажется ей большим.

Он ответил, что каждое дитя, прежде чем взойти на небо, получает картонку, на которой написано РАЙСКИЙ, а ниже, буквами поменьше, его имя. Например, РАЙСКИЙ Иван, РАЙСКАЯ Мария, чтобы наверху знали, что проверять еще раз не надо. А совсем маленьким детям, тем, которые не могут сами держать такую картонку, на правой руке завязывают красную ленту с белым кругом на ней, где тоже написано РАЙСКИЙ. Так что Амалии не нужно жалеть своего мертвого ребенка и не нужно о нем тревожиться. Он сидит у Божьего престола, прямо в первом ряду, ближе, чем святые и праведники, и то и дело шепчет Господу на ухо:

– Знай, добрый Боже, как заботлива и добра моя мама! – а Господь ему на это отвечает:

– Раз добра и заботлива, пусть не оплакивает тебя, ведь ты рядом со мной.

Выслушала она фра Амброза, но не затем, чтобы вспомнить своего Антуна, а потому что не хотела прерывать фратра, который всегда берег для нее место в первом ряду, потому что ему, как он сам говорил, приятно видеть ее перед собой во время проповеди. Она слышит и понимает, что через него говорит Господь.

– А что если ребенок жив? – спросила она его.

– Тогда ты очень грешна, раз его бросила, – забеспокоился фратр.

– Я его не бросала.

– Он не с тобой, а жив, и ты его не бросала. Сомневаюсь, что такое возможно.

– Со мной всегда случается такое, что вряд ли возможно.

– Так каждый о себе думает. Но как бы то ни было, ступай за своим ребенком, потому что это тяжкий грех, когда мать бросает свое драгоценное чадо.

Она поцеловала руку фра Амброзу, только бы ему ничего не отвечать. Теперь он думает, что Амалия пойдет в какой-нибудь сиротский дом, в Загребе или в Герцеговине и Боке, откуда она когда-то пришла в Загреб, и приведет с собой свое брошенное дитя.

Бог простит ей и этот грех. Он любит кротких, тех, что каются и складывают на груди руки вместо того, чтобы тянуть их и хватать ими. Он любит кающихся, а не тех, которые всегда береглись от всякого греха. Такие размякли, и Господь выплюнет их из своих уст. Безгрешные желают добра не роду своему и не матери Церкви – добра они желают только самим себе.

Прошло время святых, гремел с алтаря фра Амброз, прошло время тех, кто ходил по воздуху, чтобы не раздавить муравья, прошло время кроткого народа, который и наследие свое, и отечество уступал чужестранцу; теперь же, народ мой, готовься ответить на силу вдвое большей силой, готовься выйти на битву с народами лукавыми и не верь, когда тебе какой-нибудь из них скажет – я брат твой! С чего это он тебе брат только тогда, когда твоя рука взяла меч? Почему он не был тебе братом, когда ты, слабый, немощный, падал и подыхал под стенами Сисака и Сигета, Яйца и Врхбосны[72], когда нога чужестранца топтала тебя как какому императору и султану вздумается, а ты только говорил: прости меня, брат, что я оказался у тебя под сапогом!

В твоем сердце, народ мой, даже тогда не было ненависти, так пусть не будет ее и завтра, когда ты взмахнешь саблей и порубишь своих лжебратьев и небратьев, песье отродье, выродков и раскольников из народа лукавого! И когда ты будешь разлучать их с жизнью, твой долг ответить на их ненависть любовью!

Ибо ты любишь Христа, которого они судили и распяли. Ибо ты любишь мать Церковь, которую они на камни раскололи и на развалинах свои фальшивые храмы построили. Ибо ты любишь свой народ хорватский, а они и своего истинного имени не знают. Ибо ты телом Христовым причащаешься, а они свои опресноки замешивают на крови невинных детей. Ибо ты есть любовь, а они суть смерть, потому они и окончат жизнь, как псы, да поможет нам Бог!

И единственным, что и в смерти будет делать их людьми, это опять же наша любовь и молитва за их души! Аминь, братья и сестры, и помолимся…

Пока фра Амброз Вукотинович проповедовал, дрожали стены церкви, скрипел деревянный алтарь, раскалялось освященное золото и истекала кровью парча. Бывало и такое, что у мужчин лопались ногти на правой руке, когда они осеняли себя крестом, а женщины в приступе истерии падали в обморок. Фра Амброз был проповедником бедных, тех, кто недавно потерял кого-то из близких, убитых или умерших от нищеты; был проповедником тех, кто еще не выбрался из своих сырых подвалов, обшарпанных хибар и глинобитных лачуг; тех, чей голос и ухо способны воспроизвести лишь простейшие мелодии из трех-четырех нот и знали ритмы лишь детских считалочек и военных маршей – а это чаще всего одни и те же ритмы; был проповедником брошенных жен и подкинутых детей, туберкулезных девчонок, которые растратили молодость, таскаясь по загребским вокзалам, навсегда потеряли невинность и красоту, и теперь их сердце билось сильнее только при мысли о Хорватии; был проповедником насильников, убийц и молодых семинаристов, склонных к педерастии, отцов, не удержавшихся от инцеста со своими дочерьми, с отличием закончившими школу для девочек; для голодающего и безвольного люда, который искал хоть какую-то надежду; для ублюдков, зачатых от вечно пьяных загорских и туропольских пребендариев, которым запрещено даже приближаться к приходской церкви; был проповедником для всех проклятьем заклейменных и рабов; был персонажем из коммунистического Интернационала, хотя коммунистов ненавидел той преданной и постоянной ненавистью, которая бальзамировала его в фанатизме, из-за чего казалось, что фра Амброз проживет еще сто лет, до той поры, пока не будут воплощены в жизнь все его идеалы.

Но как раз все это и было причиной того, что Амалия Моринь не могла рассказать ему о своих мучениях с Руфью и никогда ему не исповедовалась, хотя фра Амброз известен и как исповедник. Говорили, что его ухо умеет слышать, а сердце – принимать и нести в себе все грехи этого мира. Но кто знает, каким образом он приобрел еще и эту славу и как людям удалось рассказать друг другу о том, каким образом он принимал на себя их грехи.

Что бы там ни было, она не могла сказать ему, насколько небезразличен ей ребенок, которого она не рожала.

Думает о Руфи, молится о ней, по ночам, если вдруг приснится, что с девочкой что-то случилось, просыпается вся в поту. Нет ничего более хрупкого и ранимого, чем ребенок. Достаточно дунуть ветру с Савы, который приносит вонь канала, а с ним сотню видов заразы и болезней, и вот уже нет ребенка. Амалии это хорошо известно. Так было и с Ан-туном, ее единственным сыном. Милый ребенок, драгоценный ребенок, ангел РАЙСКИЙ, который у Божьего престола молится за свою маму, но мама все же хотела бы сказать фра Амброзу, что даже этот мальчик, ее родной сын, плоть от ее плоти и кровь от ее крови, никогда не занимал в ее сердце и мыслях такое место, как Руфь.

Это еще один грех, великий грех, что чужой ребенок ей дороже собственного, но она взяла бы на себя и этот грех, лишь бы фра Амброз признал ее право только на одно:

А это одно,

Которое невозможно и высказать,

Потому что для Амалии оно больше и важнее,

Чем два, и три, и сто,

Больше всего, из чего создан

Этот мир, Божий мир,

Божье великое дело,

Состоит в том

Что у Амалии есть право

На эту любовь,

Великую любовь,

И что ею

Она не распнет Христа во второй раз,

Не поцелует псевдобратьев,

Не замесит хлеб

На крови детской.

Вот так бы она сказала фра Амброзу, но она боится, что фра Амброз проклянет ее, и потому даже самой себе говорит это не так, как говорит все другое, и думает об этом не так, как думает обо всем другом, а с долгими и тяжкими паузами, слово за словом, по десять шагов между словом и следующим словом, и каждое вызывает головную боль и какую-то страшную панику, но Амалия Моринь повторяет свою просьбу к Богу, хотя уже знает, что просьба-будет отвергнута.

Но в те дни, ранней весной 1938 года, пока Загреб пробуждался от зимнего оцепенения и, разгоняя утренний туман, представал перед глазами белым и чистым, пока по краям неба там, на востоке и на юге, горело медью удивительное зарево, какое не найдешь в других городах и в других местах, и которое вдруг может напомнить наблюдающему за ним, что именно с тех сторон некогда наступали мощные турецкие войска и что, возможно, еще от них осталось это медное небесное сияние; пока город начинал новый жизненный цикл, правильный и аккуратный, как жизнь пчелиного роя, пока банкиры в банках обкрадывали хорватский народ, а сапожники в своих мастерских чинили ему дырявую обувь, Амалия думала только об одном. Те ее мысли были набожными и чистыми, хотя в большей степени относились к девочке, чем к нашему дорогому Богу.

Пока Загреб вот так будил ее, потерянную настолько, насколько могут быть потерянными только те, кто верен Богу, ее муж, Радослав Моринь, делил свою жизнь на две части. Первую жизнь он жил в Загребе, среди людей, которые ему близки, и был бесконечно безрадостным, вторую жил в Новской, среди поездов, и был там всегда очень собранным и обладал тем глубоким душевным покоем, по которому среди людей можно узнать настоящих страдальцев.

Всякий раз, вернувшись из Загреба, он день или два плачет. Слезы у него текут и тогда, когда он направляет в ту или другую сторону машинистов паровозов и машет им, как ледокол следующему за собой пароходу, а если его спрашивают, отчего он плачет, Радослав говорит, что его продуло и что от этой болезни он не может отделаться с детства, проведенного в родной Зеленике. В Боке людей действительно то и дело слегка продувает ветром, и у него от этого щиплет глаза и текут слезы. Там половина воды в заливе набралась за счет человеческих слез. Вот что он им говорил, и одни ему верили, другие не верили, но на деле всем это безразлично, потому что в Новской у него уже давно не было никого, кто бы о нем беспокоился хотя бы настолько, насколько беспокоятся о чужаке.

Поэтому он вставал возле поезда, который вот-вот должен тронуться, и думал, а что будет, если он бросится под колеса. Можно сделать так, что все будет выглядеть как случайность, и никому не придет в голову, что он покончил с собой. Положат то, что от него останется, в джутовый мешок и пошлют в Загреб.

Он думал о том, кого бы тогда Управление железных дорог назначило стрелочником в Новской. Есть один Бела, венгр, он работает в Бели Манастире[73]и годами умоляет перевести его оттуда куда угодно. Лет пять-шесть назад он подрался в пивной и убил Саву Бошнячкого, тоже железнодорожника, дежурного по станции. Его освободили в зале суда: у него были свидетели, и они сказали, что Саву он убил в самообороне. Но теперь ему нелегко ходить по Бели Манастиру и видеть Савину мать или отца: он убил их единственного сына, а это помнят дольше, чем распятие Сына Божьего, поэтому Бела и хотел, чтобы его куда-нибудь перевели. Но одно дело это то, чего хотел венгр, а другое дело, что кто-то в Загребе должен был подписать две бумаги, чтобы его желание осуществилось.

Если бы Радослав упал под поезд, Белу, чьей фамилии он даже не знал, перевели бы в Новску. Здесь он нашел бы себе друзей, обзавелся хозяйством, женился и успокоился, забыл, что когда-то кого-то убил, народил бы детей, послал их учиться в Загреб и встретил старость счастливым. С ним случилось бы все то хорошее, что волей судьбы упустил Радослав Моринь. А Радослав помог бы человеку, возможно, на Страшном суде это ему зачтется как доброе дело, и Бог не накажет его за то, что он поднял на себя руку. Он сделал бы доброе дело и несчастным родителям Савы, с которыми как-то раз, давно, познакомился на станции Стризивойна-Врполе. Они посылали через него в Загреб, доктору Иштвану Фараго-Шпитцу, целую кадушку свежевыловленной рыбы. Отец был седым и высоким, смеялся и рассказывал неприличные шутки о размножении сомов и сомих, а мать шлепала его по руке, чтобы он замолчал. Если Радослав бросится под поезд, убийца сына навсегда исчезнет с их глаз.

Пока Радослав думал об этом и покачивался, стоя рядом с готовым тронуться поездом, он чувствовал себя лучше. Но все же не настолько хорошо, чтобы броситься под колеса. А когда составов больше не было, его снова охватывала тоска. Со станции он уходил, только когда приходило время спать.

Остальное время он проводил в ожидании поездов. Как только ему не надо было ничего делать, он садился на скамейку под вывеской с названием станции и смотрел на людей за окнами пассажирских вагонов. По выражению их лиц он угадывал, местные они или чужие и знали ли до того, как увидели название, на какую станцию сейчас прибыли. Со временем он начал узнавать лица тех, кто ездил часто, и стал давать им прозвища в соответствии с тем, как они выглядели и вели себя.

Пятого числа каждого месяца скорым поездом на Белград, Софию и Стамбул ездил Профессор. Ему около шестидесяти лет, голова его совершенно лысая, на орлином носу круглые очки, выражение лица очень удивленного человека. Пятого числа каждого месяца в девять часов и двадцать семь минут утра этот человек бывал весьма удивлен. В Загреб Профессор возвращался в промежутке от одиннадцатого до четырнадцатого числа, когда точно никогда не было известно, поездом, который прибывал в Новску в одиннадцать часов и десять минут вечера, и, как и раньше, был удивленным. Радослав считал, что настолько удивленным ранним утром или поздним вечером может быть лишь профессор, причем профессор политехники, физиологии, астрологии или какой-нибудь столь же заковыристой науки. Однако то, что ему не удавалось отгадать, но что годами его мучило, было: куда же каждый месяц Профессор ездит, в какой город и по какому делу.

Худой юноша с жирными черными волосами и желтым лицом был Шпион. Ездил он через день, пассажирским поездом на Славонски Брод и обычно что-то записывал в какую-то тетрадку или делал вид, что читает. Но это никогда не были газеты, а всегда одна и та же толстая книга в зеленом переплете. Не будь он шпионом, не возил бы с собой два года одну и ту же книгу. Или бы давно уже ее прочитал и выучил наизусть, или бы она ему надоела. Иногда взгляды Радослава и Шпиона пересекались. Оба испытывали при этом неловкость и делали вид, что друг друга не знают.

В сторону Осиека раз в неделю ездила Госпожа Землемерша. Рыжеволосая дама лет тридцати, с веснушчатым лицом и голубыми глазами за очками в золотой оправе, которые не очень ей шли, потому что делали похожей на какую-то болотную птицу; она прибывала обычно со стороны Загреба послеполуденным поездом в четверг или ранним утренним в пятницу, а возвращалась в воскресенье вечером. Радослав предположил, что каждую неделю она ездит к мужу, который перемеривает землю где-то в Славонии, и его беспокоило, что видит он ее уже три с половиной года, а она все никак не понесет. Будь все так, как должно быть, она давно бы уже родила ребенка с рыжими волосами и голубыми глазами, и они вместе ездили бы к отцу в Славонию. Если они настолько любят друг друга, что она каждую неделю проделывает такой путь, чтобы увидеть мужа, но никак не забеременеет, то, возможно, Госпожа Землемерша пустая, бесплодная и пустобрюхая неродиха, как этих женщин грубо называют в здешних местах, и муж будет долго ждать, ждать и ждать, что она забеременеет, а потом постепенно отдалит ее от себя, сначала холодным и жестким прикосновением, а потом и неприятными словами и в конце концов найдет какую-нибудь страстную шокицу[74]или мадьярку и ради нее окончательно оставит свою рыжеволосую вилу[75]. Радослав переживал и из-за Госпожи Землемерши, и из-за самого Землемера – его он никогда не видел, а вот с ней он со временем сблизился. Махнет ей рукой, а она отвечает. Он руками и глазами спрашивал, как она, а она ему таким же образом отвечала: спасибо за внимание, все хорошо! И пока она длинными белыми пальцами и широкой улыбкой спрашивала, как поживает он, состав уже начинал движение. Поезд до Осиека стоял на станции Новска полминуты.

Предприниматель Фридрих был высоким и видным мужчиной сорока с небольшим лет, со светлыми, коротко остриженными волосами и тщательно выбритым лицом, чуть красноватым носом, который свидетельствовал о какой-то тяжелой, пока что Фридриху неведомой болезни или о склонности к выпивке и о грубом нраве. Радослав сделал вывод, что Фридрих – немец из Славонии, вероятнее всего из Жупаньи[76]или ее окрестностей, потому что пользовался он всегда только поездами, приписанными к жупаньскому депо, и что каждую неделю он ездит в Загреб на какие-то совещания. Кто знает, с кем и о чем этот человек совещается, но он наверняка не совещается ни о чем хорошем. Предприниматель Фридрих был плохим человеком, Радослав его никогда не приветствовал. Они смотрели друг на друга, как старые знакомые, которые однажды могли бы стать хорошими врагами.

Следующая пассажирка, которую он знал, была София. Очень полная женщина, может быть самая полная из всех, кого он видел, каждые три-четыре месяца, но с разными интервалами ездила поездом, идущим по маршруту Белград – София – Стамбул, и возвращалась спустя несколько недель. На ней всегда было одно и то же платье, которое издалека выглядело как сшитое из грубошерстной ткани или пеньки. Вообще-то это не шерсть или пенька, а что-то другое, очень грубое и ранившее человеческую кожу. Нельзя было сказать, сколько ей лет: может, в пределах тридцати, а может, и за шестьдесят – ее масса как будто бы поглотила и уничтожила время, которое она прожила. Радослав назвал ее Софией из-за поезда, на котором она всегда ездила, никакое другое имя или прозвище не пришли ему в голову. Всякий раз, когда он ее видел, София что-то ела. Куриную ножку, кусок мяса, может быть, вареной говядины из супа, что-то непонятное из большой красной в белый горошек кастрюльки, возможно, это была фасоль или голубцы, здоровенный бледно-красный кусок арбуза, пахлаву, с которой в рукав подтекал липкий сироп, кусок шоколадного торта, а иногда она держала в руке лишь большой ломоть хлеба, который рвала зубами и жевала с отсутствующим видом. Поначалу он думал, что эта несчастная хочет убить себя пищей, но со временем, узнав ее получше, – причем ему показалось, что и она стала узнавать его, хотя ни разу не махнула ему рукой, – Радослав решил, что София едой и своим весом старается обмануть смерть. Если люди не могут отгадать, сколько ей лет, потому что кожа Софии настолько натянута скопившимся под ней жиром, что у нее нет ни единой морщины, то, возможно, и смерть не знает, насколько стара эта женщина и все время обходит ее стороной.

Он жалел Софию. Из всех, с кем он таким своим манером познакомился, она была самой несчастной. Настолько несчастной, что ему захотелось заскочить в вагон и за те самые полминуты уговорить Софию выйти в Новской. Здесь, наверное, действительно край света, царство лягушек и ивняка, место, где зачастую туманы даже летом не рассеиваются раньше полудня, но, может быть, Новска все-таки хороша, потому что с ней в Новской еще не случилось ничего плохого.

Вот что он сказал бы Софии.

Кроме того, он знал еще по крайней мере два десятка пассажиров, но не так хорошо, чтобы раздать им имена и прозвища. Пока он думал обо всех них, он меньше думал о себе и поэтому чувствовал себя хорошо. Вот так проходили недели, когда Радослав Моринь находился в Новской. Мечтал о том, чтобы попасть под поезд, освободиться ото всех своих бед и сделать доброе дело Беле Венгру, или же, сидя на скамейке под вывеской с названием станции, ждал знакомых из пассажирских поездов. Даже можно сказать, что он этим наслаждался. Он волновался за Госпожу Землемершу и даже молился за нее и ее потомство, когда, по правде сказать не особенно часто, шел на воскресную мессу; он определял день недели по передвижениям Профессора, и ему казалось, что он знает его всю свою жизнь; он жалел Софию, чувствовал неприязнь к Фридриху, и все эти люди, так же как и паровозы, вагоны, сигнальные огни, расписания движения составов и ведерки со смазкой, делали его жизнь в Новской совсем не такой, как в Загребе.

Лишь одному пассажиру, а точнее пассажирке, он не радовался. Знал, что когда видит ее в утреннем пассажирском поезде на Белград, день будет тяжелым, наполненным мучительными мыслями и, может быть, ему позвонит Амалия и не скажет ни слова, а просто будет полчаса тихо плакать в трубку, а он, вернувшись в Загреб, оплатит на почте счет. Эту пассажирку он назвал Люциферкой. Она была монашкой, всегда в хабите[77], и казалась очень молодой. Выглядела на шестнадцать лет, не больше, и всегда сидела в купе первого класса одна. Даже если поезд был переполнен, например тогда, когда загребская депутация направлялась на день рождения юного королевича Петра, она в своем купе была одна. Перебирала четки или читала какие-то книги, скорее всего Библию, потому что губы ее шевелились, словно она молится. Но хуже всего ему было, когда Люциферка смотрела в окно. Если она замечала, что он сидит под вывеской с надписью «Новска», то махала ему рукой или просто улыбалась. Радослава тогда обливал холодный пот. Большие темные глаза на бледном лице, которое давно не видело солнца, выглядели совсем не так, как другие женские глаза. Хотя разрез ее немного выпуклых глаз был слегка раскосым и они не могли вбирать в себя так много темноты, как глаза Руфи Танненбаум, это были ее глаза. Он узнал их с первого взгляда, а это было еще в те времена, когда девочку приводили к Амалии и с ее родителями можно было жить, как с добрыми соседями.

Он сказал тогда Соломону Танненбауму: Боже милостивый, представляете, я видел у одной женщины глаза Руфи. И это совсем не случайно, это хороший знак! А когда Соломон спросил его, кто же была та женщина, Радослав допустил ошибку – эх, дурень легкомысленный! – и сказал, что та женщина монахиня. У Танненбаума тут же погас взгляд, будто он умирает. Такое бывало и раньше, когда Раде говорил ему что-нибудь такое, чем, по мнению Соломона, подчеркивал, что они люди разные. Его взгляд тут же угасал, и все кончалось, хотя они продолжали разговаривать, будто ничего не произошло, и Танненбаум даже мог засмеяться, но это был смех с погасшими глазами.

– Это случайность, что она монахиня… – попытался поправить дело Раде.

Но с этим человеком никогда нельзя было что-то исправить. Сто раз Радослав Моринь просил Бога забрать у него пять лет жизни, только бы ему не брякнуть перед Соломоном что-то лишнее. Кто знает, услышал ли Бог хоть половину его просьбы, но если это так, то Раде отдал за этого человека не меньше половины своей жизни. Правда, через некоторое время Соломон вроде бы все забывал, оживал, и снова они разговаривали как друзья или как люди, которые одинаково смотрят на этот мир. А потом Раде опять говорил что-то такое, что говорить не следовало.

После того как Ивка выздоровела, ее охватила злоба, причин которой Радослав не знал, хотя думал об этом месяцами, расспрашивал Амалию, не сделала и не сказала ли она что-то не то, а потом дождался, когда Танненбаум будет идти с работы, и спросил его, что же это такое случилось, а тот ответил, словно перхоть с плеча стряхнул, словно его спросили о том, что знают даже уличные голуби:

– Да что ты за мужчина, оставь меня в покое, мне хватает и собственных страданий!

Его обидело слово «мужчина», которое обычно адресуют незнакомым, когда теснятся в трамвае, или попрошайкам, когда те в дождливый день дергают тебя за рукав, а у тебя даже зонта нет. И больше Танненбаум ему ничего сказал.

Потом он два или три раза звонил им в дверь, хотел попросить Соломона, чтобы Амалии послали билеты на спектакль Руфи, но ему не открыли. Он знал, что они дома, еще десять минут назад слышал, как Ивка ходит у него над головой, он даже почувствовал, как они затаились, как перешептываются и ждут, когда он уйдет. А ему в тот момент нужно было только одно – чтобы почтальон принес конверт с золотой эмблемой Хорватского национального театра, в котором будет два билета. Они могут даже и не приходить на этот спектакль, они не из таких, кому важна помпезность, да они и не хотели бы мешать семейному счастью соседей, однако для Амалии бы очень много значило, если бы ее пригласили от имени Руфи. Она бы этот конверт с золотой эмблемой хранила до смерти. И если бы все остальное пропало или сгорело при пожаре, конверт бы она сберегла. Вот о чем думал Радослав, когда приходил звонить в дверь Танненбаумов, и это было то, что он хотел сказать Соломону. И еще он сказал бы, что будет его вечным должником, если тот окажет ему услугу и пришлет на имя Амалии такой конверт.

Но дверь осталась закрытой. Он вернулся домой и сел возле плиты. Амалия целыми днями не вставала с постели. Или спала, или пыталась заснуть, а когда заснуть ей не удавалось, она тихо плакала. И не проходило и десяти минут, как над головой он снова слышал Ивкины шаги. Боже правый, думал он, как же их никогда раньше не было слышно.

Как-то раз он встретил их на Франкопанской. Они шли под руку: Соломон был в новом костюме, с розой в петлице, а Ивка выглядела, как Глория Свенсон, в шляпке с маленькой черной вуалькой, под которой сверкали глаза. Соломон тогда кивнул ему, а она именно в тот момент посмотрела в другую сторону.

В те месяцы, когда это происходило, и позже, когда Амалия начала все больше и больше сдавать, отцветать и целыми днями только стонала, Радослав по крайней мере раз в месяц видел сестру Лю-циферку. Она смотрела на него в окно утреннего поезда Загреб – Белград, широко раскрывая глаза, будто хотела ими проглотить его, махала ему рукой и кивала, а он весь леденел, потому как ему казалось, что это не может быть случайно и что это сам черт послал ему Руфь в обличии молодой монашки. Молодой настолько, что, казалось, она еще даже и не может быть монашкой.

Люциферка приходила и в его сны. В этих снах он ее не боялся и не видел в ней зла. Но он не узнавал и того, что она монашка, и потом, во сне или только что проснувшись, сильно каялся в том, что он с ней во сне делал. А когда проходило и раскаяние, он усердно молился, чтобы Люциферка перестала ездить на поезде. Если он не будет ее видеть, она ему не будет и сниться.

Молитва осталась неуслышанной. Монашка с разными интервалами ездила в Белград и потом возвращалась. Перебирала четки, читала Библию или смотрела на него глазами Руфи. Он не махал ей в ответ, он никогда ей не улыбался. Неподвижно сидел и ждал, когда пройдет ее поезд. А если было его дежурство и он стоял на стрелке, а в полуметре от него громыхал состав на Белград, лиц пассажиров он не видел, но каждый раз, когда она была в поезде, он это чувствовал. Щека его начинала гореть от какого-то болезненного жара и не остывала до самого вечера.

Возможно, было бы преувеличением сказать, что эта женщина его преследовала. Скорее, она напоминала Радославу о чем-то, что он упорно желал забыть и что было выше его понимания.

Почему Ивка и Соломон запретили Амалии заниматься девочкой, хотя та от Амалии не видела ничего, кроме добра?

Тем самым они, думал Радослав, попали ей в самое сердце. Пережить смерть маленького Антуна она смогла, но это – нет. Хотя Амалия дышит и плачет, ее почти нет. Единственная нежность, которую он еще может к ней почувствовать, связана с тем, чего Амалия не знает: каждое утро, примерно в половине пятого, Радослав слышит сквозь сон свою жену, идущую в уборную, и потом сразу звук струи, которая льется на керамику унитаза. Этот раннеутренний звук был последней нежностью Амалии.

Почему же ей все-таки запретили заниматься Руфью, хотя та от Амалии не видела ничего, кроме добра?

Не годится думать о том, до чего человек не может додуматься, Радослав это знал, но какая ему польза от такого знания, если любой пустяк возвращал его к этому вопросу. Чаще всего это была молодая монашка из поезда на Белград. Он никогда не видел ее волос, а потом как-то раз в самый жаркий летний день с ее головы соскользнула накидка. Хотя она ее тут же вернула обратно, Радослав увидел, что у Люциферки нет волос. Ее голова была голой, как луна. Может быть, и это ему тоже привиделось.

Почему ей запретили?

Проходили месяцы, а потом и годы, но этот вопрос продолжал мучить Радослава Мориня, как мучает нечистая совесть. Он вспоминал, как предложил Соломону Танненбауму, чтобы Амалия два раза в неделю присматривала за его маленькой девочкой, и он тогда наперед знал, что Соломон на это согласится. И действительно, Танненбаум сжался от страха, глаза его погасли, и он согласился на нечто такое, на что Радослав на его месте не согласился бы никогда. Отдал ребенка женщине, которая в те дни была не в себе из-за того, что потеряла своего. Никто, даже сам Радослав, не знал, как будет вести себя Амалия по отношению к Руфи. Конечно же, они ужасно боялись оставлять ей дочку, но все же делали это. Не потому, что были добрыми людьми и хотели помочь Амалии, и не потому, что не любили своего ребенка. Они согласились оставлять Руфь у Амалии из-за того, что он, Радослав, не дал им другого выбора. Еще тогда он где-то в глубине души понимал это, но ему было важно только одно – чтобы она почувствовала себя лучше. А потом оказалось, что он все сделал неправильно.

Осень 1938 года, и Радослав Моринь больше не сидит на скамейке под вывеской «Новска». Он взял подушечку, на которой обычно сидел, и перешел на другую сторону станции. Нет никого, кто заметил бы этого человека в аккуратной форме железнодорожника. Первый утренний поезд с загребского направления опаздывает уже на тридцать семь минут.

Первые затяжные дожди начались в этом году рано. Газеты всего мира по-прежнему полны Судетским кризисом, приходят сообщения о встрече господ Чемберлена и Даладье. Милан Стоядинович после встречи с Германом Герингом заявляет, что в лице национал-социалистической Германии Королевство Югославия видит великого и преданного друга, и мы, со своей стороны, говорит господин Стоядинович, должны быть достойны этой дружбы.

Но загребские «Новости», так же как и «Утреннюю газету», больше интересовал Скандал в опере, как было названо то, что произошло 10 сентября, когда оперная дива Вильгельмина Биба Швайнштайгер после премьеры «Лоэнгрина» подошла к музыкальному критику Марьяну Майсторовичу и так ударила его по уху раскрытой ладонью, что у того лопнула барабанная перепонка. И это при том, что Майсторович ни в чем не был виновен, он, по выражению «Утренней газеты», пострадал без вины, так же как пострадало коренное гражданское население в Эритрее. Дело в том, что госпожа Швайнштайгер по ошибке приняла господина Майсторовича за совершенно другого человека, а именно за оперного критика Мустафу Мулалича, который написал в белградской «Политике», что госпожа Биба – это уже почти выдохшееся сопрано, в самых драматических сольных партиях она взвизгивает, как какая-нибудь загребская господская кошка из помета Симич-Лединских, если ей случайно наступишь на хвост, а диапазон голоса госпожи Бибы сузился настолько катастрофически, что, того и гляди, она исполнит арию Вагнера на двух тонах, как будто выступает на сходке любителей фольклора и под гусли славит удаль королевича Марко. Да и вообще, к ужасу загребских любителей оперы, писал критик Мулалич, Швайнштайгерша и фигурой, и движениями на сцене уже давно стала похожа на какого-нибудь метателя камней из Гламоча[78]или участника состязаний по перетягиванию каната из Синя[79]. Нетрудно представить себе, сколько негодования вложила госпожа Биба в удар, поразивший ухо критика. Да вот только вместо того, чтобы врезать одному, она вмазала другому, но даже это могло быть расценено как небольшой инцидент, который нашел бы свое разрешение в суде, как часто и бывает у нас после суаре[80]и званых вечеринок. Настоящий скандал разгорелся тогда, когда Майсторович извлек из кармана чернильную авторучку, которая на самом деле была вовсе не авторучкой, а самым настоящим, правда мелкого калибра, револьвером, вполне, однако, годным, чтобы убить человека. Музыкальный критик выстрелил в певицу и попал ей в живот, после чего все присутствовавшие заметались, раздались крики, несколько человек упали, люди толкали и топтали друг друга, взывали к Иисусу Христу и Мадонне Каменных ворот[81]– никто же не знал, сколько пуль еще осталось в авторучке Майсторовича и в кого их выпустит обезумевший критик, у которого так сильно болело ухо, что он совершенно потерял рассудок.

Госпожа Вильгельмина Биба Швайнштайгер после этого покушения выжила, пуля застряла у нее где-то в кишках, и ее срочно прооперировали. В кафедральном соборе была отслужена месса за ее выздоровление, на которую демонстративно явился почти весь оперный и драматический ансамбль Хорватского национального театра, включая и православных, она же спустя несколько дней почувствовала себя настолько лучше, что выступила против Майсторовича в «Утренней газете» с пасквилем, озаглавленным Левантийская пуля в мягкое подбрюшье Загреба, в котором расправилась и с Мустафой Мулаличем. Так начался Скандал в опере, который будет длиться месяцами, и ему было не видно конца, и вскоре он полностью затмил Судетский кризис, встречу Стоядинович-Геринг и тому подобные банальные мировые темы.

Тогда Радослав Моринь переселился на скамейку под навесом, с которой он провожал поезда зимой. Ждал свою смену и чувствовал, как сейчас, перед возвращением в Загреб, у него в горле опять растет тот же самый комок. Завтра пятница, конец еще одного дежурства, и нужно возвращаться назад, в дом № 11 по Гундуличевой, квартира в подвале, звонок не работает.

XIX

Накануне нового 1939 года принц Павел посетил Загреб. В его честь на Святого Сильвестра был показан непредусмотренный репертуаром спектакль «Красная роза Дамаска». Принц в тот вечер был в плохом настроении, похоже он не вполне протрезвел после недавнего ужина с Джоко Симеуновичем и господами из «Ллойда», а может быть, его мучила королевская мигрень, ввиду чего после первого действия он покинул зрительный зал. Вслед за Павлом удалились и все, кто сопровождал принца и членов правительства, приглашенных господами Цветковичем и Цинцар-Марковичем[82], так что следующие три действия были сыграны перед публикой, которая или уже видела этот спектакль, или ее, как и офицеров 35-го Загребского полка имени Зриньского и 36-го Карловацкого полка имени Елачича, спектакль нисколько не интересовал, хотя их внимание привлекли дамские прелести актрисы Майи Позвински, которые они вполголоса коментировали.

Пока спектакль унизительно жалко тащился к концу, режиссер Бранко Микоци сидел в императорской ложе рядом с пустым креслом принца Павла и утешал автора текста, пожилую госпожу Хильду Теуте.

– Сказал «извиняюсь» и вышел вон! Представляете, друг мой, ни больше ни меньше как «извиняюсь». От принца, учитывая его происхождение, все-таки можно было ожидать «пардон» или что-нибудь вроде того, а не грубого, плебейского «извиняюсь», как будто мы с ним на рынке и он извиняется, что наступил мне на ногу из-за толкотни возле прилавков с овощами для супа, – бесновалась едва не плача госпожа Теуте, а Микоци лишь раздувал огонь ее ярости:

– Деревенщина всегда остается деревенщиной, уж поверьте мне. Пусть даже его сто раз короновали.

Это был единственный способ утешить старушку, потому что если она перестанет негодовать, то покорится судьбе и впадет в отчаянье, потом перейдет в фазу помешательства, достойного Стеневаца, запретит дальнейшие показы спектакля и вскроет себе вены, что уже несколько раз и проделывала, и потребуются дни и даже недели, букеты роз и страстные любовные письма от неизвестных почитателей, чтобы она вернулась в нормальное состояние и сняла запрет на показ спектакля, а Хорватский национальный театр оплатил неслыханные расходы по ее лечению. Кстати, хотя за восемь десятков лет бурной и волнующей жизни госпожа Теуте блестяще овладела всеми приемами вскрытия вен и обмороками в присутствии публики, в последнее время она несколько раз действительно чуть было не истекла кровью.

Самые тяжелые для Микоци дни пришлись на прошлую осень, когда после Хильдиных упорных требований и уговоров была достигнута договоренность относительно гастролей «Красной розы Дамаска» в Вене. Ему тогда казалось, что он не переживет того скандала и тех неприятностей и рассыплется на тысячу кусочков, как юный королевич Борна в том, историческом, спектакле Джуро Хохенмейера.

Старушка вообразила, что к ней на спектакль прибудет сам Адольф Гитлер, потому как несколькими месяцами раньше она, по рекомендации загребских городских властей, послала ему переведенную на немецкий и взятую в кожаный переплет пьесу «Красная роза Дамаска» с посвящением:

Великому, мудрому, храброму и дерзновенному, справедливому и милостивому Адольфу Гитлеру, Фюреру и надежде всего любящего правду мира, Цезарю современной эпохи, искупителю нашего поколения и истинному ценителю искусства драматургии, c преданностью посвящаю и дарю ему это произведение. Хильда Теуте.

Фюрер поблагодарил ее галантным письмом, в котором, на беду, было написано и то, что он надеется лично встретиться с великой писательницей и посмотреть ее пьесу в одном из театров Третьего рейха. Пожилая дама вполне серьезно отнеслась к надежде Гитлера и ознакомила с его письмом всех, кого только можно, в Загребе и в Белграде, настаивая на том, чтобы организовать гастроли «Красной розы Дамаска» в Германии. Белград выпроводил ее c издевательским смехом – что это у вас там за старуха Шекспириха, спросил Стоядинович у Владко Мачека, потому что у них никто и слухом не слыхивал о Хильде Теуте, – и это ее так задело, что она немедленно, несмотря на глубокую старость, горячо возненавидела все балканское и восточно-православное. Слово «Византия» она произносила теперь угрожающе, всякий раз брызгая слюной на собеседника, так что люди начали инстинктивно отодвигаться от нее, стоило ей завести разговор о православии. В те времена единственным исключением из всего сербского племени она считала благородного и компетентного в вопросах искусства принца-регента. О, как же он позже ее разочарует!

В некоторых пакостных загребских кругах, в особенности в окружении гинеколога Миклошича и всей его мерзкой родильно-абортивной клики, ходила сплетня, что Хильда Теуте посреди Илицкой площади столкнулась с самим господином Крлежей[83]и весьма решительно потребовала, чтобы он помог ей с организацией гастролей «Красной розы Дамаска» в недавно аннексированной Вене. Крлежа, как говорят, смерил ее таким взглядом, будто перед ним какое-то особенно отвратительное насекомое из тех, что поселяются в остатках протухшей говядины на помойках офицерских столовых в Чрномереце, а потом вежливо попросил пожилую литературную даму уйти с дороги, поскольку совершенно ясно, что она перепутала его с Керубином Шегвичем, Миславом Богданичем или каким-то другим похожим на них лирическим поповским прохвостом, однако Хильда упорствовала, а когда на ее настойчивые попытки добиться своего Крлежа ответил несколькими инвективами по поводу ее ссохшегося влагалища и состояния некогда весьма впечатляющего бюста, она подняла такой хай, что вокруг них тут же собралось множество людей, причем таких, что хуже некуда: цыгане с Трешневки, бродяги, пьяницы и воры-карманники, старые илицкие[84]извращенцы, которые только и ищут драки, чтобы прижаться передком к мужскому бедру, а еще мелкие игроки и обычные воришки, которые принялись толкаться вокруг Крлежи, надеясь вытащить у него из кармана бумажник. Беднягу спасло только то, что он принялся во весь голос звать полицию. Вы только представьте себе, уважаемые господа, рычал, звякая кюретками, Миклошич: такой коммуняр, анархоид и левак, как господин Крлежа, посреди Илицкой площади оказался так унижен, что стал звать на помощь карагеоргиевскую полицию и жандармерию с миром почившего короля Ацы[85].

