Честное пионерское! Часть 2

Глава 1

«Буквы разные писать тонким пёрышком в тетрадь учат в школе, учат в школе, учат в школе…» — звучал из динамиков тонкий детский голос. Сегодня утром я уже слышал эту песню, но только в исполнении Эдуарда Хиля. Слышал и «Дважды два — четыре» (её тоже пел Хиль) и «Наша школьная страна». Слушал и запись голоса Серёжи Парамонова: «Сегодня я в школу иду не один, а с младшей сестрёнкой моей…». «Наташку-первоклашку» я услышал и перед школьной линейкой — она прозвучала сразу же после «Чему учат в школе». Как и герой песни «Наташка-первоклашка», я тоже следовал к школе не один.

По правую руку от меня вышагивал Вовчик — с новеньким ранцем на спине и с букетом гладиолусов в левой руке. Рыжий всё же сменил свою любимую «адидасовскую» тенниску на школьную форму. Изредка вздыхал, поглядывая на мой пионерский галстук (пионерский узел у меня сегодня получился идеального качества). Шаркал туфлями по асфальту, пересказывал нам «Одиссею капитана Блада», словно это не я ему её читал (эту книгу рыжий вспоминал чаще других). И здоровался за руку едва ли не со всеми встречными мальчишками, будто был самой известной личностью в городе.

Слева от меня шла Зоя Каховская — серьёзная, сосредоточенная (в другой раз я бы решил, что она направлялась в школу сдавать зачёт или экзамен). Зоя цокала каблуками, то и дело поправляла школьное платье (его подол почти на ладонь возвышался над коленками) и накрахмаленный белый фартук. Непривычно было её видеть в пионерском галстуке и с двумя большими бантами на голове. Каховская перед школьной линейкой тоже не осталась незамеченной: она нередко улыбалась незнакомым мне детям, кивала тем в знак приветствия — с некоторыми обменивалась короткими фразами.

А вот я с незнакомыми детьми не здоровался (сегодня мне все встречные казались незнакомыми). Да и ко мне не лезли с приветствиями (и не протягивали руки). Меня вообще замечали не многие (будто я шёл в шапке-невидимке). В основном на меня бросали взгляды пионеры (примерно моего нынешнего возраста). Они поглядывали на меня с любопытством, настороженно. Остальные либо смотрели «сквозь» меня, либо вовсе не поворачивали лица в мою сторону. Сегодня, первого сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, моей личностью мало кто интересовался (я не был школьной знаменитостью — это точно).

На площади около семнадцатой школы Великозаводска гудели бесчисленные детские голоса, пестрели букеты цветов в руках школьников, алели пионерские галстуки, а белые банты сливались в единое белое пятно (издали мне показалось, что я подходил к одуванчиковому полю). Около школы Вовчик с нами попрощался, махнул букетом, поправил лямки ранца — направился к компании хмурых молчаливых третьеклашек (при виде рыжего те заулыбались, бросились пожимать Вовчику руку). Мы с Зоей подошли к детям из своего класса (отличавшимся от младших школьников наличием пионерских галстуков).

Четвёртый «А» класс столпился между двумя другими классами своей параллели и пятиклассниками (в этом году переставшими быть самыми юными учениками в старшем корпусе, а потому поглядывавшими на пионеров из четвёртых классов свысока, слегка покровительственно и пренебрежительно). На мой взгляд, ученики четвёртых классов мало чем отличались от прочих школьников (дети — они и есть дети). Однако они в свою очередь тоже горделиво задирали подбородки и фыркали, посматривая на октябрят. Некоторые детские лица я узнал (видел на фотографиях), промелькнули в памяти и имена «опознанных» одноклассников

— Привет, Каховская! — встретил нас нестройный хор из голосов мальчишек и девчонок.

«Привет, Припадочный, не сказал никто», — отметил я.

Мишины одноклассники на меня лишь косились, удивлённые тем, что я пришёл «будто бы» вместе с Зоей (а некоторые — тем, что вообще пришёл). Я был уверен, что дети сейчас убеждали себя: наше с Каховской совместное шествие им просто померещилось. Слегка посочувствовал Зое: ведь я ей своим присутствием подпортил имидж. Девочки шагнули Зое навстречу; расспрашивали ту, «как она провела лето». Я отделился от девичьей компании, но не поспешил и к пожимавшим друг другу руки десятилетним мальчишкам. Подошёл к белой линии, вдоль которой строились школьники. Взглянул на первоклассников.

Самые младшие ученики школы стояли на «привилегированных» местах — рядом с деревянной трибуной, с которой будет вещать директор школы (впервые поздравит детей с Днём знаний), и по соседству с будущими выпускниками. Детишки пугливо озирались по сторонам, некоторые держались за руки (помнили команду учителей «разбиться на пары»). Я быстро отыскал взглядом Павлика Солнцева. Нашёл его в толпе не только по большому букету георгин. До сих пор не забыл, что «тогда», первого сентября, я стоял рядом с молодой учительницей, державшей в руке табличку с номером класса (тогда это был первый «Б»).

Я усмехнулся: заметил, что все три больших цветка в руке Павлика ещё целы. Вспомнил, что к окончанию линейки один цаеток надломится в стебле, а стебли цветов подрастеряют листья (опавших листьев на площади после линейки останется много). Отметил, что Пашин букет сильно выделялся среди бесчисленных гладиолусов (я заметил это ещё «тогда» — когда георгины были «моими»). А вот чего я не знал — так это того, что у меня (у Павлика Солнцева) перед линейкой в первом классе был очень растерянный вид (Паша сейчас походил на выпавшего из гнезда взъерошенного птенца, пытавшегося понять, где он очутился).

«Павлик на месте, — мысленно отметил я (будто гроссмейстер, проверял расстановку фигур перед игрой). — А вот отца пока не вижу». Я пробежался взглядом по лицам взрослых (их на линейке оказалось немного). Никого не узнал: «тогда» я проучился в семнадцатой школе лишь одну четверть. Я не заметил среди учителей Виктора Егоровича Солнцева. Хотя не сомневался, что папа сейчас где-то здесь, в этой толпе («тогда» мы пришли с ним сюда вместе). Классного руководства в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году у Виктора Егоровича Солнцева не было. Потому он не должен был сейчас прятаться в гурьбе учеников.

Девятый «В» класс, где учились Оксана Локтева и Нина Терентьева, с моего места рассмотреть не удалось. Зато я полюбовался на десятиклассников. Понял, почему так расстроилась Зоя Каховская из-за длинного платья: подолы школьной формы старшеклассниц были далеки от девичьих колен (я бы даже сказал: края юбок находились ближе к трусикам, чем к коленкам). Я приподнял брови (от изумления) при виде ряда оголённых женских ног. И усомнился, что во времена, когда учились в школе мои сыновья, девчонок допустили бы к школьным занятиям в такой одежде. В нынешние времена подобный «стриптиз» словно никого и не смущал.

Я по-отцовски потёр рукой нос (смотрел на девчонок оценивающе, будто состоял в жюри конкурса «Стройные ноги»). И тут же наткнулся взглядом (когда перестал пялиться на загорелые девичьи ляжки) на знакомые по старым фотографиям лица братьев Миллеров. Невысокие светловолосые парни стояли сейчас в первом ряду будущих выпускников. Никто из их одноклассников пока и не подозревал, что подростки вскоре станут настоящими знаменитостями. Я едва не ударил себя ладонью по лбу. Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год! Как я позабыл⁈ Ведь сам снимал ролик о похождениях троицы русских немцев!

Валерий и Семён Миллеры (сейчас они ученики десятого «А» класса) — этнические немцы. Восьмого августа тысяча девятьсот восемьдесят пятого года (примерно через одиннадцать месяцев) они вместе с двоюродным братом (тот окончил школу в позапрошлом году, сейчас работал слесарем) захватят самолёт, следовавший из аэропорта Великозаводска транзитом через Краснодар в Сочи. Мужчины ранят из огнестрельного оружия одного члена экипажа и двух пассажиров. Вынудят лётчиков сменить курс и посадить Ан-24 в турецком городе Синопс; где все трое угонщиков сдадутся турецким властям.

Я порылся в памяти. Тут же выудил оттуда ещё несколько подробностей об этой парочке немцев. Родители парней с тысяча девятьсот семьдесят девятого года пытались легально эмигрировать из СССР в ФРГ. Однако не смогли выплатить пошлину («налог на свободу»). Тридцать первого марта тысяча девятьсот восемьдесят первого года отец и мать братьев Миллеров участвовали в демонстрации на Красной площади в Москве (держали транспарант «Мы хотим жить на своей родине в ФРГ») — после того, как ОВИР отказал им в выезде уже пять раз. За что были осуждены на лагерные сроки: девять и пять месяцев.

— Охренеть, — пробормотал я.

— Миша, что ты там увидел? — раздался у самого моего уха голос Зои Каховской.

Я повернулся к девочке. Председатель Совета отряда четвёртого «А» класса выглядела (уже) уставшей (хотя мы только пришли на линейку); на её висках блестели капли пота. Каховская то и дело поправляла банты в волосах (я подозревал, что она не могла смириться с их наличием); размахивала букетом розовых гвоздик, будто веером; прижимала к бедру новенькую сумку с яркой надписью на иностранном языке (точно не на английском). Не заметил, когда Каховская отделилась от толпы одноклассников. Не услышал, когда она подошла ко мне. Я встретился с Зоей взглядом, изобразил удивление. Кивнул в сторону старшеклассниц.

— Видела? — спросил я. — У этих коленки точно неприкрытые. Их не ругают за короткие юбки?

Зоя посмотрела на десятиклассниц (с нескрываемой завистью), фыркнула.

— Конечно, ругают, — сказала Каховская. — И родителей к директору вызывают — старшие девочки мне об этом сами рассказывали. Взрослым ведь нравятся платья до колен — такие, как были в древние времена. Будто они сами никогда не были молодыми.

Дёрнула плечами.

— Хотя я видела мамины фотографии, — сообщила Зоя. — Старые. Школьные. Там она в таких же коротких платьицах, как и эти девочки. И на каблуках! А теперь она меня пытается запихнуть в эти страшные старушечьи наряды. И даже свои духи от меня прячет!

Девочка взглянула на меня — с вызовом.

Ветер пошевелил её бантами и косичками.

— Я в старших классах тоже буду с коротким подолом ходить, — заявила Каховская. — Ноги у меня ровные — стыдиться мне нечего. И пусть ругают меня — на здоровье. Я буду взрослой — как эти девчонки. Вон, посмотри: они и лица подкрасили.

Ткнула в сторону девиц пальцем.

— Видишь, какие тени над глазами у той черноволосой девки? И ведь никто из учителей не требует, чтобы она умылась. Я тоже так буду делать. Вот увидишь. Не собираюсь в пятнадцать лет ходить по школе в длинных юбках, как старое чучело.

Девочка распрямила спину, вскинула подбородок (будто уже вообразила себя старшеклассницей). А мне вдруг вспомнились одноклассницы моего младшего сына — девицы с чёрными ногтями и тёмной губной помадой, в странной бесформенной обуви и мешковатой серой одежде (прятавшей не только колени, но и щиколотки). Сейчас не верилось, что такие школьницы могли существовать. Вообразил в подобном образе Каховскую — вздрогнул. Решил: короткое платьице Зое подойдёт больше, чем «ведьмовская» юбка (короткие юбки смотрелись хорошо на всех девушках).

На площади перед школой притихла музыка (мне показалось, что детские голоса от этого стали громче), прозвучали строгие оклики учителей. Толпы разновозрастных детей пришли в движение — выравнивались в ряды по нарисованным на асфальте белым линиям. Активизировалась и классная руководительница четвёртого «А» класса — немолодая пышнотелая женщина, которой мне предстояло передать купленные на автобусной остановке гладиолусы (Надежда Сергеевна буквально насильно «втюхала» мне этот страшненький букет). «Мишутка, — заявила она. — Так положено».

Я не уточнил у Нади, «кем и куда положено». «Классная» (как мысленно я её обозвал) выстроила нас в соответствии с ростом. Пробежалась по нам взглядом, словно подсчитывала детей «по головам». Сейчас она была не в роли учителя — выполняла обязанности пастуха. Следила, чтобы «овцы» не разбежались и не смешались с соседней «отарой». Женщина мало говорила. Но то и дело дёргала детей за одежду — будто расставляла на полке кукол. Я решил, что без стеснения отдам этой тётке свой страшненький «веник». Пожалел лишь о потраченных на него деньгах (не любил «бросать деньги на ветер»).

Справой стороны к моему плечу прижался один из тех парней, что спёрли у меня в мае «Юный техник» (он со мной тоже не поздоровался, хотя и оглядел меня с ног до головы — из любопытства). Слева от меня застыла темноволосая девчонка — громко сопела и тыкала в мою щёку гладиолусами. Я очутился в первом ряду. Хотя и не был самым маленьким в классе (среди парней — так уж точно) — в этом я убедился, когда взглянул на стоявших по обе стороны от меня одноклассников. А вот девчонки обогнали Мишу в росте — ниже меня выглядели лишь три или четыре девочки, в том числе и Света Зотова.

Света ещё на подходе к школе поприветствовала Каховскую, будто лучшую подругу; девочки обменялась подчеркнуто дружескими улыбками, разве что не расцеловали друг друга. Но я заметил, что эта встреча испортила Зое настроение. А вот Зотову рандеву с Каховской будто бы действительно обрадовало. А присутствие моей скоромной персоны рядом с председателем Совета отряда четвёртого «А» класса привело девочку едва ли не в восторг. Света, пожалуй, единственная, кого заинтересовало моё появление. Или же её заинтриговало неожиданное внимание ко мне со стороны Каховской.

Поразмыслить о женских интригах я не сумел. Потому что задвинул на задворки сознания эту не самую интересную для меня тему — в тот самый миг, когда заметил в группе десятиклассников (справа от братьев Миллеров) рыжие волосы Ивана Сомова. Мне показалось, что Сомов — едва ли не единственный из будущих выпускников, кто улыбался, а не посматривал по сторонам со скучающим видом. Но заинтересовал меня не старший брат Вовчика (и не его улыбка). Я засмотрелся на его соседку: о локоть парня опиралась невысокая худощавая брюнетка — Екатерина Удалова.

