Честное пионерское! Часть 1

Глава 1

Фары моей машины осветили испуганное лицо водителя лесовоза. Мужчина увидел меня — крутанул руль. Но неповоротливая громадина не успела свернуть.

Я услышал звон разбитого стекла, скрип железа.

Потом почувствовал боль.

И тут же провалился во тьму.

* * *

— Придерживай корпус корабля, Павлик, — сказал папа.

Он спичкой размазывал прозрачный клей по крошечному пластмассовому корабельному орудию. «Средний калибр» занял своё место на палубе — точно там, где определила ему место инструкция. Я видел, что моя помощь папе не нужна: почти готовая пластмассовая модель броненосца «Князь Потёмкин-Таврический» прекрасно стояла на столешнице и без помощи моих рук. Но всё равно чувствовал гордость от того, что «мы с папой клеим корабль вместе». Как и тогда, в воскресенье двадцать третьего сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года — в тот наш «последний» вечер.

Папа приклеил крошечную пушку — громко хмыкнул (так он отмечал установку каждой детали на наш миниатюрный корабль). Потёр друг о друга испачканные подушечки пальцев, стряхнул с них на газету превратившийся в твёрдые крошки клей. Придирчиво посмотрел на броненосец, сравнил его с лежавшей на столе картинкой. В тот день он так и не заметил, что мы перепутали местами орудийные башни. Я увидел эту нашу ошибку только через три года — уже после папиной смерти, когда устанавливал на корабль отвалившиеся во время моего переезда к тётке детали.

Папа взглянул на часы, взъерошил мне волосы.

— Первоклассникам пора спать, — сказал он.

Папа слегка картавил: звук «р» у него получался мягким, будто папа ленился его выговаривать.

Зато мой «р» походил на грозное рычание.

— Рано ещё! — возмутился я.

Скрестил на груди руки — намекнул, что не сдвинусь с места.

— Завтра в школу. Забыл?

— Тебе тоже!

Я нахмурился. Считал: несправедливо, когда взрослые укладывали детей спать, а сами оставались в гостиной смотреть телевизор или читать книгу. Папа усмехнулся.

— И мне тоже, — согласился он. — Я отправлюсь спать, как только наведу на столе порядок.

* * *

— … А на Новый год тётя Валя пришлёт нам настоящую голубую ель, — раздавался в темноте незнакомый женский голос (он чуть дрожал, словно женщина плакала). — Такую же, как два года назад. Помнишь, Миша, как тебе понравилась та ёлка? Она простояла у нас до марта. Иголки почти не осыпались! Ты хвастался в школе, что у нас самая лучшая ёлка в городе. Говорил, что под такую ёлку Дед Мороз приносит самые лучшие подарки. Когда ты поправишься, мы с тобой вместе напишем тёте Вале письмо. Обязательно. До зимы ещё далеко. Успеем — не переживай. Главное, чтобы ты выздоровел. А ёлку тётя Валя обязательно нам пришлёт…

* * *

Перед глазами появилось яркое пятно. Не свет фар. Но и не свечение «в конце туннеля».

— Зрачок сужается, — услышал я. — Запиши…

* * *

Понял, что лежу в больнице.

Сделал такой вывод из-за запаха антисептика. Почувствовал его давно — после того, как стал видеть свет. Но раньше ни о чём не размышлял: не думал — просто существовал, будто растение. Наблюдал за тем, как тьма временами сменялась светом. Улавливал звуки (в том числе и разговоры людей).

Мысль о больнице меня не испугала и не обрадовала. А вот воспоминания об аварии заставили моё сердце забиться чаще. Услышал взволнованные голоса. Подумал, что если сердце бьётся — значит: я выжил. Хорошо это, или плохо — не понял. Отметил, что выжил в аварии… но не чувствовал боль.

Не чувствовал ничего, кроме больничного запаха.

* * *

— … Вчера разговаривала с твоей учительницей, — говорила женщина. — Сообщила, что ты идёшь на поправку…

Её появление (в палате?) делило для меня время на дни. Женщина приходила вечером — я так решил, потому что после её ухода исчезал и солнечный свет (сменялся на тусклый искусственный). Она усаживалась на скрипучий стул рядом со своим сыном Мишей, рассказывала ему о всяческих глупостях, призывала парня (судя по её словам, он учился в третьем классе) поскорее выздоравливать. Развлекала женщина и меня. Невольно прислушивался к её болтовне; немного завидовал мальчику: моя родня в нашей палате пока не появлялась (не знали о том, что я в больнице?).

— …Она сказала, что уже выставила тебе годовые оценки. У тебя в этом году вышла только одна тройка — по математике. Знаешь, я тоже не дружила с цифрами. Это не страшно. Зато по русскому языку у тебя четвёрка. Как ты мне и обещал.

Мне показалось, что женщина всхлипнула.

— Ты молодец, Мишутка, — продолжила она после паузы. — Настоящий мужчина. Пообещал исправить оценку по русскому — выполнил обещание. Я и не сомневалась, что так будет. Я горжусь тобой, сын. Можешь считать, что начальную школу ты уже закончил.

* * *

Вслед за обонянием и слухом вернулось зрение. Я отметил это, когда тьма сменилась не просто светом, а покрытым сеткой трещин потолком и такими же белыми стенами больничной палаты. Разглядывал тесное помещение, где лежал (именно лежал: видел металлическое изножье своей кровати), наблюдал за покачиванием зелёных ветвей за окном. Пытался сообразить, почему меня так поразил вид из окна. Понял причину своего изумления, когда вспомнил: я попал в аварию в начале декабря — листвы на деревьях тогда не было.

Изменение в моём состоянии не укрылось от внимания больничного персонала. Уже через несколько минут после моего пробуждения вокруг меня суетились люди в белых халатах. Усатый медик (доктор?) водил перед моим лицом карандашом — я послушно следил за кончиком карандаша взглядом. Силился выдавить из себя хоть слово, но лишь сглатывал слюну: шевельнуть языком не получалось. Мои усилия заметил медик — он спрятал карандаш в карман халата, усмехнулся, покачал головой.

— Не всё сразу, молодой человек, — сказал он. — Не всё сразу.

* * *

В этот же день я увидел и лицо женщины, чей голос слышал на протяжении довольно продолжительного времени, пока находился в больнице. Она пришла в палату ближе к вечеру. Подошла к моей кровати почти бесшумно, как и раньше. Именно к моей кровати — не к кровати неподвижного соседа. В этот раз я заметил её присутствие до того, как она заговорила. Узнал не только её голос, но и запах её духов, напоминавший аромат цветов апельсинового дерева.

А вот лицо женщины знакомым мне не показалось. Если я и видел его раньше, то совершенно не запомнил. Хотя на память раньше не жаловался. С любопытством разглядывал молодую (едва за тридцать) розовощёкую женщину; невольно засмотрелся в её большие блестящие карие глаза. Отметил старомодную короткую стрижку (неужто такие снова вошли в моду?). Увидел, как по скулам женщины вдруг одна за другой заскользили чуть подкрашенные тушью слёзы.

Женщина склонилась над моей кроватью, приподняла чью-то руку (неужели мою?) — тонкую, с узловатыми детскими пальцами — поднесла её к своему лицу, принялась покрывать поцелуями. Я не чувствовал её прикосновений. Следил за действиями женщины с удивлением и… непониманием. Промелькнула мысль, что ко мне в палату пустили сумасшедшую. Потому что женщина явно ошиблась, приняла меня за кого-то другого. Я лишь убедился в своих подозрениях, когда женщина заговорила.

— Мишенька, — произнесла она. — Сыночек…

* * *

Безумной женщина не выглядела. Как и не показалась мне агрессивной. Её речи не походили на бессвязное бормотание. Звучали негромко, но чётко и понятно (с едва заметным южнорусским акцентом). Я слушал рассказы женщины — пытался если не вспомнить, то хотя бы представить всё то, о чём она говорила. Потому что заподозрил: сумасшедшим может оказаться вовсе не она. Смотрел женщине в глаза. Сегодня её голос мне казался необычно бодрым. Словно в жизни женщины произошло долгожданное радостное событие.

Она наглаживала и целовала (мою?) руку (я по-прежнему не ощущал прикосновений), глотала слёзы. И говорила: рассказывала о неизвестных мне людях, пересказывала содержание старых советских фильмов для детей, то и дело обращалась ко мне (называла своим сыном Мишей). На моего соседа по палате внимания не обращала. Отметил: заходившим в палату медсёстрам и санитаркам её поведение странным не казалось. Во всяком случае, удивления и тревоги я на их лицах не увидел.

Женщина просидела в моей палате до самого вечера. Меня не утомило её присутствие. Когда она ушла, за окном уже стемнело — я сразу же уснул.

* * *

А на следующее утро я присмотрелся к своему телу. Потому что отметил в своём облике странность: я словно уменьшился в размерах. Мелькнула мысль о том, что мне ампутировали ноги. Но ноги я рассмотрел (когда над ними колдовала медсестра), пусть они и показались мне чужими (тонкие, с гладкой белой кожей). Списал их странный вид на долгое пребывание в кровати. Ведь с декабря прошёл не один месяц — за такое время немудрено похудеть (особенно, лёжа на больничной койке).

Сколько я пролежал в больнице? Нынешнюю дату я пока не знал. Но, судя по листве на деревьях за окном, на улице давно не зима. От долгой неподвижности мышцы на моём теле превратились в кисель. Но руки и ноги на месте — в этом я убедился. Как и в том, что ко мне возвращалась способность здраво мыслить. Решил: пусть я всё ещё и не чувствовал своё тело, но внешне оно не походило на собранные наспех после автомобильной аварии человеческие останки.

* * *

Заговорил я через два дня после того, как вновь обрёл зрение. Сделал это неожиданно даже для себя. Но радовался своему достижению не в одиночестве. Во-первых, ко мне в палату подселили рыжеволосого конопатого мальчишку лет восьми (моего прежнего соседа увезли ещё вчера). Он тут же обследовал свою и мою тумбочки; рассказал, что его скоро выписывают, что он остался в своей прошлой палате в одиночестве — его перевели ко мне, чтобы он «не нахватался микробов» от «новеньких» больных.

Во-вторых, снова пришла называвшая меня своим сыном женщина. Принесла мне банку с похожей на бульон мутной жидкостью. В этот раз она явилась раньше — я заподозрил, что сегодня выходной. Женщина приветливо улыбнулась; поздоровалась со мной и с моим рыжим соседом; села на стул с деревянной скрипучей спинкой, взяла меня за руку. Отметил, что обрадовался её необычно раннему визиту. Вдохнул аромат апельсиновых цветов, на время затмивший запах карболки. С трудом разомкнул губы(!), пошевелил языком(!).

— Кто ты? — спросил я.

Мои слова прозвучали резко и грубо. Я хотел спросить у женщины, как её зовут. Но вовремя понял, что длинную фразу пока не осилю — сократил её до короткого вопроса. Мой каркающий голос прозвучал неожиданно для гостьи. Женщина вздрогнула и приглушённо пискнула. Прижала ладонь к губам, всхлипнула. Смотрела на меня, как на… чудо. Шумно дышала. В её глазах вновь собралась влага — капли слёз перевалили через преграду из ресниц, заскользили по скулам и щекам женщины.

— Мишенька!.. — воскликнула она. — Ты заговорил!

Женщина вскочила на ноги, теребила мою руку (видел, что именно мою, но не ощущал прикосновений её мокрых от слёз пальцев). Заглядывала мне в глаза и повторяла, будто мантру: «Мишенька, сыночек…». Капли на её щеках больше не догоняли друг друга — слились в тонкие ручейки. Женщина ладонями размазывала их по щекам (но слёзы тут же прокладывали на её лице новые русла), всхлипывала, шмыгала носом. Вовремя заглянувшая в палатку санитарка рыкнула на неё: отправила женщину «привести себя в порядок».

* * *

Я устроил ревизию своих воспоминаний — пока женщина умывалась. Не отвлекался на болтовню рыжего мальчишки — сосредоточился на построении простенькой логической цепочки: выяснял, кто же я такой. Сегодня моя голова работала относительно нормально. Мысли почти не путались и не разбегались в панике, когда я обращал на них внимание. Удалось сосредоточиться на главном — мысленно озвучил самому себе моё имя: был уверен, что меня зовут Павел Викторович Солнцев.

Я не сомневался в том, что до попадания в больницу меня не называли Мишей.

«Павел Викторович Солнцев», — повторил я в уме. Это имя, будто якорь соединило меня с реальностью, позволило разобраться в том, кто я такой и как очутился в больнице. Я прекрасно помнил, что ехал в Санкт-Петербург, чтобы собрать видеоматериал для нового ролика (об ограблении ювелирного «Золотой телец» в тысяча девятьсот девяносто седьмом году). Заранее распланировал, где и какие натурные съёмки проведу. Сценарий нового выпуска согласовал с сыном, забронировал номер в гостинице…

А потом мне навстречу свернул лесовоз.

Я вздохнул: представил, сколько времени уже потерял из-за того… невнимательного водителя. Порадовался, что ещё в две тысячи тринадцатом году закрыл все розничные магазины — вложил высвободившиеся финансовые активы в коммерческую недвижимость. Сократил около сотни рабочих мест. Штаты моего ООО ужались до пятнадцати человек. ООО «Солнцев» (сдача в аренду торговых площадей) теперь не очень и нуждалось в моём внимании (мой старший сын вполне справлялся с управлением фирмой).

Могу позволить себе поболеть.

Заработок снизился (он снизился бы в любом случае: времена мелких магазинчиков прошли). Зато в моём расписании высвободилось много времени, которое я теперь тратил на своё хобби: на пару с младшим сыном вёл в интернете канал о криминальной истории Великозаводска. Младший убедил меня визуализировать мои давние исследования. Раньше я лишь собирал материалы о преступлениях — изредка писал для городской газеты статейки: сперва, для того чтобы обелить имя своего отца…

Я согласился на предложение сына — из любопытства (и для того, чтобы развеять скуку). Первый ролик мы сняли на тему моего главного расследования: об убийствах трёх школьниц в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году. В нём я не просто рассказал запутанную историю того преступления — прошёлся по Великозаводску, продемонстрировал зрителям места, где происходили главные события тех давних, так и не раскрытых преступлений. Мне было что рассказать и показать. Видео набрало в сети больше миллиона просмотров.

За первым роликом последовали и другие. Сын монтировал материал — я копался в интернете и в милицейских архивах (получил к ним доступ). Убийства, изнасилования, ограбления и теракты — Великозаводск имел длинную и насыщенную событиями историю. Мне нравилось её изучать. И рассказывать об изученных и «разложенных по полочкам» событиях зрителям. Сага о грабителях «Золотого тельца» станет нашим сорок вторым документальным репортажем, и семнадцатым, чьи события заставляли меня отправляться с камерой за пределы Великозаводска.

«Павел Викторович Солнцев, — сам себе мысленно повторил я. — Сорок восемь лет. Женат, двое детей. Владелец семи объектов коммерческой недвижимости. И просто хороший человек».

Снова задумался.

Пришёл к выводу, что помнил о себе всё.

* * *

— Доктор предупреждал, что у тебя могут появиться проблемы с памятью… — говорила женщина.

Она вернулась в палату уже умытой (смыла с глаз и косметику) и почти спокойной (без слёз на лице). Уселась на стул рядом с моей кроватью, снова взяла меня за руку (увидел это, но не почувствовал). Смотрела мне в глаза, изредка шмыгала носом. Разглядывал её раскрасневшееся и опухшее лицо — силился вспомнить, видел ли его раньше (до больницы). Пришёл к выводу, что если и встречал когда-либо эту женщину, то полностью утратил эту часть воспоминаний. Примерно об этом мне женщина и втолковывала.

— … Доктор сказал, что память к тебе обязательно вернётся, — говорила она. — Через пару дней, или через месяц, а может и через год, но ты всё вспомнишь. Это не страшно, что ты забыл меня. Ещё вчера ты не мог и разговаривать. Но очень быстро выздоравливаешь. Скоро ты сможешь двигаться, будешь отходить на пару шагов от кровати. Потом станешь прогуливаться по коридорам. И память обязательно вернётся — нужно только подождать. Я в это верю. И ты тоже верь. Ты же у меня не старикашка — организм у тебя молодой, быстро пойдёт на поправку. Всё будет хорошо, сынок, не волнуйся. Да и вообще, память — не главное. Понадобится — прочитаем с тобой заново все учебники. Ну а пока… я сама тебе расскажу: и то, что ты помнишь, и то, что, возможно, позабыл.

Женщина всхлипнула.

Но не пустила слезу (лишь на пару секунд прикрыла глаза, словно настраиваясь на рассказ).

— Тебя зовут Миша Иванов, — сообщила она. — Тебе десять лет. Ты учишься в третьем «А» классе семнадцатой школы. В сентябре пойдёшь в четвёртый. Я твоя мама, Надежда Сергеевна. Мы с тобой живём вдвоём в двухкомнатной квартире по адресу улица Первомайская, дом семнадцать, квартира шесть — это на втором этаже. Твой день рождения мы отмечаем пятого апреля. В этом году мы купили тебе велосипед «Школьник». Ты просил его ещё в прошлом году, но тогда мы расплачивались за холодильник. Тебе я в тот раз подарила большой альбом и набор фломастеров. Помнишь, как ты нарисовал мой портрет? Тот, где у меня вместо волос были ромашки? Я тогда подумала, что ты…

С каждой новой фразой женщина всё больше успокаивалась и всё больше увлекалась собственным рассказом. Я не перебивал её (хотя теперь уже мог бы). Смотрел в её глаза (находил их очень даже симпатичными). Прикидывал, не познакомить ли эту мамзель со своим старшим сыном (этот балбес полтора года назад всё же развёлся с женой — толстогубой охотницей за чужими деньгами). Слушал женщину без особого интереса — всё больше погружался в собственные мысли.

— … Мне позвонили на работу в понедельник седьмого мая, — говорила женщина. — Сказали, что у тебя снова случился приступ. Это произошло на перемене в младшем корпусе школы. Повезло, что рядом с тобой оказалась учительница. Она попыталась привести тебя в чувства, но не смогла. Вызвала скорую. Мне сказали потом, что машина скорой помощи ехала долго. Но ты за это время так и не пришёл в себя. Тебя увезли в больницу. И уже здесь ты перестал дышать. Но сердце билось. Мне сказали, что тебя вовремя нашли. Обнадёжили, что надежда на твоё выздоровление есть. Я целых семь дней ждала, когда ты сможешь дышать сам, без этой трубки. Потом узнала, что ты открыл глаза…

Я снова подумал о том, что женщина спутала меня с тем самым мальчишкой, что лежал в этой палате до появления рыжего. Не помнил, чтобы тот парень открывал глаза. Но видел, как его кормили из бутылочки через соску — как и меня поначалу. А значит, парень и дышал, и самостоятельно глотал. Вот только тот момент, когда его увезли, я благополучно проспал. И расспросить санитарок о судьбе парнишки пока не мог. Но обязательно уточню, куда он подевался — когда смогу выцедить больше двух коротких слов.

— …Доктор считает, что полное выздоровление займёт несколько месяцев, — сказала женщина. — Он говорил, что возможно понадобится и год, но я в такое не верю. Мы с тобой справимся с болезнью быстро. Ведь ты не в первый раз меня так пугаешь. И в прошлые разы приходил в себя быстро — за считанные минуты. Уверена, что мы пойдём домой уже в начале лета. Именно пойдём: ты и я — на своих ногах. До нашего дома от больницы недалеко, справимся. В июле ты сможешь кататься на велосипеде. Я помню, как у тебя это хорошо получалось. Сел — и поехал. Я только глаза растопырила от удивления. Пришью тебе на коленки кусочки плотной ткани — от моего старого плаща. Чтобы ты не боялся изорвать одежду. А к сентябрю куплю… или сама пошью тебе новую школьную форму. За лето ты из старой наверняка вырастишь…

Женщина почти не делала пауз в своём рассказе.

Окончательно успокоилась — её голос звучал монотонно, убаюкивал.

Я сам не заметил, когда задремал.

* * *

Разбудил меня голос рыжеволосого малолетнего соседа.

Я открыл глаза — увидел в метре от своего лица конопатый нос мальчишки.

— Эй! — повторил рыжий. — Ты уснул, что ли?

Я приоткрыл глаза, сквозь щёлочки между веками взглянул на назойливого паренька. Тот сопел, разглядывал моё лицо, будто собирался после запечатлеть мои черты на холсте. Я не ответил парню. Пробежался взглядом по палате — женщину (Надежду Иванову) не увидел. Мне ещё мгновение назад слышался её голос. Помню, как она рассказывала о своём сыне. Показалось даже, что её слова превратились в мои сны — вновь увидел во сне себя маленьким, снова слушал папины рассказы.

Не услышал, как женщина попрощалась. Искренне понадеялся, что Надя не обиделась на меня — сделала скидку на моё состояние. Мысленно пообещал себе после вознаградить женщину за внимание (хотя бы букетом цветов, если она откажется от дорогих подарков). Её очередного появления я теперь ждал едва ли не больше, чем визита жены или детей (но те не спешили меня навещать — подозревал, что попросту не знали, где я и что со мной). Почти не сомневался, что завтра увижу её снова.

— Я знаю тебя! — вдруг воскликнул рыжий.

Его голос прозвучал резко и громко — пробудил звон у меня в ушах.

— Я видел тебя в школе, — сказал конопатый парень. — Помню, как ты корчился в коридоре на полу, как тот червяк на сковородке! Ты этот… как его…

Он указал на меня пальцем.

— Ты тот самый Припадочный из третьего «А»!

* * *

На следующий день Надя Иванова снова пришла ко мне до обеда. Прошлась по палате — я заценил её не слишком стройную талию (под тонкой тканью сарафана угадывались горизонтальные складки на животе и на боках). Выгрузила из сумки на мою тумбочку банку с бульоном, вручила рыжему несколько конфет (тот сразу же извлёк одну из фантика, затолкал её себе за щёку). Признаков слёз на лице женщины я не заметил. Напротив — она выглядела весёлой, лет на пять помолодевшей. Даже губы накрасила — раньше её макияж ограничивался тушью на ресницах и пудрой, прятавшей мешки под глазами.

Надя ещё с порога защебетала о хорошей погоде. Сообщила, что на улице тепло, что сегодня «все горожане» устремились к реке. Заявила, что тоже отправилась бы купаться. Вот только ей скучно идти на пляж в одиночестве — поэтому она с нетерпением ждала, когда я смогу составить ей компанию. Она в красках расписывала все прелести отдыха у реки; рассказывала о лотках с мороженым, которое продавали уже прямо на пляже; о чайках и о чистой тёплой речной воде (мой сосед по палате заслушался, печально вздохнул — тут же подсластил грусть очередной конфетой).

— Зеркало, — произнёс я.

Женщина прервала свой монолог.

— Что ты сказал, сынок? — переспросила она.

Я повторил свою просьбу. Надя Иванова чиркнула молнией, поспешно сунула руку в сумку, загрохотала «нужными женскими вещами». Её напускная весёлость исчезла. Суетливые движения женщины выдали волнение. Я скосил взгляд на Надино лицо, ставшее вдруг серьёзным и сосредоточенным. Снова порылся в памяти — попытался найти там хотя бы крошечный намёк на то, что всё же видел эту женщину до аварии. Вспомнил слова Ивановой о том, что (якобы) говорил о моем состоянии доктор: будто бы я потерял память. Подумал, что память — сейчас едва ли не единственное, на что я не мог бы пожаловаться.

— Вот.

Надя показала мне овальное косметическое зеркало, вставленное в красный пластиковый корпус.

— Мишенька, — сказала она, — ты хочешь на себя посмотреть?

— Да.

Женщина улыбнулась. Она бросила беглый взгляд на своё отражение, поднесла зеркальце к моему лицу. Не слишком близко: на зеркальной поверхности отразилась не только голова с коротко остриженными светло-русыми волосами, но и тонкая шея, и часть смятой подушки. Я дважды моргнул — отражение повторило эти действия (без задержки). Сглотнул собравшийся в горле комок. «Ты тот самый Припадочный из третьего «А», — вспомнил я слова рыжего соседа по палате. Никаких шрамов или царапин я на лице (что смотрело на меня из зеркала) не заметил. Как и своего лица.

Понял, что вокруг меня всё не реально — и эта палата, и находившиеся в ней люди. Они всего лишь плод моего воображения — без сомнения. Они мне снились, пока я лежал без сознания (после аварии) в отделении реанимации и интенсивной терапии одной из великозаводских больниц. Точно: я сейчас спал и видел сон! Потому что я увидел в зеркале вовсе не себя. Не Павла Викторовича Солнцева. Обнаружил там большеглазого, бледнолицего мальчишку. Незнакомого… но чем-то похожего на следившую за моей реакцией Надежду Иванову. «Это её сын, — подумал я. — Миша Иванов».

* * *

Первая стадия принятия неизбежного была у меня во время дневной встречи с Надеждой Ивановой — отрицание. Я анализировал всё то, что женщина мне наговорила за прошедшие с момента моего появления в этом сне время. Вспоминал её слова о моих «приступах» и о «потере памяти». Воскрешал в памяти её истеричные рыдания. Понимал, что поведение Ивановой выглядело странным даже для коматозного сна. А рассказы о том, что я её сын, неделю пролежавший без чувств (в коме?) — не что иное, как подсказки моего сознания: я в действительности находился в медикаментозном сне.

Вторая стадия — гнев — началась после ужина. Она накатила внезапно, будто цунами «накрыла» меня «с головой». Я радовался, что Надя Иванова уже ушла: не услышит так и норовивших сорваться с моих губ грубых слов. Буквально скрежетал зубами, слушая надоедливого рыжего мальчишку. Тот щебетал о своей школьной жизни, рассказывал о своей семье, продолжал величать меня не иначе как Припадочным. Парень не обращал внимания на мои обещания «надрать» ему уши. Ему здорово повезло, что я не мог пошевелиться: в ином случае я непременно отвесил бы конопатому звонкий подзатыльник.

Ночь я проспал, как младенец. И видел сны… во сне. Этот факт не рассердил меня — заставил задуматься. Я призвал на помощь логику: попытался найти противоречия и несуразности в своём так походившем на реальность видении. Доказывал себе, что вовсе не потерял память (даже мысленно воспроизвёл в голове несколько заученных ещё в школьные годы стихотворений). Убеждал себя, что не являюсь десятилетним Мишей Ивановым. Потому что прекрасно помню своё настоящее имя и все значимые события своей почти полувековой жизни — настоящей, а не вымышленной.

Вот только я понимал, что к воспоминаниям о «настоящей» жизни добавилось уже немало новых — впечатления о пребывании в больнице. Моя больничная жизнь (пусть и воображаемая) длилась второй десяток дней. И пока я не видел признаков того, видения вскоре развеются. Я примерно представлял, во что превратилось моё «настоящее» тело после встречи с лесовозом. Поэтому не надеялся вернуться в реальность в ближайшее время. А это значило, что пробуду в «медикаментозных видениях» ещё долго. Призвал себя не паниковать и не злиться. И если не смириться с новыми обстоятельствами, то хотя бы потерпеть.

До этой злополучной поездки в Санкт-Петербург и подумать не мог, что буду так сильно скучать по жене и детям. Давно считал, что мы с супругой надоели друг другу, что неплохо чувствовали себя, проживая порознь. И только теперь, в этом сне, отметил: хочу увидеть лицо жены, услышать её хрипловатый насмешливый голос. Злился, что супруга не навещала меня в больнице. Но особенно сильно грустил от того, что обо мне позабыли и дети. Оба моих мальчика за все эти дни не переступали порог моей больничной палаты. Но ведь на самом деле такое не случилось! Дети и жена не забыли меня, а лишь остались за пределами этой новой реальности.

«Могло быть и хуже», — думал я, наблюдая за попытками медсестёр оживить моё тощее детское тело — то, что досталось мне в этом сне. Лежать в палате и слушать болтовню рыжего паренька — всё же приятнее, чем жариться у чертей на сковородке. А ведь моё воображение могло придумать и иные варианты вымышленной жизни, не столь безобидные. «Похоже, сработали детские комплексы и записанные в подсознание мечты», — подумал я, когда в палату снова вошла Надя Иванова. В настоящей жизни я вырос без матери: та умерла, рожая мою сестру (их похоронили рядом). Вот я и придумал себе маму — на время.

Глава 2

Сегодня Надя Иванова изменила своим привычкам. Хотя начался её очередной визит, как обычно. Надежда Сергеевна снова вручила конопатому мальчишке горсть конфет (будто внесла арендную плату), придвинула к моей кровати скрипучий стул. Поцеловала мою руку, поправила мне одеяло. Сообщила, что с каждым днём я выгляжу всё лучше, что не сомневается: совсем скоро мы с ней пойдём домой — пешком. Вот только она не продолжила рассказ о жизни своего сына (так она пыталась «разбудить» мою память). Но и сидеть рядом со мной молча не собиралась. Женщина принесла с собой книгу.

Она продемонстрировала мне и рыжему потёртую обложку с библиотечными пометками («Кирилл Булычёв, — прочёл я. — Сто лет тому вперёд»). Заявила, что будет нам читать. Сказала, что хорошая история поднимет нам настроение и поспособствует выздоровлению. Ни я, ни мой сосед по палате не отказались от её предложения: рыжий умаялся от безделья, а я устал слушать его жалобы на скуку и его дурацкие рассуждения о больничных завтраках-обедах-ужинах. Хорошая аудиокнига скрасила бы нам время. Я с грустью вспомнил, что моя коллекция аудиокниг осталась в покорёженном автомобиле.

Рыжий зашуршал фантиком — затолкал за щёку конфету. Появления Нади Ивановой он ежедневно ждал не меньше, чем я. К нему тоже являлись — родители. Но его родня не задерживалась в нашей компании — передавали конопатому из рук в руки свёртки, подобно курьерам, и тут же покидали палату. Парень сказал мне, что его папа и мама «боятся подцепить заразу». А вот Надю Иванову больничная «зараза» не пугала — та приходила к нам по будням после работы (я узнал, что она трудилась в швейном ателье) и развлекала нас дотемна. В выходные появлялась дважды — будто не имела других дел.

Иванова чуть повернула мою голову (чтобы мне было проще на неё смотреть) открыла книгу. Я отметил, что припудренные «мешки» под её глазами не уменьшились — напротив, лишь потемнели и «потяжелели», точно их владелица страдала от хронического «недосыпа». Порылся в памяти — воскресил перед мысленным взором лицо мамы (помнил его лишь по изображениям на старых фотографиях). Отметил, что моё воображение наделило Надю Иванову некоторым сходством с моей умершей родительницей. Не внешним. Но вот голову Надя сейчас склонила в точности, как мама на одном из фото. Женщина кашлянула — прочистила горло.

— Родители у Коли сравнительно не старые, — прочла она, — им ещё сорока нет. А сами себя считают совсем молодыми, купили катер, красят его…

* * *

— …Там космический корабль прыгает через пространство, — уже охрипшим голосом декламировала Надежда Сергеевна. — Наверно, здесь то же самое. При случае надо будет уточнить.

Она потёрла глаза; зевнула, спрятав рот под ладонью. Надежда Сергеевна не признавала, что устала (хотя я ещё около часа назад предлагал ей отдохнуть, чем вызвал недовольное сопение рыжего соседа). Темп её чтения с каждой прочитанной главой снижался. Надя (мысленно я называл её именно так) всё чаще сбивалась, делала вынужденные паузы. За окном стемнело. Пару минут назад в палату заглянула санитарка — с намёком показала Ивановой на часы (та кивнула, но продолжила чтение). Упрямо добралась до конца седьмой главы. И лишь теперь прервала рассказ.

— На сегодня всё, — сказала она.

Взглянула на меня, виновато улыбнулась. Я вновь подумал, что не отказался бы от такой невестки. Будь мы не во сне, а в реальности, обязательно попытался бы сосватать Наде своего старшего. Пару месяцев строгой диеты и активных занятий в тренажерном зале — Иванова стала бы просто красавицей. Уж точно посимпатичнее той губошлёпки с силиконовым выменем, что недавно отобрала у моего старшего трёхкомнатную квартиру в центе Великозаводска. Хотя и сейчас эти Надины большие глазищи буквально притягивали мужские взгляды (видел, как она гипнотизировала ими моего лечащего врача).

— Устала, — сообщила женщина. — Даже руки немеют. Смотри, Мишутка, какие пальцы холодные.

Я увидел, как она взяла меня за руку (аккуратно, будто боялась повредить мне пальцы). Я смотрел на свою детскую ручонку на ладони женщины. Вот только моя бледнокожая конечность по-прежнему казалась чужой: не из-за своего внешнего вида — я всё ещё не ощущал прикосновений к ней. Мог лишь гадать: действительно ли у Нади холодные пальцы, или та хитростью хотела разоблачить моё воображаемое притворство. Я напомнил себе, что эта женщина считала меня своим сыном (так распорядилось моё воображение); представил, какие чувства испытал бы на её месте, если бы вот так же пришёл в больницу к одному из своих мальчиков.

— Чувствуешь? — спросила Надежда Сергеевна.

— Нет.

Заметил, что мой ответ погасил вспыхнувшую, было, в глазах женщины надежду.

Надя Иванова вздохнула.

— Ничего страшного, — сказала она. — Скоро чувствительность вернётся. Не переживай, сынок.

Закрыла книгу, положила её на тумбочку. Потёрла глаза, убрала со лба непослушный локон. Снова уловил её сходство с моей настоящей матерью (хотя не понял, в чём именно оно заключалось). Надя поправила на плече халат, нерешительно огляделась (будто не желала покидать палату, искала повод тут задержаться). Взглянула и на окно, где со стороны улицы суетился большой мотылёк — бился об оконное стекло, надеясь попасть в ярко освещённую палату. И я, и Иванова одарили его равнодушными взглядами — рыжий парень грозно показал насекомому кулак.

— Завтра продолжим чтение, — пообещала Надежда Сергеевна.

Она встала со стула, склонилась надо мной — поцеловала меня в лоб (снова уловил запах её духов).

Ответом ей стала моя улыбка (во всяком случае, я попытался улыбнуться) и печальный вздох конопатого парнишки.

* * *

— Ты чё, и правда, ничё не чувствуешь? — спросил у меня рыжий, когда Надежда Иванова ушла.

Он резво соскочил с кровати, подошёл к тумбочке, сграбастал книгу — принялся искать в ней картинки. Я наблюдал за тем, как парнишка безжалостно терзал страницы; вспоминал, с какой трепетной осторожностью переворачивала листы книги Надежда Сергеевна.

— Ничего, — сказал я.

Солгал: чувствовал желание «всыпать» конопатому «ремня».

Он захлопнул книгу, швырнул её на тумбу. Пробежался по моему телу взглядом — точно как тот мясник, что прикидывал в уме, как станет разделывать очередную тушу. Рыжий хитро прищурился и ущипнул меня за предплечье. Я увидел это, но не ощутил его прикосновение.

— А если так? — спросил парень.

Я не ответил ему, хотя собирался обучить конопатого «нехорошему» слову (если он ещё не слышал его в школе или дома). Но успел лишь глубоко вдохнуть. И тут же зажмурил глаза. Потому что едва не ослеп от яркой вспышки. Передо мной словно взорвался фейерверк.

И я услышал…

* * *

…собственное бормотание.

— С гро-мад-ным… громадным тру-дом Ко-ля… Коля до-ел клуб-нич-но-е… клубничное моро… мороженое, — зачитывал я с книжной страницы. — Не по-ду-май-те… не подумайте, что Ко…ля был сла-баком… сла…беньким.

Прервался — взял с тумбочки конфету. Взглянул на свои загорелые ноги, на смятую простыню под ними. Развернул фантик. Оценивающе осмотрел карамельку (заметил на той трещину), пальцем сковырнул прилипший к конфете волосок. Подбросил конфету вверх, поймал её открытым ртом. Горделиво взглянул на мальчишку, что неподвижно лежал на кровати около противоположной от меня стены. Тот не пошевелился, но я увидел, что он заметил мои старания. Я радостно ухмыльнулся, обтёр вспотевшие ладони о живот. Опустил взгляд в книгу — нашёл место в тексте, на котором прервал чтение.

— В о-быч-ных у-сло-ви-ях… условиях, — продолжил я, — он от-лич-но… отлично мог бы съесть и де-сять пор-ций… порций…

Потёр пальцем кончик носа. Острый ноготь поцарапал кожу. Но зуд не исчез. Напротив — он перебрался внутрь носа, будто туда забралась мошка и щекотала мне в ноздрях своими тонкими ножками. Я засунул в ноздрю палец, потёр носовой хрящ. Приподнял лицо — приготовился чихнуть. Языком задвинул карамельку за зубы (чтобы ненароком её не выплюнуть) — та прилипла изнутри к щеке. Прижал к страницам ладонь (книга скрипнула под тяжестью моей руки). Резко вдохнул. Чих получился громким и звонким — мне почудилось, что от него звякнули оконные стёкла. Я усмехнулся. И снова вдох…

Карамелька не удержалась за зубами — нырнула мне в горло. Я замер от неожиданности, поперхнулся. Но потом снова чихнул (не так эффектно, как в первый раз). Оросил слюной и ноги, и простыню. Прижал к губам ладонь. Конфета не выскочила наружу (хотя я готовился её поймать: боялся выронить карамельку на пол). Застряла в трахее. Кашлянул. Выдохнуть не сумел: напора воздуха из лёгких не хватило, чтобы сдвинуть преграду. Попробовал вдохнуть — тоже не смог. Ударил кулаком себя в грудь. И ещё раз — получилось больно. Резко согнулся, чтобы срыгнуть карамельку на кровать.

Но конфета не двинулась с места. Будто пробка она перекрыла путь воздуху, заставила меня беззвучно разевать рот в тщетных попытках восстановить дыхание. Я резко отшвырнул книгу (та взлетела вверх, зашелестела страницами — в ней будто заработал мотор), соскочил на пол. Правая нога вступила в тапок. А левая промахнулась (ударилась о линолеум — звук от удара получился мерзкий, похожий на чавканье). Я долбанул рукой по кровати: пытался зашуметь, позвать на помощь. Но громким звук от удара не получился — зато он усилил мою панику. Я шагнул к выходу из палаты, но запутался в ногах, повалился на пол.

Из глаз хлынули слёзы — от обиды и страха. Локти и колени громыхнули знатно. Я почувствовал боль, но не обратил на неё внимания. Потому что стучал себя в грудь, царапал шею ногтями. Судорожно выгибался: пытался вдохнуть — не получалось. Не смог и закричать. Долбил по полу коленками, пробираясь на четвереньках к выходу. Вот только сквозь слёзы не разбирал, куда ползу. Врезался плечом в стену. Вздрогнул всем телом. Закружилась голова. Волны паники холодом прокатились по коже — покрыли мурашками руки. Я заскрипел зубами — не понимал, что делать. На лбу проступила испарина. В глазах потемнело…

* * *

— …Припадочный, слышишь меня?!

Я приподнял веки. Едва разлепил их: глаза наполняли слёзы. Сквозь влажную пелену увидел конопатые скулы и нос соседа по палате. Не сразу его узнал. Потому что мысленно всё ещё пребывал на полу. Вдохнул зловоние из его рта… Отметил, что дышу свободно. Конфету в трахее не чувствовал. Да и головокружение исчезло. А вот холодок по телу всё ещё прокатывался. Едва ощутимый.

Но я его точно чувствовал. Это было новое для моего сна ощущение. Оно затмило воспоминания о карамельке. Потому что я понял, что не читал по слогам книгу, и не валялся по полу, силясь вдохнуть воздух. То был очередной «сон во сне».

Рыжий парень неуверенно улыбнулся.

— Наконец-то! — сказал он. — Очнулся.

Конопатый замахнулся книгой — той самой, которую читала Надя Иванова, и которую я только что видел в своём видении (во сне?).

— Дать бы тебе… по башке, — сказал парень. — Напугал меня!

Он опустил руку, ударил корешком книги по кровати — несильно, будто нехотя. Шмыгнул носом.

Я вздохнул: снова поймал себя на мысли, что очень хочу открутить этому рыжеволосому ребёнку его покрытые веснушками уши.

— Ты и точно припадочный, — сказал парень. — Закатил глаза — я чуть не описался от испуга. Видел бы ты себя со стороны! Жуть. Тормошу тебя — а ты как тот покойник. Подумал, что ты не дышишь. Не знал, что делать. Уже хотел бежать за врачихой!

— Не надо, — произнёс я.

Обнаружил, что говорить стало легче: двигал языком без особого труда, да и с губ словно исчезло онемение. Будто закончилась заморозка — закончилась, спустя несколько дней, после того, как меня перевели в педиатрическое отделение. Отметил, что теперь бы я точно смог улыбнуться — той же Наде. Но не пожелал улыбаться своему соседу по палате. Вспомнил вдруг, как тот ущипнул меня за руку.

Что случилось потом? Он меня ударил? Или в моей голове взорвалась бомба?

Помню, что потом… была вспышка.

Я огляделся. Следов той вспышки не увидел. Потому что тот фейерверк взорвался лишь в моём воображении.

— Дурацкие у тебя шутки, Припадочный, — с угрозой в голосе сказал конопатый парень. — Не делай так больше. Слышал меня? А то пожалеешь!

Он толкнул меня кулаком в бок (я это… увидел?) и вразвалочку поплёлся к своей кровати.

* * *

Утром меня вновь осматривал усатый доктор. Он дышал на меня перегаром и табачным дымом (будто только вернулся с перекура), рассматривал мои зрачки, задавал вопросы. Я отвечал коротко. Но врач всё же отметил мою сегодняшнюю «болтливость». Заявил, что скоро я смогу не только разговаривать, но и петь — напророчил мне будущее звезды эстрады. При этом усатый будто бы по привычке отпускал неуместные в детском отделении шуточки (понятные мне, но не моему соседу по палате). Он ощупывал мои руки и ноги, отслеживал мою реакцию, деловито давал указания медсестре.

Прикосновений я не ощущал. Даже не понимал, тёплые или холодные у медика пальцы (тот не надел ни перчатки, ни маску). С безразличием взирал на уже ставшие привычными манипуляции с моим тощим детским неподвижным телом. Пока усатый доктор не подобрался к ступням. Я не видел, к какой именно точке он прикоснулся. Но вздрогнул от неожиданно резких ощущений. Что не ускользнуло от внимания врача. Он вдруг умолк, недоверчиво взглянул на моё лицо. Сунул руку в карман, извлёк оттуда карандаш. Но вместо того, чтобы приступить к записям, ткнул меня остро отточенным грифелем в пятку.

— Ай! — воскликнул я, ощутив боль.

Сердито уставился на усатого.

Доктор приподнял брови.

— Это хорошее «ай», — сказал он. — Просто великолепное!

Я раздражённо отметил, что усы врача топорщились, будто у таракана. Доктор засуетился, вновь принялся изучать мои ноги. Сдавливал их, оставляя на коже красные пятна; постукивал подушечками пальцев по моим коленям. Но карандашом он меня больше не тыкал.

Рыжий паренёк вытягивал шею: силился рассмотреть со своей койки, что со мной делал усатый медик. Шмыгал носом, почёсывал затылок. Ждал своей очереди. К его осмотру усатый врач обычно приступал, вдоволь поиздевавшись надо мной.

Наконец, доктор громко хмыкнул. Подмигнул мне, повернулся к медсестре.

— Забудьте всё, что я вам только что сказал, — произнёс он. — Дело приняло… интересный поворот. У нас с вами необычный случай, милочка. Будем действовать по-другому.

* * *

Ещё до обеда я пошевелил указательным пальцем правой руки. И визуально убедился в этом, потому что САМ повернул голову. Ощущения от собственного подвига были сродни тем, что я испытал, когда мой старший сын впервые назвал меня «папой» — похожими на счастье. Всё же я не находил удовольствия в том, чтобы быть парализованным инвалидом — даже во сне. Я вновь согнул-разогнул палец. И тут же представил, как отреагирует на мои достижения Надежда Сергеевна. Она наверняка порадуется за… своего сына Мишу.

Я рассматривал свой похожий на шевелящегося червяка палец. Сообразил, что вполне вероятно я всё же встану на ноги — здесь, в больнице. Не сегодня, не завтра. Но уже не сомневался, что вслед за пальцем «пробудится» и всё тело (пусть и не моё настоящее). Невольно вспомнил рассказы Нади Ивановой о ринувшихся на городские пляжи горожанах, о подаренном мне (её сыну) велосипеде. Подумал, что женщина ничего не говорила о компьютере — лишь теперь отметил эту странность. Представил, что буду делать за стенами больницы…

Но долго не фантазировал на эту тему: почувствовал вдруг, что у меня чешутся ступни. На ногах появился сперва едва ощутимый зуд. Но он чувствовался всё отчётливей. И к обеду уже сводил меня с ума (я то и дело скрежетал от бессилия зубами: не дотягивался, чтобы почесать свои пятки). Улыбчивой санитарке, явившейся кормить меня обедом, моя просьба не показалась странной. Женщина деловито поскребла мне ногтями кожу. Я блаженно застонал. И решил, что мой «медикаментозный» сон не так и плох. Моя жизнь в нём постепенно налаживалась.

* * *

— Ко-ля подошёл… под-хо-дил… подходил к пу-зы-рю… к пузырю, — краем уха слушал я тонкий голосок моего соседа по палате.

Пытался привыкнуть к бормотанию конопатого, старался не обращать на него внимания: сосредоточился на движениях своей руки. После обеда научился шевелить не только пальцем — всей правой кистью! Да и голову я поворачивал теперь вполне уверенно (всё же приятно смотреть на вещи прямо, а не косить в их сторону глазом). Слушал чтение рыжего парня — натужно пыхтел, разрабатывая мышцы рук (левая кисть тоже отзывалась на мои мысленные приказы, пусть и шевелилась не так заметно, как правая).

Рыжий не дождался появления Надежды Сергеевны — уволок книгу к себе на кровать. С самого утра мальчишка курсировал по палате — поглядывал то на двери, то на окно, то на тумбочку, где лежала книга об Алисе Селезнёвой. Вновь и вновь рассматривал в книге картинки (ради этого надолго замирал около моей кровати). То и дело спрашивал, скоро ли придёт моя мама (и продолжит ли та чтение книги). Хмурился, вновь выслушав мой ответ (Надя сегодня работала — я не ждал её раньше вечера).

Конопатый самостоятельно продолжил чтение истории о приключениях Коли (до появления Алисы Селезнёвой Надя Иванова вчера не дочитала). Я пару минут послушал его заикания — пожалел, что пока не мог отобрать у рыжего двоечника книгу. Парень заучил все буквы русского алфавита. Вот только пока не научился складывать из них слова (которые он поначалу угадывал — потом неторопливо зачитывал по слогам). Я успевал позабыть, о чём говорилось в начале абзацев, когда парень добирался до их окончания.

— …Мо-жет, так здесь и фиффа-ют… фли-па-ют… флипают, — глумился над моим слухом малолетний садист.

Мне изначально казалось, что мальчишка третьеклассник. Но своими читательскими достижениями он убедил меня, что учился в первом… максимум — во втором классе. Причём, вряд ли он учился хорошо. Потому что я уже во втором классе прочёл свою первую книгу («Ариэля» Александра Беляева) — справился за неделю. А вот конопатый не одолеет «Сто лет тому вперёд» и за месяц, если продолжит разбирать текст такими черепашьими темпами. Меня радовало лишь, что мальчишка читал тихо — сумею вздремнуть до прихода Нади.

— Ведь по… по…чти час на стомо… стро… стро-и-те…льст…ве стовительстве…

— Строительстве!

Мальчишка оторвал от страницы взгляд — взглянул в мою сторону, близоруко щуря глаза.

— Чё? — спросил он.

Я не ответил — лишь крепко сжал зубы, чтобы не наговорить ребёнку грубостей. Лимит моего терпения исчерпался, когда конопатый одолел одну страницу книги (случилось это небыстро). Потом я всё же обозвал его нехорошим словом (мысленно). Отвык я от общения с детьми (внуками меня сыновья пока не порадовали). Да и раньше у меня плохо получалось найти с ними общий язык — так утверждала моя жена (иногда она оказывалась права; пусть и не так часто, как считала сама). Парень шмыгнул носом.

— Строительстве, — громко повторил он.

Лизнул палец — шумно перевернул страницу (этим действием он вновь заслужил подзатыльник). Парень откашлялся — явно подражал Наде Ивановой. Продолжил надо мной издеваться.

— По-ра-тал… по-ра-бо-тал… поработал…

Я открыл было рот, чтобы приказать парню заткнуться. Но вдруг породил интересную мысль: с того дня, когда вновь обрёл способность говорить, я никого не попросил позвонить моим родным. Хотя помнил наизусть номера жены и детей. Происходившее со мной, безусловно, казалось более чем странным (как ещё назвать тот факт, что я перестал в этой… странной реальности быть собой?). Но почему-то я не пытался подать весточку о себе — своим родным и знакомым (за пределы больничной палаты). Я закрыл рот, озадаченно взглянул на потолок.

Промелькнула идея: «А что, если…»

Под монотонное бормотание конопатого мальчишки я размышлял на тему того, что можно считать реальностью, а что — сном. Рассуждал, какие возможности у меня есть во сне. Доступны ли телефонные звонки? Или собственное воображение лишило меня такой возможности? Я не помнил, чтобы сосед по палате пользовался смартфоном. Не видел у него в руках даже кнопочного телефона (что странно: сам бы я первым делом позаботился о связи с больным ребёнком). Не вспомнил, вынимала ли из сумочки телефон Надежда Сергеевна…

— С гро-мад-ным… громадным тру-дом Ко-ля… Коля до-ел клуб-нич-но-е… клубничное моро… мороженое, — читал мальчишка. — Не по-ду-май-те… не подумайте, что Ко…ля был сла-баком… сла…беньким.

Я повернул лицо в его сторону. Перестал думать о Наде Ивановой. И о встрече с сыном — тоже.

От удивления вскинул брови. Потому что слова конопатого прогнали из моей головы даже мысли о телефоне. Я не сразу сообразил, почему так случилось. Смотрел, как рыжий потирал рукой нос. Парень молчал. Я наблюдал за тем, как он взял с тумбы конфету, как разворачивал фантик. Следил за тем, как мальчишка подбросил конфету вверх — поймал её ртом. Я сообразил, что уже слышал эти слова о клубничном мороженом. И поначалу я решил, что рыжий по второму разу перечитывал один и тот же абзац текста.

— В о-быч-ных у-сло-ви-ях… условиях, — продолжил читать рыжий, — он от-лич-но… отлично мог бы съесть и де-сять пор-ций… порций…

«Десять порций», — мысленно повторил я.

Вдруг словно наяву представил книгу с ещё не успевшими пожелтеть от времени страницами — та лежала на загорелых ногах. Вообразил прилипшую к зубам карамельку. Почувствовал зуд в носу… Рыжий мальчишка звонко чихнул — звякнули оконные стёкла. Парень опёрся рукой о книгу (та жалобно затрещала), радостно оскалился. Снова поморщил лицо — шумно втянул в себя воздух. Второй его чих получился приглушённым, нерешительным. Окна на него не отреагировали. А вот парнишка вдруг побагровел. Вздрогнул, выпучил глаза. И схватился за горло.

«Карамелька», — промелькнула у меня в голове мысль. Я видел, как рыжий прижал к губам ладонь. Он кашлянул — почти беззвучно. Выдохнуть рыжий не сумел. Ударил кулаком себя в грудь. Распахнул рот, как та рыба в аквариуме — так же, как она, не издал ни звука. Снова врезал себя по груди. Резко согнулся, будто его стошнило. На пол не пролилось ни капли. Рыжий отшвырнул книгу (та зашелестела страницами — похожее зрелище я уже наблюдал недавно, но с другого ракурса), соскочил на пол.

Он долбанул рукой по кровати…

А я, что было сил, закричал:

— На помощь!!

Мальчик не попал ногами в тапки (хотя попытался обуться) запутался в ногах, повалился на линолеум. Из его глаз потекли слёзы — заблестели будто стекляшки. Парень встал на колени, стучал себя в грудь, царапал ногтями шею. Выгибал спину: пытался вдохнуть — у него не получалось. Рыжий рванул к выходу. Застучал по полу коленками: передвигался на четвереньках. Но врезался плечом в стену. Вздрогнул, словно от электрического разряда. Я поймал на себе его взгляд — растерянный, обиженный, испуганный.

— Помогите!! — снова завопил я. — Помогите!!

Едва не оглох от звуков собственного голоса (не ожидал, что сумею кричать так громко). Не представлял, далеко ли от нашей палаты пост медсестры. Потому и орал так, чтобы слышала вся больница. Видел, как рыжий корчился на полу — броситься к нему на помощь не мог. Мои ноги пусть и дёрнулись (!), смяли простынь; но с кровати не свесились: на это не хватило сил. Я почувствовал, что долго не смогу кричать. Каждый новый выкрик давался мне всё труднее, получался тише предыдущего. Но долго голосить и не пришлось.

Из коридора донёсся топот. Задрожали стёкла на дверях и окнах. В другой раз я подобных звуков испугался бы. Но теперь позволил себе перевести дыхание, смочить слюной пересохшее от криков горло. Рыжий мальчишка ещё вздрагивал, когда в палату ворвалась пышнотелая санитарка. Она на секунду замерла в паре шагов от порога. Ситуацию женщина оценила почти мгновенно: устремилась не к моей кровати — к бившемуся на полу в конвульсиях конопатому мальчишке.

— Карамелька! — прохрипел я. — Он подавился конфетой!

Женщина подхватили парнишку, точно тряпичную куклу. Молча и деловито — без намёков на нерешительность или панику. Прижала конопатого спиной к своей груди (голова рыжего безвольно болталась на тонкой шее), обхватила его на уровне пояса. Правую руку она сжала в кулак — тот оказался чуть выше пупка мальчишки (но по центру). Другой рукой вцепилась в свой же кулак и резко надавила на себя и вверх. Парень едва слышно квакнул — снаряд-карамелька приземлился на его кровать.

* * *

К приходу Надежды Сергеевны суета в нашей палате закончилась. Меня к тому времени снова осмотрела медсестра — поворочала мной, будто бездушным предметом. Спасшая конопатого санитарка немного поворчала, когда протирала пол. Вернулся и мой рыжий сосед (мне не сообщили, куда и зачем его уводили). Мальчишка уже не рыдал, не жаловался. Почти не разговаривал — выглядел бледным и испуганным (подрастерял свою наглость). Уселся на кровать, посматривал в окно (словно запертый в клетке зверёныш); то и дело ощупывал руками своё горло, осторожно покашливал.

* * *

Надя Иванова сегодня пришла после ужина. Заметила напряжённую атмосферу в нашей палате. Хотя визуальных последствий дневного происшествия не осталось: злополучная карамелька покоилась в мусорной корзине. Сперва женщина удивилась тому, что рыжий отказался от её подношения (парнишка даже вздрогнул при виде конфет). Потом она различила хрипоту в моем голосе. Взглянула на моё лицо — разволновалась, будто при виде призрака. Шагнула к моей кровати, схватила меня за руку (в этот раз я почувствовал прикосновение её холодных пальцев). Я увидел в её карих глазах собственные отражения.

— Мишутка, у тебя снова был приступ? — спросила Надежда Сергеевна.

Я ответил: отрицательно.

Иванова нахмурилась.

— Не лги мне, сын, — сказала она. — Ведь ты обещал! Знаешь же, что я вижу, когда с тобой случается… это. У тебя посинело над губой — верный признак недавнего приступа. Я часто видела такое — не ошибусь. Ты опять что-то видел. Не отрицай. Доктору рассказал? Испугался?

Я на всякий случай кивнул, соглашаясь со всеми её утверждениями. Сообразил: она говорила о том моём видении, в котором я ощутил себя в шкуре задыхавшегося соседа по палате. Надя заставила себя улыбнуться — хотела меня приободрить. Я ответил ей улыбкой (тоже вымученной). Не объяснил ей, что не особенно и испугался (потому что не знал, что должен был бояться). Однако задумался. Потому что слова о приступах и школьное прозвище Миши Иванова «заиграли новыми красками». Я смотрел на побледневшее от волнения женское лицо. Подумал: «Неужели подобные сны наяву были нередким явлением для её сына?»

— Помнишь, что я говорила тебе, Мишутка? — сказала Надя Иванова. — То, что ты видишь — это происходит не по-настоящему. Как во сне. Я понимаю, что эти видения бывают страшными. Но ты же знаешь, как бороться с этими кошмарами. Не думай о них. Старайся скорее позабыть, что видел.

Она погладила меня по голове. Наклонилась — поцеловала меня в лоб. Я почувствовал тепло её губ; вновь отметил, что от Нади Ивановой вкусно пахло: её кожа и одежда ещё хранили запах духов.

— Доктор говорил, что с возрастом это пройдёт, — сообщила Надежда Сергеевна. — Вон ты у меня какой большой! Скоро станешь выше меня. Через пару лет будешь смотреть на маму сверху вниз. И навсегда позабудешь об этих приступах. Я уверена: так и будет. Недолго осталось терпеть.

Женщина снова меня поцеловала — я этому не противился.

* * *

Ночью я долго не мог уснуть.

В палате давно погас свет. Рыжий громко сопел, постанывал, скрежетал во сне зубами. Через не зашторенное окно на меня с улицы поглядывала луна, похожая на подтаявшую с одной стороны льдинку.

Но я не спал. Не ворочался с боку на бок: сил на подобное пока не было. Молча смотрел по сторонам (разглядывал стены, потолок, клочок неба за окном).

Размышлял о дневных происшествиях. Думал о моём «приступе», о едва не задохнувшемся конопатом мальчишке. Сравнивал обе эти сцены.

Пришёл к выводу, что случившееся сегодня «в реальности» с рыжим парнем мало чем отличалось того, что я увидел во время «приступа». Отличия начались лишь после того, как я позвал на помощь.

«То, что ты видишь — это происходит не по-настоящему, — вспомнил я слова Надежды Сергеевны. — Но ты же знаешь, как бороться с этими кошмарами. Не думай о них. Старайся скорее позабыть, что видел».

— Забудешь тут, — пробормотал я.

И всё же заставил себя закрыть глаза.

Глава 3

Утром я самостоятельно согнул ноги в коленях (вспотел при этом, словно пробежал марафон). Потом: на пару секунд приподнял над кроватью руки (правую продержал навесу чуть дольше — левая рука «сдалась» первой). А ещё с десяток раз рыкнул на соседа по палате. Потому что рыжий мальчишка не только шутливо комментировал мои действия (от его вчерашнего испуга не осталось и следа) — парень вновь обрёл былую наглость и беспардонность: снова уволок книгу, порылся в вещах, что вчера сложила в моей тумбочке Надя Иванова.

А затем, в отместку за моё ворчание, конопатый гадёныш рассказал усатому врачу о моих упражнениях (хотя я просил его ничего не говорить медикам: предвидел, что мне посоветуют «не бежать впереди паровоза»). Доктор на дневном обходе пожурил меня за излишнее рвение (я мысленно пообещал отвесить рыжему мальчишке «хорошего тумака»). Но похвалил за успехи. Он напророчил мне выздоровление «ещё этим летом». Помог моему телу занять сидячее положение (медсестра затолкала мне под спину подушку).

Мир вокруг меня преобразился (стал походить на тот, из видения, где я очутился в шкуре рыжего паренька). Палата с нового ракурса выглядела непривычно. Потолок стал ближе к моей голове (я лучше рассмотрел на нём линии трещин). Подоконник уже не нависал надо мной. Доктор и медсестра будто вдруг стали пониже ростом. А уж как преобразился вид из окна! Я увидел теперь не только небо и зелёные ветви — сумел рассмотреть деревянные стенды в больничном дворе. Прочёл на них: «С Днём Победы!» и «Слава КПСС!».

* * *

Вечером я принял сидячее положение уже самостоятельно. Пусть и пришлось ради этого попотеть. Не поспешил откинуться на подушку — немного потренировал мышцы спины. Руки с каждым часом слушались моих приказов всё лучше (хотя мышцы на них слегка побаливали). Я расправил плечи, горделиво приосанился. Отметил, что недалёк тот день, когда смогу без посторонней помощи не только слезть с кровати и посетить больничный туалет. Но и прогуляюсь в больничную столовую, куда трижды на дню уходил мой сосед по палате.

Я посмотрел в окно, где увидел стенды с уже знакомыми мне надписями. «С Днём Победы!» намекала на то, что совсем недавно страна любовалась очередным парадом на Красной площади в Москве. А вот «Слава КПСС!» почему-то напомнила мне о детстве — тогда подобные «славы» маячили по всему Великозаводску. Отметил, что восславлявший коммунистическую партию баннер слегка выгорел на солнце. Но вовсе не выглядел древним: он точно не провисел на стенде десятки лет — какой-то шутник повесил его там в прошлом или позапрошлом месяце.

Подумал, что ещё пять-семь лет назад городские власти не потерпели бы около больницы подобные советские лозунги. Ну а сейчас… страна озаботилась иными проблемами. Да и тематика СССР в народе становилась всё популярнее. Я бы не удивился, узнав, что пропагандировавший идеалы Советского Союза плакат повесил рядом с больницей вовсе не пенсионер. Такое сейчас могли бы проделать и подростки (те, что не застали пустые полки в советских магазинах, но слышали от дедов о «бесплатных» квартирах).