Но кто его знает, насколько эта история истинна. Во всяком случае, ни сам Миклошич, ни кто угодно другой из его медицинского окружения были не настолько остроумны, чтобы выдумать подобное.

Скорее всего, им помог кто-нибудь, кто одинаково страстно не выносит и господина Крлежу, и старуху Хильду Теуте, а таких, особенно среди загребских интеллектуалов, либералов и любителей театра и художественной литературы, все-таки большинство. Его они презирают за то, что он благодаря своим «красным» драмам и прохорватским новеллам вытер ноги о королевство СХС и, несмотря на это, завоевал популярность в Белграде как никто другой из хорватов, а Хильда Теуте для них – просто старая клуша, которая недалеко ушла от своих когда-то весьма популярных, симпатичных женственных писем императрице Ците[86], в которых, как последняя венская служанка, возвеличивала Габсбургскую монархию.

Но оставим теперь эту тему: у каждого, кто перевалил за восьмой десяток, есть своя длинная история, так зачем лишать такого рода истории хорватскую писательницу Хильду Теуте, лучше вернемся к гастролям в Вене.

Осталось тайной, вероятно навсегда, в чью дверь она постучала под конец, но только в Хорватский национальный театр все-таки пришло приглашение на гастроли «Красной розы Дамаска» в Вене. Произошло это несколько недель спустя после аншлюса, ответить нужно было сразу и немедленно отправляться в дорогу без всяких репетиций и приготовлений, потому что спектакль должен состояться через семь дней.

Микоци сказал, что не поедет. Пусть себе едет спектакль, лично он – не поедет.

– Но господин Бранко, почему же? – удивлялись в театре.

– Да, я не поеду! – отвечал он как-то удрученно.

– Не поедете в Вену?

– Не поеду.

– Что это вы выдумали – не поеду. Вена вам не Лудберг[87]и не Заечар[88], чтобы рассуждать поеду – не поеду! А может, у вас, дорогой Бранко, была в Вене какая-то интрижка и сейчас вам боязно там показаться? Ну, нет-нет-нет, ничего не бойтесь, если понадобится, мы вас спрячем среди декораций. Или оденем в платье с кринолином.

– Никакой интрижки у меня не было, но в гитлеровскую Вену я не поеду, – отрезал он перед всем ансамблем. И тут же сам удивился, откуда у него такая храбрость. В репетиционном балетном зале раздался громкий вздох, как тогда, когда пьяный статист Ивица Урумович в «Зринском»[89]чуть не попал шпагой в глаз баритону Фердинанду Паше Лубанскому.

– Боже, дорогой мой Бранко, я и не знала, какой вы все еще ребенок! Отказаться от Вены из-за Гитлера, – как бы с отвращением поморщилась пожилая Анджелия Ференчак-Малински, сопрано, приятельница Микоци еще со времен их учебы в Вене.

– Да, именно из-за него.

– Я вас умоляю, дорогой друг, а не объясните ли вы, что общего у Вены с Гитлером, – она перешла на «вы», что делала всякий раз, когда хотела произвести на слушателей особое впечатление, – что общего у Вены с канцлером Шушнигом и с Зейсс-Инквартом, или же с герцогами Фердинандом и Рудольфом? В конце концов, Бранко, неужели вы думаете, что Вена имела что-то общее с незабвенным нами императором и королем Францем-Иосифом? Видите, я считаю, что даже с ним Вена не имела ничего общего, точно так же, как общего нет у нее и сейчас с господином Гитлером. Вена – это великий город, дорогой мой друг, настолько великий, что не имеет значения, кто им правит. И кто бы ни правил, Вена в конце концов всякого проглотит и переживет. Я не знаю, что фюрер значит для немцев, и поверьте, немцы мне совершенно безразличны. Можно подумать, что им небезразличен наш Мачак из Купинца или этот чернявый цыган Драгиша Цветкович! Да прекратите вы, прошу вас! Ха, если немцу безразлично, как дела в Загребе и что говорят в Загребе о господине Гитлере, то и мне безразлично, как там у них, не так ли? Но Вена, мой дорогой друг, это нечто совершенно иное. Вена – это планета нашего эроса, это место, где мы становимся мудрее, точка, в которой наша Илица пересекается с космической бесконечностью! А вы, милый мой Бранко, еще как поедете в Вену, чтобы не вынуждать меня рассказывать нашим коллегам, как нам с вами было хорошо, когда в той самой Вене мы делили на двоих квартирку для студентов. И не рассказывать им, что еще делили мы на двоих.

И слушая прославленную Ференчак-Малинску, все смеялись, как и всегда начинали смеяться, стоило ей того захотеть.

А Микоци снял с вешалки зонт и пальто и не говоря ни слова ушел. Он не был рассержен, он тихо закрыл за собой дверь в репетиционный балетный зал, откуда еще раздавались взрывы смеха. Нет, вы только представьте себе этого Бранко, ну просто ребенок, отказаться от поездки в Вену из-за аншлюса! Господи, да что такое этот аншлюс? Если бы мы не были знакомы с Бранко целую вечность, то могли бы подумать, что он спутался с коммунистами. Эх, Бранко, Бранко, милый Бранко, ты такой замечательный режиссер и хороший человек, но даже уличный попрошайка Мишкец, изгой, бродяга и ничтожество, которого живодерам давно уже следовало убрать с улицы, чтобы он больше не мучил ни себя, ни нас, – даже этот Мишкец знает о политике больше, чем ты. Бранко, милый Бранко, наш дорогой Бранко, звучало из десятка глоток в репетиционном зале, но по-прежнему лучше всех был слышен голос госпожи Анджелины Ференчак-Малински.

Положа руку на сердце, никак нельзя было бы сказать, что она какая-то выдающаяся певица, но чем бы без нее был Загреб? Говоря по справедливости, она сделала этот город городом больше, чем господа Бегович[90]и Крлежа или подобные им брюзги. Будь по-ихнему, все бы мы были болванами, только оба они умниками!

Бранко Микоци, разумеется, потихоньку сдался. Он поедет в Вену, но после окончания спектакля не выйдет кланяться и не станет отвечать ни на какие вопросы и давать интервью никакой венской и германской прессе. Такая позиция сделает гастроли еще более волнующими, констатировал директор театра господин Шеноа. Венцы должны знать, что мы независимы, что занимаем позиции, которые, возможно, отличаются от тех, которые занимают они, мудро заключил он.

– Будет ли на спектакле фюрер? – спросила Хильда Теуте, сразу как только началось совещание по подготовке к поездке.

– Фюрер в Берлине, – ответил ей кто-то.

– Пусть ему срочно сообщат, когда мы прибываем в Вену. Пусть сообщат, что приеду и я.

Актеры посмеивались, а Микоци их успокаивал, потому что если старушенция заподозрит, что она не увидит Гитлера, или если заметит, что над ней все втихаря потешаются, как однажды над ней потешались белградские проходимцы, лгуны, цыгане и разбойники – так она их позже охарактеризовала, – может случиться, что она снова запретит играть спектакль и вскроет себе вены в наполненной водой ванне.

Хорватская писательница Хильда Теуте опубликовала сорок семь книг – романов, сборников рассказов, лирических стихов и драм, но вены себе вскрывала, как говорят, пятьдесят два раза.

Поэтому ее заверили, что Берлин обо всем проинформирован и что Гитлер прилетит в Вену на «Красную розу Дамаска», если у него будет хоть малейшая возможность. И она заказала у госпожи Милы Стрмечки, модистки, которая в свое время, при Франце-Иосифе, одевала жен хорватских банов, костюмчик из китайского шелка цвета цикламен, которым ослепит Вену.

Когда наконец настал день отъезда, с утра казалось, что все идет как по маслу. На вокзале все собрались вовремя, декорации без проблем погрузили в два товарных вагона, были оформлены все дорожные документы и выплачены суточные на карманные расходы, но тут, за пять минут до отправления, в купе, где были места режиссера Микоци, госпожи Хильды Теуте, актрис Майи Позвински и Руфи Танненбаум, появились два офицера в штатском, а с ними германский государственный чиновник, в черном костюме с нацистским значком на лацкане пиджака.

Это был первый настоящий немец, которого видела Руфь. До сих пор все немцы, так или иначе, были загребчанами. Даже учительница – она преподавала Руфи немецкий, – фрау Хильда, которая переехала сюда из Гамбурга и на хорватском могла сказать только «добрый день» и «белый хлеб как белый снег», даже она была загребчанкой. Жила на Чрномереце, а ее муж был прикован к постели, потому что прошлой осенью его разбил паралич, и она всегда очень беспокоилась, придет ли вовремя трамвай, чтобы успеть во время перемены съездить посмотреть, как он.

А этот немец и понятия не имел о голубом загребском трамвае. Он молчал и смотрел на Руфь так, будто на самом деле ее здесь нет, будто он видит нечто, что и не дерево, и не воздух, но и не человек, не девочка, не великая маленькая загребская актриса. Она никогда не чувствовала на себе такой взгляд, и поэтому его не боялась. Она даже думала, что этот взгляд направлен вовсе не на нее, а на кого-то, с кем этот немец со значком на лацкане пиджака ее перепутал. Возможно, он был так сердит потому, что ему показалось, что Руфь сидит на чужом месте. Но он ничего не говорил, просто молчал, уставившись взглядом в то место в воздухе, которое занимала Руфь. Точнее всего было бы сказать, что это именно так. А воздух на его взгляд никак не реагировал, он просто смотрел немцу прямо в глаза.

Двое в штатском изучали документы Микоци, хотя знали, кто он такой и что он здесь делает. Но они не знали, как взяться за дело, не сказав, что здесь они сопровождают какого-то Курта из германского посольства в Белграде, как будто он их начальник, как будто они служат фрицу, а не королю и отечеству. Они злились на самих себя и поэтому потребовали у Микоци его документы. Некоторое время рассматривали их, как будто проверяя, не поддельные ли они, а потом, видно, поняли, что в этом нет никакого смысла.

Девочку и госпожу Позвински они оставили сидеть в вагоне, а Микоци и Хильду Теуте повели в здание вокзала, на беседу. Уже через пять минут престарелая госпожа Теуте раскричалась так, словно ей сдирают кожу со спины. Меня обманула эта коммунистическая свинья, вопила она и тыкала пальцем в сторону Микоци, требуя, чтобы его немедленно арестовали и отправили в Лепоглаву[91]. Пара в штатском посмеивалась, а Курт по-прежнему был как камень. Она сказала, что понятия не имела, что девочка еврейка. А если бы знала, то ей не только не пришло бы в голову предлагать загребский спектакль венскому театру, но она не позволила бы ставить свою пьесу и в Загребе.

– Рози в «Красной розе Дамаска» – это несчастная загребская девчонка, – объясняла Хильда, размахивая руками перед носом Курта. – От бедности и от отца-пьяницы Рози бежала на восток, в Дамаск, и ее никак не может играть маленькая еврейка. Потому что Рози не еврейка, Рози – хорватка, а это, господин инспектор, совсем не то же самое, что еврейка. Вы объясните господину Курту – его ведь зовут Курт, да? – что хорваты ни в каком смысле не евреи? Или мне ему объяснить?

Микоци несколько раз пытался прервать крики и вопли Хильды, а потом вдруг встал со стула:

– Всё в порядке, мы друг друга поняли, в моем спектакле играет одна еврейка, а германской стороне это не нравится. Это означает, что спектакль не поедет в Вену, и на этом мы можем положить конец нашему разговору.

Однако оказалось, что разговору на этом вовсе не конец. Дело в том, что «Красную розу Дамаска» в Вене считают крупным и важным культурным событием, это первые иностранные гастроли после того, как великий город вернулся к своей германскости и после столетий габсбургских обманов и еврейской лжи стал гордой составной частью немецкого государства, ввиду чего отменить спектакль было нельзя.

– Скорее этот господин вам откусит голову, – человек в штатском кивнул в сторону Курта, – чем вам удастся покинуть поезд на Вену. Мне жаль, господин Микоци, но похоже, что и вы, и ваша маленькая актриса все же отправитесь в Вену.

Так оно и вышло. С двухчасовым опозданием поезд тронулся и больше ни разу не остановился, даже на границе, так что они не увидели ни таможенников, ни тех, кому дают на проверку паспорта.

«Красную роза Дамаска» показали в Вене пять раз за пять дней, причем зрительный зал всякий раз был полон. Газеты с восторгом рассказывали о спектакле и о загребской девочке Кристине Хорват, которая произвела впечатление настоящей югославской Ширли Темпл, грандиозной актрисы и восходящей звезды в обличии девятилетнего ребенка. Кроме того, что она уже сегодня считается у себя в стране одной из первых театральных актрис, Кристин Хорват прекрасно учится и великолепно говорит по-немецки, причем со старым венским акцентом, который в Вене теперь почти утрачен, главным образом благодаря болезненной габсбургской фантазии и мечте о многонациональной и многоязычной империи. А в этом акценте настолько хорошо чувствовался дух немецкого языка, что в разговорах после окончания спектакля иногда казалось, что Кристин Хорват не хорватка из Загреба, а прекрасный молодой побег на ниве высокой германской культуры. Было бы неплохо, поучал корреспондент берлинского радио, если бы Кристин Хорват иногда появлялась и на германской сцене, с немецким языком, потому как таким образом она могла бы многому научить наших актеров и актрис, и прежде всего тому, что труд и талант чаще всего соединяются в одно целое у духовно сильных людей. И какой бы хрупкой ни выглядела Кристин Хорват, она, несомненно, является непоколебимой скалой своего хорватского рода.

Хильда Теуте, естественно, стала от счастья другим человеком, хотя так и не дождалась появления на спектакле фюрера. Прямо посреди театрального фойе она обнимала духовно близкую ей Кристину Хорват, это невиданное чудо, а не ребенка, причем обнимала искренне и ревностно. Хильда Теуте имела феноменальную способность, которая в конце концов и сделала ее загребским культурным и социальным явлением, за два дня, два часа и даже две минуты забыть то, что она хочет забыть, или, еще чаще, то, что ожидают, чтобы она забыла, те, кто «наверху». Актеры старшего возраста, знавшие ее давно, и тогда, в Вене, понимали, что за потоками любви, которые она изливала на девочку и из-за которой совсем недавно она же хотела отправить в тюрьму Микоци, нет никакой сенильной деменции или обычной старческой забывчивости. Она обнимала ее с такой же страстью, с какой несколько дней назад клялась, что никогда не согласилась бы, чтобы Руфь играла в спектакле, если бы знала, что Руфь еврейка. Еще вчера она послала бы ее в подарок господину Гитлеру для жертвоприношения на костре, а сегодня она ее же восславляет до небес как Кристину Хорват, целует ее маленькие нежные детские руки и рассказывает венским журналистам, что это дитя являет собой олицетворение ангела-хранителя хорватского народа и хорватского национального гения. Это мастерство Хильды Теуте, а речь идет о действительно первоклассном мастерстве, делает ее сильнее большинства состоятельных загребчан. Те только хотели бы забывать, а Хильда Теуте это умеет. А кем только ни была Хильда Теуте за свою долгую жизнь, разве что китаянкой или бушменкой, и во всем она оставалась страстной. Список тех, кому она в своих простых десятисложных и двенадцатисложных стихах в народном стиле пела дифирамбы, кого восхваляла и благодарила, был впечатляюще длинным; она была и австрофилкой, и мадьяронкой, и горячей сторонницей Югославии 1919 года; она посылала свои книги легендарному радикалистскому вождю Николе Пашичу – он, правда, так ни разу ей и не ответил, – она ездила в Рим и встречалась с Муссолини, она написала драму о маршале Гинденбурге, она с десятилетним опозданием оплакала Стиепана Радича и никогда не помнила, кого нахваливала перед какой-либо из перемен.

Да, Хильда Теуте была великой, в Вене она не меньше тысячи раз произнесла имя маленькой актрисы и ни разу не ошиблась. Когда они с Бранко Микоци сидели в пустом баре отеля и пили коньяк, она сказала:

– Поздравляю от всего сердца, друг мой, ведь это вы открыли малышку Кристину!

Ему хотелось, чтобы она услышала в своих словах скрытую от нее самой иронию, очень хотелось, и он пристально посмотрел на Хильду, но ее глаза просто наполнились слезами. И ей было безразлично, как он на нее смотрит и что ищет в ее словах.

В конце концов, именно к ногам Хильды Теуте упала Вена. С каким бы цинизмом в «Новостях» ни писали о гастролях «Красной розы Дамаска», загребский театр редко имел такой успех. А это, совершенно ясно, не было заслугой молчаливого и пессимистически настроенного Бранко Микоци, потому что его жители Вены почти и не видели. Он скрывался в бедняцких корчмах и пил там со стариками, которых помнил еще со времен учебы.

Этот триумф принадлежал Хильде Теуте, и пусть завистливые типы вроде Крлежи сто раз пренебрегли возможностью упомянуть о ней в своих публичных высказываниях, всем было известно, что хвалят они только тех, кто слабее них. Или, может быть, господину Крлеже не нравится, что Хильда Теуте дама, а не какой-нибудь усач, разгуливающий по белградской площади Теразие, несколько возбужденно писал в «Утренней газете» театральный критик Адам Даворин Крамбергер.

Вот так удачно, а для Хильды Теуте даже победоносно, прошли венские гастроли «Красной розы Дамаска»; теперь оставалось только как-то пережить и превратить в победу конфуз с мигренью принца Павла и его высокопоставленных сопровождающих. У Микоци потели ладони, и он опять раскаивался, что согласился поставить пьесу Хильды Теуте. Однако это раскаяние уже стало хроническим, как астма, и его не следовало бы и упоминать.

Но разве у Микоци был выбор? Если бы он отказался, наверняка бы нашелся кто-то еще, например Милентие Еремич или тот же Шварц, и они превратили бы Руфь Танненбаум в чудовище. У него не было права отдать ее таким людям, поэтому-то он и ставил пьесы вроде «Красной розы Дамаска». Он сознательно жертвовал своей репутацией. Ибо она, по сравнению с талантом Руфи, совершенно ничего не значила.

Пройдет время, думал Микоци, и никто даже не вспомнит эти спектакли. Будут забыты все режиссерские разработки и потеряны все фотографии. Кроме тех, на которых он снят вместе с Руфью Танненбаум. Вся жизнь Микоци однажды окажется сведенной к нечеткому изображению его лица у нее на заднем плане и к краткому упоминанию его имени в связи с карьерой великой Руфи Танненбаум.

Вот поэтому и не важно, за какие тривиальные пьесы ему приходится сейчас браться только потому, что родители Руфи уже подписали договор на какой-то срок. А подписали они его потому, что им за это хорошо заплатили, потому что Шеноа их очаровал, а еще потому что они болваны… короче говоря, какая разница, почему они все это подписали.

Но однажды, когда очередь дойдет до настоящих пьес, когда Руфь больше не будет чудо-ребенком из Хорватского национального театра, однажды, когда хорватская Ширли Темпл превратится в хорватскую Грету Гарбо или во что-то еще более значительное, Бранко, если Бог даст счастья и здоровья, будет с Руфью ставить Ибсена, Чехова, Стриндберга… а не Хильду Теуте, на самом деле Манду Црногачу, дочь Анте Црногачи, загребского торговца кожей, которая столько лет скрывает тайну своей настоящей фамилии. В сущности, она ее не особенно и скрывает, просто другие не стремятся эту тайну раскрыть, потому что может ли быть что-нибудь более естественное, чем называть себя Хильдой Теуте, если ты живешь на площади Елачича, а не в какой-нибудь деревенской глуши в Лике, где у людей такие имена, что ими можно пугать волков.

И пока вялыми, но вежливыми аплодисментами заканчивалась «Красная роза Дамаска», которую сегодня играли в честь его высочества принца-наместника Павла Карагеоргиевича, старая дама разрыдалась. И это не было показной игрой, просто ей всего было уже слишком, всех тех унижений, которым подвергается человек, когда судьбой ему назначено быть хорватским писателем. Вот именно это пришло ей в голову, именно такая фраза, и именно ее она и хотела произнести, чтобы проверить, как это прозвучит для уха господина Бранко, но тут ее до слез тронула сама мысль об этих словах.

Боже, тихо и грустно горевала Хильда Теуте, совсем как какая-нибудь псина из литературы хорватского реализма, Боже, добрый мой Боже, как было бы хорошо, если бы однажды, когда придет час ее кончины, какой-нибудь добрый и порядочный почитатель сказал над мирогойской могилой Хильды Теуте именно эти слова и вспомнил те унижения, которым подвергалась эта женщина только из-за того, что судьба назначила ей быть хорватской писательницей.

Микоци обнял старуху, а она прилипла к нему, как воск. Принялась обнимать его на глазах у публики, у всех тех господ, которым хотелось скорее попасть домой, и дам, разочарованных приступом мигрени принца Павла и поведением командиров королевских полков, по приказу почившего с миром короля Александра носивших имена национальных хорватских героев. Хильда дрожала, как испугавшийся темноты ребенок. Микоци уткнулся лицом в ее волосы и ощутил запах лаванды, вонючих французских сыров и смерти.

XX

В последний раз Авраам Зингер вышел из своего дома на Зеленгае в тот день, когда «Новости» опубликовали статью, в которой говорилось о предстоящих венских гастролях «Красной розы Дамаска». Прочитав это, он встал и вышел, даже не сложив газеты. Госпожа Штерн на кухне мыла посуду и ничего не слышала, а обнаружив, что Авраама нет, выбежала его искать. Спрашивала прохожих, не видели ли его, потом в лесу вдоль дороги столкнулась с двумя жандармами – те были смущены, как будто она застигла их за нехорошими эротическими развлечениями, и только спустившись до самого низа Зеленгая, она узнала от почтальона, что тот его видел. У почтальона осталось впечатление, что Авраам его не узнал, хотя этот самый почтальон уже тридцать лет приносит ему почту; теперь же старик, не поздоровавшись, в домашних тапках и с непокрытой головой прошел мимо, направляясь в сторону Илицы. А дождь лил такой, как в тот день, когда Ной собирал зверей, всякой твари по паре.

Авраам не стал звонить в дверь – сам не свой он принялся по ней барабанить. Да так, что соседи начали выглядывать из своих квартир и, растерявшись от неожиданной картины, просовывать головы между дверным косяком и дверью, с натянув-шейся цепочкой под подбородком.

Соломон открыл дверь в трусах и нижней рубашке, а старик рухнул перед ним на колени:

– Не посылай ребенка в Вену, Господом Богом тебя заклинаю! – кричал он, сложив на груди руки.

Соломон не знал, что делать. Если закрыть дверь, старик будет и дальше колотить по ней и поднимет крик, а если впустить, потом от него не отделаешься. Ивки дома не было: она с утра отправилась к Фехеровичке делать прическу и нельзя было допустить, чтобы вернувшись она застала отца в квартире.

Он растерянно смотрел на стоявшего перед ним старика, который вдруг принялся обнимать и целовать его голые ноги. Бедный Мони, несчастный Мони, Бог не дал ему ума, даже столько, сколько у бедняка в каше шафрана, но в последние годы и месяцы все шло так хорошо, что он почти забыл, где его место на этом свете.

Соседи начали выходить на лестницу посмотреть на эту странную картину. Старик был мокрым как мышь и стоял на коленях, было похоже, что он вот-вот испустит дух. Пряди седых волос липли к его шее и щекам, и казалось, что любой, кто дотронется до Авраама, изрядно испачкает руки.

А сосед, Танненбаум, господин Мони, папа нашей Руфи, раскрыл рот, как рыба на берегу, и такой вот небритый, заспанный и унылый уставился в белую стену. Он был похож на тех несчастных, которым удается сбежать из Стеневаца. У него были невероятно волосатые ноги. Простимнегосподи, волосатые и тонкие, как у нечестивого!

– Не отдавай им Руфь, отдашь – больше ее не увидишь! – старик крепко обнимал ноги Соломона, и казалось, что в любой момент тот может рухнуть на пол. Соломон схватился рукой за край двери, застонал так, словно у него очень болит живот, но ничего не сказал. Да и что бы он мог сказать, когда на него уставилось двадцать соседских глаз, а может, ему показалось, что их было столько, причем это были соседи, которые всего несколько лет назад его вообще не замечали. Добрые славные соседи по улице Гундулича, дом № 11, которые после воскресной мессы собирались в корчме «У Мирека» и обсуждали, что сказал господин настоятель и какие напутствия дал на следующую неделю, а Мони, дорогой Мони, чокнутый Мони, всего несколько лет назад был для них невидим.

– Госпожа Маличка, – кричал Карло, умственно отсталый сын учителя Мирочевича, сторонника и агитатора франковцев[92]с Самостанской, – госпожа Маличка, пожалуйста, скажи, а что евреи делают, когда мы на воскресной мессе? А они нам не станут опять распинать Христа, если мы их оставляем без присмотра? Скажи мне, госпожа Маличка, что евреи делают по воскресеньям? Может, они в прошлый раз прибили Христа к кресту, как раз когда мы были на мессе. Если бы преподобный не пердел и не срал так долго, может, Христос был бы жив. Скажи мне, госпожа Маличка!

А госпожа Маличка, семидесятилетняя монахиня, дергала Карло за ухо, потому что без этого было невозможно заставить того нормально ходить, и пыталась втащить его в находившуюся в подвале квартиру учителя Мирочевича; вход был низким, едва ли в полтора метра, а Карло – огромным, самым крупным человеком или зверем, которого Мони когда-либо видел, а уж силен он был как сама земля. Один только Господь Бог, с которым госпожа Маличка, несомненно, была на связи, мог устроить так, чтобы Карло прошел в ту дверку. Буквально как верблюд через игольное ушко!

Это могло быть в 1904 или 1905 году; Соломон Танненбаум умирал от страха перед Карло и его тупыми ледяными глазами, голубыми, как ясное небо на Голгофой, и умоляюще смотрел на госпожу Маличку, чтобы она его не выдала, не сказала Карло: Карлуша, милый, вот он, тот еврей, ты его и спроси, что он делает по воскресеньям и не собирается ли снова распять Иисуса! А она смотрела на него так, как смотрела бы на чернявого цыгана, мерзкого турка и любого другого горемыку; в сущности, она смотрела на маленького Мони так, будто смотрит на гниду, которая скоро превратится в крупную черную вошь, однако Карло его не выдавала. Не говорила, хотя сама прекрасно знала, что этот мальчик еврей, маленький жиденок, прямой родственник тех, кто забил гвозди в ладони Христа, и, разумеется, она его не любила. Да и как бы она могла любить его, если он был тощим и кривоногим, с некрасивым лицом и кожей как у старика, бледной, сухой, похожей на бумагу. И, видимо, по отношению к Мони Бог был намного менее щедрым, чем к огромному Карло Мирочевичу, сыну учителя Ивана, известного фанатика Старчевича и Франка. Карло он дал силу, крупное и красивое тело, крепкие руки и быстрые ноги, и сердце ему дал как у быка, а еще сделал его набожным. Единственное, чего он ему не дал, был ум, но и Мони он дал ума ровно столько, сколько потребовалось, чтобы в нем зародился вечный страх. Только этим страхом он и превосходил Карло.

А Маличке, госпоже Маличке, этой святой старушке, которая хоть и ненавидела его, но погубить не дала, маленький Мони был благодарен. Ее Бог добрый и великий, думал мальчик, а еврейский Бог – это оплеуха раввина, и спастись от Карло он не поможет.

Он вспомнил госпожу Маличку, когда Авраам принялся обнимать его ноги. Почему именно ее – один Бог знает. Неужели Авраам Зингер, его тесть, бывший владелец лавки колониальных товаров на Месничкой, напомнил ему о слабоумном Карло, который давно уже куда-то подевался из их квартала, еще до Великой войны, когда умерла госпожа Маличка, а у учителя Ивана Мирочевича случился нервный срыв и его отправили в Стеневац. И сейчас он сидит там на соломе, прикованный к стене, как и все прославленные и прекрасные хорваты, когда у них после многолетней борьбы за наше дело сдают нервы. А может быть, и он, измученный плохой стеневацской пищей и влагой, уже испустил дух.

А Карло, где же, Боже милостивый, сейчас Карло, думал Мони, который по-прежнему не мог шевельнуть ни одной ногой. Авраам кричал и умолял, но совершенно не по-еврейски, а так, чтобы соответствовать тем ушам, которые его слышали. Он кричал так, будто каноник с Каптола научил его, как это делать, чтобы что-то получить. Мони тревожило и это. Он знал, что Авраама ужасали те, которые других проклинали Богом, или заклинали Богом, или чего-то требовали от людей во имя Бога. Такого евреи никогда не делают, говорил он, покраснев. Не делают из чувства собственного достоинства и из-за Него, того, чье имя не поминают всуе.

Возможно, и Карло теперь в Стеневаце, вместе с отцом. Или монашки взяли его к себе, потому что так завещала им госпожа Маличка, их добрая сестра госпожа Маличка, и сейчас Карло томится, сидит орлом и ест фасоль в женском монастыре, где все двери высокие и широкие и где нет ни одного еврея, на которого ему могут показать пальцем, если он вдруг спросит, что евреи делают по воскресеньям во время святой мессы.

Мони судорожно вцепился в дверь, ноги его висели в воздухе, Авраам тащил его из квартиры: пусть отправляется в театр, за Руфью, чтобы ее где-нибудь укрыть, спрятать, потому что за ней может прийти гитлеровская полиция, – их теперь в Загребе полно, разыскивают и составляют списки всех евреев, сбежавших из Австрии, но он свою внучку им не отдаст…

И в этот момент сверху сбежал по лестнице Бошко Милинкович, жандарм из Румы[93]: он поселился здесь два месяца назад, заняв квартиру, которая много лет пустовала, и теперь этот жандарм Бошко был готов помочь каждому, а в особенности ему, Соломону Танненбауму, которому он как-то раз шепнул – мы должны остерегаться и быть начеку, а Мони от него тут же убежал, потому что не хотел и слышать, кто это «мы». Но сейчас он был ему благодарен, потому что жандарм Бошко особо в детали не вдавался – он был здесь, просто чтобы помочь соседу, и произнес официальное:

– Этот человек напал на вас? Вам знаком этот бродяга?

А Мони промолчал и на это, потому что не знал, с чего начать и как объяснить, что происходит, и тогда жандарм с размаха ударил старика ногой в живот и еще раз, потому что тот не отпускал Соломона, а потом еще, после чего Авраам Зингер потерял сознание.

А что было с матерью Карло, подумал Мони. Он никак не мог вспомнить ни ту женщину, ни что о ней говорили, умерла ли она молодой или же сбежала от учителя Ивана Мирочевича, оставив ему слабоумного ребенка.

– Кто-нибудь знает его, раньше вы его видели? – спросил Бошко после того, как перевернул старика на спину.

Соседи мотали головами, некоторые тут же разбежались по своим квартирам. Другие с любопытством склонялись над стариком, узнать, умер он или только потерял сознание. Этот наш сосед Бошко, он сильный как земля, перешептывались две престарелые дамы со второго этажа, разглядывали его, дивились его мускулатуре и были, как и весь подъезд, счастливы, что такой вот человек, пусть он даже жандарм и православный, поселился в их доме.

Однако кто-нибудь все же должен был опознать Авраама Зингера. Раньше он бывал у Танненбаумов, да и вообще был известен в городе. Загреб ведь не Лондон и не Нью-Йорк, где люди друг друга не знают. Кроме того, было время, когда все надеялись на что-то лучшее и смотрели друг другу в лицо, прогуливаясь в воскресенье по Илице. С тех дней они должны были помнить Авраама. И наверняка кто-нибудь да ходил за покупками в его лавку на Месничкой.

Все делали вид, что его не знают. И не только перед Мони, и не только в тот день. Ивке никто и никогда не рассказал, что происходило в то утро с ее отцом.

Мони, бедный Мони, глупый Мони, которому Бог не дал ума даже столько, сколько у бедняка в каше шафрана, боялся, что рано или поздно Ивка узнает эту историю. Он боялся месяцами и дергался от страха, стоило ей выйти из квартиры; он был уверен, что такого она бы ему не простила, он был в таком же ужасе, как тогда, когда полиция разыскивала Эмануэля Кеглевича, но ей никто никогда ничего не сказал.

Однако Мони знал и то, что Авраам ей не расскажет, как обнимал его ноги, как умолял его и заклинал Богом, и как Мони молчал, когда Авраама избивали. Старый еврей любит свою дочь, любит ее не меньше, чем любит Руфь, и он не захотел бы, чтобы она из-за него убивалась. Потому он и лавку на Месничкой продал, чтобы отправить их всех в Америку и чтобы в Америке Ивка отделалась от Мони. Тот ему этого не простил. Он и подумать не мог, что у Авраама могли быть и какие-то иные причины для бегства за океан. Любая другая причина была бы стариковской ложью.

Авраам лежал в постели, когда Ивка три недели спустя пришла его проведать. Он был бледным и утомленным, с синими кругами вокруг глаз.

– Что случилось? – встревожилась она.

– Ничего, просто старость. Тяжелая и некрасивая загребская старость. Лучше быть старым в деревне. Город – это место для людей молодых, а старику город всего лишь напоминает, что он свое отслужил.

Так он ей сказал.

– Ты только представь себе, – сердилась она, рассказывая это Мони, – он хочет, чтобы меня грызла совесть. Ему хочется, чтобы я позаботилась о нем и послала его куда-нибудь в деревню. Я не Антон Павлович Чехов, чтобы посылать людей в деревню. А если бы я это и могла, то он через два месяца захотел бы обратно, на Зеленгай.

– Ему тоже нелегко, – сказал он.

– Каждому тяжела собственная старость, – сказал он.

– Ты и сама однажды это увидишь, – сказал он.

– Всю жизнь он работал, а сейчас стар и немощен, – сказал он.

– Ему захотелось покоя и сельской тишины, яблок с дерева и запаха сена.

А Ивка продолжала нападки на отца, она была счастлива, что после стольких лет неприязни Мони его защищает.

Нужно быть терпеливой и тогда дождешься счастья в жизни – такой вывод сделала Ивка в те дни. Она все больше влюблялась в Мони, а отец в ее душе начал потихоньку бледнеть. Она чувствовала, что он движется к своему концу, но не могла себе в этом ни признаться, ни представить собственную жизнь без отца, и поэтому бежала от него, как тихий лесной зверек. Она и раньше редко бывала на Зеленгае, а после того, как увидела Авраама в постели, стала приходить к нему еще реже.

Ивка утаила от Мони, что отец расплакался, когда она сказала ему, что Руфь вернулась из Вены. Спросила его, почему он плачет, а он рассердился было и сказал, что если она не знает почему, то и нет смысла ей это объяснять. Чуть позже он признался, что волновался за девочку.

– Но почему, папа, ведь господин Микоци все время был с ней рядом, он всегда будет вокруг нее прыгать и угождать ей больше, чем мы с Мони вместе взятые. А то, что не сможет сделать господин Микоци, сделают пятьдесят других: актеры, актрисы, певцы, художники, декораторы… А ты волнуешься!

На эти слова он повернулся лицом к стене. Она решила, что он чем-то обижен, но тут же увидела, как у него затряслись плечи.

– Да что ж ты опять плачешь!

Он не ответил. Позже госпожа Штерн, очень обеспокоенная, сказала ей, что такой он целыми днями. Просто лежит и молчит, а стоит ей что-то у него спросить, поворачивается лицом к стене и скулит.

– Девочка моя дорогая, он теперь стал как старый пес, который чует, что приближается его конец.

Сравнение отца со старой собакой потрясло ее, но госпоже Штерн она ничего не сказала. Как ей сказать? И что, в сущности, сказать? Госпожа Штерн вдова, ей пятьдесят с небольшим, но выглядит по меньшей мере на пятнадцать лет старше. Ее покойный муж Яша Штерн был игроком, пьяницей и насильником. Как-то раз его застали во время интимного сношения с двенадцатилетней цыганкой, но у него тогда были деньги, он сунул кому надо и дело удалось замять. Потратив все, что досталось ему в наследство, он спокойно умер во сне, не дожив до тридцати пяти лет, и, по глубокому убеждению госпожи Штерн, отправился прямиком в ад. Из-за него она стала верующей, но ей пришлось наниматься прислугой в чужие дома, потому что Яша покинул ее в бедности и в долгах. А потом Бог сжалился над ней, и она нашла Авраама Зингера, у которого поддерживала порядок в доме и вела все хозяйство.

Она его любила – Ивка знала это. И поэтому особенно страшным показалось ей это сравнение со старым псом, который чует, что приближается его конец. Он больше не хочет видеть окружающий его мир и поэтому уходит в себя и поворачивается лицом к стене, продолжала объяснять госпожа Штерн, но это объяснение повисло в воздухе наподобие деревенских домов, коров и дворцов на картинах одного безумного русского художника.

Ивка попыталась хотя бы ей рассказать все, что было с Руфью в Вене, какими были овации по ходу спектакля и получасовые аплодисменты в конце, но, похоже, и госпожа Штерн не хочет ее слушать. Она ерзала на стуле, у нее на лбу выступил пот, губы превратились в ниточку из-за какой-то внутренней паники, а когда Ивка сказала ей, что Руфь, подобно Грете Гарбо, однажды захочет взять сценический псевдоним, госпожа Штерн вскрикнула, что у нее кипит молоко. А никакого молока не было и в помине, да даже печь не была затоплена, и на ней не было никакой кастрюльки.

Но все-таки Ивка ничего из этого Мони не рассказала. Не смогла. Просто закрыла глаза на все, что происходило в доме на Зеленгае.

Огромный камень свалился у нее с сердца, когда Руфь вернулась из Вены в полном восхищении. Ее не встревожило даже то, что в тамошних газетах и на афишах «Красной розы Дамаска» Руфь называли Кристиной Хорват. Если это цена, которую нужно заплатить, то она вовсе не высока. Можно и им двоим взять фамилию Хорват вместо нынешних Танненбаум и Зингер, если они кому-то так сильно мешают. Похоже, этот Гитлер немного не в себе, если из-за него и его законов Руфь в Вене называли Кристиной Хорват. Что же касается Ивки, то уже с завтрашнего дня любая загребская еврейка могла бы назвать себя Кристиной Хорват и ей бы это нисколько не помешало.

Ивка чувствовала, что мало-помалу к Загребу что-то приближается. Не спрашивайте ее, что такое это что-то и какое оно: настолько ли оно страшное, как думает старый папа Авраам, или же оно такое, как о нем думают другие, более молодые и более разумные люди, которые не так много времени, как папа, проводили в храме и их жизнь не превратилась в череду жестоких и кровавых ветхозаветных предсказаний и прорицаний? Для Ивки то, что приближается, просто существует. Существует так же, как дождевые облака, полнолуние, приливы и отливы, и какой-то большой разницы между метеорологической непогодой в природе и Адольфом Гитлером над Европой нет. Он громогласно обрушивается на евреев, посылает на них громы и молнии, в Германии отбирает у них собственность, выгоняет с работы и из их домов. Так он делает в Германии, но разве бы он посмел вести себя так же и за ее пределами? Да даже если бы и набрался храбрости или оказался настолько безумным, это еще не конец света, да и сам Гитлер не вечен, так же как не был вечен и Гинденбург или не были вечными все эти наши господа Стоядинович и Евтич. Еще вчера они были всё и вся, а сегодня их уже нигде нет. Так же будет и с Гитлером. Да мы еще будем смеяться над тем, каким важным его считали, и сердиться на самих себя за эти страхи, дурные предчувствия, ночные кошмары, злые слова и несостоявшиеся поездки на летний отдых в Опатию, за все, что мы себе сами испортили из-за Гитлера.