Раньше я упускал тот факт, что братья Миллеры, Ванька-дурак и Катя Удалова учились в одном классе. Впрочем, жизнью Сомова я в прошлом не интересовался. А вот ролики о Миллерах и об Удаловой я снимал — с разницей всего лишь в полтора года. Вот только те были о совершенно разных, ничем не связанных между собой событиях. Однако связь между ними, как оказалось, всё же существовала: Валерий и Семён учились с Катей в одном классе. Вот только «прославились» нынешние школьники в разных историях. Парни захватили самолёт, стреляли в людей. А Катю Удалову зарезали. Как и девятиклассницу Оксану Локтеву (в убийстве которой обвинили моего отца).

* * *

Линейка длилась невыносимо долго. Я видел, что подобные мысли витали не только в моей голове — они читались и в глазах стоявших рядом со мной детей (которые всё чаще зевали и потирали глаза). Вслед за длинной, но громкой речью директора школы я выслушал монотонный монолог сутулой женщины из ГОРОНО. Отметились бойкими выступлениями вожаки комсомола и пионерии. Промаршировали по площади мимо меня бравые ребятки в пионерских галстуках и красных пилотках — торжественно пронесли на коротком древке алое знамя. «Как повяжешь галстук, береги его: он ведь с красным знаменем цвета одного», — воскресли в моей памяти строки советского поэта.

Ещё вчера я думал, что поход в школу будет забавным приключением. Однако пока ничего забавного не замечал. Не казалось забавным постанывание в коленках (от долгого стояния на одном месте); не забавляла прилипшая к вспотевшей спине рубашка; да и припекавшие голову солнечные лучи намекали на то, что дело может завершиться совсем уж не забавно. А уж до чего меня измучили гладиолусы соседки по строю то и дело клевавшие мою щёку — словами не передать! Мысленно я уже сотню раз вырвал из рук девчонки её букет и отстегал одноклассницу по спине её же «веником». Врезал бы пару раз гладиолусами и другому соседу — просто, чтобы «спустить пар» (да и отомстил бы за кражу «Юного техника»).

Я не меньше других детей ликовал, когда под конец линейки прозвучал «первый звонок» (Ваня Сомов пронёс на плече испуганную первоклассницу, с трудом удерживавшую в руках большой колокольчик). Поднадоевший всем своей болтовнёй директор школы снова удержал нас на местах «пламенными» напутствиями (явно рисовался перед тёткой из ГОРОНО). Но потом главный школьный начальник всё же вспомнил о совести (а может, кто-то из детишек всё же грохнулся на землю от солнечного удара, но я этого не увидел). Он объявил, что «никто никуда не расходится» — «классы в порядке очереди следуют в школу», где ученикам предстояло высидеть первый урок в новом учебном году — «Урок мира».

А меня в школе ждало знакомство с Мишиными одноклассниками.

Глава 2

Четвёртый «А» класс показался мне дружным коллективом: все «дружно» обходили меня стороной, будто боялись испачкаться или заразиться проказой. Зою Каховскую взяла в оборот классная руководительница: лила девочке в уши бесконечные нотации, точно перекладывала на хрупкие плечи председателя Совета отряда класса все мировые проблемы. Дети разбились на группы. Самая большая из которых окружала классную и Зою. Вторая по величине ватага вилась вокруг Светы Зотовой — в основном девчонки (но были рядом со Светой и мальчики). Заметил я и пару отдельных стаек из мальчишек (в основном — квартеты и трио). Но увидел и несколько «мелких брызг» — одиночек, подобно мне шагавших следом за основной толпой.

В класс я вошёл одним из последних (как истинный джентльмен, пропустил вперёд даже шагавшую позади меня девицу с «коровьими» глазами). Смахнул со лба пот… и замер у порога с приоткрытым ртом. Потому что увидел на окнах и стенах классной комнаты подозрительно знакомые подвески (с разномастными комнатными растениями в кашпо). Подвески красовались на каждом из трёх окон, на стене около классной доски, в просветах между шкафами. Всего я насчитал семь штук. И тут же сообразил, какие именно траты подразумевала Елизавета Павловна Каховская, когда (как глава родительского комитета) собирала в августе с родителей учеников четвёртого «А» класса по рублю на «благоустройство классной комнаты».

— Миша! Иванов!

Я оторвал взгляд от висевшей в самом центре оконного стекла герани (поморщил нос, вспомнив запах её листьев: был такой же «вонючка» и в коллекции у моей супруги). Скользнул взглядом по помещению. Поток десятилетних школьников растёкся по классной комнате. Ученики распределились по партам. Никаких «мальчик-девочка», как в моей прошлой школе, я не увидел (или учителя рассадят детей в соответствии со своими представлениями о «правильном» позже?). Вообще не заметил за ученическими партами разнополых пар. Мальчики оккупировали задние парты — девчонки расселись на местах, что ближе к доске и к учительскому столу. Лишь Зоя Каховская оставалась в одиночестве (занимала первую парту около окна). Она махала мне рукой.

— Миша! — снова крикнула Каховская. — Иванов! Иди сюда! Я заняла нам места.

Последнюю фразу Зоя произнесла едва ли не в полной тишине. Потому что школьники замолчали, повернули лица в сторону председателя Совета отряда — потом (мне почудился скрип детских шейных позвонков) едва ли не все ученики четвёртого «А» класса посмотрели на меня (и учительница — тоже). Я услышал шелест шепотков: «Припадочный». Отметил: меня заметили. Все, кто находился сейчас в классе. Даже Света Зотова пробежалась по моему лицу оценивающим взглядом (будто прикидывала: стоит ли брать такую игрушку или лучше вернуть её обратно в чулан). Вот только я этому событию не обрадовался (да и не расстроился). Потому что всё ещё не представлял себя вовлечённым в общественную жизнь и интриги четвероклассников.

Я не взял театральную паузу (хотя мелькнула такая мысль). Поправил на плече лямку, поспешил к Каховской. Переступил через чью-то выставленную ногу (в следующий раз обязательно на неё наступлю). Улыбнулся следившей за моим «торжественным шествием» классной — учительница нервно дёрнула щекой. Прочёл в её взгляде настороженность: женщину явно уже оповестили, кто такой Миша Иванов (Припадочный) и какие могут быть из-за него проблемы. Подумал: «Да разве ж это проблемы? Ей бы сюда нескольких одноклассников моего старшего сына — тех, что дышали клеем. Или парней из класса моего младшего — тех, что угробили себе психику компьютерными играми. Миша Иванов показался бы ей идеальным учеником».

Зоя Каховская сдвинула свой стул ближе к окну, предложила мне присесть около прохода. Я не возражал. Бросил на парту сумку — рядом со стопкой потрёпанных учебников (ради них я сумку сегодня и взял), поправил съехавший набок узел пионерского галстука. Зоин выбор парты не одобрил, но и не раскритиковал (хотя раньше рядом с учительским столом не сидел). Но мысленно похвалил девочку за храбрость: Каховская не побоялась «засветиться» рядом с Припадочным (хотя наверняка уже представляла, как на её поступок отреагирует та же Света Зотова). Не удержался — показал Зотовой язык (в моём репертуаре подобных чудачеств не было — похоже, что я воскресил один из жестов Миши Иванова). Света ошарашенно выпучила глаза.

А я уселся на старенький деревянный стул (помнил такие — ёрзать на них опасно: в штаны впивались занозы). Отметил, что поступок Каховской вызвал у некоторых учеников (в основном, у девочек) ехидные улыбки, породил удивлённые шепотки. Но ни я, ни Зоя на поведение детей внимания не обратили. Каховская не замечала реакцию одноклассников демонстративно — разглядывала обложки учебников. А меня совершенно не интересовало мнение десятилетних детишек. Мои мысли сейчас были вне этого класса — там, в учительской, где мой отец беседовал с коллегами (я сомневался, что он будет сегодня вести «Урок мира»). На линейке я его пару раз всё же увидел (мельком, когда школьники дружной гурьбой топали к входу в школу).

Я подсчитал (теперь уже свои) учебники. Обменялся короткими фразами с Зоей Каховской. Бросил взгляд за окно — оценил вид (трава, кусты, небо). Бегло просмотрел подтёртые надписи на парте — узнал об интересах современных школьников (ни одного слова из трёх букв не обнаружил — не увидел даже «мир» или «май»). Отсутствие «мая» меня насторожило (голос Юрия Шатунова тут же затянул в моей голове песню о «белых розах»). Прикинул, когда образовалась группа «Ласковый май». Дату её основания не выудил из памяти. Но не припомнил, чтобы мне о ней говорили Вовчик или Зоя. А это значило, что нынешняя молодёжь ещё не слышала о том, что сделали «снег и мороз» с «беззащитными шипами белых роз».

Прозвенел звонок. Теперь уже настоящий, а не звон колокольчика, зажатого в руке испуганной первоклашки. Ученики четвёртого «А» класса неохотно поднялись на ноги, поприветствовали учителя. Я встал со стула одним из последних: позабыл об этой школьной традиции. Чем подтвердил догадки классного руководителя о том, что ничего хорошего от Припадочного ждать не стоило. Классная разрешила нам присесть, в очередной раз представилась, отметила в классном журнале присутствие учеников (а заодно попыталась «состыковать» имена и фамилии учеников с нашими лицами). Эта процедура оказалась полезной и мне: я вертел головой — разглядывал одноклассников, запоминал их имена.

Процедура знакомства плавно перешла в тот самый «Урок мира», который нам пообещал директор школы. Дети шепотом обменивались историями своих летних приключений, пока классная рассуждала вслух «о мире и дружбе». А мне вспомнились строки из стихотворения Самуила Маршака (заучивал их, будучи учеником советской школы — «тогда»): «…А на доске и в тетради школьники строят слова. Чёткая в утреннем свете, каждая буква видна. Пишут советские дети: 'Мир всем народам не свете. Нам не нужна война!» Примерно об этом же и вещала нам учительница. Вот только говорила она без уверенности в голосе, будто просто отбывала номер — старалась поскорее закончить «обязательную программу».

Я не понял, когда завершился «Урок Мира», а когда начался классный час (или это было собрание пионерского отряда?). В лучших традициях демократического общества мы подавляющим большинством голосов переизбрали председателя Совета отряда — продлили полномочия (и обязанности) Зои Каховской. Случилось это буднично, без ругани, споров и дискуссий. «Кто за… — принято, поехали дальше». Выбрали и трёх звеньевых (оставили прежних). А вот потом начались настоящие выборы: выбирали «крайних» — тех, кто в новом учебном году взвалит себе на плечи те или иные «общественные нагрузки» (ответственных за сбор макулатуры, тимуровцев, следопытов, вожатых у октябрят…). Я вызвался вести политинформацию.

Всех настолько удивила моя поднятая рука, что конкуренцию за «должность» политинформатора мне никто не составил. Классная поначалу решила, что я тяну руку, чтобы отлучиться из класса «по нужде». Но я озвучил своё предложение — и уже через минуту был едва ли не единогласно выбран на желанный пост. Пост действительно был неплохим: я пришёл к такому выводу, когда Зоя Каховская вчера подробно объясняла мне обязанности всех этих «тимуровцев» и прочих вожатых. Я чувствовал, что если не в этот раз, то уже со второго полугодия без «общественной нагрузки» точно не останусь. Потому по собственной инициативе взвалил на себя минимальную: решил раз в неделю на «классном часе» проводить политинформацию.

Подобную должность в пионерском отряде класса я занимал и раньше (в бытность Павлом Солнцевым). Тогда меня этим почётным назначением осчастливили в добровольно-приказном порядке. Лишь после я понял, как мне повезло, и какие «халявные» обязанности на меня повесили (когда сравнил их с суетой тех же вожатых у октябрят и тимуровцев). И после держался за этот «пост» четыре года (пока не распустили пионерскую организацию). Ведь от меня всего-то и требовалось: утром перед классным часом пробежаться взглядом по передовице газеты «Пионерская правда», а после пересказать её ещё не продравшим глаза одноклассникам. Ерундовое дело. Но оно спасало меня от всех прочих пионерских забот: ведь я уже был занят важнейшим делом.

— Ты действительно хочешь этим заниматься? — шепнула Зоя Каховская.

Она сидела за партой, как прилежная ученица: сложив перед собой руки и выпрямив спину. Укороченный подол платья прятался под столешницей (да и не казался он таким уж коротким после того «школьного стиля», что продемонстрировали на линейке старшеклассницы). Я скользнул глазами по Зоиным косичкам, по её белым бантам и по нарядному фартуку. Отметил, что Каховская сегодня походила на примерную пионерку с агитационной открытки. Прекрасно дополнял этот образ и её «горящий» взгляд. Вот только я усомнился, что от «примерных пионерок» с открыток так вкусно пахло духами (сегодня Елизавета Павловна не уберегла от посягательств дочери свой парфюм).

Я взглянул на Зоину родинку (ту, что с правой стороны, над губой) пожал плечами.

— Нет, конечно.

— Тогда зачем…

— Ты разве забыла? — спросил я.

— Что?

— Я обещал тебе, что стану отличником и возьму на себя «общественные нагрузки». Было такое?

Зоины брови вздрогнули.

— Ну… было, — сказала Каховская.

— Вот, — сказал я. — Пожалуйста. Одно своё обещание я выполнил.

Строгий взгляд классной руководительницы прервал наш диалог. Зоя сжала губы, точно бесстрашная патриотка на допросе. Я ответил учительнице улыбкой («радостной» — «виноватая» у меня не получилась). Классная нахмурилась. Уселась за стол, вооружилась карандашом. И приступила к опросу детей на тему внешкольных занятий учеников вверенного ей класса. Зачитывала фамилии четвероклассников в алфавитном порядке. Помечала: кто, куда, по каким дням, какую именно секцию (или кружок) посещал. Подробностями она не интересовалась. Мишины одноклассники отвечали охотно; хвастались достижениями: посвящали классную в подробности своей внешкольной жизни.