Мысли на политические темы пробудили во мне желание ознакомиться с новостями. С декабря прошлого года в мире случилось много интересного — в этом я нисколько не сомневался. Надя Иванова о политике не рассказывала. Да и о спортивных событиях не проронила ни слова. Я не сомневался в том, кто выиграет нынешний чемпионат страны по футболу — интрига в этом сезоне отсутствовала. Но вот о результатах встреч в Кубке России я бы послушал. Мне думалось, что у «ЦСКА» в этом году появились шансы — после вылета из Кубка питерцев.

Вернулся из столовой рыжий сосед. Он жевал на ходу булку — сорил крошками на пол. Я поинтересовался у него, ловит ли в нашей палате интернет. Парень похлопал глазами, ответил мне с набитым ртом — неразборчиво. Но по его лицу я понял, что с интернетом в детском отделении — беда. Да и разве сидел бы конопатый в палате без планшета, будь отсюда доступ в «сеть». Спросил у рыжего, где он прячет свой телефон (ведь не бросили же его родители здесь совсем без связи). Парень прожевал булку — покрутил пальцем у виска.

— В тумбочке его держу, — сказал он. — Вместе с телевизором.

Я не понял: пошутил ли он, или парень говорил серьёзно. Не поверил в полное отсутствие у него связи с родителями. В то, что он изнывал от скуки, но при этом не «мучал» лежавшие в тумбочке гаджеты — тоже не верилось. Конопатый мальчишка мне и раньше казался странноватым. Теперь же я всерьёз задумался: действительно ли находился сейчас в педиатрии. Или же меня упекли в иное отделение, где у больных отбирали все «опасные» вещи. Масло в огонь сомнений подлило воспоминание о моих «приступах».

«Доктор говорил, что с возрастом это пройдёт», — говорила Надя Иванова. Мне померещился в этих её словах новый смысл. Если доктор знал о моих «проблемах»… Не от этих ли «видений» меня тут лечили в первую очередь? Рыжий мальчишка затолкал в рот остатки булки. Вытер об штаны руки. Я напомнил себе, что парнишка свободно прогуливался по больничным коридорам. Да и решёток на окне нашей палаты не было — это обстоятельство не соответствовало моим представлениям о психбольнице.

* * *

В этот же день я попросил телефон у Нади Ивановой — не в «вечное пользование», а чтобы разок позвонить. По изменившемуся выражению на лице женщины сообразил, что затронул «щекотливую» тему. Мама Миши Иванова взглянула на меня с нескрываемой тревогой. Погладила меня по голове (проверила, не поднялась ли у меня температура?). Ответила она не сразу — с десяток секунд задумчиво смотрела мне в глаза. Надежда Сергеевна либо не хотела, чтобы я поддерживал связь с «внешним миром», либо в больнице всё же существовал запрет на пользование электронными устройствами (в подобных местах я бывал редко, поэтому не представлял, нормальное ли это явление).

Надя Иванова сказала, что в моём отделении есть телефон. Вот только «его шнур не дотянется до палаты». Пообещала, что когда я стану на ноги, она проводит меня к сестринскому посту — договорится с медиками, чтобы мне позволили сделать звонок. Улыбнулась, поцеловала меня в лоб (уже смирился с этой её привычкой). Спросила, с кем именно из своих друзей я хотел бы пообщаться. Высказала предположение о том, почему меня не навещали в больнице одноклассники. Сказала, что навещать меня детишкам запретили родители: испугались «поднявшего голову» этой весной вируса гриппа. При упоминании вируса Надя смущённо отвела взгляд — я сделал вывод, что лгать она не умела.

* * *

Утром, после завтрака, я не улёгся отдыхать, как посоветовала санитарка. Уселся на кровать, дотянулся до лежавшей на тумбочке книги. Надя Иванова вчера продолжила чтение. Но одолела лишь пару глав: много времени потратила на болтовню о наших с ней «наполеоновских» планах на лето. Оказалось, что они с сыном хотели в июне поехать в Москву — мечтали посетить Большой Московский государственный цирк и зоопарк. Однако «очередной приступ» спутал их планы. Надя «успокаивала» меня — убеждала, что мы непременно осуществим свою мечту в следующем году. Говорила, что Москва «никуда от нас не денется».

Чуть не ляпнул в ответ, что семь лет назад исходил Московский зоопарк вдоль и поперёк (в компании с младшим сыном). Но вовремя прикусил язык. Потому что решил для себя: стану изображать в этом своём «видении» шаблонное поведение десятилетнего ребёнка. Пришёл к выводу, что происходившие в этом «медикаментозном сне» события придерживались привычной для меня логики, как в реальности (если отбросить тот факт, что я очутился в теле школьника). А потому рассказы о «другой» моей жизни выглядели бы более чем странно. Я не делился с Надей своими воспоминаниями: не желал сменить педиатрическое отделение на психиатрическое.

В том, что Москва подождёт, я с Надеждой Сергеевной согласился. Объявил женщине, что «совсем не расстроился». Получилось убедительно. Ведь я действительно не желал толкаться и потеть летом в метро. Великозаводск в двадцать пять раз уступал столице в численности населения. Хотя по площади был меньше всего раз в десять. Маленьким городом я его не считал. Но лишь в шумной и суетливой Москве понимал, что привык к провинциальной жизни. Незаметно для самого себя вошёл в роль десятилетнего школьника. Но говорил мало: боялся наболтать «лишнего». Всё больше кивал головой, улыбался и поддакивал.

Убедил Надю Иванову, что это лето с удовольствием проведу в Великозаводске. Покатаюсь на велосипеде, побегаю во дворе, покупаюсь в реке. О компьютере не сказал: раз уж велосипед со слов Мишиной мамы был едва ли не роскошью — допускал, что в комнате парня собирала пыль не «игровая» машина, а допотопный большой калькулятор. Выслушал Надино обещание накормить меня мороженым в «Снегурочке». Название кафе пробудило воспоминания из детства. Была когда-то «Снегурочка» и рядом с папиным домом. Но превратилась в зал игровых автоматов (в девяностых). А потом и вовсе уступила место отделению «Сбербанка».

Надежда Сергеевна сегодня уделила мало времени чтению о приключениях Алисы Селезнёвой. Я от этого не расстроился: всерьёз размечтался покинуть больничные стены — воображал, как отправлюсь домой (со стороны понаблюдаю за женой), прогуляюсь к своим детям (возможно даже с ними побеседую). Прикидывал, смогу ли узнать о собственной судьбе. Сделал в уме отметку: спросить о Павле Викторовиче Солнцеве у усатого доктора. Хотя сомневался, что моё покорёженное тело повезли в Великозаводск — скорее уж, его собирали по частям в Санкт-Петербурге или в одном из городишек Ленинградской области.

А вот мой сосед по палате недовольно сопел, когда слушал рассказы Нади Ивановой о наших обновлённых летних планах. Он ещё днём интересовался у меня, верю ли в то, что в будущем мороженое станут раздавать бесплатно — в уличных автоматах. Я заверил парня, что бесплатная еда могла быть только при Советском Союзе: во всяком случае, наши предки в это верили. А нам с ним придётся довольствоваться безналичной оплатой. Хотя продажа мороженого в уличных автоматах — явление вполне реальное. Парню не терпелось узнать, что ещё увидел советский школьник Коля в будущем (будто он не насмотрелся подобных сюжетов в голливудских фильмах).

До возвращения Коли в «родное прошлое» Надя Иванова сегодня не дочитала. Рыжий мальчишка печально вздохнул, когда Надежда Сергеевна захлопнула книгу, пообещала продолжить чтение завтра. Я взглянул на обложку книги. Отметил, что в прошлый раз мне не показалось: автором повести значился именно Кирилл Булычёв, а не Кир (странные выверты моей фантазии?). Издательство «Детская литература»; год издания — тысяча девятьсот семьдесят восьмой. Взглянул на библиотечные отметки. Для своих почтенных лет обложка книги сохранилась неплохо, словно десятки лет пролежала в библиотечных завалах невостребованной.

— Если бы кто-нибудь сказал сейчас Коле, что он Алисе завидует, — вслух прочёл я начало четырнадцатой главы, — Коля бы возмутился…

Отметил, что читал я неплохо — для потерявшего память третьеклассника.

* * *

Новый день начался для меня с невероятного достижения: я самостоятельно встал с кровати. Покряхтел, посопел, но всё же волевым усилием выпрямил и спину, и ноги — задержал дыхание, как тот тяжелоатлет, что удерживал над головой тяжеленую штангу. Горделиво улыбнулся, торжествующе взглянул на испуганное лицо рыжего соседа (тот вставил ноги в тапки — приготовился бежать за помощью), мысленно поздравил себя с достижением. Отметил, что первый шаг к спрятанному на сестринском посту телефону я сделал. Простоял, правда, недолго (с десяток секунд). Потом уселся на койку, несколько минут восстанавливал дыхание, боролся с головокружением.

— Ты это… — сказал конопатый, — читать будешь?

— Буду, — ответил я.

Поправил подушку — уложил её себе под спину. Усмирил тошноту (всё же я пока не созрел для физических нагрузок: прогулки по коридорам сегодня не будет). Напомнил себе разузнать у санитарок, где именно в этой палате обитали мои тапочки (не сегодня, так завтра они мне понадобятся — не разгуливать же по больнице босиком). Взглянул на яркое небо за окном (представил, что совсем скоро самостоятельно выйду в больничный двор). Снова улыбнулся (подумал о том, что жизнь — хорошая штука, даже в чужом теле). Размял пальцы, будто перед игрой на гитаре, взял с тумбочки книгу, перелистнул страницы.

— Так, на чём мы остановились? — спросил я.

— Он приехал в «Космозо»! — подсказал мой юный сосед по палате.

* * *

Днём я спросил у своего лечащего врача о Павле Викторовиче Солнцеве. Объяснил, что тот попал в аварию — случилось это в декабре прошлого года.

Медик пригладил усы, задумался (словно перебирал в уме строки с именами из собственного банка данных). Потом пожал плечами, покачал головой.

Но пообещал, что уточнит у коллег.

Если заинтересовавший меня человек находился в больнице уже полгода — доктор о нём обязательно узнает.

* * *

Вечером я повторил цирковой номер с удержанием собственного веса на прямых ногах — специально для Нади Ивановой. Проделал это бесстрашно и деловито. Обошлось без скрипа и треска суставов, без «простреливания» радикулита и резких скачков артериального давления. Всё же у юного тела были и преимущества — не только недостатки в виде недоразвитых… органов (я успел ужаснуться при виде содержимого моих пижамных штанов: в ближайшие годы смогу любить женщин лишь платонически — если проведу эти годы в новом теле).

Я поднялся с кровати относительно резво и бесстрашно. Сегодня я вставал на пол уже в четвёртый раз (третий, без присмотра со стороны медиков). Но только теперь был вознаграждён заслуженными возгласами и похвалами. Разве что не получил цветы и лавровый венок победителя. Надя не сдержала восторг, не скупилась на лестные для меня эпитеты. Сжала меня в объятиях (с удовольствием вдохнул запах её духов), покрыла моё лицо поцелуями. Окрылённый, я даже сделал маленький шаг… чтобы тут же плюхнуться ягодицами на кровать.

— Какой же ты молодец! — повторила Надежда Сергеевна. — Я знала, что ты поправишься! Не верила, что не встанешь с кровати, как говорил доктор. Ещё и трёх недель не прошло, а ты уже на ногах. Ты настоящий герой, Мишутка! И память к тебе тоже вернётся. Я так и сказала твоей будущей классной руководительнице. Заверила её, что мы не будем пропускать год. Ведь не будем же?

Я покачал головой.

Надя вновь припечатала свои губы к моему лбу.

— Если бы ты только знал, как мне скучно без тебя дома, — сказала она.

Сжала мою руку — крепко. Шмыгнула носом.

— Поправляйся уже скорее.

Надежда Сергеевна вздохнула, смахнула с лица одинокую слезу, улыбнулась. Я снова отметил, что она очень даже симпатичная женщина. Мелькнула даже мысль «приударить» за ней, когда вернусь в своё «родное» тело (если не превращусь в овощ: встреча с лесовозом могла обернуться для меня инвалидностью). Наблюдал за тем, как Надя взяла с тумбочки книгу, раскрыла её в том месте, где я оставил закладку. Одарила улыбкой и меня, и моего рыжего соседа. Принялась читать — не заметила, что пропустила шесть или семь глав.

* * *

Я не вёл с Надеждой Сергеевной бесед о политике: считал это неправильным, раз уж изображал школьника (сомневался, что подобные темы интересовали десятилетних мальчишек). По собственной инициативе Надя не затрагивала подобные темы. Как не говорила и о футболе (я узнал, что её сын этим видом спорта не интересовался). Мой рыжий сосед так и вовсе оказался никчёмным собеседником. Лил мне в уши рассказы: о боксе, о каких-то индийских фильмах, о своей коллекции марок, о мечте сходить в кинотеатр «Горняк» и сыграть там на игровом автомате в «Морской бой».

Беседы с рыжим мальчишкой меня не развлекали. А серьёзные темы я в общении с Надеждой Сергеевной сознательно обходил стороной. Однако всё чаще задумывался о том, что творилось за стенами больницы. Поэтому и попросил Надю Иванову купить для меня свежие газеты (не уточнил, какие: порадуюсь любым). Я не потребовал принести ноутбук или планшет: решил не наглеть. Подумал, что даже газеты в моём нынешнем положении будут замечательным развлечением (давно не держал в руках бумажных периодических изданий) и станут хорошим источником информации.

* * *

Днём я под присмотром медсестры совершил марш-бросок на пока рекордное для своего тонконогого детского тела расстояние: одолел четыре шага. Дважды шагнул к двери — потом, дрожа от напряжения, самостоятельно вернулся к кровати. Едва ли не рухнул после этого на койку, обессиленный долгой прогулкой. Но не позволил себе выказать слабость в присутствии женщины.

Сжал зубы, ответил на вопрос медсестры улыбкой-оскалом. Не соврал, что чувствовал себя хорошо (сердце врезалось в рёбра с такой силой, словно пыталось сбежать из груди). Но всё же порадовался тому, что перестал быть лежачим больным. Решил, что ещё день-два, и смогу бегать по больничным коридорам. Ну а там… и прогулки по городу не за горами.

Проводил медсестру взглядом (по старой привычке заценил её фигуру).

— Читать будешь? — спросил рыжий сосед.

* * *

Надя Иванова сегодня пришла после обеда. Выглядела отдохнувшей, помолодевшей, жизнерадостной. Понаблюдала за тем, как я жевал ватрушку с творогом, рассказала последние новости. Но не те, которые меня интересовали. Она ни словом не обмолвилась об экономической и политической обстановке в стране и в мире, не затронула и тему футбола. Говорила о школе. Заявила, что в четвёртый класс я пойду в новой форме (она пока раздумывала: пошить форму самой, или купить в магазине). Сказала, что взяла на сентябрь отпуск — поможет мне с уроками, если ко мне до осени не вернётся память.

Я всё больше молчал, кивал головой. Если и говорил о чём-то, то обходился минимумом слов. Посматривал на стопку журналов и газет, что возвышалась на тумбочке. Надя не позабыла о моей просьбе — принесла свежую прессу. Я отложил разбор печатной продукции на вечер. Хотя мои детские ручонки так и чесались от желания пошелестеть бумажными страницами. Но я мысленно убеждал себя, что спешить некуда. Займусь прессой, когда провожу Надю. К тому же, я пока не светил перед Ивановой своё умение читать: ещё не придумал, как объясню Надежде Сергеевне свои достижения в технике чтения.

* * *

— …Юля не могла сказать наверняка, хотя прислушивалась.

Надя закрыла книгу, поправила закладку.

— А дальше?! — подал голос мой конопатый сосед.

— Что случилось с Алисой дальше, мы узнаем завтра, — ответила Надежда Сергеевна. — Поздно уже. Мне пора уходить.

Она взглянула на меня — виновато. Будто просила прощения за то, что вновь оставит меня в больнице, да ещё и в одной палате с надоедливым рыжим мальчишкой.

Я печально вздохнул — демонстративно. Мысленно поторопил Иванову: надеялся ознакомиться с журналами и газетами до того, как погасят свет.

* * *

Надя вышла из палаты (перед уходом меня поцеловала) — рыжий сосед будто услышал сигнал к старту: рванул к моей тумбочке. Парень схватил книгу, открыл её в помеченном закладкой месте. По слогам прочёл название следующей главы («Я твой па-поч-ка»). Трижды повторил его вслух. Замер: задумался — будто прикидывал, как именно продолжатся больничные приключения Юли и Алисы. Я тем временем сграбастал с тумбочки стопку всё ещё пахнувшей типографической краской печатной продукции. Разложил газеты и журналы на кровати, около своих ног. Пробежался взглядом по названиям: «Пионерская правда», «Мурзилка», «Костёр», «Весёлые картинки», «Пионер», «Юный техник», «Ровесник», «Юный натуралист».

— Ух ты! — выдохнул мальчишка.

Он бросил на тумбочку «Сто лет тому вперёд» — с ловкостью мангуста стащил у меня из-под носа «Ровесник», зашелестел страницами.

— Да, уж, — сказал я, почесал затылок.

Подборка периодических изданий не показалась мне странной. Пусть и вызвала у меня поначалу удивление и усмешку. Я запоздало сообразил, что на иную не мог и рассчитывать. Надя Иванова не издевалась надо мной — напротив, пыталась меня порадовать (меня нынешнего — ученика третьего класса). Я только сейчас подумал о том, что никто в здравом уме не понесёт десятилетнему ребёнку в больницу «Коммерсант» или «Аргументы и факты». Однако озадачил меня вовсе не Надин выбор печатных изданий. Мне показалось странным, что журналы выглядели новыми, будто только что напечатанными — не походили на музейные экспонаты или на товары букиниста. Потому что все они датировались апрелем-маем тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года.

Я придвинул к себе «Пионерскую правду». Газета не выглядела старой — её будто только вчера-сегодня, вынули из почтового ящика или купили в ларьке. Я прочёл на ней дату: «Вторник, двадцать второго мая, тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года». Изучил названия статей: «Новых открытий, счастливых дорог!» (около него — изображение школьников с рюкзаками за спиной), «Отстоять мир». Посмотрел на старую фотографию, что разместили над названием газеты. Различил там группу детей в пионерских галстуках. Рядом с фото нашёл пояснение: «Двадцать третьего мая тысяча девятьсот двадцать четвёртого года в Москве на Красной площади в день открытия тринадцатого съезда Коммунистической партии проходил первый пионерский парад».

— Какой сейчас год? — спросил я у рыжего соседа, что увлечённо разглядывал картинки в журнале.

Парень перевёл на меня взгляд.

— Четверг, двадцать четвёртое мая, — сказал он. — Или уже пятница?

— Год какой? — повторил я.

Парень похлопал глазами.

— Так… восемьдесят четвёртый, какой же ещё.

На конопатом лице мальчишки расцвела улыбка.

— Ты чё, Припадочный, забыл, в каком году живёшь? — спросил у меня рыжий. — Ну, ты даёшь!

Парень махнул журналом, ударил себя ладонью по бедру, хохотнул.

— Может, не помнишь, и в какой ты стране?

— В какой? — спросил я.

Мальчишка перестал улыбаться. Посмотрел на меня удивлённо, едва ли не с жалостью. Мне показалось, что впервые заслуживал того взгляда, каким меня одарил сосед по палате. Сам себя чувствовал психически нездоровым (словно действительно потерял память). Смотрел то на конопатое лицо, то на новенькие, никем не листанные журналы. Вспомнил о стенде, который видел за окном — в больничном дворе. И о растерянности, что мелькнула в глазах Нади Ивановой, когда я попросил принести мне телефон. Да и отсутствию в больнице интернета тоже вдруг нашлось объяснение. Рыжий мальчишка выпрямил спину, будто стоял на сцене перед толпой зрителей и собирался торжественно рассказать стихотворение.

— В самой лучшей стране на свете, — сказал он. — В СССР.

* * *

«Двадцать четвёртое мая тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года», — мысленно повторил я.

Смотрел на луну, что зависла в небе напротив окна. Прислушивался к голосам, что доносились из больничного коридора. Вновь и вновь размышлял над словами своего соседа по палате. Рыжий уже уснул — едва ли не сразу же, как только в нашей палате погасили свет. Засыпал конопатый быстро: прикрывал глаза… и десяток секунд спустя уже громко посапывал. Я с удовольствием последовал бы его примеру. Иногда и мне удавалось быстро погрузиться в сон. Но не теперь. Не после того, как пролистал Надины газеты и журналы. И не после сделанного вечером открытия: сегодня двадцать четвёртое мая тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года.

Я всё ещё до конца не поверил утверждениям рыжего. Хотя сам же нашёл им множество доказательств. Снова отметил, что Надя ни разу не принесла мне привычные фрукты (ни яблоки, ни апельсины, ни киви или груши). Вспоминал причёски и наряды Надежды Сергеевны и родителей моего конопатого соседа — словно из советских фильмов. Вновь отметил, что никто из взрослых при мне не воспользовался телефоном. А рыжий мальчишка не жаловался на вынужденное расставание с компьютерными играми. Надя Иванова не пересказывала мне сюжеты голливудских фильмов, не обещала прочесть нам Гарри Поттера. Да и эти журналы…

При достаточном финансировании их нетрудно было бы напечатать — если пытались меня разыграть. Установить для создания атмосферы советского реализма стенды с лозунгами в больничном дворе. Окружить меня актёрами, избегавшими говорить со мной при помощи современного лексикона. Больничный интерьер и подделывать бы не пришлось: половина российских больниц почти не изменились с советских времён. Да и многое ли я видел из своей палаты? Плохо окрашенные стены, деревянную оконную раму, металлические кровати, да старенький линолеум на полу. Это если не считать белых халатов, косынок и колпаков.

Вот только моё нынешнее отражение отметало любые предположения о всевозможных маскарадах. Даже о самых дорогостоящих. Потому что не хватит никаких денег, чтобы из мужчины, подобравшегося к полувековому рубежу, сотворить десятилетнего ребёнка. Тут уже попахивало либо продвинутыми компьютерными технологиями (я очутился в виртуальном мире), либо очень реалистичным сном (если я пребывал в медикаментозной коме после автомобильной аварии), либо переселением душ (что казалось мне наименее вероятным). Все эти варианты допускали «перемещение во времени» — по воле компьютера, моей фантазии или высших сил.

«Какой из трёх вариантов реальный?» — спросил я сам себя. Проследил взглядом за человеческой фигурой, промелькнувшей в коридоре за дверью. Прислушался: различил за стеной детский плач. Вспомнил вдруг лицо Нади Ивановой. Надежда Сергеевна не выглядела персонажем компьютерной игры, как и мой рыжий сосед. Да и усатый доктор не вёл себя, как продукт цифровых технологий. А вот вообразить таких людей я бы смог. Как и то, что очутился в Великозаводске времён позднего СССР. Уличные автоматы с лимонадом и газированной водой, таксофоны на улицах, стремительно пустеющие полки магазинов — вот с чем ассоциировались у меня восьмидесятые.

— Двадцать четвёртое мая тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, — произнёс я теперь уже вслух. — Брежнев и Андропов уже умерли. Черненко умрёт зимой. В следующем году придёт к власти Горбачёв — стартует антиалкогольная компания. До аварии на Чернобыльской станции осталось меньше двух лет. Продолжается война в Афганистане. В этом году я пойду в первый класс — тот я, настоящий.

Замолчал.

«Мама уже умерла, — подумал я. — Седьмого марта тысяча девятьсот восьмидесятого года».

Посмотрел в окно на луну.

— А вот папа ещё жив, — пробормотал я. — Его арестуют в этом году. В понедельник двадцать четвёртого сентября. Если не задержусь в больнице до осени, то смогу его увидеть.

* * *

С самого утра я присматривался и прислушивался: искал доказательства тому, что очутился в прошлом (или опровержение этому предположению). Подмечал интересные словечки в разговорах санитарок, обстреливал своего соседа по палате вопросами, разглядывал Надины журналы (искал в них признаки «подделки»). Едва ли не каждые четверть часа выглядывал в поисках улик из окна: ждал, не мелькнут ли в руках гулявших по больничному двору людей мобильные телефоны или иные, не существовавшие в советскую эпоху гаджеты.

Играл в Шерлока Холмса до обеда (к продуктам и блюдам тоже придирался — прикидывал, соответствовали ли те заявленному времени). Мысленно составлял таблицу, куда вносил все «за» и «против» (того и другого накопилось достаточно — по мелочи). Но не добавил в неё ни одного «железного» аргумента в одну или другую сторону. Пребывал в сомнениях. В задумчивости грыз губы и хмурил брови. Прикидывал, о чём поговорю вечером с Надеждой Сергеевной: мне она представлялась наилучшим источником информации.

А после обеда увидел то самое «бревно в глазу», которое нельзя было не заметить: ко мне в палату ввалилась делегация пионеров из третьего «А» класса семнадцатой великозаводской школы.

Глава 4

Днём я трижды встал (скорее: слез) с кровати. Стоял на прямых ногах, прислушивался к реакции тела на подобные «суровые» нагрузки. Потом падал на койку — успокаивал сердцебиение и дыхание. Коленки после этого упражнения уже не дрожали, мышцы не болели. Но на прогулку вдоль стены после дневного приёма пищи я не решился: побоялся расплескать упокоившийся в моём желудке несолёный суп — отложил этот поход на потом (попытаюсь побродить по палате ближе к вечеру). Сегодня я уже вполне уверенно сидел. Листал журналы — те не вываливались из ослабевших рук.

«Пионерскую правду» и «Юный техник» я изучил утром (не нашёл там ни слова о результатах кубковых футбольных матчей — как и ожидал). В «Весёлых картинках» или в «Мурзилке» информацию о футболе найти не надеялся (ни о российском, ни о советском). «Ровесник» всё ещё лежал на кровати моего рыжего соседа — конопатый мальчишка то и дело разглядывал в нём иллюстрации, даже пытался читать вслух статьи (по слогам, от чего у меня тоскливо урчало в кишечнике). Отбирать «Ровесник» я не стал. Взял для изучения «Костёр» — «Юный натуралист» и «Пионер» оставил на вечер.

«Костёр» порадовал меня нарисованными на обложке пионерами и мудрым слоганом: «Жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин». Я взглянул на его содержание. «Гордое звание — юные ленинцы», «Вершина» (рассказ К. Васильева), «История одной фотографии» (заметка Б. Ямщикова), «Стихи твоих ровесников»… Просмотрел оглавление — намёка на статьи о спорте не обнаружил. Заинтересовался лишь названием: «Школа будущих командиров». Добрался до тридцать четвёртой страницы, прочёл статью о Вильнюсской наступательной операции за авторством генерал-лейтенанта Медведева.

«На карте-схеме ты видишь, как войска третьего Белорусского фронта взяли в клещи Вильнюс, а затем, освободив его, двинулись к Неману», — завершил я чтение. Не успел перебраться к статье о партизанской медали. Потому что из коридора донёсся грохот шагов (будто там маршировало отделение солдат в тяжёлых ботинках). Стих он около нашей двери. В дверном проёме появилась взъерошенная голова со стянутыми на затылке в «хвост» тёмно-русыми волосами. Круглолицая остроносая девчонка пробежалась взглядом по палате. Строго взглянула на моего рыжего соседа, посмотрела на раковину, где из крана капала вода. И лишь потом увидела меня.

— Он здесь! — сказала гостья. — Заходите.

Решительно перешагнула порог, направилась к моей кровати. Девочка несла в руке школьный ранец (тот при каждом её шаге ударялся о ноги). Скребла линолеум пола подошвами чёрных начищенных до блеска туфлей. Шла неторопливо, важно приосанившись, горделиво приподняв подбородок. Смотрела мне в лицо, не улыбалась. Её загорелое лицо с миндалевидными глазами не показалось мне приветливым. Как и холодный, равнодушный взгляд. Я отметил, что белый халат прятал девичью фигуру подобно балахону. Но не скрывал длинную шею, воротничок платья и красный узел пионерского галстука.

Вслед за школьницей в палату вошли двое толстощёких мальчишек — тоже в халатах, но похожие на горбунов. Парни поленились снять ранцы — натянули поверх них больничные халаты, отчего выглядели, как тот Квазимодо из диснеевского мультфильма. Я заметил, что оба под халатами скрывали знакомую мне с детства синюю школьную форму. А под их воротниками, как и у девчонки, алели пионерские галстуки. Вот только неправильно повязанные — это я тоже отметил, вспомнив, как долго учился создавать правильный, ровный узел: все нервы тогда истрепал и себе, и тётушке.

— Здравствуй, Иванов, — сказала девчонка.

Она замерла в шаге от кровати, отгородилась от меня ранцем (взяла его за ручку обеими руками, продемонстрировала блестящую застёжку и потёртое изображение Микки-Мауса). Стала боком к окну — солнечный свет позволил мне разглядеть каждую чёрточку на левой стороне её лица, а правую (где над губой темнела большая, размерами с горошину родинка) накрыла тень. Девочка выглядела серьёзной и сосредоточенной, слегка сердитой. Смотрела на меня вовсе не по-приятельски. А словно обвиняла в том, что по моей вине «тащилась» две автобусные остановки от школы (не домой — в больницу).

— Михаил, — сказала девчонка, пропустив мимо ушей моё ответное приветствие, — мы, твои школьные товарищи, пришли, чтобы ты почувствовал нашу поддержку. Нас здесь только трое, но мы представляем весь третий «А» класс. От лица пионерского отряда нашего класса я говорю тебе, что ты не одинок, что твои товарищи помнят о тебе и всегда готовы оказать тебе помощь…

Школьница «толкала» речь торопливо (почти скороговоркой), без выражения. Будто на уроке литературы зачитывала выученное наизусть стихотворение. Говорила без запинок, чётко. Приятным, уже недетским голосом (закрой я сейчас глаза, наверняка бы представил хозяйку этого контральто не третьеклассницей — почти взрослой девицей). Она словно участвовала в постановке спектакля — любительской, состоящей из непродуманных, неправдоподобных сценок и пафосных диалогов. Девочка «отрабатывала» свой номер честно, не ленясь. Но без души — словно выполняла «обязательную программу».

Я смотрел ей в лицо, изредка посматривал на стоявших позади неё мальчишек (те ухмылялись, шарили любопытными взглядами по палате). Слушал озвученные приятным, но «холодным» голосом не по-детски грамотно выстроенные фразы. С серьёзным видом кивал. Вспоминал, в каких случаях делали пионерский салют (уж очень торжественной и официальным выглядел визит Мишиных одноклассников). Решил, что ни девчонка, ни оба её сопровождающих не считали себя друзьями Миши Иванова (даже не чувствовали себя его приятелями). Не расстроился из-за этого. Подавил внезапно накатившую зевоту.

— …Я, как председатель Совета отряда третьего «А» класса… — тараторила школьница.

Она сверлила меня недовольным взглядом. Но всё ещё ни разу не сбилась. Выдавала предложение за предложением — будто зачитывала их по бумажке. Я не прерывал её. Потому что не представлял, о чём мог бы с ней разговаривать. Мысленно напоминал себе, что я не подобравшийся к полувековому юбилею Павел Викторович Солнцев. А Миша Иванов — третьеклассник, потерявший память. Раздумывал: стоило ли извещать о своих проблемах с памятью Мишиных одноклассников. Рассматривал одежду детей: искал на ней отличия от школьной формы из моего детства и проверял, не торчали ли из детских карманов смартфоны.

— …Пионерская дружина всегда была дружным, монолитным коллективом…

— Смотри: «Юный техник»! — шепнул один из мальчишек.

Он толкнул локтем своего соседа. Вынудил того повернуть голову. Парень пальцем указал на стопку журналов, что лежала на моей тумбочке. Облизнул губы, словно смотрел не на журнал, а на пирожное. Вытянул шею, разглядывая нарисованную на обложке золотую рыбку и нелепого очкарика в синем костюме, запутавшегося в проводах. Бросил взгляд на затылок председателя Совета отряда третьего «А» класса, будто боялся, что та заметила его интерес. Приподнял руки, двигал пальцами — будто разминал их перед карманной кражей. Я заметил синие чернильные полосы на его ладонях (от шариковой ручки).

— Смотри, — повторил мальчик.

— Новый, — сказал его приятель, — я такой ещё не видел.

Парень схватил журнал — без спроса (как сделал это вчера с «Ровесником» мой рыжий сосед по палате). Не взглянул при этом в мою сторону. Спрятал «Юный техник» за спиной девчонки (скорее, не от меня, от своей спутницы). Мальчики склонили головы — подбородками прикрыли безобразные узлы на пионерских галстуках, беззвучно зашевелили губами. Я услышал шелест журнальных страниц. Увидел улыбки на лицах школьников — не сообразил, что в том журнале их так порадовало. «Нейтрино — золотая рыбка микромира. Учёные надеются поймать её в глубинах Байкала», — вспомнилась мне надпись с обложки майского номера «Юного техника».

— …Ты должен помнить, Иванов, что локоть товарища всегда рядом, что в трудную минуту ты сможешь на него опереться, — уже не так резво, но всё ещё отчётливо выговаривала девочка.

Председатель Совета отряда третьего «А» класса замолчала. Перевела дыхание. На её левом виске блеснула капля пота. Я видел, что девчонка вздохнула с облегчением: программу минимум она выполнила. Она смотрела на моё лицо, будто дожидалась вопросов. Будто право подачи перешло ко мне. Вот только я не спешил им воспользоваться. Разглядывал школьницу — отмечал, что та обещала вырасти красавицей. Пытался представить внешность её мамы (всё ещё предпочитал рассматривать не просто красивых, но обязательно взрослых женщин). Парни позади девчонки насторожились; подняли головы, одарили меня равнодушными взглядами.

— Если у тебя есть к нам какая-то просьба, Иванов, — подсказала третьеклассница, — говори. Мы постараемся тебе помочь. Если сможем, конечно.

— Дай мне руку, — попросил я.

Девочка удивлённо вскинула брови.

— Что?

— Руку мне дай, — повторил я.

— Зачем?

Ногти санитарок и медсестры я сегодня уже рассматривал. Не заметил на них следов синтетического покрытия для ногтей, созданного на основе геля для наращивания (без которого уже лет десять не обходилась моя супруга — два раза в месяц посещала салоны ногтевого сервиса). Желал теперь взглянуть и на пальцы этого юного дарования, сыгравшего персонально для меня сценку из пьесы о советских пионерах. Если меня разыгрывали — организаторы розыгрыша не могли предусмотреть всё. Они обязательно бы прокололись на мелких деталях. Мне следовало лишь внимательно приглядеться.

— Хочу почувствовать дружескую поддержку, — сказал я. — Опереться о локоть товарища. Или хотя бы на его ладонь. Твоя сгодится.

Девочка смотрела мне в глаза (будто пыталась сообразить — говорил я серьёзно или издевался над ней). Но я не шутил — она это, похоже, почувствовала. Пожала плечами.

— Л…ладно.

Оставила ручку портфеля в левой руке. Правую руку протянула мне (развернула её ладошкой вверх). Чуть прищурила глаза (внимательно следила за моими действиями), затаила дыхание.

Парни оставили в покое журнал; приоткрыв рты, смотрели на меня и на затылок председателя Совета отряда третьего «А». Будто готовились стать на её защиту. И в то же время гадали — что я намеревался делать. Посматривал на нас и мой рыжий сосед. Он на всякий случай спрятал «Ровесник» под подушку, вставил ноги в тапочки, словно намеревался броситься на помощь (вот только кому?). Я прикоснулся к девичьему запястью (его хозяйка едва уловимо вздрогнула). Развернул его — взглянул на неокрашенные ногти (с неровными, покусанными краями). Приоткрыл рот: намеревался «ляпнуть» пришедшую на ум глупость.

Но не успел.

Потому что едва не ослеп от яркой вспышки.

И застонал…

* * *

…от резкой боли в животе. Мой голос прозвучал едва слышно, будто у меня не оставалось сил, чтобы закричать. Боль не обрушилась на меня внезапно. Она была со мной бесконечно долгое время. Выматывала, сводила с ума. Моментами нестерпимо усиливалась. Временами… нет, не исчезала, но позволяла мне перевести дыхание, найти силы, чтобы жалобно захныкать. В животе словно тлели угли — то обжигали мне внутренности, то немного остывали. Они выжимали из моих глаз слёзы, заставляли поскуливать — когда находились для этого силы.

Над моим лицом проплывали лампочки: некоторые горели, ослепляли даже сквозь завесу из слёз — другие походили на мрачные «мёртвые» полосы. Подо мной что-то поскрипывало (будто крутились маленькие колёсики). Я лежал неподвижно. И не думал вставать или двигать руками. Потому что помнил: последует наказание. Боль только и дожидалась момента, когда я проявлю своеволие, попытаюсь от неё отвлечься. Угли в животе тут же найдут для себя новую пищу — внутри меня вспыхнет пламя, погасить которое слёзы не могли.

Увидел над собой женщину в белом халате, колпаке и с медицинской маской на лице. Она то и дело опускала голову, заглядывала мне в глаза. Будто проверяла: сопротивлялся ли я боли или уже сдался. «Да я бы сдался!.. если бы мог», — так и хотелось мне крикнуть. Вот только не мог себе позволить такой расход энергии. Потому что буду за него наказан: боль только и ждала момента, чтобы усилиться. Когда мне чудилось: больнее уже не будет — она доказывала, что я ошибался. И заставляла мечтать, чтобы стало, как прежде…

— Потерпи, Зоенька, — говорила женщина. — Потерпи ещё немножко. Не плачь. Тебе нельзя плакать. Скоро всё закончится. Вот увидишь. Скоро всё пройдёт. Я тебе обещаю.

Она говорила такое не в первый раз. И я ей уже не верил. Не верил никому и ни во что.Не верил, что мои муки закончатся. Понимал, что меня везли по широкому коридору, под однотипными лампочками, но не задумывался, куда и зачем. Думать мне не хотелось; да и не мог: рыдал и скулил даже мысленно. Весь мир для меня сузился до болезненных ощущений в животе. Прислушивался к пульсациям боли. Которые продолжались вечность и обещали продлиться столько же. Сглатывал слёзы, судорожно сжимал в кулаках краешки простыни.

Рядом со мной распахнулись двери. Почувствовал на влажных щеках движение воздуха. Новая линия ламп на потолке обозначила поворот. Скрипнули дверные петли — снова распахнулись рядом с моей головой дверные створки. Сквозняк я не ощутил. Но он раздул в животе пламя — языки боли с новой силой вгрызлись в моё нутро, будто мною пришла пообедать новая стая хищников. Я уже не стонал: перехватило дыхание. Чуть приоткрыл рот, но кричать не смог. Влажная пелена на глазах сгустилась.

Слышал голоса — мужские и женские. Но почти не разбирал слов. Будто лежал под метровым слоем воды. Видел над собой наполовину спрятанные под масками лица. Не узнавал людей. Да мне и не было до них дела. Боль слегка поутихла — я снова захныкал от жалости к самому себе и от бессилия. Ватным тампоном мне вытерли с лица слёзы. Посветили в глаза. Мужчина в маске и колпаке запретил мне плакать — я разобрал его слова, но проигнорировал их. Следил за мельтешением лиц, слушал звуки человеческой речи.

— …Сделай глубокий вдох, — велели мне.

Снова смахнули с моих щёк слёзы. «Не плачь, — вспомнились мне слова женщины, что везла меня в операционную. — Тебе нельзя плакать. Скоро всё закончится. Вот увидишь. Скоро всё пройдёт. Я тебе обещаю». Вот только боль не исчезала — лишь усилилась, когда меня переложили на стол. Она словно твердила мне: «Ничего не закончится. Никогда». Её доводы казались убедительнее слов женщины. Мне уже не верилось, что были времена без боли. Или что такие будут. На моё лицо легла пластиковая маска.

Я вдохнул…

И увидел перед глазами вспышку.

* * *

Рука метнулась к животу. Движение далось мне легко, наказание за него (в виде боли) не последовало. Пальцы нащупали края пижамы. Я тут же сообразил, что не чувствую болезненных спазмов. Угли в моём животе погасли… а может, там их и не было вовсе. Из неприятных ощущений — только тяжесть в мочевом пузыре. Да ещё лёгкое головокружение (будто при низком артериальном давлении). Поморгал, повращал глазами. Понял, что я вовсе не в операционной (да и был ли там?). Потому что рассмотрел над собой знакомый потолок (хорошо изучил трещины на нём). В метре от своих глаз заметил конопатое лицо соседа по палате.

Мальчишка ухмылялся, будто моя растерянность его забавляла.

— …Я же говорил: ничё страшного, — сказал он. — С ним такое уже было. Ерунда. Пара минуток — и всё хорошо. В первый раз я тоже шуганулся. Как и вы. Зря эта девка за врачихой помчалась.

Рыжий спросил у меня:

— Как ты?

— Нормально, — ответил я.

Провёл рукой по лицу — маску для наркоза не обнаружил. Мысли в голове испуганно метались (не мудрено — после такой-то боли!). Сердце в груди отчаянно колотилось. Я напомнил себе: нет ни боли, ни маски, ни врачей, ни операционной. Успокоил дыхание. Повернул голову — увидел парочку школьников с горбами-ранцами под белыми халатами. Парни смотрели на меня исподлобья, но выглядели не злыми — испуганными. Вспомнил, кто они (одноклассники Миши Иванова… наверное) и как оказались рядом с моей кроватью. Председателя Совета отряда третьего «А» класса я в палате не обнаружил. Хотя помнил её лицо — оно мне точно не померещилась.

Услышал топот шагов в коридоре. Судя по звукам, кто-то очень торопился. Я догадался, куда именно и кто спешил. Понял, что не ошибся, когда в палату вбежала встревоженная медсестра (та самая, что помогла мне сегодня пройтись от стены до стены). Женщина решительно сжимала губы, хмурила брови. Без посторонней подсказки сразу же повернула в мою сторону. Медик небрежно растолкала детей, склонилась над моей кроватью. Оттянула мне веки, заглянула в глаза. Сжала моё запястье — принялась подсчитывать пульс. Разглядывала моё лицо, будто сканировала его на признаки всевозможных болячек.

Следом за медсестрой в палату вернулась председатель Совета отряда третьего «А» класса. Девчонка шумно дышала, будто пробежала на время стометровку. На её висках блестели влажные извилистые полоски. Я снова подумал, что хотел бы увидеть её маму. И теперь не только для того, чтобы заценить внешность женщины. «Сделай глубокий вдох», — так говорил мне мужчина в операционной — в той, где я был во сне. Вот только говорил он не мне. И в операционную привезли не меня. Встретился с девчонкой взглядом. Понял: мой «приступ» испугал её. А ещё отметил, что у неё ничего не болело — сейчас.

Медик выпустила мою руку (снова взглянул на её ногти — аккуратные, покрашенные обычным лаком, без продвинутых «наворотов»). Поинтересовалась, что сучилось; спросила, как я себя чувствовал. Уточнила, был ли у меня снова «приступ», не нужно ли позвать доктора. Вопросы она задавала скорее самой себе — прикидывала распорядок своих дальнейших действий. Я вздрогнул: почудилось, что кольнуло в животе. Сунул руку под пижаму — прижал ладонь к пупку. Прислушался к собственным ощущениям. И тут же улыбнулся, потому что сообразил: показалось. Живот не болел. То был лишь отголосок воспоминаний о недавнем видении — очередном.

— Ничего не нужно, — сказал я. — Всё нормально. Всё уже прошло. Никакого приступа. У меня просто закружилась голова.

* * *

Медсестра ещё хлопотала около моей кровати, когда ушли одноклассники Миши Иванова (у меня язык пока не поворачивался называть их своими одноклассниками). Детишки пролепетали мне на прощанье несколько банальных глупостей (в духе тех бравых напутствий, что говорили актёры в старых советских фильмах). Девчонка оттараторила заученную наизусть и не совсем уместную речовку (от растерянности?). Так и не улыбнулась мне. И руку мне на прощанье не пожала. Школьники бочком пробрались к выходу, по-тихому свалили. Вместе с моим журналом «Юный техник».

* * *

До прихода Нади Ивановой я совершил очередной подвиг. Сперва прошёлся к выходу из палаты и выглянул в дверной проём (рыжий сосед страховал меня — по собственному желанию). Убедился, что больничный коридор большей частью соответствовал моим ожиданиям и представлениям. Увидел в нём такие же, как и в палате, невзрачные стены, множество однотипных дверей, стандартные лампы на потолке (похожие на те, что видел в недавнем видении). Сделал по коридору три шага (чтобы закрепить рекорд). Впервые заглянул к соседям — увидел на расправленных кроватях трёх лохматых мальчишек лет двенадцати-тринадцати. Взглядом отыскал путь к туалету (но не решился идти туда сегодня).

Вернулся в свою палату — уселся на койку. Ноги, вопреки ожиданиям, не дрожали от усталости (почти); сердце не выскакивало из груди (хотя колотилось отчаянно); одышка быстро прошла. Смахнул со лба капли пота. Заметил, что конопатый сосед посматривал на меня — он будто проверял, не свалюсь ли я без чувств, не стану ли вновь «закатывать глаза». Сообщил ему, что чувствую себя на удивление сносно. Сказал, что перед сном повторю прогулку за пределы палаты. И если не грохнусь в нескольких шагах от нашей двери, то завтра-послезавтра стану самостоятельным человеком: дойду до туалета. Выслушал от рыжего мальчишки с десяток грубоватых шуток на тему моей «самостоятельности». Но настроения они мне не испортили.

* * *

Надежда Сергеевна пришла в больницу позже, чем вчера («Завалили перед выходными работой»). Сегодня она выглядела уставшей, еле ворочала языком, зевала. Виновато улыбалась. Потирала не накрашенные глаза. Вручила моему соседу пакет с печеньем (от конфет рыжий по-прежнему шарахался). Помрачнела, взглянув на моё лицо — тут же прижала тёплую ладонь к моему лбу. Засыпала меня вопросами о самочувствии, об очередном «приступе» («Миша, я же вижу синеву у тебя над губой!»).

Успокоил её: солгал, что «синева» появилась вследствие необычно долгой и дальней (для моего нынешнего состояния) прогулки. Прихвастнул своим сегодняшним достижением («Представляешь, гулял по коридору!»). Пообещал не усердствовать с прогулками (без разрешения врача). Узнал у Нади Ивановой имя председателя Совета отряда «моего» класса (той самой девчонки, что приходила меня проведать и «поддержать от лица пионерского отряда») и кем работали её родители.

Заодно поведал маме Миши Иванова о причине своего интереса.

Надежда Сергеевна обрадовалась, когда услышала о сегодняшнем визите Мишиных одноклассников.

— Это была Зоя Каховская, — ответила она. — Хорошая девочка — умненькая. Её мама директор комиссионного магазина в Рудном районе. Того, что около кинотеатра «Москва». Елизавета Павловна Каховская. Высокая такая женщина, стройная. Я несколько раз беседовала с ней после родительских собраний. В прошлый раз мы обсуждали ваше чаепитие — то, что будет в среду. Жаль, что ты на него не пойдёшь… Она председатель родительского комитета нашего класса.

— Зоя Каховская? — переспросил я. — А кто её отец?

Надя задумалась. Прикусила губу (часто так делала, когда размышляла). Нахмурилась — меду бровями у неё появились штрихи-морщинки.

— Юрий Фёдорович… или Филиппович, — сказала она. — Точно не помню его отчество. Видела его только раз — ещё в прошлом году. Он редко посещал школьные собрания. У нас там обычно собирался женский коллектив. Во главе с Зоиной мамой. А вот её муж… Что я могу о нём сказать? Видный мужчина. С красивым таким римским носом. Серьёзный. В милиции работает — это точно. А больше я о нём почти ничего и не знаю. Так… пару женских сплетен. Но тебе они не будут интересны.

* * *

Надежда Сергеевна сегодня прочла нам только одну главу о приключениях Алисы Селезнёвой. Да и то лишь потому, что заметила мольбу в глазах моего соседа по палате. Рыжему мальчишке нравилось, как читала Надя (он слушал её охотнее, чем меня). Я тоже признавал, что у Ивановой приятный голос (да и привык я к нему). Мы с конопатым соседом лежали на кроватях, смотрели на лицо Надежды Сергеевны. Рыжий хрустел печеньем, улыбался (он не сказал Наде о том, что я уже прочёл ему о том, как Алиса играла в волейбол — с удовольствием слушал этот отрывок заново). А вот я не реагировал на повороты сюжета книги. Потому что думал вовсе не об Алисе. Надин голос звучал фоном для моих собственных размышлений.

Я вспоминал серьёзное лицо Зои Каховской, и те слова, что услышал от женщины в белом халате в своём сегодняшнем видении. Тогда мне показалось, что женщина назвала меня «заинькой». Теперь же я не сомневался: она сказала «Зоенька» — назвала женское имя. Я скривился: вновь почувствовал фантомную боль в животе — вспомнил свои ощущения из «сна». Точнее… не свои. «Как с той карамелькой», — подумал я. Конфетой подавился мой сосед по палате. Но я прекрасно представлял, что парень при этом испытывал. Потому что побывал в его шкуре (тогда, в своём «видении») — теперь я в этом уже не сомневался. Как почти поверил и в то, что на своей шкуре вкусил «прелести» будущих страданий Зои Каховской.

Пребывание в прошлом не казалось столь уж невероятным на фоне моих «приступов» и попадания в чужое тело. В своём «медикаментозном сне» я мог вообразить и не такое. Всё ещё убеждал себя, что реальный «я» ожидал пробуждения в одной из больниц Ленинградской области. А то, что видел сейчас — не более чем плод моего воображения. Вот только воображаемая больница выглядела очень реалистичной. И усталая улыбка на лице Нади Ивановой, и хруст печенья, и хмыканье рыжего мальчишки — всё это не казалось выдумкой спящего мозга. Да и рука Зои Каховской была вполне настоящей. Мне вспомнились неровные кончики Зоиных ногтей, родинка над её губой, капельки пота на висках девочки. И боль — та, из моего «видения» и из её будущего.

С Зоей Каховской я в своей «настоящей» жизни не встречался (так мне казалось). Она училась в семнадцатой школе до того, как я пошёл в первый класс. Та самая Зоя, чей отец двадцать четвёртого сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года арестовал моего папу. Юрий Фёдорович Каховский (в том году он был старшим оперуполномоченным Верхнезаводского УВД, майором милиции) — крупный, темноволосый мужчина с тем самым «римским» носом, о котором говорила Надя Иванова. Он упоминался в первом ролике о совершённых в Великозаводске преступлениях, снятом мной и моим младшим сыном. Юрий Фёдорович отказался дать мне интервью (на камеру). Но всё же снабдил меня тогда полезными сведениями.

Я «нарыл» в интернете немало информации о майоре в отставке Каховском, когда разбирался в «деле» своего отца. Интересовался, каких успехов тот достиг; хотел понять, почему старший оперуполномоченный не нашёл настоящего преступника — того, в чьих злодеяниях обвинили моего папу. Попутно просмотрел и его биографию. Выяснил, что в марте восемьдесят пятого года майора отстранили от дела отца, а потом и вовсе уволили из милиции. Знал, что в начале девяностых Каховский открыл охранную фирму — охранял (или, как тогда говорили: «крышевал») торговые точки в Рудном районе Великозаводска. Так же ему принадлежала сеть салонов «Магические предсказания» — в них до тысяча девятьсот девяносто четвёртого года всем заправляла его жена.

А ещё я помнил, что в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году у Юрия Фёдоровича умерла дочь Зоя. Тогда я невольно отметил, что девочка умерла незадолго до того, как я пошёл в первый класс (потому сейчас и полагал, что в прошлом с ней не встречался). Запомнил я и дату смерти девочки (та чётко засела в моей памяти) — четырнадцатое июля. Трагедия в семье Каховских произошла в тот самый день, в который я раньше отмечал день рождения тёти (старшей сестры моего отца, приютившей меня, после папиного ареста). Тогда эта информация стала для меня не более чем скупым историческим фактом. Я отметил совпадение, немного посочувствовал Каховскому… и перелистнул страницу.

Теперь же за той информацией мне виделось серьёзное девичье лицо (оно станет мокрым от слёз). И воспоминания о боли. О нестерпимой боли. В своём видении я ощущал её всего пару минут — мне эти минуты показались долгими, почти бесконечными. Когда они начались для девчонки? За час, за день до начала «видения»? Я вздрогнул, представив, что ожидало Зою Каховскую чуть больше чем через месяц. Если только пережитый мной во время «припадка» кошмар не окажется пустой фантазией. Такая вероятность существовала. Хотя случай с карамелькой стал реальностью. А память упорно напоминала дату: четырнадцатое июля тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года — именно тогда перестало биться сердце дочери Юрия Каховского.

Надя вложила в книгу закладку. Не сдержалась — зевнула (прикрыла рот ладонью).

— Мишутка, мне кажется, ты меня совсем не слушал, — сказала она.

— Слушал. Просто… я сегодня устал.

Тоже зевнул, хотя спать пока и не хотел.

— Отдыхайте, мальчики, — сказала Надежда Сергеевна. — Завтра суббота — я приду к вам до обеда.

Она поцеловала меня в лоб, помахала рукой моему соседу.

Рыжий махнул ей в ответ.

— Миха, может ты… это… почитаешь? — спросил он, когда за стеной палаты стихли шаги Нади Ивановой.

«Он не назвал меня Припадочным», — отметил я. По имени конопатый мальчик называл меня редко — только когда «подлизывался». Я подумал, что мне не помешает отвлечься от невесёлых мыслей (и от воспоминаний о сегодняшнем «приступе»).

— Конечно, — ответил я. — Почитаю.

Взял с тумбочки книгу, всё ещё пропитанную теплом Надиных рук.

* * *

Перед сном я не пошёл на новую прогулку: поленился, отложил подвиги на завтра.

* * *

Утром я так и не добрался до туалета: коленки затряслись на полпути к заветной комнатушке. Но всё же одолел немалый маршрут. Первую половину пути шёл самостоятельно! Вернулся в палату, опираясь о стену и о плечо своего соседа. Сердце металось в груди (едва ли не ударялось о подбородок), капли пота скатывались по лбу и бокам, дышал я часто (словно вернувшийся с пробежки пёс). Но радостно улыбался. И строил в голове наполеоновские планы. Рассчитывал взглянуть на советскую сантехнику (раковины — не в счёт) уже до конца этой недели: сегодня — максимум, в воскресенье.

* * *

Но в воскресенье вечером мои старания «расходиться» «вылились» в высокую температуру.

Глава 5

В понедельник усатый доктор не выявил причину ухудшения моего состояния. Он пофилософствовал на тему «психологической реакции» и «адаптации сознания» (вот только не пояснил, на что именно я «реагировал» и к чему «адаптировался»). Велел мне не расстраиваться, потерпеть. Пообещал, что «температура» долго не продержится («Для этого нет никаких видимых причин»). Напичкал меня таблетками — запретил вставать с кровати. А ещё он распорядился «отселить» от меня конопатого мальчишку («На всякий случай»), велел медсестре проведывать меня каждые два часа.

Наде в тот день разрешили взглянуть на меня с порога (ближе подойти не позволили). Я сообщил ей, что всё в порядке, помахал рукой.

* * *

А следующие трое суток по большей части выпали из моей памяти — остались лишь воспоминания о том, как у меня болела голова, и что я очень хотел пить.

* * *

Надю Иванову я вновь увидел только в первых числах июня — когда я уже не «температурил». Книгу она мне больше не читала. Мы с ней просто болтали.

Восьмого июня (перед выходными) ко мне в палату подселили сразу двух новых соседей. Так же, как и прошлого, мальчишек переселили из других палат, куда поместили новеньких.

Рыжего к тому времени уже выписали — об этом я узнал от санитарок. Прощаться со мной мальчик не приходил. Или же я о его визите попросту не помнил (проспал его или валялся тогда в беспамятстве).

Завёл себе привычку: когда слезал с кровати, подходил к окну, смотрел на баннер «Слава КПСС!». Убеждался, что остался всё в той же реальности, где за окном началось лето тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года.

* * *

Моё тело предательски сопротивлялось выздоровлению. Я растерял все «достижения», пока лежал с температурой. Уже не чувствовал себя способным на рекорды. Сердце не желало привыкать к нагрузкам (при каждом шаге устраивало в груди «пляски дикарей»). Одышка не исчезала (после десятка шагов я останавливался, минут пять восстанавливал дыхание — такими темпами идти до дома Миши Иванова я буду не меньше месяца). Самостоятельные прогулки по палате больше не казались мне «плёвым» делом — вновь превратились в тяжкий труд. Но я скрежетал зубами и вышагивал вдоль стены: тренировался днём по две минуты в час.

Усатый доктор запретил мне самостоятельные прогулки: он выдвинул теорию, что причиной недавнего ухудшения моего состояния стало переутомление. Врач предположил, что так мой организм отреагировал на «чрезмерные нагрузки» — «подал нам сигнал», что «не нужно форсировать события». Велел мне «соблюдать постельный режим», вставать с кровати только под присмотром медперсонала, «не торопиться». Вот только я с выводами врача не согласился (пусть и не признался в этом): мысли об отце и о Зое Каховской подсказывали, что мне не следовало задерживаться в больнице. Потому я продолжал прогуливаться по коридорам.

* * *

До туалета я дошёл только одиннадцатого июня (в сопровождении медика).

* * *

«Чмок, чмок…» — подошвы моих тапочек отлипали от линолеума с неприятным чавкающим звуком. Я неторопливо переставлял ноги (малейшее ускорение сказывалось на ритме сердечных сокращений). Смахивал платком со лба влагу. Посматривал на стрелки настенных часов.

Из больничных палат за моим «бравым маршем» наблюдали детишки. Их лица мне уже примелькались. Потому что прогуливался я теперь всё чаще. И уже привык ощущать на себе любопытные детские взгляды. Следил всё больше за собой — за своим дыханием.

Тридцать шагов в одну сторону коридора. Остановка. Разворот на сто восемьдесят градусов. Пятисекундный «перекур». Снова заявлял о себе чмоканьем шагов: подобно неуклюжему пингвину брёл в обратную сторону. И так на протяжении семи минут — каждый час.

Девятнадцатого июня я увеличил время своих марш-бросков ещё на одну минуту. Это заметно сказалось на моём самочувствии. Уже к обеду ощущал гул в ногах (мышцы, что удивительно, не болели). Футболки на спине в перерывах между походами не успевали просыхать.

Поэтому я теперь менял одежду после каждого «спринта» (переодевался в пижаму лишь перед сном). Не жалел Надю Иванову, которой придётся стирать кучу поношенной мною одежды. Но я не желал свалиться ещё и с простудой: потому что рассчитывал уйти из больницы до июля.

* * *

В субботнее утро (двадцать третьего июня) я проснулся совершенно без настроения. Нехотя поковырялся в каше (еду мне приносили санитарки: поход в столовую для меня по-прежнему оставался недостижимым свершением). Улёгся обратно в постель. Смотрел в потолок, без особого интереса слушал рассуждения моих соседей по палате о том, кто победит сегодня в первом полуфинальном матче (близился к завершению чемпионате Европы по футболу). Парни склонялись к тому, что португальцы одолеют французов.

«Французы станут чемпионами, — подумал я. — В финале обыграют испанцев».

Но не озвучил своё предсказание мальчишкам: не из нежелания разрушить интригу — попросту поленился.

Весь день я провалялся на кровати, молча разглядывая потолок. Почти не ел. Не гадал, что со мной происходит. И не строил никаких планов. Мне вдруг стало безразлично: правильно ли я запомнил результат финального матча (два-ноль в пользу хозяев чемпионата), здоров я или болею, реальность вокруг меня или сон, в России я или в СССР, взрослый я или ребёнок. А ещё: я не видел смысла вставать с кровати и снова отсчитывать шаги и минуты, расхаживая по коридору.

«А вот и депрессия, — отметил я. — Стадию торговли я пропустил. Или уже забыл о ней? Не помню. Да и какая разница?»

* * *

Двадцать седьмого июня я узнал, что французская сборная по футболу стала чемпионом Европы.

А на следующий день прочёл в «Советском спорте», что два безответных гола в ворота испанцев забили Мишель Платини и Бруно Беллон.

«Два-ноль, — подумал я. — Не ошибся».

Напомнил себе, что в исправительной колонии номер пятьдесят шесть (более известной в народе, как «Черный беркут») третьего марта тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года «в результате несчастного случая» погибнет Виктор Егорович Солнцев — мой отец.

Слез с кровати и пошёл бродить по коридору.

* * *

Неделю я атаковал врачей вопросами о дате моей выписки. Объяснял, что не могу больше находиться в больнице. Доказывал, что свежий воздух и «родные стены» помогут мне окончательно выздороветь («А возможно и вернут память!»). Но внятных ответов на свои просьбы не получал. Мне говорили, что торопился я зря, что я должен «ещё немного побыть под присмотром врачей». На мои уверения, что я «здоров, как бык» (десять минут бродил по коридору, не задыхаясь!), отвечали улыбками, гладили меня по голове. Выпускать меня на волю не спешили, будто врачам отдельно доплачивали за моё стационарное лечение.

Побег я запланировал на субботу, седьмое июля: подсчитал, что дольше находиться взаперти уже не мог (не позволяли появившиеся у меня планы).

Но в пятницу шестого июля меня из больницы выписали — через два часа после того, как я вернулся из столовой.

* * *

Надежда Сергеевна много раз описывала мне сцену, в которой мы с ней вместе возвращались «домой» — пешком (посматривая по сторонам, вдыхая свежий воздух и наслаждаясь тёплым ветерком). Я слушал её, представлял описанную Надей картину, в которой я едва ли не порхал над землёй от переизбытка сил, энергии и эмоций. Представлял, как шёл с Надей под руку по увешанным красными флагами улицам Великозаводска, отдавал торжественный салют всем встречным пионерам: видел себя в её фантазиях обязательно в красном пионерском галстуке и в белых беговых адидасовский кроссовках (больничные стены плохо влияли на мой разум — ещё одна причина, почему я спешил их покинуть).