Правда, она видела, как приезжают люди, ни слова не знающие по-хорватски, и как их размещают в «Маккаби» на улице Пальмотича. Это были люди из Вены, Граца, Зальцбурга, одетые в основном по последней венской моде, все бывшие профессора, архитекторы, врачи. Они проводили две-три ночи на гимнастических и борцовских матах в физкультурном зале, а потом их отправляли дальше. Некоторые, как говорят, уже нашли работу в Белграде, другие продолжили путь в Америку, Англию, Турцию или Палестину. Возможно, они и раньше хотели переселиться туда и произошедшее стало для них подходящим поводом. Да и кто знает, что из всего этого на самом деле правда.

Ивка несколько раз относила тем людям в «Маккаби» обед.

Дворник и вахтер Жига Зильберштейн представил ее. Он сказал:

– Это мать нашей великой актрисы. Нашей Ширли Темпл!

Люди на это кивали головами и ни о чем не расспрашивали. Ивку это немного обидело. Она приносит им обед, а их вообще не интересует, кто она и что она. Не интересует и то, куда они приехали, не интересуют загребские актрисы и загребский театральный репертуар. Они не расспрашивают о последних премьерах, вероятно даже не знают, где находится театр, а может быть, вообще не выходят из гимнастического зала потому, что думают, что в Загребе нет ничего достойного внимания. Эти люди прямо как с Луны свалились.

А вот когда мы приезжаем в Вену, нас в Вене интересует все. Это потому, что мы не смотрим на венцев свысока, как смотрят на нас они. И хотя во всей Австрии и Германии нет второй такой актрисы, как Руфь Танненбаум, она их совершенно не интересует. Они сидят на гимнастических матах и ждут, когда им принесут голубцы. Ивке очень хотелось сказать им, что эти голубцы не кошерные, а просто загребские и хорватские, приготовленные по нашим примитивным правилам и рецептам, и пожелать им приятного аппетита, если, конечно, им не противно такое есть или если они действительно голодны. Вы просто высокомерны, хотела бы сказать им Ивка, не умеете радоваться другим и думаете, что разницы между обезьянами и теми людьми, среди которых вы сейчас оказались, почти нет. Почему же вы тогда приехали, спросила бы она их разгневанно, почему не остались в своей Вене, если считаете нас такими грязными и уродливыми? Постыдитесь, сказала бы она им, если еще помните, что такое стыд.

Но Ивка им ничего не сказала. Она до конца осталась дамой.

XXI

Первого сентября, ранним утром, Аврааму Зингеру пришло письмо из Варшавы, от его племянника Георга, в котором тот сообщал, что Ури Альберт Зингер, старший брат Авраама, умер на восьмидесятом году жизни своей смертью, что, разумеется, есть дар Всевышнего.

Письмо он спрятал в книгу «Тысяча и одна ночь», перевод на немецкий Густава Вайля, издание 1839 года, куда он прятал все, что не должна была видеть госпожа Штерн. Он не скажет ей про смерть брата: она его не знала, и от этого известия ей не было бы никакой пользы. Только начала бы еще больше беспокоиться из-за Авраама и целыми днями наблюдать и расспрашивать, почему он делает то, что делает, и не делает того, чего не делает. Эта женщина иногда бывала невыносимой.

Авраам решил и сам не признавать смерти Альберта, хотя собирался, когда госпожа Штерн пойдет на рынок, потихоньку, в саду, прочитать ему кадиш. Он может притворяться перед другими, перед собой, но перед Богом – не может.

К себе он эту смерть не подпустит и с ней не примирится, потому что не видел Альберта уже целых двадцать лет. Два раза в год они обменивались письмами, в которых каждый из них подробно рассказывал обо всем, что произошло за последние полгода, а один раз, в позапрошлом году, они поговорили по телефону. Альберт телеграммой за месяц вперед сообщил о времени своего звонка, ему нужно было сказать что-то важное. Но потом он забыл, что именно. И они поговорили о дожде в Варшаве и о солнце в Загребе.

Если он не видел брата двадцать лет, то в какое одиночество мог сегодня погрузить его уход Альберта? Да ни в какое. Скоро они увидятся. Возможно, и йорцайт[94]еще не пройдет, и он не сможет второй раз прочитать ему кадиш в саду, под орехом, а они уже опять будут вместе. Авраам знал, что Альберту не было жаль расставаться с этим светом, – ему даже казалось, хотя и это тоже было грехом, что и сам он больше не видит той красоты, о которой можно бы было сожалеть.

А то, что все обстоит именно так и что следовало бы как можно скорее отправиться вслед за Альбертом, в тот же вечер подтвердило Радио Лондон. Германские войска перешли границу с Польшей. Похоже, началась вторая Великая война.

Госпожа Штерн вздохнула и сказала:

– Как несчастны сейчас те, у кого есть сыновья.

Он грустно посмотрел на нее, но промолчал. Зачем говорить ей что-то, она и сама знает правду, просто сейчас утешает себя.

В тот вечер он долго стоял в саду. Все еще длилось лето, было тепло, кругом стрекотали кузнечики. Если закрыть глаза, можно вообразить, что ты где-то на море, в Цриквенице или Кострене, и что приближается двадцатый век. В те годы они часто сидели на террасах над морем, у Дино Вербера или у торговца щетками Иванишевича, и говорили только о том, что приближается конец света. Поди теперь знай, действительно ли кто-то в такое верил, – сейчас Аврааму кажется, что нет, но людская память коротка, и ты даже про самого себя не знаешь наверняка, что ты думал и во что верил сорок лет назад. Конец света должен был произойти ровно в полночь 31 декабря 1899 года, когда Земля столкнется с огромным, в три раза большим, чем она, небесным телом. Поэтому все тогда много пили, кутежи длились до зари, до утреннего выхода рыбаков в море. Дино Вербер и их приглашал выпить по рюмке. Ладони у них были твердыми, как камень, и шершавыми, как напильник, а после рукопожатия с ними каждый уносил с собой в новый день серебро рыбьей чешуи. Если кто-то из тех людей жив, может, и его вспомнит, мелкого загребского торговца, приятеля Дино, который не пил, но всегда был пьянее всех.

Он был спокоен, потому что наконец услышал плохие новости, которых давно страшился.

Авраам Зингер больше не должен изнурять свое слабое тело надеждами на то, что это все-таки не произойдет. Разумному человеку хуже всего тогда, когда он надеется на что-то, что невозможно или очень маловероятно. Такие надежды изматывают, а кроме того, они быстро становятся самоунижением для человека. Но когда самое худшее все-таки приходит и надеяться больше не на что, чувствуешь огромное облегчение.

Вот так, без всякого сожаления, спокойный и счастливый, стоял Авраам в саду на Зеленгае, слушал стрекотание кузнечиков, представлял себе Цриквеницу и Кострену, и ему хотелось, чтобы вечер продлился подольше.

Та ночь в конце лета 1939 года, последняя ясная ночь перед началом осеннего сезона дождей, была идеальна для астрономии. Георг Зингер, сын брата Ария Альберта, был астрономом великой Варшавской обсерватории. Скоро больше не будет ни его, ни Варшавской обсерватории.

И об этом тоже думал Авраам Зингер, но не волновался. В ту последнюю летнюю ночь его не беспокоили мысли об уходах и исчезновениях, о смерти, какой бы она ни была, и о том, сколько будет тех, кто не доживет до следующего лета.

– Как несчастны сейчас те, у кого есть сыновья, – повторила госпожа Штерн утром, принеся ему чашку кофе с молоком.

– Да перестаньте вы об этом, – он нервно махнул рукой, кофе пролился на постель.

В те годы, пожалуй, не было еврея, который не помнил бы с детства историю про сыновей:

Иешуа, иерусалимский каменщик, был знаменит тем, что имел семь дочерей и ни одного сына. Ему нужно было найти семерых мужей для своих семи дочерей, но он никак не мог их найти, потому что над ним все издевались.

– Иешуа, Иешуа, – говорили ему, – а может, и твоя душа тоже женская, коль у тебя одни дочки родятся!

Стоило заносчивым иерусалимским парням произнести такое, как они тут же обращались в бегство, потому что Иешуа хватался за нож и пускался за ними вдогонку, чтобы за это оскорбление перерезать им горло. Да нож был ему даже и не нужен, вот каким был Иешуа. Огромный и сильный, руки словно два ствола молодого кедра, и каждому из парней, если б кого-то поймал, он мог бы большим и указательным пальцем согнуть и переломить позвоночник.

Когда он бежал, земля тряслась во всем Иерусалиме, у женщин падали на пол глиняные горшки с варившимся нутом, разбивались вдребезги на тысячу осколков, босые ноги наступали на эти острые кусочки и на пищу, дети вываливались из колыбелей, повсюду слышались визг и крики, не столько от страха, сколько от восхищения. Но Иешуа не мог быстро бегать, и ему не удавалось поймать того, кто крикнул ему:

– Иешуа, Иешуа, а может, и твоя душа тоже женская, коль у тебя одни дочки родятся!

Годы шли, а дочери Иешуа всё не выходили замуж, иссякала и юношеская дерзость, потому что жизнь ее подавляла. Но росли и взрослели новые дети, и когда они из детей превращались в парней, то приходили к его дому, а происходило это всегда в последние дни зимы: тогда и природа пробуждается, и молодые львы прогоняют с постаментов старых.

– Иешуа, Иешуа, – кричали они, – а может, и твоя душа тоже женская, коль у тебя одни дочки родятся!

На это Иешуа хватал со стола нож, и начиналась погоня по улицам Иерусалима, конец которой был известен каждому. Даже матери тех парней не боялись, что Иешуа догонит и зарежет их ребенка. Он еще никогда никого не поймал, не поймает и сегодня.

Это были сытые и богатые годы Иерусалима.

Это были годы дерзости, тогда о Боге и не вспоминали, исключая случаи, когда в конек крыши ударит молния и дом превратится в пепел и пыль.

Иерусалим тогда погряз в грехе.

Дочери Иешуа были печальны, их время постепенно иссякало. Но брать их в жены никто не хотел, потому что их дом был предметом издевательств.

Сам собой сложился обычай, что, когда парень становился взрослым мужчиной, свою храбрость он доказывал тем, что должен был под их окном выкрикнуть:

– Иешуа, Иешуа, а может, и твоя душа тоже женская, коль у тебя одни дочки родятся!

Нелегко жить под градом насмешек, нелегко, когда смеются над твоим домом. Никто уже не помнил, насколько красивыми или некрасивыми были дочери Иешуа, их считали некрасивыми, потому что они были причиной его позора.

А у Иешуа, когда он смотрел на них, сердце разрывалось на семь частей, и так каждый день, по семь тысяч семьсот семьдесят семь раз. Он не знал, как помочь дочерям: он подкупал ассирийских торговцев, чтобы те из дальних краев привезли к нему зятьев, плавал за море, в далекие островные страны, и искал кого-нибудь, пусть даже не обрезанного, кто взял бы его дочь, однако всякая попытка в конце концов терпела крах.

Ассирийские торговцы привозили в Иерусалим какого-нибудь бедалагу, но даже тот бежал сломя голову, узнав, каким посмешищем считали в Иерусалиме дом Иешуа и его дочерей.

Сам Иешуа как-то выискал на Кипре одного язычника с доброй душой, кривыми ногами и водянкой мозга, и тот по своей воле согласился жениться на самой старшей из дочерей каменщика.

Вот только язычник тот умер еще на борту судна.

Судить – не наше людское дело, однако удивительно то равновесие, на котором покоится мир. Противовесом смеху иерусалимской толпы были слезы Иешуа. Семь слез за семь дочерей, и так семь тысяч семьсот семьдесят и семь каждой ночью.

В конце концов больше не осталось ни одного молодого мужчины-иерусалимца, который не крикнул бы:

– Иешуа, Иешуа, а может, и твоя душа тоже женская, коль у тебя одни дочки родятся!

Иешуа, строя людям дома за малую плату, думал и об этом. Но было уже поздно: если кого сразу не поймал и не прирезал, то мстить потом такому уже нельзя. А он не поймал ни одного, потому что, если бы поймал, иерусалимские матери не позволяли бы своим сыновьям кричать под окнами Иешуа.

Он мог бы строить им ненадежные дома, которые разваливались бы после первого дождя. Но Иешуа был не таким. В те времена дерзости он один оставался хорошим человеком. Вообще-то были и другие, но их имена люди забыли. Не знали, как их запомнить. Иешуа всем строил крепкие дома, на прочном фундаменте. Может, и до сих пор какие-то сохранились.

Эзекиел Эзекиел был единственным сыном столяра Эзекиела. Когда Эзекиелу Эзекиелу исполнилось три года, Эзекиел молотком ударил себя по пальцу, рана загноилась, и через пять дней Эзекиел умер в муках, так что Эзекиел Эзекиел остался без отца, сиротой. В Иерусалиме, рассказывая эту историю, люди смеялись. А рассказывали ее всякий раз, когда у кого-нибудь портилось настроение, и такому сразу становилось лучше, как только он снова слышал, что Эзекиел Эзекиел плакал в деревянной колыбельке, пока Эзекиела хоронили.

Эзекиел Эзекиел начал ходить только с семи лет, и каждый шаг был для него настоящим мучением. Если другим детям было два часа хода до язычника Лота, который держал лавку с баранками, нутом и хумусом, то Эзекиелу Эзекиелу требовалось на это же два дня. Но он рано пускался в дорогу и приходил как раз вовремя. Из-за такой особенности дети его не любили. А не любили они его еще и потому, что Эзекиел Эзекиел был калекой.

Когда его ровесникам исполнилось по четырнадцать лет, все они встали под окнами Иешуа и выкрикнули:

– Иешуа, Иешуа, а может, и твоя душа тоже женская, коль у тебя одни дочки родятся!

А потом разбежались с визгом и криками, разбивая по пути глиняную посуду, по грязным и пыльным иерусалимским улицам.

Эзекиел Эзекиел не стоял у Иешуа под окном и поэтому остался один. Он опять выходил на два дня раньше, чтобы добраться до лавки язычника Лота, а ровесники, всякий раз как его видели, забрасывали камнями размером с мужской кулак, теми самыми, какими в Иерусалиме каменовали прелюбодеек. Непонятно, как эти камни его не убили, но Эзекиела Эзекиела каменовали не меньше десяти раз. Однако он упорно, на два дня раньше, отправлялся в лавку за баранками, нутом и хумусом, и каждый раз приходил вовремя.

Парням наскучило швырять в него камни, и они перестали ходить к лавке Лота. Ходили куда-то еще, Эзекиел Эзекиел не знал куда.

А он мог вытерпеть оскорбления, плевки, мог выдержать и каменование, которое убило бы и самых грешных иерусалимских грешников, однако никак, совершенно никак не мог вытерпеть одиночества.

Так он решил пойти под окна к Иешуа.

Матери своей целовал руки и молил простить его, а она плакала, как на ее месте плакала бы каждая мать, но Эзекиела Эзекиела она простила. Да и как его не простить, ведь она лучше всех знала, что он мучается.

Была поздняя ночь, когда он добрался до дома Иешуа. Съел два ореха, чтобы они придали ему сил, и выпил воды, а потом во весь голос крикнул:

– Иешуа, Иешуа, а может, и твоя душа тоже женская, коль у тебя одни дочки родятся!

Иешуа поднялся с кровати, схватил наточенный с вечера нож, которым он наутро собирался зарезать барана, и выскочил из дома. Увидев перед собой Эзекиела Эзекиела, который еле-еле тащился по улице, как сухая ветка от легкого ветерка, и бежал медленнее, чем стоит, он понял, что этот от него не уйдет.

Все свои четыре длинных иешуовских шага он благодарил Бога за то, что тот позволил схватить оскорбившего его наглеца. Сейчас повалит его в пыль, коленом прижмет спину, потянет одной рукой за волосы, а другой чиркнет ножом по шее так, чтобы умер он быстро. Иешуа не станет отрезать ему голову и носить ее по всему Иерусалиму или насаживать на кол посреди площади.

Зарежет, чтобы над его домом перестали издеваться.

Зарежет, чтобы обрадовать своих дочерей.

Зарежет, чтобы хоть старшая вышла замуж.

Он встал на колени рядом с Эзекиелом Эзекиелом и замахнулся ножом. В лезвии, которое было острее бритвы, потому как Иешуа этим ножом приготовился разлучить с жизнью своего любимого барана, отражался молодой месяц. Возможно, отражались и звезды, потому что ночь была безоблачной. Из домов повыходил заспанный народ, мужчины смотрели широко открытыми глазами, чтобы ничего не упустить, а женщины прикрывали глаза ладонями и просили мужей сказать им, когда Иешуа покончит со своим делом.

На ком же, о Иерусалим, застынут мертвые глаза Эзекиела Эзекиела,

Сына Эзекиела, который умер от гнойной раны на руке, давно?

На кого же, о Иерусалим, будут смотреть мертвые глаза Эзекиела,

Отныне и вечно, пока есть на земле глаза живые и мертвые,

Пока есть последние взгляды и пока есть глаза, в которые смотрят?

Но тут, вместо того чтобы зарезать калеку, как он хотел зарезать каждого из тысяч тех, за которыми гонялся по Иерусалиму из-за того, что они оскорбили его и надругались над его домом, Иешуа посмотрел на месяц, отражавшийся в лезвии его ножа. Вокруг него кричали:

– Зарежь, зарежь, зарежь, зарежь!

Но Иешуа его не зарезал. Он отпустил Эзекиела Эзекиела идти своей дорогой и едва тащиться по улице, как сухая ветка от легкого ветерка, и бежать медленнее, чем стоять, а сам вернулся в свою постель. Как и все способные к жалости люди, заснул Иешуа легко.

Никто больше не приходил кричать под окнами дома Иешуа, но не потому, что для народа что-то значило его милосердие к Эзекиелу Эзекиелу, а потому, что после лет дерзости и блуда началась большая война.

Несметное и более сильное войско, состоявшее из храбрых мужей с холодными сердцами и пустыми душами, – а такие в боях самые страшные – осаждало Иерусалим, и матери провожали своих сыновей на войну, чтобы уже на следующее утро их похоронить. Погибали, вот так, те, которые под окнами Иешуа стали мужчинами, и было ясно, что будут погибать, покуда остаются живые сыновья. А когда и их не станет, война прекратится сама собой.

Как несчастны сейчас те, у кого есть сыновья, говорили в Иерусалиме.

Единственным, кто ничего не сказал, а возблагодарил Бога, что тот дал ему дочерей, был Иешуа. А дочери Иешуа благодарили Бога за то, что жили в доме, ставшем посмешищем, что отец не нашел им мужей, которых они бы сейчас горько оплакивали.

В удрученном горем и полном вдов Иерусалиме, попранном чужим войском, лишь в одном доме раздавался смех, и так оставалось еще долгие годы.

Это было наградой за терпение Иешуа в вере, потому что после семи тысяч семи сот семидесяти семи обидчиков Иешуа не зарезал Эзекиела Эзекиела. С тех пор и говорят, что несчастны те, у кого есть сыновья.

Госпожа Штерн настолько перепугалась, когда Авраам Зингер пролил на кровать кофе с молоком, что от страха расплакалась. Он повторял ей, что сделал это не нарочно, но ничего не помогало. Она думала, что Авраам, впервые за то время, что она его знала, разъярился и что теперь он, как и все разъяренные мужчины, всё вокруг разобьет и разломает.

Кроме того, лучше не знать, каково это, когда в конце концов разъяряются те, которые всегда спокойны и для которых покой уже превратился в часть ежедневной молитвы. Без покоя в душе молитва не слышна там, где она должна быть услышана, она задыхается и глохнет между стенами храма. Вот, примерно так учили госпожу Штерн, когда она была ребенком, но потом она долго этого не вспоминала.

– Госпожа Штерн, не трогайте меня и не плачьте! – пытался он успокоить ее, но ничего не получалась. Стоило ей перестать и, стараясь сдержать всхлипывания, посмотреть на Авраама, она от стыда начинала рыдать еще горше, чем раньше.

Зингер сперва был удивлен и в ее слезах обвинял себя, потом сердился, что госпожа Зингер не перестает плакать, потом его потихоньку начала охватывать ярость, а когда ярость усилилась, он подумал, что будет еще хуже, если она заметит, что он разъярен, и тогда он почувствовал себя беспомощным, потому что она снова принялась плакать, а под конец все это показалось ему смешным.

– Столько слез, дорогая моя, а ведь война еще только началась.

Она изумилась, потому что эти слова были как бы не его словами, а словами кого-то гораздо более молодого, и перестала плакать. Ничего странного: всхлипывания, они как икота, а вот плачущего, в отличие от икающего, удивить трудно.

Госпожа Штерн чуть-чуть, совсем чуть-чуть улыбнулась. А он тогда замер, с идиотским выражением лица официанта, который несет слишком нагруженный поднос и боится, что тот, прежде чем он с ним доберется до кухни, выскользнет из рук и посуда разобьется, а осколки разлетятся по террасе.

Если он улыбнется, она может опять расплакаться, и он никак не мог придумать, что в этой ситуации надо сказать.

В первый раз он увидел, как госпожа Штерн улыбается, и такую улыбающуюся он бы ее, пожалуй, и не узнал, если бы не видел раньше на фотографии. На ней она была молодой, с черным будимским[95]париком на голове, и ему впервые пришло в голову, что он не знает ее имени. Когда-то давно она представилась ему как госпожа Штерн, а потом много лет он ее так и звал и ему это, до сегодняшнего дня, нисколько не мешало.

Жаль, подумал Авраам Зингер, теперь уже поздно и больше не будет подходящей причины спросить, как ее имя.

– Радуйтесь, госпожа Штерн, потому что если будете плакать, то никому этим не поможете. Никаких слез не хватит, чтобы утопить в них Гитлера!

Тут он сообразил, что этими словами никак не обрадуешь, и засмеялся. Да, он начал смеяться через силу, умышленно, но такое ему никогда не было трудно, потому что он тут же вспоминал что-нибудь, чему нужно смеяться. Он чувствовал, что кофе с молоком намочил пододеяльник и одеяло, а теперь добрался до колен и приятно греет их. Это его так развеселило, что он готов был пролить еще одну чашку, если бы она оказалась сейчас под рукой.

– Вижу, что вы очень быстро выздоровеете, раз так смеетесь. Я это знала, но не решилась вам сказать, чтобы вы не рассердились. Да вы еще и гулять на Слеме пойдете с господами из «Маккаби», вот что я вам скажу! – окончательно развеселилась госпожа Штерн, а потом взялась за край пододеяльника, чтобы забрать его в стирку, что было совершенно недопустимым при их отношениях и из-за чего Авраам почти панически ухватился за другой край одеяла. Дело в том, что она никогда не видела его голые ноги.

Госпожа Штерн на мгновение покраснела как помидор, ей захотелось провалиться сквозь землю; она никогда не совершала ничего столь неприличного, а хуже всего то, что поступок этот ничем нельзя было объяснить. Она лихорадочно старалась придумать какое-нибудь оправдание, но ничего не придумала. И, совершенно растерявшись, вместо того чтобы выпустить из рук свой конец пододеяльника, она продолжала тянуть его к себе.

В саду Зингера выстиранное постельное белье в тот день провисело недолго, потому что вскоре полил дождь. Госпожа Штерн быстро сняла с веревки пододеяльник, простыню и наволочки и побежала назад, в дом.

Если бы на эту картину смотрел кто-то со стороны, он увидел бы в ней только покой, семейную гармонию и счастье.

XXII

Как-то вечером, в начале марта 1940 года, Клара Диамантштайн вовремя не привела Руфь домой. Было уже больше девяти, а девочка все не приходила, хотя репетиция «Госпожи министерши» должна была закончиться не позже семи.

Мони сидел за столом и курил, Ивка заваривала очередной кофе и нервозно ходила по квартире. Громко стуча каблуками, как и всегда, когда из-за чего-нибудь злилась или нервничала, потому что ей казалось, что они, те, что внизу, должны быть в чем-то виноваты. Со временем та сумасшедшая женщина, Амалия Моринь, которая за последние полгода стала серой, как стена, и глаза которой всегда горели так, будто у нее жар, стала выглядеть опасной. А ее муж, в давно не стиранной и залатанной железнодорожной форме, в неглаженной рубашке и с засаленным галстуком, идя по улице, жался к стенам домов, словно хотел быть невидимым. Ну, разумеется, думала Ивка, чему удивляться: если жена сумасшедшая, бедняге, естественно, хочется быть невидимым.

Следовало бы заявить бану или кому-нибудь из его подчиненных, что эту женщину необходимо куда-то убрать. Она может принести большое зло. Да и положа руку на сердце, не годится, что эта сумасшедшая живет прямо по соседству с девочкой, которая, не так ли, очень важна и для этого города, и для всей нашей Хорватии. Она, может, и не сделает ей ничего плохого, но достаточно, если ребенок испугается, встретив ее на лестнице, – это может стать концом карьеры Руфи. Все-таки она еще маленькая, а дар актера, профессор Микоци повторил это сто раз, похож на канарейку, которую нужно беречь, следить за ней и ни в коем случае не подпускать к открытому окну. Если улетит, больше не вернется. Ну а если судьба Руфи Танненбаум бану безразлична, ладно, тогда Ивка сама позаботится о своем ребенке, защитит от сумасшедшей Амалии и будет смотреть за Руфью, как самая обыкновенная мама, а не как мама загребской Ширли Темпл.

Но уж тогда пусть не приглашают Руфь Танненбаум поздравить молодого короля с днем рождения от имени детей и граждан Загреба и перед ним самим сыграть в одноактной пьесе «Когда Бог был ребенком», потому что мать девочки, Ивка, больше никогда не позволит везти ее в Белград. Да и вообще, где это видано, чтобы одиннадцатилетнюю девочку одну отпускали в Белград!

Сейчас она была как разъяренная рысь и так звучно ходила по паркету, что казалось, будто хочет забить в него свои тонкие каблучки, словно это гвозди.

Мони курил сигарету за сигаретой и делал вид, что не замечает ее ярости. Уже целый час он молчал, а ее устраивало, чтобы его молчание продлилось как можно дольше, потому что стоит ему открыть рот, например, чтобы попросить ее не маршировать по квартире, как гвардейцы короля Петра, может вспыхнуть ссора, и во время этой ссоры Мони, разумеется, скажет, что он думает о малышке Диамантштайн, этой тощей уродине с городской окраины, которую они практически содержат, потому что она получила работу в Хорватском национальном театре благодаря Руфи и потеряет ее, как только больше не будет нужна Танненбаумам. Стоит Кларе перестать смотреть за Руфью, и она окажется на улице.

Мони не раз говорил, что Руфи нужен кто-то другой, кто будет не просто таскаться за ней, как собачонка, провожать в театр, в школу, а сможет оказывать ей какую-то помощь. Мони уже не раз говорил и то, что Руфи нужен кто-то, кто сможет давать ей советы относительно работы и жизни вообще, кто-то, кто поможет ей справляться с латинскими глаголами и арифметикой. Кроме того, Руфи следовало бы расширять свои горизонты, а не сужать их.

И что подумают люди о нас и о нашем ребенке, что подумают о великой хорватской актрисе Руфи Танненбаум, если постоянно будут видеть эту деваху, которая выглядит так, будто ее выбрал лично министр пропаганды Геббельс ради того, чтобы продемонстрировать, как на самом деле выглядят евреи?

Вот что говорил он Ивке, но она его не слышала. Переходила на другую тему, предлагала вернуться к этому в другой раз, или же вдруг посреди театрального фойе поднимала крик, что у нее не осталось ни одной таблетки веронала, а сегодня полнолуние и как же она теперь ночью заснет. И пока искали кого-нибудь, кто среди ночи согласился бы разбудить доктора Врбанича и потребовать у него веронал для госпожи Танненбаум, потому что Мони неловко самому будить его, обо всем остальном уже забывали.

Хотя она и не хотела говорить о Кларе Диамантштайн, Мони подозревал, что, если понадобится, Ивка примется ее горячо защищать и не допустит ее увольнения. Он воспринимал это как еще одно Ивкино предательство, но его терзало то, что ни это предательство, ни все предыдущие она с ним не обсуждала и что это результат ее тихого и прочного тайного сговора со старым Авраамом Зингером, этим мрачным духом, который не позволяет ему оторваться от своего еврейского происхождения и который и его, и Ивку, и Руфь скорее отправит в могилу вместе со всеми евреями, чем позволит им жить так, как живут нормальные люди.

Он в бешенстве сжимал кулаки и в бледном ногте своего большого пальца видел лицо Зингера.

Это же Загреб, старый ты засранец, а когда у загребских господ есть служанка, то зовут ее Йожица, Марица, Штефица, возможно даже Лепосава, но никак не госпожа Штерн. Потому что так зовут служанок у тех, кто на каждом шагу всем дает понять, что в этом городе им всё не по вкусу. И что от них, всех этих Йожиц, Мариц и Штефиц, тупых пригородных доярок, с лицами, конопатыми после коровьей оспы, воняет коровьим говном, сыром и сливками, а от их черных платьев всегда несет мочой и ладаном. А госпожи Штерн нужны владельцам ломбардов, банкирам и тем, кто ничего в жизни не сделал своими руками, ростовщикам, которые взяли ипотеку, чтобы купить Загреб, и грозят тем, что и кафедральный собор, и конская задница памятника бану, и булла Белы IV[96], и асфальт, по которому ходят загребчане, будут принадлежать какому-нибудь Ротшильду или Рокфеллеру.

Ибо почему бы, объясните мне, пожалуйста, хоть одному загребчанину с чистой совестью брать служанкой госпожу Штерн?

И я скажу вам, старый засранец: госпожа Штерн вам нужна для того, чтобы вы спокойно, вдали от вражеского уха, могли говорить гадости обо всех тех кумушках и кумовьях, бабах и мужиках, канониках, приходских священниках и пребендариях, и о пролетариях и крестьянах, которые в основном и составляют население Загреба.

Госпожа Штерн нужна вам для того, чтобы вы могли свободно издеваться над их речью, обувью, столиками, домиками и церковками, словно весь Загреб – это один маленький кукольный дом, в котором живут мелкие людишки с мелкими душонками, потому-то и язык у них тоже мелкий.

Нужна вам госпожа Штерн и для того, чтобы вы могли называть католическую веру суеверием, церковь католиков – домом духов, а их архиепископа – гемофиликом, который как воздушный шарик: достаточно ткнуть в него иголкой, и нет его.

А еще госпожа Штерн вам нужна для того, чтобы никто не увидел, как вы пересчитываете золотые монеты из вашей шкатулки. А откуда у вас, засранец поганый, взялось это золото? Если вы добыли его честным путем, а не воровали из церковных кружек для пожертвований, не доводили бедняков до того, чтобы бросаться с крыш домов из-за долгов, которые они не могут вернуть, то почему же вы тогда боитесь, что какая-то другая служанка может увидеть, как вы пересчитываете ваши сокровища?

Но вы не думайте, старый мерзавец, что окружающие вас люди этого не знают. Румяные загорские мужики мудры, и в мозгах у них есть извилины, хоть они и притворяются глупцами! О, они прекрасно знают, почему служанку старого еврея с Зеленгая, который построил себе дом благодаря тому, что во времена кризиса он один ввозил пробки для бутылок, зовут не Йожица, Штефица, Марица или Лепосава. А раз ее зовут госпожа Штерн, то всему Загребу понятно, что могут говорить в доме Зингеров, и когда настанет час платить по счетам – а такой час обязательно настанет, – счет Зингера будет одним из самых крупных. Возможно, даже самым крупным после аптекаря Эренрайха – того, чья служанка, надо же, вот удивительно, тихая бедняжка Рахель, турецкая сефардка, – который разбогател в 1915 году, когда Загреб выживал благодаря картошке из Лики и Гламоча, а он скупил все императорские и королевские запасы слабительного и стал выжидать. Милутин Эренрайх знал, что такое количество потребляемой картошки рано или поздно вызовет запоры в загребских кишках, и ждал этого целых полгода, пока не получил свое. Он продавал слабительное по цене, в сто раз превышавшей обычную, но весь город покупал его; слабительное истощило финансовые запасы многих богатых семей, и длилось все это до тех пор, пока Загреб не излечился от страшных картофельных запоров. И хотя все скрывали, что в свое время были пациентами Эренрайха, в душе ему этого никто не простил. Доберутся когда-нибудь и до него. Поэтому слушай меня внимательно, старая развалина: Загреб не простил Милутину Эренрайху, что пришлось так дорого платить за говно!

Вот из-за всего этого Клара Диамантштайн и не должна сопровождать и обихаживать Руфь. Руфи нечего скрывать от этого города, от людей, которым она кланяется со сцены, от детей, с которыми ходит в школу, от своих учителей. Пойми, сраный старик, никто ее не должен метить, приставляя к ней служанкой еврейку, потому что это равносильно повязке со звездой Давида.

Соломон Танненбаум сидел, вперив взгляд в изрезанные дубовые доски кухонного стола, истерически затягивался сигаретами, скрипел зубами от злости и мысленно вел к концу разговор с Авраамом Зингером.

И высказал ему все, что не посмел бы сказать Ивке, потому что, как и всегда, боялся того, что последует за этим. И давал ей возможность и дальше маршировать из комнаты в комнату и стучать каблуками над головами тех, кто внизу, и за счет этого собирать силы для чего-то другого, что следовало сказать или сделать. Несчастный Мони, бедный Мони, Бог ему не дал ума даже столько, сколько у бедняка в каше шафрана, но одним умением он владел в совершенстве. Если бы этим умением можно было для чего-то воспользоваться, Мони бы уже прославился, причем гораздо больше, чем его умная и невоспитанная дочка. Он обладал умением разговаривать с тенями.

Вот так, как будто бы они сидят рядом, он разговаривал с ними: с Зингером, с хозяином Георгием Медаковичем или с раввином Исмаэлем, который несколько лет назад из окна «Маккаби» вылил на него ведро грязной воды и крикнул:

– Проваливай, гой, проваливай, свинья туропольская[97]!

На что бедняга Мони, вонючий Мони только прикрыл голову шляпой и, пошатываясь и спотыкаясь, побрел дальше. Исмаэлю он не ответил даже ругательством, но после, про себя, месяцами разговаривал с ним, и бывало так, что за этими разговорами, не заснув, встречал утро.

Облитый водой Мони был возмущен не тем, что Исмаэль назвал его гоем и свиньей; он бы совсем не обиделся, если бы люди услышали, как такие слова кричат Соломону Танненбауму из «Маккаби»; нет, он был обижен тем, что раввин Исмаэль окатил его грязной водой.

Если бы она была хотя бы чистой.

Если бы она была хотя бы теплой.

Если бы раввин Исмаэль обварил его кипятком, как туропольскую свинью после убоя, Мони понял бы и такое, и не стал бы так долго и горячо обсуждать это про себя с раввином.

Но нет, тот облил его вонючей водой, той, которой уже вымыли полы или унитазы, или протирали вонявшие по`том физкультурные маты. Он знал, что раввин Исмаэль, так же как любой из «Маккаби», не решился бы облить этой смердящей водой гоя, даже самого худшего из худших, нищего, карманника или черного цыгана, потому что побоялся бы, что и у такого могут быть свои дружки, которые разобьют окна храма, и что такого в своей воскресной проповеди упомянет какой-нибудь поп, который грозным голосом поведает прихожанам, что раввин Исмаэль, который в Загребе даже и не живет, а всего лишь гостит, облил зловонной водой одного христианина, слабейшего из братьев Христовых.

А его, Соломона Танненбаума, образцового загребского гражданина, который подарил этому городу кровь своей крови и душу своей души, малышку Руфь, которой восхищается все королевство и гордится каждый хорват, тот же самый раввин может назвать свиньей, облить смердящей водой и унизить, как ему вздумается, и нет такой воскресной проповеди или молитвы, нет такого священника, городского авторитета или градоначальника, который скажет раввину, что так нельзя. Потому что тот, кто облил вонючей водой другого, сам будет облит в три раза хуже. И он сам, и его род и народ, и все его племя.

Вот так разговаривал с людьми бедняга Мони, это гнилое зерно в Божьем мешке проса, не открывая рта и не глядя им в глаза.

Если бы в тот вечер Клара Диамантштайн с Руфью не пришли из театра так поздно, это умение Соломона Танненбаума осталось бы никому не известным. И было бы жалко.

В половине одиннадцатого их еще не было.

В одиннадцать Ивка перестала маршировать по квартире. Села рядом с плитой и уставилась на нее умоляющим взглядом.

В одиннадцать двадцать пять Ивка расплакалась.

Но он продолжал молчать. Он наслаждался тем, что Ивка сдалась и что ее постепенно охватывает та здоровая паника, когда она не выдумывает, не юлит, не изображает из себя госпожу Миклошич и не врет театральным суфражисткам, а на самом деле богатым бездельницам, как она делала аборт в Турине – в Турине она вообще никогда не была, а абортов, до того как Руфь прославилась, боялась больше смерти. Ивку охватила паника, и, находясь в ее власти, она снова становилась собой, той наивной загребской девчонкой, единственным ребенком солидного торговца-еврея, которая и не думала о своей красоте, потому как было прекрасно известно, что у нее нет ни таланта, ни ума, а параноидальный старик Зингер научил свою дочь тому, что каждый еврей, которому Всевышний не дал ни ума, ни таланта, осужден на погибель. Таких еврейских детей следовало, как в Спарте, сбрасывать с высокой скалы.

Ивка в панике взвизгивала, как паровозный свисток, а слезы в ее огромных глазах переливались через край, как будто это две больших кастрюли для кипячения белья. Они не текли, как у других женщин, они вскипали пеной, а потом потоком лились по щекам. Мони ее нисколько не жалел, хотя это были единственные моменты, когда Ивкины чувства становились чистыми и искренними, как у какого-то очень доброго создания вроде вифлеемской коровы из рождественского спектакля, в котором играла Руфь.

Нравилась она ему такая заплаканная и обезумевшая или нет, Мони ее не жалел, потому что знал, что через час или два она снова станет той же, прежней, Ивчицей, мадам Ивес, как прозвал ей Бранко Микоци, и что он, бедняга Мони, снова будет уменьшаться и уменьшаться, пока не станет таким мелким, что все удивятся, как это такой человечек может быть отцом Руфи Танненбаум. На это удивление мадам Ивес всякий раз загадочно усмехалась, приподнимала до колен юбку, и тут, как бы случайно, мелькали ее идеальные ноги.

И эта загадочная усмешка была одной из причин, почему Мони не чувствовал ее горя. Или мог почувствовать его только как свою краткосрочную победу. Он был жесток, как маленькая и слабая зверушка, как мельничная мышка, и он был в отчаянии из-за того, что не находил кого-нибудь меньше и слабее себя.

В час ночи Клара Диамантштайн привела Руфь.

Соломон выскочил из-за стола и молча дал Кларе пощечину, да так, что ее очки отлетели к стене и разбились, а из носа потекла кровь. Увидев, что он сделал, Мони ударил ее еще раз, а потом еще несколько раз, чтобы все знали, насколько он разъярен. Ивка подскочила к нему со спины и схватила за руки, он прорычал, чтобы она его отпустила и что он убьет эту деваху, которая хочет превратить его ребенка в шлюху.