Тема опроса меня заинтересовала. Потому что позволила лучше понять, кто есть кто в четвёртом «А». Отчасти я понял и принципы деления класса на группы. Четверо гандболистов шли в школу с линейки своей отдельной компашкой. Подобным образом отделились и трое пловцов. А вот девочки из кружка юных натуралистов не выделялись (сегодня) — присоединились к свите Зотовой (которая оказалась гимнасткой). С удивлением узнал, что Зоя Каховская занималась танцами — эту информацию председатель Совета отряда неохотно процедила сквозь зубы, точно созналась в преступлении. Обнаружил среди учеников четвёртого «А» и трёх шахматистов (двух мальчиков и девочку). Но в классе не оказалось ни одного боксёра или самбиста — это меня порадовало.

Потому что я всё ещё помнил, что представлял собой детский коллектив. Понимал, что школьники бывали злыми и жестокими. И часто выбирали своими жертвами таких «странных» и нелюдимых детей, каким был Припадочный Миша Иванов. Отправляясь сегодня в школу, я не рассчитывал стать душой детской компании (да и вообще: пока я не смирился с тем, что половину дня буду проводить в компании малознакомых десятилетних детишек). Однако не намеревался терпеть подножки, тычки в спину и оскорбления. Миша Иванов оставил мне в наследство хилое детское тельце, которое за лето я слегка укрепил. Научился подтягиваться на турнике; и даже тридцать два раза отжимался от пола!

Но знания о том, как нужно проводить поединки на ковре, не делали меня великим бойцом. Я не сомневался, что в умении драться пока уступал борцам и боксёрам с трёхлетним стажем (обычно в секцию борьбы и бокса шли с первого класса). Но у гандболистов и шахматистов в схватке со мной не было шансов на победу. Потому что опыт боёв пусть и не заменял навыки, но всё же давал мне немалое преимущество перед десятилетними мастерами штрафных бросков с семиметровой дистанции. У пловцов и юннатов тоже не получится уложить меня на лопатки. И это меня порадовало: я тут же почувствовал себя «первым парнем на деревне». Всё же обидно было бы «получать по морде» от десятилетних детишек.

«Урок мира» (он же собрание пионерского отряда, он же классный час) завершился тем, что учительница продиктовала нам расписание уроков на понедельник. И обрадовала недавних младших школьников, что недельное расписание — отныне явление не постоянное: некоторые уроки могли замещать другие (и об этих «замещениях» нас будут информировать в объявлениях на «информационной доске»). Четвероклассники возмущённо зашептались. Но высказать возмущение вслух никто из них не решился. Я успокоил Зою Каховскую обещанием: «Привыкнем». Не вспомнил, были ли подобные «замещения» в моей прошлой школьной жизни. Пришёл к выводу, что они если и случались, то не регулярно.

Через приоткрытые форточки в класс почти не поступал свежий воздух: межу показаниями термометра в помещении и на улице (в тени) разницы сейчас не было. Я заметил, что по вискам Каховской всё чаще скатывались капли влаги. Да и у меня под мышками и на спине намокшая рубашка прилипла к телу. Пиджак (или куртку, как именовала эту деталь школьной формы Надежда Сергеева) я повесил на спинку стула ещё в начале урока (моему примеру последовали все без исключения одноклассники). Полчаса назад разулся (понадеялся, что Зоины духи заглушат… все прочие ароматы). А к концу урока готов был скинуть с себя и остальную одежду (даже пионерский галстук!). Потому обрадовался, когда классная разрешила нам расходиться по домам.

* * *

Во второй половине дня маленький отряд пионерлагеря вновь собрался у меня дома. Мы обсудили первый школьный день. Отметили День знаний чаепитием и поеданием блинов со сметаной и мёдом. Блины мне помогла печь Зоя Каховская (она же принесла от родителей мёд). После школы девочка «забежала» к себе домой, чтобы переодеться — я дожидался её около подъезда (не желал сегодня беседовать с «дядей Юрой» и «тётей Лизой»). Потом мы направилась в квартиру Нади, где нас уже дожидался Вовчик. Книги не читали: и без костыля в виде художественной литературы хватало тем для обсуждения.

Надежда Сергеевна пила чай (без сахара) вместе с нами; но к выпечке не прикоснулась: свою диету Мишина мама соблюдала с фанатичной строгостью. Она уже выяснила, что за август похудела на четыре килограмма. Этот факт вдохновил её на новые свершения и придал ей решимости терпеть диетные невзгоды дальше: Надя поставила себе цель до конца года втиснуться в своё свадебное платье. Надежда Сергеевна развлекала нас недолго. Потому что её комната давно превратилась в швейное ателье. А по субботам Надя работала теперь даже усерднее, чем по будним дням; потому что хотела выполнить заказ Елизаветы Павловны до зимы.

Под аккомпанемент из грохота швейной машины мы болтали то в моей спальне, то возвращались на кухню (когда чувствовали, что в животах вновь появилось место для блинов). «Мы болтали» по большей части состояло из монологов Вовчика. На которые я и Зоя реагировали короткими фразами: всё больше отвечали на вопросы. Рыжий лил на нас информацию, словно воду из пожарного шланга. К вечеру мне казалось, что он за утро сумел побеседовать со всеми учениками школы — выяснил «кто, когда, куда и зачем». Вскоре я перестал вникать в его рассказы — поэтому часто отвечал Вовчику невпопад (чего рыжий не замечал).

Ну а вечером я узнал, что весь сегодняшний день «терзало» Зою.

Случилось это, когда рыжий мальчишка в очередной раз помчался готовить в животе место для нового чаепития.

— Светка Зотова за лето стала ещё красивее, — сказала Каховская. — Видел, как она подстриглась? А мама запретила срезать мои дурацкие волосы. Кто посмотрит на эти идиотские детские косички? А вот на Светку сегодня все смотрели… даже ты.

Девочка вздохнула, посмотрела на своё отражение в зеркале, подёргала себя за косы (белые банты она оставила дома). Смотрела на свою причёску: поворачивала голову то вправо, то влево. А я разглядывал её затылок. Силился понять, чем короткая стрижка «круче» косичек. Мне вдруг вспомнилась моя жена (давно я о ней не думал) — та тоже частенько вертелась около зеркала: искала недостатки в своей внешности (которых, к слову, хватало). И она тоже требовала от меня подтверждений своей «неотразимости». Но только прямым текстом, а не намёками, как Каховская.

Зоино отражение поглядывало не только на косички, но и на меня: с затаенным вопросом.

— Вот уж враньё! — ответил я. — Сегодня чаще смотрел на тебя и на классную. На Зотову если и взглянул, то один-два раза. Смотрел на неё не чаще, чем на других одноклассников. Потому что там и смотреть не на что. А уж какая у Светки причёска — я даже и не запомнил.

Зоя повернула ко мне лицо.

— Правда? — спросила она.

Подпёрла кулаками бока. По-птичьи наклонила голову, сощурила левый глаз.

Я пожал плечами.

— Естественно, правда. Правда и то, что её причёска мне совершенно не интересна. И то, что мне начхать на эту твою Свету Зотову. Зачем мне смотреть на её причёску? Да пусть хоть лысая ходит. Меня не интересуют глупые маленькие девочки.

Зоя ещё пару секунд сверлила меня серьёзным взглядом.

Потом вдруг хихикнула.

— Представила Зотову лысой, — сказала она. — Здорово было бы на такое посмотреть. Правда?

Я не ответил: меня отвлёк вернувшийся в комнату Вовчик. И я был ему за это благодарен. Потому что не горел желанием беседовать о Свете Зотовой. В королеве красоты четвёртого «А» класса я сегодня не заметил ничего интересного. К тому же, ей едва исполнилось десять лет. Я сомневался, что девчонка могла бы развлечь меня историями из своей жизни или анекдотами; и плохо представлял, интерес какого рода мог бы проявить к такой малявке (ведь она даже не моя родственница). Если не считать Зою Каховскую, к щебету которой я за лето привык, Мишиных одноклассники меня скорее раздражали, чем интересовали.

Рыжий вновь привлёк к себе моё внимание: заявил, что «поставил» чайник.

И уже в кухне, намазывая на хлеб мёд (блины закончились), Вовчик сообщил, что в понедельник после школы ко мне не придёт.

— На треню пойду, — пробубнил он с набитым ртом. — На бокс. Бате обещал, что в сентябре снова туда вернусь. Летом я сказал, что у меня каникулы. В школу не хожу — и на трени не буду. Батя поорал тогда немного. Но потом успокоился. А теперь всё.

Рыжий вздохнул.

— Три дня в неделю, — сказал он, — вместо того, чтобы слушать про пиратов и разбойников, я сам буду морды бить. А в декабре на соревнования поеду — как всегда. Радует, что хоть пару дней школы из-за них пропущу. Как думаешь, Миха, бокс мне пригодится, когда я стану капитаном?

— Обязательно пригодится, — ответил я. — Очень даже. Ты ведь должен быть не просто капитаном — настоящим вожаком. И всех матросов в узде держать, чтобы и не думали тебе возражать. Представь: а если бунт на корабле? Пара ударов по лицам самых буйных — и проблема решена.

Рыжий ухмыльнулся, облизнул ложку.

— Бить по морде — это не сложно, — сказал он. — Тут, как ты говорил, особого ума не надо. И у меня это дело хорошо получается, если тренер не врал. Дома у меня уже две медальки есть. Ну а вы что в понедельник читать будете? Снова эти ваши… «Красные паруса»?

— В понедельник мы читать не будем, — сказал я. — Потому что пойду заниматься спортом. Запишусь на самбо. Давно подумывал заняться борьбой. Вот: решился. Тоже буду получать медальки. И готовиться к бунтам на кораблях. Так что к чтению вернёмся во вторник — после того, как сделаем уроки.

— На самбо? — переспросил Вовчик. — А чё не на бокс? Боксёр самбиста в два счёта уделает! Мне так батя всегда говорил. Он у меня в детстве тоже на ринге бился. Миха, приходи к нам! Тренер из тебя быстро бойца сделает! Может, зимой вместе на сорики поедем!

Я покачал головой, отодвинул от себя пустую чашку.

— Мне на бокс нельзя.

Постучал себя пальцем по лбу.

— Я ж Припадочный. Или ты забыл? Мне удары в голову получать нежелательно: там у меня и без того… не всё нормально. А вот борьба — совсем другое дело. Там по башке меня не стукнут. Могут, конечно, чайником о пол ударить — но правилами такое запрещено.

— Везёт вам! — вклинилась в разговор Каховская.

Она бросила на блюдце испачканную мёдом ложку.

— Бокс, самбо…

Зоя плаксиво скривила губы.

— А я в понедельник снова танец ромашек разучивать буду, — сказала она. — Как дура! Тьфу. Гадость какая. Кому вообще эти танцульки нужны? За что я люблю лето — так это за то, что хоть эти три месяца не должна изображать порхающую бабочку или цветочек.

Девочка нахмурилась.

— Лучше бы я морды била, — заявила она. — Или чайником об пол кого-нибудь ударяла. Всё ж интереснее, чем держать на лице улыбку и задирать ноги. Я бы тогда и Светку Зотову в тёмном уголке подкараулила. И… хрясь! Нос бы ей и расквасила. Чтоб не лыбилась мне больше.

Мы с Вовчиком переглянулись.

— Ну а кто тебе мешает пойти на бокс? — спросил я. — Или… хочешь: вместе послезавтра запишемся на самбо. Туда девочки тоже ходят — это я точно знаю. Никаких танцев бабочек и плясок цветочков там не будет. Зато сможешь Зотову отправить в партер, да взять её на болевой.

Зоя свела брови к переносице.

— Что я с ней сделаю? — переспросила она.

— Больно ей сделаешь, — сказал я. — Ты же этого хотела?

Девушка вздохнула.

— Хотела. Да кто ж мне позволит.

Указала на стену.

— Тебе хорошо, — сказала она. — Тётя Надя замечательная: она тебе ничего не запрещает. Хочешь, друзей домой приводи. Хочешь, сам еду готовь. А если желаешь, можешь и на борьбу записаться. Я тебе даже завидую. Мне бы такую маму — чтобы хоть иногда спрашивала, что мне нужно.

Каховская покачала головой.

— А я своей уже говорила, что не желаю танцевать. Ещё во втором классе! И выслушала тогда от неё… всякого. О том, что я девочка, а не мальчишка. Что танцы подарят мне красивую фигуру, а драки — превратят мой нос в картошку. И что быстрее выйду замуж, если буду хорошо плясать.

Зоя покрутила пальцем у виска, посмотрела мне в глаза.

— Вот скажи мне, Иванов, — попросила она. — Ты бы спрашивал у своей невесты, знает ли она танец ромашек? Или ты женился бы на ней только потому, что она умеет плясать в костюме одуванчика? Ведь глупость же все эти танцульки! Разве я не права⁈

— Танцы — это фигня, — согласился Вовчик. — За них даже медали не дают. Мне об этом девка из класса говорила. А у неё старшая сестра на танцевальный кружок всю жизнь ходит. И за всё время только несколько грамот домой принесла — ерунда, а не награды.

— Вот-вот, — поддакнула Каховская. — У меня пока и грамот никаких нет. А Светка Зотова на своей гимнастике уже две серебряные медальки получила! Она ими в школе хвасталась — я видела. Девочки шептались, что ей «чуть-чуть» весной до первого места на городских соревнованиях не хватило.

У Зои влажно блеснули глаза.

— А я осенью снова буду хороводы водить и носочек тянуть, — сказала она. — Разве это справедливо? Я хоть и девочка, но ведь не дурочка. Если я вырасту комсомольским вожаком, как хочет мама, то зачем мне эти танцы? Лучше бы я умела… буйных… по лицам…

Каховская махнула кулаком, будто забила молотком в стол гвоздь. И тут же смахнула с глаз слёзы. Насупилась.

Я посмотрел на Вовчика — тот пожал плечами.