Реальность оказалась иной.

А Великозаводск — почти таким же, каким я его помнил.

Флагов (ни российских, ни советских) поблизости от больницы я не обнаружил. Не заметил вереницы иномарок на дорогах — лишь продукты отечественного автопрома (не считая венгерских «Икарусов»). Город в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году мало чем отличался от того, который я покинул незадолго до встречи с лесовозом. Разве что он казался более серым и менее чистым. Я пока не мог наслаждаться пешей прогулкой. Уже в квартале от больницы понял, что ходьба по улице заметно отличалась от гуляний по больничному коридору. Поэтому обтёр задом большинство встречных лавочек — расслаблял трясущиеся ноги, успокаивал сердцебиение и избавлялся от отдышки.

Я ошибся, когда решил, что уже восстановился после болезни.

Но не жалел, что покинул больницу — сжимал зубы, подсчитывал по привычке шаги.

Надя меня не торопила. Несла сумки с моими вещами (не позволила мне отыгрывать роль «мужчины» — я и не настаивал). Подбадривала меня словами и улыбкой. И временами кудахтала надо мной, будто наседка над цыплёнком. Спрашивала, не устал ли я, не хочу ли пить. Уговаривала опереться при ходьбе о её плечо (она была на пятнадцать-двадцать сантиметров выше меня). Сочувствующе вздыхала. Предлагала вызвать такси — я в ответ скрежетал зубами. Уже выяснил, что финансовое положение у Ивановых «не очень», если не сказать: бедственное. Потому от услуг такси отказался. А вот на «Икарусы» посматривал — задумчиво. Но проявил «мужество»: доковылял до своего нового дома пешком.

Но сразу в подъезд не вошёл — вновь присел отдохнуть на лавку.

Потому что подъём по ступенькам на второй этаж казался мне сейчас едва ли не восхождением на Эверест.

Дом семнадцать по улице Первомайской находился в трёх кварталах от той пятиэтажки, где я жил до конца сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года (вместе с отцом). И в двух минутах неспешной ходьбы от семнадцатой школы (которую мне, похоже, придётся посещать). Надя поставила на окрашенные в зелёный цвет доски рядом со мной сумки, платком смахнула со своего лба пот — терпеливо дожидалась, пока я отдышусь. А я с любопытством осматривал двор — совсем небольшой, с множеством ухоженных и огороженных деревянными заборчиками клумб, небольшой площадкой (где, судя по самодельным воротам, детвора вечером гоняла футбольный мяч).

— Мишенька, я на ужин картошку потушила, — сказала Надежда Сергеевна (с намёком на то, что мне пора всё же штурмовать лестничные пролёты).

— Картошка — это замечательно, — сказал я.

Вздохнул и направился к чуть покосившейся двери подъезда.

* * *

В квартиру я ввалился обессиленный и взмокший от пота — на штурм лестничных пролётов потратил не больше четверти часа (сил на подъем хватало, но резво скакать по ступенькам не позволила одышка). Радовался, что Миша Иванов не проживал на четвёртом или пятом этаже — туда бы я взбирался до темноты. Вдохнул тяжёлый застоявшийся воздух, пропахший Надиными духами и тушёной картошкой. Посторонился — позволил Надежде Сергеевне прикрыть хлипкую дверь. Прислонился в прихожей плечом к стене; дождался, пока успокоится дыхание и чуть угомонится трепыхавшееся в груди сердце. Огляделся.

Уже в прихожей сообразил, что квартира Ивановых походила на отцовскую (тридцать два квадратных метра!). Две крохотные комнаты (девять и двенадцать метров), раздельный санузел и миниатюрная кухня (четыре метра!). От входа в квартиру до дверного проема меньшей из комнатушек — два шага (моих нынешних). В маленькой комнате я из прихожей увидел аккуратно застеленную кровать, письменный стол, массивный платяной шкаф и шоколадного цвета штору около входа на незастеклённый балкон с металлическими перилами. В этой комнате мне и предстояло обитать — судя по расставленным на полке над столом игрушечным самолётам.

— Ну, вот мы и дома, — сказала Надя Иванова.

Она сбросила обувь, поставила передо мной тапочки (судя по расцветке, свои запасные — мои «с самолётиками» лежали в одной из сумок с прочими «больничными» вещами). Рванула к балкону, приоткрыла его дверь — впустила в квартиру свежий воздух и шум проезжей части. Грозно взревевший справа от двери холодильник заставил меня вздрогнуть. Наш с папой холодильник раньше тоже стоял в прихожей (но по другую сторону от входа): на кухне для него места не нашлось. Причем, холодильник у нас был точно такой же — двухкамерный «Минск-7». Я прикоснулся к рычащему агрегату рукой, будто проверил, не померещился ли он мне.

Надя истолковала мои действия по-своему.

— Сейчас будем кушать, — сказала она.

Я ответил ей, что не очень голоден; и что не сяду за стол, пока не смою с себя больничную грязь. Перешагнул через широкий деревянный порог, вошёл в меньшую из комнат. Увидел прятавшийся за платяным шкафом книжный стеллаж — пробежался взглядом по корешкам книг. Отметил подборку из серии «Жизнь замечательных людей», несколько книг Булычёва, трёхтомник Александра Беляева от тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года (у папы был такой же), знакомые переплёты старых изданий Леонтия Раковского («Генералиссимус Суворов», «Кутузов» и «Адмирал Ушаков») и Александра Грина, стопку журналов «Вокруг света» и «Техника — молодёжи».

— Неплохо, — пробормотал я. — Для нынешних-то времён…

Заметил стоявшую на полу между шкафами гитару — видавшую виды, с оклеенным потрескавшимися цветными картинками тёмным корпусом. Тут же взглянул на свои руки. Но не нашёл на пальцах мозолей от работы с металлическими нитями (или же те бесследно исчезли за время болезни). Взглядом проверил наличие полного комплекта струн; предположил, что гитара — часть наследства, доставшегося Мише Иванову от сбежавшего в Магадан папаши, как и видневшийся под кроватью деревянный чемодан из-под инструментов (я понадеялся, что он не пустой). Я ткнул чемодан ногой — улыбнулся, услышав внутри него грохот (точно не от пластмассовых игрушек).

Надежда Сергеевна прервала мою экскурсию по комнате: достала из шкафа набор чистой одежды (красные семейные трусы в белый горох, шорты и футболку). Велела мне переодеться в чистое после принятия ванны (я уже не первую неделю мечтал поплескаться в тёплой воде). Трусы мне сразу «приглянулись» (никогда не любил одежду в горошек). Представил, как забавно из них будут торчать мои тонкие ноги — усмехнулся. Напомнил себе, что романтические свидания мне пока не светили — обойдусь и без дорогого белья. Надя расправила белую футболку, продемонстрировала мне яркую вышивку — зелёный самолёт с красными звёздами на крыльях.

— Нравится? — спросила она.

Надежда Сергеевна смотрела на меня с нескрываемой гордостью, но в то же время насторожено. Будто сочинила стихи и теперь дожидалась отзывов на них от строгого жюри. Предположил, что Надя приготовила сыну подарок. И выбор рисунка на футболке неслучаен. Я вспомнил о самолётиках, что стояли на полках над столом. Видел там и вот такой, как на футболке, похожий на советский истребитель времён Второй мировой войны — ЯК-1. Миша Иванов наверняка пришёл бы от такого рисунка в восторг (да и большинство мальчишек его возраста — тоже). Поэтому я изобразил на лице радость. Показал Наде большой палец.

— Круто.

— Что? — переспросила Надя.

— Зачётная… эээ… красивый самолёт, — сказал я. — Ни у кого такой футболки не видел.

Надежда Сергеевна улыбнулась.

— Конечно, не видел, — сказала она. — Я почти час возилась с этой вышивкой. Ради неё задержалась на работе в прошлый четверг. Помнишь, Мишутка: я тогда пришла к тебе позже обычного времени? Всё из-за этого самолёта. Вышить его было ещё полбеды. А представляешь, каких усилий мне стоило его нарисовать? Чтобы выглядел настоящим — со всеми этими винтами, кабинами и звёздами.

Я присмотрелся к рисунку внимательно. Интересовался не рисунком и не яркими шёлковыми нитями — качеством исполнения вышивки. Стежки на рисунке выглядели ровными и аккуратными, будто работал не человек — автоматика. Отметил, что изображение на футболке выглядело уж точно не хуже, чем на «магазинских» вещах. Одобрительно кивнул. В девяностых через мои руки прошло немало ширпотреба. Надина работа на голову превосходила дешёвые китайские поделки того времени. Вспомнил, что Надежда Сергеевна работала в швейном ателье. Она трудилась там больше десяти лет.

Всё же не смог не уточнить:

— Этот самолёт ты вышила сама? За час?

— Мишутка, ты же знаешь…

Надя замолчала — прижала пальцы к губам, будто сообразила, что «ляпнула» глупость.

— Конечно, сама, сынок, — сказала она. — Пришлось повозиться: вышить не проблема, а вот рисую я отвратительно. Но получилось неплохо. Как считаешь?

Я кивнул.

Провёл по шёлковым нитям пальцем, прикоснулся к пятиконечной звезде на крыле самолёта. Отметил, что вещь у Нади получилось добротная — не халтура. Снова удивился, что Иванова едва сводила концы с концами, подсчитывала оставшиеся до зарплаты копейки: мастерица её уровня должна была лопатой деньги грести. Ведь были же… есть же в советские времена у работников швейных ателье всевозможные «подработки» — не может не быть. И это — не считая работы «на дому». Ведь даже я, пока далёкий от современных реалий человек, сходу нафантазировал десятки способов извлечь из Надиных навыков финансовую выгоду.

— Выглядит превосходно, — сказал я. — А качество работы — просто высший класс. Мне очень нравится. Правда. Ты можешь и дома так вышивать?

После моей похвалы у Надежды Сергеевны зарумянились щёки. Я снова отметил, что она ещё совсем девчонка. Наде Ивановой в сентябре исполнится тридцать лет — вполне годилась мне в невестки.

— Могла бы, — сказала Надя. — Если бы было чем. Вручную такие стежки не сделаешь. А машинку с работы мне на выходные не дадут. Да и не потаскаешь туда-сюда наши бандуры. Но ты не переживай, Мишутка. Если захочешь, я и на работе тебе любой рисунок на одежде сделаю. Могу тебе вышить такой же самолёт на сумке для обуви — будешь носить её на физкультуру. Хочешь?

— Самолет — это хорошо, — сказал я, снова взглянул на футболку. — Самолёт — это просто замечательно… А швейная машина сейчас сколько стоит?

Мой вопрос Иванову едва ли не испугал.

Надя махнула руками.

— Дорого! — сказала она. — Рублей пятьдесят, не меньше! Это почти половина моей зарплаты! Где мы такие деньги возьмём? Да и зачем? Я и на работе тебе что угодно пошью. Мы же с тобой на цветной телевизор хотели деньги откладывать. Ты же сам мне твердил, что наш тебе не нравится, что ты хотел бы смотреть красочные мультфильмы, а не серые.

— Я такое говорил?

Надя энергично закивала.

— Не помню. Но… может быть. Молодой был, глупый.

Вздохнул.

Надя улыбнулась.

— Разберёмся, — сказал я. — И с телевизором и со швейной машинкой. Потом. А сейчас я пойду мыться.

Телевизор я уже много лет не смотрел. С тех самых времён, как открыл для себя интернет. Предпочитал смотреть то, что хочу сам, а не то, что мне решили показать. Да и не часто я зависал около экрана. Особенно после того, как «запустил» собственный канал — на просмотр чужого контента времени не оставалось. Уже чувствовал, как туго мне придётся без компьютера и «всемирной паутины». Но сомневался, что мне их заменит советское телевидение. А вот швейная машина при таком-то работнике под рукой — это великолепная инвестиция. При правильном использовании она сулила… неплохую прибыль. Тут было над чем поразмыслить.

* * *

Спросил у Нади телефон Каховских — понадеялся, что раз Елизавета Павловна Каховская возглавляла родительский комитет класса, то Иванова могла знать её домашний (или рабочий) номер. Наплёл Мишиной маме небылиц о том, что ещё в больнице пообещал явиться к Зое сразу же после выписки и принести однокласснице книгу («Голову профессора Доуэля» Александра Беляева). Заявил, что не нарушу обещание — отнесу книгу сегодня же. Извинился, что заранее не спросил на то Надиного разрешения. Выслушал объяснения на тему того, что книги — очень большая ценность (не следовало раздавать их… чужим людям).

Но всё же Надя не решилась на запреты.

Надежда Сергеевна порылась в записной книжке и выдала мне не только телефон, но и адрес Каховских.

* * *

Я ступил на лестничную площадку, зажал подмышкой книгу, подолом футболки стёр со лба и бровей пот. Дышал, как лошадь после призовых скачек. Хотя взбирался по ступенькам неторопливо, часто отдыхал — вдыхал пропахший табачным дымом воздух. Зоины родители проживали в квартале от Надиного дома. И тоже в пятиэтажке — без лифта. На четвёртом этаже — взбираться на подобные высоты мне было рановато. Но я отважился на подъём. Потому что до четырнадцатого июля оставалось мало времени (учитывая, что до черноморского побережья от Великозаводска путь неблизкий).

Я подошёл к двери в квартиру Каховских — провёл рукой по её поверхности. Убедился, что на двери не стандартный для восьмидесятых годов дерматин, а кожа, натянутая поверх мягкой набивки и выкрашенная в изумрудный цвет. Подобной роскоши я ни в подъезде своего нынешнего дома, ни на нижних этажах этого не видел. Не удержался — потрогал пальцем покрытые лаком большие шляпки гвоздей, что походили на драгоценные камни. Подивился тому, что эти блестящие шляпки пока не стали добычей обитавших в этом подъезде детишек.

Рядом с дверным глазком увидел сжимавшую в пасти железное кольцо львиную морду — до блеска натёртую, с алыми точками-глазами. Практического применения это приспособление не имело (мне так показалось): его не использовали в качестве дверной ручки, да и стучать кольцом по кожаной поверхности — не самое умное решение. Но львиная морда смотрелась на двери броско и эффектно; и главное — «дорого» (явно намекала, что в квартире обитали небедные люди). Я щёлкнул ногтем по блестящему звериному носу. Задел кольцо — то закачалось, тихо поскрипывая.

Нажал на кнопку дверного звонка (похожую на крупный изумруд). Внутри квартиры раздалось громкое «птичье кудахтанье». Я на шаг попятился, чтобы Каховские в глазок разглядели мою физиономию, а не только покрытую короткими светло-русыми волосами макушку. Снова потёр кулаком нос: унимал зуд. Подумал, что если всё же чихну, то пусть от этого «икнётся» тому нехорошему советскому гражданину, что покурил на лестничной клетке, но не удосужился приоткрыть окошко в пролёте между этажами (табачный дым всё ещё клубился в воздухе подъезда).

Мой «чих» получился звонким и громким. А вот дверь в квартиру Каховских распахнулась почти беззвучно. Я увидел на пороге высокую голубоглазую женщину в ярком халате и тапочках на высокой платформе (всем своим видом кричавших о том, что они не советского производства — импортные). Заметил тяжёлые золотые серьги в ушах женщины, золотые кольца с блестящими камнями на тонких женских пальцах. Понял, что передо мной Елизавета Павловна Каховская: очень уж женщина походила на свою дочь, Зою Каховскую. Отметил, что улыбка у Зоиной мамы приятная, пусть и «холодная».

Елизавета Павловна опустила взгляд на моё лицо.

— Елизавета Павловна Каховская? — сказал я.

Женщина улыбнулась (на её щеках появились «ямочки»). Мне попадалась на глаза фотография Елизаветы Павловны Каховской, жены майора милиции в отставке Юрия Фёдоровича Каховского, тогда уже бывшего старшего оперуполномоченного Верхнезаводского УВД — в архивном «деле», копию которого мне посчастливилось раздобыть. Женщина фигурировала там, как владелица сети «магических» салонов — выступала не обвиняемой, а жертвой. На той фотографии женщина не улыбалась, а смотрела исподлобья, раздражённо; была гораздо старше, чем теперь, и не такой симпатичной. Но её взгляд я узнал: внимательный, «цепкий».

— Да, — сказала Елизавета Павловна. — Ты не ошибся, мальчик.

Её голос мне понравился: низкий, с едва заметной хрипотцой.

— Ты, наверное, к Зое пришёл, — сказала Каховская. — Я тебя помню. Ты — Зоин одноклассник. Миша Иванов, если я не ошиблась. Правильно? Перед Новым годом я сидела на школьном собрании рядом с твоей мамой.

— Вы не ошиблись, Елизавета Павловна.

Я не сомневался, что мать Зои Каховской примерно одного возраста с Надеждой Сергеевной (ведь не родила же она дочь, будучи ученицей средней школы). Вот только выглядела Каховская моложе Нади Ивановой лет на пять, если не на семь. Сохранила девичью фигуру (поясок халата подчёркивал «хрупкость» талии), не обзавелась паутиной морщин на лице. Кожа на её руках влажно блестела от крема, на скулах женщины я заметил следы от косметической маски. Женщина поправила на груди халат — прикрыла тканью яремную ямку на нижней части шеи. Сквозь табачный дым я уловил запах её духов — мягкий, приятный, но незнакомый.

— Зои сейчас нет дома, — сказала Каховская. — Она уехала в пионерский лагерь — в прошлый понедельник. Вернётся только в начале августа…

— Не вернётся.

Я отметил, что мои слова прозвучали грубо и резко.

Снова потёр нос: чувствовал, что вот-вот снова чихну.

— Что? — переспросила Елизавета Павловна.

Красивые ровные брови на её лице изогнулись «домиком» — лоб женщины разрезали сразу две длинные горизонтальные морщины.

— Живой ваша дочь из лагеря не вернётся, — сказал я.

На всякий случай наступил на порог, чтобы женщина не захлопнула дверь перед моим лицом.

— В понедельник вечером у неё заболит живот, — продолжил я. — Медики в пионерском лагере поставит ей диагноз «пищевое отравление», будут три дня промывать Зое желудок и поить водой.

Пожал плечами.

— Когда отправят вашу дочь в больницу — будет уже поздно: аппендицит лопнет, начнётся перитонит.

Елизавета Павловна смотрела на меня с удивлением и растерянностью во взгляде.

— Какой ещё… перитонит? — сказала она.

Нахмурилась.

— Зоя умрёт в среду утром — четырнадцатого июля, — сказал я. — Если вы завтра же не отправитесь в пионерский лагерь и сами не отвезёте свою дочь в больницу.

Каховская молчала. «Каскад» — на глаз определил я причёску женщины (не вспомнил, где и когда о такой стрижке читал; но помнил, что для «каскада» сверху волосы снимали достаточно коротко; постепенно длина волос увеличивалась; а самые длинные пряди достигали плеч или середины спины). Из квартиры доносился голос диктора — работал телевизор. «Наверняка, цветной», — промелькнула у меня в голове мысль. Не представлял, чтобы в квартире с подобной дверью, с миниатюрной хрустальной люстрой в прихожей, стоял чёрно-белый «Рубин-203Д», как в квартире Нади Ивановой.

Я помахал рукой.

— Елизавета Павловна, вы меня слышите?

Зоина мама вздрогнула — будто вышла из ступора.

Часто заморгала.

— Что… ты такое говоришь? — спросила Каховская.

— Я говорю, что вы ещё можете спасти свою дочь. Если прислушаетесь к моим словам и отправитесь на железнодорожный вокзал в ближайшее время — завтра или послезавтра. Поторопитесь. Вы понимаете, о чём я говорю вам, Елизавета Павловна?

— М…мальчик, что ты несёшь?!

Каховская глубоко вдохнула — будто собиралась то ли закричать, то ли вступить со мной в спор.

Я вскинул руку: призвал женщину к молчанию.

Зоина мама послушно сомкнула губы.

— Елизавета Павловна, вы действительно меня вспомнили? Вы слышали, какое прозвище дали мне одноклассники?

Каховская не ответила.

— Они обзывают меня Припадочным, — сказал я. — Потому что иногда у меня случаются «приступы» — падаю на пол, закатываю глаза. Со стороны моё поведение выглядит забавным… наверное. Зоя наверняка вам рассказывала о моих причудах. Ведь говорила, Елизавета Павловна?

— Эээ… да…

— Но мне эти «приступы» смешными не кажутся, — сообщил я.

Смотрел Каховской в глаза.

— Потому что во время своих «припадков» я вижу, как умирают другие люди — часто совершенно незнакомые. Чувствую то же, что и они. Понимаете?

Зоина мама промолчала; она не сводила с меня глаз — будто загипнотизированная моим взглядом. В какой-то миг мне почудилось, что она сейчас осенит меня крестным знамением… или «влепит» мне пощёчину. Но женщина не шевелилась — рассматривала меня, будто экзотическую зверюшку в заезжем зоопарке: настороженно, с интересом, не решаясь погладить (отвесить оплеуху). То сдвигала брови, то приподнимала их — не могла определиться с тем, как реагировать на мои слова. Правой рукой сминала халат на груди (то ли мёрзла, то ли боялась, что я рассмотрю золотую цепочку у неё на шее).

— Иногда это бывает очень страшно, Елизавета Павловна, — сказал я. — А в некоторых случаях — ещё и ужасно больно. Как в том видении, которое я увидел в больнице, когда коснулся руки вашей дочери.

— Лиза, кто там?! — раздались в глубине квартиры звуки мужского голоса.

Каховская не оглянулась.

И не ответила мужу.

— Запомните, Елизавета Павловна, — сказал я. — Живот у Зои заболит в понедельник вечером. Это будет никакое не отравление — аппендицит. Не слушайте глупости медиков из пионерлагеря — сразу же везите дочь к хирургу!

Замолчал — табачный дым всё активней «щекотал» в носу.

Я громко чихнул — Каховская вздрогнула.

— Елизавета Павловна, ваша дочь умрёт, если вы промедлите или не прислушаетесь к моим словам. Это не угроза. Это то, что действительно случится уже совсем скоро. Если вы не вмешаетесь. А перед смертью ей будет очень больно — я это точно знаю: я это чувствовал.

Я вздохнул — почудилось, что с плеч свалилась тяжкая ноша.

— До свидания, Елизавета Павловна.

Резко развернулся и поспешил прочь — застучал негнущимися подошвами сандалий по ступеням. По-прежнему сжимал подмышкой книгу. Пока не знал, как объясню Наде, почему не оставил томик Беляева Зое Каховской. Но путь домой предстоял неблизкий (для меня) — что-нибудь придумаю. Спускаться было значительно легче, чем подниматься: одышка мучила не так сильно. К перилам я не прикасался — чтобы не загнать в ладони занозы и не испачкаться в чужой слюне (вспомнил уже, что в нынешние времена детишки и взрослые любили плевать с верхних этажей). Чувствовал между лопатками холодок от взгляда Зоиной мамы.

— Мальчик! — услышал я. — Миша Иванов, стой!

Шаги за спиной не услышал: меня не преследовали.

— Зачем ты такое придумал?! — крикнула Каховская, когда я уже ступил на лестничную клетку третьего этажа. — Миша! Иванов! Вернись! Припадочный, я к тебе обращаюсь!

Я не отозвался.

Всё, что хотел, я этой женщине уже сообщил.

«Дело сделано… надеюсь, — подумал я. — Ну а теперь повидаюсь с отцом».

Глава 6

Я не вспомнил, когда переживал подобный мандраж в прошлый раз. В последние (или пока ещё не последние?) годы моей (прошлой?) жизни ничего подобного со мной не происходило. Стальными нервами похвастаться не мог и тогда. Изредка я чувствовал волнение и раньше (когда смотрел послематчевые пенальти на чемпионате мира по футболу, к примеру). Сильно переживал, когда старшему сыну удаляли грыжу. Нервничал, когда мои магазины «трясла» налоговая. Беспокоился за своего младшего, когда тот «вляпался» в «первую любовь» (до сих пор не мог забыть, какие глупости он творил). Но чтобы у меня от переживаний дрожали колени и пересохло во рту — такого я давно не испытывал.

Скользнул взглядом по невзрачному фасаду дома, по окнам, где на стёклах отражалось спускавшееся к горизонту солнце («наши» окна были с другой стороны — смотрели на проезжую часть). Вошёл в знакомый двор — остановился в тени от ветвей старого тополя. Усталость и всё нараставшее в душе волнение подобно тяжёлому рюкзаку давили на плечи. Мысли путались, словно у десятилетнего ребёнка, заблудившегося в большом городе. О своём походе к Каховским я уже не вспоминал. Не думал пока и о том, чем займусь «на летних каникулах» (смутно представлял, на что расходуют свободное время советские третьеклассники). В своём воображении я уже поднимался по ступеням этого дома на третий этаж — гадал, кто именно мне откроет дверь.

Но к подъезду я не пошёл — на негнущихся ногах доковылял до лавки, рядом с которой в песочнице возились детишки детсадовского возраста (их родителей поблизости не увидел). Уселся на нагретые солнцем доски. И вновь поймал себя на мысли, что не верю в реальность того, что вижу вокруг. Рядом с этим домом снова накатили размышления на тему «где я и кто я». Потому что я приходил сюда в две тысячи шестнадцать году. С целью поностальгировать, вспомнить о прошлом. Но своей цели тогда достиг лишь частично: в полной мере не погрузился в атмосферу прошлого и не разбудил детские воспоминания. В тот раз обнаружил: «папин» двор за десятки лет изменился — до неузнаваемости.

Теперь же я увидел его точно таким, каким помнил с детства. Длинные ряды непохожих один на другой сараев. Песочницы и покосившиеся качели — они появились здесь ещё до моего рождения (до рождения Павла Солнцева). А ножки металлического стола для настольного тенниса вкапывали в землю уже при мне. Я помнил, что это сделал наш бородатый сосед с приятелями — во дворе витал запах пива и табачного дыма, пока мужчины орудовали лопатами. Сейчас на том столе лежал фантик от конфеты и тополиные листья. И даже лица старушек в цветастых халатах, что оккупировали сидячие места рядом с подъездами, выглядели знакомо — не раз эти женщины цыкали на меня и шипели мне вслед (так мне помнилось).

Городскую больницу будущего я помнил смутно. Да и не особенно она изменилась за сорок лет: я особых отличий не вспомнил (кроме плаката «Слава КПСС!»). Город сменил свой облик. Вот только делал он это постоянно: здания сносили и строили новые, открывались и прекращали своё существование магазины, сменяли один другой рекламные баннеры на стенах. Уверен, что после двух проведённых в больнице месяцев я в любом случае увидел бы на улицах Велизаводска много нового — все эти перемены не впечатлили, как и обилие отечественных автомобилей на дорогах. По-настоящему ожившие воспоминания я увидел лишь здесь, в «папином» дворе. И это показалось невероятным — настолько, что мне захотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться.

Обилие изделий «АвтоВАЗа», красные галстуки на детишках, рассказы соседей по палате о «светлом будущем» и о привезённых «из-за бугра» вещах — всё это удивляло, вызывало ностальгическую улыбку, но всё же не заставляло верить в перемещения во времени. А вот то, что я видел сейчас — совсем другое: часть того, что не могло существовать, что осталось далеко в прошлом, что сложно было воскресить. Но было и то, что воскресить попросту невозможно: не вещи, не атмосфера — люди. Те, кого я знал… и потерял. С такими я пока не встречался. Надя Иванова, врачи и соседи по палате в больнице, Зоя и Елизавета Павловна Каховские — то были новые знакомства, а не чудесным образом вновь ожившие и помолодевшие знакомцы из прошлого.

Я разглядывал двор — тот казался пятнистым из-за просачившихся сквозь тополиные ветви солнечных лучей (светлые пятна на земле с каждой минутой становились всё меньше — тени разрастались). Слушал голоса родителей, через приоткрытые форточки зазывавших своих детей домой. Слышал постукивания о стол костяшек домино (пенсионеры не играли в настольный теннис — «забивали козла»). Посматривал на возившегося рядом с «горбатым» «Запорожцем» мужчину (машину с вмятиной на двери я смутно припоминал, но лицо её владельца не показалось знакомым). Помахивал, будто веером, на своё лицо томиком Беляева — вот только от духоты это не спасало (да и пот у меня на лбу выступил вовсе не от жары).

— Ладно, — пробормотал я.

Привлёк к себе внимание детишек, игравших в песочнице в кладоискателей — ребятишки зыркнули на меня недовольно, словно я спугнул им удачу.

— Не трусь, Павлик, — сказал сам себе. — Или кто ты там теперь… Миша?

* * *

Ничего знакомого в подъезде я не увидел (не узнал ни надписи на стенах, ни расцветки обитых дерматином дверей — словно совсем не обращал на них внимания тогда, в детстве). А вот похожий на большой рыбий глаз дверной глазок на двери отцовской квартиры вспомнил. Как и незамысловатый узор, составленный на ней из тёмных шляпок декоративных обивочных гвоздей и толстой лески. Память воскресила облик блестящего большого ключа, который я когда-то вставлял в замочную скважину — в ту, что увидел на двери.

Я вдыхал пропахший сыростью и хлоркой воздух — успокоил дыхание (получилось это сделать далеко не быстро), но не утихомирил сердце (то не пожелало уменьшить частоту сокращений). Смахнул со лба пот, поправил причёску. Одёрнул новенькую футболку — ту самую, с ярким зелёным самолётом, но уже с тёмными влажными пятнами подмышками. Зажал в руке книгу, будто превратил её в щит. Надавил пальцем на блестящую чёрную кнопку (воскресил в памяти дребезжание звонка ещё до того, как его вновь услышал).

Сердце пропустило удар — будто прислушивалось к доносившимся из квартиры звукам (гудел холодильник; звучала музыка из радиоприёмника — папа любил его слушать, пока возился на кухне; бубнил телевизор — цветной «Рубин»). Я подавил желание прижать ухо к двери: позабыл, что выглядел десятилетним мальчишкой и вполне мог себе позволить такой «несолидный» поступок. Вновь прокрутил в голове заготовленные фразы — чтобы не стоять столбом… если из квартиры выглянет именно тот, на встречу с кем я надеялся.

Дверь приоткрылась, хотя шагов я не услышал.

Я опустил глаза — из полумрака прихожей на меня смотрел темноволосый мальчишка.

— Тебе кого? — спросил он.

Голос паренька показался мне незнакомым, чужим и неприятным.

А вот самого мальчика я узнал. Потому что уже видел его на фотографиях. А когда-то давно — в зеркале.

Я молчал (не ожидал этой встречи) — разглядывал лицо ребёнка (знакомое), его причёску и одежду. Отметил дыру на месте верхнего резца (вспомнил: зуб не успеет вырасти до первого сентября). Пробежался взглядом по царапинам на ногах парнишки, ещё не полностью зажившим (зелёнка уже почти стёрлась), оставленным там рыжим уличным котом. Память подсказала, что тапочки мальчика доживали последние дни: отец в конце месяца заменит их новыми (а эти выбросит — тайком).

Заметил, что не дышу — заставил себя выдохнуть. Взглянул на белый бок холодильника, на квадратный соломенный коврик (папа стелил его в прихожей — не снаружи, у двери), на штору из кусочков бамбука, что украшала вход в спальню (мы с папой спали в одной комнате — вторая была гостиной). Почувствовал запах выпечки — представил вкус клубничного варенья («Идеальный выбор — для блинов!», — утверждал отец). Услышал похожие на скороговорку слова футбольного комментатора (из телевизора).

— Павлик, кто там пришёл? — донёсся из-за спины ребёнка мужской голос.

От мягкого звука «р» в слове «пришёл» у меня дрогнуло в груди сердце.

— Какой-то пацан, — ответил Павлик. — Молчит.

Мальчишка хмурился — смотрел на меня снизу вверх. Я возвышался над ним почти на полголовы. Ребёнок явно не радовался моему появлению. Словно я отвлёк его от интересного занятия. Или он посчитал меня конкурентом в споре за блины, что жарились на кухне (я опознал их запах). А может, я всегда был таким внешне неприветливым, с «колючим» взглядом (пусть и не замечал того). Или же мальчишку насторожила моя бледная физиономия. Парень скрестил на груди руки — будто намекал, что не пустит меня в квартиру.

— Молчит?

Из кухни вышел высокий чуть сутулившийся мужчина (тётка уверяла, что папин рост едва не дотягивал до ста девяноста сантиметров). Он близоруко щурил глаза (очки папа дома не надевал), вытирал руки о старенький фартук (с уже выгоревшими на свету красными маками) — тот самый, что он сам когда-то подарил на восьмое марта жене. Тыльной стороной ладони мужчина почесал кончик носа — то был его любимый жест, говоривший мне о том, что папа чем-то недоволен.

— Приветствую вас, молодой человек.

Мужчина остановился за спиной сына, положил тому руки на плечи. Я будто бы почувствовал прикосновение его ладоней (или вспомнил). Взглянул мужчине в глаза — и словно «завис»: вдруг позабыл о заготовленном плане (об официальной цели своего визита), не шевелился. Сжимал в руках книгу, едва дышал от волнения. Не пытался заговорить (язык будто прирос к нёбу, во рту пересохло). И не желал уходить. Смотрел на хозяина квартиры, на его хмурого семилетнего сына… Прикусил губу — почувствовал во рту вкус крови.

— Чем порадуете? — спросил мужчина. — Что вас к нам привело?

— Здравствуйте, — сказал я.

Боль в губе слегка привела меня в чувство.

Напомнил себе: мне десять лет… и я уже не Павлик Солнцев.

Спросил:

— А Зоя дома?

Собственный голос показался мне робким, писклявым, жалобным.

— Зоя? — переспросил мужчина.

Удивлённо вскинул брови.

— Зои здесь нет, — сказал он. — В этой квартире обитает небольшой и дружный мужской коллектив. Женщины с нами не проживают… к сожалению, а может и к счастью.

Мужчина улыбнулся — у меня вновь перехватило дыхание (от волнения).

Я всё же заставил себя вновь заговорить.

— Я ей книгу принёс. Вот.

Продемонстрировал мужчине и мальчику свою ношу.

— О!

Мужчина одобрительно кивнул.

— Беляев — хороший выбор, — сказал он. — Похожа на нашу. Правда, Павлик?

Он похлопал мальчишку по плечу.

Тот молча кивнул.

— Но с корешков нашего трёхтомника я буквально полчаса назад смахнул пыль, — сказал мужчина, — все тома стояли на своих местах.

Он пожал плечами.

Я произнёс:

— Мне сказали, что Зоя живёт тут.

Мужчина покачал головой.

— Вы ошиблись квартирой, молодой человек. Скорее даже — подъездом или домом. Потому что у нас нет соседей с таким чудным именем.

Он сощурил глаза, будто что-то вспоминал.

— В основном… Юли и Наташи. Есть одна Маргарита. Но Зоя… — нет, такой соседки не припомню.

— Правда? — спросил я.

Шмыгнул носом (не ко времени появился насморк).

Заметил, что тяну время — не желал уходить.

— Зачем же мне вам лгать, — сказал мужчина.

Пожал плечами.

— Да вы не расстраивайтесь, молодой человек! — добавил он. — Вижу, вы впервые столкнулись с женским коварством. Дать мужчине неверный адрес — обычный и один из самых безобидных женских поступков. Можете мне поверить. Девочки — они… такие: непредсказуемые. Привыкайте.

— Спасибо.

— Не за что.

Мужчина вновь улыбнулся, бросил взгляд через плечо — из кухни донеслось шипение.

— Вы меня простите, — сказал он. — Не могу с вами долго общаться: блин подгорает. Чувствуете: горелым запахло?

Я вздохнул.

— Чувствую.

— Надеюсь, вы отыщете свою Зою.

— Отыщу, — сказал я. — До свидания.

После секундной паузы добавил:

— И… ещё раз спасибо.

— Рад был с вами поболтать, молодой человек, — сказал мужчина. — Удачи вам. До встречи.

«До встречи», — мысленно повторил я.

Мысленно, потому что говорить теперь было не с кем.

Я стоял перед запертой дверью. И улыбался. Я действительно очутился в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году — больше в этом не сомневался. Страна, где я вновь жил называлась СССР (Союз Советских Социалистических Республик). Вот только меня заставил улыбнуться вовсе не этот факт. Я радовался не тому, что вновь смогу есть «настоящий» советский пломбир, пить из уличных автоматов газированную воду и повязывать себе на шею красный пионерский галстук. Я чувствовал себя счастливым из-за того, что снова увидел отца.

И потому что увижу его снова.

«Мы ещё встретимся, папа, — подумал я. — Обязательно встретимся».

Сунул под мышку книгу, направился к ступеням.

Провёл ладонью по влажным щекам.

* * *

В моей жизни начался новый этап. Это я понял, когда вернулся к Наде Ивановой (пока даже мысленно не называл её квартиру «домом»). Там я выслушал серию упрёков и нотаций, едва только перешагнул порог. Стоял на коврике у двери, смотрел на разгневанную Надю. Но всё ещё думал о встрече с отцом. Пытался понять, почему я здесь, а не там, рядом с папой. Ведь как бы мне ни нравилась Надежда Сергеевна, но близким для себя человеком я её не считал (и уж тем более, матерью). Заметил следы слёз на Надиных щеках (помогла тушь для ресниц). Не сразу разобрался в причине вечерних «наездов» на мою «свободолюбивую личность».

Анализировал Надины слова в ванне, лёжа в горячей воде (отметил при этом, что газовый водонагреватель — незаменимая летом вещь) и прислушиваясь к жалобам тела, измученного прогулками по городу и подъёмами по ступеням. И всё больше убеждался, что «молчание — золото». Я не наговорил Надежде Сергеевне гадостей, что так и норовили сорваться с языка. И правильно сделал: ведь она была права, отчитывая меня за долгую прогулку. Потому что в её глазах я — вовсе не полысевший и располневший с возрастом почти пятидесятилетний мужик. Она видела лишь мой нынешний облик. И считала меня своим сыном.

Зевнул — в больнице выработал привычку ложиться спать в девять часов вечера (в палате в это время гасили свет). Вспоминал, как это: быть ребёнком. Понимал, что в отсутствии интернета, разнообразить досуг будет сложно. Ближайшие лет пять «пиво и девочки» — не для меня. Но я и в прошлой жизни немного времени уделял подобным развлечениям. Всё, чего я сейчас хотел — это оказаться рядом с отцом. Вот только я теперь не его сын. Сердце кольнула ревность. Я вспомнил того парнишку, что встретил меня на пороге отцовской квартиры. Сообразил: именно он будет клеить вместе с папой модель броненосца «Князь Потёмкин-Таврический» — двадцать третьего сентября.

Я вздохнул, покачал головой. Подумал, что глупо ревновать к самому себе. Ведь тот мальчик — это и есть я, которому только предстояло вкусить «все прелести жизни». Чего бы я ни хотел, но мой отец считал своим сыном именно того парня (Павлика Солнцева). Тут уже ничего не изменить и не доказать — даже через суд. Можно лишь смириться с этим обстоятельством. И радоваться тому, что папа жив; что я мог его видеть, разговаривать с ним (ведь мне этого никто не запрещал). Паша Солнцев — теперь не я. Мне предстояло вжиться в иной образ: изображать Мишу Иванова — Припадочного. И этот вариант, как я прикинул, тоже неплох.

* * *

Перед сном я впервые назвал Надежду Сергеевну «мамой» (раньше я избегал прямых обращений к ней).

Надя вмиг позабыла обо всех моих прегрешениях. Сгребла меня в объятия. Судорожно всхлипнула, прижала мою голову к своей груди.

Хм…

Я на её поступок отреагировал, как и полагалось десятилетнему мальчику: снова зевнул.

Глава 7

Утром я уговорил Надю «сгонять» в магазин: попросил купить мне бутылку кефира и молоко (обязательно в треугольном пакете!). В прошлом своём детстве я не особенно уважал молочные продукты. Но не раз вспоминал советский кефир, когда читал в больнице книгу Булычёва. В памяти всплыли слова Весельчака У (произнесённые персонажем, сыгранным Вячеславом Михайловичем Невинным в фильме «Гостья из будущего»): «А ты местный кефир пробовал?». Я решил проверить, чем советский продукт так понравился пирату. Кисломолочные продукты я активно употреблял в пищу там, в будущем (помнил их вкус) — было с чем сравнивать. Молоко же… да просто вспомнил странную упаковку молока из моего советского прошлого, захотел взглянуть на неё вновь.

Я бы отложил свидание с молочными продуктами на другое время (или вообще бы о них не вспомнил). Но не представлял, куда ещё мог выпроводить Надежду Сергеевну: сомневался, что до понедельника она отлучится из квартиры по собственной инициативе. Поход в магазин обещал занять Иванову примерно на четверть часа. Это время я выделил на осмотр Надиных «закромов» (чтобы уже сегодня выяснить свои стартовые возможности). Вчера я заглянул в холодильник. И понял, что Надя Иванова воплощала собой идеал советского человека: много и честно работала. Об этом мне сообщила пустая морозильная камера (нашёл там лишь подозрительные пельмени в бумажной упаковке).

Нормальное мясо моя тётка приносила с городского рынка — это я прекрасно помнил. Там оно стоило дороже, чем в магазинах. Но оно там было. И зачастую неплохое: на всю жизнь запомнил тётушкины рассказы о правилах выбора мясной продукции (папа мне ни о чём подобном не говорил). Благодаря тётушкиным наставлениям я и преуспел в девяностых годах — во времена «дикой» торговли. А Надина «правильность» выливалась для нас пустыми полками в холодильнике. Коммерческая жилка у Мишиной родительницы отсутствовала. Хотя руки у неё росли из правильного места — с этим не поспоришь: даже мои трусы в горошек она пошила собственноручно. Вот только «на одну зарплату» вдвоём с малолетним сыном «хорошо» жить не будешь.

А значит: малолетнему сыну предстояло самому заняться финансовым благополучием своей новой семьи. Я в подобных делах разбирался. Да и потренировался зарабатывать по-советски — во времена «перестройки». Чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно сперва купить что-нибудь ненужное, как говорили в небезызвестном мультфильме. А если не покупать, то изготовить собственноручно. Идею продать Мишин велосипед или тот же ковёр — свадебный подарок Ивановым от родителей невесты — я отринул ещё утром, когда прикидывал свои дальнейшие действия в этой новой жизни. Хотя поначалу и приценивался к этому имуществу (как старый и беспринципный барыга). Но решил не травмировать Надину психику.

Пусть ковёр радует взор своей хозяйки и тешит её самолюбие. Надя показывала мне его с нескрываемой гордостью, точно величайшую драгоценность. Ковёр прятал под собой едва ли не всю поверхность стены над диваном в гостиной (обошёлся её родителям почти в тысячу рублей!). Я подумал было избавиться от этого пережитка прошлого. Но всё же оставил его в покое — не посягнул на чужое добро. Не решился я тронуть и книги: ни те, что обитали в Мишиной спальне, ни прочие, что прятались за стеклянными дверками в комнате Нади (я это помещение по привычке величал гостиной) — там я видел собрания сочинений Бальзака, Стендаля, Драйзера, Мопассана, русских и советских классиков (нашёл там даже «Хоббита»!).

Ну а больше в квартире Ивановых я не приметил ничего, что смогло бы превратиться в стартовый капитал для воплощения в жизнь моей задумки: превращения Нади в «цеховика». Не лишать же Надежду Сергеевну радости смотреть в этот жуткий выпуклый экран чёрно-белого телевизора. Потому я наметил себе иной путь — трудозатратный, но разведанный ещё в моей прошлой жизни. Тогда он меня не подвёл. Решил ступить на него и сейчас. Хотя и понимал, что тороплюсь: всё же пока не голодные перестроечные времена. Однако серьёзных финансовых вложений он не требовал (если та бобина шнура в Надином шкафу мне не померещилась). А обучение ремеслу я прошёл в прошлой жизни — в этой мне лишь придётся заново «набить руку».

Надя прикрыла за собой дверь — я рванул в её комнату. Придвинул к гостиному гарнитуру стул, распахнул дверцы антресолей. Жалкие запасы Надиного нижнего белья меня не интересовали. Как и попахивавшие нафталином ткани (приобретённые в магазине или «приватизированные» в швейном ателье?). Меня интересовали другие материалы — те, которые я вчера заметил лишь мельком, когда Надежда Сергеевна искала образцы своих работ (попросил показать мне её вышивку). Я увидел в шкафу толстую бобину с белым блестящим шнуром; а ещё мне там же привиделась другая — с бумажным шпагатом. Вчера я не придал этим верёвкам значения. Лишь отметил в уме, что в прошлом израсходовал подобных материалов не один километр.

Я вынул из антресоли обе бобины — поставил их на стол. Там же, в антресоли, обнаружил и обёрнутый в бумажную заводскую упаковку сутаж (разных цветов и ширины, уложенный в мешок из шёлковой ткани). Сутаж мне понравился — он заставил разыграться мою фантазию. Но всё же я вернул его обратно на полку: его время пока не пришло. А вот к упаковочным шнурам я присмотрелся внимательно. Повертел концы верёвок в руках — прикинул, какая и для чего сгодится. Когда-то я работал и с одной, и с другой. Прекрасно помнил их свойства. Поэтому от использования бумажного шпагата отказался — пока (его очередь, возможно и придёт — в зависимости от «выхлопа» за мой труд). Сделал выбор в пользу белого — полипропиленового.

* * *

Вся моя добыча вернулась на свои прежние места до возвращения из магазина Надежды Сергеевны.

* * *

Я встретил Надю у порога. Сыграл роль заботливого сына: забрал у Мишиной мамы сумку с продуктами (именно сумку — полиэтиленовые пакеты пока не в ходу, и были «здоровской штукой», со слов моего рыжего соседа по палате). Выгрузил покупки в холодильник. Полюбовался современными упаковками — в процессе раскладывания продуктов на полки. Отметил, что мне они помнились иными: не столь невзрачными (на бутылках с кефиром этикеток не обнаружил — ни тебе информации о производителе, ни уверений в полезности продукта). «Молоко пастеризованное, — прочёл я на треугольном пакете, — ёмкость пол-литра, цена шестнадцать копеек». А вот сырок «Дружба» меня порадовал — обликом упаковки он вполне походил на своего потомка, что встречался мне в магазинах будущего (вот только стоил сейчас всего двадцать три копейки).

Бутылку кефира я утащил на кухню, где на столе, в тарелке (на пропитанном жиром тетрадном листке) меня дожидались румяные оладьи (вчерашние я «приговорил» вчера — Надя не поленилась: утром испекла новую партию). Фокус из фильма о миелофоне у меня не получился: сколько не стучал по крышке на бутылке с кефиром пальцем (как делал это Весельчак У) — смять её не смог (то ли пальцы пока слабоваты, то ли Весельчак в фильме жульничал). Надя наблюдала за моим баловством молча, терпеливо. Не сказала ни слова, и когда я принялся хлебать кефир из бутылки — только вздохнула. Я прислушался к вкусовым ощущениям. Одобрительно хмыкнул. Советский кефир оказался вполне приличным на вкус — если только мне это не чудилось после месяца спартанской жизни на лишённой всего, кроме калорий, больничной еде.

Прикончил бутылку кефира — и лишь после этого поинтересовался у Нади: «не найдётся ли» у неё длинного и прочного куска шнура. Заметил мелькнувшую у неё во взгляде тревогу. Поспешил успокоить Надежду Сергеевну: пояснил, что в больнице меня «кое-чему» научили (совершенно неопасному — даже полезному). И я хочу «это» повторить — дома. Потому что много гулять на улице пока не могу: силёнок не хватало. Заявил, что она сама меня вчера ругала за долгую прогулку (чем смутил и пристыдил Мишину маму). Объяснил, что не хотел бы весь день сидеть у экрана телевизора: «доктор говорил, что это вредно». Но и бездельничать я не желал. Отправил Надежду Сергеевну «порыться в закромах», принести мне ту самую бобину белого полипропиленового упаковочного шпагата. Надя пояснила, что «по случаю» купила его за рубль у соседки, работавшей в почтовом отделении.

— Что ты будешь с ним делать? — спросила Надежда Сергеевна (всё ещё настороженно).

— Не с ним, а из него, — ответил я. — Красивые и полезные вещи. Вот увидишь: они тебе понравятся.

* * *

Ещё до полудня я приступил к работе. Вооружился измерительной лентой и ножницами. Надю из своей спальни не прогнал — позволил ей присесть на стул и наблюдать за моим «превращением в паука». Подумал вдруг, что Человек-паук наверняка увлекался макраме. Чем, если не узелковым плетением он убивал свободное время, имея под рукой огромное количество материала, годного для изготовления всевозможный забавных и полезных вещиц?

Я хмыкнул и пока не слишком уверенно отрезал шесть семиметровых кусков полипропиленового шнура, сложил обрезки пополам, собрал те в пучок — закрепил их на металлической спинке кровати.

— Что это будет? — спросила Надежда Сергеевна.

— Подвеска для кашпо, — ответил я. — Хочу повесить в своей спальне на окно твою герань.

* * *

Я затянул на собранных в пучок остатках шпагата завершавший работу узел — подровнял получившийся «хвост» ножницами. Мысленно поздравил себя с окончанием «тестового» изделия. Бросил взгляд на циферблат настенных часов, совершил в уме нехитрый подсчёт. Одобрительно кивнул: пришёл к выводу, что успею завершить задуманное. На плетение первой подвески потратил почти три часа. Решил, что это замечательный результат для новичка. Ведь я пока и был новичком в узелковом плетении.

Хранившиеся в моей голове знания и воспоминания о прошлых умениях и достижениях не делали из меня мастера. Потому что руки пока работали неторопливо — «не помнили» тонкостей работы: моторная память плетения узлов в них ещё не появилась. Я был сродни «диванным экспертам», когда вязал свои первые в этой новой жизни узлы: много знал о технике макраме, но сам при этом ничего не умел. Потому я и потратил «целых» сто семьдесят минут на своё творение.

Прикинул: следующую подвеску сплету минут за сто пятьдесят — может и быстрее. Это приемлемый срок… для начинающего. Стандартного часа на одно изделие достигну уже завтра-послезавтра. Нарисованный в голове план с выходом в третий день после начала работ на производство семи подвесок в сутки больше не казался фантастическим. И это с учётом того, что я не гнался за упрощением труда — выбрал за эталон не самый простой образец (сам его придумал — в прошлой жизни), и не пренебрегал качеством.

* * *

Я решил, что узелковое плетение — оптимальный способ в кратчайшие сроки обзавестись продукцией, за которую не стыдно было бы получить деньги. Именно «получить». Потому что предпосылок для активной торговли товарами «народного творчества» я пока не замечал. Хотя когда-то зарабатывал плетением изделий из верёвок неплохие по тем временам (даже для взрослого человека) деньги. Вот только тогда Советский Союз уже с «головой» нырнул в перестроечные процессы, а перед гражданами СССР приоткрылась дверь в Европу.

Началось это после правительственного постановления от тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, значительно облегчившего выезд из Советского Союза. Жители приграничных (и не только) городов активно разыскивали близких и дальних родственников за пределами страны (тех, от кого могли бы получить «приглашение»). Активно восстанавливали родственные связи с зарубежной роднёй и жители Великозаводска. Те, кому повезло «достучаться» до заграничной родни, ринулись в Европу — с целью получения импортных товаров.

И обнаружили вдруг, что торговля иностранной валютой в СССР по-прежнему запрещена; от рублей в Европе толку мало; а провоз через таможню ценностей ограничен. Способов получить иностранные деньги для покупок вожделенного дефицита нашлось не так уж много. Кроме значков со словами «Перестройка, гласность, ускорение» (и с изображением генсека), они мало чем могли заинтересовать «заграничных товарищей». Товары категории «народное творчество» оказались прекрасным вариантом для подарков родственникам-иностранцам.

Предприимчивые жители Великозаводска, безусловно, рассчитывали на ответные «презенты» от своей заграничной родни. А потому везли с собой помимо прочего (водки, матрёшек) товары «ручной работы»… которые они приобретали в том числе и у меня. Массовый спрос на плетёные изделия продержался недолго — меньше двух лет. Но я один из первых в своём районе города завалил комиссионки всевозможными панно и прочими сплетёнными из доступных мне материалов вещицами.

Деньги тогда хлынули в мои карманы полноводной рекой (от которой шли ответвления и в тётушкин бюджет). Помню, как за короткое время осуществил все свои материальные мечты: купил «навороченный» фотоаппарат «Зенит-ЕТ», фотоувеличитель, двухкассетный магнитофон «Голдстар» и даже видеомагнитофон (тоже голдстаровский) (импортную технику «брал» в той же комиссионке, куда приносил товары собственного производства). Моя фантазия тогда быстро истощилась — я открыл сберегательный счёт в банке (где мои деньги вскоре и «сгорели»).

* * *

Горшок с геранью легко поместился в плетёной подвеске (под него я и подгадывал её размеры). Я прошёлся взглядом по блестевшим на свету белым полипропиленовым верёвкам, завязанным в разнообразные узлы (я уже не помнил названий узлов) — проверил качество своей работы. Не нашёл к чему придраться (разве что к покрасневшей коже на пальцах и ладонях; но это были те самые жертвы, на которые мне пришлось пойти). Вынул из пылившегося под кроватью чемодана молоток — безжалостно вколотил в оконную раму гвоздь.

Первая подвеска с цветком заняла своё место на окне — в качестве выставочного экземпляра. Я кивком одобрил её товарный вид. Смотрелась она вполне сносно, нарядно: заметно преобразила невзрачную обстановку в моей спальне — внесла в неё праздничный элемент. Я признал, что знания из прошлой жизни сохранил (чтобы там мне ни говорили о потере памяти). А навыки плетения — дело наживное. Время на то, чтобы их вновь обрести, у меня в распоряжении имелось (недели две — так точно).

— Как тебе? — спросил я.

— Здорово! — сказал Надя. — Какой же ты у меня молодец!

Надежда Сергеевна сграбастала меня в объятия, прижала тёплые губы к моему лбу.

* * *

Я не представлял нынешнюю стоимость подвески для кашпо. А на цены конца восьмидесятых годов не ориентировался (ажиотажный спрос рождал не только предложение, но и повышал стоимость товаров). За сколько бы в те годы ни покупали мои работы, но тогда — это не сейчас. В нынешние времена советские граждане скорее попытаются скопировать моё изделие, а не приобрести его (хотя большинство горожан предпочло бы его «спионерить»). Потому я прикидывал, что получу «всего» рубль с одной единицы продукции. И это лишь в случае, если моя задумка выгорит. Но я почти не сомневался в удачном исходе «дела».

До захода солнца я в первый день работы сплёл ещё две подвески. При том, что около часа бродил с Надей под руку по улицам Великозаводска. Далеко мы не ходили. Прогулялись вдоль главной улицы. Я полюбовался вывесками магазинов с говорящими названиями: «Обувь», «Одежда», «Кожгалантерея», «Хлеб», «Книги». На обратном пути, будто невзначай, забрели во двор отцовского дома — там я понаблюдал за игрой двух старшеклассников в настольный теннис (папу или… Пашу Солнцева я так и не увидел). А в воскресенье утром я впрягся в работу уже «по полной программе», на что меня простимулировал ещё и «бутерброд с сахаром».

Подобное блюдо уже бывало в моём рационе — в детстве, когда у тётушки случались «трудные времена». Тогда я брал кусок хлеба, посыпал его сахаром (смачивал водой — чтобы сахар не осыпался на стол). Блюдо получалось калорийным, да и казалось поначалу вкусным. Теперь же оно у меня прочно ассоциировалось с теми самыми «трудными временами», которые наступили и у нас с Надей (плавленый сырок и пельмени мы съели ещё вчера). Не знаю, что Надежда Сергеевна прочла в моём взгляде (я её не упрекал и не стыдил), но она тут же виновато пообещала завтра занять «у девчонок» «десятку» до получки.

Я похрустел сладкими хрусталиками сахара — пошёл работать.

* * *

Отсутствие интернета я посчитал главным и самым значимым отличием первой половины восьмидесятых годов от того времени, когда мой автомобиль столкнулся с лесовозом. Именно об этом я размышлял, сидя на кровати. Однообразными движениями переплетал жёсткие нити, отбрасывал их в стороны. И думал о том, что моя новая реальность отличалась от прежней жизни, в первую очередь, отсутствием доступа к информации. Я не имел возможности «сунуть нос» в смартфон или планшет и узнать последние новости, результаты футбольных матчей или прогноз погоды. Я не мог посмотреть примерную стоимость тех же подвесок, изготовленных техникой узелкового плетения (ни в стране, ни даже в Великозаводске).

Я сидел в квартире Нади Ивановой, будто запечатанный в консервной банке. Всё, что было мне здесь доступно — это вид из окна, скудный набор неинформативных телепередач и бессмысленные разговоры проживавших этажом выше соседей. Радиоприёмник вещал о достижениях рабочих и колхозников, а ещё он напоминал о постановлениях очередного съезда КПСС. Надя изредка разговаривала с приятельницами по телефону, но я был лишён и такого источника информации. Хотя вчера я всё же вновь проштудировал газеты. Но заинтересовался лишь спортивными колонками; а в передовицах («Пятилетке — ударный труд!», «Порядок на дорогах», «Наступательность нашей идеологии») не нашёл ни слова об Афганистане.

Первую же подвеску я в воскресенье изготовил за два часа. Особенно не торопился, работал спокойно, слушал звучавшие из радиоприёмника мелодии. Надя уже не сидела рядом со мной, как вчера — занималась своими делами (изредка интересовалась, не пора ли мне отдохнуть). Но я вошёл в ритм — расслабляться пока не собирался. Успел завершить плетение второй за сегодняшний день подвески до обеда. Суп без мяса вдохновил меня на новые подвиги: на плетение третьей подвески я потратил чуть больше полутора часов. После чего поддался на уговоры Надежды Сергеевны — прогулялся вместе с ней на «свежем воздухе». В этот раз мы снова прошлись мимо отцовских окон. Я увидел в окне своей бывшей спальни серьёзное лицо Павлика Солнцева — парень не обратил на нас внимания.

* * *

На «расчётную мощность производства» я вывел своё домашнее предприятие лишь во вторник.

В среду не без проблем повторил это достижение (побаливали заклеенные пластырем раны на руках).

А с четверга семь сплетённых за день подвесок стали обыденностью.

* * *

У моего предприятия случился вынужденный простой — с полудня субботы (четырнадцатого июля — в этот день в той, в прошлой моей жизни, умерла Зоя Каховская), в воскресенье и до вечера понедельника: закончился шнур. Надя ещё в четверг ходила к соседке; и та обещала принести с работы две бобины полипропиленового шпагата, но не смогла — клятвенно заверила, что добудет шнур в понедельник (не бесплатно — за два рубля). Потому я почти три дня бездельничал: листал книги, прогуливался, болтал с Надеждой Сергеевной.

Но шестнадцатого июля, вечером, снова впрягся в работу. Надя к тому времени посматривала на меня с подозрением, едва ли не испугано. Потому что куча сложенных горой на письменном столе готовых изделий становилась всё больше. Мне уже не удавалось прятать от Мишиной мамы свои изувеченные жёстким шпагатом руки. Но я не слушал её призывов «остановиться» — вновь и вновь нарезал нити для очередного изделия. Сам себя успокаивал тем, что моя «каторга» скоро закончиться — Надя моим заверениям уже не верила.

* * *

Я почти не ошибся с подсчётом отведённых мне на работу дней.

Двадцать второго июля я завершал плетение шестьдесят восьмой подвески. Бросил её на стол. Едва успел приступить к следующей, когда пришла Елизавета Павловна Каховская.

Глава 8

В пятницу Надежда Сергеевна получила аванс — пятьдесят четыре рубля (из которых сразу же отдала пятнадцать рублей долга). В нашем холодильнике вновь появился кефир — в морозилку отправились дожидаться своей участи две пачки пельменей. Субботним утром Надя съездила на городской рынок. Меня с собой не взяла, да я и не рвался трястись больше часа в троллейбусе. Среди немногочисленных покупок, что вручила мне по возвращению Мишина мама, я увидел с полкило творога и «мохнатую» курицу (Иванова продемонстрировала мне её горделиво, словно хвасталась охотничьей добычей). Эти продукты обещали внести в наш рацион разнообразие — мне уже поднадоели посыпанные сахаром серые макароны.

Мои подсчёты подсказали, что Елизавете Павловне Каховской уже пора было приехать в Великозаводск, если операция по удалению у её дочери аппендикса прошла без осложнений. Помнится, мой старший сын вернулся домой через неделю после подобной процедуры. Оперировали Зою числа десятого-одиннадцатого. Не сомневался, что Елизавета Павловна рванула на вокзал на следующий день после разговора со мной. Поверила она в мои слова или нет — то дело десятое. Но она обязана была их проверить (я бы точно отправился к своему ребёнку первым же поездом или самолётом — убедился, что с тем всё нормально, и только после этого вспомнил о «шутнике»). Всю субботу я дожидался телефонного звонка от Каховской.

Но Елизавета Павловна явилась без предупреждения (двадцать второго июля — в воскресенье).