– Кто тебе платит за это, кто тебя на это подговорил, отвечай, говноедка еврейская? – он старался сказать ей самое гадкое, что мог придумать, но получалось у него плохо. Наверное потому, что на самом деле он был совершенно спокоен и только делал вид, что разъярен. Ему было гораздо легче, когда он превращался в Эмануэля Кеглевича. Тогда свирепость переполняла его без всякой причины и заставляла трепетать даже страшных братьев Богдановичей.

Тут он еще несколько раз выкрикнул что-то насчет евреев, потому что почувствовал – он всегда так чувствовал, – что именно этим он больше всего оскорбляет и пугает Ивку.

Клара Диамантштайн спокойно стояла и смотрела на него. Ее руки висели вдоль тела, как две мертвые речные щуки, только слегка покачивались в такт с ее дыханием. Ее нос совершенно искривился, он почти соприкасался с левой щекой, а из ноздрей на приоткрытые губы стекали две струйки крови. С этим своим пустым и косящим взглядом, характерным для людей с плохим зрением, когда они снимают очки, Клара сделалась похожей на деревянную африканскую маску. И больше не была человеческим существом.

Соломон Танненбаум удивился. Очень удивился. Он мог бы сейчас взять нож и, глядя этой маске прямо в глаза, перерезать Кларе горло. Или заставить ее встать на колени и потом молотком для отбивания мяса ударить по затылку так сильно, чтобы у нее выскочили глазные яблоки. Он был удивлен тем, что ничего, совершенно ничего не чувствовал по отношению к Кларе Диамантштайн. Оказалось, что остаточно сломать ей нос, и Клара превратилась в маску.

Это было необычным, но нисколько не испугавшим его фактом о человеческой природе, и Мони принял его и головой, и сердцем.

Руфь все это время кривлялась на диване. Смеялась, закатывала глаза, произносила реплики из Нушича[98]и корчила рожи. Ее раздражало, что никто не обращает на нее внимания. Папа Мони задал основательную трепку Кларочке, но Кларочка заслужила. Эта глупая коза всем в театре улыбалась, хотела всегда быть у всех под рукой и каждому угодить. Ну вот, так ей и надо, наконец-то получила, а теперь пусть он оставит ее в покое, например пусть вышвырнет из дома, и обратит внимание на своего ребенка.

– Я напилась как свинья! – сказала она заплетающимся языком, подражая актеру Исидору Бинички.

– Я целый литр коньяка выпила!

Это задело отцовские чувства бедного Мони настолько, что он размахнулся ногой и ударил Клару под ребра. Девушка тихонько охнула и упала со словами:

– Она ничего не пила.

– Глупая корова, – отозвалась Руфь, – теперь ты не получишь денег!

В ту ночь Клара Диамантштайн потеряла работу. Соломон вот так, избитую, вышвырнул ее за дверь – Ивка пыталась его остановить, но ничего не вышло. Кто знает, как несчастная дотащилась до дома и что сказала, увидев ее, мама, горбатая фрау Эльза, которая мыла лестницы в «Маккаби». Из-за этой фрау Эльзы, о которой Соломон никогда и не слышал, он приобрел самую плохую из всех возможных репутацию, потому как она, разумеется, пожаловалась в Еврейскую общину на то, что произошло с Кларой, и некоторые из врачей, а также библиотекарь Конфорти, который два месяца назад переселился в Загреб из Дервенты, потребовали изгнания Соломона Танненбаума из членов Еврейской общины, но Ивка их всех успокоила пожертвованиями, которые, естественно, передала им тайком, потому что Мони сошел бы с ума от ужаса, узнай он о переданных деньгах, ведь теперь его фамилия была где-то записана.

Вообще-то ему понравилось, что он может от кого-то получить подтверждение, что он больше не еврей. Ему казалось, что тогда бы он стал кем-то другим.

Руфь в ту же ночь рассказала маме Ивке и папе Мони, почему она так поздно пришла домой. Это был еще один заигранный спектакль, каких было много в карьере Руфи, но они иногда были важнее, чем другие, настоящие. Она наслаждалась игрой и не предчувствовала ничего плохого. Но кое в чем ее рассказ отличался от того, что произошло в действительности. Поэтому слова Руфи нужно рассматривать в контексте того, что сказали о том вечере другие.

Как раз когда закончилась репетиция «Госпожи министерши», в фойе начинались проводы на пенсию баритона Фердинанда Паши Лубанского, который еще тридцать с лишним лет назад играл Зринского в опере Ивана Зайца, а затем и от переедания, и от злоупотребления алкоголем, и из-за возраста начал шаг за шагом спускаться вниз по ступенькам, пока не завершил свою карьеру статистом, который в уже упомянутой опере перед началом битвы вручает Зринскому копье. Но чтобы наш прославленный Паша Лубански не приобрел комплекс неполноценности и почувствовал, что играет роль, для него были добавлены слова «О мой герой, иди на бой, спасай народ свой!». Паша Лубански, хотя его голос как всегда подрагивал от недавно выпитого литра герцеговинской ракии, исполнял их столь драматично, что публика в этом месте каждый раз начинала посмеиваться. Но потом все делали вид, что никакого смеха не было, благодаря чему Паша Лубански из года в год продолжал карьеру только с «О мой герой, иди на бой, спасай народ свой», а критики, кто всерьез, а кто с горькой иронией, причисляли эту его интерпретацию к шедеврам загребского оперного исполнения. В последние годы он даже начал получать награды за вклад в хорватскую и югославскую культуру, ввиду чего этот давно уже выживший из ума и физически разбитый старец начал считать себя одним из выдающихся мировых баритонов. Когда из Парижа попросили принца Павла прислать с дипломатической почтой список имен знаменитых деятелей культуры Югославии, которым во имя укрепления братства и взаимопонимания между народами предполагалось вручить высокие государственные награды Франции, среди удостоенных такой чести оказался и Паша Лубански.

Этот симпатичный и невообразимо немузыкальный и невежественный человек был одним из последних видных представителей того Аграма, который даже у господина Августа Шеноа[99]смог научиться только тому, что надо быть хорошим хорватом, и ничему больше. Известно ли вам, господа, почему вообще все эти чехи, моравцы, лужицкие сербы и швабы стремились назвать себя великими хорватами? Из жалости к нам, в основном поэтому!

Так о Фердинанде Паше Лубанском говорил в театральном кафе господин Крлежа, поэтому ничего удивительного, что ни он, ни его госпожа супруга на этих проводах не присутствовали.

А вот Руфь Танненбаум, представьте себе, присутствовала. Увидев, что она выходит из зала, Паша Лубански прокричал своим глубоким голосом, над глубиной которого он так долго и упорно работал, что этот его медвежий рев многим уже стал неприятен:

– О ты, ангел парящий над этим белым городом, до черной землицы тебе кланяюсь я, маленький червь трнавский[100]!

Но вместо того, чтобы поклониться, он схватил девочку, высоко поднял ее в воздух и воскликнул:

– Славлю тебя, милая Руфь, ты превзошла всех нас!

Паша Лубански был огромным мужчиной, два метра в высоту и примерно столько же в ширину и, должно быть, с Руфью Танненбаум на руках являл собой впечатляющую картину. Он обнимал ее колени, а она, выпрямившись, улыбалась ему с высоты своими огромными черными глазами. Лицо ее было совершенно спокойным, губы сомкнуты, как во сне, но глаза улыбались.

– Не выпускай ее из рук, – выкрикнул Бранко Микоци, – прошу тебя, не выпускай ее!

И он держал ее в воздухе, а все переполненное фойе в мертвой тишине наслаждалось этой чудесной картиной. Боже, как велика была она в тот момент, и какая карьера, какая жизнь ждали ее в будущем! Нас постепенно поглощала обывательщина, наш театр никого не интересовал, наши пьесы были пустыми и плоскими, подобно проповедям, которые епископ произносит по понедельникам; было прекрасно известно, что после завершения карьер наших певцов и артистов от них ничего не останется, все их забудут, ибо для вечности мы были столь же важны, сколь важен шут какого-нибудь племени, обитающего в самой маленькой деревне Мадагаскара.

И тут, как чудо, описанное в религиозных книгах, среди нас появился этот ребенок.

Никто не был ей равен, ни одна загребская актриса, ни одна красавица, и все уже давно и хорошо это знали, хотя она еще не играла ни в одном действительно стоящем спектакле и никто даже не думал о том, какой она будет в роли шекспировской Джульетты или одной из хрупких раннеосенних русских дамочек. Она была чем-то другим, была ребенком, которого, как в наказание, будут помнить все, кто тогда видел ее в руках Паши Лубанского, сияющую и со смеющимися глазами.

Руфь Танненбаум они будут помнить, покуда живы.

– Господи Боже, – шепнул Микоци, – если бы ее видел Мештрович, он бы никого, кроме нее, не изображал.

– Ах ты мой безумец… – вздохнула Анджелия Ференчак-Малински и взяла его под руку.

Прибежал Франц Липка со своим старым фотоаппаратом, тем самым, которым он в Сараеве непосредственно перед покушением снимал эрцгерцога Фердинанда и раз десять щелкнул его в разных ракурсах. В следующие несколько месяцев те фотографии были важнейшим удостоверением личности загребского культурного и театрального кругов. Те, кто на фотографии не попал, оказались в сообществе недостойных. Дело в том, что это было время, когда заново пересматривалось кастовое деление и было важно оказаться на фотографии с Руфью, потому что назавтра никакие фотографии бы не помогли. После того как в этой социальной игре нашей метрополии роли будут поделены, ничего не изменится до нового политического переворота или революции, а когда снова произойдет революция, не знает никто – через шесть ли месяцев, или через тридцать лет, или, пока мы живы, ее вовсе не будет, и некоторые из нас навсегда останутся париями только потому, что опоздали на историческую фотосъемку.

Загреб, который купался в свете театров, звукового кино и тщеславия, в то время как Европа погружалась в абсолютную тьму, высоко ценил эту свою исключительность среди других южнославянских городов и городишек. А в те месяцы 1940 года, пока на западе начиналась война и разворачивалась воздушная битва за Британию, такая ситуация казалась особенно яркой, так как скромный и немногословный народный вождь Мачек выиграл в борьбе за хорватскую бановину[101]и под защитой его тихой революции хватало места для всех. Поэтому были так важны все эти формальные признания и награды, символы, эмблемы, с помощью которых наша культурная элита освобождалась и от грязных сербских опанков, и от коммунистического космополитского бездомья. Хотя Руфь Танненбаум об этом не знала, для театральных господ она была одной из таких эмблем, вроде изображения Божией Матери Бистричкой на газетной бумаге для какого-нибудь полуграмотного и суеверного попа с Каптола.

Никто не знает, как долго Фердинанд Паша Лубански держал Руфь в воздухе. По крайней мере минут двадцать, то есть дольше, чем длится прощание Гамлета с Офелией в постановке Марковца, утверждала Руфь и клялась, что ни на секунду не изменила выражение лица, и не гримасничала, и не произнесла ни слова, потому что тогда бы она выглядела ребенком, а так была деревянной сиреной на носу парусника, Марианной со знаменем, Статуей Свободы на входе в бухту Нью-Йорка, Иреной Стингер с факелом в руке на гипсовом античном столбе в Нюрнберге.

Так выглядит настоящая дама, когда ее неожиданно поднимут в воздух. Правда, это получилось не совсем как в танго, потому что ей было всего одиннадцать лет, а Паше Лубанскому восемьдесят, но в этой истории он опять был статистом. И все же ему повезло, что и тут досталась хотя бы такая роль.

Когда он поставил Руфь на пол, раздались оглушительные аплодисменты. Старик-баритон еще раз поклонился, а Руфь изящно переместилась на второй план и хлопала вместе со всеми присутствовавшими дамами и господами, движениями рук побуждая их продолжать и продолжать аплодисменты. Так что Паша Лубански кланялся еще долго, но слезу так и не пустил, а ведь в этом и есть смысл слишком долгих прощальных аплодисментов. Он не хотел, чтобы завтра за утренним кофе в кафе «Корзо» рассказывали о его слезах.

Когда устали хлопать и последние ладони, появился прославленный драматург Джуро Хохнемер с шампанским. Он заказал его из Франции, для прощального вечера своего друга, но ящик с бутылками прибыл всего два дня назад.

– Вы же знаете, как в последнее время стало трудно с доставкой! Дорогие мои господа, да мне сейчас пришлось из Африки заказывать страусиные яйца для рождественского омлета, и хорошо если они успеют прибыть до Рождества!

– Ох, Джуро, стоит мне вас увидеть, и я сразу чувствую, что от смеха снова описаюсь. Так жалко, что вы до сих пор не сочинили комедию. Вы ведь такой шутник!

– Нет, нет, госпожа Миклошич, комедия дело серьезное, а я по своей природе и нраву писатель несерьезный.

– Вы несерьезный? Ну уж, дорогой Джуро, если вы несерьезны, что же тогда остается делать нам! Всем вместе убиваться, что мы несерьезны и глупы! Но я, знаете ли, убиваться не стану!

– Оборони Господь, дорогая моя…

– А как вы думаете, война будет?

В этот момент вылетела пробка из первой бутылки, после чего послышалась канонада из остальных одиннадцати. И пусть знают и англичанин, и немец, как палит наша артиллерия! Фойе наполнилось запахом, напомнившим Руфи запах тех изыс-канных духов, которым был пропитан венский театр. Вот, значит, как пахнет шампанское. Она потребовала, чтобы налили бокал и ей, но Бранко Микоци сказал, что ее время еще придет, она будет купаться в реках шампанского и лучше ей начать это как можно позже.

– Не лучше. Кто знает, что будет с нами дальше, – серьезно ответила она.

А он погладил ее по щеке, как будто она все еще та маленькая девочка с прослушивания.

– Не смей меня так трогать! – стряхнула она его руку.

И ушла к противоположной стене фойе, а потом до конца вечеринки капризничала и больше на него даже не посмотрела. А Клара шла за ней следом, как верная такса, и так же, как обычно в такой ситуации, делала вид, что они с Руфью подруги. Эта низкорослая сгорбленная зверушка из низших слоев общества страстно хотела, чтобы окружающие их господа думали, что она и Руфь очень близки, и воображала, как они навостряют уши, чтобы услышать их перешептывания. Клара Диамантштайн была одержима этим желанием.

Она надоедала Руфи просьбами вместе ходить в туалет и там пудриться перед огромным зеркалом, на что Руфь у всех на виду закатывала глаза, и это тоже выглядело очень кокетливо, настолько, что дамочки Фрнтековиц, три светловолосые дочери гинеколога Миклошича, ревниво усмехались, задирали носы чуть не до самого потолка и нервозно кутали свои голые и угловатые детские плечи в горностаевые пелерины.

Вполне насладившись этим, Клара снова наклонилась к уху Руфи сказать, что у госпожи Позвински под глазом огромный, черный сверху и страшный нарыв, и она все время пытается скрыть его с помощью грима. Клара спросила, почему наша Майечка его не выдавит.

– Никакой это не прыщ, – нервозно ответила Руфь. – Это рак, и скоро Майя умрет в муках.

Клара посмотрела на нее с ужасом.

Руфь рассмеялась и сказала ей: «Боже, мой боже, как же вы, еврейки, наивны!» – а ее подружка улыбнулась и легонько шлепнула ее по попе. Руфь так сказала, передразнивая балетную сводницу фрау Шмидт, которую на самом деле звали Иванка Ковачич и она была вовсе не сводницей, а заведующей балетной сценой, а они прозвали ее фрау Шмидт из-за того, что, по их мнению, она была гитлеровской шпионкой. На белой, как снег, блузке, под которой угадывалась острая маленькая грудь, похожая на пару гранат с боевым отравляющим веществом, фрау Шмидт носила золотую свастику, не больше чем ноготь на мизинце, окаймленную мельчайшими красными драгоценными камешками.

Фрау Шмидт была околдована Микоци, она преследовала его в театре, по вечерам устраивала ему ловушки в тех местах, где он обычно появлялся, подстерегала, когда он направится в туалет, и тут же подскакивала с какими-то странными вопросами, а потом перепуганный и возмущенный Микоци по секрету пересказывал это актерам, а те распространяли его рассказы другим, и в конце концов все завершалось тем, что по крайней мере раз в неделю фрау Шмидт, заплаканная, выбегала из театра, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Но, разумеется, возвращалась, никому бы и в голову не пришло, что такая особа может действительно уйти.

– Вам, Бранко, не нравится моя брошка? – спросила она его как-то раз.

– О вкусах не спорят, госпожа Ковачич, но мне она действительно не нравится.

– Но почему же, скажите!

– Это была бы длинная история.

– А может, вы после спектакля придете ко мне да и расскажете эту длинную историю? Почему нет, у нас будет целая ночь!

Он еще сильнее покраснел и сбежал.

Но фрау Шмидт, несмотря на свой маленький золотой крестик с четырьмя загнутыми концами, в душе была доброй и никому не пожелала бы зла. Она объясняла Руфи и Кларе, что им следует как можно скорее найти мужчин своей жизни, но только ни в коем случае не среди актеров. Актеры в браке ненадежны, потому что перед ними чаще всего плохие примеры.

– Ну представьте себе, девочки, какими они могут быть, если у Гамлета учатся, как вести себя с женщинами! Поэтому держитесь от актеров подальше, а сказать по правде, бежать нужно и от танцовщиков, потому что у них совсем маленькие пиписьки, и часто они даже не знают, что с пиписькой делать. Поэтому, дорогие мои, держитесь поближе к рабочим сцены: как правило, это сильные мужчины, надежные в постели и полезные в доме.

Фрау Шмидт хлопала Паше Лубанскому и Руфи с таким усердием, словно гасила ладонями огонь. Она расчувствовалась, как после хорошего балетного спектакля, например «Лебединого озера», в котором ее балерины были лучше всех, а танцоры Штефанаца хуже всех. Фрау Шмидт предавалась самыми разным мечтам.

– Госпожа Майя не умрет, – у Клары камень упал с сердца, – это просто прыщ, просто крупный прыщ, и ничего другого! – повторяла она, как шарманка, после выпитого втихаря бокала шампанского, причем Руфь сделала вид, что этого не видела.

– Может даже завтра умереть, это никогда заранее не известно, – сказала Руфь.

– То есть как?

– Да очень просто, раз и всё, и тебя больше нет!

– Что значит «раз и всё»?

– Разрыв сердца – ты знаешь, что такое разрыв сердца? Вот ты сейчас стоишь и разговариваешь со мной, и тебе кажется, что с тобой все в порядке. А тут у тебя сердце вдруг само останавливается. Остановилось и не стучит, как когда часы остановятся. Сначала ты даже не замечаешь, а потом происходит что-то странное. Ты дышишь, но ничего не вдыхаешь. В тебе нет воздуха, совсем нет. И ты думаешь, что так же и у остальных людей, не только у тебя. Смотришь на них, а они ничего не замечают. Ты и хочешь им что-то сказать, но не можешь ничего произнести. Только дышишь, а воздуха больше нет. И ты думаешь: вот несчастные люди, они все еще не знают, что в мире больше нет воздуха. И в этот момент ты умираешь. И тебя больше нет, нигде.

– Есть, дорогая моя, есть, в лучшем и более счастливом мире, – улыбнулась Клара.

– Да, если ты ходишь в церковь и Иисус каждый день там тебя любит. А ты ему там говоришь: Иисусик, мой добрый Иисусик, воскреси меня в мой смертный день и лифтом отправь меня на небо. Ну, приблизительно так. Но для тех, кто в церковь не ходит, неба нет.

– С чего ты взяла?

– С того.

– С чего того?

– Ну, что я буду тебе объяснять, если ты ничего не знаешь? Тебе, Клара, столько лет, а ты ничего не знаешь.

– Может, пойдем домой?

– Нет, дорогая моя, видишь, праздник продолжается.

С этого момента Клара Диамантштайн все время предлагала Руфи пойти домой. Но та не соглашалась. Назло Микоци. Потому что знала, что он наблюдает за ней откуда-то из угла и тем самым тоже пытается уговорить ее уйти домой. Клара подходила к нему и жаловалась, что не знает, как быть, а он ей отвечал, что это ее работа, но пусть она имеет в виду, что и его терпение имеет границы и ни она, а ей-богу, ни Руфь Танненбаум не смогут водить за нос Микоци. И еще говорил какие-то страшные вещи, от которых Клара краснела, как помидор, и бледнела, как репа, которую едят бедняки.

Руфь наслаждалась, как поросенок. Так она и сказала маме Ивке: вот именно, как поросенок! Она впервые в жизни использовала это сравнение и теперь чувствовала себя взрослой и вызывающей. В это время за окном уже светало, папа Мони, несчастный Мони молчал и курил, время от времени хлестал их взглядом и старался выглядеть страшным человеком, который избил безобразную Клару и свернул ей нос, как на рисунке, за который в школе поставили бы кол.

Микоци был так нетерпим, а может, Руфь рассердила его слишком сильно, что он скоро напился настолько, что заснул, прислонившись спиной к большому горшку с огромным фикусом. Когда он спал, фрау Шмидт к общему восторгу поцеловала его в губы.

– Целую губы, которые вот-вот будут блевать, – сказала она, желая пошутить, но прозвучало это как-то грустно.

Дожив до определенных лет, спящие люди начинают выглядеть старше. Щеки у них вваливаются, морщины приобретают глубину и направление, как русла маленьких рек, их лица становятся похожими на географические карты. Бранко Микоци, пока спал, выглядел стариком восьмидесяти пяти лет, но фрау Шмидт не хотела этого видеть. Она верила, что впереди у нее еще целая жизнь, и хотела провести ее с ним, хотя сейчас держала его большую седую голову над пропастью унитаза.

– Я дам тебе сто динаров, самую настоящую сотню, если ты прекратишь бубнить, что пора домой, и если потом им скажешь, что я вылакала целый литр коньяка и сильно напилась.

– Нет! – сказала Клара.

– Не хочешь, как хочешь. Мы все равно останемся здесь, только тогда ты не получишь денег.

– Руфь, я тебя сейчас отшлепаю!

– Нет, Клара, с этим покончено.

– Отшлепаю и пойду домой.

– А наутро к тебе придет полиция.

Руфь Танненбаум и глазом не моргнула, она смотрела ей прямо в глаза, в эти блеклые, бесцветные глаза, которые ни у кого не вызывали ни сочувствия, ни интереса, – это Руфь чувствовала ясно и только выжидала момент продемонстрировать это Кларе и наконец-то оттолкнуть ее от себя в сторону, как ребенок отталкивает соску-пустышку. Резко и неожиданно, без какой бы то ни было ясной и понятной для других причины.

– Ты хочешь меня ударить? Изволь, Диамантштайн, ударь, советую ударить по щеке!

– Руфь…

– Не стесняйся, наподдай, используй такую возможность. Представляешь, ты сможешь своим крысятам хвастаться, что дала пощечину Руфи Танненбаум.

Клара ее не тронула, и кто знает, пожалела ли она когда-нибудь, что не сделала этого. Не ударила она ее и тогда, когда Руфь, уже после одиннадцати, сказала, что и так все кончено и теперь Клара будет уволена за то, что до сих пор не привела ее домой, и пусть она теперь наподдаст ей, чтобы ее запомнили в театре хотя бы из-за этого.

Она ожидала, что после таких слов Клара расплачется, будет умолять ее сжалиться, что упомянет и о братике Михаэле, который так и не начал ходить, но как он прекрасно играет на скрипке, однако та и не ударила ее, и не заплакала.

– Мой братик Михаэл не крысенок, запомни это, – произнесла она, когда Руфь уже и забыла об этом оскорблении.

Около полуночи стали потихоньку расходиться. Профессор Микоци спал под фикусом, его старая подруга Анджелия Ференчак-Малински сидела на подушке возле него и гладила его по голове – эх, дружок мой, пожалуй, мы с тобой кончим так же, как Варшава и Краков; фрау Шмидт, качаясь как мачта в шторм, опрокидывала рюмку за рюмкой коньяка с танцором Хорстом Миттермайером, который, подгоняемый своей нежной и совсем не мужественной природой, в прошлом году перебрался сюда из Берлина, они громко распевали «Хорст Вессель», а потом хохотали как сумасшедшие; в нескольких шагах от них Паша Лубански, который, как ни странно, держался отлично, несмотря на количество выпитого алкоголя, рассказывал критику Марьяну Майсторовичу, тому самому, который стрелял в примадонну Бибу Швайнштайгер, о том, как в 1883 году он, тогда еще только начинающий баритон, должен был в Милане петь в присутствии самого Верди, но в Мркопле занесло снегом железную дорогу, и поэтому Паша Лубански так никогда и не добрался до «Ла Скалы».

После того как Микоци заснул, никому не казалось странным, что Руфь не идет домой. Именно из-за этого Ивка позже поднимет в театре крик, отчитает и актеров, и руководство и пригрозит им, что не позволит девочке играть ни в одном из спектаклей, на что по закону она как мать имеет право, потому что допускать, чтобы ребенок до часу ночи болтался вне дома, – это преступление. Успокоили ее с большим трудом, возможно даже и подкупили, потому что Руфь была занята в половине спектаклей постоянного репертуара и стало бы настоящей катастрофой, если бы Ивка действительно запретила играть своему ребенку.

Без пятнадцати час Майсторовича на середине Пашиной фразы об эротических различиях между сопрано и меццо-сопрано вырвало на ковер. Марьян Майсторович был вегетарианцем, поэтому блевота была зеленого цвета, как будто он съел слишком много шпината. По крайней мере, именно так на следующий день рассказывали в кафе «Корзо». И еще обсуждали то, что Майсторович в тот вечер вообще не пил, даже шампанского не лизнул, и потому непонятно, почему он вдруг блеванул.

– Теперь я ухожу! – сказала тогда Руфь.

Клара, не говоря ни слова, пошла за ней.

– Ты, дорогая, можешь еще остаться.

Клара замотала головой.

– Тебе лучше не показываться им на глаза. Особенно папе. Он, знаешь, не любит тебя. Должно быть, из-за того, что ты еврейка.

Клара пожала плечами.

– Он тоже еврей, но не любит, когда ему это говорят. Но почему ты меня сейчас провожаешь?

– Не скажу.

– Ладно, ты не обязана говорить. Меня это не интересует. Да и кого бы интересовало, что думает такая крыса, как ты. Тем более что мы с тобой больше никогда не встретимся.

– Почему ты тогда говоришь мне, что я крыса?

– Потому что ты и есть крыса.

– У тебя никогда не будет подруги.

Руфь засмеялась так, как смеются люди, которые делают это через силу. Она могла бы засмеяться и так, чтобы не казалось, что это через силу, но подумала, что этого делать не нужно. А потом посерьезнела:

– Мой папа тебя убьет.

Клара еще раз пожала плечами.

– Ты будешь вся в крови, фу!

– И что тогда?

– Не понимаю, зачем ты меня провожаешь.

– Я уже говорила, что тебе не скажу.

– Я дам тебе сто динаров, если ты скажешь, что в театре я выпила литровую бутылку коньяка. Ты можешь сказать, что ничего не смогла поделать, потому что тебе не дали ко мне подойти. Можешь сказать, что это были рабочие сцены. Давай так сделаем? Сто динаров – это много.

Клара молчала.

– Значит, договорились?

– …

– Раз ты молчишь, значит, согласна. Так и скажи, а я завтра дам тебе сто динаров.

– …

– Может, папа Мони ничего тебе и не сделает.

– …

Так Клара Диамантштайн в последний раз довела Руфь до дома. Больше о ней никто никогда не слышал, в театре ее не вспоминали. Госпожа Эльзика, уборщица из «Маккаби», через три недели пришла за ее последней зарплатой. Ей хотели выдать на пятьдесят динаров больше, только бы она ничего не сообщала газетчикам, но она отказалась. Бухгалтеру Славнику сказала, что у Клары боль в ребрах и что цены это не имеет. Он ей ответил, что пусть она все же возьмет эти деньги, потому что все равно никто не станет спрашивать, сдержала ли она обещание молчать. Она только махнула рукой и ушла не попрощавшись. Ступени лестниц в Хорватском национальном театре были абсолютно чистыми, и от них так пахло лимоном, что на выходе она сказала привратнику, что этим запахом можно было бы приправить утренний чай во всем Медвешчаке[102].

О происшествии с Кларой Диамантштайн в газетах не писали.

XXIII

В начале лета 1940 года Авраам Зингер начал умирать.

Несколькими месяцами раньше он перестал ходить куда бы то ни было, кроме сада, да и до сада добирался, сильно задыхаясь, и, пока совершал необходимые пятьдесят шагов, несколько раз останавливался отдохнуть. Он давно уже перестал подрезать ветки и косить траву, но не разрешал госпоже Штерн кого-нибудь позвать для этого.

– Никола Маленький, почтальонов сын, он бы нам бесплатно привел в порядок весь сад, – предложила она, подумав, что вопрос в деньгах. – Вы такие книги ему дарили, что Ники был бы рад вам за это чем-нибудь отплатить.

– У нас достаточно денег, и нам не нужно искать, кто согласится работать задаром.

Он с трудом добирался до садовой скамейки из кованого железа и дубового дерева, которую еще в 1903 году, в Сисаке, сделал известный слесарь и мастер по изделиям из металла Франё Майстнер, – эта была последняя в партии из шестнадцати одинаковых скамеек. Пятнадцать из них попали в Дубровник, в парк на Данчама, а шестнадцатую взял Зингер, в счет Франиного долга еще его отцу, в свое время продавшему ему какие-то шкафы из тика. Авраам покрасил скамейку зеленой краской и освежал ее раз в два года. Когда он сидел на ней, ему казалось, что он в Дубровнике.

С тех пор как Авраам начал чувствовать упадок сил, как раз после того страшного утра у Соломона Танненбаума, эта скамейка стала для него самой важной целью каждого дня. Всякий раз, когда он мог дойти до скамейки, он считал себя здоровым, читал «Утреннюю газету» и белградскую «Политику», слушал по радио Лондон и Москву, говорил госпоже Штерн, что нужно купить в магазине, рано утром и перед полуночью смотрел на термометр и барометр, чтобы узнать, какая завтра будет погода. И все было нормально и почти обычно. Скамейка стала мерой его пребывания на этом свете. Дальше, за ней, уже только ад или рай и места, до которых человеку никогда не добраться телом и душой.

Он сидел на скамейке и смотрел, как растет трава.

Возле его ноги разросся и отяжелел куст винограда, ветер сдувал лепестки с яблони, съедаемой тлей, постепенно дичали розы, превращаясь в колючие кусты, на которых все реже и неохотнее появлялись цветы. То, о чем Авраам Зингер так долго заботился, возвращалось в свое прежнее состояние. Он не грустил из-за этого. Ему было бы гораздо тяжелее смотреть, как кто-то другой косит здесь траву и подрезает ветки фруктовых деревьев. Это было бы для него так, как будто его больше нет или будто его в наказание вынудили смотреть, как другие наследуют его мир, портят и подгоняют его под свой вкус, а он им ничего не может сказать и только улыбается, как мертвая статуя, как фотография темишоарского раввина Ури Израэля, та, что в кухне, на стене, рядом с буфетом.

В этом саду он всегда работал один – копал, косил, подрезал – больше пятидесяти лет. До того как он в первый раз выкосил здесь траву, его сад и нельзя было назвать садом: колючие кусты, за домом заросли, в которых по ночам пыхтели и постанывали ежи – они делали это так громко, что казалось, будто приближается измотанный боевой отряд какой-то армии. Из-за ежей, мешавших ему спать возле открытого окна, он и расчистил участок от зарослей и выкосил траву. А потом вдруг само собой выросло дерево грецкого ореха, под которым он чаще всего молился после того, как перестал ходить в храм. Этот орех был даром дому Зингеров: казалось, что кто-то невидимый – правда, Авраам не решился бы сказать, что это был сам Всевышний, – захотел поздравить кого-то из их семьи с успешно сданным школьным экзаменом. Но когда орех вырос, Авраам понял, что придется ему насадить целый сад.

Пока я жив, думал он, здесь никто не будет косить эту траву и подрезать эти фруктовые деревья.

Он начал умирать, когда первый раз упал по дороге к скамейке. Произошло это без какого-либо предзнаменования, как-то утром, когда радио Белграда болтало о неприступной линии Мажино, а радио Загреба передавало «Танго страсти» в исполнении Мориса Леви, гостя из Буэнос-Айреса. Авраам упал, рухнул, как сгнившее дерево, и не смог встать.

Госпожа Штерн еле-еле сумела переместить его в постель. Ей пришлось принести одеяло, перевернуть Авраама на него и так тащить до комнаты, а потом своими руками поднять и положить на кровать. Он был совершенно беспомощным и все время повторял, чтобы она оставила его в покое, что он встанет сам, как только придет в себя и отдохнет. Поднимая его на кровать, она подумала, какой он, оказывается, легкий. У Авраама больше не было человеческого веса, мышц, мяса и тяжелых мужских костей – все это как будто растаяло и исчезло, а человек превратился в старого и усталого ребенка.

Но, разумеется, он не позволил помочь ему раздеться, лежал в той же одежде, что была на нем в саду, только без обуви, и тяжело дышал. Госпожа Штерн спросила, не хочет ли он, чтобы она приготовила ему супчик из цыпленка. Он протестующе мотнул головой. А может быть, он тогда хочет супчик из молоденькой кольраби и корня сельдерея? Этого он тоже не хотел. Супчик из морковочки, из крупной говяжьей кости, картофельную похлебку с капелькой уксуса, луковый суп, супчик из листовой капусты, уху из морской рыбы, свекольник с репой и далматинскими травами…

Она стояла в дверях и спрашивала его, а он только мотал головой. Она перечислила, должно быть, все супы, которые готовили в Загребе за все время его существования, за исключением супа с заправкой из муки – айнпрен-супа. Госпожа Штерн была уверена, что главный смысл зарабатывания и экономии денег один: никогда не опускаться до айнпрен-супа. И она всю жизнь держалась этой теории.

Когда у Авраама иссякли силы выдерживать ее вопросы, он согласился на тыквенный суп.

Дурная голова, и зачем я вспомнила тыкву, сейчас еще слишком рано для тыкв, хлопнула себя по лбу госпожа Штерн, но не сдалась. В тот день Никола Маленький и его приятель Исмет, сын лесничего, искали тыкву по всему Загребу и его окрестностям. Наконец нашли, в Великой Млаке, на огороде у одного железнодорожника, который согласился продать ее по цене небольшого поросенка.

– Побойся Бога, почему так дорого? – спросил Никола.

– Столько стоит, – спокойно ответил железнодорожник, судя по речи, выходец откуда-то из Боснии.

– А почему именно столько?

– Потому что для тыкв еще не пришло время и захотеть тыкву может только тот, на кого нашла блажь. А блажь всегда обходится дорого, потому что она бывает только у богатых.

– Э, приятель, тут ты ошибся. Бывает не только блажь, но и болезнь, – подал голос сын лесничего, – и пусть останется на твоей совести, что так дорого просишь за тыкву.

– А что с этим больным?

– Неизвестно, он вдруг сегодня утром повалился на землю, – ответил Исмет, а Никола Маленький, разозлившись, потянул его за рукав, чтобы идти дальше.

– Сам собой повалился? – спросил железнодорожник.

– Его никто не толкал.

– Я не про то спрашиваю, может, он озяб, или, не дай Бог, был выпивши, или у него еще раньше пекло в груди.

– Ничего похожего. Повалился вдруг так, как будто у него земля ушла из-под ног.

– Как ковер.

– Что как ковер?

– Ты сказал, что у него как будто земля ушла из-под ног, а я говорю, что ушла из-под ног, как ковер. Вот.

– Короче говоря, он повалился, и единственное, чего он хочет, – это тыквенный суп.

– Ну и ну! Прямо единственное?

– Единственное, – Исмет пожал плечами.

Железнодорожник пошел в дом за большим ножом, перерезал стебель тыквы и жестом показал Исмету, чтобы тот ее забирал. Исмет спросил, сколько она стоит, надеясь, что человек снизил цену, но железнодорожник отмахнулся:

– Раз для больного, то берите так. Но ему это не поможет. Стоит больному захотеть чего-нибудь странного, вроде тыквы, тут ему помощи уже нет.

Позже, по дороге к Зеленгаю, они как сумасшедшие смеялись над этим странным железнодорожником. Оба были молоды, им только-только исполнилось по двадцать, ни одной смерти в своей жизни они не видели, поэтому его слова не вызвали у них беспокойства. Потом они рассказали госпоже Штерн, как раздобыли тыкву, но она не улыбнулась, только сказала:

– Вам бы надо рассказать это господину Аврааму. Когда он выздоровеет.

Авраам Зингер с трудом съел три ложки тыквенного супа. Госпожа Штерн испугалась и принялась кричать на него, что он слишком избалован. Когда она чего-то очень боялась, то начинала кричать, потому что тогда ей казалось, что все в порядке и господин Авраам вовсе не так уж и болен, как ей представляется.

И на следующий день он не смог встать с кровати. Она снова упрашивала его дать помочь ему переодеться, но он снова не согласился. Тогда госпожа Штерн принялась кричать, что приведет к нему сестер милосердия, чтобы они его искупали и переодели. Позже ее будет грызть совесть, и она станет жалеть, что так кричала, но кто же мог заранее знать, как будет происходить умирание Авраама Зингера. Если бы ей кто-то сказал, что господин Авраам уходит из жизни, она бы с этим смирилась и по крайней мере не так боялась.

Когда он заснул, на его лице выступили очертания черепа. Одни только ресницы оставались у него совсем живыми. Они были темными, хотя сам он уже давно стал седым – совершенно седыми были даже его брови, – и они были необыкновенно длинными, эти ресницы Авраама, и подергивались во сне. Когда она долго смотрела на них и переставала замечать все остальное – голову, тело, руки и ноги, – Авраам вдруг становился молодым. Не могут такие длинные и загибающиеся ресницы быть больными или старыми, утешала она себя и глотала слезы.

На следующий день он вынудил ее пойти на Долац. Выдумал, что хочет на обед карпа, а на самом деле хотел остаться в одиночестве.

Когда госпожа Штерн ушла и когда он уже был уверен, что она не вернется проверить его, Авраам Зингер отправился в самую длинную в своей жизни дорогу. Выскользнул из кровати и выпрямился, опираясь на стоящий рядом ночной столик; его колени дрожали, словно у него не ноги, а тростинки, которые в любой момент могут переломиться под тяжестью тела, но он храбрился, убеждал себя, что ему кажется и что первые шаги всегда бывают такими. Но это, в известном смысле, и были его первые шаги. А то, что раньше, вся его ходьба на протяжении жизни, было всего лишь видимостью. Человек самыми разными способами обманывает себя, а потом вдруг однажды, как перед зеркалом, его настигает правда.

Пока шел в уборную, он воображал, что идет по Китайской стене. Далеко это, однако нужно быть терпеливым. Но и Эзекиел Эзекиел был терпеливым, выходил на два дня раньше и каждый раз вовремя добирался до лавки неверного Лота. И еще Эзекиел Эзекиел был калекой, еле тащился по улице, как сухая ветка от легкого ветерка, и быстрее стоял, чем шел, а ему, Аврааму, Бог дал голову, две руки и две ноги и сказал: беги, сын мой, потому что ты создан для радости и бега.