— Ну… так я и говорю: давай вместе пойдём на самбо, — сказал я. — Если ты этого хочешь. Попробуешь — может, тебе понравится. В костюм ромашки тебя там точно не нарядят. А с твоей мамой я завтра поговорю. Объясню ей… что именно привлекает мужчин в женщинах.

Зоя улыбнулась, вытерла со щеки слезу.

— Представляю, что она тебе ответит.

Хмыкнула.

— Не переживай, Каховская, — сказал я. — Я неплохо договариваюсь с женщинами. Объясню и Елизавете Павловне… правила детского воспитания. Так что ты подумай. Время до понедельника ещё есть. Хочешь заниматься борьбой — мы это устроим. Учись настаивать на своём!

— А что тут думать? — спросила Зоя.

Шмыгнула носом.

— Нос картошкой я, конечно, не хочу, — сказала она. — Но Светку Зотову с удовольствием… чайником на пол уронила бы. Только не говори с мамой — это бесполезно. Лучше уж объясни всё папе. Если папка со мной согласится, то мама никуда не денется — поорёт, поохает, поплачет и успокоится.

Девочка махнула рукой.

— Это ей только кажется, что она дома главная, — сообщила Зоя. — А на самом деле… я не помню, чтобы она хоть раз отговорила папу. Вот и в прошлом месяце он её не послушал: уехал. Папка у меня спокойный. Но если уж что-то решит, то его уже не переубедить. Миш, так ты поговоришь с ним?

Я развёл руками.

Сказал:

— Да какие проблемы?

И пообещал:

— Завтра же с ним побеседую!

Глава 3

Я не сказал своим малолетним приятелям, что запишусь на секцию самбо вовсе не ради медалей.

В ДЮСШ я надеялся вновь увидеть «старых друзей» — познакомиться с ними заново. А ещё там я намеревался встретить… Павлика Солнцева. Это был второй пункт моего своднического плана (второй — после Надиной диеты). Потому что лучшего варианта для того, чтобы познакомить Мишу Иванова и Виктора Егоровича Солнцева я не придумал. А вот чем заинтересовать в себе себя же (но пока семилетнего) я уж наверняка найду. Ну а там… глядишь, похудевшая и похорошевшая Надя Иванова и Витя Солнцев снова встретятся.

Сегодня, первого сентября, Пашу Солнцева поколотил второклассник — случилось это неподалёку от школьной теплицы. Старший мальчишка ударил меня тогда в подбородок и в живот. На глазах у одноклассников. Было не слишком больно. Но очень обидно. Досадно было и от того, что я не дал обидчику отпор (даже не попытался): то ли растерялся, то ли испугался — я до сих пор не понимал, почему так произошло. Мелькала у меня сегодня мыслишка накостылять тому второкласснику. Руки так и чесались макнуть малолетнего гадёныша носом в траву.

Но я запретил себе вмешиваться в ту стычку. Потому что она пошла мне на пользу: вечером того же дня я заявил отцу, что запишусь в секцию бокса. Почти не сомневался, что именно сейчас папа с Пашей спорили на эту тему. Я сказал тогда отцу, что обязан научиться защищаться. Вот только папа не поддержал моё намерение. Он меня отговаривал; говорил, что маме бы моя затея не понравилась (я до сих пор не понял, почему маму расстроило бы моё умение драться). Но я в тот день проявил упрямство и решительность (мечтал начистить второкласснику физиономию).

Однако отца не переубедил.

Именно по просьбе папы я не стал боксёром — пошёл в секцию самбо к Денису Петровичу Верховцеву.

* * *

В воскресенье, как и обещал Зое, я оправился на встречу с её отцом.

* * *

Запах кофе вскружил мне голову ещё на пороге квартиры Каховских. Я повертел головой, принюхался. Не часто я вспоминал о кофе вне стен квартиры Зоиных родителей. Надежда Сергеевна этот напиток не пила (я не интересовался, почему). А я хоть и порывался купить домой кофейные зёрна, но постоянно переносил эти планы на «потом». Сейчас в прихожей Каховских снова о них вспомнил. Точнее, о них мне напомнили запахи. Я чуть зажмурил глаза, набрал в лёгкие воздух, наполненный ароматами кофе, табачного дыма и женских духов. Мой живот вместо приветствия издал тоскливый стон.

— Заходи, Иванов, — сказала Зоя. — Мамы дома нет: она поехала к подруге. А папа сейчас не занят: курит на балконе. Он только что сварил себе кофе. А это значит, что никуда не спешит. Настроение у него хорошее. Не прогонит тебя… сразу. Вовремя ты пришёл. Вот, держи. Переобувайся.

Девочка поставила передо мной уже почти родные красные тапки. Я не отказался от них (не предал родню). Да и не отрицал их удобства (хотя больше привык к своим домашним — со стоптанными задниками). Бросил взгляд в зеркало, пригладил рукой свою короткую стрижку (в сравнении с пышными шевелюрами своих одноклассников я казался едва ли не лысым; но к коротким стрижкам привык в девяностых годах — как и не избавился с тех пор от любви к чёрным кожаным плащам и курткам). Из Зоиной комнаты доносился знакомые звуки из мультсериала о вечной борьбе кота с мышонком.

— Каховская, ты меня любишь? — спросил я.

Зоя отшатнулась от меня, упёрлась спиной в стену. Будто я толкнул её в грудь. Прикрыла рукой горло (то ли у неё запершило горло, то ли приняла меня за Отелло). В спальне снова ожил телевизор: музыка известила, что на экране снова кто-то куда-то мчался (убегал или догонял). Я поправил воротник тенниски. Отметил, что Каховская взглянула мне в лицо с возмущением, будто я вломился к ней в туалет. И снова порадовался, что воспитывал пацанов, а не девочек (посочувствовал «дяде Юре»). Но от своего замысла не отказался. Я не позволил Каховской высказать негодование вслух.

— Зоя, — сказал я. — Твой друг погибает. Ещё чуть-чуть… и всё.

Театрально всплеснул руками.

— Только тебе по силам меня спасти. Ну, или Елизавете Павловне. Вот только её нет дома.

— Маме? — переспросила девочка. — При чём тут… мама?

Зоя нахмурилась.

— Очень даже причём, — сказал я. — Ведь она варит великолепный кофе. Но я уверен, что ты умеешь это делать не хуже Елизаветы Павловны. И не позволишь мне захлебнуться слюной.

— Дурак!

— Согласен. Потому что дурею от этого запаха.

Я помахал руками — будто создавал потоки воздуха около своего лица.

Девчонка подпёрла кулаками бока своего цветастого халата.

— Что ты такое мелешь, Иванов? — сказала она.

— Прошу тебя сварить мне кофе, — сказал я. — Разве не понятно?

Пожал плечами.

— Этот кофейный аромат мешает мне думать, — добавил я. — А для общения с майором советской милиции мне понадобится холодный и трезвый разум. Сама понимаешь, какое трудное дело мне предстоит. Чашка крепкого кофе придала бы мне сил и уверенности в себе.

— Ты клоун, — сказала Зоя.

Она покачала головой и решительно зашагала в сторону кухни.

А я поплёлся в гостиную — к ведущей на балкон двери.

* * *

Переступил через высокий порог, зажмурился от яркого солнечного света. Осень пока наступила лишь официально (календарная). Листва городских деревьев оставалась зелёной (та, что адаптировалась к палящим лучам солнца и к летней жаре). За густой зеленью с высоты четвёртого этажа сейчас трудно было рассмотреть улицу. Зато небо отсюда казалось ярче и ближе, чем если бы я смотрел на него с земли (так мне показалось после пребывания в сумраке, царившем в гостиной Каховских). Взглядом я тут же отметил новые метки на деревянных поручнях балконного ограждения (оставленные, без сомнения, ворковавшими под крышей голубями).

— Здравствуйте, Юрий Фёдорович, — сказал я.

Близко к ограждению подходить не стал, повернулся к нему спиной — рассматривал сидевшего в кресле мужчину. Римским профилем я не любовался: мой взгляд зацепился за белую тенниску, что красовалась на Каховском. Я посмотрел на чёрные полосы, на вышивку в виде адидасовского логотипа — безошибочно опознал Надину работу (отчасти, и мою: ведь это я карандашом наносил на ткань рисунок). Промелькнула мысль о том, что первую сотню изделий Надежда Сергеевна ещё не передала заказчице (не пошила пока и половину от этого количества). И этот экземпляр (что на Каховском) — явно не из той партии.

«Дядя Юра» тоже не оставил без внимания мою тенниску — мы с ним обменялись понимающими взглядами, словно болельщики одной команды.

— Привет, зятёк, — сказал Юрий Фёдорович.

Прищурил глаз, указал рукой на мой живот.

— Смотрю, ты тоже прикупил рубашку у этого вашего рыжего приятеля, — сказал он. — И сколько такая нынче стоит… для друзей?

Я повёл плечом.

— Ни сколько. Подарок.

Каховский хмыкнул.

— А с меня ваш рыжий мошенник двадцатку стряс, — сказал он. — Никакого уважения к работникам органов внутренних дел. Сто пятьдесят четвёртая статья по этому спекулянту плачет.

Юрий Фёдорович бросил на стол газету «Советский спорт», вынул из пачки с верблюдом сигарету. Закурил. Взглянул на меня сквозь облако табачного дыма.

— По делу к нам пришёл? — спросил он. — Или Зойку снова к себе утащить хочешь? Неужто и правда книжки там с ней читаете? Или это она нам с матерью лапшу на уши вешает?

Я состряпал трагичную мину, развёл руками.

— Читаем, дядя Юра.

С показным сожалением вздохнул.

— Не забывайте, что нам всего лишь по десять лет, — сказал я. — Не до чего более интересного мы пока не доросли. А у меня дома даже видика нет — поэтому и фильмы на немецком языке тоже не смотрим.

Каховский озадаченно кашлянул.

— Вот уж не думал, что порадуюсь отсутствию у тебя видеомагнитофона, — сказал он. — Намекну Лизе, чтобы не продавала его тебе. Хорошо, что хоть книжки у нас… на немецком не печатают.

Юрий Фёдорович придвинул к себе туфлю-пепельницу, постучал по её краю дымящейся сигаретой.

— Ну а когда дорастёшь… до чего-то интересного, — сказал Каховский, — вспомни, что у меня есть хороший ремень — армейский: со срочной его домой привёз. Ну а Зойке я о нём сам напомню.

Старший оперуполномоченный помахал сигаретой — та оставила в воздухе тонкий, похожий на шнурок дымовой шлейф.

— Девочек нельзя обижать, — сказал я. — Так мне мама говорила.

Разогнал рукой подлетевший к моему лицу шнурок из дыма.

— Цените, дядя Юра, что именно я вам об этом напомнил. Ведь сами знаете: гуманный зять — мечта любого нормального родителя… и лучшее средство для спокойного сна.

Юрий Фёдорович откинулся на спинку кресла, забросил ногу на ногу (будто приготовился к долгой беседе). Я понял, что Зоя не ошиблась: Каховский действительно никуда не спешил. Кофе у него в чашке закончился. Да и газету майор милиции, похоже, уже просмотрел. Потому он нашёл себе новое развлечение: решил поупражняться в острословии с десятилетним мальчишкой (со мной). Старший оперуполномоченный Великозаводского УВД неторопливо затянулся табачным дымом (при этом он не спускал с меня глаз, будто настраивался на допрос подозреваемого).

Я опередил его вопрос.

— Дядя Юра, я вот что хотел у вас попросить, — сказал я. — Разрешите Зое бросить танцы. Она их ненавидит. И отпустите её завтра после школы со мной — часиков до девяти.

Каховский хмыкнул. Но ответил не сразу. А только после того, как не спеша выпустил в крону тополя струю серого дыма.

— Приданного за неё не дам, — сказал он. — Даже не проси.

Майор милиции покачал головой. Кончик сигареты обломился — упал Каховскому на штаны. Юрий Фёдорович встрепенулся, стряхнул с треников сигаретный пепел.

И вновь посмотрел не меня.

— А вот выкуп за дочь могу и потребовать, — добавил он. — Не для того красавицу растил, чтобы отдать её… за просто так. Усёк… зятёк?

— Усёк, дядя Юра.

Каховский вновь нарисовал сигаретой в воздухе черту — будто провёл между нами границу.

— Куда собрались-то… несозревшие? — спросил он.

— В наш ДЮСШ пойдём, дядя Юра. Запишемся на самбо.

— Куда?

Юрий Фёдорович навалился на подлокотники — кресло жалобно взвыло. Старший оперуполномоченный подался вперёд, будто хотел лучше расслышать мои слова. Пепел снова свалился ему на штаны.

Каховский дёрнул ногой.

Но на трениках осталась подпалина — очередная.

— На самооборону без оружия, — сказал я. — Это спортивная секция такая. С уклоном в борьбу.

Юрий Фёдорович положил сигарету на пепельницу. Покачал головой (то ли в ответ на мои слова, то ли от досады, что снова прожёг адидасовские портки), потёр пальцем новое пятно на штанах, скривил от досады губы. Взглянул на меня.

— Я знаю, что такое самбо, зятёк, — сказал он. — Причём, не понаслышке. Или ты забыл, где я работаю? Я тебя о другом спросил.

Каховский накрыл подпалину ладонью, снова взял сигарету.

— Зойке-то это твоё самбо зачем?

Над зажигалкой взметнулся язычок пламени.

Майор милиции поднёс к нему зажатую в губах сигарету, подкурил.

— Дядя Юра, — сказал я. — Мне ли вам объяснять, в какое трудное время мы живём? Вокруг всё больше бандитов и маньяков. Честной девушке скоро страшно будет в одиночку ходить по улице!..

Юрий Фёдорович покачал пальцем.

— Запомни, зятёк: маньяков у нас нет, — сказал он. — Совсем нет. Потому что СССР — не какая-то там прогнившая капиталистическая Америка. Запомни это, если не знал. Да, мы ловим иногда серийных убийц. Такое случается. Но очень и очень редко: их у нас тоже почти нет. Понял меня?

Слова Каховского не походили на шутку.

Я кивнул.

— Понял, дядя Юра.