* * *

Надя только-только закончила возиться на кухне: сварила очередной суп (будучи Павлом Солнцевым я никогда не ел супы так часто, как теперь). Собиралась раскроить ткань, чтобы завтра на работе пошить мне новые шорты: в прошлогодние короткие штанишки мои детские ягодицы поместились с превеликим трудом — это выяснилось сразу после выписки из больницы. Надя заглянула ко мне в спальню, чтобы выяснить: не желал ли я пойти на прогулку прямо сейчас. С тревогой посмотрела на мои заклеенные пластырем пальцы, вздохнула. Я вынырнул из мечтаний, захлопал глазами: соображал, чего от меня хочет Иванова. Ответить Наде не успел.

Потому что заголосил дверной звонок.

— Кто это пришёл? — удивилась Надежда Сергеевна.

Она привычным жестом отбросила в сторону прилипший ко лбу локон (я представил, как жарко было Наде на кухне около горячей плиты), пробежалась рукой по пуговицам на халате, затянула поясок (словно надеялась таким образом уменьшить объём талии). Бесшумно зашагала в прихожую. Я вновь удивился тому, что паркет под её ногами не скрипел, хотя меня он повсюду сопровождал жалобными стонами (будто я весил, как тот бегемот). Звякнул замок — скрипнули дверные петли. Со своего места на кровати (сидел у изголовья, обложившись верёвками) я увидел Надину спину и ступившую на порог гостью — Елизавету Павловну Каховскую.

— Здравствуйте, Надежда Сергеевна! — произнесла Каховская.

Гостья поздоровалась с Надей бодрым, елейным голосом, будто с любимой родственницей или с лучшей подругой (на мой взгляд: излишне приветливо и радостно). В её улыбке я почувствовал «холодок» (да и в глазах Каховской не приметил счастливого блеска). Елизавета Павловна пропустила мимо ушей Надин ответ, бросила взгляд поверх головы Мишиной мамы — в мою сторону. На шее женщины блеснула золотая цепочка. Мне почудилось, что зрачки Каховской сузились, словно взяли меня на прицел. Зоина мама резко вдохнула (собиралась со мной заговорить?).

Я прижал к губам палец — призвал её не болтать лишнего.

— Хотела бы сразу извиниться — и перед вами, Надежда Сергеевна, и перед Мишей, — сказала Каховская. — Как глава родительского комитета, я должна была прийти раньше. Чтобы выразить вам поддержку; узнать, не нужна ли вам помощь. Но не поверите, Наденька… Можно мне вас так называть?

Иванова закивала.

— Не поверите, Наденька: столько дел навалилось на работе! От этой жары все словно с ума сошли: работники стали капризными, народ скандальным, проверки посыпались одна за одной. А потом ещё дочь заболела: на прошлой неделе прооперировали — вы, наверное, об этом уже слышали?

Надя ответила, что не знала о Зоиной болезни.

— Для нас это было, как гром среди ясного неба, — сказала Елизавета Павловна. — Зоя с июня отдыхала в пионерском лагере: наш папа раздобыл на работе путёвку. Мы надеялись, что она подышит морским воздухом, подлечит кожу солёной водой. А потом… аппендицит. Весь июль — насмарку.

Надя всплеснула руками, покачала головой, сочувствующе запричитала. И тут же засуетилась; сообразила, что уже несколько минут держала гостью на пороге. Надежда Сергеевна сегодня точно не ожидала визита главы родительского комитета класса — поначалу растерялась. Но уже пришла в себя: предложила Каховской войти (та не отказалась). Будто из воздуха достала тапочки — поставила перед гостьей. Зоина мама вручила ей гостинцы («О! Птичье молоко!»). Надя ответила ей приглашением на чай, которое Елизавета Павловна не отвергла (я тут же скривил губы: вспомнил вкус напитка, который называли сейчас «чаем»).

Надя позвала Елизавету Павловну в гостиную (в большой спальне всегда царила идеальная чистота). Но Каховская мягко напомнила ей, что «пришла проведать Мишу». Надя закивала. Бросила встревоженный взгляд вглубь моей комнаты, где царила атмосфера «мастерской художника» (полный бардак, справиться с которым Надежда Сергеевна пока не сумела: её усилия исправляли ситуацию на считанные минуты — потом в комнате снова воцарялся хаос). Ринулась собирать с пола обрезки шнура и другой, заметный лишь для неё, мусор (всё ещё прижимала к груди коробку с «Птичьим молоком»).

Я окликнул Надю строгим «мам». Подсказал убрать конфеты (или в коробке торт?) в холодильник. Напомнил, что она пригласила гостью на чаепитие — следовало поставить на плиту чайник. Работу при этом не прекращал — один за другим завязывал узлы. Щёки Мишиной мамы подрумянились от смущения. Надя стрельнула в Елизавету Павловну виноватым взглядом. Сунула в карман халата поднятые с пола «отходы производства». Поправила на столе кучу с подвесками для кашпо (та походила на снежный склон). Каховская посторонилась — Надя прошмыгнула в прихожую (зашуршала бамбуковая шторка).

— Здравствуйте, Елизавета Павловна, — заговорил я.

Присесть Зоиной маме не предложил: стул, как и стол, был завален подвесками — кровать покрывали участвовавшие в моей очередной работе верёвки (будто нити паутины). Плести подвеску я только начал — длина обрезков шнура пока почти не убавилась (едва начатое изделие походило на осьминога с длинными и тонкими белыми щупальцами). Я взмахнул рукой — отбросил к стене очередной кусок полипропиленового шпагата. Сделал это не глядя: не спускал глаз с лица гостьи.

С кухни донёсся шум наливаемой в эмалированный чайник воды.

Каховская взглянула на стену (задумалась, насколько та заглушала звуки?).

— Здравствуй, Миша, — произнесла Елизавета Павловна.

Она замолчала, прищурилась — будто прикидывала, на какие темы со мной можно говорить, а о чём следовало промолчать.

— Я подслушал, что вы, Елизавета Павловна, сказали моей маме. Зоя заболела? Как она сейчас себя чувствует?

Обрезок шпагата вновь хлестнул по стене — я поправил получившийся узел.

— У Зои воспалился аппендикс, — сообщила Каховская. — В тот же день, когда я к ней приехала. Медики в лагере меня заверили, что у неё лишь лёгкое несварение. Говорили, что она наелась немытых фруктов или нахлебалась морской воды. Как ты и… Ммм… Они советовали мне не беспокоиться, возвращаться домой. Но я отвезла Зою в больницу. Там её прооперировали — в прошлый вторник.

Я полюбовался на узор подвески. За десяток дней натренировался делать узлы ровными — «правильными». Ещё на прошлой неделе отметил, что каждое последующее изделие отнимало у меня всё меньше сил и времени, не уступая в качестве предыдущим. Руки проделывали манипуляции с нитями сами, не запрашивая подсказок у мозга — уже появилась та самая «мышечная» память («набил руку»).

Я почесал кончик носа — тыльной стороной ладони, как это делал папа (а ведь я уже и позабыл об этой его привычке!).

На кухне с характерным хлопком вспыхнул газ на конфорке.

— Сочувствую Зое, — сказал я. — В больнице скучно и грустно. И кормят там… не «Птичьим молоком». Сам недавно вкусил все эти прелести. Отъедаюсь теперь макаронами. Вашей дочери повезло, Елизавета Павловна, что вы к ней приехали. Вы замечательная мама. И у вас чуткое материнское сердце. Без вашей поддержки Зое пришлось бы худо. Даже не представляете, насколько.

Уже не смотрел на гостью — один за другим вязал узлы. Дверь на балкон я оставил приоткрытой. Но свежести в комнате это не добавило. С полчаса назад я выходил на балкон и едва не обжёгся о железные перила. Сам подумывал прогуляться на речку (утром, пока солнечные лучи не превратили асфальт улиц в раскалённую сковороду). Но прислушался к интуиции (и к логике) — остался дома. Потому что по моим подсчётам выходило: Каховская явится в эти выходные.

Заметил, как на виске гостьи блеснула капля пота — точно, как у Зои Каховской (когда девчонка зачитывала мне свою речь в больничной палате).

— Ну, почему же, — сказала Елизавета Павловна. — Представляю. Да и доктора мне описали возможные последствия — когда я проведывала Зою в больнице. Ты прав, Миша: нам с дочерью повезло. Страшно подумать, что было бы, не решись я вдруг проведать её в этом… лагере. С мужем поскандалила из-за своего «странного» решения. Мужчины не всегда понимают женщин.

— Всё хорошо, что хорошо кончается, Елизавета Павловна, — сказал я.

Поправил на подвеске неудачный узел. Снова зашуршал шпагатом. Засыпал Каховскую вопросами: «Как Зоя чувствует себя сейчас? Её выписали из больницы? Уже сняли швы? Она приехала с вами? Или осталась на море?» Не допустил в своей речи никаких намёков (обошёлся без «я же говорил»). Максимально упростил выражения (помнил: мне сейчас десять лет). Избегал «странных» словечек (которых, по словам Нади, нахватался в больнице). Расспрашивал Елизавету Павловну, но не прекращал работу. Хотя уже пообещал себе, что эта подвеска поставит в моей работе точку (возможно, промежуточную).

Каховскую не смутило моё любопытство. Она смотрела на меня с высоты своего немаленького для женщины роста (наверняка в школе играла в волейбол или баскетбол). Прятала свои эмоции под маской вежливого добродушия. Изредка улыбалась — будто хвасталась ямочками на щеках. Елизавета Павловна отвечала мне охотно, сохраняла в голосе приветливые нотки. Заявила, что дочь поначалу рассердило её нежданное появление в лагере. Но потом Зоя не раз ей повторила: «Мамочка, как хорошо, что ты приехала». В лагерь Зоя не вернулась (не захотела). Швы ей снимут во вторник — здесь, в Великозаводске.

Каховская уже расспрашивала о моём самочувствии, когда пришла Надя — та позвала нас в гостиную пить чай (на кухне бы мы не поместились). Надежда Сергеевна расставила на столе-книжке «праздничную» посуду — чашки и блюдца с ярким цветочным орнаментом. Порезала подаренный гостьей торт. От торта я не отказался. Наворачивал сладкое с удовольствием. Радовался, что теперь не подсчитывал калории (молодой организм сжигал их все, без остатка). Изредка отвечал на вопросы — с набитым ртом. Позволил Наде отвечать Елизавете Павловне вместо меня. С немалым интересом и сам слушал Надины рассказы о моей болезни.

Узнал, что первый приступ у Миши произошёл, когда мальчику едва исполнилось три года. Приключилось это в детском саду. Парнишка играл с другими детьми, но вдруг повалился на ковёр. А когда пришёл в себя — долго рыдал: очень испугался. Надя насторожилась только после того, как у Миши случился новый «обморок» — через полгода после первого.

Надежда Сергеевна повела сына к докторам. Врачи мучали парня долго, но причины «припадков» не выявили. И не объяснили, как лечить мальчика — заверили, что «с возрастом пройдёт».

— И что он… увидел, когда лежал без сознания? — спросила Каховская.

Надя Иванова не донесла до рта ложку с тортом — её рука замерла в воздухе.

— Это Миша вам сказал, что он что-то видел? — спросила Надежда Сергеевна.

Я перевёл взгляд на Зоину маму — та невозмутимо улыбнулась.

— Я сама так подумала, — заявила Елизавета Павловна. — Ведь чего-то же он испугался?

— Дети много чего пугаются. И что здесь такого?

Надя пожала плечами.

— Мы с вами тоже часто видим сны, — сказала она. — В этом нет ничего необычного или ненормального. Ведь так? Доктор говорил: проблема может быть во временном кислородном голодании мозга. Он думает, что Мишины видения именно поэтому и происходят: от нехватки кислорода. Доступ артериальной крови к Мишиной голове на короткий промежуток времени становится недостаточным. От этого и все наши проблемы.

Иванова адресовала мне улыбку: пыталась взбодрить.

— Но скоро начнётся ускоренная перестройка организма — всё обязательно наладится, — сказала она.

Надя сообщила, что в детском саду приступы у Миши случались всё реже. Был перерыв длиной почти в год! Тогда Надя уже надеялась, что «всё закончилось». Но потом её сын пошёл в первый класс. Произошло «обострение». За первое же полугодие учёбы Миша потерял в школе сознание трижды (за что его потом и прозвали Припадочным — это я уже додумал сам). Во втором классе «болезнь» «слегка отступила»: был только один приступ. Надя уже подумала, что за третий год учёбы не случится ни одного. Но недавно приключился тот — майский. Он стал «самым сильным», отправил её сына в больницу.

Миша не приходил в сознание семь дней.

Надежда Сергеевна призналась, что те дни стали для неё «одним сплошным кошмаром». Целую неделю она будто «существовала в кошмарном сне», словно «кислородное голодание» в этот раз случилось не у Миши, а у неё («вот только сознание не теряла»). Надя почти не спала. Мало ела («похудела: новая юбка теперь сваливается — придётся шить другую»). Не включала телевизор. На работе у неё «всё выпадало из рук». Домой Надя возвращаться не желала. Будто боялась находиться в квартире одна. Часто плакала («нервы сдали»). Ноги сами несли её в сторону больницы, где лежал без сознания её ребёнок.

Она хотела быть рядом с сыном — постоянно.

В больнице её не успокаивали. Врачи сказали Ивановой, что с каждым днём «вероятность удачного исхода» снижалась. Сыпали ей в лицо статистическими данными — призывали «готовиться к худшему». На пятый день заявили, что надежды на выздоровление Миши почти нет. Говорили: пять дней «полной утраты сознания, сопровождавшейся отсутствием целенаправленных реакций на внешние воздействия» — большой срок. Объясняли: даже если «мальчишка» и очнётся, то навсегда останется «овощем» (Надя выразилась иначе, но я мысленно перевёл её сбивчивые объяснения в привычные для меня «термины»).

У Нади с самого утра побаливало сердце (словно что-то чувствовало) — в тот день, когда я открыл глаза.

Надежда Сергеевна рассказала Каховской, как я пришёл в себя («напугал медсестру»). Как потом доктора ежедневно отчитывались ей о «положительной динамике» моего выздоровления. Будто анекдот пересказала Зоиной маме тот случай с зеркалом — когда я увидел своё отражение. Поделилась с Елизаветой Павловной своей радостью от того, что я вновь заговорил и стал на ноги. В красках расписала ей, как я вновь учился ходить («упорно и без страха, как настоящий мужчина»). Призналась, что у меня пока сохранялись «небольшие проблемы с памятью». Но заверила, что к первому сентября «мы с ними справимся».

Я не оспорил это утверждение — молча потянулся за очередным куском торта.

Каховская сопровождала Надины откровения восторженными возгласами, оханьем и сочувственными вздохами. Слушала Иванову, едва ли не затаив дыхание. Что подстёгивало Надежду Сергеевну «петь соловьём». Зоина мама почти не перебивала Надю. Лишь изредка направляла поток Надиных воспоминаний и откровений в нужную сторону: заставляла Надежду Сергеевну вновь и вновь возвращаться к рассказам о «приступах» её сына. Надя не отмалчивалась на эту тему. Но чётко придерживалась своей версии (очень может быть, что действительно в неё верила): все мои видения — не более чем «результат кислородного голодания головного мозга».

— Миша сильно повзрослел после того случая, — сказала Надежда Сергеевна. — Стал очень самостоятельным, спокойным, рассудительным. Будто ему сейчас не десять лет, а вдвое больше. А как удивятся его учителя! Вы бы послушали, как за месяц, что провёл в больнице, он улучшил технику чтения! Я диву давалась, когда его слушала. Куда только подевалась эта его неуверенность и заикание при чтении текста!

Я опустил глаза, чтобы женщины не заметили мою растерянность. Вспоминал, когда засветил умения. Ведь был уверен, что при Наде книги вслух не читал!

— А как изменилась его речь! — докладывала о моих «проколах» Надя. — Вы бы знали, Елизавета Павловна…

— Лиза, — поправила её Каховская. — Мы же с вами договорились называть друг друга по имени: ведь не на школьном собрании находимся.

Надежда Сергеевна виновато улыбнулась.

— Вы бы знали, Лиза, — сказала она, — каких словечек Миша нахватался в больнице! Многих я раньше и не слышала. Иногда как скажет — я только глазами хлопаю: пытаюсь сообразить, о чём он говорил. Ладно бы… бранился: многие мальчишки этим балуются. Но он рассуждает, как тот доктор, что его лечил — наверняка от медиков и нахватался всех этих странных выражений.

— Зоя тоже меня удивила после месяца жизни в лагере, — поддакнула Елизавета Павловна. — И не скажу, что мне это понравилось.

Каховская не развила тему своего «удивления» — она предоставила Наде возможность «изливать душу».

— Я консультировалась на этот счёт с доктором, — сообщила Надежда Сергеевна. — Он считает, что всему виной Мишины пробелы в воспоминаниях. Говорит, что «природа не выносит пустоты». Мишин мозг спешит эту самую пустоту заполнить — чем попало. Потому и впитывает в себя информацию, как губка. Отсюда и успехи в чтении, и новые слова, и вот это его увлечение.

Спросила у меня:

— Как оно называется?

— Макраме, — сказал я.

Надя указала на разделявшую комнаты стену.

— В спальне, на столе, целая гора этих его работ скопилась. И ведь хорошо у него получается! Будто занимался этим своим макраме не один год. Я присматривалась к его поделкам — всё узелки ровненькие, аккуратные. Удивительно. Лиза, вы видели, сколько он уже всего наплёл?

Елизавета Павловна кивнула.

— Да, — сказала она. — Обратила внимание. Как раз хотела поинтересоваться, чем это ваш Миша занимался.

— Мишутка, покажи нам подвеску с геранью, — попросила Надя.

Моя рука дрогнула — цокнул чашкой по зубам.

Я сделал большой глоток чая, проглотил «птичье молоко».

— Мама…

Надежда Сергеевна нетерпеливо махнула рукой (едва не опрокинула свою чашку).

— Ладно, — сказала она. — Я сама принесу.

Резво вскочила со стула — устремилась в мою спальню.

Паркет под её ногами вновь не издал ни звука.

— Вот, смотрите, — сказала Надя.

Она вернулась с моей выставочной подвеской в руке (куда я больше недели назад поместил кашпо с цветком).

— Разве не прелесть? — спросила она. — Вы бы видели, как она блестит на солнце! И что немаловажно, не впитывает влагу! Хотя я поначалу испугалась, что испорчу её, если плесну водой мимо цветочного горшка. Миша наплёл таких уже полсотни. Хочет предложить их на продажу в нашу комиссионку — ту, что на углу улиц Мира и Труда. Он уверен, что его подвески там «оторвут с руками и ногами» — это он так выразился.

Надя усмехнулась.

— Как вы, Лиза, считаете: сколько такая прелесть стоила бы в магазине?

Елизавета Павловна взглянула на меня — я делал вид, что увлечён поеданием торта.

— Цена во многом зависит от того, как договоритесь с приёмщиком, — сообщила Каховская. — И договоритесь ли вообще. Потому что магазин может и не принять у вас товар без клейма — без бирки производителя. Больше вам скажу: комиссионные магазины в соответствии с запретом от тысяча девятьсот тридцать шестого года не должны принимать на реализацию товары кустарного производства. Потому в магазине могут и вовсе не взять на продажу Мишины подвески.

Надя резко опустила руку, едва не ударив горшком о пол.

— Но я сама видела, что в нашем магазине торговали вязаными носками, — сказала она, — и салфетками с кружевами — не фабричного производства!

Каховская улыбнулась (её глаза холодно блеснули).

— Охотно верю вам, Надя. Я знакома с кухней подобных магазинов, что называется, изнутри. Потому и сказала, что многое зависит от благосклонности конкретного приёмщика. Сейчас не тридцать шестой год. Однако прежние правила сохранились — во всяком случае, на бумаге. Проверки могут сквозь пальцы взглянуть на кустарщину на полках. А могут и придраться к этому факту. Поэтому в большинстве случаев не фабричная продукция попадает в магазины, что называется, по знакомству.

— Но Миша говорил…

Надя не закончила фразу.

— Мише десять лет, — сказала Каховская. — Он много пока не понимает. Но мы-то с вами взрослые люди, Надя. И знаем, что жизнь — штука сложная.

Она посмотрела мне в глаза.

Я не бодался с ней взглядами — изобразил опечаленного ребёнка.

— Миша, — сказала Елизавета Павловна, — а зачем тебе деньги?

Её вопрос прозвучал, как: «Какая сумма тебе нужна?»

— У мамы в сентябре день рождения, — ответил я. — Хотел купить ей подарок. Швейную машинку.

— Миша!.. — воскликнула Надежда Сергеевна.

Она растеряно помахала ресницами.

— Цель, достойная не мальчика, а мужчины, — сказала Каховская.

Я скромно опустил глаза.

Отметил, что съел уже почти полторта (но не собирался останавливаться на достигнутом результате).

Каховская повернулась к Наде.

— Я не могу вам предсказать решение приёмщика из местной комиссионки, — сказала она. — Зато в силах повлиять на своего сотрудника. Я, как вы возможно знаете, работаю в комиссионном магазине на проспекте Маркса — это в Рудном районе. Уверена, наш приёмщик не откажет мне в услуге. И назначит за Мишину работу достойную цену. Я могла бы помочь вам оформить на комиссию в наш магазин… скажем… два десятка подвесок — на пробу. Что вы об этом думаете, Надя?

Надежда Сергеевна закивала головой.

В мою идею торговать плетёными подвесками она не верила (пусть и не говорила мне об этом — за Надю это делал её взгляд: обманывать Мишина мама не умела).

— Я думаю, это было бы очень хорошо!

— Тогда мне понадобятся ваши паспортные данные, — сказала Каховская. — А завтра, часиков в десять…

Елизавета Павловна наблюдала за тем, как я уминал очередной кусок торта.

— Впрочем, не нужно вам никуда ехать, — сказала она. — Я сама отвезу подвески в магазин.

Спросила у меня:

— Миша, поможешь мне донести твой товар до машины?

— Я помогу! — заявила Надежда Сергеевна.

— Мама, я справлюсь!

— Надя, не спорьте с мужчиной, — сказала Каховская. — Мальчик справится. Запишите мне на листочек данные своего паспорта.

* * *

Елизавета Павловна не проронила ни слова, пока мы спускались по ступеням. Я шёл в шлейфе от её духов, нёс большую тряпичную сумку, куда Надя уложила двадцать подвесок для кашпо. Торта я переел — от сладкого подташнивало. Рассматривал спину Зоиной мамы, думал о том, что слегка «сплоховал» в расчётах. Планировал сбагрить в магазин Каховской не меньше шестидесяти своих изделий. Мой план хоть и выгорел, но в сильно урезанном варианте. Ещё вчера конечный результат моих стараний виделся иным.

О грозившей Зое опасности я сообщил бы Каховским в любом случае. Но и не видел причины не воспользоваться сложившимися обстоятельствами. Местный комиссионный магазин я в качестве точки для продажи своей продукции изначально не рассматривал. Понимал, что от «незнакомого» приёмщика нормальную цену не получу. Тот просто обязан был меня обжулить (иначе ему не было резона со мной связываться). А вот о запрете принимать на реализацию продукцию кустарного производства я сегодня услышал впервые.

В прошлой жизни мне об этом в комиссионке (той самой, что на перекрёстке улиц Мира и Труда) не рассказывали — брали мои товары и просили ещё. Вот только время тогда уже было иное. Хотя от нынешнего дня его и отделяли всего несколько лет. Я вновь пожалел о том, что не мог воспользоваться интернетом. Мне оставалось лишь гадать: что там за запрет на кустарную торговлю от тысяча девятьсот тридцать шестого года. Действует ли он ещё. Да и существует ли вообще (не пудрила ли Каховская мне мозги).

Я рассчитывал, что Елизавета Павловна не откажется помочь «хорошему мальчику Мише» (которого она теперь вряд ли выпустит из виду). И распорядится распродать мои изделия. Я хорошо представлял, как умели (при желании) хорошие продавцы «впаривать» любой товар. Стоило их лишь мотивировать — добрым словом, шуршащей купюрой… или «волшебным педелем». Именно на третий вариант мотивирующих действий со стороны Каховской, как директора магазина, я и надеялся. И уже мысленно подбирал для Нади швейную машину.

Но двадцать проданных подвесок (минус процент магазина) не удовлетворят моих хотелок. Я это понимал. Не могла не понимать и Каховская: ведь я чётко обрисовал для неё цель своих махинаций. Обозначил срок исполнения своего плана — Надин день рождения. Показал точный размер необходимого финансирования — стоимость швейной машины. Помог определиться со способом оказания помощи. Всех этих намёков могла не заметь Надя Иванова. Но не Елизавета Павловна, которая с «ты мне — я тебе» сталкивалась ежедневно.

Каковская придержала дверь — дождалась, пока я выйду на улицу.

— Неси туда.

Женщина указала на белый автомобиль «ВАЗ-2105», припаркованный около подъезда (в тени, под ветвями тополя). Вынула из сумочки ключи, приоткрыла дверцу машины. Велела поставить сумку на пассажирское сидение. Мне странно было видеть «преуспевающую женщину» (именно такие ассоциации вызывал у меня облик Елизаветы Павловны) рядом с продуктом советского автопрома. Напомнил себе, что «сейчас — не тогда». Подумал, что Каховская пересядет за руль «крутого» джипа не раньше чем через десяток лет.

— Миша, присядь, пожалуйста, в пассажирское кресло, — сказала Зоина мама. — Кое о чём тебя спрошу.

Она улыбнулась, не разжимая губ (всё ещё придерживалась образа «доброй тёти»). Ловко забралась на водительское место. Я секунду промедлил (будто в нерешительности). Но изобразил послушание: нырнул в тесный, пропахший табачным дымом и женскими духами салон. Вспомнил, что папа тоже когда-то мечтал купить «Жигули» (наверное, мечтает и сейчас). Вот только он хотел «семёрку» (и обязательно: вишнёвого цвета). Я посмотрел на Каховскую (по привычке «заценил» её ноги, почти не прикрытые короткой юбкой).

— Как это работает у тебя, Миша? — сказала Елизавета Павловна.

— Что именно? — спросил я.

— Зоя рассказала, как там, в больнице, ты прикоснулся к её руке и потерял сознание. У тебя тогда случился припадок?

— Приступ.

Каховская кивнула.

— Конечно, приступ, — сказала она. — Прости. Дочь говорила: ты всего лишь взял её за руку. Вот так?

Женская рука метнулась ко мне, будто змея вцепилась в моё запястье, оцарапала кожу ногтями.

Я попытался высвободиться (от неожиданности), но не сумел.

— Так это было? — сказала Елизавета Павловна. — Что дальше?

Она не улыбалась.

По вискам женщины скользили капли пота.

— Ничего, — сказал я. — Взял вашу дочь за руку. Больше ничего не помню.

— Тогда ты увидел, как она умирала?

Не ожидал от Каховской подобного напора — прикидывал, как повёл бы себя сейчас десятилетний мальчик (окажись тот вместо меня в этой машине).

— Я расспросила в школе о твоём… приступе, что случился в мае, — заявила Елизавета Павловна. — Он произошёл на глазах у вашей учительницы труда Маргариты Семёновны Волковой. Помнишь такую?

Я неопределённо повёл плечом.

Шарил свободной рукой под сидением — искал рычаги регулировки (уж очень неуютно было сидеть в кресле).

— Она взяла тебя за руку — тогда? — спросила Каховская. — Маргарита Семёновна притронулась к тебе? Как Зоя? Миша, ты поэтому… упал? Что ты тогда увидел?

Я вжал голову в плечи (надеялся, что не переигрывал).

Пытался вспомнить, как в «Жигулях» регулировалось положение сидений.

— Не… помню.

— Миша, ты видел, как она умирала? — спросила Каховская. — Волкова попала под колёса грузовика. Через три дня после того, как ты угодил в больницу. Мне сказали: она умерла не сразу. Я… Мне даже не хочется представлять, что она чувствовала перед смертью. И что почувствовал ты.

Вместо рычагов, я нащупал под сидением огнетушитель. И зачем он мне? Прижал ладони к своим коленям, смотрел прямо перед собой. Думал о том, что ноги у Зоиной мамы симпатичные — так и притягивали к себе мой взгляд.

— Это так работает, Миша? Нужно только прикоснутся к тебе?

Я молчал. Представил, что ощущал оказавшийся под колёсами тяжеленого автомобиля человек — вздрогнул. Порадовался, что очутился в Мишином теле уже после того приступа.

Елизавета Павловна выпустила мою руку.

— Прости, что напомнила, — произнесла она.

Вздохнула.

— Но… ведь сейчас ты ничего не ощутил? Когда… к тебе прикоснулась я. Ты не потерял сознания, не бился в припадке. А значит: в ближайшие…

Каховская пощёлкала пальцем («наращённых» ногтей я не увидел и у неё).

— Аппендицит Зое вырезали через полтора месяца после вашей встречи, — сказала Елизавета Павловна. — Ты видишь на таком расстоянии. Я права?

Ветер уронил на лобовое стекло зелёный тополиный лист.

Лист показался мне похожим на пятно (но не красное — зелёное).

— Значит: в ближайшие пятьдесят дней я не умру? — спросила Каховская.

Я медлил с ответом.

Елизавета Павловна приоткрыла бардачок, вынула оттуда красную пачку («Мальборо»!). Но сразу не закурила. Вновь заглянула мне в лицо.

— Не умрёте, — сказал я.

Зоина мама вздрогнула.

— Что ты сказал? — переспросила она. — Миша, это… правда?

Я кивнул.

И добавил:

— Честное пионерское.

* * *

Каховская пообещала, что сообщит мне, когда продадутся подвески.

Рассчитывал, что узнаю о результатах торговли уже через пару дней.

Но Елизавета Павловна позвонила через две недели.

Глава 9

В прошлой жизни я питал слабость к сладкому. Мороженое, конфеты, торты, шоколад и пирожные — всё это поглощалось в большом количестве, пока позволяло здоровье (возможно, потому что недополучал всего этого в детстве). Лет до тридцати пяти я позволял себе есть всё, что хотел: крутился, как белка в колесе — не успевал толстеть. Потом поумерил свой пыл и стал «солидным начальником». Солидность в виде «рюкзака», скрывшего под собой «кубики пресса» увеличивалась не по дням, а по часам. От обжорства я отказался (сладкое ел только по утрам — в мизерных дозах). Наступили времена диет и подсчёта калорий.

В новой жизни я о таблицах калорийности продуктов пока не вспоминал. Я уже месяц питался макаронами с сахаром — не видел в зеркале и намёка на выпирающий живот. Этот факт меня безумно радовал (больше, чем «Пионерская зорька» по утрам и развевавшиеся на улицах Великозаводска красные флаги). Я мог съедать всё, что хотел. И столько, сколько помещалось в животе. Проблема заключалась в том, что купить это «всё» в нынешние времена оказалось сложно. От Нади узнал, что даже «Птичье молоко» — сейчас дефицитный продукт; приобрести такой торт в магазинах города, со слов Надежды Сергеевны, практически невозможно.

Да и не за что нам с Мишиной мамой было «шиковать»: «жили на одну зарплату». Надина философия в корне отличалась от тех рассуждений, которые я в детстве слышал от тётушки. «Государственное — значит, ничьё» — вот каким был тётин девиз. Она нисколько не стеснялась тащить это «ничьё» к себе в закрома, не видела в таких поступках ничего достойного порицания — напротив, хвасталась своей ловкостью и находчивостью. А вот Надя Иванова лишь глуповато хлопала глазами в ответ на мои вопросы о том, почему она не «подрабатывает» во время работы. Отвечала мне, что получает за свой труд заработную плату — за каждый отработанный час.

Плетение подвесок я закончил в тот же день, когда и доел принесённый Зоиной мамой торт. От трёх бобин полипропиленового шнура не использованы для плетения были лишь пара десятков метров. Мой «творческий запал» иссяк — на память о себе оставил груду пока не востребованных изделий. Елизавета Павловна Каховская выразила «мальчишке» свою «благодарность»: подарила ему (мне) дефицитный торт. Подобного поворота я не ждал. Но, поразмыслив, признал его логичным (настоящий советский третьеклассник просто обязан был радоваться подобному подарку!). Он напомнил мне о том, что я пока плохо разбирался в нынешних реалиях.

* * *

В понедельник двадцать третьего июля я проводил Надю на работу. Изобразил любящего сына: поцеловал Надежду Сергеевну в щёку. Установил подушку «пирамидкой» (поверх покрывала на кровати), как научила меня Мишина мама. Натянул на свой хлипкий торс футболку с корабликом и отправился бродить по Великозаводску. Силёнок у меня уже прибавилось — полчаса мог шагать по тротуару без дрожи в коленках. Транзитом через папин двор я дошёл до Дворца культуры, прогулялся по Ленинскому парку. Не ставил себе конкретной цели — впитывал в атмосферу тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года.

Парк показался мне неухоженным. Радовала густая листва деревьев, журчавшая в бассейнах с фонтанами вода, счастливые лица бегавших по аллеям детей. Но старый асфальт тротуаров изобиловал трещинами и буграми (выпирали из-под земли древесные корни), детские площадки смотрелись убого и уныло, а цвет зелёной листвы местами «разбавляли» лишь выгоревшие на солнце красные полотна агитационных баннеров. Я с удовольствием слушал птичье пение, поглядывал на игравших в классики и догонялки дошколят (со скамеек за ними и за мной наблюдали бдительные старушки). Почувствовал себя ребёнком… ненадолго.

И вновь ощутил себя взрослым человеком, когда вышел на проспект Ленина: там я заглянул в магазины.

Прошёлся по просторному залу гастронома — убедился, что в советской торговле ещё не всё так плохо… как станет через пару лет. Взглянул на хмурые лица продавцов, понаблюдал за мухами (ползавшими по полкам с продуктами). Напомнил себе, что это не мои работники не следили за чистотой и за правильной выкладкой товара. Полюбовался на вымпелы с надписями «Коллектив коммунистического труда», «Победитель в социалистическом соревновании», «Мы придём к победе коммунистического труда». Увидел доказательства правдивости Надиных рассказов о том, что за птицей и мясом нужно ехать на городской рынок.

Прогулялся я и по трём этажам «Универмага» (помню, как любил туда захаживать в том, в «прошлом» детстве). Но теперь не стремился свернуть в детский отдел. Заглянул в промтоварный (присмотрел несколько любопытных вещиц). Полюбовался на бытовую технику (отметил для себя швейные машинки Подольского механического завода). Взглянул на длинные ряды мужской одежды (серо, практично, по-советски добротно). На печальных женщин, бродивших по рядам с дамскими нарядами (не увидел на их лицах радости от шопинга). Подышал жуткой смесью ароматов в парфюмерном отделе.

И пришёл к выводу, что Советский Союз (и Великозаводск в частности) — непаханое поле для коммерсантов. Мне вдруг представился восторг владельцев иностранных торговых сетей, вошедших на этот рынок в девяностых годах. Ведь СССР сейчас (а через пять-семь лет тем более) — словно райские кущи для любого грамотного производителя «товаров народного потребления». В мою бытность владельцем небольшой торговой сети я и мечтать не мог о настолько шикарных условиях для работы: почти полное отсутствие конкуренции, наличие денежных средств у населения и огромный спрос на широкий спектр товаров.

«Спекуляция, — промелькнула в голове мысль. — От двух до семи лет с конфискацией имущества — вот чем обернулась бы сейчас моя торговля».

* * *

Я с любопытством разглядывал одежду людей, пока бродил по улицам Великозаводска. Но так и не составил представления о современной моде. Во что бы та сейчас ни предписывала одеваться советским гражданам, но в её распоряжения вносила свои коррективы погода. Летняя жара удачно справлялась с модными веяниями: штаны-бананы, о которых мне рассказывал в больнице рыжий сосед, повсеместно уступили место шортам, коротким юбкам и лёгким сарафанам. Я с удовольствием рассматривал загорелые женские ноги (будто позабыл о своём нынешнем возрасте). Провожал взглядом красивых женщин.

Повстречал я на своём пути и с детства запомнившиеся мне уличные автоматы по продаже газированной воды — понаблюдал за тем, как люди бесстрашно пользовались «общими» стаканами (будто во времена, когда не знали о микробах и вредоносных бактериях). Подышал я и пропитанным пивным запахом воздухом около большой бочки; а вот бочки с разливным квасом мне не встретились. Вспомнил я и современное мороженое. Но только его внешний вид: не просил у Нади денег на подобные излишества. Заценю «пломбир из детства», когда разживусь собственными деньгами. Тогда же воскрешу в памяти и вкус советских «разливных» соков.

Домой возвращался мимо отцовских окон (теперь там не мой «дом»). Взглянул на шторки, на отражения деревьев в оконных стёклах. Замедлил ход. Ни отца, ни Пашу Солнцева так и не заметил. Взгрустнул. Почувствовал, как навалилась усталость (будто налились свинцом и потяжелели одежда и обувь). Пусть я и отдыхал сегодня с десяток раз на разогретых солнцем скамейках, но к обеду едва переставлял ноги. Мысли о супе и макаронах с сахаром появлялись всё чаще и уже не вынуждали меня брезгливо морщить нос. Невольно вспомнил о запечённых свиных рёбрышках (очень уважал это блюдо… раньше) — обязательно угощу им Надю (в скором будущем).

* * *

Среда (первое августа) стала для меня отметкой, когда «пора было волноваться». Все мои планы требовали от поскорее увидеться с Елизаветой Павловной Каховской (а лучше — сразу с её мужем) до конца этой недели (следующий вторник — крайняя дата!). Но телефон молчал (не названивали даже Надины подруги, от которых ещё недавно не было покоя по вечерам). Я временами снимал трубку — проверял, раздавались ли в ней гудки. Прислушивался, когда звучали за дверью шаги. Иногда выходил на балкон: размышлял там о «новом» будущем, посматривал на дорогу (провожал взглядом все белые «Жигули»).

Надя Иванова трактовала моё поведение по-своему. Она считала, что я заскучал «в четырёх стенах». Всё норовила завлечь меня то в кинотеатр (сейчас я считал это напрасной тратой денег), то на пляж (пусть доктор и не рекомендовал мне этим летом купание в реке). Кормила подтаявшим эскимо (самым обычным — «восхитительного вкуса из детства» я не почувствовал). Принесла домой стеклянную бутылку с «Пепси» (убедил её в будущем не совершать подобных глупостей). Усаживала рядом с собой около телевизора — для «семейного просмотра» телепередач. Предлагала научить меня выпекать оладьи — вежливо отказался.

А ещё Надежда Сергеевна выискивала во мне признаки волнения перед неумолимо приближавшимся первым сентября. Вызвалась стать моим репетитором: предложила вместе с ней повторить программу по предметам за третий класс. Убеждала: нет ничего ужасного в том, что я забыл те или иные темы из учебников. Будто невзначай рассказывала мне таблицу умножения. Я сделал в уме пометку: выяснить до осени достаточный для третьеклассника уровень знаний. Поскольку уже почти не сомневался, что вновь окажусь за школьной партой. Вот только не хотел бы в школе привлекать к себе лишнее внимание.

* * *

Каховская напомнила о себе в субботу. Когда я уже сам подумывал набрать её номер (проявил выдержку: отложил свой звонок до воскресенья). Елизавета Павловна позвонила ближе к восьми часам вечера, когда я уже плескался в ванне. Разговаривала она с Надей. Женщины беседовали около получаса (будто давние приятельницы). Я слышал из ванной, что Надежда Сергеевна с кем-то «жужжала» по телефону (обсуждала моё здоровье; рассказывала о том, что уже раскроила ткань на школьную форму; перемывала косточки моему классному руководителю). Но представить не мог, что она так долго болтала именно с Зоиной мамой.

Надя сообщила, что я на завтра приглашён к Каховским. Говорила об этом радостно, с гордостью (словно меня ждали в Кремлёвском дворце). Сделал вывод, что Миша не очень-то много общался с одноклассниками (вне школы). Его редко куда-либо зазывали (если такое вообще случалось). А потому Надежда Сергеевна восприняла мой будущий визит к Зое (скорее, к её маме), как несомненное достижение. Будто считала, что её сын перестал быть изгоем, а то и вовсе попал в клуб избранных. Я её восторгов не разделял — прикидывал, что именно понадобилось Каховской.

Ведь не случайно же Елизавета Павловна пригласила меня именно на тринадцать ноль-ноль. Чтобы просто вручить мне деньги за подвески, не уточняла бы время — лишь сообщила бы, что будет дома в такой-то промежуток дня. А так получалось, что к моему появлению она готовилась (или запланировала некое событие). Очень надеялся, что попаду всего лишь на «торжественное чаепитие» (можно и не торжественное). Однако чувствовал, что так легко не отделаюсь. «Ты представлял, на что шёл, когда спасал девчонку, — сам себе сказал я. — Потому успокойся и не жалуйся».

* * *

В белой рубашке с вышитым на кармане кораблём и в отутюженных новых шортах (длинных: почти до колен) я походил на идеального ребёнка, каким представляли его образ среднестатистические родители. Сам не так давно был папашей. Потому не объяснил Надежде Сергеевне, наряжавшей меня для похода к Каховским, что выгляжу «несолидно» для десятилетнего школьника — как «ботаник», а не как «крутой пацан». Но мне сегодня предстояло произвести впечатление не на Зою, а на её маму. Поэтому я даже пожалел, что у Нади в закромах не оказалось галстука (а ещё и солидных, лучше лакированных, ботинок — пришлось довольствоваться сандалиями).

Я зачесал на бок волосы (стрижку запланировал на конец августа), поправил воротник.

Улыбнулся (точно — «ботаник»).

— Красавец, — пробормотал я, рассматривая себя в зеркале. — Настоящий орёл. Только ещё не оперившийся. Главное, что бы тебе по пути рожу не начистили.

* * *

Мою «рожу» по пути к дому Зои Каховской не тронули. И не по причине везения. На небе в полдень не наблюдалось ни облачка. Солнце замерло в зените, нещадно выжигало город своими лучами. По пути я почти не встретил прохожих. Великозаводск казался обезлюдевшим. Дневная жара советовала горожанам не выходить из домов или наслаждаться прохладой около водоёмов. Она же очистила улицы города от хулиганов (и завистников), которые могли бы подпортить мою яркую упаковку перед визитом в квартиру к председателю Совета отряда третьего… теперь уже четвёртого «А» класса.

Дверь мне открыла Елизавета Павловна. Если бы полчаса назад я не видел себя в зеркале — решил бы сейчас, что пришёл к любовнице. Потому что Каховская предстала передо мной в коротком ярком халате (будто японская гейша), с макияжем на лице — встретила меня приветливой улыбкой (в которой я не почувствовал фальши). Я улыбнулся ей в ответ (той самой улыбкой «ботаника», которую тренировал у зеркала). Вдохнул аромат её духов. Но не поддался привычке и желаниям (не сжал в руках женскую талию, обошёлся без поцелуя) — заставил себя смущённо шаркнуть по полу сандаликом.

— Здравствуйте, Елизавета Павловна, — сказал я.

Скромно опустил взгляд (на симпатичные женские колени).

— Миша! — сказала Каховская. — Какая у тебя симпатичная рубашка! Твоя мама пошила?

Я кивнул.

— Проходи, не стесняйся.

Елизавета Павловна посторонилась.

Я шагнул в прихожую — сразу ощутил, что вошёл не в Надину и даже не в отцовскую квартиру (внутренним интерьером те почти не различались). Ступил на мягкий ворс ковра (в сравнении с тем ковром, что я сейчас топтал в прихожей Каховских, Надина «настенная гордость» выглядела дёшево и скромно). Взглянул на полосатые обои, на плафоны и люстры с хрустальными «висюльками». Поглазел на странный (настенный!) дисковый телефонный аппарат (логотип производителя на нём не рассмотрел). Полюбовался вешалкой для одежды в виде оленьих рогов. Сбросил сандалии — сунул ногу в мягкие «девчачьи» тапочки.

Елизавета Павловна внимательно наблюдала за мной: будто следила, чтобы я не совал в свои карманы «чужое добро».

— Зоя и Юра! — крикнула она. — У нас гость! Миша пришёл!

Мне почудилось, что в одной из комнат раздался недовольный стон (или не почудилось).

Первой мне навстречу вышла Зоя Каховская — загорелая, хмурая (и очень похожая на свою маму — только пониже ростом… пока). Наряженная в короткий шёлковый халат (того же японского стиля, что и мамин). Девчонка почиркала по ковру тапками, замерла в трёх шагах от Елизаветы Павловны (словно не решалась или не хотела ко мне приближаться). Скрестила на груди руки, смотрела в мою сторону исподлобья. Буркнула: «Привет». Хмыкнула, увидев мою обувку. Я порадовался, что не изображал «крутого парня» — иначе расхаживал бы по квартире Каховских босым, чтобы ярко-красные тапки не портили мой образ.

— Зоя, что я тебе говорила? — сказала Елизавета Павловна.

Она прищурилась — сверлила дочь взглядом.

— Мама! — произнесла девчонка.

Различил в её голосе обиженные нотки.

— Зо-я!

В голосе Елизаветы Павловны звякнула сталь.

Девчонка дёрнула плечом. Но вслух не возмутилась. Обожгла меня пропитанным ненавистью взглядом.

— Привет, Ми-ха-ил, — сказала Зоя (произнесла моё имя, разбив его на слоги — точно передразнивала мать).

Протянула мне ладошку для рукопожатия.

Я не усмехнулся (хотя едва сдержался). Изобразил галантный поклон. Схватил руку девчонки — прижал её пальцы к своим губам.

— Рад видеть вас, сударыня.

— Дурак! — взвизгнула малолетняя «сударыня».

Отшатнулась от меня. Спрятала «осквернённую» руку за спину. Потёрла её о халат.

На щеках девчонки вспыхнул румянец.

Краем глаза я заметил удивление на лице Елизаветы Павловны.

— О, как! — раздался за спиной Зои мужской голос.

Юрий Фёдорович Каховский выглянул в прихожую за секунду до моего дурашливого поступка. Наряженный в простецкую белую майку и треники с адидасовскими лампасами. Он принёс с собой запах кофе и табачного дыма. Сперва мужчина удивлённо вскинул брови. Но потом усмехнулся, чуть поморщив свой «римский» нос, что так запомнился Наде Ивановой. Каховский стоял на пороге комнаты (гостиной?), посматривал то на меня, то на жену, то на Зою. И явно радовался тому, что его своевременная реплика произвела на женщин не менее яркое впечатление, чем моя выходка.

У девчонки покраснели уши.

— Папа!

Она топнула ногой, повернулась к матери.

— Всё? Я могу идти? — спросила Зоя.

Ужалила меня взглядом.

— Ступай, — разрешила Елизавета Павловна.

Дождалась, пока Зоя хлопнет дверью своей комнаты.

— Юра, познакомься с Мишей Ивановым, — сказала Каховская.

Улыбнулась (наверняка тоже тренировалась у зеркала).

— Миша, это мой муж, Юрий Фёдорович, — сказала она.

Я шагнул навстречу мужчине, первый протянул ему руку. Отметил: Каховский пожал её уверенно и не попытался раздробить мне кости. Взглянул милиционеру в глаза. Вспомнил, как несколько раз встречался с Юрием Фёдоровичем в будущем. Тогда я тоже чувствовал иронию в его взгляде (будто Каховских находил меня… забавным). Теперь я хотя бы представлял, чем именно сумел его позабавить. Порадовался, что рукопожатие не спровоцировало «приступ» (сообразил, что этот мужчина переживёт и меня — Павла Солнцева). Елизавета Павловна вздохнула и чуть расслабилась: она тоже следила за моей реакцией.

— Лиза, я могу идти? — спросил милиционер.

Он заправил в штаны майку, посмотрел на жену. Будто мысленно спрашивал её: «Ты довольна?».

Елизавета Павловна кивнула.

— Иди, Юра, — разрешила она.

Положила мне руку на плечо (холодным пальцем прикоснулась к моей шее).

Добавила:

— А мы с мальчиком на кухне обсудим наши дела. Иди за мной, Миша.

* * *

Кухня в квартире Каховских размерами превышала Надину кухоньку раза в три (в два раза — точно). Я вошёл туда следом за Елизаветой Павловной. И сразу же увидел на окне (на фоне яркого голубого неба) цветочный горшок с неизвестным мне растением. Тот висел на подвеске из белого полипропиленового шнура (на моей подвеске), которая неплохо вписалась в кухонный интерьер. Я пробежался глазами по белой мебели (пеналу, мойке, навесным шкафам). Взглянул на новенький холодильник «Минск-15М». Заценил обеденный стол на резных ножках. Без спроса уселся на обитый кожей (не дерматином!) бежевый угловой диван.

А ещё я почувствовал в кухне недурственный запах кофе (именно кофе, а не того невкусного напитка, которым меня поили в больнице). Будто совсем недавно здесь жарили кофейные зёрна. Почувствовал, как жалобно заурчал живот. Наверняка его спровоцировали на это мои воспоминания: сомневался, что Мише Иванову доводилось пробовать хороший кофе (и уж тем более не верил, что мальчик был кофеманом). Я повертел головой. На газовой плите заметил медную турку с зауженным горлышком и длинной деревянной ручкой. Она внешне походила на ту, что в две тысячи десятом году друзья привезли мне из Стамбула.

Кофе мне не предложили.

Елизавета Павловна взяла с полки слаженный пополам тетрадный лист в клеточку, бросила его на столешницу передо мной. Вынула из кармана халата кошелёк. Сверху листа бумаги положила четыре банкноты (достоинством в десять рублей каждая) и горсть блестящих монет.

— Это за пятнадцать подвесок, — сказала она. — Сорок один рубль и восемьдесят пять копеек. За вычетом комиссионных магазина, разумеется. Весь твой товар мы пока не продали. Но я решила отдать вам деньги за проданные подвески сейчас. Потому что вспомнила о твоем желании купить маме швейную машину. Миша, ты ведь ещё не передумал?

Я покачал головой.

Каховская постучала ногтем по бумаге.

— Это отнеси маме, — велела она. — Там всё подробно расписано: что, сколько и почему. Пересчитай деньги. На подарок для Надежды Сергеевны их не хватит. Это в том случае, если вы хотите приобрести новую швейную машину. Но я могу вам предложить другой вариант. Нам позавчера принесли Подляночку. «Подольск-142». Электрическую. В великолепном состоянии. Ею почти не пользовались.

Елизавета Павловна выдержала паузу.

— Наш приёмщик оценил её в пятьдесят рублей, — сообщила она. — Это дешевле, чем покупать новую машинку. Чувствительно дешевле. Женщине подарили Подлянку на юбилей. Но у неё уже есть другая машинка — привычная. Эту она продаёт — так бывает. Но не часто. Я велела пока не ставить на швейную машину ценник — попридержать товар. Решила предложить её вам.

— Спасибо, — сказал я.

Женщина по-птичьи склонила на бок голову.

— Миша, можешь мне поверить: покупатель на неё нашёлся бы быстро. Мы продали бы эту швейную машину за один день. Ещё бы и с выгодой для продавца — есть у них такая привычка… искать выгоду лично для себя. Но я помню о твоём желании порадовать маму. Потому и пошла на это нарушение правил работы. Распорядилась, чтобы волокита с постановкой машинки на продажу продлилась до завтрашнего вечера.

Каховская протянула руку к деньгам — придвинула купюры и монеты ко мне.

— Здесь немного не хватает до стоимости швейной машины, — сказала она. — А швейную машину нужно выкупить уже завтра. Другой такой возможности приобрести замечательный товар по низкой цене может и не представиться. Если хозяйка машинки поднимет шум — у меня возникнут неприятности на работе. И у моих работников тоже — по моей вине. Потому тянуть с покупкой нельзя. Понимаешь?

— Да.

Я смотрел на советские денежные знаки — пока не привык к их внешнему виду.

— Миша, я не убеждаю тебя просить недостающую сумму у мамы, — сказала Каховская. — Это было бы некрасиво с твоей стороны — не по-мужски. Просить у именинницы деньги на подарок для неё же — некрасиво. Я нисколько не сомневаюсь, что в скором времени деньги у тебя появятся: подвески продаются, пусть и не так активно, как хотелось бы. Но все пятьдесят рублей нужны уже завтра. С этой проблемой я могу тебе помочь.

Елизавета Павловна открыла кошелёк, вынула из него красноватую банкноту — положила рядом с моими деньгами.

— Я могу дать тебе свои десять рублей, — заявила она. — В долг. Или, скажем, авансом — в счёт будущих доходов от продажи твоего товара. Рано или поздно его купят — об этом я тоже позабочусь. Мой магазин возьмёт у тебя на комиссию ещё два десятка подвесок — глядишь, со временем продадим все, что ты сплел. А ты уже завтра сможешь приобрести для мамы подарок — за меньшие деньги, чем рассчитывал. Как тебе такой вариант?

— Нравится, — сказал я.

Прикидывал в уме, как бы «развести» хозяйку этой кухни на чашку кофе.

Каховская улыбнулась, вернулась к роли змея-искусителя.

— Надежде Сергеевне о нашем договоре не скажем, — говорила она. — Пусть Надя думает, что ты решил проблему с покупкой швейной машины самостоятельно. Пускай увидит, что ты уже взрослый и самостоятельный человек; убедится, что ты мужчина, а не маленький мальчик; поймёт, что сможет опереться о твоё плечо в трудную минуту. Не сомневаюсь, что Надю твой поступок порадует. Мама будет тобой гордиться.

Елизавета Павловна замолчала — гипнотизировала меня взглядом.

Я ответил женщине тем, что придвинул её «десятку» к четырём моим банкнотам.

Каховская кивнула.

— Мне по силам оказать тебе, Миша, и твоей маме эту… помощь, — сказала она. — Деньги — не главное в жизни. Как говорят: не имей сто рублей, а имей сто друзей. Я вам помогу деньгами. Потому что друзья должны друг другу помогать. Завтра жду вас с мамой в моём магазине. Привезите с собой подвески — двадцать штук. Надежда Сергеевна осмотрит швейную машину — ты приобретёшь маме подарок.

— Ладно, — сказал я.

— Вот и замечательно.

Елизавета Павловна щёлкнула пальцем — поставила точку в разговоре. Спрятала в карман кошелёк. Попыталась встать из-за стола… но замерла, словно вдруг вспомнила о важном деле.

— Да, Миша! — сказала она. — Я попрошу тебя о небольшом одолжении… услуге…

Елизавета Павловна постучала по столешнице.

— Дело в том, что через четверть часа сюда придёт моя давняя знакомая. Очень хорошая женщина. И несчастная. У неё возникли проблемы со здоровьем. Она обратилась ко мне за помощью и советом. Помогу ей, чем смогу. А как иначе? Такая уж я: не умею ни в чём отказывать друзьям. Попрошу и тебя: Миша, раз уж ты здесь, не мог бы ты ей немного помочь? Я хочу, чтобы ты взял её за руку. Ну… как это сделал тогда, с Зоей. Понимаешь?

Каховская вздохнула.

— Несчастной женщине предстоит сложная операция на сердце, — сказала она. — Вопрос стоит в том: лечь ли ей под нож хирурга здесь и сейчас, или два года подождать, пока не освободится место в Москве. Москва даст больше шансов на успех. Но можно ли столько ждать — вот в чём вопрос. Миша, я понимаю, что вероятность нового «приступа» будет велика. Но… речь идёт о жизни человека. Хорошего человека!

— Ладно, — сказал я.

Елизавета Павловна кашлянула (она явно не надеялась так легко заполучить моё согласие).

— Миша, ты… выполнишь мою просьбу?

Я пожал плечами.

— Елизавета Павловна, я возьму вашу подругу за руку. Никаких проблем. Операция — это не под машину попасть: переживу.

Мне почудилось, что Каховская побледнела.

— Ты… настоящий мужчина! — заявила она. — Смелый и благородный!

«А ты жадная женщина, — подумал я. — Могла бы и подарить ребёнку десятку».

— Но только я кое-что у вас попрошу.

— Ещё?!

Каховская выпрямила спину.

Я пропустил наигранно возмущённый женский возглас мимо ушей — не в первый раз.

Сказал:

— Елизавета Павловна, вы не угостите меня чашкой кофе?

Глава 10

«Клиентку» я дожидался в Зоиной комнате. Елизавета Павловна привела меня туда после недолгих, но бурных препирательств со стороны дочери. Происходили те за закрытой дверью; отдельные фразы я различал и на кухне — особенно часто звучало слово «Припадочный». «Кишка» у девчонки оказалась «тонка» — переспорить родительницу Зоя не смогла. И вскоре ей в комнату затолкнули нарядного меня.

Елизавета Павловна с затаённой угрозой в голосе велела дочери «развлечь одноклассника». Похлопала меня по плечу (будто пожелала удачи) — ушла. Я пребывал в хорошем настроении после чашки крепкого и не мерзкого на вкус кофе (непохожего на больничный). Поэтому ответил улыбкой на хмурый взгляд председателя Совета отряда Мишиного класса.

Зоина комната не сильно превосходила по метражу мою спальню (в Надиной квартире) — на два-три квадратных метра, не больше. Но вот обстановка в ней мне не понравилась: тут уже чувствовался дух подросткового бунтарства, которым я насладился, пока растил сыновей. Модные полосатые обои едва виднелись за многочисленными постерами и цветными картинками из журналов.

Множество лиц, что смотрели на меня со стен не вызвали отклика в моей памяти. Но некоторых разодетых в клоунские наряды девичьих кумиров я всё же опознал — тех, кого мои сыновья обзывали «динозаврами российской эстрады». Музыкой я в прошлой жизни не увлекался (в машине слушал аудиокниги). А потому «звёздные лица» с плакатов не ассоциировал с конкретными песнями.

Я изумился «упакованности» Зоиной комнаты современной техникой. На письменном столе я увидел портативный цветной телевизор «Грюндик» (по экрану бегали мультяшки). А рядом с ним — видеоплеер «Сони» (со стопкой подписанных от руки видеокассет). На полке шкафа заметил кассетный магнитофон «Панасоник», изуродованный переводными картинками.

Все эти допотопные устройства не вызвали у меня восторга и не выдавили из моей груди завистливых вздохов. Но удивили: очень уж несовременно они смотрелись в сравнении с Надиным чёрно-белым «Рубином». Я хмыкнул. Чуть наклонился — заглянул под стол: рассчитывал там найти старенький системный блок. В компании с импортной техникой тот смотрелся бы органично.

— Компа нет? — спросил я.

Порылся в памяти: поискал там дату появления первой «персоналки». Точных сроков её продвижения в массы из воспоминаний не выудил. Вспомнил только, что ещё в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году капиталисты уже продавали свой «Мекинтош». Но сам я до развала СССР персональных компьютеров вживую не встречал (или же тогда не подозревал, что именно увидел).

— Чего нет? — переспросила Зоя.

Она посматривала на меня снисходительно, как завсегдатай цирка на мальчишку, впервые увидевшего цирковой манеж.

Я махнул рукой.

— Забей. Не парься. Уже вижу, что у тебя его нет. Системники сейчас такого размера, что в твоей комнатушке их фиг спрячешь. Не напрягайся.

Я без спроса уселся на диван, пошарил взглядом по книжным полкам.

Спросил, чтобы продолжить разговор:

— Что смотришь?

Хотя уже по звукам узнал знакомый мультфильм.

Зоя поджала губы, нехотя произнесла:

— Там и Джерри. Если тебе это название о чём-то говорит.

Я повернулся к телевизору. Всё ещё не привык смотреть на выпуклые экраны. Да и жаль было портить глаза, рассматривая крупные пиксели. Рядом с Надиным телевизором я не засиживался, а свой последний (в прошлой жизни) подобный телек выбросил на свалку году эдак в две тысячи десятом. Не часто я смотрел и «плоского монстра», купленного моей женой вместо старенького «пузатого» «Самсунга».

Увидел на экране знакомую парочку (мелкий пакостник мышонок вовсю издевался над туповатым котом). Покачал головой: смотреть на такое изображение — издевательство над глазами. По экрану то и дело пробегали полосы, мельтешили «снежинки», да и сама картинка «вздрагивала». Страдали и уши: звук мелодии из мультфильма походил на скрип пенопласта.

— Старьё, — сказал я. — И качество отвратное. Явно не лицензия. Как такое вообще можно смотреть?

Зоя скрестила на груди руки, фыркнула. Взглянула на меня «свысока», будто барыня на крепостного.

Я отметил, что её коленки меня совершенно не интересовали.

— Можно подумать: ты уже видел этот мультик! — сказала девчонка. — По телеку такие не показывают. А видика у тебя дома нет — мне мама об этом говорила.

— Этот мультфильм древний, как стены Московского кремля. Его, небось, ещё Чарли Чаплин смотрел. Вот, гляди: сейчас кот возьмёт удочку, насадит на крючок кусок сыра…

Я подробно рассказал сценарий серии: с полсотни раз просматривал её сперва со старшим сыном, а потом с младшим. Эта была одной из их любимых. Мои детишки обожали следить за издевательствами мыши над котом. А вместе с ними и я просматривал все эти сцены насилия (когда рядом с детьми изучал прайсы на продукцию, пока жена хлопотала на кухне). А уж сколько раз мне пришлось пересмотреть «Один дома»!..

В моём изложении приключения кота и мышонка выглядели глупыми и бессмысленными (я их таковыми и считал). Да и тон для изложения мультяшной истории я выбрал монотонный и занудный. Зоя слушала мой рассказ — хмурила брови. Я пришёл к выводу, что девчонка «крутила» эту кассету не в первый раз: она проверяла мои слова, опираясь не на картинку в телевизоре, а на собственные воспоминания.

— Ну и что! — сказала Каховская. — Я детские мультики теперь редко смотрю. Чтоб ты знал, у меня и фильмов полно. Иностранных! Ты такие точно не смотрел!