Так Авраам храбрился и храбрился, пока вдруг ему не захотелось пить. Тогда он перестал воображать, что находится на Китайской стене, и вспомнил юг Испании, места вокруг Малаги, откуда Фернандо Торо Эстебан отправлял суда, полные апельсинов. Первое судно Эстебана каждый год в начале марта, после того как в Горском Котаре сойдет снег, причаливало в порту Риеки, где его уже поджидало с два десятка торговцев, прибывших со всех сторон: от Вены, Будапешта и Пожуна до Сараева, Осиека и Белграда. Он никогда по-настоящемутак и не познакомился с теми людьми. Разговор всегда вертелся вокруг апельсинов и других товаров, говорили о том, у кого какая лавка, но имен не называли. Да и кого в ожидании апельсинов могли интересовать имена. А когда судно причаливало, они спускались в трюм – его мощные металлические стены были обшиты досками, которые пахли тысячами, даже десятками тысяч молодых, недозрелых апельсинов.

Этот запах был незабываемым, его можно было ясно вызвать в памяти даже в этот момент невыносимой жажды, и Авраам тогда не знал, что когда-то он окажется для него столь важным.

В тишине они осматривали товар, который после разгрузки будут делить и распределять, и никогда в трюме не было ничего, кроме апельсинов. Аврааму это место запомнилось как апельсиновый храм.

И о Фернандо Торо Эстебане он тоже ничего не знал, хотя этот человек регулярно поздравлял Авраама со всеми праздниками, включая и Рождество, и Новый год:

Всем вашим друзьям, соседям и знакомым желаю счастливого Рождества! Пусть оно принесет им добро, и пусть они поделятся этим добром с другими. А вам, господин Зингер, счастливого Нового года!

Фернандо Торо Эстебан всегда писал это зелеными чернилами.

Авраам ни разу ему не ответил: ему не нравились слова насчет Рождества, хотя он и не знал почему. Он избегал эксцентричных людей, клоунов, канатоходцев и торговцев целебной нефтью, а Торо с его рождественскими поздравлениями производил впечатление человека эксцентричного. И слышал он о нем только то, что человек это такой сильный, что может поднять себе на плечи мертвого быка.

Как же ему хотелось сейчас почувствовать во рту вкус апельсинов Эстебана! Это ему в наказание: не надо было вечно твердить, что он не любит апельсины и что апельсин – фрукт для детей и богачей.

По прошествии долгого времени, почти потеряв надежду, Авраам Зингер добрался до уборной. Сделал дело, умылся и посмотрел на свое лицо в зеркале. Надо же, как люди могут обманываться, подумал он. Если бы ему еще вчера вечером сказали, что то, что он сейчас видит в зеркале, его лицо, Авраам не поверил бы – он всю свою жизнь представлял и видел себя совсем другим. Он был добропорядочным еврейским торговцем, настоящим загребским господином, и это требовало особого внешнего вида. В сущности, это было особым обманом.

А сейчас наконец-то у него была возможность увидеть свое настоящее лицо, которое вовсе не было ни загребским, ни господским. Это лицо серое, сморщенное, под кожей скул полопались сосуды, и выглядит он, как нарумяненная привокзальная шлюха. Он рассмеялся, но тут же испугался этого смеха. Это был ужас, а не смех. Неужели никто не мог сказать, что смеяться ему нельзя, потому что таким смехом он пугает людей? Ну так пусть госпожа Штерн его услышит, когда вернется домой! Эх, женщины, женщины, им ни в чем нельзя верить! Смотрят за тем, чтобы на тебе была чистая рубашка, но не видят, во что превращается твое лицо, когда ты смеешься.

Тут он моментально расхрабрился и решил отправиться в сторону сада. О, как же изумится госпожа Штерн, когда его там застанет!

Авраам Зингер двинулся дальше через пустыню. Перед ним не было Моисея, не было даже родного брата, который вел его, но он знал, что заблудиться не может. Он еще ни разу не заблудился, направляясь в свой сад. Такое бы он запомнил. Хотя лет ему ого-го сколько – лучше и не думать, сколько именно, – голова у него все еще ясная. Память у Авраама Зингера лучше, чем у молодых. Это потому, что он торговец. Так оно и бывает, когда всю жизнь считаешь и помнишь, сколько ты кому должен и какие долги у тех, кому в этом месяце ты все долги простишь; так оно и бывает, когда каждый день ты запоминаешь новые лица и имена, ведь нельзя же не поздороваться с каждым из своих покупателей по имени:

Доброе утро, госпожа Сушински, молоко и печенье, как обычно?

Приветствую вас, господин Сушич, забыли сигареты для госпожи?

Мое почтение, герр Вернер, фрау Регина прислала вас за кабачками?

Целую ручки, госпожа Джорджевич, у нас есть свежие лимоны с Хвара[103].

Целую ручки, госпожа Иванишич, мы получили из Стона превосходную морскую соль, рекомендую попробовать, гораздо лучше, чем та каменная, что из Тузлы[104].

Примите мои соболезнования, дорогая госпожа Музика, как мне жаль вашего папу, бедный Йозеф так намучился, скажите, что бы вы хотели купить?

Целую ручки, барышня Райкович, как раз поступило кокосовое масло для вашей кожи.

Добрый день, господин Абинун, так вы уже вернулись из Бихача, как поживает гордая Босния?

Мой поклон вам, барышня Моргенштерн… добрый день, господин Рошчич… мое почтение, тетя Ребекка… добрый вам вечер, дорогой мой Ари… спокойной вам ночи, госпожа Сушински, увидимся завтра утром! Бог даст, Бог всегда добр к добрым…

И не забыв ни одного из этих имен даже тогда, когда эти люди шестьдесят лет как мертвы, ты помнишь, что госпожа Сушински каждое утро покупала молоко и сухое печенье «Париж», ты, конечно же, будешь помнить все и тогда, когда отправишься на пенсию, а живущие вокруг тебя люди уже не будут для тебя так же интересны, как мертвые.

Вот так он продолжал свой путь через пустыню, а в памяти всплывали имена тех, кто уже давно не заходит в лавку. Нет и господина Соколовского, Исаака, который переселился в Загреб из Сараева и говорил как настоящий турок, а был добрым, настолько добрым, что в Загребе, встретив его, все улыбались, знакомые и незнакомые. Один человек, а нес с собой столько улыбок и так щедро дарил их людям. Это было чудо, настоящее человеческое чудо, но уже долго-долго господин Соколовски не появляется в лавке Авраама. Нет и Йозефа Рота, коренного венца, корреспондента австрийских газет, тихого господина с прекрасными манерами, который иногда часами сидел возле памятника Качичу[105]и смотрел на проходящих мимо людей. Как-то раз Авраам спросил его, что в этих людях такого интересного, а господин Рот от стыда покраснел, как девчонка. Простите, господин Рот, простите, господин Рот, повторял на следующий день Авраам, а господин Рот краснел еще больше. Пока не понял, что это была шутка, Авраам пошутил! Ах, эти грубые славянские шутки, сказал он и тут же прикусил язык. Славяне страшны, даже если они евреи, ответил ему Авраам, после чего господин Рот спросил, можно ли ему использовать эти слова в газетной статье. Можно, почему нет. Все, что человек слышит, он может написать и в газете. Поэтому и читают газеты: чтобы узнать, что говорят окружающие. Так делал Йозеф Рот, а потом и его не стало. Давно уже нет его, и он никогда больше не придет в лавку Авраама Зингера. Давно не заходят и госпожа Стипич, и Даворин Погайски, мясник-помощник у старого Миличевича, герцеговинца, не приходит больше и старый Миличевич, не появлется и его госпожа Джурджица, которая настолько не выносила вида крови, что никогда не бывала в мясной лавке, не приходит и Геза Стравински, зять почтальона Адольфа…

Набралось их таких несколько сотен, а он не прошел еще и половины пути до сада.

И тут он вдруг вспомнил, что у него больше нет лавки, потому к нему никто и не приходит.

Он продал свою лавку!

Это настолько потрясло Авраама Зингера, что он чуть не расплакался. И он никак не мог вспомнить, почему он ее продал. Может быть, произошло что-то плохое, банкротство, нападение бандитов или соседи начали его избегать, и ему пришлось продать лавку?

Он решил не думать об этом. То, что ты вдруг неожиданно забыл, легче всего вспомнить, если об этом не думать.

Ему снова захотелось пить.

Господи Боже, как же, однако, далеко этот сад! Так далеко, что только очень усердный человек мог за ним ухаживать, а всякий другой утомился бы еще в дороге. Огромна пустыня, которую нужно преодолеть до сада, и страшна жажда, которую человек должен вытерпеть.

Сад – далекий оазис в пустыне среди пустой загребской галактики.

Эта жизнь – мучение, подумал Авраам Зингер, и мысль эта показалась ему знакомой и пустой. Все мысли, которые кажутся человеку знакомыми и пустыми, – это его мысли, а все те, про которые он верит, что они мудры и новы, кто-то уже обдумал давным-давно. Что ж, такова судьба обычных заурядных людей, говорил сам себе Зингер. Эта жизнь – мучение, повторил он еще раз, и еще раз, и потом опять.

Эта жизнь – мучение, повторял он, потому что оказалось, что с этими словами идти ему было легче и быстрее. Ему показалось, что он добрался до скамейки совсем быстро благодаря тому, что думал только о том, что эта жизнь – мучение.

Сел и стал смотреть на траву, она склонялась, как пшеница на картинках из книги о народе Моисеевом. Она, эта трава, показалась ему очень глубокой. Настолько глубокой, что человек мог бы в ней спрятаться и долго жить между ее стеблями, и его не найдут, не поймают. Если произойдет что-то страшное, он спрячется в своей траве. Он скажет про это госпоже Штерн – нужно, чтобы спряталась и она.

Она нашла его спящим на скамейке. Попыталась разбудить, но ничего не вышло. Пошла к почтальону Вите, напротив. Никола Маленький, к счастью, был дома. Господин Авраам не проснулся и тогда, когда тот взял его на руки и отнес в кровать.

На следующий день Авраам ей сказал, что просто очень устал и поэтому не смог проснуться. Голова его была ясной, а сам он был очень грустным. Дело в том, что ему было стыдно, и он чувствовал себя униженным из-за того, что не дождался в саду возвращения с рынка госпожи Штерн, как дожидался ее много лет. Он больше не думал, что сад так далеко, но понимал, что до сада дойти не сможет и что это, судя по всему, уже навсегда.

В тот день госпожа Штерн пригласила доктора Вайсбергера осмотреть Авраама. Эти двое были знакомы уже давно. Антун Вайсбергер был на несколько лет моложе, его отец, часовщик Иуда, переселился в Загреб из Марибора[106]и привез с собой Юлию, словенку, которая родила ему пятерых сыновей и дочь Сару, но так толком и не научилась готовить, стирать и делать другие домашние дела. Однако в часах она разбиралась лучше, чем Иуда, настолько хорошо, что, когда ему приносили часы, каких он раньше не видел, например какой-нибудь современный американский будильник или советские настенные часы с миниатюрным красным флагом вместо кукушки, Иуда посылал своего подручного за Юлией, и та, как опытный хирург, вскрывала утробу часов и определяла, почему они отмеряют время не так, как нужно.

Поначалу Иуда нервничал, что Юлия не умеет готовить, но со временем привык к тому, что до полудня он готовит обед, а после полудня чинит часы, которые не успела починить Юлия. Тем, кто из-за этого над ним смеялся, Иуда отвечал, что они понятия не имеют, насколько ему в жизни легче, чем другим. Он не успевал утомиться ни как часовщик, ни как повар. Он был весельчаком, этот Иуда Вайсбергер.

Сыновьям своим он дал христианские имена, а Юлия их крестила и воспитывала как католиков. Но дочь Сара была еврейкой. Так они договорились еще до того, как родился первый ребенок. Вот такое оно, мое счастье, говорил Иуда: Бог подарил Юлии пятерых, таких как она, а мне только одну, мою. Но эта одна, клянусь, красивее и умнее всех ее пяти.

Антун Вайсбергер изучал медицину в Вене и в то время тайно перешел в иудаизм. С самого начала он скрывал это из-за матери Юлии, а позже ему, известному врачу, было трудно вдруг обнародовать тот факт, что он еврей. Так что это навсегда осталось тайной. Конечно, кое-кто заметил, что на стене в его кабинете нет распятия и что доктор Вайсбергер не ходит на мессу, из чего делался вывод, что доктор наверняка коммунист, что, между прочим, было недалеко от истины. Во всем, кроме того, что он верил в Бога, Антун Вайсбергер был коммунистом. Два раза в неделю он бывал на Трешневке и в Дубраве[107], где бесплатно лечил рабочих и бедняков, а как-то раз во время обыска в одном доме его схватила полиция, и он целый месяц пробыл в предварительном заключении, где его настойчиво допрашивали в связи с убийством жандарма в Запрешиче[108].

Одним из двух-трех человек, знавших, что Антун Вайсбергер еврей, и практически ставших для него религиозной общиной, был Авраам Зингер. Дом на Зеленгае был его синагогой, потому что в синагогу на Пражской улице он заходить не смел, и Авраам был его самой надежной связью с Богом. Они общались и ходили друг к другу в гости, а когда были помоложе, имели обыкновение посидеть на веранде кафе «Русский царь», что на Тушканце; Авраама можно было увидеть на большинстве семейных фотографий Вайсбергеров, но никто так и не понял природу связи двух этих людей.

Однажды некий Франк, подлец и доносчик, которого все гнушались, спросил Авраама Зингера, коммунист ли он, на что Зингер только рассмеялся. Это было в его лавке на Месничкой, в присутствии немалого числа знакомых людей. Потом говорили, что господин Зингер человек очень смелый, коль скоро после такого вопроса смог засмеяться Франку прямо в лицо.

А вот сейчас Антун Вайсбергер пришел проститься со своим другом.

Он предчувствовал, что так оно и будет, еще до того, как его увидел. Кое-что ему рассказала госпожа Штерн, что-то он и сам знал о том, как может заканчивать жизнь тело Авраама. Но все-таки, придя к нему, он был поражен увиденным. Только за последние два месяца – тогда они встречались в последний раз – Авраам прошел путь, который человеческое тело проходит за двадцать лет. За этот короткий срок оно настолько разрушилось, что доктору Вайсбергеру не удалось установить, чем, в сущности, он болен. Лицо его было желтым, как будто у него хронический гепатит; сердце билось почти неслышно, в неправильном ритме и с сумасшедшими синкопами, словно в какой-нибудь симфонии того чудака Шёнберга; в легких было полно воды, живот стал твердым, как доска, почки превратились в два скопления камней, но больше всего его потрясло то, что это был совсем не тот человек, которого он знал. С некоторыми людьми такое бывает: когда они тяжело болеют или когда уходят навсегда, то очень меняются, характер портится, у них появляются новые интересы, а старые они утрачивают, становятся мелочными и неразумными, беспокоятся из-за глупостей, а то, что им раньше было важно, то, ради чего они, как им казалось, жили, делалось неважным, даже непонятным.

Умирание – это страшное и безутешное человеческое страдание, а такие умирающие сильнее и болезненнее всего страдают из-за мелочей.

Он попросил, чтобы госпожа Штерн оставила их с глазу на глаз, и после этого спросил Антуна, существует ли такое лекарство – не важно, сколько оно стоит, – которое придало бы ему силы настолько, чтобы раз в неделю он мог сам переодеваться и сам добираться до уборной. Он не хочет продолжения жизни, он может вытерпеть самые страшные боли, и было бы справедливо, если бы ему прописали такое лекарство, с которым он сможет добираться до уборной.

Боже милосердный, такой умный человек, а расспрашивает о таких лекарствах, пожаловался позже Вайсбергер госпоже Штерн. Она посмотрела на него холодно и сказала ему, что он жесток и что он забыл, что господин Зингер любил его как брата.

– Не пожелала бы я вам, чтобы вы когда-нибудь пережили то же, что и Авраам. Нет, ни за что бы я вам такого не пожелала. А теперь уходите, прошу вас!

Но Антун Вайсбергер тогда не ушел. Молча и опустив глаза, вернулся в комнату больного. Авраам ему улыбнулся.

– Значит, все совсем плохо? Я думал, ты ушел, и сказал себе: хорошо, раз он был так недолго и ушел не попрощавшись, значит, со мной лучше, чем мне кажется. Но ты вернулся. Я ухожу, ведь так?

– Ты должен был знать это лучше меня. Я, в сущности, даже не уверен, что понимаю, чем ты болен.

– И ты не можешь мне толком помочь?

– Авраам…

– Значит, не можешь. Раз ты начинаешь с моего имени, значит, помочь мне не можешь.

– Могу дать тебе морфий, если понадобится.

– Это прекрасно. Говорят, что это действительно прекрасно. Но становится ужасно, когда превращается у человека в привычку и без морфия он уже не может. Мне это не грозит, у меня нет времени приобретать новые привычки. Антун, друг мой! – вдруг обратился он к нему.

– Я слушаю.

– Прошу, пообещай мне кое-что. Никогда, ни за что, никому не выдавай, кто ты и чей ты, – выговорил Авраам слово за словом, глядя ему в глаза, чтобы Антун Вайсбергер отнесся к сказанному серьезно. Он хотел, чтобы эти слова отпечатались в его памяти, как бывает, когда отец говорит ребенку, чтобы тот, когда будет идти в школу, не подходил к обрыву.

Антун кивнул.

– Вообще никому! – повторил Авраам.

– Никому! – ответил Антун Вайсбергер.

Вот как-то так они и расстались. Зингер до конца разговора был в ясном уме, но как только доктор ушел, снова начал понемногу впадать в странности. Потребовал у госпожи Штерн, чтобы она проверила в бухгалтерской книге за 1887 год, выплачены ли Тимотии Будисавлевичу из Кореницы долги за два вагона картофеля из Лики[109], плюс перевозка и разгрузка в Загребе. Она попробовала было сказать ему, что в этом нет смысла, но Авраам принялся кричать так, как никогда раньше, и она, чтобы его успокоить, принесла книгу за 1887 год и начала листать и искать имя Тимотия Будисавлевича.

– Госпожа Штерн, вы пытаетесь меня обмануть! Перелистали первые три месяца так, как будто ничего и не происходило, а в 1887 году, к началу апреля, оптовый товарооборот был больше, чем он будет в тридцатые годы с января по декабрь. Кто подговорил вас, госпожа Штерн, попробовать меня обмануть? За те три месяца было упомянуто по меньшей мере три сотни имен, но если листать так, как делали это вы, невозможно увидеть, есть ли среди них Тимотие Будисавлевич, по прозвищу Мита, оптовый торговец мясом и овощами из Кореницы. Так что начните-ка вы сначала, будьте любезны.

Он не мог успокоиться до тех пор, пока в записи от 3 августа 1887 года она не нашла, что Т. Будисавлевичу возвращены долги за два вагона картофеля, плюс перевозка и разгрузка, и за двадцать живых ягнят.

– Какое счастье! – вздохнул он. – Какое счастье, что все записано! Ягнят-то я, как видите, забыл.

После этого он вздохнул и заснул.

Госпожа Штерн теперь никогда не знала, каким Авраам проснется. Иногда он просыпался мягким и тихим – пока не начнет смеркаться, не скажет ни слова, – и казалось, что он вот-вот уйдет. А бывали и такие дни, когда он просыпался в гневе, кричал и был переполнен какой-то горечью, которая пугала госпожу Штерн, потому что она никогда раньше такого за Авраамом не замечала.

Чаще всего он появлялся из сна потерянным и испуганным. Нередко она обнаруживала его в постели плачущим, потому что во сне Авраам забывал, в каком он состоянии, и первое, о чем думал, проснувшись, было, например, что сегодня он поедет на поезде в Самобор, если будет хорошая погода. Его печалила мысль обо всем том, чего он уже никогда в жизни не сможет сделать. Не поедет в Дубровник, не будет участвовать в школьном первенстве по гимнастике в Пече. А обычно, в забытьи или возвращаясь из сна, он вспоминал о самых невероятных вещах. Об играх, в которых он не участвовал уже семь десятков лет, или о местах, в которых он никогда не бывал.

Однако хуже всего было то, что Авраам Зингер большую часть времени умирал без надежды. У него, который всю жизнь верил и был в этом непоколебим, почти беспощаден, болезнь отнимала мысль о Боге. Происходило это примерно так же, как тогда, когда он забыл, что продал свою лавку. Он дрожал от страха перед своим земным концом, и напрасно госпожа Штерн напоминала ему о вере, напрасно произносила молитвы и приносила ему священные книги – в такие моменты, которые, к сожалению, часто стали растягиваться во времени, Авраам был очень необычным безбожником. Хотя он знал, что книга в руках госпожи Штерн называется Талмуд и что это еврейское собрание законов, правил и толкований Торы, хотя он знал, что и сам он еврей в океане тех, кто не евреи, и что госпожа Штерн тоже еврейка и в ее присутствии можно сказать всё, Авраам Зингер не понимал, что есть Бог. Не мог представить себе, что существует какая-то истина вне истины о его собственном страдании.

Самым большим страданием для него был страх, что госпожа Штерн увидит его голым или что он окажется перед ней в унизительном положении.

Он продержался месяц. Ему удавалось добрести до уборной, снять грязную рубашку и надеть чистую и побрызгать водой лицо, чтобы госпожа Штерн подумала, что он умылся, но однажды утром он проснулся обделавшимся. Она почувствовала вонь, как только вошла в комнату, и расплакалась. Он просил ее выйти, говорил, что сам справится с тем, что наделал. В то утро он был разгневан:

– Я же вам сказал не покупать албанские баклажаны! – кричал он. – Это все из-за албанских баклажанов! Я вас уволю, госпожа Штерн, выгоню на улицу, и делайте, что хотите! Вы вообще не цените то, что я для вас сделал. Купили албанские баклажаны, потому что они дешевле, захотели сэкономить два-три динара и положить их себе в карман. Думаете, я не знаю, что вы меня обкрадываете, думаете, я слепой?

Она плакала, а по комнате распространялась все более сильная вонь. Авраам размахивал руками, угрожал судом и полицией и подпрыгивал на кровати. Казалось, он теряет рассудок, хотя на самом деле он просто искал выход из этой страшной ситуации. Знал, что не может встать с кровать, поменять постельное белье и помыться. Кричал и оскорблял госпожу Штерн, потому что ему хотелось как можно дальше оттянуть неизбежный момент, когда он, добрый и приличный господин Зингер, будет вынужден предстать перед госпожой Штерн в постыдном и грязном виде.

Умер он восемь месяцев спустя, в первых числах марта 1941 года.

Все это время он каждый день лежал на длинном и узком дубовом столе, ждал, когда она смажет бальзамом болезненные пролежни и потом спеленает его, как младенца. Он смотрел в потолок и пытался понять, что из того, что он помнит, было видением, а что произошло на самом деле. Существовало ли оно вообще, что это было, как и когда закончилась та короткая и пестрая жизнь, в которой Никола Маленький и госпожа Штерн не укладывали его два раза в день, утром и вечером, на этот стол и не обтирали влажными губками, как некую тяжелую, хрупкую и ужасающе бесполезную вещь? В его голове сцены из лавки на Месничкой улице перемешивались с запахами синагоги на Пражской и со звуками голосов на загребском вокзале. У него были жена и дочь. Действительно ли все это было и почему та жизнь была такой короткой, короче дня, а эта, на деревянном столе, длится так долго, настолько долго, что он к ней привык, и ему кажется, что она единственная и что так и должно быть, и никогда не было иначе.

Кто решил, что должно быть именно так? Бог?

Иногда Авраам вспоминал Бога, а иногда Бог был заплаканным пустым словом госпожи Штерн.

Ивка несколько раз его навестила. То ли он ее больше не узнавал, то ли делал вид, что не узнает. Хвалил ее юбку и туфли, удивлялся Ивкиной парижской шляпке и расспрашивал, действительно ли самыми лучшими дамскими шляпками в королевстве все еще считаются те самые, от чеха Хлпке, в Сараеве, на улице короля Александра, рядом с той кондитерской.

– А что, господин Гитлер уже совсем уничтожил немецкую моду? Знаете, дорогая госпожа, у немцев, что касается одежды, никогда не было хорошего вкуса. А у немок тем более. Они никогда не могли сравниться с итальянскими, французскими или венскими дамами. Они, простите, если, может быть, и вы вдруг немецкого происхождения, всегда выглядели как типичные баварские крестьянки. У немок все разговоры об эстетике начинаются и заканчиваются на красоте их больших пестрых коров и их большого пестрого кафедрального собора в Кёльне. Я не говорю, что немцы не преуспели в чем-нибудь другом, например в строительстве орга`нов и танков, – безусловно, в философии и музыке тоже, но глаза немцев, дорогая госпожа, не видят красоты этого мира. Простите еще раз, если и вы немка, но это для вас и господина Гитлера главная проблема. Он, как и его народ, в эстетическом смысле слеп.

После такой тирады Ивка, вся в слезах, обнимала госпожу Штерн и говорила, что больше не придет к нему, потому что невыносимо, что отец ее не узнает, да к тому же еще видит в ней немку. Госпожа Штерн ее утешала, объясняла, что господин Авраам не всегда такой, иногда он бывает сам не свой, теряется, но в иные моменты, а порой и на целые дни, он опять становится тем старым и мудрым папочкой, который молится Богу, читает газеты и комментирует мировую политику. Хотя она и не поверила госпоже Штерн – подумала, что та говорит неправду, чтобы облегчить ее прощание с отцом, – Ивка все же пришла снова.

– Простите, мадам, я вынужден у вас это спросить, хотя, допускаю, что мой вопрос слишком деликатен: была ли у вас возможность познакомиться с госпожой Евой Браун? Мне очень интересно, что это за женщина, если она может быть рядом с таким мужчиной. Я слушаю, что передают по Радио Лондон о госпоже Браун. Мне кажется, что в вас, немцах, есть что-то очень специфическое, вам нравятся невротические насильники хилого телосложения. Господин Гитлер ведь хилого телосложения, не правда ли? По крайней мере, он так выглядит на фотографиях в газетах и в киножурналах. Я бы не сказал, что господин Гитлер крупнее меня. Но я не имел в виду вас обидеть! Нет, ни в коем случае я этого не хотел бы, я не намеревался ни в каком смысле сравнивать господина Гитлера с евреем. О нет, мадам, я человек благовоспитанный, ей-богу, я урожденный загребчанин, и я знаю, чего требует сейчас парижский бонтон и что считается шиком в Вене!

И когда Ивка пыталась объяснить ему, что он ее отец, Авраам всякий раз махал рукой и говорил, что все это католическая пропаганда. В трудной ситуации католики всегда ищут и призывают какого-то чертова отца. Он как еврей не хотел бы в этом участвовать, и пусть мадам будет так добра, что в своих рассказах об отцах обойдет его стороной. Он старый и больной, и завтра никто не спросит его ни о чем важном, так что пусть мадам его больше не посещает, а своего отца поищет в церкви.

Как-то раз, когда Авраам снова расспрашивал о положении в Германии, Ивка достала из сумочки фотографию Руфи:

– Ты знаешь, кто это?

– Знаю, дорогая мадам, прекрасно знаю. Но я все время спрашиваю себя: а знаете ли вы, кто это? Вы ведь сейчас живете в Загребе и, вероятно, должны бы это знать. В этом маленьком и поганом славянском городишке знаменитостей не так уж много, а эта девочка, на фотографии, она как раз одна из них.

– Папа, скажи мне, кто это.

– Папа? О майн Готт! Вы, немцы, настолько сблизились с Всевышним Отцом, что уже и Папой его зовете. Мадам, я должен сказать вам, что после вашего ухода мне придется целый день без остановки читать мои еврейские молитвы из-за того, что вы Бога назвали Папой. А теперь дайте мне эту фотографию, лучше, если этого ребенка с вами не будет!

– Дам, если скажешь, кто на фотографии.

– Это моя внучка, знаменитая загребская актриса Руфь Танненбаум. Очень грустно и странно, что вы задаете мне такие вопросы. Всякий раз как вы приходите сюда действовать мне на нервы, вы утверждаете, что вы моя дочь. Я не знаю, почему вы издеваетесь над стариком. Но будь вы моей дочерью, у вас сейчас были бы серьезные трудности, потому что в таком случае этот ребенок с фотографии, это маленькое чудо, которое Всевышний послал этому городу, чтоб попытаться сделать его благороднее и лучше, чем он есть, – ваша дочь. А вы, вместо того чтобы подумать, как спасти ее от Гитлера, приходите меня изводить.

Авраама Зингера похоронили на Мирогое, в еврейской части кладбища, которое в тот полдень было призрачно пустым. Его провожало человек двадцать старых евреев, а в стороне стояли Никола Маленький и сын лесника Исмет. Погода была плохая, и проститься с Авраамом не пришел никто из тех, кто когда-то заходил за покупками в лавку на Месничкой, хотя госпожа Штерн и там приклеила объявление о его смерти.

Таял снег, который неожиданно выпал три дня назад, – он даже помешал отъезду принца Павла во Францию, – но земля была достаточно мягкой, и трем могильщикам копать было не тяжело. Звук лопаты, которая, как голодная, вгрызалась в тощую кладбищенскую землю, не казался зловещим.

Авраама быстро предали земле, а потом, склонив головы, каждый тихо отправился своей дорогой. Соломон спускался вниз по Мирогою, держа Ивку под руку, ее весенние туфли скользили по слякоти, и через каждые десять метров она взвизгивала. Если бы кто-то услышал ее визг, то решил бы, что это полупьяная славонская[110]молодайка возвращается со свадьбы.

XXIV

Над Загребом в те дни витала легкая музыка. Радиостанция на Влашкой улице – ах, как же сильно` было ее влияние на судьбу Хорватии! – отправляла в эфир бодрые ноты «Марицы» и простенькие веселые венские мелодии бессмертного Франца Легара, под звуки которых отправленный в свое время на пенсию австро-венгерский офицерский хор приводил в порядок эполеты и начищал золотые пуговицы на форме, предчувствуя приближение конца королевства победителей при Каймакчалане.

Газеты сообщили о бомбардировках Белграда, эта новость была встречена восторгом, криками «Ура!» и благодарственной молитвой верующих перед иконой Богоматери Каменных ворот; правда, все то же радио с Влашкой улицы, которое вскоре начнут называть более хорватским словом «круговал»[111], продолжало передавать музыку Легара, что еще раз доказывало: для нас, хорватов, цивилизация всегда выше политики, в особенности тогда, когда рушится мир. Мы сначала послушаем оперетту и лишь после этого храбро выступим в защиту своей правоты, постаравшись при этом, чтобы нам опять не дали по морде. Да что тут говорить, на протяжении всей нашей истории мы только печально потявкиваем, как какие-нибудь грязные беспородные псы, если кто-нибудь из числа наших многочисленных хозяев в минуту исторического психоза врежет нам прямо по нашей умильной католической морде.

В те дни по центру города вместе с несколькими адъютантами и симпатизерами маршировал маленький загребский фюрер Славко Говедич, бросая вызов тем немногим оставшимся сербским ура-патриотам, военным офицерам и растерянным жандармам, а те ему тупо улыбались, словно не понимая собственного языка и не слыша, как Говедич, при одобрении прохожих, грубо ругается в адрес матери православных схизматиков и торжественно обещает, что совсем скоро их заставят вылизать с загребских улиц всю сербскую грязь, которую они притащили на своих опанках, загадив тем самым славный хорватский и древнегерманский город Загреб, который по милости дорогого Господа Бога и немецкого языка еще называют и Аграмом.

– Ах, Славек, Славек, какой же ты безобразник! – махали ему и вздыхали пожилые загребские дамочки, которые вдруг вспоминали, как на водах в Крапинских Топлицах в двадцать каком-то году познакомились с папашей Славека, учтивейшим господином Говедичем, который был остроумен, как Боби и Руди[112], вместе взятые, и словами лечил ревматические загребские души лучше, чем все минеральные воды.

Когда немцы наконец войдут в Загреб и высоко оценят Славека за его боевитость, он вспомнит, добрый наш Говедич из Загорья, как хорошо отзывались о его папаше загребские дамы, и каждой подарит на память хотя бы одну розу.

Соломон Танненбаум в прошлом году как-то раз столкнулся со Славко Говедичем на Франкопанской улице и помог собрать бумаги, которые вывалились у того из папки с документами. Может быть, Славко этого не забыл.

Но в те дни на улицах нередко встречались и подозрительные коммунистические маловеры, которых Мачек не успел арестовать и отправить в Керестинац[113]. Они разбрасывали листовки в подъездах домов на Илице, пугали людей тем, что скоро должно произойти, и взывали к их интернациональному сознанию. Да что это, помилуй нас Боже, за интернациональное сознание? Может, мы должны объединиться с арабами, эритрейцами и русскими, которые болеют сифилисом, вопила на рынке, обращаясь к небу, перепуганная деревенская тетка в черном, в то время как мухи плавали и тонули в ее сливках. Люди дивились коммунистам, обходили их стороной, держась подальше, бежали от них, как от этих первых весенних мух, не оглядываясь, старались поскорее уйти, потому как у них было предчувствие, что эти прыщавые парнишки не смогут победить военную машину Адольфа Гитлера. А вдруг они еще и православные, да неужели мы до сих пор не сыты православными по самое горло.

А потом, десятого апреля, в послеполуденное время, когда все уважающие себя люди отдыхают после обеда, немецкие войска вошли в Загреб. Мать твою, какими же красивыми были эти солдаты! Высокие, каждый по два метра, светловолосые – конечно, может быть, за двадцать с гаком лет под сербским сапогом мы и подзабыли, как выглядит настоящая армия. Их головы были подняты высоко, лоб глядел в небо, взгляд острый и холодный, как сталь Круппа; твердым шагом они шли вперед, а у окон было полно загребских дам, разбуженных от послеобеденного сна и аплодирующих, с глазами, полными слез. На тротуарах собрался странный народ, в основном те, кто откуда-то знал, что немцы войдут в город именно сегодня, кое-кто аплодировал и бросал цветы, другие смотрели без всякого выражения или мрачно, как бы оценивая врага, против которого они вскоре начнут войну.

Незадолго до пяти часов наконец-то было прервано многодневное попурри Легара.

– Говорит хорватская станция Радио Загреб. Заместитель поглавника[114]и командующий вооруженными силами свободного хорватского государства господин Славко Кватерник выступит с обращением к народу Хорватии. Радио Загреб, хорватская станция Радио Загреб…

При этих словах госпожа Миклошич затрепетала.

Радость моя, проснись, будила она мужа, прославленного загребского гинеколога, который, как молодой бычок перед кастрацией, развалился на кожаном диване: «Откуда бы мы, дорогой, могли знать господина Славко Кватерника?» – спросила она, а этот же вопрос задавали друг другу и многие из тех, кто еще пять минут назад под музыку Франца Легара наслаждался несерьезностью Второй мировой войны.

– Ква-тер-ник, – громко произносил по слогам Мони, – Кватерник, Кватерник, Кватерник, – повторял он и утешал себя тем, что это имя звучит не опасно. Кватерник, это все равно как сказать «король Томислав», это приятный сентиментальный и патетический факт национальной истории.

Один Бог знает, кто первым вспомнил австро-венгерского полковника, который еще тогда, в том давнем 1918 году, выглядел как хорошо сохранившаяся кукла, имитирующая труп из реквизита Хорватского национального театра. Его боевую стезю в одной из своих антизагребских газетных атак верно описал господин Крлежа, обвинив Кватерника в те тяжелые времена в том, что тот в борьбе против сербов выдвинулся в первые ряды. Тогда еще молодой сорванец, Крлежа устроил скандал во время чаепития в «Загребском Соколе», почти потребовав, чтобы полковника Кватерника расстреляли именем новой югославской власти и ее революционных принципов. Наши граждане пришли в ужас: неужели настали такие времена, когда сопляк-дезертир получил право призывать к порядку авторитетных господ полковников? По правде сказать, они разволновались не столько из-за того, что к гражданской смерти был приговорен именно Славко Кватерник, их возмутил сам принцип. Сливки нашего общества всегда были очень чувствительны к принципам. Они, в частности, чувствовали, что если сегодня очередь Кватерника, то завтра придет очередь и всех тех, кто преданно служил императору и королю Францу-Иосифу I, а сейчас сопляк Крлежа мешает им продолжить столь же верно служить королю Петру I и его сыну Александру. Славко Кватерник в том 1918 году был олицетворением загребской законопослушности и благонадежности, а господин Крлежа эту законопослушность и благонадежность амбициозно отвергал.

Интересно, не наложили ли в штаны господин Крлежа и его православная мадам в этот ясный хорватский день?

– Божественное провидение, и воля нашего союзника, и полная страданий многовековая борьба хорватского народа, и огромное самопожертвование нашего поглавника доктора Антуна Павелича и усташского движения в стране и за ее границами привели к тому, что сегодня накануне Воскресения Божьего Сына воскресло и наше независимое хорватское государство! – высокопарно пищал Кватер-ник, но в его писке звучало скорее епископское носовое сопрано, чем офицерская твердость. Военачальник Славко распевал так, будто обращается к огненно-красным шестикрылым серафимам, а не к немногочисленному, но гордому хорватскому люду, который живет в основном по колено в грязи, которому пот заливает глаза, и тех возвышенных фраз, которыми угощает его Кватерник, он просто не слышит.

Ивка прикрывала рукой полуоткрытый рот, и казалось, что в любой момент она может крикнуть. Руфь вернулась из театра раньше обычного. Микоци отменил все репетиции на эту неделю, а до следующей будет видно, кто где и где кому место в этой новой народной беде, которая уже называется государством.

Так он сказал, а потом подошел к Руфи и обнял ее на глазах у всего театра.

– Мама, все так хлопали. Даже Бинички хлопал, а ты ведь знаешь, что он меня не любит. А госпожа Ференчак заплакала… – трещала Руфь.

Ивка и не слышала, что рассказывает ей девочка, – она по-прежнему прикрывала рот и хватала воздух, чувствовала какой-то новый страх, который был ей совершенно незнаком, и удивлялась этому своему страху. Так же как в свое время появился новый крем против детской сыпи, царьградские финики, новейшие парижские духи с ароматом корицы и ноткой высокомерия, сейчас, десятого апреля, ближе к вечеру, после речи полковника Славко Кватерника – полковника, а еще и Кватерника, эти рифмы типичны для хорватской лирической поэзии, – появился страх, новый, какого до сих пор не было в каталоге загребских страхов. У этого страха было лицо хорошо сохранившегося австро-венгерского покойника, говорил он высоким голосом состарившегося венского юноши, слова располагал в соответствии с синтаксисом фраз на немецком и воняло от него глубокой и страшной провинцией, где резать домашних животных – бытовая необходимость, а резать людей – религиозный ритуал и акт посвящения.

Некоторое время она сдерживалась, чтобы не закричать, но потом больше не смогла издать ни звука.

Тут как раз вернулся из города Мони. После выступления Кватерника он вышел из дома послушать, что говорят люди, и почувствовать на своем лице дыхание истории. Он прошелся до площади Елачича, потом по Старой Влашкой; никого из знакомых не встретил, но это был такой момент, как бывает после землетрясения или пожара, когда друг с другом начинают разговаривать даже незнакомые. Для Загреба это был редкий случай публичной интимности, такого мы не переживали со смерти Радича. Но сейчас люди не горевали – они как на Пасху улыбались друг другу и говорили те добрые утешающие слова, которые у них еще сохранились после слишком затянувшегося сезона страданий, мучений и бед. А Мони, бедный Мони, грешный вариант имени Соломон, которому Бог не дал ума даже столько, сколько у бедняка в каше шафрана, радовался этим людям снисходительной радостью отлученного от церкви, который пытается убедить толпу, что и он один из них.

Ах, Мони, печальный Мони, грешный вариант имени Соломон, хвалил речь полковника Славко Кватерника.