— Молодец, — сказал Каховский. — Да… и насчёт уровня преступности — тут ты, зятёк, тоже заливаешь. Уровень преступности в нашем городе неуклонно снижается. Показатели раскрываемости ежегодно растут. Об этом во всех областных газетах писали. А советские газеты не лгут — сам знаешь.

— Знаю, дядя Юра, — сказал я. — Но это ведь официальная информация…

Развёл руками.

— Понятно, что официальная, — согласился Каховский. — Но этот твой довод всё равно не засчитан. Против официальной статистики голословно не попрёшь. Как и против моей жены. Придумай что-нибудь получше, зятёк. Что бы я мог повторить эти слова супруге.

Он поднёс сигарету к губам.

— То есть… вы не против того, чтобы Зоя занималась спортивной борьбой? — спросил я.

Юрий Фёдорович выпустил через нос дым, пожал плечами.

— Если она сама этого хочет — то пусть занимается, — сказал он.

И уточнил:

— Однако Елизавета Павловна видит будущее нашей дочери несколько иначе. В этом её видении Зойка обязана хорошо танцевать. А это уже проблема, зятёк. Для тебя и для Зои. Потому что мне пока нечего противопоставить доводам супруги — очень убедительным и логичным доводам, скажу я тебе.

Юрий Фёдорович вновь затянулся дымом.

Я возразил:

— Но ведь… Зоя не любит танцы.

Отогнал от себя дым.

Каховский хмыкнул, дохнул дымом вслед спланировавшему с крыши голубю. Не поспешил с ответом — склонился над столом, заглянул в кофейную чашку (пустую). Вздохнул.

— Знаю, что не любит, — сказал он. — И посещать школу ей тоже не нравится. Скажу тебе по секрету, зятёк: я тоже ненавидел учиться. И с удовольствием проводил бы в детстве дни напролёт на футбольном поле — гонял бы с приятелями мяч. Но это ничего не значит.

Юрий Фёдорович усмехнулся, затушил в хрустальной туфельке истлевшую почти до самого фильтра сигарету.

— Ну а ты как хотел? Это жизнь. Тут одного «хочу» недостаточно.

Каховский взмахнул рукой.

— Елизавета Павловна доходчиво обосновала необходимость танцев, — сказал он. — К её доводам не подкопаешься. И там не простые «нравится, не нравится». Да я и сам считаю, что когда девчонка красиво танцует, то это привлекает внимание потенциальных женихов. Или ты испугался конкуренции, зятёк?

Юрий Фёдорович в очередной раз испытал на прочность спинку кресла — кресло не оставило его действие без внимания: ответило скрипом и потрескиванием.

— Не без того, — сказал я. — Честно признаюсь. Вот только…

Замолчал.

Потому что дверь приоткрылась. На балкон из-за гардинной ткани выглянула Зоина голова (Каховская выглядела испуганной, словно ныряла зимой в прорубь). А потом появилась и рука девушки — протянула мне чашку с парящим напитком. Зоя стрельнула в отца настороженным взглядом и тут же спряталась обратно в гостиную (словно мышь при виде кота). Я поднёс чашку к лицу, вдохнул кофейный аромат. Юрий Фёдорович взглянул на чашку (которую я держал в руках). Задумчиво насупил брови. Идея эксплуатировать для варки кофе дочь ему раньше в голову явно не приходила. Я тут же мысленно извинился перед Зоей.

И сказал:

— Дядя Юра, как видите, я плату за свои труды уже получил. Отступать мне теперь нельзя. Может, и мы с вами договоримся? Ведь вы же лучше знаете свою супругу. И хорошо представляете, как её убедить в расцвете городского криминала и необходимости женской самообороны.

Я крохотным глотком снял пробу с напитка. Ощутил во рту приятную горечь, одобрительно кивнул. Зоя при варке кофе не использовала ни соль, ни сахар. Не уловил я и запах корицы. Но признал, что Зоин «рецепт» тоже имел свои прелести («полностью натуральный аромат»). Лишь пожалел, что напиток не сохранил пенку (видимо всё же закипел в турке). Зато молотых зёрен Каховская не пожалела: гуща заполнила едва ли не четверть чашки. По такой «кашице» особенно не погадаешь. Если только не размазывать её по тарелке. Каховский печально вздохнул, взглянул на свою пустую чашку.

— Чем возьмёте плату за помощь, Юрий Фёдорович? — спросил я. — Борзыми щенками?

— Я мзду не беру, мне за державу обидно, — ответил Каховский цитатой из фильма «Белое солнце пустыни».

Он ухмыльнулся.

Я сказал:

— Ладно. Могу расплатиться именем ещё одного маньяка.

Ухмылку с лица майора милиции будто волной смыло.

— Это такая шутка? — сказал Каховский. — Или ты говоришь серьёзно?

Он сощурился.

— Шутка была о борзых щенках, — сказал я. — Потому что их у меня нет. Да и где их можно достать — я плохо представляю.

Дёрнул плечами.

— А вот имя маньяка я вам и так собирался назвать. Раз уж с прошлым вышло так… удачно. Вот только в этот раз всё будет сложнее, дядя Юра. Потому что знаю я об этом товарище — кот наплакал. Не уверен даже, сколько за ним… как вы выразились: эпизодов. Тридцать — точно. А может, и больше сорока. Записывать будете?

Юрий Фёдорович пару секунд пристально смотрел мне в глаза — потом повернулся к двери.

— Зоя! — рыкнул он. — Доча, ручку принеси и тетрадь.

Я заметил, что гардинная ткань за стеклом вздрогнула, словно кто-то отпрянул от окна вглубь гостиной.

— И поторопись, дочь! — добавил Каховский. — Я прекрасно знаю, что ты меня услышала.

Глава 4

— Диктуй, зятёк, — сказал майор милиции.

Он разложил на журнальном столике ученическую тетрадь, взял наизготовку шариковую ручку — явил собой образец прилежного ученика. Ветерок перебирал его волосы, делал Каховского похожим на птицу-секретарь, что шевелила перьями на голове. Я заметил серые разводы на небритых щеках мужчины (словно тот почёсывал щетину грязными руками). Увидел несколько пятен и на плече Зоиного отца («дядя Юра» испачкал новую «адидасовскую» тенниску сигаретным пеплом). В глазах майора милиции и на оконном стекле за его головой отражались густые зелёные кроны тополей.

— Михасевич, Геннадий Модестович, — сказал я. — Тысяча девятьсот сорок седьмого года рождения.

Юрий Фёдорович выводил на бумаге крупные буквы, не переставал щурить глаз.

— Готово, — сказал он. — Дальше.

— С тысяча девятьсот семьдесят первого года и по сей день насилует и убивает женщин. Как я уже сказал, на его счету больше тридцати убийств. Но только там… всё очень непросто, дядя Юра. За преступления этого урода осуждены уже четырнадцать человек. Многие из них дали признательные показания. Вынуждены были дать. А одного даже расстреляли.

Каховский сделал несколько пометок в тетради, поднял на меня глаза.

— Серьёзно? — сказал он. — И где же такое безобразие происходит?

— Витебская область, Белорусская Советская Социалистическая республика.

Старший оперуполномоченный Великозаводского УВД прилежно зафиксировал мои слова на бумаге.

И тут же в сердцах бросил ручку на тетрадь. Недовольно нахмурился.

— Опять у чёрта на куличках! — сказал Каховский. — А поближе маньяка ты не мог найти? У нас в Великозаводске что, преступников нет? И не обязательно серийников. Вон, в нашем доме неделю назад убили старушку — Анастасию Михайловну Терентьеву. Лучше б ты мне имя её убийцы подсказал!

Он вынул из пачки сигарету.

— Терентьеву? — переспросил я. — Знакомая фамилия…

— Знакомая, — сказал Юрий Фёдорович. — Та самая жительница блокадного Ленинграда, которую ты сватал в жертвы этой грабительнице в белом халате — Тёткиной. Старушка жила вот в этом самом доме, во втором подъезде. С Тёткиной не повстречалась. Но это её не спасло. Задушили её. Шнуром от телефона. В этот понедельник.

Каховский прикурил. Выпустил в тополиную крону струю дыма.

— А с этим белорусом я что по-твоему должен делать? — спросил он. — В Витебск не поеду, даже не надейся. Там я уж точно никого не знаю. Да и отпуск мне теперь не дадут. А как на эту идею отреагирует жена!.. Такое и представлять не хочу. А если ещё, как ты говоришь, за дела этого твоего…

Майор заглянул в тетрадь.

—…Михасевича кучу народа на нары усадили, то моим подсказкам белорусские коллеги точно не обрадуются. И это ещё мягко сказано. Ведь за те посадки наверняка и повышения и медальки получили. Так что погонят меня из Витебска поганой метлой.

Каховский сделал пару торопливых затяжек. Примостил сигарету на край хрустальной пепельницы. Вновь взял в руку шариковую ручку.

— Ну, — сказал он. — Диктуй дальше.

— А больше я об этом деле почти ничего не знаю. Только то, что в Витебске уже в конце этого, начале следующего года всерьёз возьмутся за поимку этого маньяка. Туда пошлют для его поиска кучу народа из других республик. В том числе — из Генпрокуратуры и КГБ. Поставят витебских работников… вы сами представляете, в какое положение.

Каховский расставил руки, точно захотел меня обнять.

— Ну, вот! — сказал он. — Пусть они и разбираются!

— Они-то разберутся, дядя Юра, — сказал я. — Через год. А за это время… сами понимаете.

Посмотрел на окно, где снова дёрнулась гардина.

Зоя подслушивала, о чём я беседовал с её отцом.

Каховский сменил ручку на сигарету.

— Да уж, зятёк, — сказал он. — Задал ты мне задачку.

Юрий Фёдорович пожевал губу.

— Так может… ну её, а, зятёк? — сказал он. — Подскажешь лучше что-нибудь по делу Терентьевой?

Майор нехотя посмотрел на свои записи, будто надеялся, что те исчезли.

— Я бы подсказал, дядя Юра. Но когда я лежал в коме, Терентьеву должна была убить фельдшер. Именно этот вариант событий я видел. Но мы с вами это изменили. И Анастасия Михайловна прожила немножко дольше. Так что в этом деле я вам помочь не смогу.

Каховский кашлянул, тряхнул рукой.

— Жаль, жаль…

Юрий Фёдорович убрал ногу с пути крохотного метеорита, оторвавшегося от кончика сигареты.

Тот не прожёг штанину, но свалился на ковёр.

Где майор милиции наступил на него тапком.

— И что? — спросил он. — Ничего о наших, местных душегубах не знаешь? Неужели никакой полезной информации для родного города в этом своём недельном сне не раздобыл?

Каховский хитро прищурился.

— Ну почему, ничего, — сказал я. — Кое-что видел. Но не столь же срочное как дело ростовского или вот этого витебского товарищей.

Указал на тетрадь.

— От рук вот этих… продолжают гибнуть люди. А наши преступники преспокойно подождут, пока вы, дядя Юра, их поймаете — с моей помощью, или без неё.

— Ага, — сказал Каховский. — Значит, ты и про наши городские дела мне тоже можешь что-то рассказать. Так может, с них бы и начал? Чтобы я не мотался по твоей милости по всей нашей необъятной стране.

Старший оперуполномоченный взглянул на прожженный ковер, провёл тапком по его ворсинкам — замаскировал подпалину.

— Помните тройное убийство в восемьдесят первом году? — спросил я. — На улице Советских лётчиков.

Каховский завершил маскировку повреждённого ковра — вновь наступил на пятно ногой.

— Где пробили головы двум каталам? — уточнил он.

— Да, — сказал я. — Им. И тринадцатилетней девочке.

Юрий Фёдорович кивнул.

— Знаю это дело, — сказал он. — И что с того?

Поднёс к губам сигарету.

— Там на орудии убийства остались чёткие пальчики преступника, — сказал я. — Принадлежащие неизвестному. По ним убийцу легко будет опознать. Если, конечно, я вам подскажу, на чьи руки обратить внимание.

Каховский выдохнул дым через ноздри.

— А ты можешь? — спросил он.

Юрий Фёдорович придвинул к себе тетрадь.

— Могу, дядя Юра. Но не вижу смысла с этим спешить: тот товарищ в ближайшие годы никуда их города не денется и никого не убьёт — напротив, будет усердно приносить пользу на своём рабочем месте. Но девочку он зря тронул. Потому я его вам сдам. Позже. В обмен на услугу.

— На какую ещё услугу? — спросил майор милиции.

Закинул ногу на ногу.

— Ты понимаешь, зятёк, что убийство людей — это не мультфильмы по телеку и не пионерская игра? И обязанность каждого советского гражданина состоит в том, чтобы сообщать органам правопорядка любые сведения, что могли бы помочь следствию. Любые! Понимаешь?

Я отгородился от Зоиного отца кофейной чашкой.

— Не кричите на ребёнка, товарищ милиционер. Ваше поведение не красит моральный облик советской милиции. И плохо сказывается на моей детской психике.

Каховский покашлял, будто подавился дымом.

Показал мне кулак (внушительного размера).

— Я этому ребёнку сейчас уши оторву! — сказал он.

— А ребёнок расплачется и пойдёт домой, — сказал я. — Вам это нужно, товарищ старший оперуполномоченный? Нет?

Выдержал двухсекундную паузу.

— Детей обижать вы все умеете. А ещё стражами правопорядка себя называете. Дяденька милиционер, лучше подумайте, что можно сделать с этим белорусским отморозком. Ведь жалко же, если он кого-то ещё убьёт. Да и уши ему оторвать не помешало бы.

Я опустил чашку.

Юрий Фёдорович тихо выругался — очень нецензурно (я понадеялся, что Зоя не расслышала его слова).

— Вот ты… гадёныш мелкий! — добавил Каховский.

С крыши вспорхнула стая голубей (не вынесли милицейского сквернословия?), захлопали крыльями, уронили несколько перьев — те закружились в воздухе, умчались к тополям.

— Да что я могу с ним сделать? — спросил Юрий Фёдорович. — Тем более отсюда, из нашего… Великозаводска. Разве только…

Каховский замолчал.