Она указала на стопку кассет.

Мне вспомнились ларьки около железнодорожного вокзала, где в девяностых годах продавали подобную продукцию (но там всё больше были «фильмы для взрослых»). Те существовали до две тысячи десятого года (мне так помнилось), лишь в какой-то момент видеокассеты в них сменились дисками. А ещё: память воскресила голоса Володарского и Гаврилова, звучавшие в видеосалонах страны.

Я подумал, что в скором времени советским гражданам предстояло насладиться озвученными Леонидом Вениаминовичем и Андреем Юрьевичем фильмами: «Терминатором», «Крёстным отцом», «Звёздными войнами», «Крепким орешком» и прочими голливудскими шедеврами. Если они уже не слушали эти узнаваемые голоса, разглядывая отвратительного качества изображения на домашних экранах.

— Эти фильмы с русским переводом? — спросил я. — Или на иностранном языке?

Зоя ухмыльнулась.

— Разные, — сказала она. — Мама говорит, что я должна учить английский.

«Ну, хоть не немецкий», — подумал я.

— И как успехи?

— Какие? — спросила Каховская.

— В изучении английского, — уточнил я.

Английские слова я зубрил ещё в школе. Но по-настоящему изучал его уже в институте. Потому что подумывал тогда уехать на постоянное место жительства в Штаты. Но от иммиграции в итоге отказался. А вот навыки читать и болтать на импортном языке пригодились — когда «мотался» в Турцию и Китай за товаром. В Турции мне в руки попал томик Стивена Кинга (без русского перевода).

С него и началось моё знакомство с оригинальными текстами англоязычных авторов.

Процитировал вслух первые строчки из «Мизери»:

— Memory was slow to return. At first there was only pain. The pain was total, everywhere, so that there was no room for memory.

— Это по-английски? — сказала Зоя. — И… что это ты сказал?

Я повторил цитату по-русски:

— Память возвращалась медленно. Сначала была только боль. Боль была тотальной, повсюду, так что не оставалось места для воспоминаний.

Вздохнул: вспомнилось собственное пробуждение в этом новом старом мире.

— Это первые строки из моей любимой книги, — сказал я.

Мысленно добавил: «Вот только она пока не написана». Усмехнулся. И подумал: «Но я мог бы исправить это недоразумение — если рассуждать теоретически».

Зоя приподняла брови (снова напомнила мне свою маму).

— Ты умеешь читать на английском? — спросила она. — Врёшь, небось?!

Расцепила замок из рук — упёрла кулаки в диван.

— И на английском тоже, — сказал я. — Но предпочитаю читать на родном. У тебя вон, сколько книг.

Указал на книжный шкаф, спросил:

— Ты хоть что-то из этого прочла, или только мультики смотришь?

— Я?!

Каховская вскинула голову.

— Да я прочла уже столько книг, что тебе и не снилось! — заявила она. — У нас в гостиной стоят шесть томов Майн Рида! Мама мне… Я их все уже едва ли не наизусть заучила! И «Всадника без головы», и «Белого вождя», и «Оцеола, вождь семинолов»!

— И «Алые паруса» тоже прочла? — спросил я.

— Кого? — переспросила Зоя.

— «Алые паруса».

Девчонка задумалась.

— Её… кто написал? Тоже Майн Рид?

— Нет, — сказал я. — Александр Грин. Слышала о таком?

— Конечно, слышала, — сказала Каховская. — У нас в большой комнате полно хороших книги стоит. Там много чего интересного есть. Даже «Три мушкетёра»!

Она горделиво приподняла подбородок.

— Ты про эту книжку заговорил, потому что не читал Майн Рида, — заявила Зоя. — Выучил несколько слов на английском языке и думаешь, что я тебе завидовать буду? Я помню, как ты сдавал технику чтения.

Каховская усмехнулась.

— Учительница тебя пожалела: поставила тройку, — сказала она. — А я бы на её месте влепила тебе пару! Ты её заслужил. Не понимаю, как тебя с такой успеваемостью в пионеры приняли?!

— Ну, приняли же, — сказал я.

Повёл плечом.

— Пожалели! Ты же у нас… болеешь!

Каховская взмахнула рукой — будто прогнала от себя прочь неприятное слово «болеешь».

— А на честь класса тебе наплевать! — сказала она. — Может, хоть в этом году тебя оставят на второй год! Учись вместе с малышами, Иванов. И болей себе, сколько захочешь!

Я покачал головой.

Сказал:

— Нет. Даже не уговаривай, Каховская. В четвёртом классе я на два года не останусь.

— Почему это? — спросила Зоя.

Она склонила на бок голову в точности, как это делала её мама. Вот только сходства с птицей я в ней не увидел — скорее, с кошкой.

— Предметы там не интересные, — сказал я. — Да и вообще: я решил измениться. Лежал себе в больнице, размышлял о своей жизни. А потом пришла ты. И я всё понял.

— Что ты понял? — спросила Каховская.

— Я понял, что дальше так жить нельзя. Читать по слогам — это стрёмно. Да и позорить свой класс плохой успеваемостью — тоже отстой. Всё. Пора мне измениться.

Я состряпал серьёзную мину.

— Со следующего учебного года стану отличником. Вот увидишь. Научусь бегло читать. И даже взвалю на себя общественную нагрузку… может быть.

Махнул кулаком.

— А знаешь, почему? — спросил я. — Чтобы ты, Каховская, могла мной гордиться.

Зоя скривила губы.

— Хватит уже дурачиться, Иванов! — сказала она.

Постучала пальцем по виску.

— После больницы ты стал совсем… того. Не знаю, что там тебе сделали. Раньше ты казался мне серьёзным. Немного пугливым. Но не клоуном. Теперь… ведёшь себя, как мой папа.

Девчонка снова уставилась в телевизор — показала, что разговор окончен.

Я подошёл к книжным полкам, принялся разглядывать корешки книг: «Как закалялась сталь», «Пионеры-герои», «Подвиги юных», «Сын полка», «Сто лет тому вперёд»…

Я невольно заморгал: попытался развеять наваждение. Знакомый корешок книги Булычёва смотрелся неуместно рядом с патриотичными названиями стоявших с ним по соседству изданий. Будто книга об Алисе Селезнёвой заблудилась, ошиблась полкой. Я даже взял её в руки — взглянул на обложку (та же, что и на книге, которую Надя приносила в больницу). Убедился, что не обознался.

— Ну и о чём же она? — поинтересовалась Каховская.

— Кто? — спросил я.

— Эти твои «Алые паруса». О чём книга? Или ты её тоже не читал?

Я вернул книгу об Алисе на прежнее место (поставил рядом с заскучавшим без неё «Сыном полка»).

— О любви. О мечтах. И о том, что мечты иногда сбываются.

«А ещё она доказывает, что «подход» можно найти к любой женщине — нужно лишь «хорошо прозондировать почву» и проявить фантазию», — добавил я мысленно.

— О любви? — переспросила Зоя. — И… что там за любовь?

Она привстала, протянула руку к телевизору, приглушила звук.

Велела:

— Рассказывай.

* * *

«Алые паруса» я читал несколько раз. И при каждом прочтении эта история виделась мне с новой стороны. Сейчас я выбрал ту, что приглянулась бы десятилетней девочке, уже шагнувшей на путь становления подростком. Слова и выражения подбирал интуитивно — опирался на свой немалый опыт в общении с женщинами. Делал акцент не на приключениях героев и не на неожиданных поворотах сюжета, а на мечтах и переживаниях Ассоль. Понял, что выбрал верный ориентир, двигался в правильном направлении. Потому что быстро завладел Зоиным вниманием. Следил за выражением лица Каховской. Наблюдал за тем, как ирония во взгляде девчонки сменилась интересом. Потом заметил блеснувшую в глазах Зои влагу (когда рассказывал о свалившихся на «несчастную» Ассоль испытаниях).

Я добрался в своём пересказе до первой встречи Артура Грэя с Ассоль. В красках расписал, как парнишка бродил по лесу, как нашёл там спящую девушку — оставил ей свой перстень. Какие автор повести привёл логические обоснования поступку Артура, я уже не помнил. Поэтому сделал упор на эмоциональной составляющей сцены в лесу; на том, что Грэй с детства любил «картины без надписи» (запомнилось мне это его чудачество). Заявил: Артур был поражён красотой Ассоль, он влюбился в девушку «с первого взгляда». Я не объяснил, почему в тот раз парень не поговорил с Ассоль — обошёл этот момент «стороной». Сообщил, что Грэй отправился в деревню, где проживала «запавшая ему в душу» девушка, и там услышал от местных жителей, что Ассоль сумасшедшая.

Зоя Каховская сжала кулаки, смотрела будто бы мне в лицо, но словно не видела его — насквозь пронзала взглядом мою голову. Понял, что мысленно она бродила сейчас вместе с Артуром Греем по деревеньке. Сжимала челюсти: намеревалась ринуться в атаку на болтливых и злобных обидчиков дочери рыбака. Я намеренно сгустил краски, добавил в голос трагичных ноток. Но двигался строго по сюжету, не вставлял в историю «отсебятину»: чтобы меня (потом, когда Зоя доберётся до оригинала) не уличили во лжи. Представил вдруг Зою Каховскую сидящей в кинотеатре во время просмотра «Титаника» или «Ромео и Джульетта» с Леонардо ДиКаприо в главной роли (вот где она бы вволю наплакалась). Невольно улыбнулся — разрушил трагизм повествования.

В комнату заглянула Елизавета Павловна, поманила меня рукой.

Я замолчал (оборвал рассказ на полуслове).

Зоя вздрогнула (будто вернулась из забытья) метнула в мать рассерженный взгляд.

— Миша, — сказала Елизавета Павловна. — Пора.

* * *

— Всё будет хорошо, — шепнула Каховская, когда мы вышли в прихожую.

От неё пахло духами и кофе (смесь из ароматов получилась неприятная, будто в капучино вместо взбитых сливок налили пену для ванны). Женщина на ходу поправила мне воротник, стряхнула с моего плеча пылинки (или разгладила морщинки на ткани?). Придирчиво осмотрела мой наряд, но не нашла, к чему ещё придраться. Несколько раз глубоко вздохнула: выравнивала участившееся дыхание. Мне показалось, что Каховская нервничала. Будто шла на допрос к строгому следователю; или провожала юного пионера на встречу с генсеком. Она улыбнулась — чтобы взбодрить меня.

— Я тебя надолго не отвлеку, Миша, — сказала она.

Теперь Елизавета Павловна говорила громко: явно рассчитывала, что услышу её слова не только я. Взяла меня за руку, потащила за собой, будто прицеп. Я едва ли не впервые после выхода из больницы почувствовал себя маленьким ребёнком. Но не высвободился из крепкой хватки женских пальцев. Только вздохнул: подумал, что красотки не скоро вот так же нетерпеливо будут вести меня к себе в спальню (пока я был способен им разве что любовные романы пересказывать). Вздохнул. Шаркал тапками по ковру, рассматривал серьгу с рубином, что блестела на потемневшей то ли от духоты, то ли от волнения мочке уха Каховской.

В кухню я вошёл следом за хозяйкой квартиры. Первым делом рассмотрел на мойке кофемолку и медную турку. Только потом увидел «клиентку» (когда выглянул из-за плеча Каховской). Гостья не выглядела юной (навскидку: дамочка вплотную подобралась к полувековому юбилею) и не показалась мне стройной (под центнер весом). Она сидела за столом — на том самом месте, где я недавно пил кофе. Будто нехотя помахивала перед собой журналом: пыталась высушить блестевшие на её лбу капли пота. Женщина равнодушно прошлась по моему лицу взглядом (не поздоровалась). Потом обратила свой взор на Елизавету Павловну.

— Вот, о чём я вам говорила, дорогая, — сказала Зоина мама.

Она подтолкнула меня в спину — ближе к столу.

— Взгляните на качество исполнения, — продолжила Каховская. — И это ручная работа!

Она заглянула мне через плечо, ткнула пальцем в мой сосок, прятавшийся под вышитым на кармане рубахи корабликом.

— Посмотрите, какие ровные стежки, — говорила Елизавета Павловна (едва ли не мне в ухо). — Ниточки лежат аккуратно. Одна к одной! Нет к чему и придраться. В магазине вы ничего подобного не найдёте.

Она снова меня толкнула — ближе к женщине. Я сделал короткий шаг, упёрся животом в стол (пуговица впилась в кожу — неприятное ощущение: защитой в виде «кубиков пресса» или «пивного брюха» я пока не обзавёлся). Гостья склонилась над столом (тот застонал под тяжестью её груди). Вытянула короткую шею, близоруко сощурила крохотные глазки. Уронила журнал («Работница», седьмой номер за тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год). Я увидел на обложке светловолосую женщину в форме (лётчица?), прочёл: «Всегда быть на высоте» — девиз Инны Копец». Отметил, что фамилия у Инны с обложки… необычная.

— Представьте, как будет смотреться алая роза на моём платье, — говорила Каховская. — И не придётся заказывать новое! Да с таким рисунком его никто и не узнает. Не скажут, что я уже который год ношу одно и то же!

Её ладонь легла мне на плечо.

— Вот, потрогайте сами, дорогая, — попросила Елизавета Павловна. — Почувствуйте, какая гладкая вышивка. Скажите: разве я не права? Ювелирная работа! У этой мастерицы просто золотые руки!

Гостья облизнула свои пухлые губы (будто разглядывала не кораблик, а заварное пирожное). На реплики Зоиной мамы она не отвечала. Не реагировала и на стоны стола, оказавшегося под тяжестью её тела. Меня так и вовсе, словно не видела. Однако рисунок на моей рубашке изучала пристально, с интересом (с видом ценителя и знатока). А я смотрел на лицо женщины — взглядом исследовал на нём лабиринты морщин. И ощущал себя моделью на подиуме (не фотомоделью, а ожившей вешалкой для одежды). Женщина решительно оттопырила палец, нацелила им в мой сосок (или всё же в кораблик?).

Я не позволил ей прикоснуться к маминой вышивке: резко выбросил перед собой руку — вцепился гостье в предплечье.

И временно ослеп от яркой вспышки…

* * *

— …Фаина Руслановна, не переживайте, — услышал я звучавший на фоне монотонного поскрипывания женский голос. — Доктор Рыбин проводил подобные операции десятки раз. Он один из самых опытных кардиохирургов не только в нашем городе — во всём Советском Союзе. Да вы и сами об этом знаете. Доктор хорошо отдохнул во время отпуска. Он полон энергии и оптимизма…

Я вдыхал ещё не забытый больничный аромат. Слушал голос и скрип колёс каталки. Холодный воздух забирался под простыню, гонял по моей коже стайки мурашек. Я смотрел перед собой. Яркая пелена, наконец, рассеялась. Понял, что меня везут по широкому коридору с белыми стенами. Увидел склонённое надо мной лицо в медицинской маске и проплывавшие в вышине (на потолке) одинаковые лампы…

Глава 11

— Миша, ну и напугал же ты нас! — раздался в темноте голос Елизаветы Павловны Каховской.

На смену больничной вони пришли запахи кофе и табачного дыма (через которые едва пробивался аромат женских духов). Резкие голоса врачей смолкли. Вместо них я услышал, как отсчитывали секунды часы (настенные или наручные). Прохладный воздух уже не холодил кожу. Под руками я ощущал мягкий ворс (ковра или пледа). Яркие лампы исчезли, будто в операционной, где я только что лежал, вырубили электричество.

Мрак передо мной постепенно рассеивался — в нем проступали очертания предметов. Я поморгал, словно мог таким образом восстановить зрение. Увидел над собой силуэт человеческой головы; а позади него различил не больничную лампу — массивную хрустальную люстру. Провёл рукой по лицу, но кислородную маску там не обнаружил.

— Миша, посмотри на меня, — сказал голос Елизаветы Павловны.

Я направил взгляд туда, где располагались глаза на пока невидимом мне лице (его скрывала густая тень).

Тёплая ладонь легла мне на лоб — проверила, не поднялась ли у меня температура.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Зоина мама. — Что у тебя болит? Голова кружится? Не тошнит? Миша, не молчи — ответь мне.

— Всё нормально, — произнёс я.

Едва сумел выдавить из себя эти два слова: язык казался сухим и тяжёлым. Освещение вокруг меня становилось ярче (будто загорались всё новые лампочки). Тень на лице Елизаветы Павловны теряла свою густоту. Я уже различал пятна на месте губ и глаз женщины; видел, как блестела кожа на её правой щеке (отражала лившийся из окна солнечный свет).

Рассмотрел и интерьер комнаты: высокий, едва ли не упиравшийся в потолок тёмный гостиный гарнитур, пятна кресел, полоски на стенах и гладкий потолок. Пошевелил руками, попытался привстать. Услышал скрип диванных пружин. Заметил силуэты стоявших позади Каховской людей. Поморщил лицо: сглотнул застывший в пересохшем горле комок.

— Зоя, принеси мальчику воды! — скомандовала Елизавета Павловна. — Поторопись, дочь!

Она помогла мне сесть. Подпёрла мой правый бок подушкой. Будто опытный доктор заглянула мне в глаза. А я уставился на её декольте (в моей голове это зрелище породило совсем не детские идеи и фантазии). Отметил: привычки и интересы у меня остались прежними (недетскими). Не без труда перевёл взгляд на женскую шею, а потом — на лицо Каховской (не заметил во взгляде женщины ни испуга, ни тревоги, ни сочувствия).

Я навалился спиной на спинку дивана. Координация в пространстве пока не восстановилась — меня заметно пошатывало. Я часто моргал — убирал застывшую перед глазами туманную пелену. Рассматривал комнату. Но не из любопытства — напоминал себе о том, что нахожусь не в операционной. Вернулась Зоя (встревоженная, суетливая), вручила мне наполовину заполненный стеклянный стакан. Я взял его двумя руками (почувствовал холод Зоиных пальцев), кивнул (поблагодарил девчонку), влил в себя три глотка невкусной тёплой воды.

— Миша, что ты видел? — прошептала Елизавета Павловна.

Она склонила голову, чтобы лучше расслышать мой ответ.

Я подался вперёд, приблизил губы к уху Каховской.

— Её зовут Фаина Руслановна, — сказал я. — Оперировать будет доктор Рыбин.

Кашлянул (запершило в горле), сделал глоток воды.

— И что? — спросила Елизавета Павловна.

Я ответил:

— Она умрёт во время операции.

* * *

— Как ты, Иванов? — спросила Зоя.

Она уселась рядом со мной на диван. Нервно покусывала губы, рассматривала меня (насторожено), теребила край халата. Мне почудилось, что на её загорелом лице добавилось серых оттенков (Зоя не побледнела — скорее потемнела).

Девчонка не выразила восторга, когда Елизавета Павловна велела ей за мной «присмотреть». Но и не спорила с матерью (лишь растеряно хлопала глазами). Видел: она не понимала, что именно должна делать — развлекать меня, следить за моим самочувствием или вовсе не беспокоить. Зоя с тревогой заглядывала мне в глаза. Она походила на сжатую пружину, готовую в любой момент распрямиться — броситься за помощью.

— Успокойся, — сказал я. — Всё уже закончилось — я в полном порядке.

— Ага, как же…

Заметил, что Зоя недоверчиво нахмурилась.

— Расслабься, Каховская, — сказал я. — Ты не в первый раз видишь мои приступы — могла бы уже к ним привыкнуть.

— Дурак ты, Иванов!

Девчонка обижено поджала губы, скрестила на груди руки.

— Как можно к такому привыкнуть?! — сказала она. — Ты бы видел себя: не шевелился, закатывал глаза. И слюна изо рта — фу! Мама испугалась, что ты проглотишь язык — едва открыла тебе рот. Разве к такому привыкнешь?

Я вздохнул.

Сказал:

— Слюна изо рта — это, конечно, жесть. Но и не самое страшное, что случается. Бывает и не такое. А люди, Каховская, ко всему привыкают — уж можешь мне поверить. Даже к тому, к чему привыкать не нужно.

Я посмотрел на неплотно прикрытую межкомнатную дверь.

Мысли уже не метались в голове — рассуждал спокойно.

— А родители твои сейчас чем заняты? — спросил я.

— Мама с подружкой заперлись на кухне, — сказала Зоя. — Гадают на кофейной гуще. Выдел когда-нибудь такое? Нет? Это когда варят кофе, выпивают его. Переворачивают чашки и ждут, когда вся эта противная жижа со дна стечёт на блюдце. А потом рассматривают засохшую грязь в чашках и спорят, на что она похожа. Выдумывают всякую ерунду. Как малыши из ясельной группы. Смешно за этим наблюдать.

Зоя фыркнула.

— Моя мама любит гадать, — сказала она. — Говорит, что многие её предсказания сбываются. Но я в это не верю. Во все эти гадания — тоже. Советские люди не могут верить в такую ерунду. Мы же не дикари; и не малограмотные крестьяне. Я думаю, что мама тоже не верит во все эти чудеса. Она коммунистка! И директор магазина. Мама просто развлекается. Как и мы, когда в пионерском лагере вызывали Пиковую даму.

Каховская поморщила нос — будто вдруг вспомнила о чём-то неприятном.

— А вообще… — произнесла Зоя. — Мама запрещает говорить об этих её… увлечениях. Особенно одноклассникам. Потому что ваши родители любят сплетничать. А я тут… все её секреты тебе выложила. Ворона. Но это всё из-за тебя, Иванов! Напугал ты меня своими припадками! Вот я и проболталась. Но ведь ты же моей маме об этом не расскажешь? Правда? Пионеры должны хранить тайны!

Зоя прикоснулась к моей руке — я вновь подивился тому, какие у неё холодные пальцы.

— Никому не скажу — отвечаю.

— Что? — переспросила Каховская.

— Обещаю, что не проболтаюсь, — повторил я. — Честное пионерское!

Зоя посмотрела мне в глаза — словно включила детектор лжи.

— И на своём пионерском галстуке поклянёшься? — спросила она.

— Поклянусь.

Девчонка вздохнула.

— Ну, тогда ладно.

Улыбнулась.

— Но мне больше нравится смотреть, как мама раскладывает карты, — сказала она. — Все эти «казённые дома», «трефовые валеты» и «бубновые хлопоты» звучат необычно, как в приключенческой книжке. Как думаешь, Иванов, Ассоль тоже гадала на своего суженого? Считаешь, она пыталась узнать, когда появится корабль с алыми парусами? Раскладывала карты? Или высматривала картинки в кофейной гуще?

Я пожал плечами.

— Этот момент мне не запомнился.

— Ещё бы! — сказала Зоя. — Вам, мальчишкам, про всякие глупости читать интересно. По-настоящему серьёзные вещи вы пролистываете. Как мой папа. Он только свои новости смотрит, да про хоккей и футбол. И ещё кассеты с этими «стрелялками» по вечерам крутит. А мне их смотреть не разрешает. Говорит: они не для детей. Значит, про войну смотреть мне можно, а про бандитов — нет. Разве это справедливо?

— Ты сама назвала «стрелялки» глупостями, — сказал я. — Смотри умные фильмы.

Зоя закатила глаза.

— Мало ли что я сказала, — произнесла она. — Не в этом дело. Разве не понимаешь? Сплошная несправедливость вокруг. Даже дома! И притеснения — как будто мы не в Советском Союзе живём, а в какой-то Америке. О гаданиях не рассказывай. Фильмы, где показывают кровь, не смотри. Когда на экране целуются — отворачивайся. Будто мне не десять лет, а два года или три. Смешно! И возмутительно.

Девчонка покачала головой, встала с дивана.

— Как, ты говорил, звали того писателя, что «Алые паруса» сочинил?

— Грин, — сказал я. — Александр Грин.

— Поищу пока эту книгу, — сообщила Зоя. — Раз уж я всё равно здесь. А то от тебя толку немного: не запомнил даже самых важных вещей. Не удивлюсь, если ты их пролистывал — искал всякие драки и приключения. Я права? Права. Ты и книгу-то, небось, не открывал. Тебе мама её вслух читала. Вот ты самое интересное и пропустил: думал о всякой ерунде. Как ты сказал? Александр Грин?

Зоя Каховская ходила вдоль книжных полок (их в этой комнате оказалось немало — двадцать штук), водила по корешкам книг пальцем. Она склонила набок голову, шевелила губами. Бормотала: «Горький, Тургенев, Толстой, Пушкин, Лермонтов, Мамин-Сибиряк, Пришвин…» Я рассматривал её укутанное в халат тело. И рассуждал о том, привыкну ли я к тому, что должен теперь «интересоваться» вот такими неоперившимися ещё цыплятами, а не их мамашами. Склонялся к мысли, что любовные похождения ещё долго будут «не для меня». Ведь даже Надя Иванова и Лиза Каховская казались мне «сопливыми девчонками».

Я поинтересовался у Зои, дома ли её отец.

— Вон он, на балконе сидит, — сказала Каховская. — Не чувствуешь, разве, что дымом воняет? Мама ему в квартире курить не разрешает. Вот он и поставил на балконе стол и кресло. Сегодня он с самого утра пыхтит сигаретами: наверное, опять у него на работе что-то стряслось. Такое часто бывает. Потому что мой папа — старший оперуполномоченный. А это тебе не какой-то там… простой участковый.

— Я… выйду к нему? Поздороваюсь.

Каховская не обернулась. Повела плечами.

— Иди, — сказала она. — Кто тебе не даёт?

Она крохотными шажками брела вдоль гостиного гарнитуры. Царапала ногтем корешки книг. И проговаривала: «…Симонов, Шолохов, Полевой, Васильев, Бабель, Гайдар, Заболоцкий…»

* * *

Я подошёл к балконной двери, посмотрел сквозь покрытое отпечатками рук стекло. Зажмурился от яркого света, приложил ко лбу ладонь — спрятал глаза от ослепительного пятна-солнца. И первым делом увидел перед собой густую тополиную крону, до которой (как мне показалось) можно было дотянуться рукой. Ветер шевелил листья на дереве — те блестели на солнце, будто не настоящие, а вырезанные из зелёной фольги. Даже свозь стекло я слышал многоголосый щебет и свист прятавшихся в листве птиц. И различал частое покашливание — это «подавал голос» старший оперуполномоченный Верхнезаводского УВД Юрий Фёдорович Каховский.

Майор милиции восседал на деревянном кресле (повернувшись ко мне спиной), наряженный в белую майку и треники с тремя лампасами на каждой из штанин. Он лениво подносил к губам наполовину истлевшую сигарету, выпускал в древесную крону струйки дыма. Разглядывал картинки в журнале «Работница» (в том самом номере: за июль тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года). Я взглянул поверх его плеча — отметил, что у Каховского неплохой вкус: мне тоже приглянулись те молоденькие работницы, чьи фото привлекли внимание майора милиции. Я толкнул незапертую дверь — в лицо дохнуло жаром, будто я заходил в парилку.

Юрий Фёдорович среагировал на скрип петель: резко опустил журнал (точно рассматривал не «Работницу», а «Хастлер»), повернул голову. Увидел меня — выдохнул. И тут же затянулся табачным дымом. Старший оперуполномоченный рассматривал меня, прищурив левый глаз (я заметил эту его привычку ещё при наших прошлых встречах). Он будто выискивал, к чему мог придраться: искал в моей внешности признаки правонарушений или повод для шуток. Каховский стал вторым человеком после моего отца, кого я встречал и в прошлой, и в нынешней жизни — мне странно было видеть перед собой его «молодой вариант».

— Неплохо выглядите, Юрий Фёдорович, — сказал я. — Не возражаете, если я составлю вам компанию?

— Сигарету не дам, — сказал майор. — Даже не проси.

Я переступил порог, стал на старенький коврик.

Спросил:

— А что за сигареты у вас?

Вытянул шею — взглянул на пачку с верблюдом, что лежала на столе.

— Нет, такие не курю, — сказал я.

Каховский хмыкнул, постучал сигаретой по хрустальной туфельке (стряхнул в неё пепел).

— А какие ты куришь? — спросил он.

Я пожал плечами.

Сказал:

— Да уже никакие. В молодости немного побаловался курением. Но потом бросил.

Вздохнул.

— Курить вредно, Юрий Фёдорович, — добавил я. — Табачный дым плохо влияет на мужские репродуктивные функции. А мне ещё детей делать придётся — очень может быть, что ваших внуков. Так что: нет, курить не буду — даже не уговаривайте.

Каховский крякнул, будто подавился.

«Это не римский нос, а утиный клюв», — подумал я, мазнув взглядом по «шнобелю» милиционера. Удержал на лице спокойное, скучающее выражение. Взглянул на пыльные перила (Надя бы такого безобразия не допустила) — облокотиться о них не решился: пожалел рубашку. Оценил вид с балкона (то, что позволяли увидеть густые тополиные кроны). Ничего примечательного не обнаружил. Вновь зажмурился от ярких солнечных бликов. Посмотрел вниз. Рассматривал головные уборы прохожих, но краем глаза следил за Зоиным отцом. Тот снова осмотрел меня с ног до головы — оценивающе.

Старший оперуполномоченный ухмыльнулся.

— Не буду уговаривать, — сказал он. — Поберегу сигареты. И пожалею… здоровье внуков.

Он выпустил дым поверх моей головы.

— Ну а я докурю, если ты не против, — сказал майор милиции. — Я свои ре… Как ты сказал?

— Репродуктивные.

Каховский кивнул.

— Вот-вот, — сказал он. — Я свои репродуктивные обязанности уже выполнил — дочь получилась… получилась. Можно и покурить.

Он в три затяжки «прикончил» сигарету (сканировал меня взглядом). Затушил в туфле-пепельнице окурок, забросил ногу на ногу. Посмотрел мне в лицо. Сощурил и правый глаз. Его щёлочки-глаза иронично блеснули.

— А скажи-ка мне, пока ещё не отец моих внуков, — произнёс он, — каковы твои прогнозы на операцию этой старой… и уважаемой женщины? Раз ты всё же грохнулся сегодня в обморок… Значит… она скопытится?

Каховский поплевал на испачканные пеплом пальцы, вытер их о лампасы на штанах.

— Вы о Фаине Руслановне говорите? — уточнил я.

Дождался утвердительного жеста.

— Умрёт, — сказал я. — Если операцию будет делать доктор Рыбин.

Майор милиции перестал щуриться.

— А если оперировать будет другой врач? — спросил он.

Я развёл руками.

Сказал:

— Это уже будет другая история. Тут, как говорится, возможны варианты.

— Варианты, значит. Ясно.

Юрий Фёдорович сплюнул через перила. Провёл ладонью по губам. Бросил рассеянный взгляд на «Работницу», но не выпустил журнал из рук — вновь посмотрел на меня.

— И как это у тебя происходит? — спросил он. — Это твоё гадание. Берёшь человека за руку и… что дальше? Падаешь и закатываешь глаза — это я уже видел: ты мне майку своей слюной заляпал, пока я нёс тебя на диван. Но… сам-то ты что при этом ощущаешь? Видишь какие-то картинки? Или слышишь голоса?

Юрий Фёдорович повертел рукой — недалеко от виска.

— Я не понимаю, о чём вы говорите, дядя Юра.

— В каком смысле: не понимаешь?

Каховский откинулся на спинку кресла — та возмущённо застонала.

— Ни в каком, — сказал я. — Припадки — это следствие временной нехватки кислорода для моего головного мозга. А все видения, что появляются у меня, пока нахожусь в бессознательном сознании — не больше чем работа подсознания и галлюцинации. Всё остальное — безосновательные домыслы, причём: не мои.

Юрий Фёдорович вскинул брови.

— О, как! — произнёс он.

Выпятил нижнюю губу, кивнул.

— Интересная позиция, — сказал Каховский. — Не лишённая смысла. На таком толковании припадков можно построить хорошую линию защиты, в случае… необходимости. Всё правильно. Это твоя мама велела так говорить? Умная женщина. А насчёт кислорода… тоже она придумала?

Я покачал головой.

— Это официальная версия врачей. А врачи глупости говорить не станут: всё же они — учёные люди, а не малограмотные крестьяне. Мистических версий они не поддержат.

Старший оперуполномоченный поправил лямку майки.

— А знаешь, — сказал он, — такое объяснение твоих странностей мне нравится больше, чем все эти рассказы моей жены о предсказаниях и предвидении будущего. Нехватка кислорода — просто и понятно. А главное — по-научному! Не то, что все эти гадания, колдовство и прочая чертовщина. Врачи молодцы.

Он похлопал себя журналом по бедру, словно поаплодировал.

— Ну, а что касается моих внуков, — сказал Юрий Фёдорович. — Тут мы с тобой договоримся так: попридержи свои репродуктивные функции до окончания школы. Ясно? Там, дальше — видно будет. Ну а в ближайшие семь лет ты лучше уж сигаретами балуйся — это будет безопасней для твоих… функций. Я понятно выразился, зятёк?

Он снова постучал журналом — на этот раз с намёком на мордобой.

Лицо лётчицы (или космонавтки?) на обложке помялось, будто покрылось морщинами.

— Юрий Фёдорович, вы угрожаете физической расправой десятилетнему ребёнку? — спросил я. — Товарищ майор, вы делаете это, как представитель власти? Или проявляете склонность к насилию в отношении несовершеннолетнего, как частное лицо?

Каховский нахмурился.

Кашлянул.

— Ты думай, что говоришь… ребёнок!

Он перешёл на серьёзный тон.

— А ещё вы только что агитировали четвероклассника начать курить, — добавил я.

Юрий Фёдорович хмыкнул и отправил новую порцию слюны на встречу с головами прохожих. Провёл тыльной стороной ладони по губам.

— Юморист, — сказал он.

Я снова увидел на его лице ухмылку.

— А знаешь, шутник, — сказал Каховский, — к чему приведут твои шуточки? Это я спрашиваю не как представитель власти, а как Зоин отец. Хочешь, объясню?

Он сощурил левый глаз.

— Только представь, — сказал он, — как я пошучу, если ты явишься ко мне просить Зойкиной руки. О! Я тебя не пожалею. Мне тоже нравятся хорошие шутки. И это я тебе докажу… зятёк. Вот тогда тебе точно скучно не будет — гарантирую!

Он вытер ладони о майку на животе. «Припечатал» меня взглядом.

Глаза майора находились примерно на одной высоте с моими. Но старший оперуполномоченный всё же умудрился посмотреть на меня «свысока». Он приподнял журнал, перевернул страницу. Словно намекнул, что больше не желает со мной беседовать.

— Вы перестанете скучать, Юрий Фёдорович — совсем скоро, — сообщил я. — Приближаются очень «весёлые» дни — и для вас, и для ваших коллег. Это уже я могу вам гарантировать.

Взглянул на повернутое ко мне «вверх ногами» изображение рыженькой работницы в коротком лёгком сарафане.

Каховский вновь обратил на меня внимание. Он опустил руку с журналом.

— В каком смысле? — спросил майор.

— В прямом, — сказал я. — Скоро перестанет скучать всё Великозаводское УВД. Это я вам обещаю. И вам, и всей нашей доблестной великозаводской милиции станет нескучно. Потому что уже в конце этого месяца у нас в городе высадится большой десант из Москвы — из Центрального аппарата МВД СССР. С целью «повеселить» вас. От них особенно достанется нашему районному ОВД. Москвичи там всех до одного поставят раком.

Юрий Фёдорович закашлял, будто поперхнулся слюной.

Я заметил, что он с трудом сдерживал ухмылку: майор пытался выглядеть строгим, серьёзным.

— Как тебя… Миша, ты… уверен, что правильно понимаешь значение выражения: «поставят раком»? — спросил старший оперуполномоченный.

Он постучал журналом по своему колену.

Я пошаркал по ковру ногой.

— Дядя Юра, мне уже десять лет. Я смотрю телевизор и хожу в школу. И хорошо представляю, в чём отличие понятий «сделать выговор» и «поставить раком». Я уже совсем взрослый. Будьте уверены, Юрий Фёдорович: мало для кого из ваших коллег визит москвичей обернётся простым выговором. Очень многих… ну, вы поняли, что с ними произойдет.

В метре от меня на перила с тихим шлепком приземлился крупный подарок от голубя. Я невольно отшатнулся, взглянул вверх — на балкон пятого этажа (снова зажмурился). Подивился, почему тот балкон не сберёг перила Каховских от бомбардировки.

Подумал: «Это к деньгам».

Глава 12

Солнце грело мне затылок, грозило расплавить волосы. Порывы ветра не несли прохладу. Даже здесь, на высоте четвёртого этажа, я словно ощущал жар, идущий от раскалившегося к полудню асфальта. Я не прикасался к грязным перилам: берёг рубашку. Повернулся спиной к густой кроне тополя (подставил голову и спину под новые голубиные подарки). Смотрел на сидевшего в кресле на балконе старшего оперуполномоченного Верхнезаводского УВД, майора милиции Юрия Фёдоровича Каховского. Зоин отец помахивал журналом; ждал, когда я поясню свое внезапное и совсем не детское заявление.

— Дядя Юра, — сказал я, — вы что-нибудь слышали об ограблениях пенсионеров — тех, что на протяжении уже четвёртого месяца происходят в нашем районе города? Я понимаю, что это… немного не вашего уровня преступления… пока. Но коллеги наверняка при вас упоминали о них. Или о некоторых из них — потому что не все потерпевшие обратились в милицию. Юрий Фёдорович, я вам напомню. В этот вторник ограбили квартиру ветерана войны Григория Лежнева, проживающего по адресу улица Первомайская, дом двадцать пять, квартира одиннадцать. Это уже восьмой зарегистрированный подобный случай. Двадцать первого июля то же самое произошло…

Я неторопливо перечислил майору милиции восемь фамилий и адресов. Прекрасно их помнил: если уж что-то заучивал наизусть, то больше не забывал. А данные потерпевших от действий «Врача-убийцы» я зубрил несколько дней, когда готовил материал для своих роликов. Потому что не пользовался во время съёмок ни шпаргалками, но «бегущей строкой» — выдавал текст, глядя в объектив камеры (считал, что так мои слова прозвучат убедительней, произведут на зрителей «нужный» эффект). О деле фельдшера скорой помощи, которого милиционеры прозвали «Врачом-убийцей» я снимал подробный репортаж — прекрасно помнил все его детали.

— …Это фамилии и адреса тех, кто обратился в милицию, — сказал я. — Ещё двое потерпевших в ОВД не пошли: пожалели свои силы и нервы.

Юрий Фёдорович кашлянул — озадаченно.

— Мне-то об этих случаях известно, — сказал Каховский. — О некоторых. Пусть они и не по моему профилю. Но вот откуда о них знаешь ты?

— Дядя Юра…

Я вздрогнул, когда с крыши взлетел очередной голубь.

Обошлось.

— Юрий Фёдорович, — сказал я, — это не всё, что мне известно. Ещё я знаю, что во всех этих случаях преступления совершались по единой схеме. К пенсионерам приходила женщина в белом халате — невысокая, молодая, весёлая — сообщала старикам, что принесла выписки с результатами их анализов из поликлиники. Объявляла, что анализы плохие; устраивала обследование, измеряла артериальное давление. Диагностировала гипертензивный криз — предлагала снизить давление уколом. Старики соглашались — после укола засыпали. А добрая женщина в белом халате обворовывала их квартиры — выносила даже продукты из холодильника.

Я посмотрел Каховскому в глаза.

— И знаете, дядя Юра, что самое странное? Все эти преступления до сих пор не объединили в одно дело. Хотя их сходство налицо — разве вы сами так не считаете?

Майор милиции свернул журнал в трубочку — расправил морщины женщине на обложке.

— Сколько, говоришь, тебе лет? — спросил Юрий Фёдорович.

Он помахал журналом, словно дубиной.

— Десять, — ответил я. — Это если считать только нынешнее воплощение. Но вы ведь не из тех, кто верит в мистику? Ведь так, дядя Юра? Кто я и откуда, вы прекрасно знаете: наверняка уже навели справки и обо мне, и о моей болезни. Елизавета Павловна рассказала вам о моём первом визите. Как разумный человек и как милиционер, вы не могли не заподозрить подвох. Ваша жена первым делом помчалась к дочери. А вы, Юрий Фёдорович, скорее всего, принялись ворошить моё прошлое. И прошлое моих родителей. Вы уже знаете о моих приступах. И о том, что в мае этого года я семь дней пролежал в коме.

Я не спрашивал — утверждал.

А Каховский со мной не спорил.

— Сегодня я прикоснулся к подруге вашей жены и на несколько минут лишился сознания, — сказал я. — Сколько я провалялся в отключке? Минут десять?

За спиной Каховского в окне появилось Зоино лицо — серьёзное. Девчонка повертела головой: взглянула на макушку отца, потом на меня. Она словно проверяла, на балконе ли мы, или чудесным образом покинули его (незаметно для неё). Недовольно сдвинула брови. Но к нам не вышла — попятилась… и исчезла (на стекле, будто в зеркале, отражалось небо и листва — что происходило в квартире, я не видел).

— Меньше, — сказал Каховский. — Жена позвала меня сразу же, как только уложила тебя на пол. Тебе повезло, что она среагировала на припадок. Пока она возилась с тобой, пока шла за мной — прошло около минуты. И на диване ты закатывал глаза минуты две. Получается, приступ длился минуты четыре — не больше.

— И за это время я увидел, как Фаину Руслановну готовили к операции, — сказал я. — Если вам интересно, ей не было больно. Всё было не так, как… у Зои. Но пробыл я ТАМ не четыре минуты — гораздо дольше. Так мне показалось. А теперь представьте, Юрий Фёдорович, сколько всего я увидел за семь суток, проведённых в коме… или мог увидеть.

Я замолчал.

Старший оперуполномоченный выудил из пачки сигарету, закурил — не спуская с меня глаз.

— И что же ты увидел? — спросил он. — Как грабили пенсионеров?

Я дёрнул плечом, указал подбородком на стол, где лежала «Работница» (и не только она).

— Вижу, у вас уже и ручка с блокнотом наготове, — сказал я. — Записывайте, дядя Юра.

— Что именно?

— Лукин Фрол Прокопьевич. Проживает по адресу улица Первомайская, дом тридцать семь, квартира три.

— Кто это? — спросил Каховский.

К блокноту он не притронулся — даже не взглянул в его сторону.

— Это тот, из-за кого милиционеры нашего ОВД… некоторые получат выговор, — сказал я. — Генерал-майор авиации, ветеран Великой Отечественной войны, инвалид. В среду, восьмого августа, к нему домой явится та самая «невысокая, молодая, весёлая» женщина в белом халате. Всё будет в точности, как с другими ограбленными пенсионерами — она измерит генералу давление, сделает укол. Вот только в этот раз найдёт в квартире старика очень много интересных вещей — слишком много. Вовремя не уйдёт. Генерал проснётся и застанет преступницу на месте преступления. За что и поплатится. Грабительница станет убийцей: она утюгом проломит инвалиду висок.

Я заметил, что во взгляде Зоиного отца не осталось и намёка на иронию.

— После смерти Фрола Прокопьевича Лукина поднимется волна недовольства, — продолжил я. — Не только в Великозаводске, но и в Москве. В столице у генерала очень много высокопоставленных друзей и сослуживцев. Их всех очень огорчит нелепая смерть дважды Героя Советского Союза. В том числе она расстроит и Виталия Васильевича Федорчука, нынешнего министра внутренних дел СССР: с нашим генералом он знаком лично, пусть и не очень близко. Зато среди друзей Федорчука есть такие, кто вместе с Лукиным и его геройски погибшим отцом съел не один пуд соли — они завалят министра и даже самого генсека жалобами, гневными письмами и просьбами.

Я вздохнул, показал рукой на блокнот и ручку.

— Так что готовьте вазелин, Юрий Фёдорович, раз не желаете записать мою информацию.

Каховский избавился от журнала (тот недолго побыл трубкой). Взял со стола шариковую ручку. Но не конспектировал. Он смотрел на меня исподлобья — не моргал. Его нос теперь если и напоминал клюв, то не утиный — такими целили в своих жертв хищники. Истлевший кончик сигареты обломился, упал на ковёр. Майор милиции не обратил на него внимания. Он больше не походил на доброго шутника «дядю Юру». И уже явно не считал беседу со мной развлечением. Я невольно представил, что испытал мой отец, когда очутился у него на допросе (или ещё испытает?). Почувствовал спиной сквозь ткань прикосновение перил.

— А теперь, Михаил, повтори мне всё, что только что говорил, — сказал Каховский. — Подробно и без шуток. Меня интересует информация, которая касается генерал-майора Лукина. Какова вероятность того, что твоё… предсказание — не результат кислородного голодания мозга?

Я вздохнул, посмотрел поверх плеча Зоиного отца на своё отражение в стекле.

Представил, как бы сам отреагировал на слова десятилетнего мальчишки — на его очень странные утверждения.

— Юрий Фёдорович, а какова была вероятность, что врачи не распознали бы у Зои аппендицит? — спросил я. — Согласитесь: она была, если опираться на математические понятия. Вот только стоило ли её проверять? Не лучше ли было проконтролировать процесс, как это сделала Елизавета Павловна? Стать жертвой глупой шутки — это не трагедия. Вы сами, насколько знаю, тот ещё любитель розыгрышей. Но я могу вам рассказать, что чувствует человек при терминальной стадии перитонита. Хотите? Это чтобы вы представили, что могла бы пережить ваша дочь — точнее, чего она бы не пережила. И нужно ли выяснять эти проценты вероятности сейчас?

Я пожал плечами.

— Дядя Юра, ну, возьмёте потом ремень и выпорете меня — если вдруг почувствуете себя одураченным, — сказал я. — То же мне… проблема. Даю вам честное пионерское, что не пожалуюсь на этот ваш поступок маме. И не напишу заявление в милицию. Если желаете — подпишем договор кровью. Или заверим его у нотариуса. Я не представляю, как могу вам доказать, что говорю правду. Не подскажете? Нет? Вот и я не знаю. Но знаю, как будет выглядеть голова генерал-майора Лукина после удара утюгом. Могу вам рассказать. Очень надеюсь, что вы не проверите точность моего описания. Если хотите, перечислю фамилии и адреса двенадцати других жертв, что последуют в мир иной вслед за Фролом Прокопьевичем.

— Двенадцати других? — сказал Каховский.

Майор милиции не заметил, как пепел сигареты снова свалился на пол.

— «Невысокая, молодая и весёлая» после смерти Лукина станет колоть своим жертвам не снотворное, а яд, — объяснил я. — И пока ваши коллеги будут терпеть унижения от московских гостей, она навестит ещё двенадцать стариков. Одной из последних от её укола умрёт жительница блокадного Ленинграда — Анастасия Михайловна Терентьева. Помните такую? Вы наверняка её знаете, Юрий Фёдорович: она живёт на первом этаже во втором подъезде вашего дома. Вспомнили? У этой пенсионерки убийца отравит ещё и кошку — чтобы та не скучала без хозяйки. Проявит милосердие. Но я всё же надеюсь, что до кошки очередь умирать не дойдёт. Неправильно это — убивать кошек и стариков. Вы так не считаете, товарищ майор?

Старший уполномоченный бросил потухшую сигарету в пепельницу.

— Ты всё это увидел, пока лежал в коме? — спросил он.

— Я увидел намного больше, Юрий Фёдорович, — ответил я. — Намного. За семь суток у меня была огромная куча… видений, вызванных кислородным голоданием головного мозга. Самых разных. Вот только прочие мои видения пока подождут — почти все. Мы вернёмся к ним. Возможно. Но позже. Когда наладим взаимное доверие и установим конструктивный диалог. Сейчас предлагаю спасти уважаемого и заслуженного ветерана войны. Дадим ему шанс увидеть парад в честь сорокалетнего юбилея Победы советского народа в Великой Отечественной войне. А заодно обезопасим вас и ваших коллег от бесчинств столичных гостей. Хотя это обстоятельство, признаюсь честно, заботит меня в последнюю очередь. Так что, дядя Юра? Не желаете стать героем?

В воздухе надо мной вновь раздались хлопки голубиных крыльев.

Я не поднял глаза, чтобы поинтересоваться: несут ли голуби лавровый венок.

Каховский откашлялся, утёр губы.

— Ну, давай попробуем, — сказал он. — Лукин Фрол Прокопьевич, говоришь?

Старший оперуполномоченный всё же взял со стола блокнот.

— Диктуй его адрес.

— Улица Первомайская, дом тридцать семь, квартира три, — повторил я. — Тёткина Виктория Матвеевна…

— А это кто? — спросил Каховский.

Он поднял голову.

— Убийца… будущая, кто же ещё, — сказал я. — Та самая «невысокая, молодая и весёлая» в белом халате. Тёткина Виктория Матвеевна. Тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения. Окончила Великозаводское медицинское училище имени академика Льва Яковлевича Фелистова. Работает фельдшером на седьмой подстанции скорой помощи. Проживает вместе с матерью по адресу: улица Труда, дом пять, квартира тридцать четыре. Ездит на автомобиле «Москвич-408» голубого цвета — он достался ей от умершего в позапрошлом году отца. К пенсионерам приезжала именно на этой машине, что известно по уже свершившимся, но не объединённым в одно общее дело случаям ограблений.

Каховских хмыкнул.

— И всё это ты тоже увидел, пока лежал в больнице? — спросил он.

Потянулся к пачке за сигаретой.

— Дядя Юра, вы снова начинаете? — сказал я. — Откуда, почему… К чему эти вопросы? Желаете спорить со мной и гадать? Зачем? Вы убедитесь в правдивости моих слов, когда разыщете эту женщину. Ограбленные запросто её опознают… некоторые. Записывайте!

Я покачал головой — показал, что устал от препирательств Каховского.

— Ладно, — сказал Юрий Фёдорович. — Я запишу. И обязательно проверю. Но и ты, Михаил, помни насчёт ремня. Он у меня есть.

Майор милиции ткнул в мою сторону пальцем.

— Ты обещал, что не пожалуешься матери.

— Не пожалуюсь, — ответил я. — Но если спасёте генерала и получите за это плюшки от начальства — с вас, дядя Юра, мороженое. Два. Эскимо. Договорились?

— Будет тебе мороженое, — сказал Каховский. — Или порка ремнём.

Я кивнул.

— Тогда проверьте свои записи. И пометьте: «Врач-убийца» явится к генералу в промежутке от десяти до одиннадцати часов утра. Но это неточно. Со временем я могу и ошибаться. Но дата точная. Как и адрес генерал-майора. Женщина принесёт ему результаты исследований анализов из поликлиники — настоящие, пусть и краденые. Потом измерит давление. Сделает укол. Она и раньше забирала у стариков воинские награды. Пометьте на всякой случай: ордена и медали Тёткина передавала через знакомых своему брату — Станиславу Матвеевичу. Тот проживает в Ленинграде, в переулке Кирова, дом пять, квартира семнадцать. Там такой мрачный, серый дом с проходной парадной и тесным двориком.

Я вспомнил, как бродил вокруг того дома с камерой — подбирал хорошие ракурсы. Явился туда вскоре после окончания дождя (и незадолго до начала следующего). Покружил по дворам, отыскивая нужную мне парадную. Местные жители посматривали на меня с возмущением и недовольством во взглядах, словно подозревали в шпионаже. Я тогда промочил ноги, замёрз и устал. Не получил удовольствия от съёмок (как после, уже дома, и от их результата). То был мой первый опыт по добыче материала вне Великозаводска (не самый приятный и успешный, но нужный).

— Юрий Фёдорович, — сказал я. — Если арестуете Тёткину до восьмого августа — сообщите об этом мне, пожалуйста. Или повесьте на окно квартиры Лукина одну из моих подвесок — ту, что я видел у вас на кухне. Это если будете дожидаться её в квартире генерал-майора.

— Зачем?

— Потому что иначе я вам помешаю. Не увижу на окне вашего знака — вломлюсь к пенсионеру вслед за Викторией Тёткиной. Сами понимаете: сидеть сложа руки я не смогу. Ну а вдвоём с ветераном мы уж как-нибудь отобьёмся от этой «невысокой, молодой и весёлой» — волосы-то я ей повыдеру. Сами понимаете, дядя Юра: доверяй, но проверяй. Если в этот раз генерал погибнет, в этом будет и моя вина. Потому что я доверился не тому человеку.

Старший оперуполномоченный откашлялся.

— Ну, теперь я верю, что тебе действительно десять лет, — сказал он. — Взрослый бы такие глупости не говорил. Придумал тоже… шпионские игры. Фильмов насмотрелся.

Юрий Фёдорович положил на стол ручку — закурил. Выпустил в балкон пятого этажа дым, задумчиво посмотрел поверх моей головы.

— Ничего не случится с твоим генералом, — сказал Каховский. — Не нужно тебе никуда ходить. Без тебя разберёмся. И без всяких там… цветочных горшков на подоконнике.

Он хмыкнул.

— Завтра расспрошу коллег об этих ограблениях. И если хотя бы часть твоих сведений подтвердится… Нет, не так. Даже если твои слова не подтвердятся — я всё равно проведаю Фрола Прокопьевича. Обещаю. Чтобы потом выпороть тебя, как следует: втолковать, как можно шутить, а как не следует. К тому же, будь уверен: я навсегда вычеркну тебя из списка зятьёв — это когда окажется, что ты морочил мне голову. Так и знай. А дочери скажу, что ты… писаешься в штаны. Вот так. И это не пустая угроза, Михаил Иванов. Ты меня понял?

— Понял, дядя Юра, — сказал я.

В этот раз Каховский не позволил пеплу упасть на пол — донёс его до хрустальной туфли.

— Хочешь мне рассказать о чём-то ещё? — спросил он.

Я взглянул на своё отражение — на тонкошеего большеглазого светловолосого мальчишку. Снова дёрнул плечом — отражавшийся в оконном стекле пацан повторил мой жест.

— Пока нет, Юрий Фёдорович, — сказал я. — Давайте сперва разберёмся с делом генерал-майора Лукина. Чтобы в следующий раз у вас было больше веры в мои рассказы.

— Значит, будет ещё и следующий раз, — сказал Каховский.

Я кивнул.

— Обязательно будет, дядя Юра.

Юрий Фёдорович усмехнулся, шариковой ручкой постучал по странице блокнота.

— Ну, ладно, — сказал он. — Давай разберёмся вот с этим.

* * *

Я вернулся в комнату. Впустил в квартиру с улицы облако табачного дыма. После яркого солнечного света гостиная Каховских показалась мне мрачной тёмной пещерой — я таращил глаза, привыкая к скудному освещению. Балконная дверь отсекла уличные звуки. Я услышал приглушённые тонкими стенами женские голоса (это на кухне беседовала с подругой Елизавета Павловна). Воображение нарисовало картину того, как женщины разглядывали на дне чашек кофейную гущу, как они раскладывали на столешнице карты и обсуждали связь «казённого дома» с «бубновым интересом».

Из кресла, будто воробей с ветки, вспорхнула Зоя Каховская — поспешила мне навстречу.

Девчонка хмурила брови — демонстрировала недовольство.

— О чём вы с папой так долго болтали?! — спросила она.

— Да как обычно, — ответил я. — О женщинах, о политике и об автомобилях. О чем ещё могут разговаривать друг с другом взрослые мужчины?

Зоя фыркнула.

— Тоже мне… взрослый нашёлся, — сказала она.

Взглянула на мои короткие штанишки, на торчавшие под ними голые острые колени и на красные тапки.

Мне почудилось, что девчонка сейчас прокомментирует мою внешность.

Но Каховская вдруг печально вздохнула.

— А я все полки просмотрела, — сказала она.

Развела руками.

— Нету. Представляешь?

Зоя обиженно оттопырила губы.

— Чего нет? — спросил я.

Девчонка снова нахмурилась, будто собиралась отчитать меня за непонятливость.

Но сдержалась.

— Этих твоих «Алых парусов» нет, — сказала Зоя. — У нас вообще нет ни одной книжки Александра Грина.

Она указала на шкафы.

Спросила:

— Они вообще существуют? Ты их не выдумал?

— «Алые паруса»? — сказал я.

Зоя кивнула.

— Одна книга так точно существует. Она в моей комнате на полке стоит. Во всяком случае, ещё сегодня утром стояла.

Каховская склонила набок голову (будто передразнивала Елизавету Павловну), на манер своего отца сощурила левый глаз.

— А не врёшь? — спросила она.

— Не вру. Да и зачем мне врать?

«…по такой мелочи», — добавил мысленно. Я действительно видел в Мишиной спальне сборник Александра Грина. Обратил на него внимание ещё в тот день, когда впервые явился в Надину квартиру. Вот только пока не заглядывал в его содержание. Но всё же почти не сомневался: составители этой книжицы не позабыли об «Алых парусах».

Зоя махнула рукой.

— Ладно, — сказала она (будто согласилась на моё не озвученное предложение). — Тогда идём.

Я вопросительно приподнял брови.

— Куда?

Девчонка закатила глаза — продемонстрировала, как устала «разжёвывать» для меня каждую свою фразу.

— Ты ведь уже уходишь? — сказала Каховская. — Так?

Я пожал плечами.

— Наверное.

Зоя покачала головой.

— Я провожу тебя, — сказала она. — И возьму у тебя книгу. Понял?

— Понял.

— Прекрасно, — сказала Каховская. — Немного подожди. Я быстро переоденусь.

Она поспешила к двери. Оставила меня стоять посреди гостиной в одиночестве.

«Вот так и нужно завлекать девчонок, — подумал я. — Не разучился ещё».

Глава 13

В коротком голубом сарафане на тонких бретельках рядом со мной дефилировала по тротуару Зоя Каховская — подставляла солнцу загорелые костлявые плечи. Она постукивала по асфальту подошвами новых сандалий с блестящими пряжками. Смотрела вперёд, надменно приподняв подбородок. Рукой с накрашенными ногтями девчонка придерживала висевшую на её плече бежевую дамскую сумку («Не в руке же мне книгу нести»). Тень от её белой панамы при каждом шаге то дотягивалась до кончика носа, то снова взлетала к переносице. Ветерок доносил до моих ноздрей приятный запах духов — тех самых, которыми пользовалась Елизавета Павловна Каховская.

Сейчас я особенно остро чувствовал свою нынешнюю физическую недоразвитость — когда вышагивал по улице плечо к плечу рядом с нарядной Зоей. Я и в прошлом (в будущем) не выделялся ни ростом, ни шириной плеч (будучи Павлом Солнцевым). Случалось, что и женщины посматривали на меня с высока (в прямом смысле). Моя жена без труда целовала кончик моего носа, взбираясь на высокие каблуки. Да и оба сына меня переросли: старший на пять, а младший так и на целый десяток сантиметров. Однако ни мелким, ни низкорослым я себя не считал… раньше. Потому что тогда мои глаза не мельтешили на уровне губ десятилетней девочки.

Мы молча прошлись по двору. Не глядя друг на друга, но привлекая к себе взгляды сидевших на лавочках около подъездов пожилых женщин. Поглядывали на нас и девицы, толкавшие перед собой коляски. Не обошли вниманием нашу пару и лупившие по столу костяшками домино мужчины. Зоя не смотрела по сторонам, будто сознательно игнорировала чужое внимание. Я же — пока «не отошёл» от разговора с её отцом. Мусолил в голове услышанные от майора милиции фразы; прикидывал: правильные ли доводы привёл, не стоило ли придумать что-то более убедительные; высчитывал шансы на то, что мне не придётся самому отбивать квартиру пенсионера (и его жизнь) от посягательств фельдшера.

Свернули за угол дома — Зоя выдохнула, чуть ссутулилась. Выпустила из руки сумку, позволила той изобразить маятник. Взглянула на меня: будто проверила, не потерялся ли я по пути. Ухмыльнулась (я не понял, что её насмешило). Ветерок раскачивал её собранные в конский хвост волосы, так и норовил приподнять подол сарафана. В Зоиных глазах блеснули два крохотных солнца — будто Каховская стрельнула в меня лазерами из глаз. Девочка чуть поморщила нос, но всё же подстроилась под мой шаг (я не пожелал за ней гнаться — приотстал). Зоя сбавила скорость, направилась не по кратчайшему пути — зашагала по островкам теней.

— Чего молчишь? — спросила она.

Не сразу сообразил, что Зоя обратилась ко мне.

— Решил, что ты не хочешь со мной разговаривать, — ответил я.

Девчонка фыркнула.

— С чего это ты такое придумал? — сказала Каховская. — С моим папой так целых полчаса болтал. Я думала: вы проторчите на балконе до вечера. Вон, от тебя до сих пор папиными сигаретами воняет. А со мной тебе и поговорить не о чём?

Она ладонью прижала к бедру сумку.

— Или считаешь, что я не разбираюсь в машинах? — спросила Зоя. — Будто только мальчишки в них разбираются! Я понимаю в автомобилях даже получше, чем ты! Понял? У моей мамы есть машина. И у папы — тоже. А у вас ни одной нет. Скажешь: не так?

— Так, — согласился я.

С грустью вспомнил о своём почти новом внедорожнике, который жалобно скрежетал, сминаемый огромной тушей гружёного лесовоза.

— Машины у меня нет. Но мне она пока и не нужна. Куплю, когда понадобится. Нашла проблему. Ты хочешь потрещать со мной о достижениях АвтоВАЗа?

— Что? — не поняла мой вопрос Каховская.

Но не позволила его повторить.

— Ты очень сильно изменился, Иванов, — сказала она. — Даже мама это заметила. Вот смотрю я на тебя и думаю: ты ли это вообще?

Я вновь подивился умению женщин «прыгать» с темы на тему (эта женская странность «напрягала» меня и в прошлой жизни). Женщины словно не чувствовали разницу, о чём разговаривать. Часто перескакивали с одной мысли на другую — зачастую ничем не связанную с предыдущей. Так поступала в прошлом моя супруга. Замечал такую особенность и у Нади (интересно, моя мама тоже итак поступала?).