А сейчас он смеялся, истерически обнимал жену и дочку и говорил им, что все будет в полном порядке, нет причин бояться, потому что теперь, после многих лет позора и унижений, свободная Хорватия воскресла. Он уговаривал Ивку выйти из дома – пусть она сама убедится, что все именно так, пусть увидит улыбающихся людей и полной грудью вдохнет свободу.

Именно так Мони и сказал: пусть она полной грудью вдохнет свободу. В конце концов и он, бедняга, стал поэтом.

Это были два страха, которые никогда больше не встретятся.

Ивкин страх был глухим и немым криком дочери мертвого пророка с Зеленгая, который еще давным-давно продал лавку на Месничкой, надеясь уговорить всех своих любимых и дорогих уплыть в Америку.

Соломон Танненбаум боялся громко. Смеялся, нахваливал мудрость полковника Кватерника, который – ты только представь себе! – воспользовался немецкими бомбежками Белграда, чтобы основать государство! Ты только вообрази, Ивка, моя дорогая, как взбесится Гитлер, когда поймет, что ему устроил Кватерник! Гитлер хотел оккупировать Югославию и присоединить ее к Третьему рейху, а Кватерник его перехитрил и за спиной у него, дорогая моя Ивкица, основал государство. А ты знаешь, как это бывает с государствами: если государство основано, этого больше никто не может отменить, даже фюрер Великого Германского Рейха Адольф Гитлер! Ты ничего не бойся, Ивка, дорогая, немцы не будут здесь, у нас, властью, с евреями не случится ничего плохого. Даже с теми, которые ходят в синагогу, а тем более с нами, потому что это же не Германия, а Независимое Государство Хорватия, Ивка, золото мое.

Так он обнимал и целовал ее всем своим громким страхом, а она тонула в его объятиях и очень хотела, чтобы ее здесь не было. Ивка Танненбаум, урожденная Зингер, хотела убежать и уже обвиняла своего покойного отца Авраама, в прошлом владельца лавки колониальных товаров на Месничкой улице, что он ее предал и обманул, что сбежал и спрятался в безумии и смерти, вместо того чтобы увезти ее с Руфью куда-нибудь далеко-далеко отсюда, как можно дальше от этого города, который – Ивка это знала – скоро превратится в страшное место. Мог бы увести туда, куда в конце концов ушел и сам.

И тут кто-то позвонил в дверь.

Ивка вскрикнула, Мони вскочил с дивана и тут же плюхнулся обратно. Звонок прозвучал еще раз. Мони дрожал, у него подкашивались ноги, он не знал почему. Чего, Господи, было ему пугаться в день светлого и ясного хорватского воскресения?

– Вы откроете? – спросила девочка.

– Сейчас, я сейчас, иду… – пролепетал он, но не сдвинулся с места. Тогда она пошла открывать сама. Мама Ивка у нее за спиной причитала деточкамоя, деточкамоя, как и причитают обычно матери в таких ситуациях. Руфь уже и этому не удивлялась: матери причитают, когда они не в состоянии сыграть материнскую роль, и тогда они разыгрывают такие сцены, что их стыдятся и стены, и потолок, и смешная хрустальная люстра под потолком.

– Вы позволите мне войти? – спросил Радослав.

– Я не знаю, не уверена, что скажет папа, – ответила она.

Тут вдруг появился папа Мони, он бросился на Радослава, как лев, как какой-нибудь испугавшийся и отчаявшийся лев из африканской сказки, и крепко обнял его. Дорогой мой Радн, куда ты пропал, тебя так долго не было, а у Радн в руке была бутылка дорогого французского коньяка и золотистого цвета коробка с шоколадными конфетами, вот, это вам, сказал он, тебе и Ивке, сказал он, а Руфи я ничего не принес, сказал он, все, что я мог бы ей принести, было бы недостойно нашей звезды, сказал он и улыбнулся…

Смеялись оба, смеялись так, что Руфи показалось, что они никогда не остановятся. У нее потели ладони, пока она смотрела, как папа Мони и мама Ивка уменьшаются в размерах и тают, становятся мелкими, как зерно проса, как пылинка на форме железнодорожника у Радо-Ядо, на фуражке которого вместо белого орла Неманичей[115]уже был герб с шахматным полем[116].

– Вот так, – сказал он, – что было, то было и прошло. Хоть я и не знаю, что это было на самом деле, но с сегодняшнего дня нам важно быть друзьями. Сами видите, какие пришли времена, – с большим трудом проговорил он, покраснев как рак от стыда и неловкости.

Сказав это, Раде тут же повернулся и вышел.

До свидания, пока, счастья вам, скоро увидимся, да хранит вас Бог, до скорого, желал он им на пороге всеми словами, какие мог вспомнить, а Мони кланялся ему, как какой-нибудь японец, и это продолжалось долго, слишком долго, пока Руфь наконец-то не закрыла за гостем дверь.

– Ох, как же мы ошибались в этих людях! – сказал Мони. – Завтра ты обязательно должна сходить к Амалии и за все извиниться.

Ивка лишь кивала и тем самым соглашалась, и не могло быть никаких сомнений, что именно так она и сделает. Пойдет к Амалии и захватит для нее фотографии Руфи, с ее подписью… Нет, Руфь ей не чужая, Амалия ее воспитала, она в каком-то смысле и ее ребенок: Руфь пойдет с ней вместе и понесет тете Амалии афиши всех спектаклей, где она играла, и по крайней мере шесть-семь фотографий.

Несколько из тех, что были сделаны во время гастролей в Вене. Ту, на которой она снята вместе с Артуром Зейсс-Инквартом, – этот господин сказал ей, что она прекрасна, как грешный ангел, а она действительно на том снимке прекрасна именно так. И еще большую фотографию с магнолией, которую для рекламных нужд Хорватского национального театра сделал Тошо Дабац[117]…

Ивка извлекала фотографии из альбома и разбрасывала их по столу…

– Я не пойду! – вдруг сказала Руфь.

– Ты так не говори и даже не вздумай не пойти! – закричал папа Мони, этот гадкий дождевой червяк из свежевскопанной земли, которого можно было бы разрубить двумя резкими ударами лопаты. И делу конец, навсегда, и никому не было бы жалко, думала Руфь и сжимала губы от бешенства.

На следующее утро, еще до семи, мама Ивка одела Руфь в самое нарядное платье, какое у нее было, в котором девочка выглядела как Золушка перед первым балом и которое до этого дня надевала только один раз, когда прошлой осенью была на приеме у королевича Петра. Мама Ивка стояла у окна, пока Радослав не вышел из дома и не направился по улице Гундулича в сторону железнодорожного вокзала – у него сегодня начиналось дежурство в Новской.

– Пошли, давай побыстрее, пошли! – подталкивала она девочку к двери. Торопила, хотя и знала, что Амалия так быстро из дома не выйдет – раньше десяти та никогда не уходила, но Ивке казалось, что каждая минута драгоценна и любое опоздание может стать фатальным.

Позвонила коротким звонком. А потом еще раз, более длинным, потому что, может, она не слышала. После пятнадцати вдохов и выдохов, нервозного топтания и дерганья Руфи за руку она позвонила еще раз. Потом подождала, так настойчиво звонить неприлично. В какой-то момент Ивке показалось, что глазок на двери потемнел, как будто в него смотрят, но что только не покажется, когда ждешь. Еще раз позвонила коротким звонком, и сразу после этого они отправились домой.

– Тетя Амалия рано ушла, – сказала мама Ивка, – сегодня пятница, она наверняка пошла за рыбой.

Руфь настолько интересовало, верит ли мама Ивка в то, что сама и говорит, что сейчас ей больше всего хотелось заставить ее плакать, – можно сказать ей что-нибудь очень страшное, и тогда мама признается. Если верит, то она глупее, чем можно было предположить, а если не верит, а только лжет, чтобы утешить Руфь, то это еще хуже, потому что тогда она думает, что Руфь настолько глупа, что может в такое поверить.

На ступеньках у входа в дом они столкнулись с Мареком Павлетичем, соседским сыном. С тем самым Мареком Павлетичем, для которого Руфь подписала не меньше чем две сотни своих фотографий. Сначала он попросил подписать пять-шесть, сказал, что это для его школьных друзей, потом пришел за новыми подписями – для невесты и ее семьи, для бабушки (та живет в Беловаре), потом для дедушки (он на Корчуле), и для дяди Юрая и тети Мирцы, и потом уже начал по два раза в день звонить в дверь и просить, чтобы Руфь подписывала еще и еще. А когда это стало уже совсем нестерпимым, Ивка и спросила его прямо: скажи мне, Марек, зачем тебе столько фотографий Руфи? Марек смутился, покраснел, ему захотелось провалиться сквозь землю – папу уволили с работы, нам нечего есть, и я продаю фотографии Руфи! Ивка чуть не заплакала, а может, и заплакала, потому что пускала слезу каждый раз, когда излагала эту историю в ХНТ[118], и тут же велела Руфи подписать и подарить Мареку все свои фотографии. Несчастный мальчик был голоден, глаза у него были вот такими! – рассказывала Ивка госпоже Херм или балетмейстеру Штефанацу, и при этом широко раскрывала свои и без того огромные глаза, которые в такие моменты сверкали, как два глубоких горных озера, как две пропасти, от которой ужаснется любая нежная мужская душа; и ведь Ловро Штефанац действительно вскрикнул от страха – госпожа Танненбаум, если вы еще раз сделаете вот так вашими глазами, то моя судьба будет на вашей совести! А это вам не мелочь какая-нибудь, это не так просто, хлопал Ловро своими черными ресницами, – это то же, что брать на свою совесть судьбу Джульетты.

Да и не двести своих фотографий подписала Руфь для Марека, а все триста, а может, и четыреста!

А сейчас он прошел мимо них, и было похоже, что ему неприятно. Мое почтение, госпожа Ивка, и вам, барышня Руфь, – и пулей выскочил на улицу, как будто очень спешит. Раньше этот заикающийся Марек Павлетич всегда хотел постоять с ними, поговорить, и Ивке с трудом удавалось от него отделаться. Этот бедняга положил глаз на Руфь, влюбился, огурец прыщавый, шутила над ним Руфь, а однажды подстерег Ивку, когда та возвращалась с рынка, и сказал ей:

– Госпожа Ивка, если бы вы отдали мне руку вашей дочки, мне бы не мешало то, что она еврейка. Если бы вам было важно, я бы тоже стал евреем, только бы вы отдали мне ее руку. От всего сердца прошу у вас, госпожа Ивка, ее руки…

Ох, как же Ивка смеялась над этим сватовством Марека! А когда она рассказала про это его маме, госпоже Павлетич, сгорбленной и помятой Симониде, которая была ни больше ни меньше как сербкой из Валева, госпожа Павлетич почти что оскорбилась.

– Вы считаете, что мой сын недостаточно хорош для вашей дочери? – рассердилась она.

Да это же ясно как день, подумала Ивка, но соблюла приличия и промолчала. Так вот этот заика Марек Павлетич, огурец прыщавый, сейчас удрал от них, и у мамы Ивки сразу разболелась голова.

Тут неожиданно вернулся домой Соломон.

Он был пьян. Что такое, Господи, он пьян в то время, когда должен быть на работе!

А он смеялся, рыгал, громко пердел, папа Мони, грязный Мони, и Руфь, сказав «фу», убежала на кухню. Но папа Мони вопил так, что его было слышно даже на улице.

Напился он потому, что не знал, что ему с собой делать.

Он зашел в пивную к Иво Вишанину, где на стене висел чей-то новый портрет.

Двести грамм лозовачи с Виса[119], сказал он и спросил, кто там на портрете.

Как это ты не знаешь, рассердился Иво, даже ты должен его знать.

Хорошо еще, что никого нет и никто не слышит, что ты не знаешь, что это.

Доктор Анте Павелич, вождь и поглавник всего хорватского рода и народа.

Он более велик, чем король Томислава дар Божий, отец и брат.

Мачек рядом с нашим Анте – ноль и гнида, а Радич был белградским слугой, и получил то, что заслужил. На других не нужно и слова тратить.

Этот на портрете – первый из хорватов, соль хорватского рода и народа,

Отец родины и мать хорватского отечества, главное имя среди всех имен хорватских.

Он первый рядом с Иисусом и Магометом,

Перед ним падут на колени епископы, перед ним падет и святой отец Римской церкви. Перед доктором Павеличем исчезнет схизма,

Как исчезнут крыши из соломы, исчезнут сербы, Белград сгорит перед ним,

И до самого Черного моря простирается святая земля Хорватия.

А теперь повтори, Соломон несчастный, все, что я тебе сказал,

Потому что когда придут сюда люди, ты должен будешь сказать им, кто это там на портрете.

Так Иво Вишанин сказал папе Мони, а тот пил и пил, и напился и ракии, и счастья, потому что Иво Вишанин не дал никакого повода предположить, что поглавник может что-то иметь против евреев. Гореть будет схизма, как соломенная крыша, так он сказал. А у евреев со схизмой нет ничего общего.

Позже приходили люди, и папа Мони каждому повторял Ивину литанию поглавнику. Некоторые удивленно смотрели на него, другие заказывали для него еще ракии, только бы он, Соломон Танненбаум, повторил, кто первый рядом с Иисусом и Магометом.

– Но почему ты не на работе? – спросила его Ивка.

– Потому что хозяин Георгий пошел за своими! – рассмеялся он, в те дни папа Мони смеялся таким хохотом и с такими криками, будто собирается сойти с ума. Будто считает, что, если он будет достаточно долго смеяться, все навсегда останется так и никогда не станет хуже. Папа Мони был безумен с того момента, как захотел быть безумным. Он смеялся всему, из-за чего люди в те дни умирали от страха.

Контора Георгия Медаковича была закрыта, а витрина абсолютно пуста. На двери висело объявление, написанное самыми высококачественными петроградскими чернилами, такими же, как те, которыми император Николай подписывал свои последние указы и которые Георгий берег, как живую воду, и не позволял тратить. Когда я умру, говорил он, пусть этими чернилами напишут свидетельство о моей смерти.

Пусть будет известно, что и императора Николая, и меня на тот свет провожали одинаковые чернила.

Каллиграфическим почерком, спокойной рукой хозяина было написано, что необходимости выламывать замок нет, ключ от него находится у мастера по изготовлению печатей Алойза Ружича, вторая дверь справа.

XXV

Радослав перезарядил пистолет.

Была ночь, и те звуки отозвались громким эхом. Он вздрогнул, хотя знал, что нет никого, кто услышит. На станции пусто, ночных поездов стало совсем мало, уже давно не больше двух-трех в неделю, но стрелочник все равно должен дежурить, потому что заранее неизвестно, когда будет проходить специальный грузовой состав на Ясеновац[120], который, как правило, сопровождала охрана и два-три усташских офицера. Обычно они были очень нервными, орали на Радослава, чтобы тот поторопился, а как-то раз один из них прямо на станции дал в небо очередь из автомата.

Утром на работе только об этом и говорили, хотя никто не решался сказать, что это была именно очередь. Первый, кто заговорил, сказал, что ночи в последнее время стали неспокойными, полно комаров и кусаются зверски, а второй добавил, что неспокойно не только из-за комаров и что вокруг Новской поселились какие-то птицы, каких раньше не было, и они поднимают такой гвалт, что под утро невозможно спать. Так начинались разговоры о ночной стрельбе.

– Ох, как же жарко, господи! Спишь рядом с открытым окном – и все равно обливаешься потом.

– Сегодня ночью, похоже, и гром был, а небо вроде было ясное.

– Это не гром.

– А что же тогда?

– Никто не знает.

– А кто-нибудь кого-нибудь спрашивал?

– Ну вот, я тебя спрашиваю.

– Да не знаю я, ей-богу.

– А ты-то сам слышал?

– Ну, если слышал ты, тогда слышал и я.

– А скажи я, что не слышал, тогда и ты бы сказал, что не слышал?

– Конечно, как бы я мог слышать, если не слышал ты, дома-то у нас рядом.

– Да, верно.

– Но хоть известно, кто это был, наши или кто другой?

– А кто другой?

– Э-э, Томо, что за чушь ты спрашиваешь? Не время сейчас для таких шуток.

– Да ей-богу, Тадия, я не шутил. И не я начал разговор про гром. Какой гром тебе почудился, мать твою, когда уже два месяца с неба не упало ни капли дождя!

Так в то утро заканчивались разговоры о ночных выстрелах, а Моринь на все молчал, хотя он один знал, что произошло на самом деле. На него все смотрели, ждали, когда заговорит, и чем дольше длилось его молчание, тем более важным человеком казался им Радослав. Раз молчит, значит, должна существовать и причина, почему он молчит, думали они. Должна существовать какая-то тайна, военная или государственная, которая доверена стрелочнику Мориню, потому что ему доверяет кто-то наверху.

Благодаря тем ночным выстрелам, но еще и тому, что он первым нашил хорватский герб на свою фуражку железнодорожника, Радослав Моринь стал на станции Новска авторитетом. Прежде чем что-то решить, ждали, что скажет он. Если он после работы шел в корчму или на воскресную мессу, или если решали, что закупать на следующую неделю для завтраков на рабочем месте, сперва выслушивали его мнение, и все чаще случалось так, что слова Радослава становились решающими и относительно тех вещей, которые его совершенно не интересовали. И как это часто бывает, никто из окружающих его людей не мог вспомнить, как и когда Радослав стал таким важным. Вероятно, сказали бы, так оно всегда и было.

Начальник станции Илия Матузич приветствовал его первым, вставал, когда Радослав входил в его кабинет, и доверительно похлопывал по спине, как будто Хорватские государственные железные дороги были чем-то обязаны стрелочнику Мориню, но об этом не должен был знать никто, кроме начальника станции.

А потом как-то раз он предложил Радославу достать для него поросенка. Тот спросил его, сколько поросенок будет стоить, но начальник объяснил, что стоить это не будет нисколько – поросята остались без хозяев после зачистки в сербской деревне на другом берегу Савы и потому могут считаться военным трофеем.

– Мне такой поросенок не нужен, – ответил он ему, – я покупаю то, на что заработал, и больше мне ничего не нужно.

Вместо того чтобы услужить ему, Илия, получается, рассердил Радослава и тогда попытался объяснить, что не предлагал награбленного, а просто его родственник, Анте, участвовал в зачистке того села и ему, по их военным правилам, досталось три поросенка, а поскольку Анте живет один, поросят он хочет с кем-то поделить, грех, если пропадут. И чем больше он бубнил, тем больше путался, а Радослав все больше мрачнел.

Поначалу его забавляло, что все думают, будто он при новой власти секретно получил какой какой-то особый чин, но позже его наполнило некое странное, раньше незнакомое ему чувство внутренней полноты. Он осознал это, когда в первый раз подумал, что однажды все может стать по-старому, вернуться назад, и он опять будет обычным стрелочником Раде, который в свободное время сидит на скамейке и провожает поезда, и никто его ни о чем не спрашивает, и его слово нигде не играет никакой роли и не берется в расчет.

Вот почему он морщился на рассказы Илии про родственника Анте, про поросят и про зачистку сербского села. Если бы он обрадовался, если бы предложил начальнику станции отдать поросенка бедным или же забить его и отдать преподобному Эмануэлю Пернеку, а тот пусть сам решает, кому и как распределить мясо, мираж бы исчез, а Илия Матузич перестал бы его бояться. Может, даже уволил бы из злости и досады, что так перед ним унижался.

Радослав знал об этом человеке всё.

Они оба пришли работать на станцию Новска примерно в одно время, но Илия начинал не стрелочником, а путевым обходчиком. Следил за состоянием шпал и насыпей, проверял, не поврежден ли какой-нибудь рельс. Он не умел писать и, когда нужна была его подпись на каком-то документе, ставил вместо подписи крестик, а потом Радослав научил его писать свое имя и фамилию. Когда он позже напоминал ему от этом, Илия краснел как маков цвет. Но так как он приехал откуда-то из той глубокой и мрачной Боснии, которую не знают и сами боснийцы, а остальные никогда даже не слышали обо всех ее городах и селах, горах и реках, Илия обладал несгибаемым и сильным желанием выжить, которое заставляло его в каждый осознанный момент жизни, всеми способами, моральными или аморальными – это безразлично, бороться за то, чтобы завтра у него всегда было лучше, чем сегодня. Вот так он добрался до должности начальника станции.

Когда король Александр отправился с визитом в Загреб, станция Новска была украшена лучше всех остальных. Другие начальники станций королевства вывешивали, как и было предусмотрено утвержденными правилами, по одной взятой в рамку фотографии королевича Петра – в главном кабинете и в зале ожидания. А Илия Матузич развесил семнадцать снимков королевича – ровно столько помещений, не считая туалетов, и включало станционное здание, причем все фотографии были за его счет вставлены в позолоченные рамки. Но он рассчитывал на то, что эта трата быстро себя оправдает.

А когда Стоядинович стал премьер-министром, Илия моментально смекнул, каковы амбиции этого человека, и добавил его портрет к Петру, в главном кабинете и в зале ожидания. Только повесил немного ниже, чтобы кто-нибудь что-нибудь не подумал.

Перед каждыми выборами Матузич, еще с тех пор, как он был обычным обходчиком, громко заявлял, за кого будет голосовать, и еще громче поливал грязью тех, за кого голосовать не будет. Поддерживал он всегда тех, про кого было ясно, что они победят, что за ними стоит король, а позже, после смерти короля, – принц-регент. Так что бедняга Илия Матузич голосовал за Баю Пашича и за Прибичевича, за Стоядиновича, Евтича, радикалов, демократов, Драгишу Цветковича и Момчилу Нинчича, и, хотя он каждое воскресенье присутствовал на мессе, исповедовался как по расписанию и доводил себя до изнеможения, участвуя во всех местных крестных ходах, паломничествах и богомольях, да к тому же еще пел хорватские песни на всех церковных праздниках и торжествах, он никогда не голосовал ни за Хорватскую крестьянскую, ни за какую-либо другую партию. Хотя, возможно, тайком и голосовал, но в нужный момент в этом не признался.

Поэтому он изрядно струхнул из-за своего поганого болтливого языка и упорного желания выжить, когда к власти пришел поглавник. Десятого апреля он боялся, что уже одиннадцатого его вышвырнут с работы, а когда этого не случилось в течение нескольких месяцев, его страх не уменьшился и сам Илия не успокоился. Страх остался тем же, иногда он даже усиливался, когда кто-нибудь вроде Радослава Мориня бросал на него такой мрачный и холодный взгляд. Тогда Илии казалось, что люди смотрят на него тем самым взглядом поглавника с фотографий на стене, взглядом, перед которым чувствуешь себя виновным и знаешь, что этого тебе не простят. В революции, осуществленной во имя Божие, дело усташей – наказывать, а дело Бога – прощать. И если Илия даже сто раз в церкви исповедуется и покается в своих грехах перед хорватским отечеством, перед поглавником он по-прежнему останется виновным.

Радослав Моринь еще раз перезарядил пистолет, прежде чем прибыл товарный поезд с загребского направления.

Шел уже третий час ночи, когда состав остановился на станции. Сначала ему показалось, что на этот раз поезд прибыл без охраны, чего прежде не бывало, но потом, через несколько минут, в течение которых ничего не происходило, из первого за локомотивом вагона вылезло четверо в стельку пьяных усташей. Одного тут же начало рвать, остальные держались так, как будто не понимают, куда приехали, – настолько они напились. Машинист высунулся из окошка посмотреть, не подаст ли ему кто-нибудь хоть какой-то знак: продолжить движение в сторону Ясеноваца или куда-то еще, куда им надо. Видимо, и ему надоела уже вся эта никому не нужная конспирация, которая с самого начала пропитала независимое хорватское государство и все его институты – от почты и товарных поездов до самого верха, из-за чего все спотыкалось, застревало, останавливалось, сворачивало на второстепенные или тупиковые пути и в целом действовало медленнее и хуже, чем было бы без этой глубокой конспирации, из-за которой даже машинист поезда не должен знать, куда он ведет состав.

Но Радослава Мориня государственные вопросы пока не мучили. Как бы ни изменилась его жизнь в Новской, он все еще был лишь стрелочником, которого больше всего интересовало, в какую сторону направить состав и через какое время.

Он подошел к усташам спросить, как долго поезд пробудет на станции, потому что, если он остается до утра, его нужно отогнать на запасные пути. Самый вменяемый из них, логорник[121]Муламуич, развел руками и ответил, что никто из них четверых этого не знает. Знал пятый, полковник домобранства[122], но он исчез. Как исчез? Так и исчез, нет его. Может быть, отошел облегчиться и не вернулся.

– Надо было сразу глотку ему перерезать, – прорычал Муламуич, – пока была такая возможность, а теперь поздно. Ищи-свищи. Так всегда и бывает, когда командовать усташами назначают домобрана.

Радослав тогда не понял, почему и куда сбежал домобранский полковник, но как только логорник упомянул глотку, которую следовало перерезать, ему стало ясно, что полковник в чем-то сильно провинился. А для Радослава этого всегда было достаточно, чтобы больше не задавать вопросов. Он не из тех, кто будет заниматься измерением человеческой вины и определением того, кто грешник, который пойдет на убой наподобие поросенка Матузича, а кто отделается пинком под зад. Дело Радослава молиться и регулярно исповедоваться в своих грехах, а вину пусть взвешивает наш добрый Бог и те, кто по воле поглавника назначен Богу в этом помогать.

И пока он так разговаривал с Муламуичем, вдруг с шумом открылась дверь одного из вагонов, и оттуда на перрон выскочила какая-то фигура. Логорник открыл рот, словно не поверив в то, что видит, и тут же заорал:

– Винтовку, где моя винтовка! Хватай бандита, убей его!

Тот, который блевал, только поднял голову и тупо глянул на логорника, двое других вели себя не более трезво. Один из них облегчался на локомотив, другой просто удивлялся.

– Убей бандита! – еще раз выкрикнул логорник и побежал, но тут же споткнулся и рухнул на перрон.

И пока он лежал, Радослав Моринь вытащил пистолет, прицелился и выстрелил.

Бандит в этот момент был уже далеко – ему оставалось всего два шага до угла здания станции, за которым он стал бы недосягаем, так что свой первый в жизни выстрел Радослав сделал, и не надеясь, что попадет.

Но так, как попал он, не смог бы попасть даже самый меткий стрелок на свете – точно в центр затылка.

Бандитом была женщина, точнее, молодая девушка, но узнать, насколько она молода, было невозможно, потому что на выходе пуля изуродовала ей половину лица. Радослав удивился тому, как мала, чуть больше горошины, была рана, через которую пуля вошла, и как велика она оказалась на выходе.

Перекрестился Радослав и помолился Богу!

В этот момент он согласился бы принять на себя и муки ада, и огонь вечный, и то, чтобы его распяли посреди Голгофы так же, как Сына Божьего, согласился бы на вечные страдания – и свои и всех, кого он в этой жизни любил, любовью мужской, любовью братской, сыновней и отцовской, только бы не спускать курок, только бы не убивать бандита, только бы не устанавливать справедливость, пусть даже та женщина была виновна во всем зле мира.

А потом он вернулся к поезду, ноги без всякой ясной причины привели его к вагону, из которого выскочила девушка. Дверь его все еще была широко открыта, и Радослав увидел всех тех людей, что стояли в битком набитом вагоне в одной-двух пядях от перрона. Они могли выпрыгнуть, могли побежать, как побежала девушка, но выглядели они так, как люди, которые еще никогда не убегали и потому не знали, как это делается. Некоторые были одеты как для вечерней прогулки по Илице: темный добротный костюм, бабочка; на других были халаты продавцов или черные чиновничьи нарукавники, защищающие от грязи рукава рубашки. Были там и гимназисты в круглых очках с позолоченными оправами, спортсмены в майках «Сокола», пожилые господа в вязаных домашних кофтах на пуговицах и с давно вышедшими из моды венскими галстуками.

И никто, кроме той девушки, не выпрыгнул.

Они молчали и рассматривали человека на перроне. Радослав был мал ростом по сравнению с большинством из них и смотрел на них так, будто снова стал маленьким мальчиком, и ему хотелось им, большим, все объяснить. Почему он это сделал, почему вытащил пистолет и выстрелил в бегущую девушку. Она была уже далеко, так далеко, что ни один стрелок в нее бы не попал. А Радослав Моринь вообще никакой не стрелок. Он маленький человек, стрелочник, который ездит на работу из Загреба в Новску, потому что когда-то надеялся получить перевод в другое место, но так никогда его и не получил и больше уже ни на что не надеялся. Он выстрелил только потому, что у него был пистолет. Хотел соблюсти правила, чтобы потом пьяные усташи на него не орали. Радослав никогда не стал бы стрелять, чтобы убить…

Кроме того, они только вчера получили эти пистолеты, немецкие, военные. Илия Матузич сказал, что такие автоматические пистолеты есть только у офицеров СС и что мы должны гордиться тем, что нам, обычным железнодорожникам, оказана такая честь. Таких пистолетов нет даже у высоких чинов усташей и домобранов. Это большая ответственность, подняв палец, сказал Матузич, и еще бо`льшая честь!

Над начальником станции вчера даже посмеивались: он за один день превратился в такого националиста и революционера, что даже знает, какие пистолеты у усташских офицеров. Илия все это высосал из пальца, а теперь нам рассказывает, чтоб и мы знали!

Однако как бы ни издевались над Илией и над тем, что эти пистолеты всего лишь один из пунктов списка выдаваемой работникам спецодежды, куда входили также ботинки, форма, фуражка и ремень, Радославу было приятно, что он получил пистолет. Он тогда никому бы в этом не признался, но чувствовал он себя так, будто получил орден за годы верной и ответственной службы. Первый раз в жизни государство дало ему нечто такое, чего большинству людей не дает, а тем самым и его форма получила какой-то другой, более высокий и важный смысл. Еще до вчерашнего дня он не был даже солдатом, а тут вдруг стал почти генералом.

Поэтому-то он столько раз перезаряжал пистолет. И уже обдумывал, где бы купить пули, чтобы за свой счет поупражняться в меткости. Но злой случай захотел, чтобы он и без этого попал с первого же раза.

Ему хотелось все это как-то рассказать людям в вагоне, потому что, подумал он, будет нехорошо, если по свету разнесется весть, что Радослав Моринь убийца. Большинство из них выглядели учтивыми и солидными, как загребские врачи и адвокаты, судьи, преподаватели немецкого языка, отставные офицеры императора Франца-Иосифа, музыканты и писатели, как люди богатые и известные, перед которыми он, стрелочник, родом из Зеленики, был обязан сохранить свою честь.

Но тут подбежал логорник Муламуич и одним движением закрыл дверь вагона.

– Убирайся! – рявкнул он Радославу. – Убирайся, понял, тебе тут смотреть не на что!

Он остался стоять перед закрытым вагоном, но теперь больше не знал, что было на самом деле, а что ему привиделось. Откуда вообще взялись те люди в товарном вагоне?

Когда около полудня Радослав Моринь проснулся, первое, о чем он подумал, было то, что он этой ночью убил человека, и ему от этого стало очень тяжело. Он долго и усердно молился перед изображением святого Трифуна, но никакого ответа не было – ни в душе, ни в ушах. Вокруг себя он чувствовал только глухой и немой мир, вселенную, в которой существуют сотни миллионов звезд, а на каждой из них сотни миллионов видов тишины и нигде ни одного голоса, который сказал бы ему: успокойся, Раде, исповедуйся в церкви, грешник, и тебе будет прощено, потому что виновен не ты, виновны времена, в которых девушки с крепкой, не знавшей материнства грудью превращаются в бандитов. Исповедуйся в церкви в том, что ты, грешник, засмотрелся на ее мертвую грудь и совершил грех прелюбодеяния в сердце своем. Аминь!

А тот открытый вагон, думал он позже, может, он и не был открытым. Или если и был, то там было что-то другое, не люди, не отборные загребские господа. Это было как в страшном сне, в бреду, когда он в молодости болел тифом: ты видишь то, чего не существует, хотя это «то» выглядит точнее и реальнее, чем все, что действительно существует. Это Бог искушает человека. Поэтому нужно сохранять спокойствие и забыть то, что лучше всего забыть. Это не были люди в товарном вагоне, это не были загребские господа, – может быть, там были тюки с китайским шелком и ящики с бразильским кофе или, может быть, две молодые коровы и теленок на небольшой подстилке из сена.

Сбереги и сохрани нас, Боже, от таких видений!

Потом он еще некоторое время думал о том, что могла делать девушка-бандит в вагоне с коровами и теленком, а потом, во второй половине дня, и эта мысль его покинула.

XXVI

Соломон Танненбаум пел, когда его уводили.

Он сказал усташу Цвеку Алойзу, что заплатит золотом, если тот позволит ему до середины Самостанской улицы петь: Загреб, Загреб, как голубок белый наш… А усташ Цвек Алойз, во-первых, был жаден до золота и в этой жадности ненасытен, а во-вторых, ему нравилось гнать перед собой по улице чокнутого еврея, который смеется и поет. Никто никогда такого не делал, потому что если бы делал, то обязательно рассказывал бы об этом в казарме и хвастался.

Но когда он довел его до Франкопанской и потребовал золото, а еврей сказал, что у него дырявые карманы и что он бедняк, что и никакого золота у него нет, усташ Цвек Алойз рассвирепел. Решил, что Соломон Танненбаум над ним издевается и унижает его посреди престольного города Загреба из-за того, что Цвек Алойз прыщав и низок ростом, вместо «р» или «л» может, как малое дитя, выговорить только «й», и еще из-за того, что от усташа Цвека Алойза всегда подванивает, как будто он давно не мылся, хотя это совсем не так, он мылся каждое утро. Но подванивать от бедняги начало еще в первом классе начальной школы, непонятно почему, – может, у него какая болезнь была или врожденный дефект, или его еще в колыбели прокляла какая-то колдунья: глянула на него своими косыми глазами и на всю жизнь превратила в вонючку, но факт тот, что из-за этой вони усташ Цвек Алойз был очень чувствителен к насмешкам. А допустить, чтобы над ним насмехался еврей, – э нет, такое и представить себе невозможно.

Поэтому он прямо посреди улицы принялся избивать Соломона Танненбаума и бил его, как бьют забравшегося в капусту вола. Молотил прикладом, пинал ногами в сапогах, которые папа Цвека Алой-за, сапожник с Трешневки, снабдил металлическими подковками, чтобы сынок подольше их носил. Но еврей не стонал, не визжал, не просил пощады, хотя под сапогами Цвека Алойза у него трещали кости. Усташ Цвек Алойз сделал из этого вывод, что все-таки бьет он Соломона недостаточно сильно и пылко и что кто-нибудь может решить, что он слабоват для усташа или что этот еврей приходится ему соседом или знакомым, и по этой причине ему так мало достается. Поэтому он на мгновение оставил Соломона Танненбаума лежать на улице и ввалился в лавку скобяных товаров «Хорват, сын и брат»:

– Именем государства, конфисковано! – гаркнул он и схватил с прилавка цепь для собак.

И принялся молотить еврея этой цепью, покуда тот, так и не издав ни звука, не потерял сознание.

Бедный Мони, дорогой Мони, он молчал, делал вид, будто это не он, будто он вообще не жив, будто его на том месте нет, поскольку в тот момент, когда он признался Цвеку Алойзу, что у него нет золота заплатить за свое пение, он увидел, что к ним со стороны театра приближаются профессор Микоци и госпожа Анджелия Ференчак-Малински, и ему очень не хотелось, чтобы эти люди увидели, что его, господина отца нашей маленькой Руфи Танненбаум, арестовали как еврея да к тому же избивают посреди улицы. В тот момент для Мони, для несчастного Мони, это было бы хуже, чем все страдания и муки. Ведь если в нем больше не будут видеть отца Руфи, Мони действительно станет никем и ничем.

Бранко Микоци слишком поздно заметил эту страшную картину и не успел увести госпожу Анджелию на другую сторону улицы, но она разболталась о своем предстоящем юбилее и не замечала, где они и куда идут, так что они прошли в двух шагах от Соломона, на которого сыпались удары цепью, рвущие его мясо и дробящее кости и превращающие живого человека в нечто совсем другое – в кровавое месиво из человеческого тела на загребском асфальте.

На какой-то момент он бросил взгляд на профессора, на штанины его прекрасно отглаженных брюк, на бордовый галстук, на дрожавшую бороду и на глаза. Мони посмотрел на него не как Мони, а как обычный еврей, которого избивают в скучный понедельник, или даже не еврей, а мелкий карманник и спекулянт, и поэтому нормально, что его сейчас избивают, ведь он пытался обмануть наше государство. Ему показалось, что Микоци его не узнал и повернул голову в другую сторону, чтобы заслонить эту страшную картину от госпожи Ференчак-Малински. Как ужасна страна, в которой на улице происходят такие вещи, говорили глаза профессора Микоци.

А потом цепь ударила Мони по голове, над глазом. Он почувствовал сотню взрывов в мозгу и потерял сознание.

– Боже милостивый, какое же зло эта война! – вздохнула старая сопранистка.

Ее приятель – приятель и в давние венские дни любовник – ничего не ответил. Он молчал, но тут, к счастью, Анджелия продолжила только что прерванный рассказ о том, как было бы прекрасно, более того, как было бы сенсационно прекрасно, если бы для ее окончательного расставания со сценой в Хорватском национальном театре поставили «Песни об умерших детях». Бранко бы ей в этом помог, они заняли бы в спектакле и балерин, и декламаторов, которые читали бы венскую поэзию времен их учебы, – правда, нужно выбросить стихи, которые написали евреи, чтобы не вышел скандал. Ох, Бранко, мой Бранко, в каком страшном мире мы живем, если теперь должны проверять, кто написал стихотворение – еврей или немец, и что такое свинство может испортить юбилей великой хорватской певицы! Разве не должно быть самым важным то, что все мы – люди, все мы – Божьи создания… «А вдруг и Малер еврей? – испугалась она, когда они пошли по Месничкой, и тут же рассмеялась: – Боже, Анджелия, как тебе такое могло прийти в голову, – говорила она громко, и ее отработанное сопрано слышали все до Верхнего города, – как Густав Малер мог быть евреем, если сочинял музыку о муках нашего Господа!» Тут она ритуально перекрестилась три раза и крепче взяла Бранко под руку.

– Обещай мне, Бранко, дорогой, что ты поставишь для меня «Песни об умерших детях», а уж потом я, несчастная, могу и умереть с миром. Какое огромное зло эта война! Поэтому мы с тобой ляжем в одну могилу. Договорились, Бранко? Ты обещаешь?

А Бранко Микоци по-прежнему молчал и пытался успокоиться и сосредоточиться после того, что он увидел на Франкопанской. Ведь папочка Руфи смотрел ему прямо в глаза и как будто кричал ему: «Это не я!» – а Бранко Микоци отвечал ему взглядом: «Да я вас, господин Танненбаум, и не узнал». Вот так, на улице, был сыгран последний акт пьесы о маленькой актрисе и ее режиссере.

А Мони, дорогой Мони, который в это время был уже мертв, потому что усташ Цвек Алойз цепью для собак расколол ему череп, все время опасаясь, что бьет недостаточно сильно, до этого целыми днями выжидал, когда усташи придут за ним.

Он смеялся от страха и развлекал Руфь и Ивку анекдотами про Боби и Руди. А когда у Ивки сдавали нервы и она вдруг неожиданно и без причины начинала плакать, Мони на нее сердился – зачем поднимать панику на пустом месте. Он уже обо всем договорился, ни больше ни меньше как в УНС, где сам Дидо Кватерник[123]лично пообещал ему, что с Мони и его семьей все будет в порядке.