Он вновь прикрыл левый глаз — уставился на дымок, что поднимался от кончика наполовину истлевшей сигареты.

— Разве только… что? — спросил я.

Юрий Фёдорович бросил сигарету в пепельницу (не затушил).

Из хрустальной туфельки повалил дым — будто из волшебной лампы перед появлением джина.

— Мы можем обратиться за помощью, — сказал Каховский. — К небезызвестному тебе генерал-майору Лукину. Расскажешь ему… то же, что рассказывал мне. Ведь ты сам говорил, что у него есть выход на Виталия Васильевича Федорчука. Или на друзей и помощников министра. Если Лукин убедит кого-то из служащих Центрального аппарата МВД СССР нам помочь…

Я помотал головой.

А потом и выставил перед собой руку (будто что-то или кого-то останавливал).

Майор замолчал.

— Нет, дядя Юра! — сказал я. — Так не пойдёт!

— Почему это? — спросил Каховский.

Он постучал руками по подлокотникам, вопросительно вскинул брови.

— А потому что никому и ничего не скажу, — заявил я. — Или вы меня за идиота принимаете?

Хмыкнул.

— Нет уж. Я лучше буду рассказывать о том, что вы мне угрожали… и всё такое прочее. И что вы отбираете у ребёнка карманные деньги, тоже всем растрезвоню — обещаю! Или вы не помните слова Высоцкого? «Ясновидцев» «во все века сжигали люди на кострах». Я на костёр не хочу, дядя Юра. Ни в прямом, ни в переносном смысле.

Я потряс рукой — будто протирал окно.

Юрий Фёдорович пренебрежительно фыркнул.

— Да что за ерунду ты себе втемяшил в голову, мальчик? — сказал он. — Если у тебя есть вот такие сведения…

Он ткнул пальцем в тетрадь.

—…То ты обязан поделиться ими с правительством своей страны! После ареста Чикатило нам будет проще доказать правдивость твоих слов. А если в твои предсказания поверят там!..

Каховский указал пальцем на балкон пятого этажа.

—…Всех этих маньяков будут брать за яйца по одному только твоему слову! Поверь мне, зятёк. Возможности провинциального опера и министра внутренних дел очень, очень сильно разнятся…

— Я это понимаю, дядя Юра.

Опустил руку.

— Но к Лукину не пойду, — сказал я. — Даже не уговаривайте.

— Почему?

— Да потому что я ещё не спятил. И пожить хочу. На свободе.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Юрий Фёдорович.

Он потянулся за новой сигаретой, но передумал — взял ручку.

— То и имею, — ответил я. — Мне всего десять лет. И в клетку я не хочу. Даже в золотую.

— Не говори ерунду, зятёк. Там…

Палец майора милиции снова указал вверх.

—…С тебя начнут пылинки сдувать. Если поверят в твои предсказания и умения. И ты, и твоя мама станете, как сыр в масле кататься. Переберётесь в Москву. Будет тебе и учёба в лучшей советской школе, и полезные знакомства, и куча чеков магазина «Берёзка» — попадёшь в совсем иную жизнь, зятёк. В ту, о которой ты даже не мечтал. Будешь жить, как при коммунизме!

Я улыбнулся.

Поаплодировал.

— Да вы романтик, дядя Юра. И идеалист. Вы забыли, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Отсалютовал Каховскому кофейной чашкой.

— Вы думаете, в Москве заинтересуются Чикатило или Михасевичем? — спросил я. — Очень сомневаюсь. А вот узнать, когда умрёт Константин Устинович Черненко, захотят многие. И очень заинтересуются вопросом: кто займёт освободившийся пост генсека…

— Ты и это знаешь? — спросил Каховский.

Он бросил шариковую ручку на тетрадь, накрыл рукой сигаретную пачку.

— Вот только я никому и ничего не скажу, дядя Юра. Буду молчать, как партизан на допросе. А ещё: лить слёзы и звать маму — как и положено десятилетнему пацану. Потому что если то будущее, которое я видел, вдруг кардинально изменится — как в случае с задушенной в этот понедельник Терентьевой…

Я щёлкнул пальцем.

—…Тогда моим предсказаниям будет грош цена — это для кремлёвских шишек. Только и пользы от меня им станет: примутся регулярно пожимать мне руку — проверять, не откинутся ли их копыта в ближайшие дни. И проведу я десятки лет на входе в Московский кремль, как тот почётный караул.

Я взглянул на окно, где за тюлем пряталась Зоя; тихо добавил:

— А я не хочу в Москву, дядя Юра. Попасть в эту вашу «Берёзку» тоже не стремлюсь. Мешок печенья и бочка варенья меня не интересуют. Там, в столице, мои рассказы много пользы не принесут. А то, что окажется там полезным — я передам туда через вас.

— Почему именно через меня? — спросил Каховский. — Считаешь, что у всех взрослых одинаковые возможности? Чтоб ты знал, зятёк — я не генерал. И не обмениваюсь поздравительными открытками с министром внутренних дел. Личного номера генсека в моём телефонном справочнике нет.

Я пожал плечами.

— Придумаем что-нибудь, дядя Юра. Да и вы — только пока… не генерал.

Каховский усмехнулся, убрал руку с сигаретной пачки — постучал по тетради.

— Так почему ты рассказываешь всё это именно мне? — спросил он. — Почему не тому же Лукину? Тот уже с генеральской звездой — ждать не придётся.

— Генералу Лукину ничего не расскажу, — сказал я. — Примите это за аксиому, дядя Юра. Если желаете — побеседуйте с ним сами. Но только от своего имени. Бредни о каких-то пророческих снах я подтверждать не стану. Я буду откровенничать только с вами. Так уж получилось.

— Из-за Зои?

— Конечно. Ну а как иначе бы я ей помог?

Я шагнул к балконной двери, плотно её прикрыл.

— Кто бы мне поверил? — спросил я. — Кроме вас.

Поставил пустую чашку рядом с чашкой Каховского.

— Ну а раз я уже сказал вам «а», то почему бы и не добавить «б»? А что касается глобальных или значимых в масштабах нашей страны событий, то я таких знаю немного. И мы с вами их тоже попытаемся предотвратить. Придумаем что-нибудь. Но из Великозаводска я не уеду.

Тюль в гостиной пошатнулся.

— Почему? — спросил Каховский. — Боишься пожимать руки старикам?

— Поэтому тоже, — сказал я. — И потому что почти всё, что видел в своём долгом сне, происходило именно здесь, в Великозаводске. Здесь я много кому смогу помочь. Конкретным людям. Своими силами. И даже вам, дядя Юра.

— Мне? Вот этим?

Майор милиции показал на тетрадь, ухмыльнулся.

— Зря смеётесь, дядя Юра, — сказал я. — Там, в моём сне… в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году вы попали под следствие. А потом вас уволили с работы.

— За что?

Каховский достал сигарету.

— Всё началось с того, что вы арестовали невиновного человека, — сказал я. — Ваши коллеги заставили того беднягу признаться в том, чего он не совершал. А после вы были единственным, кто попытался найти настоящего преступника. Но не нашли. И навлекли на себя кучу бед.

Юрий Фёдорович закурил.

— Когда это случилось… случится? — спросил он.

— Не случится, дядя Юра, — сказал я. — Теперь — не случится. Если меня не увезут в Москву.

Добавил:

— И вашу жену в тысяча девятьсот девяносто четвёртом году не изрешетят автоматной очередью.

Рука Каховского замерла, не донеся сигарету до лица.

— Лизу? — переспросил он. — Застрелят? Почему?

Я вздохнул.

— Из-за денег, дядя Юра. Её машина остановится на светофоре — на пересечении улицы Труда и Кирова. Киллеры выпустят из соседнего автомобиля в вашу жену по меньшей мере двадцать пуль — пять из которых нанесут смертельные раны.

Порыв ветра разогнал табачный дым.

— А… Зоя? — спросил Каховский.

Он уже не ухмылялся.

— Ваша дочь в моём сне умерла четырнадцатого июля этого года, — сказал я. — От перитонита. А что именно она ощущала перед смертью, я прочувствовал, когда прикоснулся к её руке. Таких ощущений и врагу не пожелаешь. Потому я и пришёл к вам тогда, летом. Именно к вам. Понимаете?

Юрий Фёдорович промолчал: задумался.

— Дядя Юра, — сказал я. — Мои рассказы кому-то помогут удержать или получить власть — там, в Москве — а кому-то помешают. Но станет ли от этого лучше нашей стране? Я в этом не уверен. Потому что я видел только один вариант будущих событий. И сомневаюсь, что он худший из возможных.

Каховский поднял на меня взгляд.

— Ты всё же знаешь, кто станет следующим генсеком, — сказал он.

Я кивнул.

— Видел.

— Кто?

— Зачем вам эти знания, дядя Юра? Я не уверен, что будущий генсек хуже, чем его соперники. Не утверждаю, что он хорош. Но зато я представляю, что именно он натворит. И что будет происходить при его правлении. А потому смогу помочь многим людям. И не только здесь, в Великозаводске. Мы с вами… им поможем.

Юрий Фёдорович около минуты молча смотрел мне в глаза.

Мне вспомнились Надины слова: «Видный мужчина. С красивым таким римским носом. Серьёзный».

— Ладно, — сказал Каховский. — Давай попробуем.

Он снова показал мне свои записи.

— Вот только я не представляю, как пущу вот это в работу, — заявил Юрий Фёдорович. — И смогу ли сделать это без помощи генерал-майора Лукина.

Всердцах швырнул недокуренную сигарету в крону дерева.

— Придумаете, дядя Юра, — сказал я. — Ведь вы же старший оперуполномоченный Верхнезаводского УВД, майор милиции. А не десятилетний мальчишка.

Юрий Фёдорович вздохнул.

— Конечно, придумаю, что же мне ещё остаётся, — сказал он.

И добавил, повысив голос:

— А Зойку можешь вести на это своё самбо! Уговорил, зятёк. Пусть борется девчонка, если так этого хочет: может… ей этот навык действительно в жизни пригодится больше, чем танцы. С её мамой я вопрос улажу, не переживайте. Хотя… это будет ничуть не проще, чем поймать витебского маньяка.

* * *

В воскресенье Зоя не подала вида, что подслушала мой разговор с её отцом. Никаких «лишних» вопросов девочка не задавала. Лишь щебетала о том, что нам нужно немедленно бежать в магазин за кимоно. И прикидывала, хорошо ли будет выглядеть в борцовской форме. От похода в универмаг меня спасло лишь то, что в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году великозаводские промтоварные магазины в воскресный день не работали (я всё никак не мог к этому вновь привыкнуть). Да и я посоветовал Зое подождать с покупками до первой тренировки. Уговорил не тратить деньги на экипировку до того, как девчонка убедится: самбо ей нравится больше, чем танцы.

* * *

А в понедельник я впервые в этой новой жизни вёл политинформацию.

Глава 5

Перед сном в воскресенье я прочёл свежую «Пионерскую правду». Единственное, что мне показалось там заслуживающим внимание — отрывок из книги Евгения Серафимовича Велтистова «Новые приключения Электроника». От прочтения других материалов этого номера («Честь и слава умелым рукам!», «Чему тебя научил лагерь?», «Это беспокойное лето», «Футбол от севера до юга»…) у меня сводило зубы, словно я жевал снег. И ни одна из этих статей не подходила для моей цели: они, конечно, несли в себе (ту или иную) информацию, но без малейшего намёка на «полит».

Я бросил газету на стол, задумался. Чудесный рецепт из моей прошлой жизни (использовать для выступлений на классном часе заметки из «Пионерской правды») признал недейственным. Посчитал, что если меня не заинтересовали истории из этой газеты — они не понравятся и моим одноклассникам (а главное: классной руководительнице). То ли раньше у меня было иное понимание слова «политинформация», то ли мне хватало политики в рассказах о сборе советскими пионерами металлолома. Но я признал (за несколько часов до выступления) статьи главной пионерской газеты негодными для моей цели.

Потому и призвал на помощь «Аргументы и факты». Пока не находил времени, чтобы просмотреть тридцать пятый номер этого еженедельника (от двадцать восьмого августа) — тот пылился поверх стопки прочих газет на дальнем углу столешницы. «Индустриализация села, — прочёл я. — В редакцию приходит много писем, в которых читатели спрашивают, какую роль в реализации Продовольственной программы играет Сельхозтехника, как совершенствуется ее работа. На вопросы читателей отвечает председатель Госкомсельхозтехники СССР Л. И. Хитрун». Пробежал по статье глазами — ничего интересного для пионеров четвёртого «А» не обнаружил.

Следующая статья называлась «Преимущества социализма. В интересах трудящихся». «Параллельно с рекламой различных форм 'участия» трудящихся в управлении капиталистическим производством, — гласила статья, — иллюзия которого необходима правящим классам для ослабления накала борьбы рабочих за свои права, буржуазная пропаганда не жалеет усилий для доказательства тезиса о якобы «командном» характере экономики большинства социалистических стран…«. Дальше я уже перескакивал взглядом через строку, просвещаясь на тему 'широких прав трудящихся» и «формы производственной демократии». Но до конца текст не осилил.

А вот следующий заголовок меня обнадёжил. «Свидетельствует пресса. Самообнажение президента», — гласил он. Одно только слово «самообнажение» уже заслуживало внимания советских пионеров. «Слова пришли к нему спонтанно, — прочёл я. — Вместо обычного „раз, два, три, четыре, пять“ или „сегодня хорошая погода“ Рейган — может быть, даже непроизвольно — вскрыл свой образ мыслей, пишет „Нью-Йорк таймс“. Шуточка Рейгана отражает инстинктивное чувство, что хороший русский — это мёртвый русский…» Я в удивлении вскинул брови. Пробежался глазами по статье. И понял, что нашёл тему для завтрашнего выступления.

* * *

В понедельник третьего сентября я явился на классный час «во всеоружии».

* * *

—…Одиннадцатого августа тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, меньше месяца назад, Рональд Уилсон Рейган произнёс это в радиоэфире на всю страну… — говорил я.