Вот и сейчас я не сумел мгновенно перестроить мысли с автомобильной тематики на обсуждение моей личности. Потому позволил себе маленькую месть: после затянувшейся паузы ответил вопросом на вопрос (научился этому у своей жены).

— А каким я был раньше?

— Раньше — это когда? — спросила Каховская.

— До того, как в мае загремел в больницу, — уточнил я.

Зоя скривила губы — будто надкусила кислое яблоко. Дёрнула загорелым плечом (заодно поправила бретельку). Ветер убрал с её лба выбившиеся из пучка волоски.

— Совсем другим, — сказала она. — Не внешне. Так-то… ты даже не подрос. И не загорел. Но ещё весной ты казался тихим. Пусть и странным. Не наглым, как сейчас.

Каховская взглянула на меня сверху вниз.

— Мы с тобой нечасто разговаривали, — призналась она. — Ты вообще ни с кем особенно не общался. Почему-то. А это правда, что ты потерял память?

Я увидел впереди Надин дом (даже рассмотрел окна Мишиной комнаты). Идти до этой пятиэтажки оставалось не больше пары минут (даже черепашьим ходом). Вот только я туда уже не спешил. Потому что заинтересовался темой разговора (мысли о маячившем на горизонте Дне знаний посещали мою голову всё чаще). Я пошарил взглядом по сторонам. Увидел в тени деревьев лавку — указал на неё Каховской, предложил Зое присесть (соврал, что разболелись ноги). Девчонка кивнула — неуверенно и неохотно. Мы сменили траекторию: направились к незанятой скамье. Прошли мимо детишек, прыгавших по расчерченному мелом асфальту.

Я смахнул с лавки мусор, уселся на не слишком чистые доски (всё равно шорты придётся стирать: провонялись табачным дымом). Доски будто не почувствовали моего веса: даже не скрипнули. Рядом с нами тут же приземлились голуби. Самые наглые спланировали на лавку, но я прогнал их. Пернатые попрошайки заворковали, засуетились, высматривая, чем бы у нас поживиться. Зоя мой фокус не повторила — не опустилась на пыльную скамью (не иначе как пожалела сарафан). Она стала напротив меня, загородила собой солнце. Я тут же пожалел, что смотрел с такого ракурса не на её маму. Вздохнул. Запрокинул голову, чтобы видеть не колени, а лицо девчонки.

— Ну… не то чтобы совсем ничего не помню, — сообщил я. — Но кое-что, действительно, подзабыл. Доктор сказал, что это временное явление. Память вернётся. Когда-нибудь. Нужно лишь подождать. А то, что не вспомню — узнаю заново. В моём возрасте подобное некритично.

— Папа рассказал, что ты даже маму свою не помнил, — сказала Зоя. — И забыл, что с тобой случилось тогда, в мае. Я подслушала, как они с мамой говорили о твоей болезни. Они считают, что ты… странный. И что тебе сложно будет снова учиться в школе.

Я махнул рукой.

— Учёба — это ерунда. Ведь есть учебники, которые можно прочесть заново. А я теперь читаю лучше, чем раньше — ещё в больнице это выяснил.

Усмехнулся.

— Но вот с другими воспоминаниями — действительно проблемы. Но не со всеми. Тебя вот я узнал сразу, как только увидел — тогда, в палате.

— Я ещё тогда поняла, что с тобой не всё в порядке, — сказала Каховская.

Поправила на плече ремешок сумочки.

— Серьёзно?

Я поёрзал на лавке, усаживаясь удобнее.

Зоино лицо пряталось в тени — вокруг головы девочки на фоне голубого неба светился золотистый ореол.

— Раньше ты не любил, когда к тебе притрагивались. Постоянно прятал руки в карманы. Смотрел на всех… как зверёныш. Учительница нам говорила, что у тебя… какая-то болезнь — я не запомнила её название. Просила, чтобы мы тебя не трогали. Говорила, что ты наш товарищ, и мы должны тебя уважать.

Передвинула сумку на живот — прижала к ней обе руки.

— Но мальчишки в школе поначалу над тобой издевались. Прикасались к тебе, будто бы случайно. Или хватали тебя за руки — ты кричал и вырывался, иногда даже плакал. А потом у тебя случился припадок — ещё в первом классе. Такой же, как сегодня. Мы все в тот раз здорово перепугались.

Зоя вздохнула.

— Сашка Садовский тогда ухватил тебя за ухо, — сказала она. — А ты не захныкал, как обычно — закатил глаза и свалился на пол. Я помню, как ты стукнулся затылком. Звук был… такой: страшный. Я испугалась, что ты разбил голову. Прибежала медсестра — тыкала тебе в лицо вонючую ватку.

Увидел, как девчонка поморщила нос.

— Сашкиных родителей после того случая вызывали к директору школы, — сказала Каховская. — Мальчишки шептались, что Садовского из-за тебя переведут в спецшколу, и что его поставили на учёт в детскую комнату милиции. Сашка на тебя тогда сильно разозлился. Помнишь?

Я покачал головой.

— Нет. Вот это я забыл. Совсем.

Ветер подул с Зоиной стороны — вновь принёс мне запах духов, смешав его с уличной пылью.

Я чихнул, почесал нос.

Спросил:

— И что, он до сих пор злится на меня? Или мы с ним потом помирились?

Зоя расправила плечи. Движение вышло плавным, кокетливым. Я отметил, что в фигуре Каховской уже появились намёки на женственные формы (на примере Елизаветы Павловны представлял, как будет выглядеть Зоя лет через пять). Девчонка явно опережала в физическом развитии Мишу Иванова. Пусть и походила пока не на бабочку — на личинку. Но в своём отражении я подростка пока вообще не замечал: выглядел на свой нынешний возраст — десятилетним ребёнком. И понимал, что на девчонок мне заглядываться рановато (если только просто любоваться — как открытками или картинами художников).

— Ты, правда, ничего не помнишь? — спросила Зоя. — Садовский умер. Ещё тогда, в первом классе, на зимних каникулах. Он провалился под лёд. На нашей речке. Его достали. Он не утонул. Говорят: у него ещё билось сердце. Но нам потом рассказали, что Садовский сильно замёрз — до больницы Сашку не довезли.

Каховская замолчала — смотрела на меня, будто наблюдала за моей реакцией на её слова.

А я представил, что ощутил в тот раз Миша Иванов. Ведь наверняка во время приступа он побывал под речным льдом. Тонул, барахтался в ледяной воде. Парень прочувствовал весь набор эмоций, что испытал его замёрзший насмерть одноклассник. Я бы такому аттракциону тоже не порадовался. И тоже прятал бы в карманы руки — подальше от будущих покойников. А мне уже не десять лет. Психика у меня давно не детская: в девяностые повидал много… разного. Однако тому Садовскому непременно залепил бы кулаком в глаз — и за то, что свалился под лёд, и за его дурацкую манеру хватать одноклассников за уши.

Я сказал:

— Нет. Не могу вспомнить.

Развёл руками.

— Тебя узнал. И даже помню, как влюбился в тебя в первом классе — целый месяц страдал. А тех парней, что приходили вместе с тобой, не знаю. Вроде и лица у них знакомые, но их имён в своей памяти так и не нашёл. И даже не представляю, с кем из одноклассников дружил.

— Ни с кем ты не дружил, — сказала Зоя. — И редко с нами разговаривал. Всегда был сам по себе. Не желал вливаться в коллектив. Я и говорю: ты изменился. За руку меня схватил в больнице — сам! А уж сколько мне сегодня наговорил! За три года учёбы я не слышала от тебя столько слов!

Она прищурилась.

— А это правда, что в первом классе ты в меня влюбился? Точно, в меня? А почему не в Светку Зотову?

— В Зотову? — переспросил я. — Кто это?

Каховская улыбнулась.

— Что, и её не помнишь? — спросила она. — Здорово!

Мне показалось, что не щеках девчонки вспыхнул румянец.

— Я хотела сказать… что это очень грустно, — произнесла Зоя. — Зотова у нас… некоторым мальчишкам она нравится. А ещё Светка отличница. В отличие от меня: я по математике схлопотала четвёрку — годовую. Мама говорит, что я «пошла» в папу: он в школе тоже с математикой не дружил.

Каховская наклонила голову — в точности, как наблюдавшие за нами голуби.

— Мне вот только интересно, — сказала она. — Как ты собрался учиться с такой-то дырявой памятью?

Я чувствовал странность происходящего: всерьёз обсуждал свои проблемы с десятилетней девочкой.

— Я тебе уже говорил: на пятёрки. А память у меня нормальная. Тебя помню. Читать умею. Таблицу умножения ещё в больнице выучил. Друзей не забыл — потому что их у меня, как ты сказала, не было. Со Светкой Зотовой познакомлюсь заново.

Сделал вывод:

— Пионерский отряд четвёртого «А» класса будет мной гордиться.

Зоя фыркнула.

— Нашёл с кем знакомиться, — сказала она. — С Зотовой! У нас и другие девочки в классе есть — и посимпатичнее, чем она. У Светки, между прочим, уши большие! Как бы она их под волосами ни прятала — всё равно заметно. А ещё она громче всех смеялась, когда мальчишки тебя дразнили!

Я дёрнул плечом.

— Похоже, все одноклассники надо мной смеялись. Кроме тебя. Потому я только тебя, Каховская, и помню.

Зоя опустил глаза.

— Нет, — сказала она. — Не поэтому — точно. Потому что я… тоже смеялась.

Взглянула мне в лицо.

— Но я больше не буду! — заявила Каховская. — Я пообещала маме, что стану присматривать за тобой в школе. Мы с ней из-за тебя поругались… поначалу. Но теперь я вижу, что ты никакой не сумасшедший. Странный, конечно. Но это потому, что ничего не помнишь. А Светке я над тобой издеваться не позволю — можешь не переживать.

Девчонка сжала кулаки.

Я сдержал улыбку.

— Ты меня успокоила, Зоя. Спасибо.

— Не за что.

Каховская переступила с ноги на ногу.

— Вставай уже, Иванов, — сказала она. — Хватит рассиживаться. Пока нас кто-нибудь… Время идёт, а я маму не предупредила, что ушла. Так-то! Я вообще-то с тобой не гулять пошла. А просто за книгой. Понял? Так что давай, поднимайся. Тут идти-то осталось… Ведь твой дом вот этот?

Она указала на Надин дом.

— Дойдёшь, Иванов, не развалишься, — добавила Зоя.

И вдруг, словно о чём-то вспомнила, вздохнула.

— Можешь опереться о моё плечо, Михаил, если не можешь идти сам, — сказала Каховская (торжественно, будто толкала речь на школьном собрании). — Я сильная. Я пионер и твой товарищ — помогу тебе.

* * *

До двери Надиной квартиры мы дошли молча.

Я шагал самостоятельно: поберёг хрупкие девичьи плечи.

А Зоя на своей помощи не настаивала.

* * *

Ключ от квартиры я носил на шее (тот болтался на шнурке, будто нательный крестик). Замок открыл без проблем: смазал его ещё месяц назад. В середине июля я не выдержал скрипов и скрежетов (которые в Надиной квартире раздавались едва ли ни отовсюду) — выпроводил Надежду Сергеевну на работу и прошёлся по квартире с маслёнкой и отвёрткой. Обработал дверные петли, подкрутил саморезы и шурупы. Отремонтировал выключатель в прихожей. И даже заточил ножи. Не сунулся только к бачку от унитаза — уж очень ненадёжной конструкцией он мне показался: ржавая труба, цепь… Пометил себе тогда, что сантехника требовала замены (вспомню об этом, когда разживусь деньгами).

Распахнул дверь — пропустил молчаливую Зою вперёд. Не заметил на лице девчонки ни смущения, ни робости. Она бодро поздоровалась с выглянувшей их комнаты Надей. Сама объяснила той причину своего нежданного появления. «Алые паруса»? Конечно, есть!» Мишина мама рванула в мою спальню. А я предложил Каховской надеть тапочки — не яркие, как у неё дома, а самые обычные, со стоптанными задниками. Девчонка отказалась. Заявила, что спешит; что пришла не в гости, а за книгой. Она едва ли не с опаской огляделась по сторонам, будто раньше не бывала в стандартных советских квартирах — с пожелтевшими от времени обоями и сеткой трещин на потолке.

Надежда Сергеевна тоже уговаривала Каховскую задержаться. Засыпала ту комплементами (заценила и сарафан). Обещала напоить гостью чаем и накормить оладьями (я уже уловил в воздухе их запах). Но Зоя потрясла головой. Сказала, что отлучилась из дома «на минуточку». Сообщила, сегодня ещё не делала математику (?). Да и маму она не известила об уходе — та скоро будет её искать. Надя предложила созвониться с её родителями и «отпросить» девчонку «на часик». Но Зоя покосилась на рыкнувший вдруг холодильник — снова помотала собранными в хвост волосами. Каховская сунула в сумочку томик Грина, энергично поблагодарила Надю за книгу — попрощалась с нами.

* * *

Зоя ушла — резво побежала к ступеням.

Я помахал ей на прощание рукой, прикрыл дверь.

И вспомнил о том, что у Каховских меня не покормили («торжественное чаепитие» обернулось одной крохотной чашкой кофе). Сообщил Надежде Сергеевне, что голоден.

Прошёл вместе с Надей на кухню (Иванова понесла туда кастрюлю с супом). Около плиты запах выпечки троекратно усилился (оладьи, сложенные пирамидкой на тарелке с отбитыми краями, тут же привлекли моё внимание).

Я сглотнул слюну и сообщил Мишиной маме, что завтра мы с ней поедем в комиссионку за швейной машиной. Передал ей рассказ Елизаветы Павловны (о подаренной на юбилей Подлянке).

Заявил, что нам это предложение подходит; и что мы его не упустим. И не подведём Елизавету Павловну: ведь ради нас она «пошла на нарушения».

Надя растеряно помахала ресницами (её рука при этом не дрогнула — заполнила супом алюминиевую миску почти до краёв). Пролепетала что-то невнятное о нехватке денег.

Я эффектно выложил на столешницу десятирублёвые купюры — одну за другой. Взглянул на удивлённое лицо Надежды Сергеевны — сыпанул поверх красноватых банкнот блестящие монеты.

— Деньги есть, — сказал я. — А завтра у нас будет швейная машинка.

* * *

Вечером я старался не вспоминать о своём разговоре с Каховским. Чтобы не сожалеть о том, что сказал ему сегодня так мало. Понимал, что каждый день моего промедления обернётся новыми смертями — вполне вероятно. И в то же время сознавал, что не стоило сразу вываливать на майора милиции, старшего оперуполномоченного Верхнезаводского УВД ворох ничем не подтверждённой информации.

Юрий Фёдорович пока не верил мне на слово. Да и кто бы на его месте поверил? Но я предоставил ему возможность удостовериться в правдивости моих сведений. Логика подсказывала подождать, когда майор проверит мой рассказ об ограблениях пенсионеров. До восьмого августа оставалось не там много дней. И я почти не сомневался, что после этой даты доверие ко мне со стороны Каховского многократно возрастёт.

Не смог отвлечься просмотром телевизора: не выдержал и десяти минут бездействия около чёрно-белого экрана. Хотя Надежда Сергеевна увлечённо смотрела старенький итальянский фильм («Фигаро — здесь, Фигаро — там»). Мне же надуманная история о Фигаро не приглянулась (как и игра иностранных актёров). Я зевнул и отправился в свою спальню. Улёгся на кровать, воскресил в памяти сегодняшнюю Зоину болтовню.

Впервые порадовался, что очутился именно в теле Миши Иванова. Не потому что у парня случались эти странные припадки (без них я бы прекрасно обошёлся). Мне повезло с Мишиным характером. Особенно с учётом уже неминуемой учёбы в школе. У парня в классе не было друзей. И это я считал для себя великолепным обстоятельством: не представлял, как участвовал бы в школьных игрищах и интригах.

Аттестат об общем среднем образовании мне понадобится — тут я не нашёл с чем спорить (каким бы я себя умным ни считал). Как поговаривала тётушка: «Без бумажки ты какашка». Позже я убедился в правдивости её слов. Школьный аттестат был одной из тех самых необходимых мне «бумажек». Да и чем ещё заниматься «нормальному советскому десятилетнему ребёнку», если ни протирать штаны за школьной партой?

Мишу Иванова одноклассники считали «странным» и замкнутым — это я понял из рассказа Зои Каховской. Первого сентября никто не бросится ко мне с расспросами о том, как я провёл лето. И это замечательно: не представляю, как бы я вынес участие в детских дискуссиях. Мой разум не настроен на одну волну с мозгами четвероклассников. Это я определил по общению с председателем Совета отряда четвёртого «А» класса.

Почувствовал себя дядюшкой, которого навестила племянница — пока болтал с Зоей. Так и не сумел подстроиться в разговоре с Каховской под её возрастную категорию. Представил, как обсуждал бы с одноклассниками «достоинства» Светки Зотовой или Зои Каховской — усмехнулся. Задумался: какие именно женские «достоинства» интересовали учеников четвёртых классов? Ответ на этот вопрос не придумал.

В спальню вошла Надя. Поинтересовалась, почему я ушёл из её комнаты. Предложила переключить телевизор на «что-нибудь интересное», если итальянский фильм мне не понравился. Я мысленно усомнился в том, что нынешнее телевидение могло меня чем-либо заинтересовать. Но не озвучил свои сомнения. Поделился с Мишиной мамой своими рассуждениями на школьную тему (не всеми, разумеется).

Сказал, что не помню своих одноклассников — никого. Пожаловался, что не вспомнил, с кем сидел за одной партой; не воскресил в памяти облик своих школьных друзей. Что даже позабыл, как выглядела Света Зотова! Рассказал Надежде Сергеевне, что Зоя Каховская говорила сегодня об этой Зотовой. Настаивала, что позабыть Светку невозможно. А я не вспомнил лица той девочки. Словно и не видел его никогда.

— Ну, это не беда, — сказала Надя. — Подожди минутку.

Она поспешно ушла из комнаты. И вскоре вернулась — принесла пухлый чёрный конверт из-под фотобумаги. Высыпала содержимое конверта на мою кровать.

— Сейчас отыщем твою Зотову, — заявила Надежда Сергеевна. — Не переживай.

Она принялась перебирать чёрно-белые фотографии (заметил я и парочку цветных, но… странных, будто раскрашенных вручную или поблекших). Она раскладывала фото на три кучки. В первую отправляла те, где виднелись детские фигуры в школьной форме. Во вторую складывала изображения Миши Иванова — те, где её сын был заснят в одиночестве, либо в компании взрослых. В третью бросала прочие фото — без Миши.

— Вот она, — сказала Надежда Сергеевна.

Ткнула ногтем в белокурую голову курносой девчонки.

— Это и есть Света Зотова, — пояснила Надя. — Узнаёшь?

Лицо девочки показалось мне знакомым, словно я видел его раньше (в прошлой жизни). Вот только я не вспомнил, где пересекался с этой курносой. Или встречал эту девчонку уже взрослой? А может, знал её родителей или… детей? Я не выудил из памяти конкретные сведения от Зотовой — покачал головой.

— Ну, сынок… теперь-то ты её в сентябре узнаешь. Присмотрись хорошенько.

Надя улыбнулась.

— С Зоей Каховской ведь ты уже нашёл общий язык, — сказала она. — Познакомишься заново и с прочими одноклассниками. А может и вспомнишь их: у тебя на это есть ещё почти месяц есть. Давай-ка я покажу тебе всех твоих школьных приятелей, напомню их имена. Чтобы упростить работу для твоей памяти.

Она взяла в руки групповое фото (там в три ряда застыли хмурые школьники — с «октябрятскими» значками на школьной форме, без пионерских галстуков).

— Вот с этим мальчиком ты сидел за партой в третьем классе, — сказала она.

Ткнула ногтем в лоб черноволосому кудрявому парню. Озвучила мне анкетные данные ребёнка, словно специально для разговора со мной выучила их наизусть (назвала даже дату рождения паренька… которую я тут же отправил в дальние уголки своей памяти — за ненадобностью). Следил за пальцем Надежды Сергеевны, вглядывался в лица детей, запоминал имена и фамилии Мишиных одноклассников (пригодятся).

— А вот эта девочка…

Надя оказалась ценным источником информации. Она сыпала подробностями из биографий учеников четвёртого «А» класса и их семей, точно в недавнем прошлом защитила на эту тему докторскую диссертацию. Поначалу я выслушивал подробности. Но вскоре стал фильтровать информацию: пропускал мимо ушей всё, кроме детских имён и фамилий. Решил, что настоящий Миша Иванов большего и не знал.

Я рассматривал и прочие лежавшие на кровати фотографии, пока Надежда Сергеевна разбрасывалась информацией о школьниках. И одна заинтересовала меня больше, чем остальные. На ней я увидел наряженную в свадебное платье Надю Иванову, сбежавшего пять лет назад в Магадан Мишиного отца (уже выпытал у Нади причины её развода с мужем), с десяток незнакомых людей… и одного очень даже знакомого.

Я указал на привлёкшего моё внимание человека пальцем и спросил:

— Кто это?

Надежда Сергеевна склонила голову, взглянула на фото. Улыбнулась. Морщинки исчезли с её лица, словно улыбка омолодила Надю лет на десять. Я тоже улыбался. Потому что не мог отвести глаз от худощавого мужчины (на вид, ему было лет двадцать — как моему младшему сыну… исполнилось на момент моей встречи с лесовозом). Вспоминал, видел ли этот снимок раньше — пришёл к выводу, что смотрю на него впервые.

— Это Витя Солнцев, — сказала Надежда Сергеевна. — Мой бывший одноклассник. Он был свидетелем на моей свадьбе.

Она постучала пальцем по фото — аккуратно, будто не хотела испортить причёску смотревшему на нас с фотографии Солнцеву.

— Твой отец был неместным, — сказала Надя, — его друзья не приехали из Магадана. Он пообещал, что найдёт свидетеля сам — в Великозаводске.

Покачала головой.

— Я жутко удивилась, когда он притащил в ЗАГС Витьку. Солнцев, когда учились в школе, был в меня влюблён. Подарки дарил, предлагал встречаться.

— А ты?

— Я не обращала внимания на своих одноклассников, — ответила Надя. — Считала их… детьми. Как и Витьку. Он тогда… не казался мне взрослым мужчиной.

Она улыбнулась.

— Солнцев упорно пытался завоевать моё внимание, пока я не вышла за твоего отца. И только через два года после этого он женился. На какой-то иногородней девице.

Надежда Сергеевна взглянула на меня.

— А почему ты о нём спросил? — поинтересовалась она.

Я пожал плечами.

Не мог отвести глаз от изображения своего отца (именно своего — не Мишиного). Рассматривал его костюм, туфли, галстук. Понимал, что видел эту одежду и раньше — на других снимках. В ней отец позировал на фоне роддома, куда приехал за женой и сыном (за мной). В ней же он гулял на собственной свадьбе. На тех фотографиях папа улыбался, выглядел счастливым.

Здесь же… он казался мне непривычно серьёзным. Будто на свадьбе Мишиных родителей он пребывал в плохом настроении. С таким скорбным выражением на лице обычно являлись не на бракосочетание, а на похороны. Папа не смотрел в объектив фотоаппарата — поглядывал в сторону невесты. Мне почудилось: я понял, почему он отвернулся. Папа не желал смотреть мне в глаза: стыдился, что оставил меня одного.

Я сказал:

— Лицо его… показалось знакомым. Где я мог его видеть?

— В школе, — ответила Надя Иванова. — Витя… Виктор Егорович Солнцев. Он преподаёт физику в старших классах. И живёт неподалёку от нас. С сыном — тот на три года младше тебя.

Она прикусила губу.

Смотрела на фото.

— Думаешь, в школе? — переспросил я.

Звуками своего голоса вывел Надю из задумчивости.

— Конечно, где же ещё.

Надежда Сергеевна погладила меня по голове, вздохнула.

— Мишутка, ты начинаешь понемногу вспоминать, — сказала она. — Вот… учителя узнал. А ведь раньше не помнил и моего имени.

Она поцеловала меня.

Я с удовольствием вдохнул запах её духов.

— Глядишь, до первого сентября память к тебе вернётся.

— Вернётся, никуда не денется, — согласился я.

И вдруг спросил:

— Мама, а ты не хочешь выйти замуж?

Надя Иванова приоткрыла рот: явно не ожидала подобного поворота в нашем разговоре.

— Миша! — сказала она. — Что ты такое говоришь?!

— А почему нет? Ты же не собираешься прожить всю жизнь одна.

Надя вскинула брови.

— Я не одна. Ведь у меня есть ты. А больше нам никто не нужен!

Я опустил взгляд на фото — на молодого Виктора Егоровича Солнцева. Подумал: «Кое-кто нам всё же пригодился бы».

— Скоро у меня появится жена, — сказал я. — И дети. Случится это лет через десять — ты и опомниться не успеешь. Я получу собственную квартиру. Быть может, в другом районе города. Или даже в другом городе. Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что ты не скучаешь одна; что ты под надёжным присмотром.

Надя хмыкнула.

— Где ж его взять — этот надёжный присмотр.

Надежда Сергеевна вновь провела ладонью по моим волосам.

— Сынок, — сказала она, — мне почти тридцать лет. Кому я нужна такая — старуха? Посмотри на мои морщины. И на эти складки у меня на животе. На таких, как я, мужчины уже не смотрят.

Вздохнула.

— Да и не хочу я замуж, — заявила Надежда Сергеевна. — Чего я там не видела? Не хочу. А десять лет — это немалый срок. Десять лет у меня есть. Ну а потом… уж как-нибудь проживу.

Надя закусила губу, словно сдерживала улыбку или боялась зарыдать.

«Тоже мне, старуха нашлась», — мысленно проворчал я.

Посмотрел Мишиной маме в лицо — будто рассматривал его впервые.

— Морщин у тебя почти нет, — заключил я. — Седины я тоже не вижу.

Опустил взгляд ниже.

— А со складками на твоём животе мы разберёмся. Чуть позже. Есть у меня на этот счёт пара идей.

Надя прикрыла живот руками, будто сидела передо мной без одежды.

Её щёки потемнели, словно на них плеснули свекольным соком.

Я указал Мишиной маме на её свадебное фото.

Сказал:

— Можно, повешу эту фотографию на стену?

— Зачем? — спросила Надя. — Соскучился по своему отцу?

«Соскучился», — подумал я.

Но покачал головой.

— Я твоего бывшего мужа не помню. Да и не желаю вспоминать, раз он от нас уехал.

Указал на фото: ткнул пальцем в голову жениха.

— Но ведь однажды он может и вернуться, — сказал я. — Или явится ко мне мошенник — назовётся моим родителем. Всякое в жизни может случиться. Потому мне всё же нужно запомнить это лицо.

Надя вздохнула.

— Какой же ты у меня умный, — сказала она. — И так быстро повзрослел.

Я придвинул к себе фотографию.

— Могу её взять?

Мишина мама дёрнула плечом.

— Бери, — сказала она. — Это всё-таки твой отец…

«Мой, — мысленно подтвердил я, разглядывая молодого Виктора Солнцева. — Вот только никто кроме меня теперь об этом не знает — даже он. И мне это обстоятельство совсем не нравится».

* * *

Фотографию со свадьбы Мишиных родителей я вечером повесил на стену, у изголовья своей кровати — долго рассматривал её перед сном.

Интересовал меня на ней только один человек: Виктор Егорович Солнцев.

А вот я его пока не интересовал — совершенно.

* * *

В понедельник шестого августа тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года мы с Надей поехали покупать швейную машину.

Глава 14

Комиссионный магазин, где начальствовала Зоина мама, находился в Рудном районе Великозаводска — в самом его сердце. Я представлял его местоположение: не раз в прошлом (точнее, в будущем) бывал в тех местах (по тем или иным причинам). Добирались мы с Надеждой Сергеевной до магазина больше часа. Ехали в заполненном людьми троллейбусе (конец рабочего дня), который совершал остановки едва ли не около каждого столба. Советский общественный транспорт мне совершенно не понравился. Впрочем, мне не полюбился и российский — ни врёмён перестройки, ни «новый».

Человек, привыкший к езде в комфортабельном салоне автомобиля, вряд ли пересядет в троллейбус по собственному желанию. И уж точно он от подобного обстоятельства не придёт в восторг. Я мужественно простоял всю поездку около блестящего поручня. «Не скулил, не ныл», «был хмур и зол» — «терпел». Нецензурную брань произносил только мысленно. Выбрался из троллейбуса — с наслаждением вдохнул пыльный уличный воздух. Схватил растеряно завертевшую головой Надю за руку, потащил её мимо высаженных вдоль тротуара тощих тополей к видневшимся вдали витринам магазинов.

Комиссионка располагалась на первом этаже пятиэтажного жилого здания, по соседству с тремя другими магазинами. Она не выделялась яркой вывеской, не зазывала покупателей уличными штендерами или пёстрыми рекламными баннерами. Выглядела «обычным» советским пунктом торговли. Вот только рядом с её витринами стояла группа мальчишек; дети тыкали в стекло руками, о чём-то бурно спорили. Предмет их спора я не распознал, когда прошёл за их спинами к двери магазина. На мой искушённый взгляд витрины смотрелись убого и уныло, совершенно не «завлекательно».

Прогулялся по торговым залам, пробежался взглядом по ассортименту. Надя молча следовала за мной, будто отыгрывала мою тень. Со стороны я выглядел капризным ребёнком, который «сел на шею» слабохарактерной родительнице. Вот только обычно такие детишки спешили в отдел игрушек или хватали с полок всё, на что падал взгляд. Я же вёл себя относительно прилично: не прикасался к товарам, не нарушал тишину криками «купи» и «хочу». Без особого интереса посматривал на товары, невольно сравнивал эту «лавку старьёвщика» с супермаркетами будущего.

Заметил, как печально вздохнула Надежда Сергеевна, проходя мимо цветных телевизоров. Но около техники я не остановился. Равнодушно посмотрел на устаревшую в моём представлении технику — прошагал в следующий зал. Увёл за собой Мишину маму. Отыскал одиноко висевшую в углу отдела с хозтоварами подвеску для кашпо (мы привезли в магазин ещё двадцать штук). Отметил, что ей выделили не самое плохое место. Поправил внутри подвески покосившийся пустой горшок. И только после этого направился к упорно не замечавшим наше присутствие продавцам.

Упоминание «тёти Лизы» Каховской сразу же повысило наш с Надей статус — нас одарили улыбками. Одна из милых женщин (при нашем появлении на пороге магазина она выглядела гранитной статуей) резво сбегала к начальству — сообщила о приходе «племянника». Елизавета Павловна не заставила нас томиться в ожидании — вышла поприветствовать («тёплой» улыбкой и «холодным» взглядом). Она осыпала и меня, и Надю комплиментами. Провела в свой кабинет, о чём-то шепнув по ходу краснощёкой продавщице (та закивала головой и юркнула в неприметную дверь подсобного помещения).

Директорский кабинет походил на… директорский кабинет. Никакой привычной для меня экономии дорогостоящей торговой площади я не увидел. Очутился в просторной комнате с массивным столом, громоздкими стеллажами, диваном и креслами. Невольно представил, какой торговый отдел смог бы развернуть на этом пространстве — покачал головой. Приветливая «тётя Лиза» угостила меня лимонадом (холодным!) и шоколадными конфетами. Ну а потом та самая краснощёкая работница внесла в директорский кабинет швейную машину — уже почти «нашу».

* * *

Обратный путь запомнился мне обрывочно, будто ночной кошмар. Мы возвращались домой на троллейбусе, который вопреки моим ожиданиям не порадовал нас безлюдным салоном. Я вновь около часа «провисел» на поручне. Придерживал громоздкую покупку (проходившие мимо машинки пассажиры то и дело задевали её ногами), вдыхал ароматы потных тел. И злился на себя за то, что не расщедрился на оплату услуг такси. Потому что ощущал себя не полным сил взрослым мужчиной, а тем самым десятилетним «задохликом», которого теперь ежедневно видел в зеркале. Держался на ногах из последних сил — только лишь потому, что не желал взвалить на Надины плечи ещё и своё тельце (вдобавок к швейной машинке).

Надежда Сергеевна заставила себя восторгаться моим подарком ещё в магазине. Хотя в её глазах особой радости не читалось: Мишина мама по-прежнему не считала швейную машину «необходимой» нам в быту вещью. То и дело напоминала мне, что и на работе мне пошьёт «что угодно» (предлагала отложить «мои» пятьдесят рублей на первый взнос за цветной телевизор или потратить их на «что-то полезное»). Но я упорно «гнул свою линию»: заявлял, что швейная машина — это инвестиция в наше будущее благосостояние, а новый телевизор — ненужное мотовство. Радовался, что Надежде Сергеевне не пришло в голову «топнуть ногой» и настоять на своём: всё же официально — это она была «взрослым» человеком.

Домой мы ввалились, как рабы с плантации — уставшие и голодные. В прошлый раз я так выматывался, когда вышагивал по больничным коридорам. Надин подарок отправился в угол (в этот вечер мы его так и не расчехлили: заставил Мишину маму проверить работу швейной машины ещё в магазине). Вместе заглянули в почти пустой холодильник — от этого грустного зрелища даже у меня в голове промелькнула мысль о том, что деньги можно было потратить на пополнение пищевых запасов (тут же прогнал её — «не дал слабину»). Разогрели остатки супа; обжигая языки, опустошили тарелки. И лишь за чаем Надежда Сергеевна поинтересовалась, какие надежды я возлагал на нашу сегодняшнюю покупку.

Заявил Наде, что хочу новую тенниску — белую и обязательно с тремя чёрными полосками на плечах.

— Это как на адидасах? — спросила Надя. — Ладно. А раньше почему мне об этом не сказал? Там работы — на час-полтора. Сделаю. Но ради этого не стоило тратить столько денег на швейную машину.

Она вздохнула. Улыбнулась.

— И всё равно: спасибо тебе, сынок. Спасибо тебе огромное за подарок. И за то, что ты у меня есть.

Надежда Сергеевна привстала и поцеловала меня в макушку.

— Я тебя очень сильно люблю! — сообщила она.

— Я тоже тебя люблю, мама, — сказал я.

* * *

А перед сном я снова долго всматривался в висевшую над кроватью фотографию.

И признал идею со свадьбой — гениальной.

* * *

Утром проснулся с мыслью о введении запрета на макароны и мучные изделия для своей новой маленькой семьи (точнее — для Нади). Столь радикальный тезис я родил не только из-за того, что сладкие макароны мне опротивели (раньше они были любимым Мишиным блюдом — так заявила Надежда Сергеевна). Но и потому, что я отчаянно захотел снова стать не Ивановым, а Солнцевым (взять фамилию отца, пусть теперь тот мог мне стать только приёмным). Для этого «всего лишь» и нужно было: выдать Надежду Сергеевну замуж — за Виктора Егоровича Солнцева, разумеется (иные кандидатуры не рассматривал).

Решил: свести вместе моего прошлого отца с моей нынешней мамой — неплохая идея (вполне осуществимая, если подойти к этому делу с умом и без спешки). Прикинул, что Наде не помешала бы мужская поддержка (да и не только поддержка). А Витя Солнцев от моей затеи получил бы свой кусочек счастья: женился бы на той, о ком грезил ещё в школьные годы. Отхватил бы свой бонус от этого союза и я. Свёл бы пару из бывших-нынешних родителей под одной крышей (да ещё и Павлика Солнцева к ним до кучи) — так мне будет проще за ними присматривать в уже маячившие на горизонте сложные времена.

Я порадовался, что знакомить будущих супругов не придётся. В этом видел безусловный плюс. Подумал, что в душе отца наверняка ещё тлели угли былых чувств (сколько там для него времени прошло после школы — ерунда). Надя утверждала, что ещё лет десять назад Витя Солнцев питал к ней влюблённость (я был склонен ей верить: очень уж мне это обстоятельство упрощало процесс сватовства). Но всё же рассудил, что страховка в виде стройной фигуры будущей невесты не помешает. А значит, над уменьшением Надиной талии придётся поработать. Чем раньше Мишина мама начнёт правильно питаться, тем лучше.

Я проводил сегодня Надю на работу. Позавтракал. И смыл остатки серых макарон в унитаз. Сделал сей смелый шаг украдкой, чтобы не травмировать психику Надежды Сергеевны таким «переводом» продуктов (знал, что Мишина мама сама бы на такой шаг не решилась). «Разрушил старое» (как прирождённый революционер) и взялся за «создание нового» (как бывший предприниматель) — отправился в магазин за продуктами. Ещё вечером выведал, что ни у Миши, ни у его мамы нет медицинских или психологических противопоказаний к потреблению морепродуктов. Потому выбрал своей утренней целью магазин «Океан».

В «Океан» отправился ещё и потому, что помнил: морская рыба при СССР стоила относительно недорого (после покупки швейной машины «личных» средств у меня осталось совсем немного: один рубль и восемьдесят пять копеек). А для моих целей рыба вполне годилась. Потому я неутомимо прошагал три автобусные остановки и вломился в магазин в числе первых посетителей. Решительно наполнил авоську морожеными тушками минтая (по сорок копеек за килограмм) — расстался с половиной наличности. На обратном пути не экономил: вернулся домой на троллейбусе (всё же утренняя зарядка спортсмена из меня пока не сделала).

* * *

Надя пришла с работы, но не поспешила переодеваться — сразу вошла в мою комнату. Загадочно улыбнулась и вынула из сумки бумажный свёрток. Протянула его мне.

Под бумажной упаковкой я обнаружил свой вчерашний заказ: белую тенниску.

Осмотрел обновку со всех сторон — полюбовался ровными швами и яркими чёрными полосками. Заценил качество ткани — остался доволен: такая не расползётся в стороны после стирки, сохранит и цвет, и товарный вид. В прошлом я насмотрелся на китайский ширпотреб, торговал и «хорошими» вещами. Теперь замечал разницу между «одноразовой» одеждой и той, которой «не будет сносу». Надино изделие отнёс ко второй категории — без колебаний. Вновь убедился, что Надежда Сергеевна превосходная швея; что руки у Мишиной мамы «росли из правильного места».

— Ух, ты, — выдохнул я.

Держал тенниску на вытянутых руках — представлял, какой та станет после «внесения финальных штрихов».

— Здорово!

— Какая-то она… слишком взрослая получилась, — сказала Надя. — Похожая на картинку в нашем телевизоре. Я бы добавила в неё красок. Может, вышивку на ней сделаем? Самолёт или корабль? Я могу и танк сделать — видела недавно подходящий в журнале. Запросто его скопирую на белую ткань. Замечательно будет смотреться: ярко!

Я представил описанную Надеждой Сергеевной картину.

Помотал головой.

— Нет уж, не нужно танков, — сказал я. — И самолётов — тоже.

Бросил взгляд на полку с самолётиками.

— Мне уже десять лет, мама! Я не маленький. Пусть она останется белой… пока.

Надя пожала плечами.

— Как хочешь.

Она взглянула на тенниску, недовольно поджала губы.

— Правда: не нужно ни самолётов, ни кораблей, — сказал я. — Это будет уж очень по-детски. Но ты права, мама: белая выглядит слишком… простецки. Мы её обязательно украсим. Потом. Я обязательно подыщу для неё подходящий рисунок.

— Ладно, — сказала Надежда Сергеевна.

Чуть приподняла кверху лицо, повертела головой — принюхивалась.

— А чем это так вкусно пахнет? — спросила она. — Соседи рыбу жарили?

— Ну, почему, именно соседи? — сказал я.

Улыбнулся. Но похвастаться не успел.

Потому что в дверь позвонили.

— Это ещё кто? — удивилась Надя.

Я пожал плечами: гостей сегодня не ждал. Надеялся, что напомнит о себе Юрий Фёдорович Каховский. Вот только сомневался, что тот к нам явится — больше верил в его звонок по телефону, а не в дверь.

— К тебе, — сказал я.

Повесил тенниску на спинку кровати. Чуть отошёл назад (насколько позволяла тесная комната) — полюбовался на Надино изделие «издалека». Мысленно дорисовал на ней недостающую деталь. Кивнул головой, хмыкнул. Пришёл к выводу, что итоговый результат мне понравится (а главное — не только мне). Слышал, как Мишина мама открыла дверь, с кем-то заговорила (отметил нотки удивления в её голосе).

— Миша, это к тебе, — сообщила Надежда Сергеевна.

Я удивлённо вскинул брови.

Переспросил:

— Ко мне? Кто там?

— Сам посмотри, — предложила Надя.

Она стояла в дверном проёме, загораживала мне обзор.

«Каховского бы она собой не заслонила», — промелькнула у меня в голове мысль.

Надежда Сергеевна посторонилась — я удивился ещё больше: увидел в прихожей невысокого щуплого мальчишку с рыжими волосами и конопатым лицом. Тот улыбался «от уха до уха», смотрел на меня радостно, без малейшего намёка на робость или смущение во взгляде. Я пристально осмотрел мальчику с ног до головы: будто не верил своим глазам. Рассмотрел мешковатые чёрные шорты, покрытую тёмными пятнами бежевую футболку, бинтовую повязку на правом колене, грязные ногти на торчавших из сандалий длинных пальцах.

— Привет, Миха!

Парень помахал мне рукой.

— Это я — Вовчик, — сказал он. — Помнишь меня?

Я кивнул.

— Привет, Вовчик.

Понял, что зрение меня не обманывало. Хотя увиденное показалось мне странным и нереалистичным. Потому что в прихожей Надиной квартиры стоял мой бывший сосед по больничной палате.

— Я чё пришёл-то, — сказал парень. — Встретил только что девку, что приходила к тебе в больницу. Ту — с родинкой над губой. Узнал у неё, где ты живёшь. Долго её уговаривал рассказать: не признавалась, что знает твой адрес. Еле выпытал! Дура. Ну, я узнал — и… сразу к тебе. Велас у тебя в подъезде поставил. Не сопрут же, правда?

Рыжий мальчишка потёр нос кулаком (со «сбитыми костяшками»).

— Миха, я… это… давно у тебя хочу спросить, — сказал он. — Так чё, Алиса нашла свой миелофон?

* * *

«Меня Вовой только мамка называет. Все остальные: Вовчиком — даже моя училка», — вспомнил я объяснения конопатого мальчишки, полученные от него в больнице. Ещё припомнил, что мы с рыжим действительно не дочитали «Сто лет тому вперёд». Сам я не горел желанием её читать — позволил Надежде Сергеевне вернуть книгу в библиотеку. А вот для Вовчика история о путешествии девочки из будущего в Москву тысяча девятьсот семьдесят шестого года так и осталась недосказанной. Я «валялся» с высокой температурой, когда конопатого выписывали — чтение книги вслух прекратилось.

Из сбивчивого рассказа Вовчика (я вспомнил, что фамилия рыжего мальчишки — Сомов) мы с Надей узнали, что парень уже два месяца мучился от желания узнать, что же произошло с Алисой Селезнёвой «дальше». Вот только он и не думал брать книгу Булычёва в библиотеке. Вовчик и мысли не допускал о том, чтобы читать повесть самостоятельно. Он заявил, что «это было бы совсем не то», что сам он читать не любит, да и боялся принести книгу домой. Заявил, что «батя» её непременно опять «повесит в туалете» — такое уже случалось со сказками из школьной библиотеки.

Вовчик вздохнул.

— Мне тогда влетело от библиотекарши, — сказал он.

Снова потёр нос (тот уже покраснел, будто после мороза).

Вовчик взглянул в сторону кухни и спросил:

— А чё это, у вас рыбой пахнет?

Я кивнул.

— Минтаем. Жареным.

Рыжий улыбнулся.

— Я люблю жареную рыбу, — сообщил мальчик. — Очень! А чё, вы уже поели? Нет? А можно я с вами поужинаю?

* * *

Мой кулинарный эксперимент удивил Мишину маму. Надя выглядела едва ли не испуганной: возможно представила, к чему могли привести мои «игры» с газовой плитой (я уже уяснил, что раньше её сын почти ни в чём не проявлял самостоятельности). Она придирчиво осмотрела свои кухонные владения, успела пару раз провести рядом с конфорками тряпкой — удалила незамеченные мной пятна. Попыталась вернуть себе «власть» на кухне — ринулась расставлять тарелки. Но я рыкнул на неё — указал Наде её место за столом. Надежда Сергеевна неохотно повиновалась (с интересом следила за моими действиями).

Мы всё же рискнули — расположились втроём на кухне. Вовчик занимал места ещё меньше, чем я (он был пониже меня, да и на пару килограмм легче). Его я усадил около окна. Рыжий пусть и не без труда, но протиснулся в щель между стеной и столешницей, прижался плечом к подоконнику. Мы с Надеждой Сергеевной расположились спиной к входной двери. Обязанности официанта я возложил на себя, хотя Надя так и норовила их у меня отобрать. Порадовался, что днём пожарил всю купленную сегодня рыбу: глазом не успел моргнуть, как Вовчик расправился с первой порцией и наполнил свою тарелку заново.

— Вкусно, — заявил конопатый.

Он облизнул пальцы, вновь потянулся к рыбе.

— Хорошо тут у вас, — сказал он. — Уютно. И штукатурка с потолка в тарелки не падает. Не то, что у меня дома…

Рыжий поведал нам о том, как его родители едва ли не каждый день спорят из-за ремонта квартиры («батя не видит смысла транжириться, а мамка от этого бесится»). Заявил, что «придурошные соседи сверху» уже второй раз за этот год их затопили. Сообщил, что под квартирой его родителей проживает «психичка» — колотит шваброй в потолок каждый раз, когда Вовчик чуть сильнее топнет ногой («уже тыщу раз жаловалась участковому, на то, что мой брательник иногда бренчит на гитаре!»). Конопатый мальчишка сыпал на нас информацией, будто из рога изобилия. Не забывал при этом заталкивать в рот рыбу.

Ни я, ни Надежда Сергеевна не прерывали его рассказы. Мы лишь изредка переглядывались, точно заговорщики. Молча ели. А рыжий Вовчик наслаждался тем, получил в нашем лице едва ли ни идеальных слушателей. Он задавал нам вопросы и тут же на них отвечал. Сам шутил и сам смеялся над своими шутками. То и дело нахваливал и нас, и себя. Я будто вновь очутился в больничной палате. Туда меня вернул голос конопатого (почудилось, что к ароматам жареной рыбы и подгоревшего масла добавился запашок карболки). Мальчишка «трескал» минтай. И беспощадно подвергал наши уши акустической спам-атаке.

Вовчик объявил о том, что наелся, лишь когда рыба закончилась. Он вновь поочерёдно затолкал в рот пальцы. Громко срыгнул — извинился. Поинтересовался, когда «мы дочитаем» книгу об Алисе Селезнёвой. Надя объяснила рыжему, что вернула «Сто лет тому вперёд» в библиотеку. Вовчика её слова опечалили. Конопатый мальчишка тоскливо вздохнул. Надежда Сергеевна бросила в мою сторону вопросительный взгляд. Неуверенно заявила, что могла бы «взять» книгу снова, если та сейчас не «на руках». И она согласна нам её читать — по вечерам или на выходных. Вовчик воспрянул духом, заулыбался.

А я сказал, что знаю «место», где книга Булычёва «точно есть», и где её можно позаимствовать «в ближайшее время». Пообещал рыжему, что обязательно раздобуду повесть об Алисе — уже завтра. Взглянул на полные надежд глаза рыжего парнишки (вспомнил об оставшихся в другой моей жизни сыновьях) и объявил, что сам буду ему читать — вслух. Пообещал, что начну «публичные чтения» уже скоро — послезавтра (если не вмешаются форс-мажорные обстоятельства). Наградой за мои слова стал полный обожания взгляд Вовчика. А ещё я прочёл гордость за сына в глазах Надежды Сергеевны.

Стоявшее посреди стола блюдо опустело. От минтая остались лишь кости, запах и воспоминания (а ещё: гора грязной посуды). Я всё же насытился (хотя рыбных костей рядом со мной оказалось втрое меньше, чем на тарелке Вовчика). Выслушал (заслуженные) похвалы за вкусный ужин от Надежды Сергеевны и от рыжего гостя. Подумал, что к выбору минтая для жарки в следующий раз подойду с большей ответственностью: несколько рыбин оказались жёсткими и безвкусными (наверняка пролежали замороженными на складах с доисторических времён). И всё же отметил, что рыбный ужин — неплохая идея (пусть сегодня и не четверг).

— Ну, я пошёл, — сказал Вовчик.

Он выбрался из-за стола, погладил надутый живот.

— Там мой велас в подъезде стоит, — сообщил рыжий мальчишка. — Сопрут ведь, гады!..

* * *

Вечером в большой комнате заголосил телефон.

А несколько секунд спустя в мою спальню заглянула Надежда Сергеевна.

— Мишутка, там тебя какой-то дядя Юра спрашивает, — сообщила она.

Шёпотом спросила:

— Кто это?

Я так же тихо ответил:

— Каховский.

Резво соскочил с кровати, протиснулся мимо Нади — подошёл к зажатому между двумя старенькими креслами журнальному столику.

Поднёс телефонную трубку к уху.

— Здравствуйте, Юрий Фёдорович.

— Привет, зятёк, — сказал тихий голос майора милиции. — Рапортую тебе, что Викторию Матвеевну Тёткину вчера задержали — по моей наводке. Коллеги вняли моим доводам. А сегодня её опознали потерпевшие. В квартире фельдшера провели обыск. Обнаружили там вещи, подходящие под описание вещей, похищенных у пенсионеров. Для ареста Тёткиной такой доказательной базы более чем достаточно. Так что теперь некому завтра беспокоить генерал-майора. Порка ремнём отменяется. С меня мороженое.

— Мороженое — это хорошо.

— Не слышу радости в твоём голосе, зятёк.

— Она там была, дядя Юра — просто связь плохая, — сказал я. — Мне к вам идти за мороженым? Или сами завезёте?

— Ещё не знаю, — сказал Каховский. — Подумаю, как лучше сделать.

Он добавил после короткой паузы:

— Но мы с тобой скоро увидимся. Потому что у меня к тебе, зятёк… есть вопросы.

— У меня к вам, Юрий Фёдорович, тоже есть дело. Очень важное. Не менее важное, чем предыдущее.

— Даже так? Интересно.

Каховский кашлянул.

— Тогда до скорой встречи, Миша Иванов, — сказал он.

— До встречи, дядя Юра, — сказал я.

Глава 15

Ветеран Великой Отечественной войны, генерал-майор авиации Лукин Фрол Прокопьевич проживал не так уж далеко от меня: по адресу улица Первомайская, дом тридцать семь, квартира три. Если бы к нему пришлось ехать на автобусе, я бы еще раздумывал, не остаться ли дома. Или если бы начался дождь (снег, град). В среду утром я проводил на работу Надежду Сергеевну. Размял связки и разогрел мышцы коротким комплексом упражнений утренней зарядки (сегодня установил рекорд: отжался от пола десять раз!). Выглянул в окно. Погода восьмого августа выдалась замечательной: солнечной, безветренной. Потому я всё же натянул футболку с корабликом и прогулялся по улице (по дороге прикупил у предприимчивой женщины на автобусной остановке стакан жареных семечек — потратил пять копеек).

Двор, куда смотрели окна квартиры Фрола Прокопьевича Лукина, прятался в тени древесных крон. Я посчитал это хорошим знаком (на солнце бы долго не просидел). Не встретил конкуренции со стороны местных пенсионеров — присел на недавно выкрашенную в зелёный цвет лавку, уставился на окна первого этажа. Окна квартиры генерал-майора отыскал быстро. И не только потому, что вычислил их, зная номер квартиры. А потому что в одном из них увидел свою подвеску — ту самую, которые продавались теперь в комиссионном магазине. Я усмехнулся, забросил в рот семечку. Белоснежная подвеска под кашпо смотрелась за оконным стеклом замечательно. Чего не сказал бы о подвешенном в ней цветке — о большом кактусе, похожем на зелёный колючий волейбольный мяч.

Я хмыкнул, вынул из кармана газету; развернул её. Хотел поначалу прихватить с собой книгу, но передумал. Боялся увлечься чтением — позабыть, зачем сюда явился. Да и подумал: десятилетний мальчик с «Пионерской правдой» в руках будет смотреться более естественно (и в духе времени), чем тот же ребёнок, но читающий томик Достоевского. Вчерашний звонок Каховского, подвеска на окне — всё это намекало на то, что делать в этом дворе мне теперь нечего. Но других занятий я себе на это утро не придумал. Денег на походы по магазинам у меня не осталось (просить их у Нади я не захотел). Не стал беспокоить с утра пораньше и Зою. Подумал, что с превеликим удовольствием проведу это чудесное утро на свежем воздухе, слушая голоса птиц и потакая своей подозрительности.

Тем более что заподозрил: принципу «доверяй, но проверяй» сегодня следовал не только я. Подвеска на окне третьей квартиры чётко говорила о том, что Каховский всё же явился к ветерану (и не забыл наш с ним договор). Должно быть, старший оперуполномоченный Верхнезаводского УВД не мечтал встать в неудобную позу перед московскими гостями. Юрий Фёдорович пожелал полностью исключить даже малейшую возможность такого развлечения — подстраховался на случай «а вдруг». А таких «вдруг» я сам (уже здесь, во дворе) вообразил не меньше десятка. Начиная с того, что Тёткина могла работать не одна — с сообщником. И заканчивая совсем уж конспирологическими предположениями.

Я снова посмотрел на кактус. И опять усмехнулся. Покачал головой. Вспомнил рассказы знакомых и бывших сослуживцев Каховского (расспрашивал их о Юрии Фёдоровиче, когда разбирался в деле отца). Все, с кем я побеседовал, отзывались о тогда уже бывшем майоре милиции, как о человеке умном, дотошном и большом любителе всевозможных шуток и «приколов» (таких, как кактус в кашпо на окне). По материалам отцовского дела я убедился, что Каховский ответственный человек (по этой причине теперь ему и доверился). Потому я почти не сомневался, что «дядя Юра» сегодня «проявил паранойю» и всё же лично следил за безопасностью ветерана войны.

В документах дела об убийстве Лукина значилось, что смерть Фрола Прокопьевича наступила в промежутке от десяти до одиннадцати часов до полудня. Тело генерал-майора в той (возможно уже изменившейся) реальности обнаружила его невестка — в двенадцать часов дня. Сорокавосьмилетняя женщина пришла проведать тестя в привычное время: ровно в полдень. И обнаружила того на полу в луже крови. Сегодня старика не убьют — в этом я почти не сомневался: Тёткина арестована, на окне висит кактус. Фрол Прокопьевич Лукин не станет жертвой «Врача-убийцы». Он преспокойно выпьет днём вместе с невесткой по чашке чая — это случится скоро. Потому что полдень наступит всего через несколько часов.

А это значило, что долго мне на лавке сидеть не придётся. Только и успею просмотреть газету, да заплевать двор скорлупой от семян подсолнечника.

Я встряхнул газетой — прочёл название передовицы…

* * *

Невестка генерал-майора явилась чётко по графику.

Она задела меня по пути к подъезду взглядом — не улыбнулась, но и не нахмурилась (лишь прижала к бедру дамскую сумку).

Зато сбилась с темпа, когда увидела висевший на окне кактус.

Я проследил за тем, как знакомая по фотографиям из другой жизни женщина шагнула в полумрак подъезда. Зевнул, подмигнул возившимся в песочнице малышам. Шикнул на голубей, долбивших клювами по шелухе от семечек (мои запасы семян подсолнечника истощились до обидного быстро). Поправил свой головной убор. Ещё час назад превратил прочитанную от «корки до корки» газету в модную пилотку. Тени к полудню стали короче и уже не прятали меня от прямых солнечных лучей. А я только выглядел десятилетним балбесом. Но хорошо представлял последствия солнечного удара.

Только благодаря обильному потоотделению я всё ещё спокойно сидел на лавке (не вся вода устремлялась в мочевой пузырь — большая часть влаги находила короткий путь: через поры в коже). Однако чувствовал, что высижу в этом дворе не больше часа. Потом либо пойду искать укромный угол, либо побегу домой. Да и желудок напоминал, что пора бы перекусить: воспоминания о завтраке уже подёрнулись дымкой забвения, а полученные от семечек калории растущий организм давно израсходовал. Я подумал, что обещанных «дядей Юрой» двух порций мороженого сейчас будет… маловато.

Взглянул на циферблат наручных часов, подаренных Мише Иванову три года назад в честь первого дня в школе — спрогнозировал, что Юрий Фёдорович покинет квартиру генерал-майора в ближайшие пять минут.

И не ошибся.

* * *

Старший оперуполномоченный Каховский уложился в рассчитанный мной норматив — с запасом. Он вышел из подъезда до того, как секундная стрелка на моих часах отсчитала пятиминутку. Я наблюдал за тем, как милиционер огляделся, как тот поправил воротник рубашки. Отметил, что Юрий Фёдорович сейчас походил на иностранного шпиона: только те ходили в такую жару в рубашке с длинным рукавом и тёмных брюках (дополняли образ разведчика до блеска начищенные туфли). Каховский вынул из кармана пачку сигарет и яркую импортную зажигалку. Закурил. Взглянул на наручные часы, хитро сощурил левый глаз. И прямым курсом проследовал к приютившей меня лавке.

— Что ты тут делаешь, зятёк? — спросил Юрий Фёдорович.

Я прижал руку ко лбу, будто из-под козырька снизу вверх посмотрел на маскировавшегося под шпиона милиционера.

— Тебе ещё вчера русским языком объяснили, что Фролу Прокопьевичу уже ничто не угрожает, — сказал Каховский. — Или ты по-русски не понимаешь?

Я лениво помахал рукой — отогнал от лица табачный дым.

— Понимаю, конечно. И даже по-английски немного: в больнице скучно было — выучил десяток слов.

Не удержался — зевнул.

— Дядь Юр, да я просто прогуливался утром. Мимо этого дома. Смотрю: кактус на окне. Сразу понял, что это вы к генерал-майору в гости пришли: кто б ещё такое учудил. А вы мне, между прочим, два эскимо задолжали. Помните об этом? Я — помню. Вот и решил вас тут дождаться. Погода-то хорошая!

Я развёл руками, будто предлагал майору милиции оглядеться по сторонам.

Тот фыркнул, стряхнул пепел с сигареты себе под ноги.

— Ты уже четыре часа ждёшь, — сказал Юрий Фёдорович. — Наверное, очень любишь мороженое.

Я пожал плечами.

— Люблю. К тому же, я сегодня никуда не спешу.

Улыбнулся.

Каховский нахмурился при виде моей улыбки, поднёс к губам сигарету.

— У меня каникулы, дядя Юра, — сказал я. — Могу хоть весь день на лавке сидеть.

Показал на окно.

— А с кактусом — это вы хорошо придумали. Красиво смотрится. И привлекает внимание.

Мне показалось, что Юрия Фёдоровича смутили мои слова

Каховский выпустил из ноздрей две струи табачного дыма, сказал:

— Не сомневался, что ты не усидишь дома — примчишься меня проконтролировать. А кактус…

Майор милиции кашлянул.

— …Это так получилось. Нет у старика других растений.

Юрий Фёдорович хмыкнул.

— Зато кактусов — полон дом, — сказал он. — Лукин коллекционирует их, если ты не знал. У него вся квартира заставлена этими колючками.

Покачал головой.

— Я всё утро слушал рассказы о них.

Мне послышались в его голосе печальные нотки.

Сидевшие в песочнице детишки прервали свои занятия — приоткрыв рты, уставились на «дяденьку с сигаретой». Следили за старшим оперуполномоченным и затаившиеся на скамейках около подъездов бдительные пенсионерки. Голуби тоже перестали перебирать разбросанную вокруг лавки шелуху («насвинячил» я знатно) — вертели головой, посматривали на майора то правым, то левым глазом.

Каховский усмехнулся.

— Вот ты, зятёк, знал, что у нас в городе есть клуб любителей кактусов? — спросил он.

Я помотал головой (придержал пилотку из газеты, чтобы та не свалилась).

— А я теперь и об этом клубе, и о кактусах много чего знаю, — сообщил Юрий Фёдорович. — Хоть диссертацию на эту тему пиши. Или статьи для журналов.

Он снова затянулся дымом (как мне показалось: сделал он это нервно и поспешно).

Каховский выдохнул и спросил:

— Ну что, зятёк, поедем за мороженым?

* * *

Вслед за майором милиции я прошёл к припаркованному во дворе автомобилю. Не сразу сообразил, куда именно меня вели. И сперва не поверил своим глазам, когда Юрий Фёдорович замер рядом с зелёной «копейкой». Уж очень плохо сочетался в моём представлении «ВАЗ-2101» с бондовским образом иностранного шпиона, которым щеголял сегодня Каховский. Старший оперуполномоченный Верхнезавадского УВД по-хозяйски распахнул дверь автомобиля, кивком головы велел мне сесть на пассажирское сиденье.

Я снял бумажную пилотку, осторожно забрался в салон (боялся повредить хорошо сохранившийся «музейный экспонат»). Вдохнул запах нагретой солнцем резины. Внутри «жемчужины» советского автопрома мне показалось тесновато. Лишь со второго раза закрыл дверцу: привык «не хлопать». Юрий Фёдорович метнул в центр двора сигаретный фильтр, уселся на водительское место. Он повернул ключ в замке зажигания. Двигатель зарычал. Я не услышал привычный для меня сигнал о том, что не пристёгнуты ремни безопасности.

Юрий Федорович посмотрел на меня.