– Мать Дидо, она же, как и ты, – Зингер, и ты же видишь, ее никто не трогает. Ты, Ивкица моя милая, возьми себя в руки и не беспокойся из-за глупостей. Дидо мне сказал: послушайте, господин Танненбаум, для этого города и для хорватского народа Руфь значит гораздо больше, чем расовые законы заместителя поглавника Миле Будака[124]. Когда в один прекрасный день она, как новая Грета Гарбо, будет завоевывать Америку, все будут говорить: «Это хорватка, хорватка завоевывает Америку, это наша гордость», а вовсе не: «Это еврейка, зачем нам еврейка, она только портит нашу чистую расу!» Господин Танненбаум, хорваты – маленький народ. Мы не немцы, чтобы проверять расовое происхождение своих знаменитостей. А ваша Руфь – это наша хорватская знаменитость!

Мони лгал, сколько мог, смеялся и кричал так, что было слышно на улице, а больше всего он любил смеяться и кричать возле входной двери, как бы случайно приоткрытой, чтобы его голос звучал на весь подъезд и чтобы все слышали, что он говорит. Произнося имя и фамилию поглавника или Кватерника, или же нашего архиепископа Степинаца, Мони чувствовал себя особенно уверено, потому что эти имена никто, кроме него, так громко не произносил. Никого из соседей он больше в подъезде не встречал, хотя то и дело выходил посмотреть, не идут ли за ним. Ему было важно, чтобы не начали колотить в дверь и истерически звонить, потому что тогда Руфь и Ивка перестанут ему верить.

Им он сказал, что в один из ближайших дней, возможно, ранним утром или поздно ночью, к нему придут люди от Дидо. Якобы так они с ним договорились. Его люди придут за ним, чтобы им не нужно было больше думать, как его защитить и спасти от немцев. Поглавнику тоже нелегко, ведь немцы на него постоянно нажимают, что-то требуют, выдвигают условия, и время от времени приходится или идти им навстречу или же убирать из их поля зрения то, что они не должны видеть. Так вот, когда настанет время и когда немцы всем нам сядут на голову, Дидо спрячет папу Мони у себя на вилле или тайно оправит его в Братиславу, где папу Мони никто не знает и где ему дадут документы с выдуманным, нееврейским, именем. Так уже спасены многие известные люди. Не верите? Какие же вы наивные!

Вы что, не помните, как было дело: издали распоряжение, что евреи больше не имеют права проживать севернее Илицы[125], но в Нижнем городе мы по-прежнему видим только еврейских бедняков.

Где господа судьи и адвокаты, врачи, профессора, фабриканты и богатые рантье, которые жили к северу от Илицы?

На этом месте рассказа Ивка опять начинала плакать, а Мони опять сердился и уверял ее, что Дидо Кватерник всех этих солидных людей попрятал и что придет такой день, когда закончится война или когда усташи окрепнут настолько, что прогонят немцев, и эти люди вернутся в свои дома счастливыми, упитанными и улыбающимися, а Ивка этот день встретит некрасивой, старой и морщинистой, потому что постоянно плачет и нервничает из-за ерунды.

– Все тогда, Ивица милая, будут над тобой смеяться, и окажется, что Мони и говорил, и объяснял, а Ивка не хотела его слушать. Ивица, дорогая, не думай, что люди за ночь превратились в кровожадных тигров и что тебе теперь надо так их бояться. Мы же в Загребе, а не в Бомбее, где тигры действительно могут съесть человека.

Усташа Цвека Алойза он встретил подготовленным.

– Знаю, – сказал он, – я ждал вас долго и готов немедленно следовать за вами.

– Еврей Танненбаум, Соломон Израэль Танненбаум, у тебя есть десять минут, чтобы по приказу…

– Десять минут мне не нужны, – перебил его он, – пошли. Времени у нас немного. Только скажите, уважаемый, как вас величать.

– Усташ Цвек Алойз, – растерянно ответил прыщавый парень.

Мони, добрый Мони, которому Бог не дал ума даже столько, сколько у бедняка в каше шафрана, на лестничной площадке, под любопытными взглядами соседей, следивших за происходящим через дверные глазки, обнялся и поцеловался с Ивкой и Руфью, а потом похлопал по плечу усташа, который так и не пришел в себя от недоумения, и громко сказал:

– Жена, брось, не волнуйся, мы идем по нашим мужским делам!

Несколько мгновений спустя с улицы донеслась песня: «Загреб, Загреб, как голубок белый наш, каждую боль моего сердца один ты лучше всех знаешь…»

XXVII

Она рассказала ему, что Соломона забрали и что он пел, когда его уводили.

Он молчал, опустив голову почти в самую тарелку, а с его подбородка свисала слишком длинная лапша из супа. Он не снял форму, а сразу сел обедать. Ему хотелось, чтобы она полюбовалась им, таким аккуратным и подтянутым, но если бы он вовремя вспомнил, что длина ее лапши всегда создает одну и ту же проблему, то форму бы, ей-богу, снял. А теперь он весь забрызгается, насажает пятен, а ведь форму он только-только получил. Пока он при полном параде шагал от железнодорожного вокзала до дома, все уступали ему дорогу. Скрипели его новые сапоги, постукивали подковками по асфальту, и никто его не узнавал.

На Свачичевой площади встретил Вишню, сестру Джуро Мишека, того горбуна, который до войны работал на живодерне, а потом его уволили из-за того, что он снюхался с коммунистами. Вишня тоже его не узнала, хотя они прошли на расстоянии полуметра друг от друга.

– Вишенка! – крикнул он ей вслед, а она обернулась. – Мы что, больше не знакомы? – спросил он укоризненно-шутливо.

Она принялась оправдываться:

– Извини, Радослав, я задумалась, на что-то засмотрелась. Не ожидала тебя…

– Как так, не ожидала встретить меня в моем городе?

Она начала что-то бормотать и покраснела так, будто сейчас провалится сквозь землю, но ему было приятно, что так вышло. Вишня Мишек раньше тоже была не такой, как сегодня. Она работала продавщицей у Кастнера и Олера[126]на Илице, дом № 4, и однажды он, только что вернувшись из Новской, пришел к ней попросить о помощи, потому что Амалии было очень плохо и она грозилась перерезать себе вены, но Вишня сказала ему, чтобы он больше не приходил в магазин, так как он портит ее репутацию перед господами владельцами и покупателями. А когда горбатый Джуро из-за коммунизма потерял работу, она сказала Амалии, что, когда в один прекрасный день победят справедливость и коммунизм, Джуро станет градоначальником и тогда закроет все церкви, а кафедральный собор превратит в бордель, потому что он и так всегда был публичным домом.

Все это они Вишне, конечно, простили, но это не значит, что забыли. Если бы Радослав забыл, то, вероятно, решил бы, что Вишня не узнала его случайно. А так он знал, что это никак не могло произойти случайно.

– А где Джуро? – спросил он.

– Да он на работе, устроился на почту, – она обрадовалась, подумала, что неприятная часть разговора позади.

– Он отказался открывать бордель на Каптоле? – улыбнулся Раде.

Улыбка на лице Вишни заледенела, зеленые глаза моментально потеряли блеск, как будто она умерла, а потом в этих глазах начал расти страх, огромный, мощный страх, такой же огромный и мощный, как кафедральный собор.

– Не бойся, тебе я ничего не сделаю, – сказал он, ласково провел ладонью по ее щеке, а потом развернулся на каблуках и пошел своей дорогой.

Иногда некоторые вещи становятся вдруг настолько простыми, что человек спрашивает себя, а почему они не могли быть такими раньше. Он был доволен и больше не вспоминал ничего, что лишило бы его этого чувства.

Загреб купался в солнечном свете, он пробуждался и цвел и был гораздо красивей его родной Бока Которской. Он смотрел на фасады домов, на полуспущенные жалюзи на окнах, за которыми время от времени возникали какие-то лица, которые он тут же забывал. Люди больше не были прежними. Они смотрели на него по-другому, а он в своей новой военной форме старался выглядеть как можно красивее и приятнее, но чувствовал, что ему достаточно сказать только слово или сверкнуть глазом, и большинство окружающих отведет взгляд.

Она снова рассказала ему, что Соломона забрали и что он пел.

– Да что с тобой, жена, я слышал! – удивился он, когда она в третий раз начала рассказывать ту же историю.

– Но ты ничего не сказал.

– Не знаю, что я должен был сказать.

– И тебе не жалко?

– Кто я, чтобы жалеть, что таковы государственные законы, а законы должны соблюдаться, – он строго посмотрел на нее.

Амалия улыбнулась. Дала понять, мол, она хорошо знает, что говорит. Так ведь она и знала. В начале войны, когда он думал, что до конца жизни останется жалким стрелочником, он приносил Соломону и Ивке подарки и простил все, что было раньше, хотя Амалия была против и говорила, что в жизни каждый получает по заслугам, и что если весь народ согрешил, весь народ и наказан будет, и что евреям придется понести кару за все, что они делали с тех пор, как распяли Иисуса.

Они понесут кару за то, что замешивали свой хлеб без дрожжей на крови зарезанных хорватских детей.

Они понесут кару за то, что через свои банки доводили людей до нищеты, вырывали хлеб из рук отцов, а матерей вынуждали с детьми на руках бросаться с крыш. Разве в Загребе было мало таких случаев?

Евреи понесут кару и за то, что причиняли другим зло, говорила она Раде, а он кивал, и мрачнел, и говорил, что, возможно, это и так, но Соломон и Ивка просто несчастные люди, как и все другие, и их нужно простить. Он и она не евреи, они были такими же бедняками, как и мы, и потом им повезло с Руфью и они, наконец, зажили хорошо.

Тогда Раде ничего не говорил насчет государственных законов и их соблюдения.

Когда-нибудь она ему это скажет, сейчас не тот момент. Сейчас она лишь смотрела влюбленными глазами, как будто они только вчера вечером познакомились, на него, молодого и статного, в новой и чистой усташской форме.

Радослав Моринь не смог спать той ночью, когда, выполняя свои служебные обязанности на железнодорожной станции Новской, застрелил Грациелу Папо, студентку из Сараева, арестованную во время облавы в Верхнем городе в Загребе. Он спросил логорника Муламуича, что эта бандитка совершила, но логорник ответил, что это государственная тайна, да к тому же ему лучше о таких вещах ничего не знать.

– Страшно себе даже представить, что они могут учинить, – сказал Муламуич и заплакал.

Только что был в прекрасном настроении, утешал и успокаивал Радослава, а сейчас плакал. Это не могло быть без причины. Мужчина не станет плакать просто так, из-за того, что ему в глаз соринка попала.

В слезах Муламуич рассказал ему, что сам он из села неподалеку от Брчко, еще ребенком остался без матери, а его отца убили королевские жандармы, когда он на поезде возвращался из Белграда.

– Не спрашивайте, как и почему его убили, не спрашивайте, – сказал логорник, – но, если бы я вам рассказал, вы бы отлично поняли, какое зло причинила всем нам та бандитка. Не жалейте, что вы ее застрелили. Вы себе и не представляете, скольких невинных вы тем самым спасли и насколько больше места будет завтра в Хорватии для ваших детей.

Так сказал логорник Муламуич, выпил еще одну рюмку ракии и отправился своей дорогой, в Ясеновац. Радослав ему не поверил, подумал, что тот немного съехал с катушек от ракии и что не повезло людям, которых он должен охранять, но вскоре его начала охватывать тихая, смутная ненависть к девушке-бандитке, к той Грациеле Папо из Сараева, которая, как тогда думал Радослав, появилась на железнодорожной станции Новска только для того, чтобы из одного несчастного стрелочника сделать убийцу. Не будь она виновата, не сбежала бы из вагона. Пуля, которая в нее попала, случайно вылетела именно из его пистолета. Не сделай этого Радослав Моринь, выстрелил бы кто-нибудь другой.

Но напрасно он надеялся, что сможет забыть своего первого убитого бандита. Когда стало широко известно, что совершил Моринь, – а известно это стало, разумеется, в тот же день, – о нем гудела вся Новска. Илия Матузич так хвастался своим стрелочником и настолько преувеличивал собственную роль, что еще чуть-чуть и скажет, что это он лично научил Раде стрелять. Хотя было вполне достаточно того, что он дал ему в руки пистолет.

Вскоре, привлеченные этой вестью, прибыли газетчики из Загреба, чтобы написать о невероятном подвиге отважного железнодорожника, который с расстояния в пятьдесят метров прицелился и уничтожил на месте сбежавшего бандита. Правда, в статье, по распоряжению государственного цензора и министра культуры, писателя доктора Будака, студентка Грациела Папо превратилась в Йована Биелобабу, осужденного детоубийцу из Нашича, а Радослав был предупрежден, что ему грозит усташский трибунал, если он когда бы то ни было и кому бы то ни было расскажет об убитой девушке или о ее бегстве из вагона товарного поезда, направлявшегося в Ясеновац.

Так Радослав Моринь прославился, но он не мог дальше работать стрелочником. У него больше не было необходимой концентрации, и он чувствовал себя довольно глупо, когда переводил стрелку или провожал взглядом тронувшийся поезд, потому что знал – на него пялятся сотни любопытных глаз его товарищей по работе, машинистов, кондукторов, полицейских и пассажиров местных направлений, которые отправились в путь только для того, чтобы увидеть человека, хладнокровно пристрелившего из пистолета бандита с расстояния в пятьдесят метров.

И поэтому он решил попытаться вступить в усташи.

Амалии он об этом не говорил, боялся, что она начнет его отговаривать, и поэтому, просто прибыв в Новску для обычного семидневного дежурства, направился к зданию, над которым развевалось знамя, а когда часовой на входе остановил его, сказал, что ищет логорника Муламуича. О человеке с этим именем никто там не слышал, и Радослав так и ушел бы, не сделав дела, если бы не наткнулся на Максима Липовчана, пожилого усатого усташа, который был скорее похож не на военного, а на трубочиста. Максим спросил, зачем ему нужен Муламуич.

– Это мой приятель, – сказал Радослав.

– У Эшрефа, насколько я знаю, нет приятелей.

– Есть, я.

– Ты в этом уверен?

– Да. В той степени, в какой человек может быть уверен в таких вещах.

– Хм, ты смотри, мать твою, да ты мудрец! – изумился Максим.

– Я не мудрец, просто я тебе отвечаю.

– Ладно, можно и так сказать. Но если ты ищешь Эшрефа, то он в Ясеноваце, а не в Новской. Странно, что ты этого не знаешь, если вы приятели.

– А как бы я мог попасть к нему в Ясеноваце?

– Есть два пути, парень. Или если ты усташский офицер, или если ты преступник. Первый путь для тебя закрыт, значит, если ты преступник, остается второй.

Максим посмеивался над Радославом, но было ясно видно, что тот ему симпатичен. Ему было приятно услышать, что Морини из Зеленики, что и сам Радослав вырос в Зеленике, потому что в Боке и в ее окрестностях рождаются самые лучшие и самые крепкие хорваты.

– Это потому, что вас резали, – поучал его усташ Максим. – Потому что хорваты, они как виноград.

Их нужно постоянно подрезать, чтобы они на что-то годились, потому что как только им слишком долго хорошо живется, они расслабляются, разживаются и размножаются, быстро дичают, становятся как яблони-дички и больше ни на что не годятся. Вот поэтому хорватов нужно помаленьку резать и прореживать, а точнее, нужно спускать на них братьев-сербов, чтобы те время от времени немного уменьшали их численность, пропалывали их молодую поросль и освобождали от стариков и старух. Да и женщин маленько резануть надо. Если не по шее, то хотя бы отхватить сиську какой-то из них, на память и для красоты. И тогда ты увидишь, братец мой, как сразу возрастает хорватство, как вдруг все становятся усташами и как попы в церквях начинают учить, что нужно резать сербов и евреев, а не болтать про то, что все люди равны и все друг другу братья. Вот ей-богу, Радослав, я не понимаю, как мог бы какой-то еврей быть моим братом. Ну скажи начистоту, какой-нибудь Мойша или Изя, он что, хорвату брат? Не получается, хоть сто раз повторяй. Но давай вернемся к тебе. Говоришь, ты из Зеленики! Есть там у тебя кто живой? Похоже, что православные герцеговинцы спустились с гор да всех и перерезали. Ты мне можешь этого не говорить, я сам хорошо знаю. И поверь, ни в чем их не упрекаю! Потому что так, прорежая и вырезая, они сохранили самое лучшее в нашем хорватском народе. Не было бы сербских ножей и кинжалов, не было бы и усташей, а без усташей, Радослав, запомни хорошенько, нет и хорватов, и без усташей не будет их и через пятьдесят и сто лет. Хорваты в большинстве своем овцы, а мы – псы, которые этих овец стерегут, и в этом нам никто не может помочь так, как братья-сербы. Поэтому и у них должны быть перерезаны горла, чтобы прополоть, исправить, благословить. А мы свою работу знаем. Мы не станем пропалывать, мы их истребим. Потому что если их только прополоть, нас опять не будет. Да ты хоть слушаешь, что я тебе говорю?

Радослав слушал Максима, но так как у этого усташа было добродушное лицо дедушки и он все время улыбался, Раде не мог отнестись серьезно к его рассказу о резне. Да и обстановка была такой, что ничего серьезно не воспринималось. Они сидели на площади перед Городской кантиной, был солнечный день, к ним то и дело подходили какие-то знакомые Максима и приветствовали его короткими фразами: Бог тебе в помощь, Горький, будь здоров, Горький, успехов тебе, Горький, а он делал вид, что недоволен, когда его называют Горьким.

– Эх, молодо-зелено, – говорил он, – они еще не родились, когда я в окровавленных штанах сражался на Липарах[127].

Но на самом деле он не особо сердился из-за Горького. Просто его удручало то, что у них нет уважения к старшим, и он говорил, что они позже за это дорого заплатят. Он и сам когда-то был таким же, только и думал, как бы кому нагадить, как бы над кем поиздеваться, и с утра до вечера искал повод, как бы кого высмеять. Однако жизнь начала его перемалывать и поколачивать, и он потихоньку, день за днем, шаг за шагом, стал превращаться в усталого и избитого человека.

– Жизнь, мой Радослав, – это всего лишь горе за горем. Живешь и собираешь несчастья да беды и больше уже не знаешь, зачем и живешь, кроме как чтобы встретиться с еще какой-нибудь напастью. И тогда тебе все эти юнцы начинают казаться придурками, хотя ты и сам был таким. И повсюду они веселятся, хохочут, и безобразничают, и знать не знают, какие беды их ждут впереди. Берегитесь, дети мои, завтра полетят головы!

Приближалось время, когда Радославу Мориню следовало заступать на дежурство. И только он собрался идти, как Максим схватил его за руку и сказал: брось, это не для тебя – быть стрелочником, пойдем-ка со мной, я тебя отведу к логорнику Муламуичу. Радослав на мгновение заколебался, но так как не мог вспомнить ничего, что еще связывало бы его с железной дорогой, где больше не было пассажирских поездов мирного времени и регулярно ездивших пассажиров, решил пойти с Максимом. Он не сообщит об этом начальнику железнодорожной станции, бросит дорогу без стрелочника, дезертирует в условиях войны с важной государственной службы, хотя это наказывается многолетней каторгой, оставит себе пистолет, который ему выдали под расписку, пистолет, из которого он застрелил детоубийцу Йована Биелобабу, и отправится к логорнику Муламуичу в Ясеновац. Так, сам не зная почему, решил Радослав Моринь.

Поманила его в этот путь какая-то накопившаяся злоба, и убаюкивающие речи, и благодушная физиономия Максима Липовчана.

В Ясеноваце с неба лило как из ведра.

Они ввалились в корчму неподалеку от церкви, и Максим послал парнишку-прислужника в город, за логорником Муламуичем. Заказали по рюмке ракии, потом еще, официантка принесла сало и колбасу, подошли какие-то люди, которых Максим знал, и началась продолжительная посиделка, в ходе которой Радослав Моринь из стрелочника превратился в усташа. Но никто никогда не узнает, в какой момент это произошло. Известно только, что лил дождь, гремел гром и небо над Ясеновацем становилось все чернее. И из корчмы долго никто не выходил, потому что в такую погоду нет никакого толка от зонтов и плащей – сделаешь два шага, и уже промок до нитки.

За время этого долгого ливня, когда решалась дальнейшая судьба Радослава, ему удалось хорошо узнать всех трех знакомцев Максима. Самый младший еще не закончил гимназию, а звали его Кристиан Лав Пендерецки, он был юношей из солидной загребской семьи, племянником композитора Тауси-Станимировича и в самом начале войны вступил в организацию «Усташская молодежь» и потребовал, чтобы его направили в Восточную Боснию на кровавое поле битвы с бандой раскольников. Тауси-Станимировичу пришлось из Берлина через дипломата-посланнника Каше вмешаться и попросить, чтобы парня не посылали на Фочу и в Вишеград, а пристроили бы в Загребе к выполнению каких-нибудь заданий, которые охладили бы его кипящую кровь. Хотя, судя по тому, что увидел Радослав, Кристиан Лав вовсе не был молодым революционером, собиравшимся проливать кровь за хорватские идеалы. У него был высокий мальчишеский голос, он слегка заикался, когда говорил, а движения его были мягкими и плавными, как у барышни на выданье. Он сидел за столом в форме легионеров Францетича[128], а на столе перед ним лежал кинжал, на рукоятке которого была мастерски вырезанная свастика.

– Кики, друг мой, передай-ка ты мне свою зубочистку! – насмехался над ним Максим и, схватив кинжал, подцеплял им кусочек сала, мгновенно отправлял его в рот и облизывал кончик ножа.

А Кристиан возмущался, как возмущается неуклюжий подросток на уроке физкультуры, когда распоясавшиеся одноклассники стащат у него спортивную тапочку и швыряют ее друг другу в физкультурном зале. Потом он тихо заскулил и потянулся за кинжалом, который получил из Берлина в подарок от своего дяди Тауси-Станимировича, но Максим принялся тыкать им в его руку, пока на коже не показалось немного крови.

– Мать твою, а еще усташ, усташ должен быть закаленным как сталь, а не хныкать как баба! – дразнил его Максим.

Тут Радослав первый раз подумал, что лицо этого старика не такое уж и благодушное.

Второй из сидевших рядом был Лука Буч, по прозвищу Бучоглавый, родом из Дубровника, какой-то дальний родственник политика Стиепана Буча, на редкость высокий и крупный молодой человек, у которого имелись более чем очевидные проблемы с соединением слов в фразы, из-за чего он в основном молчал или же выражал то, что хотел сказать, одним, главным образом коротким, односложным словом, которое неожиданно точно передавало его мнение. Например, когда разговор зашел о подъеме уровня воды в Саве, вызванном все еще льющимся дождем, Лука Буч высоко поднял палец и сказал: «Дамба!» Этого было вполне достаточно для понимания его мнения – дождь не будет идти так долго, что река поднимется выше дамбы.

Третьим парнем был Йосип Биелич, школьный друг старшего брата Кристиана, Домагоя Вука Пендерецкого, работавшего в хорватском посольстве в Риме. Биелич был единственным среди них без формы, но говорил так громко и держался столь свободно, как будто в этой компании он старший по чину.

– Видишь, друг мой Радослав, какая мы мягкая власть, мягче хлопка. Не дай Бог швабы узнают, что этот Биелич чуть ли не до вчерашнего дня был евреем по имени Йосип Вайс.

– Да даже и не Йосип, а Йошуа, – засмеялся молодой человек.

А потом рассказал историю, которую, как было очевидно, рассказывал часто, возможно всякий раз, когда в компании появлялся кто-нибудь новый. Его действительно звали Йошуа Вайс, до весны 1940 года, когда, практически в последний момент, он стал Йосипом Биеличем, а крестил его лично Керубин Шегвич[129]. До этого юноша был евреем, и все в нем сразу узнавали еврея, как по росту, так и по убеждениям, сына Маира Вайса, бухгалтера и шамаша[130]сараевской синагоги ашкенази, который после Великой войны переселился в Загреб. Отец воспитывал его так, чтобы он был дисциплинированным и усердным во время каждой молитвы и чтобы, если это потребуется их общине, он, как и отец, стал служкой. Чтобы подтвердить истинность всего, что он говорит, Йосип начал завывать какую-то еврейскую молитву, кривляться и изображать раввина времен своего детства, на что Максим закрыл себе ладонями уши, чтобы через них в него не проник дьявол.

Но когда в начале того же 1940 года у Йошуа Вайса умер отец, мать, Рикица, позвала его в отцовский рабочий кабинет, посадила перед собой за стол, вынула из ящика стола папку, достала из нее какую-то бумагу и протянула ему, прочитать.

Там было написано:

Я Музафер эф. Беглербегович, в последний из дней своего земного пребывания, но в полном сознании и чистом разуме, оставляю своего единственного сына, которому сегодня исполняется два месяца, самому близкому из моих друзей, Маиру Йошуа Вайсу, чтобы тот его воспитывал, кормил и обучал в любови Божьей и чтобы со дня моего переселения в мир иной называл своей фамилией, и никто не смеет ему в этом препятствовать. Я звал его Мухамедом, но в урочный час наши сердца узнают друг друга, какие бы имена мы ни носили на земле.

Я, Музафер эф. Беглербегович, ухожу в своей вере, которую считаю самой лучшей, и никогда, ни под какими пытками не согласился бы взять другую, и ни за какие земные блага не заменил бы ее чужой верой. Выбрал бы джехеннем своей, а не дженнет[131]чужой веры, потому что для меня ад – это то, что происходит в человеческом сердце, если вокруг тебя все чужое и ты в чужой земле. Но никого лучше друга моего Маира не знаю я для сына своего Мухаммеда. Мать его умерла при родах, сегодня ухожу я, но ухожу со спокойным сердцем, потому что сына своего единственного оставляю лучшему из лучших.

И пусть он тоже молится Богу, как положено роду Ибрагимову (Авраамову).

Подписал: хафиз[132]Музафер эф. Беглербегович, каллиграф.

Прочитав это, Йошуа простился с матерью, которая на самом деле не была его матерью, и сказал, что ему будет трудно забыть все ненужные ему еврейские слова, но он очень постарается. Но вот чего он никогда не сможет забыть, так это все унижения и страх, которые он пережил, хотя и не должен был, не имел причин их переживать, если бы они не воспитали и не отправили его в жизнь евреем.

– Она заплакала, когда ты уходил? – спросил Радослав.

– Не знаю, это не мое дело. Сейчас не те времена, чтобы думать о том, плачет или не плачет какая-то еврейка.

– Но она была твоей матерью.

– Мать – это только та женщина, которая тебя родила, – поучительно изрек Биелич.

Не теряя времени Йошуа Вайс тут же отправился в монастырь в Самоборе, попросил монахов принять его и как можно скорее крестить. О своей истории он умолчал, просто сказал им, что он еврей, который хочет перейти в Иисусову веру. Они ответили, что предварительно нужно многое выучить. Он сказал, что готов выучить даже больше, чем требуется, только бы смыть с себя еврейскую ересь.

Как ни странно, монахам это не очень понравилось, и после нескольких дней бесед с ним они перестали принимать его у себя и наставлять. Сказали, пусть идет к кому-нибудь другому. Он им ответил, что гнать его с порога монастыря – грех. Они ответили, что иногда, хотя и довольно редко, от большого греха человек может спастись, только совершив грех меньший.

После этого Йошуа Вайс ринулся искать по загребским церквям и монастырям кого-нибудь, кто согласился бы немедленно его крестить. Но целиком всю свою историю он по-прежнему не рассказывал и встречал отказ. Пока не встретил Керубина Шегвича, которому рассказал о себе все, даже то, что в начале жизни он был Мухамедом Беглербеговичем, но ему никак не хочется возвращаться к тому имени и к той вере, потому что он подозревает, что между евреями и мусульманами существует какая-то угрожающая схожесть в судьбе, и ему хотелось бы ее избежать. Керубин его строго укорил, указав на то, что евреи и наши мусульмане – это два разных, отличных друг от друга племени на всем земном шаре и что в расовом смысле они различаются, как крыса и лев, но тем не менее согласился пойти навстречу его желанию креститься в католической вере и носить хорватское имя Йосип Биелич. А под конец еще объяснил ему, что он происходит от самых расово чистых хорватов-католиков, потому что самим фактом своего рождения как боснийский мусульманин относится к чистейшему ответвлению древнего хорватского племени.

– Прекрасно, – произнес уже порядком подвыпивший Максим, – это прекрасно, что ты чист, но все-таки прожить столько лет евреем, а теперь вдруг оказаться неевреем, это, парень, у меня в голове как-то не укладывается.

– Это все равно как капусту назвать цветной капустой, но она так простой капустой и останется.

– О господи, да при чем здесь капуста. Люди – это то, что они о самих себе думают, а вот я, например, думаю о тебе, что ты жид.

– Максим, мать твою, да ты просто пьян.

– Знаешь, как говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

– Ну, тогда ты меня обидел! Я не еврей.

– Именно еврей, если бы был не еврей, то сказал бы как я, что ты не жид.

– Хорошо, Максим, я не жид.

– А я тебе скажу, что ты жид, но ты не бойся. Я тебе ничего не сделаю.

– Да что же ты можешь сделать расово чистому хорвату и готу!

– Могу выебать его расово чистую жидовскую мать.

Эту последнюю фразу Максим сказал спокойно, с улыбкой, негромко, и показалось, что на самом деле он вовсе не пьян. Если бы Радослав не понимал их слов, то по выражению лица Максима подумал бы, что тот произносит какие-то теплые отцовские слова. Усы у него опять торчали вверх, глаза молодо блестели, и снова стало казаться, что он прекрасно ладит с молодежью.

Йосип Биелич молча смотрел прямо перед собой. Его лицо было совершенно бледным, нижняя губа дрожала, казалось, он вот-вот расплачется.

Максим улыбнулся, схватил кинжал Кристиана и подцепил им кусок колбасы:

– А ты, Кики, детка, любишь нашего Йосипа, нашего Йосика, и тебе, поди, не по душе все, что дядя Максим здесь про него насрал?

– Да нет! – неожиданно весело прощебетал Кристиан Лав Пендерецки.

– Вот и правильно! Дружба для усташей – самое важное. Товарищ всегда товарищ!

Тут открылась входная дверь, и в корчму вошли логорник Муламуич и посланный за ним мальчишка на побегушках.

– За отчизну! – прорычал он, весь мокрый.

– Всегда готовы! – вскочили все, кроме Максима.

Максим улыбнулся и раскинул руки:

– Смотри-ка, брат Эшреф, где тебя носит, Босния ты наша гордая!

Все обнимались и целовались, но Радослав сразу заметил, что логорник Муламуич в плохом настроении. Смотрел сквозь него, будто и не узнает, да и то, что за столом сидело еще трое парней, было ему явно не по душе. Если он что-то и говорил, то обращаясь лишь к усташу Максиму, будто других рядом нет.

Выпив пару рюмок ракии, он рассказал, что сегодня произошло в лагере.

Заключенный Иван Црнопапич, крещеный еврей и коммунист из Митровицы, той, которая в Среме, пожаловался на боли в желудке. А кто поверит еврею, да притом коммунисту, что у него болит желудок! Но доктор Эггерман, на свою и нашу беду, поверил и позвал Црнопапича явиться на осмотр. Велел ему снять рубашку и лечь на стол, а сам принялся щупать его живот. И тут Црнопапич схватил его за горло.

В таком виде они вышли из амбулатории, одной рукой Црнопапич вцепился в голову доктора, в другой, совсем рядом с шеей доктора, у него был шприц с иглой, и так они пошли вдоль стен бараков. Црнопапич требовал, чтобы его выпустили из лагеря, не то он убьет доктора Эггермана.

А Эггерман-то, мать его так, немец, чистокровный, родом из Дрездена! Кто его знает, как и почему он стал работать в лагере, но одно ясно – с его головы не должен упасть ни один волос.

И весь этот цирк с Црнопапичем закончился только недавно! Майе Буждон каким-то образом удалось подкрасться к нему со спины и выстрелить в голову. К счастью, он не успел кольнуть Эггермана шприцем, хотя немец, сука, это заслужил – кто так ведет себя в усташском лагере!

– Ну и ну, – изумился Максим, – надо же, крещеный еврей! Разве не говорил я, что им нельзя верить? Раз еврей, значит, навсегда еврей, ты, Кики, друг мой, согласен?

Кристиан Лав Пендерецки не ответил. Он смтрел усташу Максиму Липовчану прямо в глаза, словно хотел его загипнотизировать, а может, даже и убить. Максим нервно усмехнулся, отвел взгляд и резко протянул руку к кинжалу Кристиана.

– Прекрати! – крикнул тот своим звонким девичьим голосом.

– Дай мне зубочистку, а то пожалеешь, – посерьезнел Максим.

Логорник Муламуич пока еще только смотрел, не вмешивался, но поскольку борьба продолжалась и Кристиан не хотел отдавать свой кинжал даже после того, как сам усташ Бучоглавый сказал «дай», а потом – «дай зубочистку», Муламуич, не глядя на Радослава, спросил его:

– Кто из них двоих прав? Только без мудрствования, скажи, кто прав!

– Никто.

– Не может быть, чтобы никто. Кто прав?

Радославу не нравился этот молодой парень с девичьим голосом и движениями педика, баловень из богатой загребской семьи, которому дядя посылает из Берлина нацистские кинжалы. Таким заносчивым молодцам, соплякам, которые ведут себя вызывающе, но при этом всегда знают, что в случае опасности их задницу обязательно спасут отцы и дяди, Радослав бы мог рассказать, что когда-то давно и у него был сын, и тот сын сейчас был бы жив, если бы Радослав был богат так же, как их отцы.

– Прав Максим.

– Что ты сказал, кто прав, какой Максим?

– Усташ Максим Липовчан прав!

– Э, вот это я рад слышать. А теперь скажи уста-шу Кристиану Лаву Пендерецкому, чтобы он передал усташу Максиму Липовчану кинжал, а в противном случае он будет наказан!

Но Кристиан не дал кинжал ни после того, как Радослав повторил приказ логорника, ни даже после того, как Радослав ударил его по лицу. Глаза Кристиана в тот момент наполнились слезами, но кинжал он не дал.

– Ладно, ладно, – сказал логорник Муламуич, – но это неповиновение мы усташу Пендерецкому запомним.

Тут ситуация вроде бы успокоилась.

Максим на Кристиана больше и не взглянул, потом в какой-то момент Биелич, правда очень стыдливо, попробовал начать разговор, но никто из тех, к кому он обращался, ничего ему не ответил. Когда Радослав хотел что-то сказать, логорник схватил его за руку, и он прикусил язык. Слова Биелича повисали в воздухе, сам он выглядел как утопающий, но за что бы ни схватился, все тонуло вместе с ним.

Эта пытка молчанием продлилась почти два часа. Три-четыре раза Кристиан и Биелич вставали, чтобы уйти, но каждый раз логорник пальцем указывал им сесть и говорил:

– Вам не нравится находиться в обществе настоящих чистокровных хорватов!

Когда около трех часов они снова встали, собираясь уйти, Муламуич вскочил:

– Мое терпение тоже имеет границы!

Схватил Йосипа Биелича за шиворот и повалил на пол.

– Теперь смотри мне в глаза, – кричал он, – в Сараеве никогда не было каллиграфа Музафера Беглербеговича, как не было, клянусь Аллахом, и хафиза Музафера Беглербеговича, ты все это выдумал, чтобы спасти свою еврейскую задницу! Так вот, слушай меня внимательно, Йошуа: я бы пощадил твою жизнь, потому что ты был изворотливым и потому что вовремя сообразил сменить свою веру, но я тебя зарежу, клянусь своей матерью, потому что мою веру ты оскорбил!

С этими словами он вытащил нож, но вместо того чтобы перевернуть Биелича на живот и зарезать по всем правилам, оставил его лежать на спине, чтобы тот смотрел ему в глаза, пока он будет резать его горло, но тут Биелич бессознательно прижал подбородок к груди, и логорнику никак не удавалось добраться до его шеи и перерезать жилы, поэтому вопли, хрипы и клокотание крови длились целых пятнадцать минут, пока парень в конце концов не затих.

– А теперь возьми ты! – он повернулся к Радославу и протянул ему нож.

Радослав взял нож, думая, что логорник хочет, чтобы он его вытер, сделал чистым, но заметил, что Максим уже завалил Кристиана Лава Пендерецкого на стол и говорит ему:

– Кики, дорогой, так уж вышло, что произошла одна большая-большая ошибка, которую впоследствии исправит дядя из Берлина, но сейчас мы тебя, понимаешь ли, как агнца Божьего, заколем и принесем в жертву.

И оттянул его голову назад, так что стала видна длинная шея Кристиана и острый кадык, единственный признак его мужественности.

Радослав был сильно пьян, в глазах у него помутилось, его так и тянуло к шее Кристиана, но вовсе не затем, чего от него ждали. Ему, такому пьяному, хотелось этого парня поцеловать. Он подумал, что, должно быть, это всего лишь сон, какой-то страшный сон, которым Господь его искушает, и что он должен противостоять своему грязному страстному желанию, чтобы заслужить себе место в Царстве Небесном.

Одним-единственным движением, легко и быстро, он перерезал горло Кристиана Лава Пендерецкого – тот даже не захрипел.

XXVIII

Боже милосердный, сколько же раз в ту зиму мама Ивка повторила: эх, хоть бы дождаться мне еще одной весны! Та зима была действительно страшной, целые месяцы температура оставалась ниже нуля, не было дров, дыхание превращалось в лед на оконном стекле, а когда бывало, что раз в десять дней выглянет солнце, обе они боялись выйти на улицу, чтобы немного погреться. Вообще-то им никто не запрещал выходить из дома, однако было запрещено появляться к северу от Илицы, находиться в парках, ходить по тротуару, бывать в театрах и кинотеатрах, заходить в кондитерские, и кто знает, что им еще было запрещено, но хуже всего было то, что Руфь отказывалась носить повязку с желтой звездой.

– Ой, госпожа Ивка, да скажите же вы ей, чтобы она надевала эту повязку, моего Блажека удар хватит, если он еще раз увидит ее без звезды! Зачем вам стыдиться, разве эта звезда не ваша? – сказала ей Мицика, бедняжка, которая зарабатывала на жизнь тем, что мыла лестницы чуть не в половине домов по улице Гундулича, а кроме того, ухаживала за мужем, которому из-за сахарной болезни ампутировали ногу.

– Хорошо, скажу! – ответила Ивка, и ей стало как-то тепло и хорошо на душе из-за того, что эта женщина по-прежнему обращается к ней тем же самым извиняющимся тоном, который знаком ей уже двадцать лет и в котором ничего никогда не менялось. Ивка знает, что ни Мицика, ни Блажек не сообщили бы усташам, что Руфь разгуливает без желтой звезды, даже если бы эта опасность довела его до удара, – они перед Ивкой делают вид, что возмущаются Руфью просто для того, чтобы что-то сказать, поговорить с ней, показать, что, невзирая на холод, они еще живы, чтобы и Ивка почувствовала, что она тоже жива.

Мицика и Блажек – последние двое людей, которые замечают и даже каким-то образом приветствуют Ивку Танненбаум. Остальные смотрят сквозь нее, как сквозь стекло, вследствие чего, вскоре после того как забрали Мони, Ивка поняла, что и она сама, и ее дочь стали прозрачными, превратились в чистую воду, которая только чудом не разлилась по улице.