Ученики четвёртого «А» класса молчали, все без исключения смотрели на меня. Кто-то с приоткрытым ртом, кто-то — нахмурив от негодования брови. Записочки и игрушки лежали на партах позабытые: мысли о развлечениях ушли в детских головах на второй план, потеснённые тревогой за судьбу страны. Громко тикали настенные часы. Резко и хлёстко звучали мои слова. Слушала мой эмоциональный рассказ и классная руководительница. И если в начале моей речи она рассматривала записи в классном журнале, то теперь не спускала глаз с меня (и тоже сжимала кулаки, готовая стать на защиту страны, негодуя от наглости иностранных капиталистов-империалистов).

—…Хочу вам ещё раз повторить то, что сказал американский президент — чтобы его слова навсегда отложились в вашей памяти, — подвёл я к заключению своё десятиминутное выступление. — Цитирую его дословно: «Мои соотечественники американцы, я рад сообщить вам сегодня, что подписал указ об объявлении России вне закона на вечные времена. Бомбардировка начнётся через пять минут». Сказал он это, готовясь к запланированному радиообращению из своего загородного дома в Калифорнии — это в Соединённых Штатах Америки. Перед якобы выключенным микрофоном он озвучил свои истинные мысли. Товарищи! Я хочу, чтобы вы запомнили эти слова. И вспоминали их каждый раз, когда наш идеологический противник улыбнётся вам в лицо и станет заверять вас в своей любви и вечной дружбе. Вот и всё, что я хотел вам сегодня рассказать.

* * *

Первый сеанс политинформации я признал успешным. Эту догадку подтвердили и громкие аплодисменты: пример подала Зоя Каховская — её тут же поддержала классная. Голос, укреплённый двухмесячным чтением вслух, не подвёл. Я уверен, что во время своего выступления уже не выглядел прежним Припадочным. На перемене несколько парней одобрительно похлопали по моему плечу (осторожно, будто боялись меня испугать), а сидевшие на второй парте девочки буквально засыпали вопросами «по теме» (на которые мне помогла ответить Зоя). Эти факты обнадёжили: позволили предположить, что мой авторитет в классе после столь пламенной речи всё же поднялся чуть выше плинтуса.

* * *

На втором уроке (первым уроком сегодня считался классный час) я убедился, что учёба в четвёртом классе не станет для меня лёгкой прогулкой. Потому что знания взрослого человека в школе помогали не во всём. Навыки письма у Мишиного тела остались на уровне десятилетнего ребёнка. Жалкие семь строк из школьного учебника я всё же переписал в тетрадь, но дался мне этот подвиг нелегко. А это значило, что как минимум один предмет заставит меня в этом учебном году если не страдать, то уж точно — напрягать силы. Я не улыбнулся, взглянув на домашнее задание по русскому языку (как сделал бы это ещё вчера, когда не догадывался о своих нынешних способностях), а тоскливо вздохнул.

На первом занятии по математике, ожидаемо, никаких трудностей не возникло. С самостоятельной работой по темам третьего класса я справился без проблем (особой гордости от этого не почувствовал), исправил пару ошибок в примерах своей соседки по парте. Учебник за авторством Н. Я. Виленкина просмотрел ещё в субботу. «Натуральные и дробные числа» меня не испугали. Они обнадёжили, что в этом учебном году на изучение математики много времени не потрачу. Как и на зубрёжку прочих наук (повезло, что попал в группу, изучавших английский язык, а не к «немцам»). Но не торопился со сдачей работы, решил не выделяться: задачу отправиться на городскую олимпиаду перед собой не ставил.

Четвёртым уроком сегодня была литература. Где мы приступили к изучению «устного народного творчества». Учительница прочла нам из учебника наставления Самуила Яковлевича Маршака: «…Вам, ребята, выпало на долю счастье родиться и жить в замечательной стране, которая строит коммунизм…» Потом (так же по учебнику) озвучила нам, что такое «произведения устного народного творчества». А вот пример этого самого «творчества» зачитывали уже ученики — по очереди, начиная с первой парты у окна. Пока Зоя растеряно шарила взглядом по учебнику (соображая, с чего начать), я перехватил у неё пальму первенства. Торжественно провозгласил: «Иван — крестьянский сын и Чудо-юдо».

— В некотором царстве, в некотором государстве жили старик и старуха…

Своё умение читать я на уроке не скрывал. Всё же десять лет — это уже приличный возраст. Пусть пока не все мои одноклассники складывали буквы в слова столь же ловко, но многие делали это вполне прилично. Беглое и безошибочное чтение простого текста учеником четвёртого класса советской школы — это не такое уж удивительное действо, как если бы я в полтора года зачитывал (сидя на горшке) передовицу газеты «Правда». Но всё же оно озадачило учительницу. Та заслушалась и прервала меня, лишь когда я перевернул страницу учебника. Учительница поинтересовалась у меня, как часто я читаю и много ли прочёл книг. С ответом меня опередила Зоя. Она заявила, что читаю я ежедневно, и прочёл «очень много всего».

— Ты видел, как она на тебя смотрела? — шёпотом спросила у меня Каховская (после урока литературы, когда я прятал в сумку учебник).

Я взглянул на немолодую учительницу — та что-то помечала в классном журнале.

Зоя толкнула меня локтем в бок.

— Да не она! — сказала Каховская. — Светка Зотова на тебя весь урок пялилась!

Я повертел головой — Зотову в классе не увидел: многие ученики уже покинули кабинет литературы. Зоя при мне о своей «злейшей подруге» сегодня не говорила. Поэтому я о блондинистой «королеве красоты» четвёртого «А» класса ни разу не вспомнил.

Несколько раз передо мной мелькал её курносый нос (выудил из памяти этот факт только сейчас). Но где именно и когда такое происходило (на какой из перемен) — этого не припомнил: мысли о Зотовой пока посещали мою голову лишь с Зоиной подачи.

— Ну, ничего, — сказала Зоя. — Дождётся она у меня. Я уже сегодня начну учить самбистские приёмчики.

Каховская сжала кулаки, махнула ими, будто сразу двумя молотками забивала гвозди.

— Ведь ты же не передумал, Миша? Нет? — спросила она. — Вот и хорошо. Сегодня идём на борьбу. Скоро я объясню этой гадине… что такое партер!

* * *

У выхода из школы нас поджидал Вовчик. Октябрёнок в старшем корпусе (среди множества детей в красных галстуках) выглядел чужаком. Старшие школьники, проходившие мимо рыжего мальчишки, посматривали на октябрятский значок с удивлением (будто не понимали, откуда тот взялся здесь, вдали от младшего корпуса). Но с самим Вовчиком многие здоровались за руку (даже некоторые комсомольцы-десятиклассники). Конопатый октябрёнок стоял около дверей, словно волнорез: поток школьников обтекал его с двух сторон. Вовчик заметил меня и Зою — замахал нам рукой, поспешил навстречу, расталкивая плечами и локтями пионеров.

— Идите за мной, — велел нам мальчик.

Зоя попыталась рыжему возразить. Но тот схватил девочку за руку и потащил по школьному коридору. Со стороны они смотрелись забавно: рыжий изображал маленький тягач, а Каховская неуверенно упиралась, но следовала за конопатым октябрёнком, будто автомобильный прицеп. Я последовал за приятелями, соображая на ходу, что именно понадобилось от нас Вовчику (и почему тот ещё не дома: ведь у него в понедельник только три урока). Рыжий привёл нас к актовому залу, остановился. Огляделся по сторонам, будто проверял, не увязался ли за нами «хвост». Ухватился за ручку двери.

— Заходите, — тихо сказал он.

Приоткрыл дверь — затолкнул в зал Каховскую (та едва не свалилась, задев туфлями металлический порог).

— Давай, Миха.

Третьеклассник поманил меня рукой. Я отметил, что Вовчик за учебный день испачкался чернилами (пятна я увидел и на его руках, и на щеке) и раскрасил в синий цвет лучи октябрятской звезды. От ровного пробора, что утром белел в рыжих волосах, не осталось и следа: причёска конопатого мальчишки за три учебных часа обрела стиль «хаос» (эдакий «взрыв на макаронной фабрике»). Я не сообразил, какую аферу затеял рыжий, но послушно шагнул через узкую щель (в полумрак) между дверью и стеной — вслед за Зоей. Увидел свет (впереди, где находилась сцена). Толчок в спину заставил меня пройти ещё два шага. Я остановился. И услышал звуки музыки.

— Когда уйдем со школьного двора, — запел приятный мужской голос, — под звуки нестареющего вальса…

— Репетируют, — шепнул мне на ухо Вовчик. — Готовят концерт ко дню учителя.

Я увидел квартет десятиклассников (в Надиных теннисках — чёрных, с вышитым на левой стороне груди логотипом «Адидас»). Два старшеклассника стояли у самого края сцены (играли на гитарах); но не смотрели в зал — повернулись к нему плечом, наблюдали за действиями девицы, тыкавшей пальцами в клавиши синтезатора, и следили за взмахами палочек сидевшего за ударной установкой парня. Я узнал всех четверых. Но уже не по старым снимкам (которые разглядывал, сочиняя сценарии для своих роликов) и не по собственным детским воспоминаниям. Видел эту четвёрку не далее, как позавчера.

Они и тогда стояли группой: Валерий и Семён Миллеры были в первом ряду — Иван Сомов и Екатерина Удалова прятались за их спинами.

—…Для нас всегда открыта в школе дверь, — пел старший брат Вовчика. — Прощаться с ней не надо торопиться…

Я отметил, что у парня ровный, хорошо поставленный благозвучный голос, легко «вытягивавший» ноты (явно наработанный долгими тренировками). Да и пальцы Ивана скользили по струнам уверенно, без «нервозности» новичка. «Не знал, что Ванька-дурак играл на гитаре и хорошо пел», — промелькнула в голове мысль. Мне вспомнился Ванька Сомов из прошлого — тот неопрятный, часто улыбавшийся и рано постаревший мужчина (всегда думал, что он был лет на тридцать старше меня), что обычно сидел на лавке около подъезда. Тот Ванька лишь отдалённо походил на нынешнего уверенного в себе Ивана Сомова.

—… Но жизнь — она особенный предмет…

Ваня Сомов улыбался.

—… Задаст вопросы новые в ответ…

А вот братья Миллеры выглядели серьёзными, собранными — как и на тех фотографиях, что я рассматривал в прошлой жизни. И всё же казались «правильными», спокойными, рассудительными, неспособными угрожать пассажирам и экипажу советского самолёта огнестрельным оружием (и уж тем более не верилось, что они могли стрелять в людей). «Не они, — поправил я себя, — а он». Из пистолета (пронесли оружие на борт самолёта в футляре с гитарой!) стрелял только Семён. Он в итоге и получит наибольший тюремный срок (во всяком случае, так говорилось в газетных и интернетовских статьях). Музыка смолкла резко, без долгих финальных проигрышей.

— Как вам? — шёпотом спроси Вовчик.

— Здорово, — ответила Зоя.

Я показал оттопыренный вверх большой палец.

Рыжий октябрёнок горделиво улыбнулся — смотрел влюблённым взглядом на старшего брата (тот что-то обсуждал со своим коллективом).

— Это вы ещё другие его песни не слышали, — прошептал Вовчик.

Зоя Каховская попятилась назад — замерла рядом со мной (прикоснулась к моему локтю). Я увидел блеск в её глазах — то отражались висевшие над сценой лампы. Вовчик стал по другую сторону от меня (будто мы собирались биться с врагами «стенка на стенку»). Он смотрел на старшего брата, что-то беззвучно бормотал (одними губами), точно подсказывал Ивану слова песни. Мне вдруг почудилось, что я вышел на прогулку с сыновьями. «Три мушкетёра, — подумал я. — Получится ли из Паши Солнцева д’Артаньян?» Почувствовал «идиотизм» ситуации: я больше не думал о Павле Солнцеве, как о себе (уже не считал, что нынешний Паша — это я).

На сцене тем временем произошли перемены: Ваня Сомов сменил за синтезатором Екатерину Удалову. Девица уверенным движением набросила на себя ремешок, прижала к бедру тёмный корпус гитары, погладила рукой струны. Невысокая, худая — Удалова ещё ТОГДА показалась мне симпатичнее двух своих подруг: Оксаны Локтевой и Нины Терентьевой (эта парочка девятиклассниц тоже сейчас находилась в актовом зале — они стояли у стены, всего в пяти или шести шагах от нашей компании). Я хорошо рассмотрел её фотографию, когда готовил материал для ролика (просматривал прижизненные и посмертные фото убитых девчонок).

Катя была старше своих подруг на год. Но выглядела их ровесницей (к тому же, она оказалась самой низкорослой из троицы). Тенниска сейчас висела на ней балахоном, скрывала фигуру. Но я видел Удалову наряженной в школьную форму (на линейке) — убедился тогда, что и хорошей фигурой её природа не обделила. Екатерина Удалова казалась мне не только привлекательнее своих подруг (внешне). Лишь она (единственная из трёх жертв-подружек) вызывала у меня симпатию. Изложенная в материалах дела информация о Локтевой и Терентьевой выставляли девятиклассниц не в лучшем свете. Очная встреча с девицами не развеяла те впечатления.

Екатерина проиграла вступление — кивнула сидевшему за ударной установкой Валерию.

И запела.

— Кто ошибется, кто угадает. Разное счастье нам выпадает…

Со своего места я не видел Катино лицо. Девушка теперь смотрела только на Ивана Сомова; будто пела для него. Я снова отметил, что в реальности Удалова выглядела значительно лучше, чем на старых фотографиях. А вот её чуть дрожащий низкий голос стал для меня открытием — приятным. Ваня (не Ванька-дурак… пока) улыбался девице в ответ; но и поглядывал на клавиши: его действия у синтезатора не смотрелись со стороны столь же уверенными, как игра на гитаре. Фальши я не уловил ни в музыке, ни в голосе солистки. Музыканты выступали без микрофонов, но я легко различал каждое слово песни (музыка звучала громко, но не топила в себе голоса певцов).