— Вчера, по телефону, ты говорил, что у тебя есть ко мне дело, — сказал он. — Ещё одно. Я так понял: оно похоже на дело этой девицы фельдшера? Правильно?

Я пожал плечами.

— Намного хуже.

— В каком смысле, хуже? — переспросил Каховский. — Хуже — это…

Он замолчал.

Заглушил двигатель.

— Поясни, — потребовал Юрий Фёдорович.

Он «припечатал» меня взглядом «сурового и требовательного взрослого».

Я ответил ему улыбкой десятилетнего ребёнка.

— Дядя Юра, — сказал я. — В этот раз я за просто так ничего не скажу.

— Эскимо — это не просто так, — парировал Каховский.

— Мороженое у меня есть пока только в моём собственном воображении. Вам, быть может, уже новые звёздочки на погоны прилетели. А я всё ещё с пустыми руками.

Показал милиционеру ладони.

Юрий Фёдорович вздохнул.

— Куплю тебе эскимо — я же обещал!

— Два.

— Два куплю, — согласился Каховский. — Что там у тебя за «дело»?

Я нагнал на своё лицо «серьёзности» и «таинственности». Постарался выглядеть, как Вовчик — когда тот нам вчера рассказывал о своих соседях «сверху» и «снизу». Аккуратно поставил себе на ноги пилотку из «Пионерской правды»; расправил на ней края.

— Дядя Юра, а те штаны с тремя лампасами, в которых вы дома ходите, они от адидасовского костюма?

Каховский не сразу «врубился», о чём я спросил; но потом кивнул.

— А у вас и кофта от него есть? С логотипом на груди?

Юрий Фёдорович помахал ресницами (точь в точь, как Надя — когда та не понимала, чего я от неё добивался).

— Ну… да, — сказал он. — Только она будет тебе велика. Очень.

Я махнул рукой — потоком воздуха опрокинул пилотку.

— Это понятно.

Усмехнулся.

— Хочу срисовать с вашей кофты логотип, — сказал я. — Сегодня же. Можно?

— Да делай с ней, что хочешь.

Каховский сложил руки на рулевое колесо.

— Ты расскажешь, наконец, что ещё… увидел? — спросил он.

— То есть, кофту вы мне покажете? — уточнил я.

Юрий Фёдорович заскрежетал зубами.

— Да! — сказал он.

Вздохнул. Выдохнул. И заговорил уже спокойно.

— Прямо сейчас купим тебе мороженое и поедем за кофтой, — сказал он. — Доволен?

— Доволен, — подтвердил я.

Подумал о том, что благодаря Вовчику теперь лучше представлял «нормальное» поведение десятилетнего ребёнка (пусть рыжему мальчишке десять лет исполнится только зимой).

— Записывать будете, дядя Юра?

— Буду.

Юрий Фёдорович достал из бардачка блокнот и ручку.

— Диктуй, — сказал он.

— Чикатило, Андрей Романович, — продиктовал я. — Тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения.

Каховский послушно законспектировал мои слова.

— Это ещё кто? — спросил он, когда поставил «точку».

— Дядя Юра, чтобы вы сделали, — сказал я, — если бы узнали о чудовище, которое насилует, расчленяет и употребляет в пищу женщин и детей?

— Тааак.

Каховский плотно сжал губы.

— Теперь вы о нём знаете.

Юрий Фёдорович выпрямил спину, ручкой постучал по странице блокнота.

— Этот, что ли? — спросил он. — Хочешь сказать…

Майор милиции покачал головой.

— Не верю, — сказа он. — О подобных случаях меня бы точно поставили в известность.

Я развёл руками.

Посмотрел за окно на возившихся в песочнице детей.

Каховский повернул голову — проследил за направлением моего взгляда.

— Он не наш, не местный, — сказал я. — Но уж очень он… плохой человек.

Заглянул Каховскому в глаза.

— Дядя Юра, вы знаете город Ростов-на-Дону? — сказал я. — Рядом с ним есть ещё два города: Шахты и Новошахтинск. Вот в том районе и обитает это чудовище. Там он охотится на людей. В основном — на женщин и детей. Он начал свою охоту ещё в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. И к настоящему моменту убил примерно тридцать человек…

— Тридцать? — переспросил Юрий Фёдорович. — Это ты тоже увидел в своих…

— Это правдивая информация, дядя Юра.

— Правдивая…

Майор милиции почесал шариковой ручкой бровь. Кашлянул.

— Ну, и что мне прикажешь с этой информацией делать? — спросил он. — Это здесь, в Великозаводске… я кое-что могу. Но… где я, и где Ростов-на-Дону?! Представляешь? Письмо ростовским коллегам написать? Или позвонить? Я могу. Но я ведь не генерал-майор — просто майор. Кто в тех краях прислушается к моим словам?

Он вздохнул. Хмыкнул.

— Нет, я поспрашиваю, конечно…

Юрий Фёдорович взглянул на меня.

— А наших, Великозаводских чудовищ, ты в своём сне не видел? — спросил он.

— Видел кое-что, дядя Юра, — сказал я. — И расскажу вам о них — потом. Они подождут. Не к спеху с ними разбираться. Они в ближайшее время о себе не напомнят.

Указал пальцем на короткую запись в блокноте Каховского.

— А вот этот монстр убивает и насилует прямо сейчас.

Со стороны песочницы донёсся детский смех.

— Ты уверен в этом? — спросил Зоин отец.

— Уверен, — сказал я.

Дёрнул плечом.

— Я продиктую вам, что запомнил. А вы, дядя Юра, уж сами решайте, что со всем этим делать. Ведь это вы майор советской милиции — не я. А мне здесь и сейчас всего лишь десять лет. И я пока пионер — не милиционер. Мои возможности очень ограничены. Могу вам только сказать, что этого монстра поймают и без вашей помощи. Но только через много лет. Я даже примерно знаю, как и когда это случится. Вот только к тому времени, товарищ майор, этот монстр замучит и убьёт больше пятидесяти человек…

— Твою ж… налево, об стену и с разворота!

Каховский махнул рукой.

Он вынул из кармана мятую пачку с сигаретами. Посмотрел на изображение верблюда и пирамид. Но не закурил — бросил пачку в открытый бардачок.

Юрий Фёдорович снова примостил на руль блокнот.

— Диктуй, зятёк, — сказал он. — Так тому и быть. Записываю.

* * *

Дядя Юра всё же купил мне мороженое (тот самый «знаменитый» советский пломбир, о котором с ностальгией вспоминали мои бывшие сверстники). Как и договаривались: две порции. Вторым эскимо я изначально планировал угостить Надежду Сергеевну. Однако теперь изменил свои планы. Потому что Надя Иванова со вчерашнего дня «села на диету» (пусть сама она об этом пока и не догадывалась). Да и не планировал я в ближайший час идти домой: были у меня и другие дела, помимо борьбы с преступностью.

На покупку «правильной и здоровой» пищи (для Надиной диеты и подпитки моего растущего организма) понадобятся деньги. Деньги нужны и на другие цели. А моя нынешняя официальная опекунша пока не проявила себя хорошим добытчиком денежных знаков. Надиной зарплаты нам на жизнь катастрофически не хватало. Потому я собирался помочь Надежде Сергеевне Ивановой в несложном (на мой взгляд), и интересном деле: добывании денег. Решил «сделать» из неё «правильного» предпринимателя.

Юрий Фёдорович не забыл о нашем новом уговоре. Привёз меня к себе домой. Где мы с Зоей Каховской «приговорили» подтаявшее мороженое (о нуждах своей дочери майор милиции в магазине не подумал — пришлось отдать однокласснице Надину порцию эскимо). Пломбир оказался… недурственным. Особенно на голодный желудок. Я проглотил его в два счёта. За ним вдогонку отправил десяток шоколадных конфет и три бутерброда с плавленым сырком и сырокопчёной колбасой (нашёл её в холодильнике Каховских).

Потом я чуть уменьшил кофейные запасы Елизаветы Павловны (пока та не вернулась с работы). Выслушал Зоин восторженный отзыв об «Алых парусах» (та уже прочла половину повести — горела желанием поделиться эмоциями «хоть с кем-то»). А заодно выпросил у девчонки «почитать» «Сто лет тому вперёд» (не забыл о данном Вовчику обещании). И лишь после всех этих интересных и полезных дел перешёл к главной цели похода к Каховским: вооружился карандашом и листом бумаги, «занялся» адидасовским спортивным костюмом.

* * *

Я не планировал «клонировать» дяди Юрин костюм (во всяком случае — пока). По опыту из прошлой жизни знал: чем проще затея — тем она лучше и (главное!) выгоднее. Пошив спортивных костюмов (под «Адидас») посчитал слишком уж мудрёным делом (да и усомнился, что в современных советских магазинах отыщу подходящую ткань). Потому ограничился тем, что скопировал на лист бумаги лишь адидасовский логотип (не пирамиду из трёх полосок, а её предшественника: трилистник с названием фирмы). В своём таланте художника я сомневался. Но не в своей находчивости. Ушёл от Каховский с томиком Булычёва в руке (в котором пряталась главная ценность: листок бумаги с изображением логотипа немецкой транснациональной компании).

Глава 16

Вечером побеседовал с Надеждой Сергеевной (ненавязчиво прокладывал для неё дорожку к сердцу Виктора Егоровича Солнцева). Снова коснулся темы Надиного будущего замужества (возможного). Заявил, что «буду рад видеть свою маму счастливой». Заверил Иванову, что она ещё «слишком молода, чтобы отказываться от личной жизни». Объявил, что стал взрослым и не нуждаюсь в столь же плотной опеке, как раньше. Вскользь обронил, что «мне не помешали бы мужские советы». И вновь подвёл разговор к безусловной значимости внешнего вида женщины при начале отношений с мужчиной (абстрактным).

Объяснил Надежде Сергеевне главное правило похудания (как понимал его сам) — «ешь калорий меньше, сжигай больше». Поначалу хотел выдать эту ценную мысль за откровения Елизаветы Павловны Каховской (в Надиных глазах та выглядела достаточно авторитетным человеком). Но всё же не решился: побоялся, что Мишина мама свяжется с Зоиной родительницей напрямую и уличит меня во лжи. Потому приписал авторство мудрого изречения профессионалу — моему лечащему врачу (тому самому усачу). Заявил, что доктор в моём присутствии просвещал медсестёр на тему диет и правильного питания.

В итоге наш семейный совет исключил из домашнего меню макароны, добавил в него рыбу, морепродукты и гречневую кашу (помимо супов). А Надя решительно заявила, что больше не прикоснётся к сладкому (в том числе: к лимонадам — «раз доктор считал его вредным»), перейдёт на чай без сахара, откажется и от всех изделий из муки. Она сама себе пообещала заняться гимнастикой (завтра же припомню ей эти слова). И даже заикнулась о пробежках по утрам. Но я попросил её одуматься: такие резкие перемены в жизни вели не только под венец, но и к нервному срыву. Посоветовал «менять образ жизни» постепенно.

* * *

Перед сном я примостил листок с рисунком логотипа «Адидас» рядом с белой тенниской (той, что пошила Надя — с тремя полосками на плечах). На пару шагов попятился, скрестил на груди руки. Внутренний художник заявил, что логотип смотрелся бы на футболке неплохо. Но жившие во мне советские люди (бывший и нынешний) возразили ему, что рисунок мелковат: разглядеть, что у меня «фирмацкая шмотка» смогут лишь с близкого расстояния (а это «ни есть хорошо»). Потому я созвал совет, состоявший из обитавших внутри меня личностей, и постановил: рисунок следовало увеличить раза в два (вот тогда на тенниске он будет смотреться действительно «круто»!).

* * *

Я не смог утром покорить новый рекорд по отжиманиям — лишь повторил старый. После десятого повторения вновь коснулся грудью пола… и остался лежать (обессиленный). Отметил, что до кондиций «отличника по физкультуре» мне пока далеко. Но не расстроился по этому поводу. Потому что ещё помнил, как на первой зарядке отжался лишь трижды (да и то: упираясь в пол коленями). Я рассчитывал до первого сентября не только отжаться от пола пятнадцать (лучше — двадцать) раз, но и трижды подтянуться на турнике. Да и не о спортивных достижениях я сегодня думал — прикидывал в уме, как увеличить адидасовский логотип, не превратив его в карикатуру (всё же собрался «косить под фирму́»).

Решение проблемы отыскал ещё до завершения комплекса физических упражнений. Не доверился своему художественному таланту — призвал на помощь науку. Воспользовался методом центрального проецирования: задействовал в процессе два стекла и настольную лампу. Менял расстояние между стёклами — обводил карандашом падавшую на чистый лист миллиметровой бумаги тень от эталонного рисунка. Нарисовал три разных варианта трилистника-логотипа (отличавшихся размером), чтобы вновь не возводить «чертёжную конструкцию» в будущем. Идеальным вариантом признал меньший из новых (это если размещать рисунок на левой стороне груди). Однако два других вполне годились для того, чтобы красоваться по центру (или на спине).

— Пока обойдёмся классическим вариантом, — пробормотал я.

Порылся в Надиных антресолях — поискал пяльцы. Вновь удивился содержимому шкафов. Не видел, чтобы Надежда Сергеевна занималась дома рукоделием. Но расходных материалов и приспособлений для подобных занятий она хранила дома предостаточно (их хватило бы для месячного функционирования небольшой, но востребованной ремесленной мастерской). Пяльцев я нашёл пять видов, даже растерялся от неожиданного выбора. В итоге взял те, что побольше — в них и зафиксировал ткань тенниски. Снова воспользовался стеклом и настольной лампой. Вообразил себя модельером-разработчиком спортивной одежды, когда карандашом (и «недрогнувшей» рукой) выводил на ткани рисунок.

Развесил тенниску на металлическом изголовье кровати — полюбовался своим художеством. Признал, что выбрал удачный размер логотипа. Решил, что неплохо справился с нанесением контура логотипа на ткань: он лёг ровно (буквы легко читались), смотрелся солидно (если не принимать во внимание, что пока он был лишь карандашным рисунком). Я устало вздохнул. Заключил, что зависевшие от меня этапы производства «продукции» завершены, что «процесс» отработан и налажен. Отнёс тенниску-заготовку в Надину комнату. Там ей предстояло оформиться в готовое изделие. Внести в преображение тенниски завершающие штрихи по силам было лишь Надежде Сергеевне — у неё теперь было для этого всё необходимое (швейная машина).

* * *

После разговора о «диете» Надя открыла мне доступ к семейному бюджету. Сложила деньги в хрустальную вазочку, которую считала одной из своих главных ценностей. Раньше ей и в голову не приходило такое сделать: Миша не участвовал в делах семьи. А вот я не изображал статиста: не привык. И потому снова порадовался своей недавней «потере памяти». Все изменения в характере и поведении сына Надежда Сергеевна списывала на неё и на последствия недельной комы — не вынуждала меня искать оправдание «необычным» словам и поступкам. Надежда Сергеевна принимала мои странности за «влияние со стороны окружающих на очистившуюся от информации память» — так моё нехарактерное для среднестатистического ребёнка поведение объяснял усатый доктор.

А «странностей» в моём поведении хватало (особенно поначалу): я плохо представлял, каково это — быть ребёнком (мои дети давно выросли — воспоминания об их поведении в десятилетнем возрасте из моей памяти выветрились). Позавчерашнее общение с Вовчиком мне наглядно показало, что я в этой новой жизни часто поступал «не по-детски». Но менять что-либо в отношениях с Надеждой Сергеевной я не стал. А вот правила общения с Каховскими пересмотрел. В разговорах с Юрием Фёдоровичем стал «включать Вовчика» — вести себя «беспардонно и безответственно». Заявил майору милиции ещё тогда, в машине, что он не должен ссылаться на меня перед коллегами, как на источник информации. Потому что я не расскажу «посторонним» о своих видениях.

— Скажу, что вы лжёте, — заявил я Каховскому. — Разрыдаюсь и признаюсь, что никаких видений у меня отродясь не было. Буду твердить, что это вы подговорили меня врать обо всех этих предсказаниях; что вы меня запугали. Всем расскажу, что майор советской милиции заставил десятилетнего ребёнка участвовать в своих «аферах». Вот так, дядя Юра. Не обижайтесь потом. А будете настаивать на своём — пожалуюсь, что вы отобрали у меня карманные деньги.

* * *

Утром я прогулялся по магазинам (Мишина мама выделила на продукты деньги) и похозяйничал на кухне. Надежда Сергеевна готовила хорошо (суп она варила так уж точно лучше, чем моя жена — потому я и ел его редко в прошлой жизни). Вот только ассортимент известных ей блюд (скорее: привычных) оказался небольшим. «Запрет» на макароны поначалу Надю смутил. Она привыкла считать суп и макароны — основной и обязательной едой (и ещё, конечно же, хлеб!). К кашам и прочим «разносолам» относилась «прохладно». Неуверенно пролепетала, что попробует приготовить «что-нибудь новое». Но я её заверил, что готовку пока возьму на себя (до сентября — запросто): всё равно половину дня «бил баклуши».

Сегодня я потратился на мороженые тушки кальмаров (восемьдесят копеек за килограмм). В детстве я обожал этих головоногих моллюсков в варёном виде (считал, что по вкусу они напоминали грибы). В зрелом возрасте — с превеликим удовольствием ел копчёные щупальца кальмаров (под пиво). Но только незадолго до финиша прошлой жизни я узнал, как этих моллюсков правильно готовить. Именно жареными кальмарами я и решился порадовать Надежду Сергеевну. Бросил тушки в раковину размораживаться. Взглянул на время. И поначалу занялся более прозаичным делом: для страховки всё же потушил капусту (не голодать же Мишиной маме, если мои кулинарные творения — жареные кальмары — не придутся ей по вкусу).

С капустой «разобрался» относительно быстро (всегда считал, что это блюдо — для ленивых). Сдвинул ещё парящую сковороду на дальнюю конфорку. И приступил к основному действу: к чистке кальмаров. Промыл холодные тушки, извлёк внутренности и хрящевую "стрелку". Но верхнюю пленку оставил. Тщательно обсушил тушки полотенцем. Потому что помнил: кальмары должны быть сухими (иначе ничего не выйдет). Тушки порезал тонко (на кольца полутора сантиметровой ширины). Обвалял в соли и муке. Сухие кальмары не позволили муке раскиснуть. Выложил «заготовки» на миллиметровой бумаге. Выждал, пока хорошо прогреется сковородка и громко зашипит пахучее растительное масло. Лишь после этого приступил к обжарке.

Жарка кальмаров напоминала соревнование на скорость. Тут важно было «не тормозить». Брызги кипящего масла (устану отмывать стену и плиту), шипение, похожий на дым пар — новичков это зрелище поначалу пугало, сбивало с толку и с настроя. Но я в подобном хаосе участвовал не раз. Ловко орудовал двумя вилками (навыка справляться при скоростной обжарке только одним прибором моё нынешнее тело пока не приобрело). Вёл подсчёт времени (колечко обжаривалось с каждой стороны не больше минуты: пока не подрумянивалось). Выкладывал на сковородку новые партии покрытых мукой кусочков, румяные кольца переворачивал, поджарившиеся с двух сторон куски выкладывал на покрытые бумагой тарелки (миллиметровка впитывала остатки масла).

Клубы дыма у потолка понемногу рассеивались. Дым струйками неохотно уползал к приоткрытой форточке. Я полотенцем смахнул со лба капли пота. Лизнул пятно ожога на руке. Полюбовался аппетитными колечками кальмара, разложенными на тарелках. Весь «кулинарный забег» занял лишь полчаса. Но это время промчалось быстро. Скоростная готовка привела к задымлению, вылилась в небольшой погром на кухне (я опрокинул стул, рассыпал муку, пролил на пол тёмное «неочищенное» растительное масло). Но породила кулинарный «шедевр» (я это блюдо величал: «жареные кольца кальмара по испанскому рецепту»). Я печально вздохнул: веселье кулинарного «творчества» всегда переходило в «унылую» уборку рабочего места.

* * *

Вовчик сразу учуял запах моего «шедевра» (хотя дым к появлению рыжего почти выветрился из квартиры). Он повертел головой (едва перешагнув порог), пошмыгал конопатым носом. Поинтересовался, «достал» ли я книгу и буду ли сегодня читать. И лишь дождавшись моих ответов, спросил «чё это так воняет».

— Не воняет, а пахнет, — сказал я. — Есть хочешь?

Вовчик неуверенно кивнул. Белая футболка (явно «с чужого плеча») висела на нём балахоном; его чёрные шорты походили на юбку; а волосы на рыжей голове мальчишки блестели так, словно в них запутались искры. «Образцовый сорванец, — подумал я. — Как и я… когда-то».

Мальчишка снова принюхался.

И вновь настороженно огляделся, будто искал на стенах и потолке следы пожара.

— Масло подгорело, — признался я. — Бывает. Ничего страшного.

Пояснил:

— Я готовил обед. И ужин заодно. Сейчас и тебя накормлю.

Указал на пыльную обувь парня.

— Разувайся. Мой руки. Проходи на кухню.

Рыжий скривил губы. Но послушно потопал следом за мной. Подставил под тонкую струю воды ладони — уставился на стол, заставленный тарелками с колечками кальмаров. Я оглянуться не успел, как Вовчик уже сунул руку в ближайшее блюдо и затолкал кусок кальмара себе в рот.

Я подождал, пока Вовчик прожуёт — внимательно следил за мимикой на конопатом лице.

— Ну, как? — спросил я. — Вкусно?

Рыжий провёл рукой под носом.

— А чё, рыбы нет? — сказал он.

Я откусил кусок кальмара — прислушался к вкусовым ощущениям. Хорошо подрумянившееся колечко уже не обжигало язык; я почувствовал его чуть сладковатый, почти ореховый вкус. Признал, что блюдо удалось (кальмар не походил на кусок резины — жевался хорошо, хотя на грибы совсем не походил).

— Мясо, — ответил я. — Вкусное.

Вовчик скривил губы.

— Чёт, не похоже, — сказал он. — Это не курица. Какая-то твёрдая ерунда.

Мальчишка помотал головой.

— Не, я такое мясо жрать не буду, — заявил он. — Я лучше дома похаваю. Потом: сейчас я не голодный.

Вовчик вытер пальцы о шорты. Пренебрежительно взглянул на жареные кольца кальмаров. Шмыгнул носом (вновь пробудил во мне желание отвесить ему «отеческий» подзатыльник). Но тут же заразительно улыбнулся — продемонстрировал мне дыру на месте верхнего резца.

Спросил:

— Так чё, Миха, мы читать будем?

* * *

— …И её нога прошла только к утру, и то не совсем, — прочёл я.

Взглянул на Вовчика. Тот развалился на моей кровати, смял выставленную пирамидкой подушку. Ноги конопатого свисали с кровати вместе с покрывалом. Из-под белой (но далеко не белоснежной) футболки выглядывал загорелый живот.

Я снова напомнил себе, что я теперь десятилетний ребёнок — не взрослый, уже сверкающий сединами дядька. Но всё не мог стереть разделявшую нас с Вовчиком возрастную преграду. У меня не получалось общаться с рыжим мальчишкой по-приятельски. Я то и дело переходил на строгий наставнический тон.

Однако парнишку моё поведение (кажется) совершенно не смущало. Он либо не замечал покровительственно-поучительных интонаций в моём голосе, либо воспринимал их, как должное. Вовчик с задумчивым видом ковырял пальцем в носу.

— Следующая глава называется «Опасная беглянка», — сообщил я.

— А чё она опасная? — спросил рыжий. — И кто опасная? Алиса? А чё она будет делать?

— Сейчас узнаем.

Вовчик приподнял голову.

— Миха, а ты кем хочешь стать, когда вырастешь? — спросил он.

Я приоткрыл рот, чтобы выдать умную фразу (при конопатом мне постоянно хотелось «поумничать», словно пытался доказать парню, что я взрослый и жутко мудрый).

Но Вовчик не дождался моего ответа (да и не собирался его ждать).

— Я вот только что решил, что не хочу быть Чемпионом мира, — сказал рыжий. — Скучно это. Чемпионов уже много было. И на Олимпийские игры тоже не хочу. Нет, я съезжу туда как-нибудь — за золотой медалью. Потому что золотая медаль мне не помешает. А чё? Пусть будет: буду хвастаться её перед пацанами. Но я теперь не хочу быть спортсменом. Знаешь, кем я решил стать?

Я опустил книгу.

— Кем?

Вовчик привстал (опираясь на локти).

— Я буду космонавтом, — сказал он.

Через не зашторенное окно в комнату проникали солнечные лучи. Они заставляли конопатого мальчишку жмурить глаза, окружили его голову золотистым ореолом. Вовчик обижено оттопырил губы.

— И чё ты лыбишься? — спросил он. — Думаешь, не смогу? Чё, думаешь, я просто болтун?

Я сделал усилие — убрал с лица улыбку.

— А вот фигушки тебе! — сказал Вовчик. — И космонавтом я буду. И на Марс полечу. Самым первым! Как Гагарин. Сфоткаюсь там — сделаю из фотки открытку и пришлю её тебе с Марса. Нет! Я в межзвёздную экспедицию отправлюсь. Буду, как Алисин папаша — зверюшек на других планетах изучать.

Мальчик опустил голову на подушку, мечтательно взглянул в потолок, потёр рукой нос.

— Как думаешь, Миха, успею я вырасти, чтобы первым полететь… в эту… как её…

Он поморщил нос.

Сказал:

— …В другую солнечную систему?

Я кивнул.

— Успеешь.

Мальчик вздохнул.

— Это хорошо.

Вовчик скосил на меня взгляд.

— Ну, чё, — сказал он. — Давай дальше читать. Посмотрим, чё там Алиса им устроит…

* * *

Надежда Сергеевна вернулась с работы, когда книжная Алиса Селезнёва искала похищенного пиратами Колю. Я к тому времени уже слегка охрип, но всё ещё надеялся «добить» повесть сегодня. Вовчик встрепенулся — выглянул (не вставая с кровати) в прихожую; громко поздоровался с Надей. Надежда Сергеевна поприветствовала нас. Она сообщила, что в нашем «Гастрономе» сегодня днём «выбросили» шоколадные конфеты «Петушок — Золотой Гребешок». «Девчонки» сбегали туда в обед, купили и нам «целый килограмм». Я вложил в книгу закладку (клочок миллиметровой бумаги), поинтересовался у Нади, разогревать ли ей ужин.

— А я сразу унюхала: ты что-то вкусное приготовил, — сказала Мишина мама. — Хорошо пахнет. Даже слюнки потекли.

Вовчик поморщил нос.

— Можешь не греть, — сказала Надя. — Я и так поем. С этой диетой — мне и проглотить на работе нечего. Пила сегодня чай… пустой. Сейчас я переоденусь, и будем кушать.

Я снова поинтересовался у рыжего, будет ли тот ужинать. Мальчишка в ответ скорчил недовольную рожицу (в точности, как делали мои сыновья, когда я рассказывал им о пользе молока). Я объяснил парню, что помимо «твёрдой ерунды», потушил капусту («без мяса»). Напомнил, что Надежда Сергеевна принесла конфеты («но их ты получишь только после капусты!»). Пообещал не «наваливать» большую порцию. Сообщил, что пока мы с Надеждой Сергеевной не поедим, чтения не будет. Демонстративно отложил книгу в сторону. Парень обречённо вздохнул и поплёлся мыть руки.

Надя с преувеличенным восторгом похвалила жареные кольца кальмара. Вот только за добавкой не потянулась. Зато на пару с рыжим соседом по столу активно «наворачивала» капусту. Я снова затолкал в рот кусочек кальмара, прислушался к вкусовым ощущениям. И опять признал, что блюдо получилось великолепным. Для идеального вкуса следовало добавить немного соли. «А лучше, заменить кальмар синюшной курицей», — подумал я. Вновь заметил, с каким пренебрежением взглянул на румяные кольца конопатый Вовчик. Сдержал желание огреть парня ложкой по лбу.

«Ты бы им ещё лягушачьи лапки предложил, — сказал я сам себе. — Идиот. Больше не выпендривайся. И готовь что-то простое и всеми любимое. Не забывай: щи да каша — пища наша».

Посмотрел на тарелку с кольцами кальмара.

«А кальмар не пропадёт, — успокоил я сам себя. — Чай не первобытные века: есть холодильник. Дня за два я его съем. Без посторонней помощи».

* * *

— Ишутин передумал, — объявил я название очередной главы.

Вовчик нетерпеливо дернул рукой, будто призвал меня не отвлекаться. Мальчик хмурил брови, сжимал губы: мысленно он находился далеко от этой комнаты — в СССР тысяча девятьсот семьдесят шестого года, где бегал по московским дворам вместе с девочкой из «светлого» будущего.

Я потёр глаза. Давно уже собирался прогуляться в кухню, чтобы смочить пересохшее горло (но откладывал это дело «до конца главы»). Обратил внимание на тишину. Взглянул на прикрытую дверь; отметил, что притихла швейная машина, уже с полчаса тарахтевшая в соседней комнате.

Дверь распахнулась бесшумно. В спальню вновь ворвался запах подгоревшего подсолнечного масла. Вошла Надя. Остановилась в шаге от порога — убедилась, что не помешала чтению. В руках Надежда Сергеевна держала белую тенниску, облик которой за прошедший час слегка изменился.

— Как тебе? — спросила она. — Решила сильно не мельчить: нитка ложится на ткань хорошо.

Я слез со стула, подслеповато уставился на вышитый чёрными нитками адидасовский трилистник. И подивился тому, насколько «солидно» теперь смотрелась тенниска. Шагнул к Наде, потрогал вышивку рукой, будто проверял: не осыплется ли та от прикосновения.

— Ух ты! — восторженно воскликнул Вовчик. — Эт чё, настоящая?

Надежда Сергеевна смущённо улыбнулась

— Нет, конечно, — сказала она. — Это я пошила. Сама.

— Здорово получилось, — заявил я. — Лучше настоящей. А логотип — так вообще: отпад. Это не какой-то там переводной рисунок, который отвалится при первой же стирке. Его хоть стирай, хоть о землю три — не осыплется. Мастерская работа, ничего не скажешь.

— Клёво! — поддержал мой хвалебный отзыв Вовчик.

Рыжий резво соскочил с кровати (пружины возмущённо пискнули) — приблизил лицо к тенниске, принялся тереть ногтем латинские буквы на вышивке.

Я едва сдержал себя — не оттянул его от Нади за ворот футболки.

— Точно! — заявил Вовчик. — Нитки фиг соскребёшь.

Поднял на Надежду Сергеевну глаза.

— Тёть Надь, вы…

Рыжий вскинул брови.

— …Оч клёво пошили!

Вовчик закивал головой.

— Да она как настоящая! — заявил он. — Даже лучше! В тыщу раз лучше!

Повернулся ко мне.

— Миха, а… можно я её примерю? Я аккуратно, я не испачкаю! Честное октябрятское!

Рыжий посмотрел на свои ладони.

— Я даже руки помою! — заявил он.

Вовчик сорвался с места, рванул на кухню к раковине (походу отбросил меня плечом со своего пути, точно кеглю). Надя пугливо отодвинулась, прижала к груди руки вместе с тенниской (хотя её бы конопатый не оттолкнул так же легко, как моё тщедушное тельце). Я проводил рыжего взглядом.

Спросил:

— Мам, а можно я эту тенниску ему подарю?

Надя посмотрела на адидасовские полоски, потом на меня.

— Вове? — уточнила она.

Взглянула на мятую подушку (я позабыл привести кровать в порядок до возвращения Надежды Сергеевны с работы: зачитался). Поджала губы. Мишина мама ещё ни разу не упрекнуала меня в том, что я устроил в квартире беспорядок (беспорядок — с её точки зрения), но иногда едва сдерживала это желание.

— Вовчику, — подтвердил я. — Мам, мы с тобой новую пошьём. Правда? А он где такую возьмёт? Нигде.

Вздохнул (поднял-опустил плечи), заглянул Наде в глаза. Увидел в них свои отражения: двух светловолосых большеглазых мальчишек — уже не бледных, а с загорелыми лицами. Но совсем не похожих на того человека, каким я всё ещё мысленно себя представлял.

— Он мой единственный друг… — добавил я (заранее подготовил этот довод).

И замолчал. Опустил взгляд. Но всё же увидел, как дрогнули уголки Надиных губ.

Понял: слово «друг» угодило точно в цель.

Мишина мама закивала.

— Вова хороший мальчик, — сказала Надежда Сергеевна. — Конечно… Если ты так хочешь…

— Да, мама. Хочу.

Надя положила мне на плечо руку.

— Я завтра пошью тебе другую, — сказала она. — Обещаю.

— Спасибо, мама. Ты самая лучшая!

Вовчик не заставил себя долго ждать. Он буквально бегом вернулся в мою спальню, едва не задев босыми ногами деревянный порог (его тапочки преспокойно стояли около кровати). Продемонстрировал сперва Наде, а потом и мне свои розовые ладони; прикоснулся к чёрной адидасовской полоске.

— Можно? — спросил он.

— Надевай, — сказал я.

Рыжий сбросил футболку, оголил выпирающие рёбра (я отметил, что он хоть и тощий, но не «задохлик» — скорее «жилистый»). Тенниску Вовчик принял из рук Надежды Сергеевны — бережно, будто получал чемпионский кубок. «Влезал» он в неё аккуратно, точно в космический скафандр.

Надя рукой пригладила ткань у него на плечах (чёрные полоски блеснули на свету), поправила воротник. Конопатый мальчишка стойко выдержал все эти действа, прижал ладонь к адидасовскому логотипу (мне показалось, что он проверил: билось ли сердце). Шмыгнул носом.

— Можно, я в зеркало на себя гляну? — спросил Вовчик.

— Конечно.

Я распахнул дверцу шкафа (та противно скрипнула, хотя я не так давно смазал петли) — продемонстрировал парню закреплённое на ней зеркало. Отметил, что тенниска парню великовата (всё же я был не только на год старше него, но и шире в плечах). Вовчик уставился на собственное отражение — затаил дыхание.

Лишь через минуту он выдохнул.

— Клё-о-о-во, — произнёс рыжий.

— Носи на здоровье, — сказал я.

Вовчик обернулся.

— Как это? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Да как обычно. Можешь в ней идти домой. Правда, мам?

Посмотрел на Надежду Сергеевну.

— Правда, — сказала Мишина мама.

Я уточнил:

— Но только после того, как дочитаем повесть: нам осталась читать всего две главы.

Вовчик растеряно заморгал.

— Так это чё, она… моя? — спросил он.

Погладил вышивку на груди.

— Твоя, Вова, — подтвердила Надежда Сергеевна. — Мише я пошью такую же. Завтра.

— Правда?!

Мне почудилось, что в глазах мальчика блеснула влага.

— Правда, — ответила Надя.

Вовчик снова шмыгнул. И вдруг сорвался с места. В два шага рыжий подошёл к Надежде Сергеевне и сжал её в объятиях.

— Спасибо! — сказал он.

Глава 17

«Сто лет тому вперёд» мы с Вовчиком сегодня дочитали. Я решил не откладывать это дело на следующий день. Не потому что стремился избавиться от Вовчика — просто сам хотел бы уже перейти к другой истории. Пообещал конопатому, что мы продолжим чтение — «о чём-то другом» (я подумывал о Беляеве, хотя парень желал «снова про Алису»). Рыжий мальчишка напряженно сидел на кровати, пока я надрывал голос и листал страницы. Он не ложился: боялся помять Надин подарок — тенниску. Прислушивался к моим словам; и наглаживал адидасовский логотип, будто фотографию возлюбленной или эмблему любимого футбольного клуба.

— …Но ни один из них никому ни разу не рассказал о приключениях и невероятных событиях, случившихся в те апрельские дни, — прочёл я, поднял глаза. — Всё. Конец.

Вовчик тоскливо вздохнул — как только я закрыл книгу. Задумчиво взглянул на меня. По рассеянному взгляду мальчишки я понял, что рыжий пока не осознавал, где находился. Будто часть его мыслей всё ещё вертелась вне моей комнаты — вокруг похождений московских школьников. И Вовчик прикидывал: стоило ли и ему хранить те «апрельские события» в тайне. Я разглядывал конопатое лицо — не спешил развеивать витавшие в глазах парня грёзы.

— Если бы Алиса увидела меня, — заявил вдруг Вовчик. — То сказала бы, что я стану космонавтом. Точно тебе говорю. А чё? Наверняка она читала обо мне в газетах и в книжках. А может и нашу школу в честь меня назовут, когда я вернусь с Марса. Как думаешь, Миха, назовут?

Я положил книгу на стол, постарался ответить серьёзно.

— На счёт Марса — не уверен: мелковатое событие. Подумаешь, Марс. Он — вот, рядышком. До него лететь — всего ничего. А вот если ты полетишь в Первую межзвёздную экспедицию — может, и наш город из Великозаводска переименуют в Вовчикоград. А почему нет?

От нескольких часов чтения мои язык и губы чуточку онемели — я сохранил серьёзное выражение на лице.

— Вовчикоград, — повторил рыжий.

Оттопырил губы.

Я увидел, что он задумался.

Парень нахмурился, опять прижал ладонь к левой стороне груди. Тряхнул головой — в его волосах вновь будто блеснули искры (это уже благодаря яркому свету лампы накаливания). Хмыкнул.

— А чё, — сказал рыжий мальчишка. — Вовчикоград — неплохо звучит. Не хуже, чем Великозаводск. Ведь правда, Миха? Мне такое название города нравится.

— Мне тоже, — сказал я.

* * *

Взглянул на Вовчика и признал, что «раздолбанные» сандалии и похожие на юбку чёрные шорты не очень-то гармонично смотрелись вместе с новенькой «адидасовской» тенниской. Подумал, что если не опускать взгляд вниз, то рыжий теперь выглядел не современно — словно он одевался не в советской магазине, а в «брендовом» спортивном отделе из будущего. Вовчик и сам чувствовал, как преобразился его внешний вид: горделиво выпятил грудь, где красовался чёрный трилистник (будто шагал в скафандре с эмблемой Первой межзвёздной экспедиции).

Я проводил мальчишку до порога. Дождался, пока он попрощается с Надеждой Сергеевной. Шагнул вслед за ним в полумрак подъезда.

— Вовчик, тебе деньги нужны? — спросил я шёпотом.

Рыжий мальчишка остановился.

Свет на лестничной площадке был лишь тот, что проникал сюда через грязное окно; да ещё светила лампа в Надиной прихожей.

— Какие деньги? — спросил парень.

Я пожал плечами.

— Какие… Настоящие, советские. Какие же ещё?

Разглядывал серьёзное конопатое лицо.

Вовчик кивнул.

— Ну… нужны, — неуверенно ответил он. — А чё такое?

Рыжий мазнул рукой по верхней губе.

— Моя мама сейчас будет шить такие тенниски, как у тебя, — сказал я. — Завтра сделает одну для меня. А потом может изготовить такую же и для кого-то ещё — всё равно для кого. Но для других — не бесплатно, конечно. Так что если у тебя спросят, где ты нашёл свою обновку — говори, что поможешь купить такую же. Покажешь им качество маминой работы. Скажешь, что тенниска будет готова за пару дней. Если, конечно, у мамы получится раздобыть нужную ткань.

Рыжий повёл рукой по животу, будто проверял материал на ощупь.

— Мама не шьёт одежду из плохой ткани — только из самой лучшей, — сообщил я. — А хорошая ткань нынче дорогая. И достать её сложно. Все это знают. Но только из неё получаются по-настоящему здоровские шмотки. Лучше импортных. Если спросят, говори, что такую, как у тебя, тенниску можно купить за двадцать рублей. И объясни, что это по знакомству — так бы она стоила дороже. Понимаешь? Если кто-нибудь захочет купить — отправляй его ко мне.

Вовчик неуверенно кивнул.

— Ладно, — сказал он.

Махнул зажатой в руке футболкой, будто ненужной тряпкой (которую и нести домой не хотел, но и не решался выбросить).

— За каждую тенниску, которую поможешь продать, — продолжил я, — ты получишь рубль. Это с каждой двадцатки. Согласен?

Парень опустил руку — футболка коснулась пола.

— За что? — не понял Вовчик.

— За помощь в продаже, конечно, — сказал я. — За что же ещё. Если вдруг кто-то из твоих знакомых захочет заказать у моей мамы тенниску с адидасовским логотипом — веди его ко мне. Или запиши на лист бумаги размер и рост заказчика. Например: сорок шестой размер, а рост один метр и семьдесят сантиметров. И когда заказчик заплатит за мамину работу двадцать рублей, один рубль я отдам тебе. За то, что ты помог тому человеку найти хороший товар, а моей маме — покупателя. Понял?

Вовчик неуверенно улыбнулся. Недоверчиво сощурился.

— Чё, правда, дашь мне за это рубль? — сказал он.

Я кивнул.

Ответил:

— Конечно, Вовчик. С каждой двадцатки — один рубль твой.

* * *

В пятницу десятого августа Вовчик ко мне не пришёл. Меня это удивило и даже слегка расстроило. Пусть мы и не договаривались встретиться в этот день, но мне казалось, что рыжий парнишка обязательно примчится к нам в гости (в районе полудня), чтобы вновь усадить меня за чтение. Я даже придумал, что именно мы с ним будем читать. Остановил свой выбор на «Острове погибших кораблей» Александра Беляева. Прикинул, что до понедельника мы роман осилим (даже если не станем торопиться). А то и приступим к следующему: к «Человеку-амфибии» или к «Ариэлю».

Книгу Булычёва я Зое пока не возвратил. Она была отличным поводом наведаться к Каховским. Но всё же являлась скорее разовым билетом — использовать его я не торопился: выжидал, пока у Юрия Фёдоровича появятся интересные для меня новости. В нынешние времена по скайпу люди не общались (с УВД Ростова-на-Дону сейчас таким образом не свяжешься). А междугородние телефонные разговоры были чем-то сродни заграничным путешествиям (не редкостью, но и не бытовым событием) — чаще посылали друг другу письма и телеграммы. Поход к Каховским отложил до следующих выходных (если «дядя Юра» не напомнит о себе раньше).

Думал, сегодня меня развлечёт Вовчик. Однако рыжий не появился. Спутал мне планы. Я не спросил у Вовчика номер его домашнего телефона. Теперь ругал себя за это. Гулять днём я не пошёл. Весь день просидел дома. Приготовил к Надиному приходу гречневую кашу. От скуки принялся за толстенный «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго (в прошлой жизни мои руки до этого романа так и не добрались, но теперь мне только и оставалось: читать классическую литературу). Под рассказ о праздновании крещения в Париже я ополовинил остатки жареных колец кальмара (снова подивился тому, что ни Вовчику, ни Надежде Сергеевне они не понравились).

Перед Надиным приходом я убрал книгу на полку. Решил, что рано десятилетнему парню зачитываться нудным для его возраста творением Виктором Гюго — не стоило смущать своими странными интересами Мишину маму. Навёл идеальный порядок в своей комнате (поправил подушку-пирамиду, разгладил на кровати покрывало). Скучал в ожидании того, как «скрипнет» входная дверь (дверные петли не скрипели: я их сегодня снова смазал). Надежда Сергеевна на четверть часа припозднилась. Зато пришла в хорошем настроении: принесла толстенную книгу Булычёва «Девочка из будущего… и другие повести» из серии «Мир приключений».

Сказала, что «урвала» её «по знакомству». Сообщила, что в нагрузку к Булычёву «дали» «всего лишь» две книги «каких-то» советских поэтов. Их она оставила на работе — решила, что подарит начальнице (та собирала на даче библиотеку из книг с красивыми обложками). Помимо повести «Сто лет тому вперёд», в новеньком издании оказались «Девочка, с которой ничего не случается», «Остров ржавого лейтенанта», «Пленники астероида» и несколько других произведений, не попадавшихся мне в детские годы (именно тогда был пик моей увлечённости работами Булычёва).

— Вовчик будет в восторге, — пробормотал я и взглянул на полку, где пылились томики Беляева — для рыжего мальчишки знакомство с ними откладывалось.

Надежда Сергеевна, как и обещала, принесла с работы новенькую тенниску — такую же, как прошлая, но без вышивки. С её слов, себестоимость готового изделия равнялась немногим меньше четырёх рублей. Надя считала эту стоимость высокой. Но «дешёвую» ткань использовать не хотела. А я и не уговаривал её это делать. Рубль или полтора рубля экономии в моей калькуляции особого значения не имели. К тому же, я не желал снижать качество самопальной «адидасовской» одежды.

Я начиркал на белой ткани трилистник до того, как Надежда Сергеевна перемыла после ужина посуду.

А ещё через полчаса мой рисунок превратился в вышивку.

* * *

В субботу мы проснулись не под «Пионерскую зорьку». Но и не дрыхли до полудня.

Я открыл глаза в начале девятого утра — тут же растолкал Надежду Сергеевну (мы решили по выходным делать зарядку вместе). Надя спросонья выглядела несчастной. Но я её не пожалел (ещё спасибо мне скажет, когда «выскочит» замуж). Напомнил Мишиной маме о нашем с ней уговоре. Отправил её умываться.

А потом к радости соседей по дому «врубил» «Утренний концерт» на радиостанции «Маяк».

* * *

Надя шумно пыхтела: закидывала ноги за голову, демонстрировала мне свои недурственные ягодицы. Я уселся на диван, смахнул с лица пот. Руки слегка дрожали: только-только поставил рекорд — отжался от пола двенадцать раз (на счёт «тринадцать» уже не оторвал живот от ковровой дорожки). Ещё не успокоил дыхание и не угомонил стучавшее по рёбрам сердце. Следил за тем, чтобы Надежда Сергеевна «не сачковала» (на её ягодичные мышцы тоже поглядывал — ничего не мог с этим поделать).

Ухмыльнулся. Собрался уж, было, осчастливить Надю очередным «мудрым» советом (вообразил себя опытным тренером по фитнесу). Но не успел: отвлёкся, когда на фоне голоса Муслима Магомаева различил пение дверного звонка. Надежду Сергеевну отвлекать не стал («ноги за голову» — важное упражнение). Сам поплёлся в прихожую. Гадал на ходу, что за нехорошие люди пришли к нам в выходной день с утра пораньше. И почему они мешали отдыхать «нормальным» советским гражданам. Резко распахнул дверь…

…И увидел за порогом Вовчика в «адидасовской» тенниске. А позади него — кудрявого рыжеволосого парня. Тот выглядел постарше меня нынешнего лет на шесть-семь. И примерно на столько же младше себя же, каким он мне запомнился по прошлой жизни. Парень был не в шортах, как Вовчик — в потёртых джинсах. И походил на Вовчика не только цветом волос и веснушками, но и разрезом глаз, и даже ямочкой на подбородке. Я вспомнил и его имя…

«Ванька-дурак», — промелькнуло у меня в голове подзабытое прозвище этого паренька.

Вовчик устало вздохнул — взглянул на меня… виновато.

Его сопровождающий посматривал на меня с любопытством, не вынимал руки из карманов брюк.

— Привет, — сказал я.

Обратился сразу и к Вовчику, и к его спутнику.

Старший из рыжих подтолкнул младшего в спину — мне навстречу.

Вовчик отмахнулся от родственника — раздраженно и обиженно. Поздоровался со мной. И протянул мне две красноватые купюры.

— Вот, — сказал он.

Поджал губы, свободной рукой провёл под носом.

Я посмотрел сперва на хмурое лицо Вовчика, потом на банкноты в его руке.

Спросил:

— Что это?

— Деньги, — объяснил младший из рыжих. — Двадцатка.

— Вижу, что деньги, — сказал я.

Скрестил руки на груди.

— Я тебя о другом спросил. Зачем ты мне их даёшь?

— Двадцать рублей, — сказал Вовчик. — За мою рубашку. За вот эту.

Он постучал себя по груди (по адидасовскому логотипу), зыркнул на меня исподлобья — словно попросил извинения.

— С фига ли? — сказал я.

Убрал руки за спину.

— Не надо никаких денег. Ведь это подарок.

Я дёрнул плечом, сказал:

— Вовчик, мы же об этом говорили. Что здесь непонятного?

Вовчик шмыгнул носом.

— И я им это говорил! — сказал он.

Бросил недовольный взгляд через плечо.

— Тётя Надя мне её подарила! — заявил он. — За просто так! Слышал, что сейчас Миха сказал?

Вновь посмотрел мне в лицо.

— Набросились на меня дома, — сообщил он. — Словно я ворюга какой-то. А батя ещё и выпороть хотел!

Вовчик снова потёр нос.

— Слишком дорого для подарка, — подал голос его старший спутник. — Деньги бери, пацан. Матери отдашь.

«Ванька-дурак», — снова промелькнула у меня в голове похожая на «обзывательство» фраза из прошлого (моего прошлого — не Мишиного).

Младший из рыжих снова протянул мне банкноты — я никак на его жест не отреагировал.

Проигнорировал я и слова старшего из гостей.

— Вовчик, а что это за товарищ вместе с тобой явился? — спросил я.

Говорил спокойно.

Мальчишка скривил губы.

— Брательник это мой, — сказал он, — Ванька. Батя ему велел вместе со мной пойти. Чтобы я деньги вам за рубашку отдал — не зажулил.

— Ясно, — сказал я.

Поднял взгляд на Сомова-старшего.

— Уважаемый Иван, — сказал я. — Спешу сообщить вам, что белая тенниска с вышивкой на левой стороне груди в виде логотипа немецкой транснациональной компании по производству спортивной одежды, обуви и аксессуаров «Адидас» — это не что иное, как подарок от моей мамы, Надежды Сергеевны Ивановой, вашему младшему брату, Владимиру… Сомову. Плату за подарки в моей семье брать не принято. Потому свои двадцать рублей вы можете… благополучно вернуть в семейный бюджет. Такое разъяснение вас устроит?

Иван Сомов вновь вынул из кармана руку, положил её брату на плечо.

— Пацан, ты не умничай, — сказал он. — Лучше мамку позови. Она дома?

Я глубоко вздохнул — успокоился.

Ответил:

— Во-первых, у меня не мамка, а мама.

Вовчик толкнул брата локтем, прошипел:

— Понял?!

— А во-вторых, она сейчас занята, — сказал я. — Мама медитирует.

— Что она делает? — переспросил Иван Сомов.

Тряхнул рыжей шевелюрой.

— Медитирует, — повторил я. — Отдыхает от работы: даёт мозгу расслабиться после недели тревог, напряженного мышления и построения планов. Выходной у неё сегодня! Разве непонятно?

Покачал головой. Устало вздохнул.

— Ладно, — сказал я. — Только ради Вовчика. Сейчас её приведу.

* * *

Я в общих чертах обрисовал Надежде Сергеевне ситуацию — как её видел сам (родители заподозрили Вовчика в воровстве, а нас пытаются выставить в его глазах меркантильными негодяями). Говорил спокойно и понятно. Добился нужного результата: Надя возмутилась, сжала кулаки и ринулась в прихожую. Там она обрушила на Ивана Сомова своё негодование, преображённое в яростный словесный поток. Она объявила, что «Вова — хороший мальчик»; сказала, что подозревать Вовчика в преступлении — «недопустимо».

На слова старшего Сомова о «слишком дорогом» подарке Надя ответила, что сама пошила тенниску. Объявила, что только она может оценить стоимость своей работы в денежном и любом другом эквиваленте. Назвала Вовчика моим другом; и «убедительным» тоном пояснила его брату: для советских людей «дружба» — это не пустое слово, «мы не обмениваем её на два червонца!». Я не проследил всю логическую цепочку её доводов. Но всё же признал их «убедительными» и «сильными».

Смотрел на раскрасневшееся лицо Мишиной мамы; мысленно упрекал себя в том, что поленился разрулить ситуацию без Надиного участия, что пошёл по лёгкому пути — противопоставил мужским доводам и логическим рассуждениям женские эмоции. Но всё же признал, что Надежда Сергеевна справилась с задачей. «Противник» был ею достойно встречен и повержен. Надя наглаживала «обиженного» Вовчика по голове (тот не пытался отстраниться), хлестала язвительными упрёками и «убийственными» доводами его старшего брата.

Я взял её за руку, погладил по плечу — успокаивая.

— Мамочка, — сказал я. — Ну что ты так разволновалась? Это было просто недоразумение.

Улыбнулся.

— Юноша уже всё понял и осознал, — сообщил я. — Он обязательно разъяснит ситуацию своим родителям.

Повернулся к старшему Сомову, спросил:

— Ведь так, Ваня?

— Эээ… да!

Иван Сомов закивал, соглашаясь с моими словами. Парень выглядел оглушённым, слегка шокированным. Надин яростный выпад заставил его отступить к самым ступеням (я даже волновался: как бы он не оступился и не покатился кубарем вниз). Ваня уже не выглядел надменным и уверенным в своей правоте. Он явно не ожидал от Нади подобного напора. Я отметил, что юноша пока не дорос до того, чтобы на равных спорить с взрослыми женщинами (в особенности с теми, которые защищали детей). Но порадовался, что тот оказался благоразумным: Иван не перешёл в споре на крики и оскорбления, чем заслужил моё уважение.

Я попросил Мишину маму вернуться в квартиру — прикрыл за её спиной дверь.

Спросил у Сомовых:

— Ну что, господа-товарищи, проблема решена?

— Решена, — ответил Вовчик.

Обернулся.

— На! Забери.

Он сунул деньги брату в руку — тот безропотно взял банкноты.

Иван Сомов посмотрел на две десятирублёвые купюры, ухмыльнулся.

— Так сколько, говорите, такая тенниска стоит? — спросил он.

— Ты чё, так и не понял?! — воскликнул Вовчик. — Это тёти Надин подарок! Сам ведь слышал!

Ваня выставил перед собой руку, будто отгородился от брата.

— Спокойно, малой, — сказал он. — Носи свой подарок. Никто у тебя его не отбирает.

Он вновь хитро улыбнулся.

— Забыл, что велел нам батя? — спросил он. — Отдать деньги за рубашку. Он не говорил, что именно за твою. И раз твоя нам досталась бесплатно, то у нас теперь есть деньги ещё на одну. Сечёшь, малой? Или ты сам объяснишь папаше, почему мы его ослушались?

Вавчик нахмурился, переступил с ноги на ногу.

— Зачем мне ещё одна рубашка? — спросил он.

— Не тебе, балбес! — сказал Иван Сомов. — Вторая — для меня.

Браться посмотрели друг другу в глаза (мне почудилось, что они мысленно обменялись ещё парой фраз), повернули лица в мою сторону.

— Вот это уже деловой разговор! — сказал я. — Одну минуту подождите, господа-товарищи. Возьму бумагу и ручку — запишу рост и размер одежды.

* * *

Сомовы вынудили меня взять за тенниску стопроцентную предоплату — все двадцать рублей. Я проглотил уже вертевшуюся на языке фразу («сейчас сброшу тебе рубль на карту»), прогулялся до Нади — стребовал с той рубль (вознаграждение для Вовчика). Братья ушли — не задержались «на чашку чая». Не остался даже Вовчик (хотя я показал ему новую книгу об Алисе Селезнёвой). Мальчик с гордым видом спрятал в карман металлический рубль (с изображением «головы Ленина»); пообещал, что придёт ко мне завтра (при этом он с вызовов взглянул на брата, но тот промолчал).

Обе «десятки» я отдал Надежде Сергеевне. Та растерялась. Смотрела на банкноты в своей руке; бормотала, что «двадцать рублей — это очень дорого за простую тенниску», что ей совестно брать «такие деньжищи» за двухчасовую работу. Но я ответил Мишиной маме, что, во-первых, тенниска не простая (а почти фирменная «адидасовская», и «даже лучше»). А во-вторых: потраченное на пошив одежды время она могла бы провести вместе со мной — со своим сыном («а лишать себя такого удовольствия — дорогого стоит»). Напомнил ей её же слова о том, что только она решает, сколько денег просить за свою работу.

— Нормальная цена, — сказал я, — это та, которая устраивает тебя, и которую согласен уплатить покупатель. Так, и только так. Это точно. Двадцать рублей — нормальные деньги. Я так считаю. И заказчик со мной согласился. Сама видишь. Потому что вот она, двадцатка: перед тобой.

Глава 18

Я не продолжил делать зарядку — отправился мыться. В Надиной ванной комнате не было душа (вообще). Потому я даже после зарядки всегда набирал ванну и плескался там в своё удовольствие (в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году жители Великозаводска не знали, что такое «счётчики на воду»; и не догадывались, почему воду следовало экономить). Вот и сегодня я окунулся в горячую воду по самый подбородок и наблюдал за тем, как падали из неплотно перекрытого крана капли. А в моей голове звучали слова: «Ванька-дурак, Ванька-дурак, Ванька-дурак…» Такие крики я не раз слышал, когда жил у тётушки. Тогда эту фразу выкрикивали дети — дразнили рыжего, неряшливо одетого мужчину, который проживал в тётушкином подъезде на первом этаже и часто засиживался на лавке у меня под окнами.

Теперь я вспомнил и фамилию того рыжего мужчины — Сомов.

Ванька-дурак Сомов стал третьим человеком (после моего папы и Юрия Фёдоровича Каховского) из тех, что повстречались мне и в прошлой, и в нынешней жизни. Вот только пока он не выглядел сумасшедшим. Брат Вовчика походил на «обычного» парня — не на жалкого, то смеющегося, то рыдающего оборванца (каким мне запомнился). Но я и раньше знал, что Иван Сомов не всегда был «дураком»: мне об этом рассказывала и тётка, и пацаны во дворе. Учился он в семнадцатой школе — в той самой, куда ходил Вовчик и Миша Иванов (я, Павел Солнцев, посещал её только одну четверть — в первом классе). Мне говорили, что в школе Сомов был «нормальным».

А «таким» («дураком», как обзывали его в нашем дворе) Иван вернулся из армии, из Афганистана.

Я учился в четвёртом классе, когда Иван Сомов вместе с отцом переехали в тётушкин дом. Я впервые увидел его, когда возвращался со школы (в начале осени). Подумал тогда, что в наш двор забрёл бездомный: одежда на мужчине была потрёпанной (мягко говоря), да и запашок от неё шёл не из приятных. Рыжеволосый мужчина вел себя спокойно, улыбался (он часто улыбался — даже когда плакал). Родители Сомова развелись (я подслушал беседу своей тётки и её соседки на эту тему) — Ивану выпало жить с отцом (сомневаюсь, что он сам делал тот выбор). Тогда же женщины вскользь упомянули, что у Сомовых в семье было двое детей. Младший остался с матерью — вспомнил я об этом обстоятельстве только в тысяча девятьсот девяносто первом году, когда Ванька-дурак умер.

Его убили в апреле (точную дату я не запомнил).

Три «правильных пацана» из нашего района вечером приставали к пятнадцатилетней девчонке из первого подъезда — вполне обыденный по тем временам случай. «Наши» парни наблюдали за этим со стороны: вмешаться в дела «старших товарищей» они не решились. А вот Ванька-дурак вмешался: он прибежал, едва услышал женские крики. Всё ещё не представляю, почему тогда завязалась драка. Мне не верилось и не верится, что «дурак» сам набросился на мужчин с кулаками (прежде ничего подобного за ним не водилось). Запуганная девица потом рассказывала, что «мужчины просто разговаривали со мной, а он набросился на них со спины». Сомов, как говорили, разбросал «крутышей», как щенков. А те обиделись.

И воткнули ему нож в печень… несколько раз.

Ванька-дурак умер в машине скорой помощи по пути в больницу. А на следующий день после той драки все в нашем дворе вспомнили, что у него был младший брат. Потому что тот брат сам напомнил о себе — прежде всего обидчикам его родственника. Он отыскал участвовавших в драке с Иваном Сомовым мужчин (те и не думали скрываться). Случилось это ровно через сутки после смерти Ваньки-дурака. Младший Сомов набросился на них в одиночку. Избил всех троих. Двое, как болтали пацаны, «загремели» после стычки с ним в больницу (надолго отправились туда лечиться — как я слышал). А третьего (того, что орудовал ножом в схватке с Сомовым-старшим) Сомов-младший забил насмерть — кулаками (поговаривали, что парень тогда был едва ли не чемпионом нашего города по боксу).

Сомова арестовали: он и не пытался сбежать.

Этот случай тогда обсуждали даже в нашей школе. Нашлись и в моём классе парни, которые знали младшего Сомова лично. Они ещё несколько недель обсуждали его поступок — прикидывали, как сами бы поступили на месте парня. Сомов тогда учился в десятом классе. Говорили, что шестнадцать лет ему исполнилось всего за несколько дней до того происшествия. Мои одноклассники отзывались о нём хорошо, хотя я и чувствовал в их словах нотки зависти. Я слышал, что младшего брата Ваньки-дурака приговорили к большому сроку заключения, но подробностей не запомнил. Не воскресил я в памяти и то, как сложилась судьба Сомова дальше. Потому что не снимал о том случае ролик для своего интернет-канала.

Зато теперь я не сомневался, что того парня, младшего брата Ваньки-дурака, звали Владимиром — точнее, Вовчиком.

* * *

Вовчик пришёл к нам в воскресенье. Мы с Надей покончили с утренними процедурами, собирались пить чай. Тощий рыжий мальчишка от чая не отказался. Он снова протиснулся на место около подоконника — с аппетитом набросился на бутерброды и быстро избавил Надежду Сергеевну от соблазнов (та сидела на «бесхлебной» диете).

Я наблюдал, с каким удовольствием Вовчик заталкивал в рот намазанные плавленым сыром куски пшеничного хлеба — представлял, каким этот мальчик станет через шесть с половиной лет, когда пойдёт мстить за убитого брата (если того зарежут и в этой, новой, реальности). И невольно прикидывал, что именно я мог бы сделать для того, чтобы Вовчик всё же стал Чемпионом или космонавтом.