Фрау Миклошич, госпожа гинекологиня, как-то на днях посмотрела сквозь Ивку на витрину с венскими пирожными и восхищенно воскликнула: Муцек, Муцек, дорогой, посмотри какие пирожные с черным шоколадом, – и доктор Миклошич с интересом посмотрел туда же и увидел сквозь Ивкину селезенку, там, за ней, эти пирожные.

А всего два года назад эта типичная городская дама, непререкаемый образец женских достоинств, просила у Руфи автограф. На одном листке бумаги латиницей, на другом – кириллицей, потому что у нас тогда было такое государство. Пока Руфь подписывалась, доктор Миклошич, доверительно склонившись к Ивкиной шее, чтобы не услышал ребенок, шептал ей, что она всегда может обратиться к нему, если, не дай Бог, возникнет необходимость в очистке от нежелательного плода, и дышал на Ивку переваренными свиными трупами, которые, в соусе из шалфея, подавали вчера на приеме после премьеры «Аиды», и ей было так неприятно, что, казалось, вот-вот вырвет.

Так было до того, как она стала прозрачной.

– Добрый день, фрау Миклошич, мое почтение, доктор! – воскликнула она насколько могла громко, но пара не реагировала. Они даже не вздрогнули от звука голоса Ивки. Только упала на лоб прядь волос Миклошича, как будто ее сдул прилетевший откуда-то прохладный ветерок.

Вернувшись домой, она заплакала.

Руфь сказала ей, чтоб перестала, потому что в этом больше нет смысла. Да и вправду нет! Слишком много уже было плача, а нужно жить и радоваться. Но иногда удается порадоваться, только если сделаешь что-нибудь подлое и гадкое, наговоришь мерзостей про того, кто тебе отвратителен, – вот тут мама Ивка обрадовалась и, сколько она ни старалась прикусить язык или губу и сколько бы ни повторяла себе, что о таких вещах матери с дочерями не разговаривают, поняла, что должна осмеять и унизить доктора Миклошича и его образцовую фрау.

Если она не расскажет это Руфи, больше рассказывать ей будет некому, потому что мир пуст, а жизнь коротка.

Так что не будем причитать, а просто расскажем.

Доктор Миклошич сделал карьеру и стал богатым благодаря абортам. Четыре дома в Загребе, виллы в Опатии и на Боденском озере в Швейцарии были им заработаны посредством того, что – хм, хм, хм, это трудно объяснить четырнадцатилетней девочке. Заниматься этим он начал еще до Великой войны, продолжил в Королевстве Югославия, и уже давно всему Загребу было известно, что Миклошич лучше и надежнее, но и дороже всех делает аборты.

Убивает маленьких, миниатюрных, почти несуществующих детишек в утробах их матерей, которые предварительно решают не быть матерями. Те детишки не видели этого мира, не знают, что такое день, а что ночь, что такое сладкое, а что кислое, что добро, а что зло, почему нужно сожалеть об этом мире, почему мы должны быть счастливыми, когда покидаем его, детишки не знают, что такое страх и откуда он берется, не знают, каково тебе, когда в воскресение в полдень у тебя начинает болеть голова, не знают, что такое жизнь, и не знают, что значит умереть, поэтому умирают легко.

Вот так она объяснила это Руфи, но существование аборта на нее не произвело особого впечатления.

Вскоре доктор Миклошич стал известен во всей Югославии, и к нему приезжали женщины и девушки со всех концов страны. Он сделал тысячи и тысячи абортов и уже давно перестал заниматься чем-нибудь другим. Он стал прославленным и уважаемым среди самых солидных и образцовых людей в Загребе, чуть меньше, чем бан или архиепископ, но безусловно он был человеком их уровня и частью их общества. И это несмотря на то, что аборты были запрещены законом и из-за них можно было заработать до десяти лет строгого режима. Разумеется, о деятельности Миклошича знали и суды, и полиция, но никому никогда не пришло в голову обвинить и судить доктора. Всегда находятся люди, на которых те или иные законы не распространяются, а Миклошич как раз и был одним из таких людей. Это все равно что какой-нибудь договор между государством и гражданами, который нигде не записан, но пока все его соблюдают, он представляет собой самый надежный и самый непререкаемый закон.

Были и другие, кто пытался заняться тем же, что и Миклошич, но они оказались в тюрьме. Кроме одного или двух, которым он лично оставил пациенток победнее, чтобы с благословения полиции и всего города им было на ком практиковаться и совершенствоваться.

Хотя королевство позволяло ему заниматься тем, что другим запрещено, доктор Миклошич, особенно после смерти Стиепана Радича, стал превращаться в великого хорвата.

В кофейне «Корзо» он громко, чтобы все могли его слышать, приветствовал покушение на короля Александра. В день королевских похорон, когда во всем королевстве был объявлен всеобщий траур, Миклошич нанял венгерских музыкантов, чтобы они по всей Илице играли вальсы Штрауса и Легара и зажигательную народную музыку, а когда его на следующий день вызвали в полицию, чтобы предупредить, что не годится петь и праздновать, когда хоронят короля, Миклошич высокомерно заявил, что он хорват, а хорваты – культурный народ, который и в минуты скорби нуждается в высокой музыкальной культуре. Кто же виноват, что у православных отпевание не дотягивает до уровня Легара, Штрауса и Зайца, чтобы его могли сыграть великолепные венгерские музыканты. Если бы это было не так и если бы православные знали, что такое культурная музыка, он, и в этом он клянется дорогим нашим Господом, потребовал бы, чтобы музыканты по всей Илице играли на венгерских скрипках отпевание за короля Александра.

Миклошич похвалялся абортами, которые он делал женам белградских министров и генеральшам, говорил, что благодаря ему не народились новые потомки Обиличей[133], а вот появиться на свет Бранковичам[134]он не мешал. Хвалился он и дружбой с хорватскими революционерами и террористами в Италии и Венгрии, заявлял, что, когда придет время, он и сам присягнет на гранате, ноже и пистолете, а однажды, после какой-то премьеры, прямо посреди Хорватского национального театра, посылал по матери полковника Стевана Джорджевича и угрожал извлечь у него гланды гинекологической кюреткой.

Все мог и все смел делать доктор Миклошич, а он был диким и горячим и говорил такое, что не решился бы произнести никто другой. А если бы к нему в один прекрасный день пришли опечатать его кабинет, он бы наверняка сказал, что делают это из мести за его энергичное и горячее хорватство, и уже на следующее утро весь Загреб кипел бы из-за того, что авторитетного гинеколога преследуют по приказу белградского двора. Властям такой доктор-специалист по абортам был так же полезен, как и рекламы Доры Маар для иллюстрации наличия гражданских и национальных свобод в королевстве. Если бы кто-то сказал, что не хватает свободы и что нельзя говорить и писать что кому вздумается, было бы достаточно упомянуть Миклошича, и все обвинения отпадали.

Прекрасно жилось в королевстве ему и его фрау.

А потом фрау купила в цветочном магазине Косима целый пикап роз, и вся компания дамочек, с которыми она по субботам играла в карты, в «шестьдесят шесть», прыгала по тротуару, кричала «браво» и бросала эти розы немецким солдатам, пока один офицер не запретил им это, потому что военные легко нажимают на спусковой крючок, а вместо розы кто-то может бросить гранату, и это очень сильно оскорбило фрау Миклошич, потому что она не ожидала, что германские вооруженные силы могут столь бесчувственно отреагировать на хорошие манеры и этикет. Но и тогда бедняжка не предполагала, что ее золотые деньки подходят к концу. Поняла она это довольно скоро, уже в середине июня 1941 года, когда доктор Миклошич был арестован. Две недели его держали на Петриньской, ровно столько времени потребовалось усташам, чтобы как следует его напугать, убедить отказаться от грязного занятия и немедленно закрыть свой медицинский кабинет. Даже если у самого Павелича на старости лет жена Мара по воле Святого Духа понесет во чреве, ей придется рожать, даже в случае риска для своей жизни. Это ясно? Доктору Миклошичу было ясно, что за свой боевой патриотизм он заплатит огромным разочарованием.

Так в один момент он превратился в твердого, ожесточенного, но тихого противника режима Павелича. Но не доктор же, бедняга, виноват, что евреи стали прозрачными и что сквозь них в витрине кондитерской видишь пирожные с черным шоколадом.

Руфь была счастлива, что мама Ивка рассказала ей историю про гинеколога Миклошича и его фрау. Она почувствовала себя взрослой, и это чувство было приятным. С благодарностью, как собачка, смотрела на маму, на бедную маму Ивку, которая все в своей жизни сделала неправильно, а потом, к счастью, жизнь прошла, и ей больше не нужно из-за всего этого волноваться.

Когда забрали папу Мони, мама Ивка знала, что ей его больше не вернут, но перед Руфью делала вид, что он в любой момент может появиться в дверях, живой, здоровый и улыбающийся.

А когда мы опять будем есть мясо? Тогда, когда вернется наш папа!

Когда мы поедем в Опатию и будем там, на террасе отеля «Франк», слушать чешские шлягеры? О, мы поедем в Опатию, конечно поедем, как только наш папа вернется!

Когда мы поедем на Слеме, в Адольфовец[135], на горячий чай с ромом и медом?

Когда мы будем сидеть в парке и нюхать, как пахнут листья?

Только евреи знают, как печально пахнут листья в загребских парках.

Когда мы будем утешать листья?

Когда мы будем сидеть в саду у деда Авраама, когда он опять будет живым?

Когда мы будем громко петь? Тогда, когда вернется наш папа, когда вернется папа!

Вопросы были фальшивыми, ответы были фальшивыми: ни мать, ни дочка не верили собственным словам, но они обманывали себя тем, что другая верит и что счастливы и блаженны все, кто продолжает верить. Ивка думала, что счастлив и блажен ее ребенок, потому что не догадывается, что случилось с Мони, а Руфь думала, что счастлива и блаженна ее мать, потому что верит, что папа Мони вернется. Точно не известно, как долго длилась эта иллюзия и когда с ней было покончено, но это случилось наверняка в то время, когда уже похолодало, пришла зима и больше не было голубого неба.

Когда она однажды разозлилась на маму Ивку, а разозлилась она из-за того, что больше не могла переносить, что каждый день видит только ее и никого другого и что это длится месяцами, каждый из которых как год, она схватила ее за блузку и начала кричать. Кричала, что знает – мама счастлива, что папы Мони больше нет и что он больше никогда не вернется. Он был тебе в тягость, кричала она, ты освободилась от Мони, блаженного Мони, которому Бог не дал ума даже столько, сколько у бедняка в каше шафрана, ты же всегда об этом мечтала. Чтобы он ушел и больше не возвращался! Но ты особо не надейся, дорогая, потому что придут и за тобой, так же как пришли за ним, и придут за каждым, кто еще остался на свете, а их уже не так много, дорогая, и скоро твоя очередь.

Вот что сказала ей Руфь, которая к тому же оторвала все пуговицы с ее блузки – так сильно она ее дергала, но мама Ивка нисколько не разволновалась. Ладно, хорошо, что случилось и это, думала она, хорошо, что ей не придется больше лгать, что папа Мони вернется домой. Хорошо, когда дети растут и больше не надо рассказывать им о некоторых вещах.

– Мы можем ссориться, – сказала мама, – но впредь никто из нас не имеет права обижаться. Это раз и навсегда запрещено! Договорились?

– Да.

И они крепко обнялись, как самые близкие подруги.

Хорошо было в облачные дни, когда шел снег или было так холодно, что зайчик жался к своей маме. Тогда Ивка вставала рано утром, одевалась, надевала слишком большие для нее Монины горные ботинки и прицепляла желтую звезду, а потом каждый раз читала Руфи одну и ту же лекцию:

Если будут звонить или стучать, затихни

и жди, когда уйдут,

Как бы они громко ни кричали, ты, милая,

молчи, жди

И не верь никому. А когда они будут

Выламывать дверь, ты беги, счастье мое,

Через кухонное окно, прыгай и не смотри,

Не высоко ли, потому что кто смотрел,

тот не прыгнул никогда,

И беги, Руфь моя, пока жива,

И остановись, только если больше не жива.

При последних словах Руфь улыбалась, тогда, вслед за ней улыбалась и мама Ивка, и, собрав всю свою храбрость, уходила. С тех пор как Загреб стал таким безлюдным, что и часами не услышишь ни слова, для Ивки он уменьшился и сжался вместо того, чтобы из-за пустоты увеличиться. Пробираясь по мостовой, когда рядом с ней проходили мужские и женские пальто, а иногда немецкая или усташская военная форма, Ивка должна была следить, как бы не попасть под колеса грузовиков или легковых автомобилей, потому что и с одной и с другой стороны все очень старались ее оттолкнуть или же сделать так, чтобы она что-нибудь сказала, а как заговорит, забить ее прямо здесь, на улице. Если бы так сделали военные формы, то ни одно пальто за нее бы не заступилось.

Обычно она блуждала по улицам, которые ведут к рынку Долац, хотя, по приказу градоначальника Вернера, евреям вход туда был запрещен, чтобы они не отравили или не загадили пищу арийским детям. Когда, толкая перед собой тележку с овощами и фруктами, появлялись крестьянин или крестьянка, Ивка, бросив взгляд, нет ли поблизости военных форм или подозрительных пальто, подходила и тихо просила дать что-нибудь. Если еврей попрошайничает, его разрешается убить прямо на месте. Некоторые ее просто отгоняли или пинали ногой и грозились вызвать полицию, а некоторые даже пытались схватить, чтобы передать усташам и заработать похвалу. Но она была осторожной и ей удавалось убежать.

Однако всегда были и такие, кто молча совал ей яблоко, картошку или кочан капусты, после чего Ивка, счастливая и благодарная, отправлялась на поиски хлеба. Одно время она рылась в мусоре и отходах, но вскоре вышло постановление, что каждый еврей, который копается в мусоре, будет приговорен к смертной казни. Поэтому она просила милостыню только поблизости от хлебных лавок – это казалось менее опасным. Бывало и так, что ей не удавалось выпросить ни корочки даже за десять дней. К хлебу люди относятся с большей жадностью, чем к овощам.

Однажды она встретилась с баритоном Фердинандом Пашей Лубанским, он выходил из булочной.

– Хоть немного хлеба, прошу вас, я голодна…

Он глянул по всем четырем сторонам, сунул ей свой хлеб и тут же, быстро и не сказав ни слова, ушел.

– Вы меня помните? – крикнула она ему вслед.

Около полудня она возвращалась с едой и какими-нибудь досочками, чтобы хоть немного потопить, счастливая, что пришла домой и дома есть кто-то, кто ей обрадуется. Странно, но это действительно так – Ивка Танненбаум за всю свою жизнь никогда не была так счастлива, как в те минуты, когда ближе к середине дня, походив с протянутой рукой, возвращалась домой. Она почему-то думала, что в это время дня за ними не могут прийти и отвести их туда, куда отвели Мони и куда отвели почти всех, кого она знала и кто знал ее. Примерно в полдень усташи обедают, отдыхают, думают о своих детях и живут как люди. Полдень – такое время дня, когда в людях меньше всего поганого.

Так начинался и проходил день при плохой погоде. Но если среди зимы вдруг появлялось и начинало пригревать солнце, а Загреб сиял своей сохранившейся с молодости красотой так и не женившегося австро-венгерского парня-одиночки, по-хорошему расчетливого, но с холодным сердцем и пустой душой, и именно поэтому оставшегося одиноким, в доме у Ивки начинался небольшой ад. Руфь требовала, чтобы ей позволили выйти если не на улицу, то хотя бы во двор, Ивка ей говорила: хорошо, можно на десять минут, но только если прицепишь звезду. Руфь отвечала, что не сделает этого ни сегодня, ни когда бы то ни было, даже если от этого зависит ее жизнь, потому что она не носила звезду ни тогда, когда ее все любили, ни тогда, когда она была загребской Ширли Темпл, и не будет носить и сейчас, когда для всех тех людей она стала только еврейкой. Или же будет носить звезду Давида тогда, когда они будут носить крест.

Ивка боялась, что первый же усташ, который увидит, что Руфь без желтой звезды, убьет ее.

– Хорошо, и что тогда? – ответила ей та высокомерно, как Руфь Танненбаум в свои лучшие дни.

– Я не хочу остаться одна, – ответила мама Ивка.

Но в начале марта, когда погода стала совсем ясной и было совершенно очевидно, что обе они дожили до еще одной весны, она согласилась и отпустила Руфь во двор за домом. Сказала ей, что может остаться там не дольше десяти минут и что должна немедленно бежать домой, если во дворе случайно кто-то появится или если кто-нибудь увидит ее из окна.

– Ничего им не отвечай, просто опусти голову и беги домой!

Руфь согласилась на все, лишь бы выйти на солнце и вдохнуть воздух, который пахнет весной, собачьими какашками, гнилой древесной корой, дымом горящего в печках угля, печеной картошкой, тающим снегом, мокрым бельем, мочой, кирпичами, свободной от снега землей, гнилым луком, асфальтом, жженым сахаром, яблоками, вощеной тканью, овчиной, порохом, прорезиненными плащами, вареной капустой и, кто его знает, чем еще.

Двор был пуст так же, как в это время дня был пуст и тогда, когда еще не было войны. У стены здания был припаркован старый серый «Мерседес» со спущенными колесами, на нем когда-то ездил Йохан Райсер, владелец бумажной фабрики и автогонщик. За несколько дней до начала войны Йохан сбежал в Англию, попросив присмотреть за «Мерседесом» председателя совета дома, из квартиры № 15. На заднем сидении автомобиля валялся пожелтевший на солнце и казавшийся столетним номер «Утренней газеты» от 27 марта 1941 года, а возле него – вязаные коричневые перчатки и теннисный мячик. Перед «Мерседесом» лежал большой камень, споткнувшись о который, давно, еще когда Руфь была маленькой, упал и сломал ногу Владо Амброзич. Владо старше Руфи на четыре года, сейчас он усташ в Карловце.

Она знала каждую пядь этого двора. Годами основательно изучала его, особенно после того, как началась война. Этот двор был тем самым единственным местом, которое существует в жизни каждой девочки и каждого мальчика, местом, с которым знаком лучше, чем, став взрослым, будешь знать какое бы то ни было другое место в мире, даже собственный дом. Именно в таком месте ангелы находят душу человека, когда наконец приходят за ней.

Из окошка подвальной квартиры, занавешенного клетчатой шторой, как всегда выглядывал Грго Ергович, до войны торговавший лотерейными билетами, который обычно, сначала, не открывая окна, прогонял Руфь, размахивая руками и беззвучно ругаясь, а увидев, что она не уходит, открывал окно и с налившимся кровью лицом, отдуваясь, посылал и девочку, и ее еврейскую мать куда подальше, после чего принимался изрыгать совершенно необычные ругательства, грязные похабные шутки, угрозы и пошлости, распаляясь от этого так, что у него на лбу набухали жилы и казалось, что он в любой момент может повалиться на пол. Руфь тогда присаживалась на корточки, рассматривала его, ощерившегося и грязного, и была уверена, что Грго этим наслаждается. Как только он убирался от окна, Руфь уходила домой.

А как-то раз, когда он произнес что-то уж совсем грязное, она сняла трусики, присела на корточки и написала рядом с его окном. Потом допустила оплошность – рассказала все маме Ивке, которая побледнела и рухнула на диван, а потом несколько дней не пускала ее во двор.

На этот раз Грго Ергович был побрит и аккуратно одет в чистую, выглаженную рубашку. Он открыл окно и спокойно сказал ей:

– Уходи или я вызову полицию. У меня есть телефон!

– Что это с тобой случилось? – спросила она изумленно.

Он удивился, но ничего не ответил. Повернулся и исчез в глубине комнаты. Она было подумала, что он действительно может вызвать полицию, но тут же сообразила, что у Грго в его подвале телефона наверняка нет.

Потом посмотрела на небо и на солнце и постаралась как можно дольше не отводить от него глаз, потому что настоящая игра начиналась только тогда, когда все было в черных и серых пятнах и когда картины отслаивались и исчезали перед глазами, как афиши под дождем. Игра начиналась тогда, когда Руфь больше ничего не видела.

Руфь представила себе, что она Бетти Блумберг, фатальная нью-йоркская актриса, которой осталось жить совсем немного. Каждый мужчина, когда-либо встретивший Бетти Блумберг, смертельно влюблялся в нее, а каждый, которого она отвергала, вскоре умирал в страшных муках, брошенным, одиноким и жалким. Подсчитано, что Бетти своей красотой сделала несчастными и убила две тысячи семьсот четырнадцать мужчин, включая двух кандидатов на «Оскара». Единственным, кто сумел устоять перед ней, был Михаэль, портье отеля «Астория» в Бухаресте, но почему и как – неизвестно. Он признал, что Бетти красива, даже очень красива, но его ждет к обеду жена и надо поторопиться. Бетти Блумберг долго не могла оправиться от такой обиды.

Несколько лет назад она заболела тяжелой болезнью. Ее кровь превращалась в воду, ей постоянно приходилось делать переливания, и миллионы поклонников ждали в очередях возможности подарить свою кровь Бетти Блумберг. Но скоро и это перестанет помогать, и великая актриса умрет.

Из-за своей болезни Бетти Блумберг ослепла и отчасти уже потеряла дар речи. В основном она молчит и лишь диктует служанке Кларе слова для решения кроссвордов. Бетти умна и знает все ответы. И все еще настолько красива и фатальна, что ни один мужчина не смеет приблизиться к ней, если не хочет умереть мучительной смертью. Разумеется, кроме румына Михаэля, но о нем при Бетти не упоминают, потому что если при ней произнести его имя, она в тот же миг может умереть – настолько уже больна.

Президент Америки Рузвельт попросил Бетти Блумберг отправиться в Берлин и показать Гитлеру свою красоту, а после этого, естественно, его отвергнуть.

– Он убьет меня! – ответила Бетти президенту.

– Да, весьма вероятно, ты же еврейка, но зато ты спасешь мир.

Тяжело больная Бетти Блумберг согласилась пожертвовать собой и поехать в Берлин. Единственное, что было важно, – это то, как она, совершенно слепая, сумеет найти Гитлера и успеет ли опередить свою болезнь.

С тех пор как началась война, точнее, с того момента, как профессор Микоци отменил все репетиции и Руфь перестали приглашать в театр, она играла роль Бетти Блумберг. Как только выдавался погожий день и ей удавалось упросить маму Ивку выпустить ее во двор, она тут же начинала смотреть на солнце, и смотрела как могла долго, пока не начинали болеть глаза, а потом, слепая, отправлялась в Берлин и по дороге, пока она добиралась до Гитлера, с ней происходили самые разные приключения.

– Oh, mein lieber Fuhrer! – восклицала Бетти, счастливая, что спасает мир.

Она падала на влажный и холодный бетон двора, разбивала колени и локти, повторяла все это бесчисленное число раз, потому что не была уверена, что у нее хорошо получается и что Гитлер действительно умрет после того, как ее увидит. Рядом не было великого режиссера Микоци – он бы помог ей, а так она должна была все делать сама, несчастная Бетти Блумберг, и она уже сотню раз повторила «Oh, mein lieber Fuhrer», но у нее все не получалось сказать это достаточно хорошо. Не получалось настолько хорошо, чтобы публика восхитилась и так влюбилась в красивую еврейку, что это спасло бы мир, пусть даже этот мир так мал, что живут в нем только она и мама.

Пока Руфь падала на бетон, с верхних этажей кто-то расхохотался, да так, что услышал весь подъезд, и этот кто-то громко сказал, что у девчонки, должно быть, падучая. Тут Ивка Танненбаум решила еще раз, последний раз, позвонить в дверь Амалии. Она знала, что Радослав дома. Этой ночью слышала, как перед домом остановился автомобиль, – она тогда встала, посмотрела в окно и увидела, как он, весь в грязи, заходил в подъезд. Когда они ей откроют, а откроют обязательно, потому что на этот раз она будет такой настойчивой, что, если нужно, станет звонить и стучать часами и часами, она скажет им: пусть они возьмут Руфь к себе, пусть заберут эту дорогую, бесценную еврейскую девочку, они никогда никому не должны ее возвращать, пусть только сохранят живой.

А Ивку пусть сразу убьют или она сама перережет себе вены, чтобы никто не подумал на соседей. Вот сейчас, немедленно нужно обо всем этом договориться! Ивка заберется в подвал, пусть Радослав даст ей бритву, она все сделает тихо. А когда Руфь вернется со двора, пусть они ей скажут, что маму Ивку забрали и что она, так же как и папа Мони, смеялась и пела.

Вот так она им скажет, когда они откроют, а сейчас будет звонить не переставая. Кто-нибудь да откроет в конце концов.

– Oh, mein lieber Fuhrer! – упала перед Гитлером великолепная Бетти Блумберг, а фюрер схватил ее за грудь. Вокруг забегали его пажи, кто-то на серебряном подносе нес воду и сахар, но фюрер только отмахнулся, он не мог отвести взгляд от огромных глаз Бетти, самых больших и самых темных из всех, которые на него когда-нибудь смотрели и в которых он утонет, как в холодном альпийском озере. Вождь Великого германского рейха чувствовал, что тонет и захлебывается и что очень скоро в целой вселенной не будет воздуха даже для одного его вдоха.

Пока она падала и пыталась найти самые лучшие и убедительные движения для этого падения, которое спасет мир, и пока она, вся в грязи и в крови, произносила свою единственную реплику, Руфь Танненбаум не видела, что в выходящие во двор окна больше никто не смотрит, все жалюзи спущены и все двери в подъезды закрыты.

Двое с винтовками, прислонившись к «Мерседесу», ждали, когда Руфь их заметит.

Сараево – Конавле – Загреб (август 2005 – июнь 2006)

Послесловие

Мне давно хотелось написать биографию Леи Дойч. Она была прославленной актрисой, убили ее в шестнадцать лет. Начав углубляться в тему, чтобы кратко описать жизнь Леи Дойч, я столкнулся с тем, что люди не хотели о ней говорить, и я, возможно, понял, почему это происходило. Если уж они и соглашались что-то сказать, то делали это с муками, с трудом, переходили на общие слова. В таком большем городе, как Загреб, не сочли нужным назвать что-нибудь именем Леи Дойч. Люди хотят всё забыть – ну что ж, по крайней мере, это лучше, чем оправдывать себя.

От биографии Леи Дойч я отказался, хотя знаю, что вскоре и последних свидетелей не останется. Мне не хотелось, чтобы ее судьба и судьба ее семьи стали для меня навязчивой идеей. А молчание – тоже вид сочувствия.

Руфь Танненбаум – это не Лея Дойч, у нее нет ни одной ее черты, она не играла в ее спектаклях. Родители Руфи и ее дед не имеют никакого сходства с семейством Дойч. У них разные и социальный контекст, и отношение к своему еврейству. Танненбаумы – это литературные образы, не имеющие прототипов среди людей, которые когда-то жили, но конкретное место и время списаны с жизни в конкретном месте и времени. Место и время не выдуманы.

В этом произведении появляются и реальные люди со своими реальными именами. Иногда я выдумывал их реплики и заставлял участвовать в вымышленных событиях и взаимодействовать с литературными героями. Одним я отдавал дань уважения, другим – нет. Были и случайные прохожие.

Руфь Танненбаум жила на той же улице, что и Лея Дойч, правда, в доме под другим номером. То, что эта история происходит на улице Гундулича, – просто небольшой знак внимания. Есть и еще несколько, но они имеют меньшее значение. Годами, медленно проезжая на машине от Ботанического сада до Илицы, я думал о том, как смотрела Лея на эти же самые красивые и темные австро-венгерские здания. Благодаря ей я чувствую нежность к этому пейзажу. Лея Дойч пустила меня на свою улицу. Вот камешек на пороге ее дома, ведь другой могилы у нее нет.

Мысли о Руфи Танненбаум сопровождались и ее музыкальный образ создавался Пятой, Седьмой, Тринадцатой и Четырнадцатой симфониями Дмитрия Шостаковича.

Примечания

1

Имеются в виду югославский, сербский и хорватский. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Речь идет о Королевстве Югославия, так официально называлось это государство в 1929–1941 гг.

3

Правитель области у южных славян и венгров, назначаемый королем.

4

Центральное кладбище Загреба.

5

Главная улица Загреба.

6

Речь идет о сражениях с болгарами – предмете особой гордости сербов во время Первой мировой войны.

7

Имеются в виду дезертиры из австро-венгерской армии во время Первой мировой войны.

8

Район в центре Загреба, где находятся несколько церквей и монастырей, а также резиденция епископа.

9

Гора в 10 км к северу от Загреба, где расположен курорт.

10

Центральный рынок в Загребе.

11

Район Загреба.

12

Одна из иудейских молитв.

13

Белый воротничок и черная мантия католического священнослужителя.

14

Популярный курорт на берегу Адриатического моря, недалеко от Загреба.

15

Улица, на которой находится полицейское управление.

16

От немецкого названия Загреба – Аграм, бытовавшего во времена Австро-Венгерской империи.

17

Небольшой курортный городок на Адриатическом побережье.

18

Одно из предместий Загреба.

19

Буквально: Которское устье, крупнейшая бухта Адриатического моря на территории Черногории.

20

Никола Пашич (1845–1926) – сербский и югославский политик и дипломат.

21

Глория Свенсон (1899–1983) – американская звезда эпохи немого кино, позже актриса театра.

22

Города в Сербии.

23

Славония – историческая область на востоке Хорватии, житница страны.

24

От лат. fetus – эмбрион.

25

Партия права в хорватском парламенте.

26

Один из районов Загреба.

27

Па´ра – мелкая монета, сербский динар состоит из 100 пар.

28

Гора в Боснии и Герцеговине.

29

Сухое белое вино пополам с минеральной водой.

30

Никола Шубич Зринский (1508–1566) – полководец Фердинанда I, бан Хорватии, прославившийся во время осады османскими войсками города Сигетвара (1566) в ходе австро-турецкой войны (1566–1568).

31

Всемирно известный хорватский и югославский скульптор.

32

Речь идет о возвращении с войны.

33

Удар милосердия (фр.).

34

Голубое и Красное озера, лежащие в глубоких карстовых воронках в окрестностях городка Имотски в Южной Хорватии.

35

Психиатрическая больница в окрестностях Загреба.

36

Еврейский Новый год.

37

Шофар – еврейский ритуальный духовой музыкальный инструмент, сделанный из рога животного.

38

До 1878 г. Босния и Герцеговина, часть Венгрии, Сербии и Хорватии входили в состав так называемого Боснийского пашалыка – османской провинции в северной части Балканского полуострова.

39

Сербская национальная обувь из кожи, распространенная также и у других славянских народов. Намек на то, что грязь принесли именно сербы после вхождения в Королевство Сербии, Хорватии и Словении.

40

Королевич Марко – герой эпоса южных славян, народный защитник и борец против турецких поработителей.

41

Еврейское культурно-просветительное общество, центральная культурная организация евреев Боснии и Герцеговины (БиГ).

42

Холм в городе Топола (Сербия), на вершине которого находится усыпальница королевской династии Карагеоргиевичей.

43

Пригород Загреба.

44

То есть рядом с рекой Савой, протекающей по Юго-Восточной Европе, в том числе через Загреб.

45

Центральная площадь Загреба, ныне – площадь Бана Елачича.

46

Нем. Tannenbaum – ель.

47

Специфическая хорватская разновидность макаронных изделий.

48

Утренний спектакль или концерт.

49

Город в Боснии и Герцеговине.

50

Духовное лицо католической церкви, которому доверено экономическое управление определенным округом с целью получения от него доходов на содержание церкви.

51

Волнорез со старинным маяком в Дубровнике, место купанья и вечерних прогулок туристов.

52

Парк на горе на окраине Загреба.

53

В те годы – шоссейная дорога на окраине Загреба, сейчас – загребская улица.

54

Боголюб Евтич (1886–1960) – сербский и югославский дипломат и политик, в 1934–1935 гг. занимавший должность премьер-министра Югославии; Милан Стоядинович (1888–1961) – сербский и югославский политический деятель, экономист, преемник Евтича на посту премьер-министра Югославии (1935–1939).

55

Владко Мачек (1879–1964) – югославский и хорватский политик, лидер Хорватской крестьянской партии после гибели ее основателя Стиепана Радича и во время Второй мировой войны.

56

Город в Хорватии.

57

Мркопаль – городок в горной части Хорватии в районе Горский Котар, где развит зимний туризм.

58

Самый роскошный и дорогой отель в Загребе.

59

Накидка иудейского священнослужителя.

60

В доме «Маккаби» размещалась организация Всемирный еврейский спортивный союз.

61

До войны – комплекс павильонов для проведения международных выставок и ярмарок. В 1941 г. на его территории будет создан одноименный нацистский лагерь смерти.

62

Город на севере Македонии.

63

Тюрьма в окрестностях Загреба.

64

Милан Шуффлай (1879–1931) – хорватский историк и политик, националист, убит сербскими националистами.

65

Благородным (нем.).

66

Корчма на окраине населенного пункта.

67

Влахо Палетак (1893–1944) – известный хорватский композитор, поэт и певец.

68

Самобор – город недалеко от Загреба, славится своими кремшнитами – пирожными из пенного крема.

69

Культурная, общественная и политическая организация этнических немцев в Королевстве Югославия. Созданный в 1920 г. в Нови Саде, Культурбунд перешел под контроль пронацистских элементов в конце 1930-х гг. Во время Второй мировой войны Культурбунд пропагандировал нацизм в югославской немецкой общине и сотрудничал с немецкими оккупационными властями.

70

Здание, на фасаде которого экспонировались картины, фотографии и рекламы.

71

Дора Маар (1907–1997) – известная французская художница и фотограф.

72

Города и районы, где в разное время происходили тяжелые сражения, в которых участвовали хорваты.

73

Город на востоке Хорватии.

74

Шо`кцы – субэтнос хорватов, проживающий в Хорватии, Сербии, Венгрии и Румынии, преимущественно в исторической области Бачка. Хорватами воспринимаются как «сербы-католики».

75

Вила – в верованиях и фольклоре южных славян и отчасти словаков женское мифологическое существо, наделяемое преимущественно положительными свойствами.

76

Город в Словении.

77

Повседневное облачение католических монахов и монахинь.

78

Город в Боснии и Герцеговине.

79

Город в Хорватии.

80

От фр. soirée – званый вечер.

81

Место поклонения Деве Марии в центре Загреба.

82

Драгиша Цветкович (1893–1969) – юрист, государственный деятель Королевства Югославия; Александр Цинцар-Маркович (1889–1947) – сербский и югославский дипломат, министр иностранных дел Королевства Югославия (1939–1941).

83

Мирослав Крлежа (1893–1981) – известный хорватский поэт, прозаик и драматург, эссеист.

84

То есть те, что крутились на Илице, главной улице Загреба.

85

Сокращение от имени Александр.

86

Цита Бурбон-Пармская (1892–1989) – последняя императрица Австрии, королева Богемии и Венгрии.

87

Небольшой город на севере Хорватии.

88

Небольшой город на востоке Сербии.

89

Спектакль, названный по фамилии главного героя.

90

Милан Бегович (1876–1948) – австрийский и хорватский писатель и драматург.

91

Город неподалеку от Загреба, в котором располагалась тюрьма, где во времена Королевства Югославия отбывали заключение коммунисты и другие «неблагонадежные».

92

Франковцы – политическая партия правой ориентации в Хорватии, Йосип Франк (1844–1911) – ее лидер.

93

Город в Воеводине, автономном крае Сербии севернее Дуная.

94

Наименование годовщины смерти в иудаизме.

95

Из венгерского города Будима (Буды) – западной части Будапешта.

96

Указ, изданный королем Венгрии Белой IV (1206–1270) в 1242 г. во время монгольского вторжения в Европу, объявлявший Градец (ныне – часть Загреба) вольным городом.

97

Турополье – историческая местность к югу от Загреба, кроме всего прочего известна как родина особой черно-белой породы свиней.

98

Бранислав Нушич (1864–1938) – выдающийся сербский писатель и драматург.

99

Август Шеноа (1838–1881) – один из величайших хорватских писателей, критик, редактор, поэт и драматург; автор популярной патриотической песни «Živila Hrvatska»; его называли «отцом хорватского романа». Родился в семье словацко-немецкого происхождения.

100

Трнава – город на западе Словакии, расположенный на реке Трнавка.

101

Благодаря Владко Мачеку в 1939 г. Королевство Югославия признало сушествование Хорватии как особой провинции в составе Королевства, наделенной широкой автономией.

102

Один из центральных районов Загреба.

103

Один их хорватских островов.

104

В городе Стон лучшая в Хорватии морская соль: Тузла – город в Боснии и Герцеговине.

105

Андрия Качич-Миошич (1704–1760) – хорватский поэт и философ.

106

Город в Словении.

107

Районы на периферии Загреба.

108

Район Загреба.

109

Регион в центре Хорватии.

110

Славония – историческая область на востоке Хорватии.

111

Синоним интернационального слова «радио».

112

Персонажи серии хорватских анекдотов.

113

Концентрационный лагерь, созданный хорватскими усташами во время Второй мировой войны в 25 км от Загреба. Действовал с мая по июль 1941 г.

114

Диктаторская должность (аналог фюрера в Германии или дуче в Италии) в тоталитарном Независимом государстве Хорватия (1941–1945).

115

Двуглавый белый орел на красном фоне – герб Неманичей, правящей династии средневекового сербского государства (ок. 1168–1371), ставший символом как сербских королей, так и сербской державы в целом.

116

То есть хорватский герб.

117

Тошо Дабац (1907–1970) – хорватский фотограф, получивший признание на международном уровне, известный своими черно-белыми фотографиями уличной жизни Загреба в эпоху Великой депрессии.

118

Хорватский национальный театр.

119

Виноградная водка с острова Вис.

120

Лагерь смерти в 60 км от Загреба, созданный усташами и просуществовавший с 1941 по 1945 г.

121

Начальник отряда в усташских вооруженных силах Независимого государства Хорватии (далее НГХ).

122

Вооруженные силы НГХ.

123

УНС – Усташская надзорная служба, служба безопасности в НГХ; Дидо Кватерник (1910–1962) – сын Славко Кватерника, глава УНС НГХ, генерал-лейтенант.

124

Миле Будак (1889–1945) – хорватский писатель, идеолог хорватских усташей.

125

В этой части Загреба, называемой Верхним городом, жили наиболее состоятельные люди, в большинстве своем – евреи.

126

Австрийская сеть универмагов, основанная в 1873 г.; первый филиал в Загребе был открыт в 1879 г.

127

Липарские острова – группа островов в Тирренском море к северу от Сицилии; речь идет о Первой мировой войне.

128

«Черный легион» – элитное пехотное подразделение Милиции усташей во время Второй мировой войны, находившийся под командованием Юре Францетича (1912–1942). Название было дано по цвету формы личного состава подразделения.

129

Керубин Шегвич (1867–1945) – хорватский католический священик, историк, литературный критик, политик, приверженец теории происхождения хорватов от готов, в 1945 г. стал жертвой югославского коммунистического режима.

130

Служка в еврейской общине.

131

Ад и рай (тур.).

132

Хранитель Корана, запоминающий его наизусть.

133

Сербская династия, сражавшаяся против турок.

134

Сербская династия, с XV в. служившая венгерской короне.

135

Горнолыжный курорт в 10 км от Загреба.

Content

Миленко Ергович
Руфь Танненбаум

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

Послесловие

Примечания