* * *

Надежда Сергеевна пошила тенниску для Ивана Сомова в понедельник: уже готовую принесла с работы. Мы с Вовчиком вместе с Мишиной мамой поужинали. Потом рыжий улёгся рассматривать картинки в журналах. А я карандашом нанёс на тенниску рисунок (трилистник и надпись). Под грохот швейной машины я вслух прочёл Вовчику очередную главу из повести «Остров ржавого лейтенанта». Но повесть мы сегодня не дочитали. Потому что Вовчик помчался домой сразу же, как только Надя завершила работу над вышивкой: он спешил порадовать брата обновкой.

И меньше чем через час рыжий снова пришёл к нам.

— Что стряслось? — спросил я.

Рассматривал замершего на пороге Вовчика.

— Ни чё, — ответил тот.

Мальчик загадочно улыбнулся, протянул мне сложенный пополам клочок бумаги (небрежно вырванный лист ученической тетради) и двадцать рублей.

— С тебя рубль, — сказал Вовчик. — Батя тоже хочет такую рубашку.

* * *

В среду наш конопатый «менеджер по продажам» пришёл к нам довольный: принёс сразу два заказа. Вот только не совсем обычные. Парень заявил, что его попросили узнать: можно ли пошить такие же рубашки, но чёрного цвета. Надя пожала плечами; сказала, что с чёрной тканью проблем не возникнет, а белая вышивка и полоски будут смотреться очень эффектно. Я тут же вложил в ладонь Вовчика два бумажных рубля. И вслух удивился: кому в такую жару было охота жариться в тёмной одежде.

— Да сколько тут той жары осталось? — сказала Надежда Сергеевна. — Через две недели сентябрь. А чёрная ткань будет меньше пачкаться под верхней одеждой.

* * *

На следующий день Вовчик принёс ещё один заказ.

А вечером Надя продемонстрировала нам чёрные тенниски. Как обычно: развернула бумажный свёрток, едва переступила порог. Расстелила оба заказа на моей кровати.

Белые полосы на плечах смотрелись ярко и нарядно. Надежда Сергеевна улыбнулась в ответ на выкрик Вовчика («ух, ты!»). Пошла переодеваться.

А я почесал затылок: соображал, каким образом нанесу на тенниски рисунок. Сразу понял, что подкладывать под чёрную ткань бумагу с шаблоном логотипа нет смысла.

Выход подсказала Надя. Она принесла из ванной комнаты кусок мыла, натёрла им миллиметровку под рисунком, положила бумагу на ткань. Неторопливо провела карандашом по контуру рисунка — на ткани остались чёткие белые линии.

— Круто, — сказал я.

И пробормотал:

— Век живи — век учись.

* * *

Вечером шестнадцатого августа позвонила Елизавета Павловна Каховская.

* * *

В телефонном разговоре Зоина мама сходу упрекнула меня в том, что я «позабыл» о её семье — не захожу проведать ни её, ни её дочь. Пригласила меня в субботу «в гости». «Прошлась» мне по ушам рассказами о том, как соскучилась по мне Зоя, и как сама Елизавета Павловна будет рада меня снова увидеть.

— Заодно познакомлю тебя с интересным человеком, — сказала Каховская. — С боевым офицером. Они с женой тоже в субботу к нам наведаются. Хотят, что бы я погадала. Видишь ли, Миша, у подполковника во вторник заканчивается отпуск. Он возвращается на службу. В Афганистан. Хочу тебя попросить… пожать этому мужчине руку.

Елизавета Павловна не предоставила мне шанс отказаться — тут же «зашла с козырей». Она пообещала забрать с работы деньги за проданные подвески («я вычту из них твой долг, но там останется ещё приличная сумма»). И предложила мне выставить на продажу ещё «пару десятков» моих изделий.

— Вот в субботу к часу дня их и принесёшь, — сказала она. — Не придётся ни тебе, ни твоей маме ехать на другой конец города. Добираться из нашего района к моему магазину на троллейбусе — такая морока! Так что я сама отвезу подвески в понедельник на работу: чего только не сделаешь для подруги и её сына.

О своём муже Елизавета Павловна не обронила ни слова. А я расспрашивать о «дяде Юре» не стал: решил, что пообщаюсь с ним в субботу. Зато Каховская, будто невзначай, сообщила, что вчера в третьей городской больнице скончалась «та самая» Фаина Руслановна — «умерла на операционном столе».

— Ведь я ей нагадала, что не нужно ложиться под скальпель Рыбина, — заявила Елизавета Павловна. — Прямым текстом об этом сказала. Половина города знает о моих словах — не дадут соврать. Не послушалась меня, дура. И вот результат. Так что она сама виновата. А могла бы ещё жить и жить.

* * *

С воскресенья двенадцатого августа Вовчик являлся к нам домой ежедневно. Причём, в одно и то же время: едва я завершал зарядку и утренние процедуры. Пока я занимался делами (готовил обед и ужин или делал мелкий ремонт по дому) он либо рвался мне помогать, либо рылся на полках с книгами и играл Мишиными игрушками — в зависимости от его сиюминутного настроения. Но мне рыжий не мешал (не ныл, что пришёл слушать истории об Алисе Селезнёвой, а вместо этого мается от безделья). Я читал ему книги, когда завершал прочие дела. А Надю теперь ежедневно встречала не одна, а две детские рожицы — и обе ей радостно улыбались.

В пятницу я предупредил Вовчика, что пойду к Каховским. Рыжий расстроился. Но Надя ему сказала, что будет рада видеть его у нас дома — объявила, что он сможет дождаться моего возвращения в её компании. «Покажу тебе, как я шью тенниски», — пообещала она (рыжий снабдил её двумя стопроцентно предоплаченными заказами на выходные). Я заметил: Надежда Сергеевна не могла нарадоваться тем фактом, что у её сына (у меня) появился друг. Надя теперь этого «друга» «холила и лелеяла». Согласна была даже развлекать моего конопатого приятеля даже в моё отсутствие — лишь бы только тот не «потерялся» так же внезапно, как и появился.

* * *

Я пришёл к Каховским ровно в тринадцать часов. Уже вспотевший и уставший от жары и духоты. В неизменных сандалиях на босу ногу (Надя уже не уговаривала меня надеть носки или гольфы). Позвонил в дверь. Мазнул взглядом по металлической львиной морде. Расправил складки на шортах, выпятил грудь, где на белом фоне красовался логотип компании «Адидас». Прикрыл живот книгой Кирилла (Кира) Булычёва (будто боялся, что туда прилетит вражеский снаряд). Сжал в руке тряпичные ручки от сумки (принёс с собой двадцать подвесок). Отчаянно сдерживал чих: в носу зудело от разлитого в воздухе подъезда табачного дыма.

Дверь мне открыла Елизавета Павловна. Женщина встретила меня излишне радостной улыбкой и резким запахом духов. Я поздоровался с ней. И тут же чихнул. Сквозь звон в ушах услышал ответное приветствие. Протёр от слёз глаза. Увидел перед своим лицом знакомый пёстрый халат и красивые изгибы женского тела. Не сразу отвёл от них взгляд. Десятилетнее тело спокойно отреагировало на соблазн (что не помешало моему «взрослому» разуму насладиться зрелищем). Я тёр нос и глаза, скользил взглядом по фигуре хозяйки квартиры (не спеша поднимался от лодыжек к груди). Елизавета Павловна тем временем рассматривала мою одежду.

— Недурно, — сказала она.

Провела руками мне по плечам.

Скомандовала:

— Повернись.

Я послушно выполнил команду — продемонстрировал женщине свою спину.

Холодные женские пальцы прикоснулись к моей шее: Каховская сунула мне за шиворот руку в поисках ярлыка на тенниске — не нашла его. Женщина озадаченно хмыкнула, приподняла брови. Покивала головой, словно поддакивала собственным мыслям.

— Надо же, — сказала она.

Её голос прозвучал у меня над головой.

Я повернулся к Каховской лицом — заметил в глазах женщины удивление.

— Неужто эту рубашку пошила твоя мама? — спросила Елизавета Павловна.

Она вложила в свои слова восторженные нотки, словно пыталась мне польстить; всплеснула руками.

«Ясен перец — она», — едва не сорвалось у меня с языка.

Но я спохватился — «отфильтровал базар».

Сказал:

— Тётя Лиза, а посмотрите, какую она вышивку сделала!

Я ткнул себя пальцем в грудь, горделиво приподнял подбородок (вновь «изобразил Вовчика»).

— Правда, крут… клёвая?!

Держал глаза широко открытыми: изображал детскую наивность.

— Красивая, — согласилась со мной Каховская, — очень даже…

Она замолчала. Не глядя отыскала на стене прихожей выключатель — зажгла свет. Снова потрогала ткань моего рукава, пощупала ворот, провела рукой по полоскам на моих плечах. По-птичьи наклонила голову — уставилась на адидасовский логотип.

Я всё ещё прижимал к животу книгу. Но защищался уже не от «бандитской пули», а от холодного, оценивающего взгляда женщины. Почудилось вдруг, что я стоял на витрине. Почувствовал себя неодушевлённым пластмассовым манекеном.

— Отменное качество, — задумчиво сказала Елизавета Павловна. — И ткань замечательная. Хорошая работа. Вот удивили, так удивили…

Она поправила в ухе серёжку, повертела на безымянном пальце кольцо. Снова прошлась взглядом по тенниске, словно снимала её на видео. Набрала в грудь воздух — решила задать мне вопрос. Но тут же отложила это намерение на потом. Потому что из кухни донёсся мужской смех (мне почудилось, что от этих звуков звякнули хрустальные висюльки на люстре). Каховская встала по стойке смирно. Бросила взгляд через плечо. И тут же ногой подтолкнула ко мне знакомые красные тапки.

— Мы ещё побеседуем об этом, — обронила Елизавета Павловна.

Она проследила за тем, как я переобулся, сказала:

— Сумку оставь в прихожей. Утром отнесу её в машину.

Поправила мне причёску, сообщила:

— Сейчас познакомлю тебя со своими гостями. Они пришли полчаса назад. Предупредила их о твоём визите.

Заметила недовольство на моём лице, махнула рукой.

— Нет, ничего… такого я им не говорила, — сказала Каховская. — Не переживай.

Она поправила теперь уже свою причёску.

— Только пообещала, что начну… работу, когда решу вопрос с тобой. Рассказала о твоих подвесках… и всё такое прочее. О твоих приступах им не говорила. Как мы с тобой и договаривались. Ты же знаешь: я всегда выполняю обещания. Так что не волнуйся.

Каховская погладила меня по плечу, словно успокаивала.

— Помнишь, что нужно сделать? — спросила она. — Просто пожмёшь им руки. И всё. А потом отведу тебя в комнату Зои. Деньги за подвески и пояснительные записи уже лежат у моей дочери на столе. Там почти тридцать рублей. Заберёшь их, отнесёшь маме.

Елизавета Павловна одёрнула халат.

— Не переживай, Миша, — сказала она. — Если что… я рядом. Всё будет хорошо. Ты меня понял?

Женщина улыбнулась — её глаза остались серьёзными.

Я кивнул.

— Хорошо, тётя Лиза. Я понял. Сделаю всё, как вы велели.

Каховская вновь притронулась к моей голове.

— Молодец, Миша, — сказала она. — А теперь иди за мной.

Елизавета Павловна взяла меня за руку (в точности, как в тот день, когда сюда же приходила ныне уже покойная Фаина Руслановна) и будто на поводке повела к своим гостям.

* * *

Похожая на слесарные тиски ладонь подполковника сжала мою руку, но уже через секунду отпустила её неповреждённой.

Супруга военного пожала мне руку неуверенно, будто совершала нечто незаконное, но не решилась от этого действа отказаться.

Я не свалился без чувств (от запаха кофе тоскливо заурчал живот).

Елизавета Павловна похлопала меня по плечу. Мне почудилось, что она разочарована исходом моих рукопожатий. Но Каховская не стёрла со своего лица «милую» улыбку.

— Иди к Зое, Мишенька, — сказала она. — Там я всё для тебя приготовила. Отдашь это маме. И передай ей, что я в восторге от твоей рубашки!

Не думал, что её улыбка могла стать ещё «шире» — стала.

— Всё, — сказала Елизавета Павловна. — Ступай, Миша.

* * *

«Зайку бросила хозяйка», — вспомнил я слова из детского стихотворения (когда меня вежливо, но безапелляционно вытолкали из кухни), почувствовал себя тем самым брошенным «зайкой». Потоптался в прихожей — разглядывал полосатые обои, соображал, куда податься. Совесть велела возвращаться домой, где рыжий Вовчик дожидался новых историй о приключениях Алисы Селезнёвой. Но я возразил ей: напоминал, что хочу пообщаться с Юрием Фёдоровичем (узнать у майора милиции, к чему привели мои рассказы о ростовском маньяке).

Я заглянул в гостиную — Каховского там не обнаружил. Не нашёл Юрия Фёдоровича и на балконе. Ломиться в спальню хозяев не стал: испугался, что застану там старшего оперуполномоченного в костюме кролика, да ещё и пристёгнутым наручниками к кровати (кто знает, как они с женой развлекались). Потому я не решился травмировать свою детскую психику — постучал в Зоину дверь. Не горел желанием общаться с одноклассницей. Но книга «Сто лет тому вперёд» (по-прежнему держал её в руке) намекала, что всё же неплохо было бы вернуть её хозяйке.

На мой стук никто не откликнулся. Меня это не смутило. Потому что Елизавета Павловна чётко сказала: деньги за подвески лежали на столе в Зоиной комнате. Тридцать рублей сейчас для меня были не лишними. Всё, что получал за тенниски, я до копейки отдавал Надежде Сергеевне (не чувствовал морального права присваивать те средства). Но собственные карманные деньги не помешали бы любому десятилетнему мальчишке. А уж такому «престарелому в душе», как я — так и подавно. «Сказано: иди к Зое, — подумал я. — Значит: иди к Зое». Вломился к девчонке в комнату.

По моим глазам ударили солнечные лучи (яркий свет проникал через не зашторенное окно) — я вскинул руку с книгой, зажмурился. И тут же чихнул (копируя Вовчика, потёр нос). К освещению привык быстро. Сообразил, что моя психика не пострадает: никого в наряде кролика в комнате не увидел. Обнаружил там только Зою Каховскую — в школьной форме. Девчонка сидела на самом краю кровати (в коричневом платье — белый фартук мятой тряпкой лежал на письменном столе), смотрела на обои (не мигая). Не обращала на меня внимания. По её щекам катились крупные слёзы.

— Привет, Каховская, — сказал я.

Девчонка проигнорировала моё приветствие. И даже на меня не взглянула. Зоя невидящим взглядом подпирала стену — влага скапливалась на её губах и подбородке, падала на подол платья. Я демонстративно пожал плечами (плохо представлял, как успокаивать маленьких девочек), поставил томик Булычёва на полку (рядом с «Сыном полка») — выровнял ряд книг. Заметил в изголовье кровати «Алые паруса» (отметил, что девчонка использовала фантик от конфеты вместо закладки). Унюхал запах валерьяны — снова убедился, что ничего «кошачьего» во мне нет: такой аромат мне совершенно не нравился.

Снова посмотрел на опухшее от слёз лицо одноклассницы, пожал плечами. Развернул лежавший на столе листок — пробежался глазами по состоявшим из букв и цифр строчкам. Взглянул на мелкие купюры (пятёрка, рубли, трёшки), пересчитал в уме мелочь. Я не представлял: действительно ли мои подвески пользовались среди горожан настолько хорошим спросом. Допускал, что Елизавета Павловна покупала их сама; а может втюхивала «в нагрузку» к другим, более востребованным товарам. Меня не интересовал точный способ продажи моих изделий. Как и Каховскую не волновали мои ощущения во время «приступов».

«За всё нужно платить» — я уверен, что мы с Елизаветой Павловной одинаково понимали это выражение. Подвески продавались — я пожимал руки гостям Зоиной мамы. Все довольны, никто не обижен. Я сунул в карман деньги. Развернулся, чтобы уйти. Потому что решил: Юрия Фёдоровича нет дома (иначе бы он непременно вышел, чтобы меня поприветствовать, или чтобы поделиться со мной новостями). А может быть, майор советской милиции сейчас действительно был пристёгнут в своей спальне к кровати (иначе не объяснить, почему он не напомнил мне о себе). «Мавр сделал своё дело», — подумал я. Развернулся, чтобы уйти.

Но тут услышал, как девчонка всхлипнула.

Я мысленно выругался (упрекнул себя в «мягкотелости»). Посмотрел на Зою. Вздохнул.

И спросил:

— Чего рыдаешь, Каховская? Что случилось?

Глава 19

В этот раз Каховская меня услышала. Зоя повернула в мою сторону лицо, шмыгнула носом (словно напомнила о том, что дома меня дожидался Вовчик). Девчонка скривила губы. Я вдруг подумал, что никогда ещё в моём присутствии женщины не рыдали «красиво» (видел такое только в кино). Чаще всего они лили слёзы вот так же, как Зоя Каховская: с опухшим лицом, покрасневшими глазами и с сопливым носом — такие ужасы не скроет никакая косметика. Председатель Совета отряда Мишиного класса косметикой не пользовалась — может, это и к лучшему: дорожки от слёз на её лице оставались прозрачными.

— Уйди, Иванов, — сказала Зоя. — Оставь меня в покое.

Будто фокусник извлекла из «ниоткуда» носовой платок — провела ним по щекам. Но не высморкалась в него: словно уже представляла, что могла делать в присутствии мужчин, а каких действий следовало избегать. Каховская поправила воротник платья, распрямила спину. И тут же отгородилась от меня — скрестила на груди руки. Однако Зоя не отвела взгляд — смотрела пристально, с вызовом. Я отметил, что родинка над её губой выглядела… интересно. Подумал, что в будущем это тёмное пятнышко не однажды привлечёт к лицу своей хозяйки мужские взгляды (если только владелица пятнышка перестанет поливать его слезами).

— Уйду, — пообещал я. — Прямо сейчас. Не сомневайся, Каховская: долго торчать в вашей квартире не собираюсь. Книгу я вернул, деньги забрал. Больше мне у вас делать нечего. Щас сброшу эти дурацкие тапочки и хлопну дверью. Всё: ариведерчи.

Помахал рукой, взялся за дверную ручку.

— Уйти-то — уйду, — сказал я. — Но кто ж тогда выслушает о твоих проблемах? Елизавета Павловна? Или её приятели? Им сейчас не до тебя: они варят кофе и раскладывают карты. Так что пользуйся моментом, Каховская. Моя жилетка в твоём распоряжении.

Я похлопал себя по груди.

Сказал:

— Жалуйся.

Зоя посмотрела на адидасовский логотип — будто только сейчас его заметила. Всхлипнула. «Мировая тоска» временно покинула её взгляд.

— Клёвая рубашка, — сказала девчонка. — Настоящая?

— Из самых натуральных материалов, — заявил я. — Качество проверено электроникой.

Подпёр руками бока.

— Ну? — сказал я. — Чего рыдаешь-то? Серьёзное что-то случилось?

Мелькнула мысль о Зоином отце. Но я отмёл её: стряслось бы что-то с Юрием Фёдоровичем, его жене сейчас было бы не до гаданий. Зоя на больную не походила (если только не страдала от нервного расстройства). Подумал: а не влюбилась ли она? Сходу не вспомнил, с какого возраста девицы морочили головы любовными страданиями — себе и окружающим.

Зоя кивнула.

— Случилось, — ответила она.

«Тоска» вернулась в её взгляд; снова открылись краники слёз. Девчонка сместила прицел глаз с адидасовского логотипа на моё лицо. Задумалась: будто прикидывала, достоин ли я чести узнать её тайну. В моих «достоинствах» она явно усомнилась. Но «тайна» рвалась наружу — никого более «достойного», чем я, рядом с Каховской сейчас не было.

Зоя встала с кровати, одёрнула подол; судорожно всхлипнула.

— Вот, — сказала она. — Смотри, какое платье мне купили.

Зоя взмахнула ресницами и вновь превратила глаза в щелочки. Скривила губы и тихо заскулила (ну точно, как потерявший маму щенок). Слёзы из глаз Каховской текли крупные — словно бисер. Плечи девчонки подпрыгивали. Родинка на лице девочки опять намокла. Зоя вздохнула-всхлипнула. Мазнула платком по лицу: смела со щёк влагу.

— Видишь? — спросила она.

Девчонка дышала часто, словно ей не хватало кислорода. Собранные в «хвост» на затылке волосы вздрагивали, покачивались (будто сметали с плеч и спины пылинки). Лившийся из окна свет огибал Каховскую, бросал на Зоино лицо тень, окутывал Зоину голову золотистой дымкой. А ещё он заставлял блестеть капли влаги, вновь застывшие на щеках и подбородке девочки.

Я пристально разглядывал наряд Мишиной одноклассницы: плечи и воротник, рукава и манжеты. Видел перед собой абсолютно стандартное платье — часть девичьей школьной формы (какой я её и помнил). Анормальностей не заметил. «Нормальное платье», — вертелись на языке слова. Но я попридержал их, потому что поведение девчонки намекало: платье не «нормальное».

— Не вижу, — сказал я.

Помотал головой.

Спросил:

— Что с ним не так?

Зоя едва не захлебнулась от возмущения. Взмахнула руками.

В воздухе комнаты закружили освещённые яркими солнечными лучами пылинки.

— Ты… ты… издеваешься?! — воскликнула Каховская. — Посмотри сюда!

Ребром ладони она чиркнула себя по ногам — по самому краю подола.

Я проследил за её жестом, скользнул взглядом по тонким загорелым девичьим ногам, добрался до пальцев с крохотными ноготками — вернулся обратно к подолу. В задумчивости почесал кончик носа (тыльной стороной ладони, как это делал мой отец). Почувствовал себя студентом, что явился на экзамен с похмелья и неподготовленным.

— Теперь, видишь?! — спросила Зоя.

Я дёрнул головой.

— Ах, вот ты о чём…

Я выдавил из себя ничего не значащую фразу и тут же замолчал. Потому что так и не сообразил, на какой именно недочёт платья намекала девчонка. В упор не замечал на платье ничего, что могло послужить причиной для девичьих рыданий. Я смотрел на место, где тонкие девичьи ноги прятались под тканью — пытался найти ответ на заданную мне Зоей задачку.

— Ну, наконец-то, Иванов! Сообразил!

Каховская всплеснула руками.

— А мама не поняла, — заявила Зоя. — Или не хочет понимать. Я ей сказала, что платье мне велико. Ну, видно же! А она мне говорит: до Нового года ты вытянешься. До Нового года! Представляешь?! А полгода я как буду ходить? Вот так?

Девчонка вновь указала на край подола.

— Как она не понимает! — воскликнула Каховская. — Ведь это же… кошмар! Меня в школе засмеют! Представь, что скажет Светка Зотова, когда увидит меня в таком длинном старушечьем наряде. Да у меня в этом платье даже коленок не видно!

Зоя позабыла о платке — мазнула под носом рукой.

— Да как я в таком виде вообще в школу приду?! — спросила она. — На меня же все пальцем показывать будут! И Зотова в том числе. Неужели это непонятно? Светка при виде меня животик надорвёт. А какие она прозвища мне придумает! Представляешь?

Каховская всхлипнула.

— А ведь мы на первое сентября все вместе фотографироваться будем! — сказала Зоя. — После линейки. И меня опять поставят в самый центр! Ведь я же председатель Совета отряда. Ты только представь, Иванов, что получится, если я… если я на фотографии буду… вот в этом.

Она указала руками на платье.

— Да я лучше в своей старой форме пойду! — заявила Каховская. — В потёртой и с чернильными пятнами. И ничего, что рукава там короткие. Как раз это никто и не заметит. Некоторые девочки и в прошлом году пришли в старом платье. Но никто не пришёл… вот так!

Зоя хлопнула себя по бедру, шмыгнула носом.

— Уж лучше я буду выглядеть оборванкой, — сказала она, — чем… чем… чем старухой!

Каховская топнула ногой — ковёр заглушил звук удара.

Я вновь порадовался тому, что в прошлой жизни у меня были сыновья. Машинки, солдатики, пистолетики — и никаких проблем с одеждой (большая или маленькая — лишь бы она не давила на важные части тела). Взглядом вновь прошёлся по подолу платья (не по девичьим ногам: смотреть там мне пока было не на что). Пришёл к выводу, что даже примерно не помнил, какой длины должно быть платье от школьной формы.

— Ну и чего там такого ужасного? — сказал я. — Ерундовая ведь проблема.

Махнул рукой, будто отогнал муху.

Мой жест убрал с Зоиных глаз слёзы — словно я взмахнул волшебной палочкой.

Я увидел, как во взгляде Каховской мелькнула растерянность.

— Ты… ты, правда, не понимаешь? — сказала Зоя.

Я фыркнул.

— Не понимаю.

Не позволил девчонке возмутиться — добавил:

— Эту твою проблему легко исправить. Чик — и всё.

Ударил себя по бедру ребром ладони.

— И будет у тебя платье такой длины, какой захочешь.

Зоя выдохнула — так и не прикрикнула на меня (будто вдруг позабыла причину своего возмущения). Не зарыдала вновь. Хотя влага всё ещё блестела на её щеках (но уже больше напоминала не следы слёз, а «капли дождя»). Каховская вскинула брови, помахала ресницами. Пристально рассматривала моё лицо, словно пыталась понять: шутил я, или говорил серьёзно.

— Что… чик? — переспросила она. — Ты хотел сказать… обрезать? Школьное платье? Ты… ты с ума сошёл, Иванов?

Мне почудилось, что девчонка попятилась бы от меня сейчас (как от буйного сумасшедшего) — вот только её ноги уже упирались в кровать.

— Что тебе не понравилось в моём предложении? — спросил я. — Оно лучше, чем твоя идея явиться первого сентября в школу в старой форме. Платье нужно укоротить. Разве это не очевидно?

Дёрнул плечами.

— Плёвое дело, — заявил я. — Рукава останутся прежней длины: на вырост — твоя мама не расстроится. Но станут видны колени, как ты и хотела. И вуаля: все рады, все довольны — проблема решена.

Зоя посмотрела на нижний край платья, закусила губу.

Заметил сомнение в её глазах.

— Не предлагаю тебе сделать это самой, — сказал я. — Вот, смотри.

Похлопал себя по груди.

— Эту тенниску моя мама пошила за пару часов. Разве у неё плохо получилось? А с твоим платьем она справится за пару минут. Взмах ножницами, пара стежков иглой — и готово.

Зоя взглянула на мою тенниску — перевела взгляд на своё платье. Чуть приподняла подол, оголила колени. Вздохнула. Снова всхлипнула и покачала головой.

— Мама не разрешит, — сказала она.

Провела платком по щекам.

— Уже запретила? — уточнил я. — Или ты думаешь, что запретит?

Каховская покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я пока не спрашивала. Но она точно не разрешит. Я уверена.

Вдруг обнаружил, что сочувствую девчонке — несмотря на надуманность её трагедии.

Пожал плечами.

— Тогда не будем спрашивать разрешения, — сказал я. — Что не запрещено, то разрешено. Знаешь такое утверждение?

— Нет.

— Теперь знаешь.

Я развёл руками.

— Твоя мама сейчас занята гостями. Ей пока не до тебя. Вот мы и не будем её отвлекать. Просто прогуляемся ко мне домой. Здесь идти-то: пару минут. Моя мама укоротит платье — если мы её об этом попросим. И на школьной фотографии ты будешь выглядеть не хуже других. Уж точно лучше, чем Света Зотова.

Зоя Каховская на десяток секунд застыла: «переваривала» услышанное. Я понял, что упоминание Светы Зотовой произвело на неё впечатление. Девочка взглянула на тёмный экран телевизора, перевела взгляд на мятый белый фартук. Потом сжала кулаки, нахмурила брови (будто приготовилась к «последнему и решительному»). Посмотрела мне в глаза. Кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Я согласна.

Вздохнула.

Я заглянул в её глаза — почувствовал себя мерзким старикашкой, соблазнившим ребёнка на постыдные гадости.

Зоя тряхнула головой.

— Будем резать, — заявила девчонка.

Разрубила воздух рукой.

И вдруг сощурила глаз — в точности, как делал её отец.

— Но если мне всё же влетит от мамы… — добавила Каховская. — Не надейся: я не скрою от неё, что это ты меня подговорил. Вот так вот. Понял, Иванов?

* * *

Зоя Каховская не переоделась — пошла вместе со мной в школьном платье. Я лишь велел ей обуться (девчонка едва не выскочила из квартиры босая). Мне показалось, что Зоя плохо понимала, что делала. Каховская словно зажмурилась и прыгнула в пропасть. Отбросила все сомнения; доверилась чужим словам, порыву эмоций и собственной интуиции. Должно быть, именно так женщины совершали все важные поступки в своей жизни (догадывался об этом и раньше): шли на поводу у сиюминутных порывов. Но в этот раз Каховской повезло: её «прыжок» контролировал я.

Узнал у Зои, почему не увидел сегодня её отца. Девчонка рассказала (пока мы шагали к Надиному дому), что её папа взял с понедельника отпуск и уехал в Ростов-на-Дону — к «какому-то Серёжке». Каховский и «Серёжка» раньше то ли вместе учились, то ли вместе работали. И теперь Зоин отец вдруг воспылал желанием проведать товарища. Девочка сообщила, что её родители в прошлые выходные поругались из-за «внезапного» поступка Юрия Фёдоровича (Зоя слышала, как Елизавета Павловна осыпала мужа упрёками). Но Каховский всё же уехал. И не предложил дочери отправиться вместе с ним.

В Надиной квартире нас встретил шум швейной машинки… и Вовчик (мальчик выбежал в прихожую, едва я хлопнул дверью). Вовчик настороженно взглянул на Каховскую; сообщил мне, что первая тенниска почти готова; спросил, зачем я привёл «вот эту»; поинтересовался, «когда мы начнём читать». «Вот эта» одарила рыжего мальчишку «холодным» взглядом (неумело: опыта в таких делах Зое пока явно не хватало). А я заверил мальчика, что наши планы не изменились — лишь дополнились: Зоя Каховская составит нам компанию, пока Надежда Сергеевна будет перешивать платье. Заверил Вовчика, что уже через пару минуть приступим к чтению.

— Про корабли? — уточнил рыжий.

— Остров погибших кораблей, — подтвердил я (купленную Надей книгу Булычёва мы дочитали ещё вчера).

Зоя надменно скривила губы, взглянула на конопатого свысока.

— Мальчик, — сказала она, — а сам ты читать ещё не научился?

Вовчик неторопливо осмотрел Каховскую с ног до головы — будто изучал странное создание.

У девочки потемнели мочки ушей.

— Я умею читать, — сказал рыжий. — И лучше некоторых дурочек.

У Зои от возмущения перехватило дыхание.

Вовчик пожал плечами.

Уже не совсем белая ткань тенниски на его животе затрепыхалась.

— Но мне нравится слушать Миху, — сказал мальчик. — И ты сама скоро поймёшь, почему.

* * *

Надежда Сергеевна охотно согласилась помочь однокласснице своего сына. Отложила работу над «брендовой» вещью, засуетилась вокруг Каховской (выслушивала Зоины пожелания). Я беспощадно пресёк намерение девчонки превратить платье в блузку. Сказал Наде, что нужно оголить школьнице лишь колени, а не ещё и бёдра. Выслушал обиженное ворчание председателя Совета отряда четвёртого «А» класса (при Мишиной маме она постеснялась громко возмущаться). Велел Надежде Сергеевне сделать «нормально» (степень «нормальности» не уточнил). Надя кивнула (соглашаясь с моими доводами) и что-то шепнула Каховской на ухо (от чего влага из глаз девочки тут же исчезла). Вручила Зое новенький халат — отправила девочку в ванную комнату (переодеваться).

В этот раз я уселся на кровать рядом с Вовчиком. Скрестил ноги, положил на них книгу. Перекинулся с рыжим мальчишкой парой фраз — дождался Зоиного возвращения (та всё же пришла к нам, а не отправилась наблюдать за работой Надежды Сергеевны). Сообщил Каховской, что та может занять мой «любимый» стул. Не усадил девчонку рядом с Вовчиком: побоялся, что дети «сцепятся», точно кошка с собакой. Объявил, что сегодня они будут слушать историю о кораблекрушении и о странном острове, что образовался из обломков кораблей посреди океана. Зоя Каховская пренебрежительно хмыкнула — Вовчик бросил на неё недовольный взгляд, нахмурился. Я не стал дожидаться назревавшей между ними перепалки — раскрыл книгу.

— Большой трансатлантический пароход «Вениамин Франклин» стоял в генуэзской гавани, готовый к отплытию, — прочёл я. — На берегу была обычная суета…

* * *

Потерпевшие кораблекрушение преступник Реджинальд Гатлинг, дочь американского миллиардера мисс Вивиан Кингман и сыщик Джим Симпкинс угодили в плен Саргассова моря — случилось это в ту самую минуту, когда в мою комнату вошла Надежда Сергеевна и объявила, что «платье готово». Вовчик Надиных фраз будто и не услышал (чуть замутнённым взором он смотрел мне в лицо). А навалившаяся локтями на стол Каховская едва заметно кивнула (я не уверен, что она поняла смысл Надиных слов). Я улыбнулся Мишиной маме — увидел на её лице улыбку. Скользнул взглядом по лицам своих слушателей, перевернул страницу. Подумал: «Когда это во мне проснулась тяга возиться с детишками? Наверное, старею».

— В ярких лучах луны палуба ярко блестела, — продолжил я. — И на этом белом фоне виднелись тёмные пятна и следы…

* * *

Я завершил чтение первой части — предложил своим слушателям отвлечься на чаепитие (пояснил, что нуждаюсь в недолгой паузе). Те неохотно, но согласились. Я отметил, что между детьми воцарилось перемирие (те словно почувствовали себя маленькой бандой). Вовчик вызвался подогреть в чайнике воду (на Надиной кухне он давно освоился) — Зоя Каховская согласилась сделать бутерброды с плавленым сыром (девчонка не вспоминала о том, что пошла ко мне в гости «ненадолго»).

Я выпроводил молодёжь в кухню и всё же позвонил Елизавете Павловне. Извинился перед Каховской за то, что «смылся» не попрощавшись. Попросил «тётю Лизу» не терять дочку: объявил, что та ушла вместе со мной (по голосу Каховской понял, что Зоиного отсутствия мамаша-гадалка пока не обнаружила). Сказал женщине, что её дочь находится в Надиной квартире, и что Зоя побудет здесь «ещё какое-то время». На фоне удивлённых расспросов услышал голоса (гости из квартиры Каховских пока не ушли).

* * *

Книгу мы дочитали.

Роман оказался коротким (хотя я в детстве читал его с десяток вечеров). Завершился он на бодрой ноте. Порадовал и меня: позволил замолчать.

Я закрыл книгу — услышал, как тоскливо вздохнул Вовчик. Увидел мечтательную улыбку на Зоином лице. Рыжий по сложившейся уже традиции отобрал у меня томик Беляева — просмотрел страницу с содержанием. Поинтересовался, что мы будем читать дальше. Я предложил ему на выбор: «Человека-амфибию» или «Ариэля». Зоя сообщила, что смотрела «кино про Ихтиандра» (фильм ей понравился). Рыжий мальчишка нахмурился, что-то неразборчиво буркнул и недовольно взглянул на Каховскую.

— Ладно, — сказал он. — Не будем про этого… Андра. Раз некоторые про него уже знают. Давай про Ариэля…

* * *

Вовчик и Зоя ушли от нас одновременно. Но словно не вместе. Они не смотрели друг на друга, держались на расстоянии. Зоя намеренно глядела поверх рыжеволосой головы — конопатый мальчишка старался обходить взглядом вновь нарядившуюся в школьное платье девочку.

И всё же вышли они друг за дружкой. Рыжий обронил (будто невзначай), что им «по пути». Попрощался со мной и с Надей. И торопливо зашагал следом за Каховской (та спускалась по ступеням вприпрыжку, радостно поглядывала на свои неприкрытые платьем колени).

На следующий день Вовчик и Зоя пришли будто бы и не вместе. Но переступили порог Надиной квартиры едва ли не одновременно — с разницей в одну-две минуты (словно вчера сговорились). Натянуто улыбнулись мне и друг другу. И уже через четверть часа мы приступили к чтению «Ариэля».

* * *

В тот же день, в воскресенье девятнадцатого августа, нас навестила Елизавета Павловна Каховская.

Глава 20

Зоина мама пришла ровно в полдень (я взглянул на циферблат часов, когда услышал трель дверного звонка). Беляевский молодой англичанин Аврелий Гальтон к тому времени уже очутился в Индии и учился летать. А Вовчик и Зоя свыклись с компанией друг друга — полусидели-полулежали на моей кровати (плечо к плечу). В гостиной не смолкало стрекотание Надиной швейной машины. Стул подо мной поскрипывал, будто намекал, что я засиделся. Мой голос слегка осип; а мой желудок настойчиво подсказывал, что неплохо было бы отвлечься если не на обед, то хотя бы на чаепитие.

Для чаепития мы и прервали чтение — когда на пороге Надиной квартиры появилась Елизавета Павловна. Зоя не рассказала, как её мама отреагировала на укороченное платье (да узнала ли та о нашей выходке). Но несчастной девчонка сегодня не выглядела — я предположил, что либо родительница одобрила поступок дочери, либо не углядела изменений в школьной форме, либо девочка скрыла эти «перемены» от маминых глаз (в последний вариант мне верилось больше). Зою тоже удивил визит Елизаветы Павловны: в ответ на мой вопросительный взгляд она пожала плечами.

«Тётя Лиза» принесла торт «Птичье молоко» (Надя утверждала, что в наших магазинах такой «поймать» практически невозможно) — вручила его мне, будто входной билет. По-хозяйски огляделась, помахала рукой выглянувшим из моей комнаты детям, с преувеличенной радостью поприветствовала Надежду Сергеевну. Каховская сходу пожаловалась Наде, что «заскучала в одиночестве». «Муж уехал в отпуск», «единственная дочь убежала из дома с утра пораньше». Вот она и решила «навестить подругу». Заодно «принесла детям гостинец» (женщина указала на торт).

— Наденька, — сказала Каховская, — а ещё я бы хотела с тобой пошептаться. Есть у меня к тебе… интересное предложение. Интересное — нам обеим.

* * *

За один день мы с «Ариэлем» не «справились». История оказалась объёмнее, чем «Остров погибших кораблей». Да и поедание «Птичьего молока» отняло у нас время (пусть и не много, потому что Вовчик умудрился в одиночку «умять» едва ли не половину торта). Женщины остались в большой комнате. Когда мы уходили, Надя и Елизавета Павловна обсуждали достоинства и недостатки чайной смеси «Бодрость». Я увёл свой отряд любителей приключенческой литературы к себе в спальню.

«Ариэль» завладел вниманием и воображение детей с той же лёгкостью, что и книга об искусственном острове в Саргассовом море. История молодого англичанина, понравилась и моему бывшему соседу по больничной палате, и Мишиной (а теперь и моей) однокласснице. Дети ни разу не поссорились, пока я упражнялся в выразительном чтении. Вовчик изредка шмыгал носом (старался делать это тихо). А Зоя то и дело задерживала от волнения дыхание, прикусывала губу.

«Засидевшаяся» у Нади в гостях «тётя Лиза» сообщила дочери, что им «пора домой». Зоя и Вовчик одарили Елизавету Павловну схожими недовольными взглядами (приключения Аврелия Гальтона были в самом разгаре). Девочка издала тоскливый стон, но не решилась спорить с родительницей (та взглядом красноречиво намекнула дочери, что не потерпит споры при посторонних) — поплелась в прихожую. Вовчик пошёл за ней следом, будто признал, что «праздник закончился».

Вовчик и Зоя попрощались… до завтра.

Елизавета Павловна уже у порога выдала на прощание речь о том, что «нужно чаще видеться» и пригласила Мишину маму посетить жилище Каховских… «когда-нибудь».

Надежда Сергеевна проводила гостей, закрыла дверь. Но продолжала улыбаться — будто пребывала «навеселе». Я невольно принюхался. Потому что заподозрил: Каховская принесла алкоголь (у Мишиной мамы я «заначек» спиртного не видел), и женщины сплетничали не «на сухую». Я не уловил в воздухе других ароматов, кроме смеси женских духов. Но Надежда Сергеевна всё же вела себя… неадекватно. Потому что она повернулась ко мне и вдруг сграбастала меня в свои объятия.

Я крякнул от неожиданности.

— Мишутка! — воскликнула Надя Иванова. — Скоро мы купим новый телевизор!

* * *

Елизавета Павловна Каховская попросила Надю пошить для неё триста «адидасовских» теннисок (по образцу той, белой, которую она видела на мне). Как я понял, за этим она к нам сегодня и приходила (ну, и хотела убедиться, что Зою здесь не удерживают насильно). Директорша комиссионного магазина пообещала выплатить Ивановой по пять рублей за единицу товара (расчёт — пятьсот рублей за каждую сотню продукции). При этом — половину последней выплаты она выдала авансом (Надя продемонстрировала мне десять банкнот номиналом в двадцать пять рублей). Обязалась уже на следующей неделе предоставить Надежде Сергеевне ткань и прочие материалы (их оплату Каховская взяла на себя). Установила срок сдачи «заказа»: до конца года.

— Это получится… полторы тысячи! — сообщила Мишина мама. — Представляешь, Мишутка?! Почти моя годовая зарплата в ателье! Мне даже не верится, что такое возможно! Столько денег — и всего лишь за четыре месяца несложной работы. С ума сойти. Да мы с тобой не только цветной телевизор на эти деньги купим! А ещё и новую люстру, и огромный ковёр на стену в твою комнату!

Надя снова прижала меня к своей груди — затрещали позвонки. Я вдохнул запах женского тела. И волевым усилием заткнул рот пробудившейся у меня в голове «жабе» (та с точностью японского калькулятора подсчитала сумму, которую мы получили бы за триста теннисок, если бы принимали заказы самостоятельно или через Вовчика). Напомнил себе, что пытался лишь улучшить финансовое положение своей новой семьи, а не сделать Надежду Сергеевну советским «цеховиком». Предложение Каховской вполне годилось для моих целей (добавит в мой рацион мясо и другие продукты с рынка). Я признал, что условия Елизаветы Павловны вполне сносные… хотя пять рублей с тенниски — это всё же не пятнадцать.

* * *

История с Зоиной юбкой напомнила нам о школьной форме (ведь до первого сентября оставалось не так уж много времени). Надя порывалась пошить её самостоятельно. Но я сказал Мишиной маме, что нам нет смысла «заморачиваться»: благодаря доходам от подвесок и теннисок мы теперь могли себе позволить не экономить. Убедил Надежду Сергеевну, что семнадцать рублей за школьную форму не лягут на наш бюджет тяжким бременем; и что Наде выгоднее потратить время на шитьё чужих заказов (в понедельник Вовчик принёс ещё один — снова заказали чёрный вариант).

За формой (и прочими школьными принадлежностями) мы отправились в «Универмаг» — во вторник двадцать первого августа. Моя маленькая банда малолетних любителей книг не обиделась на то, что мы взяли на вечер паузу в чтении (Зоя прослушала вместе с Вовчиком «Ариэль» — явилась и на следующий день, когда мы приступили к «Голове профессора Доуэля»). Дети заявили, что подготовка к школе — это дело нужное и важное. В два голоса сообщили, что пойдут в магазин с нами. Надя не отказалась от их сопровождения: уже попривыкла к роли то ли пионервожатой, то ли многодетной родительницы.

С покупкой формы проблем не возникло: Надежда Сергеевна быстро отыскала на стойках синий пиджак (Надя обозвала его курткой) и брюки моего размера. Отправила меня в примерочную кабину. За шторкой я задержался. Минут пять я рассматривал отражение советского школьника — пока лохматого (я всё ещё не подстригся), без октябрятского значка, но и не повязавшего на шею пионерский галстук. А из зеркала на меня глядел тонкошеий светловолосый мальчуган (он иронично ухмылялся). Его (как и меня) забавляло несоответствие моего внутреннего восприятия своей внешности с тем, что показывало зеркало.

— Мишутка, чего ты там застрял? — окликнула меня Надя. — У тебя всё хорошо?

— Всё нормально, — сообщил я. — Уже выхожу!

«Если это можно назвать… нормально», — промелькнула у меня в голове мысль.

Я подмигнул своему отражению. И подумал, что нам с этим тощим большеглазым мальчишкой предстояло учиться в школе — снова.

* * *

Уже со вторника Вовчик и Зоя приходили ко мне вместе. Не изображали «случайную встречу». Кто кого и где дожидался, я не уточнял. Но дети переступали мой порог друг за дружкой (мальчик всегда пропускал девочку вперёд). А в четверг утром я увидел в глазок, как они рука к руке поднимались по ступеням — спорили о том, когда Советский Союз построит «настоящую Звезду КЭЦ». Зоя Каховская обращалась к третьекласснику чуть свысока (как старшая — мы с ней ведь уже считались четвероклассниками). Но рыжий мальчишка не уступал ей в спорах — гнул свою линию, словно упрямый молодой бычок.

Явка ко мне по утрам стала для Зои и Вовчика привычным (и едва ли ни обязательным) делом. Неожиданно для себя я организовал в Надиной квартире маленький «пионерлагерь» (с одним отрядом из трёх человек). Вполне себе пионерский, пусть один посетитель моего летнего «лагеря» (Вовчик) и был пока октябрёнком. «В сердце» конопатый третьеклассник давно уже чувствовал себя «убеждённым» пионером: он с лёгкой тоской поглядывал на мой новенький красный галстук (купленный за шестьдесят копеек одновременно со школьной формой) и даже однажды его примерил (когда этого не видела Каховская).

Большую часть времени мы читали (точнее, читал вслух я, а Зоя и Вовчик меня слушали). Новые книги мы выбирали голосованием: я брался лишь за те произведения, которым отдали голоса оба моих слушателя. Так мы «осилили» трёхтомник Александра Беляева (пропустили только «Человека-амфибию). Прочли Джералда Даррелла «Моя семья и другие звери». Не обошли вниманием и сборник рассказов Николая Носова. Но особенности детям понравилась книга Рафаэля Сабатини «Одиссея капитана Блада». Её мы одолели всего за полтора дня (если бы не вмешалась Надя — прочли бы и за день).

Приключения «благородного» пирата подтолкнули Вовчика к идее стать моряком. Мысли о Первой межзвёздной экспедиции отошли в голове мальчика на второй план — на первый выдвинулись мечты о парусных кораблях. Рыжий самозабвенно выдумывал истории, как будет бороздить Мировой океан (когда помогал мне готовить обеды и ужины). Заверял резавшую лук Каховскую, что «бесплатно» прокатит её на своём круизном лайнере (пообещал Зое «кругосветное путешествие»). Прикидывал, где будет искать «пиратские» клады. Выспрашивал у меня, где в СССР «учат на морских капитанов».

К концу августа жара в Великозаводске спала — дышать и дома, и на улице стало легче. Народу на улицах заметно прибавилось: дети возвратились из оздоровительных лагерей и от бабушек-дедушек. Я предложил своему пионеротряду не засиживаться дома — погулять на улице. Потому что размышлял, как бывший отец двоих детей (или ещё не бывший: с этим делом я пока не разобрался — потому что жил «здесь» и всё меньше думал о «там»). Едва не обидел этим предложением любителей чтения. Вовчик и Зоя вообразили, что я захотел от них избавиться — насилу втолковал детишкам, что «ляпнул, не подумав».

В пятницу двадцать четвёртого августа (за неделю до введённого в этом году Дня знаний) Вовчик явился ко мне хмурый. Вручил мне двадцать рублей (плату за очередную тенниску), без былой радостной улыбки на лице спрятал в карман честно заработанный рубль. Опустил и без того поникшие плечи и заявил, что «завтра» прийти не сможет: «батя» повезёт его на рыбалку. Сказал, что «не смог отказаться». С печальными нотками в голосе спросил, какую книгу мы будем читать… без него. В глазах рыжего мальчишки застыла тоска (будто случилось нечто трагичное и непоправимое).

Мы с Зоей переглянулись. Каховскую несчастный вид Вовчика не оставил равнодушным. Девочка погладила рыжего третьеклассника по плечу, сочувствующе вздохнула. С надеждой заглянула мне в глаза (намекнула, что я непременно должен «что-то придумать»). И я придумал: предложил Каховской принести завтра «Алые паруса». Книга Александра Грина оставалась для Зои недочитанной (девочка призналась, что слушать меня ей нравилось несравнимо больше, чем читать самой) — предложил это исправить. Сказал, что Вовчик «всё равно не читал начало», «да и не интересно ему будет слушать про любовь».

* * *

В субботу утром мы с Надеждой Сергеевной ни свет ни заря съездили на городской рынок, потратили там часть капиталов, заработанных шитьём. Надя по привычке шарахалась от рыночных цен. Но я едва ли не насильно заставил её почувствовать себя «миллионщицей». Хотя у Мишиной мамы всё же дрожали руки, когда она едва ли не со слезами на глазах отсчитывала озвученные продавцами суммы. По возвращению домой мы заполнили морозильную камеру парой упитанных куриц и неплохими кусками свинины (на приготовление говядины я не замахнулся), расставили на полках банки со сметаной, молоком и творогом.

Свинину я потушил (с картошкой). Надю к приготовлению еды не подпустил. Заявил, что её дело сейчас — шить (Елизавета Павловна уже предоставила материалы). А «я буду готовить еду». Сказал, что очень много «чудесных» рецептов блюд «вычитал в журналах, ещё находясь в больнице». Зою Каховскую я зачислил в младшие кухонные работники, поручил ей чистку картошки (девчонка не сопротивлялась — охотно, пусть и неумело, принялась за дело). До полудня я покончил с трудами на кухне. Накормил мясом и картошкой свою женскую компанию. Выслушал от Нади и Зои заслуженные похвалы моему поварскому таланту.

А потом раскрыл книгу на помеченной конфетной обёртке странице. И…

— Лонгрен провел ночь в море; он не спал, не ловил, а шел под парусом без определенного направления, слушая плеск воды, смотря в тьму…

* * *

К вечеру Ассоль и Грей под вздохи Каховской «уплыли в закат».

А я воспользовался отсутствием Вовчика (не хотел дразнить рыжего) — попросил Зою научить меня завязывать пионерский галстук.

Ещё вчера считал, что справлюсь с этой проблемой самостоятельно (ведь я в прошлом был пионером не один год, а повязывал себе на шею красную косынку так и вовсе бессчётное количество раз). Но перед сном обнаружил: нехитрое «пионерское» знание испарилось из моих воспоминаний, а «мышечная память» не сработала, будто у моего тела её и не было (предположил, что Миша не научился вязать «правильный» узел на галстуке). Надежду Сергеевну отвлекать не стал. Воспользовался помощью Каховской. Тем более что она председатель Совета отряда пионерского отряда — а значит «шарила» в пионерских премудростях.

Зоя охотно согласилась помочь.

— Накидываешь галстук поверх шеи так, чтобы свисали кончики одинаковой длины — с обеих сторон, — говорила она, наглядно (на себе) демонстрируя мне «умение настоящего пионера». — Набрасываешь правый край на левый. Правый кончик продеваешь в вот эту петлю, сильно не затягиваешь. Этот конец опускаешь, а левый подтягиваешь вверх. Вот так. Потом левый помещаешь вот в такую петельку и протягиваешь насквозь. Теперь оба края галстука разводишь в стороны и распрямляешь. Вот и всё. Ничего сложного.

Каховская кокетливо повертелась на месте — продемонстрировала мне повязанную вокруг тонкой шеи красную косынку. Будто похвасталась новым модным аксессуаром. Замерла, ладошками разгладила складки на белом сарафане. И вдруг шаловливо улыбнулась. Выпрямила спину, изобразила стоящую у балетной палки танцовщицу. Чуть согнула правую ногу в колене, будто вознамерилась станцевать канкан. Скосила взгляд на зеркало — проверила, насколько эффектной получилась её поза. Пионерский галстук хорошо дополнил Зоин наряд. Он словно отразился на щеках девочки: те приобрели алый оттенок.

«Левый подтягиваешь вверх, — мысленно повторил я. — Вот про это подтягивание я и позабыл».

Протянул к Зое руку.

— Дай-ка его мне.

Каховская перестала улыбаться, вздохнула (мне почудились досада и растерянность в её взгляде). Девочка на шаг попятилась, словно я её оттолкнул. Обиженно сжала губы. Одёрнула подол сарафана. И тут же ловко распустила узел, протянула мне красную косынку. Её собранные в хвост волосы покачнулись (будто стряхнули с плеч пыль). Зоя насупилась, сложила на груди руки — приняла позу строгой учительницы. Игривый блеск исчез из её глаз. Каховская по-птичьи склонила на бок голову — следила за тем, как я приподнял воротник тенниски, набросил себе на шею пионерский галстук.

— Правый край — на левый… — пробормотал я.

Собственные движения показались мне неловкими, скованными. Привык, что руки совершали нужную работу сами по себе, не отвлекаясь на подсказки мозга — так было, когда я плёл подвески для кашпо (в макраме я каждый узел «отработал» до автоматизма). А вот над «правильным» узлом галстука «парился» больше минуты — будто создавал «произведение искусства». Пальцы неохотно совершали непривычные действия. Но я не позволил им халтурить. Послушно и пунктуально воспроизводил Зоины пошаговые инструкции. «Накидывал», «продевал», «накладывал». В этот раз я не забыл и «подтянуть».

Поправил галстук, опустил воротник; наощупь убедился, что создал правильный «пионерский» узел.

Посмотрел на Каховскую.

— Ну, как? — спросил я. — Хорошо получилось?

Заметил, что у Зои потемнели мочки ушей.

Девочка смотрела на меня в упор (широко открытыми глазами) — уже не хмурилась.

Я кашлянул, поправил узел пионерского галстука.

— Какой же ты красивый, — тихо сказала Каховская.

Зоя опустила взгляд, прикусила губу (блеснула белыми зубами).

А я подумал: «Читать любовные романы мы больше не будем».

* * *

С воскресенья мы приступили к изучению трудов Астрид Линдгрен. Их ещё в четверг по моей просьбе принесла из библиотеки Надежда Сергеевна. Начали с приключений Эмиля из Лённеберги (детский смех заставил Надю примчаться в мою спальню, а пару глав Мишина мама прослушала вместе с детьми). Потом перешли к «Пеппи Длинныйчулок». Слушать истории о Карлсоне дети отказались — я не настаивал. Не понравился им и «Расмус-бродяга». Зато и Зоя и Вовчик увлечённо слушали «Мио, мой Мио». И едва не уговорили меня прочесть повторно о приключениях юной разбойницы Ронни.

* * *

Вечером тридцатого августа позвонил Юрий Фёдорович Каховский. Разговаривали мы недолго. И всё больше говорили не нормальными фразами, а на милицейском жаргоне (так мне показалось). Старший оперуполномоченный Великозаводского УВД сообщил, что днём вернулся в город (из Ростова-на-Дону). Уведомил меня, что «монстра взяли». Заверил, что «по двум эпизодам» у милиции есть «железная доказуха». А на остальные преступления (о которых я упоминал) ростовские милиционеры будут «его» «колоть». «Монстр в клетке», — заверил «дядя Юра». Сообщил, что уже завтра выходит на работу. Но как только «разгребётся с текучкой» — обязательно со мной встретится.

— Уверен, что нам найдётся о чём с тобой поговорить, зятёк, — сказал он.

Я ответил ему уклончиво — ничего конкретного майору милиции не пообещал.

* * *

Тридцать первого августа я не погасил в своей комнате свет в обычное время. Хотя ещё с больничных времён ложился спать до десяти часов вечера: так я хорошо высыпался, при этом без будильника вставал рано (чтобы делать зарядку) и не зевал на протяжении всего дня. Однако сегодня мой внутренний таймер словно сломался. Часы уже показывали начало одиннадцатого. За окном стемнело. А я не ложился спать. Сидел на кровати, скрестив ноги; рассматривал висевшую на стене, у изголовья, фотографию.

За этим занятием меня и застала Надежда Сергеевна. Она вошла в мою комнату уже переодетая в тонкую ночную рубашку, без следов косметики на лице. Задержалась на пороге — будто не решалась переступить границу. Но потом всё же шагнула к моей кровати. Проследила направление моего взгляда. Я почувствовал запах мяты — должно быть, аромат зубной пасты. Мишина мама присела рядом со мной. Обняла меня за плечи, прижала к себе. Тоже взглянула на фото со своей свадьбы. Вздохнула.

— Скучаешь по нему? — спросила она.

Заметил на её лице печальную улыбку.

— Ты о своём бывшем муже говоришь? — уточнил я.

Надя кивнула. Прикрыла тканью рубашки оголившееся бедро.

— Да, о моём бывшем муже, — сказала она.

Я покачал головой.

Перевёл взгляд на светловолосого мужчину, стоявшего на фото рядом Надей-невестой. Я редко замечал его на этом фото. И ещё реже нарочно на него смотрел. Потому его лицо всё ещё казалось мне малознакомым. Отметил, что мужчина не урод, крепкого телосложения. И что он почти на голову возвышался над Надеждой Сергеевной. Разглядел у него Мишин овал лица. Но больше никакого сходства между этим высоким мужчиной в сером костюме и своей нынешней внешностью я не заметил.

Подумал, что теперь я не походил и на Виктора Солнцева. Хотя раньше тётка говорила, что внешне я — вылитый отец (а вот характер, утверждала она, мамин). Но теперь я растерял всё, что хоть как-то связывало меня с моим… настоящим папой. Я чуть выпятил челюсть (новая — Мишина привычка). Таких «чужих» привычек подмечал в себе всё больше. И это обстоятельство мне не нравилось. Подумал: зато в моём нынешнем облике много Надиных черт (у нас с Надеждой Сергеевной схожие глаза, губы, подбородок).

— Я этого мужика не помню, — сказал я. — Совершенно. Как я могу по нему скучать?

Мишина мама неуверенно повела плечом. А я вдруг ощутил себя прежним: сильным, уверенным в себе, взрослым. Захотел высвободиться из Надиных объятий. Потому что пожелал сам её обнять и прошептать ей на ухо те самые глупости, в которых обычно нуждались женщины. Хотел успокоить её, развеселить, пообещать ей, что «всё будет хорошо». Представил, как мои действия удивили бы Надежду Сергеевну (или испугали). Потому не пошевелился. Лишь нежно сжал в своей руке тёплые женские пальцы.

— Ну, он же все-таки твой отец, — сказала Надя.

Снова вздохнула.

Я погладил её по руке.

— Мам, да какой же он мне теперь отец? Биологический. Как донор. Одно название, а не папаша.

Усмехнулся.

— У меня было множество других предков, помимо него, — сказал я. — Прадедушки, прабабушки… и прочие «пра» и «прапра». Их видимо-невидимо, если углубиться в генеалогию и по твоей, и по его линии. По ним я тоже должен скучать, получается? Если придерживаться твоей логики. Никого из них я никогда не видел. Как и его. Не помню я твоего мужа. Совершенно. А потому он теперь от прочих моих предков ничем не отличается. Был такой — да и ладно. А люблю я только тебя.

Надя поцеловала меня в висок (запах мяты усилился).

— Если кого-то из них вспомню, то, может, и заскучаю, — добавил я. — Но — это если вспомню. Пока они мне не вспоминаются. Честно. А о твоём бывшем муже я думаю настолько редко, что это и не считается вовсе. Да и не до него мне сейчас. Уж поверь. Пусть живёт себе в своём Магадане. А у нас с тобой и без него забот предостаточно.

— Это, каких таких забот? — спросила Надежда Сергеевна.

Я изобразил удивление.

— Забыла? Завтра первое сентября.

А мысленно добавил: «Завтра я снова увижу папу».

В августе я не ходил к папиному дому. Потому что помнил: этот месяц мы с ним (в той, прошлой жизни) провели в деревне. Приехали в Великозаводск незадолго до начала занятий. Точный день возвращения Виктора и Павла Солнцевых я из памяти не извлёк. Но не сомневался, что увижу их завтра в школе на торжественной линейке. Павлик явится туда с большим букетом пионов в руках. А Виктор Егорович Солнцев — наряженный в свой любимый костюм.

А ещё на линейке будет Оксана Локтева — пятнадцатилетняя девчонка из девятого «Б» класса. Та самая, которую скоро зарежут, а в её убийстве обвинят моего отца. Я и тогда знал, что папа не виновен в её смерти. Потому что весь тот день, когда школьница умерла, папа неотлучно был рядом со мной (мы занимались любимым папиным делом: клеили пластмассовую модель броненосца «Князь Потёмкин-Таврический»). Однако моему свидетельству не поверили. А потом и папа… признался в том, чего не совершал.

Настоящего убийцу десятиклассницы тогда не нашли. Милиционерам хватило единственной улики и отцовского признания. Не поверили даже майору Каховскому, усомнившемуся в виновности Виктора Солнцева. Отца осудили. Юрий Фёдорович Каховский попал под следствие и уже зимой был уволен из рядов советской милиции. А убийца девчонки остался на свободе. Однако теперь я не сомневался: в этой реальности Виктора Егоровича Солнцева не осудят. Потому что теперь у меня есть способ раскрыть ещё несовершённое преступление.

Я уже завтра могу увидеть лицо человека, собиравшегося убить десятиклассницу — глазами его будущей жертвы (если прикоснусь к коже Оксаны Локтевой).

Конец первой части

Content

Честное пионерское! Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20