—…Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает…

Девятиклассницы около стены зашептались, хихикнули. Я почувствовал желание шагнуть к ним и грозно шикнуть (призвать их заткнуться). Нечто похожее пришло в голову и Зое Каховской: девочка прищурила глаза (будто взяла хихикавших старшеклассниц на прицел). А Вовчик не сдержался — призвал девиц «захлопнуть рты» (добавил к этим словам парочку угроз). Те бросили на нашу компанию пренебрежительные взгляды, вновь зашушукались, засмеялись — привлекли к себе внимание артистов. Квартет не прервал выступление. Хотя Сомов и братья Миллеры хмурились. А Екатерина Удалова пыталась рассмотреть лица своих подруг в полумраке зала.

—…Часто простое кажется вздорным, чёрное белым, белое — чёрным, — пропела она.

Голос певицы стих.

А следом за ним исчезли и звуки музыки.

Иван Сомов убрал руки с синтезатора — подпёр кулаками бока.

— В актовом зале сейчас репетирует только наша группа! — громко объявил он. — Мы находимся здесь с официального разрешения директора школы. Всех посторонних я прошу покинуть помещение. Мои слова всем понятны? Или кому-то нужно разъяснить их персонально?

Девятиклассницы презрительно фыркнули.

— Да пожалуйста, — сказала Нина Терентьева (или Оксана Локтева — голоса девиц я пока не различал, а в темноте не увидел, кто именно говорил). — Мы и не собирались здесь задерживаться. Было бы тут на что смотреть. Детский сад. Идём отсюда, подруга.

Старшеклассницы направились к выходу. Хихикая и фыркая. Локтева по пути задела плечом Каховскую (явно намеренно) — толкнула Зою на меня. Я поймал одноклассницу в объятия, не позволил ей упасть. На пару мгновений миндалевидные глаза девочки казались около моего лица. Я отметил, что их внешние и внутренние уголки располагались на одной высоте, а расстояние между внутренними уголками примерно равнялось длине глаза. Каховская, затаила дыхание. Мне почудилось, что её щёки потемнели. Председатель Совета отряда четвёртого «А» класса высвободилась из моих рук, повернулась к обидчице, возмущённо вскрикнула.

Девятиклассницы хихикнули.

А Вовчик вздохнул.

— Вот гадины, — произнёс он. — Из-за них теперь и песни послушать не сможем.

Рыжий дёрнул меня за рукав.

— Нам тоже надо сваливать, — сказал мальчик. — Иначе от Ваньки по шее получим.

Я посмотрел на мелькнувшие в дверном проёме спины девятиклассниц и подумал, что сейчас самое время узнать, кто же убил Оксану Локтеву и подставил моего отца.

— Вовчик, Зоя, — сказал я. — Сейчас мне понадобится ваша помощь.

Глава 6

Оксану Локтеву убили (убьют?) в воскресенье двадцать третьего сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года. Судмедэксперты утверждали, что смерть девятиклассницы наступила в промежутке от шестнадцати до семнадцати часов. Школьнице нанесли семь колотых ран в район сердца и печени. На двери квартиры Локтевых не нашли следов взлома — либо у преступника был ключ, либо Оксана впустила убийцу сама. На теле жертвы не обнаружили следов сексуального насилия. Ничто не говорило и о том, что Локтева перед смертью сопротивлялась — девица будто бы терпеливо и безропотно ждала, пока преступник тыкал в её тело ножом. Оксану нашла мёртвой вернувшаяся со смены мать — она же и вызвала милицию.

Уже на следующий день утром подруги убитой (Нина Терентьева и Екатерина Удалова) сообщили милиционерам, что у Оксаны был «роман» с взрослым мужчиной. Локтева хранила втайне от подружек имя своего «возлюбленного». Мать жертвы тоже «что-то такое» подозревала (неоднократно находила у дочери деньги и дорогие подарки) — убеждала дочь, что той рано ещё «соваться» во взрослую жизнь. Но Оксана на слова родительницы отвечала лишь улыбкой — говорила, что «сама разберётся в своей жизни». Подруги убитой предполагали (сделали такой вывод из обмолвок Локтевой), что ухажёр девушки работал учителем в их школе. А незадолго до своей смерти Оксана поведала Удаловой, что скоро раскроет подругам его имя.

В тот же день в комнате для учителей семнадцатой школы нашли свёрток с окровавленным ножом — тот лежал на столе у стены, где любил восседать учитель истории. Но в то утро за тем столом видели моего папу. Мать Оксаны Локтевой нож опознала (позже и экспертиза подтвердила, что на клинке — кровь убитой девятиклассницы). Историка в тот день не оказалось в городе: он ещё в пятницу улетел в Новосибирск на похороны тётки — вернулся лишь в среду. А моего отца (Виктора Егоровича Солнцева — учителя физики из школы номер семнадцать города Великозаводска) милиционеры задержали. На мои слова о том, что папа в воскресенье весь день был со мной, милиционеры не обратили внимания. Мы с тёткой думали, что отца вот-вот отпустят: милиционеры поймут, что он невиновен.

Но потом папа признался в убийстве Оксаны Локтевой.

И в моей жизни начался «кошмар».

* * *

Я не сомневался, что Виктор Солнцев Локтеву не убивал. Потому что у него не было такой возможности. Сколько я не напрягал потом память, но так и не вспомнил, чтобы папа в то воскресенье оставлял меня одного в комнате дольше, чем на пару минут. Что бы убить девятиклассницу ему понадобилось бы отлучиться из нашей квартиры минимум на полчаса. Но двадцать третьего сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года такого не случалось — Виктор Солнцев весь день до позднего вечера был у меня на виду… но только у меня. Никто из соседей не подтвердил его алиби. И в то же время, папу в тот день не видели и вне квартиры — и уж тем более, рядом с домом Оксаны Локтевой.

Любому здравомыслящему человеку было бы понятно, что найденный в учительской нож никоим образом не делал моего отца виновным в преступлении (папиных отпечатков пальцев на орудии убийства не обнаружили). Тем более что и подруги убитой не указывали на Виктора Солнцева, как на любовника девятиклассницы (не говорили об этом с уверенностью — лишь твердили, что «может быть он, а может и не он»). Соседи Локтевых папу не опознали. Мать Оксаны тоже не припомнила, чтобы видела «физика» у себя в гостях. Папа выглядел жертвой наговора и милицейского произвола. Но на свободу отца не отпускали, хотя его сестра и обивала пороги милицейских начальников. А потом нам сообщили о папином признании.

Почему отец мог признаться в убийстве школьницы, мне намекнул потом бывший майор милиции Каховский (не сказал «прямым текстом» — просто намекнул). С его слов, «признания в те времена получали и не от таких». Получение «чистосердечного признания» — «верный» способ «в кратчайшие сроки» отчитаться перед руководством за раскрытие преступления. Об этом же говорил и тот факт, что за преступления Михасевича в тюрьму упрятали четырнадцать человек (а сколько человек расплачивались за «грехи» Чикатило?). Папа тоже взвалил на себя чужую вину: «сломался» или «поддался на уговоры следователя» — я точно не выяснил, почему он себя оговорил. Вот только в его признание поверили не все.

Через четыре месяца, когда исчезла Нина Терентьева, и зарезали Екатерину Удалову (Оксана, Нина и Катя не просто дружили — они жили в одном доме, в одном подъезде), в папиной невиновности усомнился и Юрий Фёдорович Каховский, старший оперуполномоченный Верхнезаводского УВД, майор милиции (тот самый человек, что задерживал моего отца в сентябре). Каховский предположил, что все три происшествия связаны между собой, что действовал один и тот же преступник. Но у милиции уже были признательные показания по двум убийствам. А тело Нины Терентьевой так и не нашли. Потому майору Каховскому велели «не мутить воду». А когда Юрий Фёдорович не успокоился — его обвинили в «подтасовке фактов» и вскоре уволили.

* * *

Оксана Локтева и Нина Терентьева вышли из актового зала. Они весело переговаривались, смеялись. Шагали девицы не в школьной форме — в одинаковых бежевых блузах и в модных сейчас «варёных» джинсах-бананах. На меня, на Зою Каховскую и на Вовчика подружки внимания не обращали (не оглядывались). Изредка здоровались с шагавшими им (и нам) навстречу старшеклассниками (кому-то махали руками, кому-то посылали «воздушные поцелуи»). Из актового зала девятиклассницы направились к выходу из школы (не задерживаясь, но и не особенно торопясь). Меня их маршрут более чем устраивал. Ведь я собирался схватить Оксану Локтеву за руку.

Я намеревался повторить то, что уже дважды проделал перед сеансами гадания в квартире Каховских (а до того — с Вовчиком и с Зоей в больнице). Вот только в этот раз почти не сомневался в исходе своего эксперимента. Ведь был уверен, что Оксану Локтеву убьют меньше чем через три недели. А это значило, что «припадок» у меня при касании к коже девицы обязательно случится. Потому я и не решился прикасаться к девятикласснице в школе: не желал привлекать к себе ненужное внимание и возвращать себе Мишино прозвище. Да и не хотел я ронять своё бесчувственное тело на землю: ни к чему мне лишний раз ударяться головой о землю и пачкать школьную форму.

— Вовчик, помнишь, что со мной дважды случалось в больнице? — говорил я.

Вовчик и Зоя Каховская с серьёзными лицами вышагивали рядом со мной — слушали мои наставления. Рыжий мальчишка чуть склонил голову (будто целивший рогами во врага молодой бычок), покусывал губы, сжимал кулаки. Мне казалось: он всё ещё переживал из-за того, что нас выставили из актового зала (представлял вечерний разговор с братом?). Хмурила брови и Зоя — сверлила взглядом спины девятиклассниц. Узел её пионерского галстука слегка сместился вбок; с правого плеча девочки соскользнула лямка фартука — Каховская поправила её не глядя, будто почесала за ухом.

— Это когда я терял сознание и «закатывал» глаза, — уточнил я. — Вспомнил?

Вовчик кивнул, провёл рукой под носом.

— Помню, — сказал он. — А чё?

— Замечательно, — сказал я. — Сейчас произойдёт примерно то же самое: у меня будет «приступ» — как только мы выйдем из школы. Потому и прошу вас мне помочь.

Зоя повернула ко мне лицо (встревоженное), попыталась заговорить — жестом попросил её промолчать.

— Так надо, Каховская! — сказал я. — Поверь мне.

Указал на спины девиц, которые маячили уже у самого выхода.

Продолжил:

— На улице я подойду к тем старшеклассницам. Когда отойдём от школы — туда, где будет поменьше народа. Возьму за руку вот ту девчонку, что с красной сумкой. И тут же повалюсь без чувств.

— Но!..

Зоя не договорила: вновь отреагировала на мой жест.

— Так надо! — повторил я. — Хочу кое-что понять. Без «приступа» не обойтись. Ваша задача — не дать мне грохнуться на землю. И всё. Кричать и звать на помощь не нужно.

Взглянул на Вовчика.

— Поможете мне?

Рыжий кивнул, развёл руками.

— Не вопрос, — сказал он.

— Миша, а может не надо? — спросила Зоя.

Взяла меня за локоть, будто пыталась удержать.

— Не дрейфь, Каховская, — сказал я. — Ничего страшного со мной не произойдёт. Припадки случались со мной уже столько раз, что стал к ним привыкать. Неприятная, конечно, процедура. Но без неё сейчас не обойтись. Главное — вы сами не испугайтесь.

И добавил:

— Буду падать — не пытайтесь меня удержать на ногах. Просто придержите моё тело, чтобы я не разбил затылок и не расквасил себе физиономию. И уложите меня на асфальт. Больше ничего со мной делать не нужно. Понятно? И не зовите на помощь.

Распахнул перед своими малолетними приятелями дверь школы — пропустил детей вперёд. Тут же догнал их, взглядом отыскал спины девятиклассниц. Девицы неторопливо шагали вдоль здания школы (покачивали бёдрами, надменно игнорировали взгляды встречных парней). Я поспешил за ними; но пока не приближался: очень уж многолюдно было на пришкольной территории. Зоя подстраивалась под мой шаг. Вовчик то выбегал вперёд, то чуть отставал: обменивался рукопожатиями с очередными «знакомыми». Я не отвлекался от маячившей впереди цели, на ходу инструктировал свой маленький отряд.

— Полежу на земле пару минут, — сказал я. — Максимум — минут восемь. Постарайтесь, чтобы я не привлёк ни чьё внимание. Зоя, видел у тебя часы. Засечёшь время: раньше чем через десять минут не паникуйте. Но я очнусь раньше. Обещаю. За меня не волнуйтесь. Понятно?

Вовчик смачно сплюнул на газон.

— Да это, ясно, — сказал он. — Подхватим — не вопрос. А обязательно тебе падать? Может, пусть одна из этих дур свалится? Вот их я ловить не собираюсь! Пускай хоть обе себе башки расшибут. Мочалки не докрашенные. А чё? Нечего было ржать на Ванькиной репетиции!

Я смахнул с лица пот — отметил, что волнуюсь. Но переживал я не за свой затылок: всё же надеялся на ловкость Вовчика (рыжий подхватит меня, а Зоя поможет ему не уронить моё не такое уж тяжёлое тело). Перед мысленным взором одна за другой всплывали старые фотографии, сделанные на месте убийства Оксаны Локтевой. В груди и в боку уже покалывало — в предвкушении будущих «ярких» ощущений. Семь ударов ножом — не самая приятная процедура. «Но и не смерть от перитонита», — попытался я себя успокоить. На ходу сбросил с плеча лямку, передал Каховской свою сумку и форменную куртку.

Резко ускорил шаг, когда девятиклассницы свернули с асфальтированной дорожки: посчитал, что падение на грунт с большей вероятностью убережёт мою одежду. Не сразу сообразил, зачем старшеклассницы зашли за высокий кустарник. Понял намерения девиц, лишь когда Терентьева извлекла из сумки красно-белую пачку сигарет («Мальборо» — неплохо живут советские школьницы!). Девятиклассницы повертели головами. Заметили меня и мою компанию. Удивлённо переглянулись, но сигареты не спрятали — напротив: чиркнули зажигалками, демонстративно закурили, выпустили мне навстречу две струи табачного дыма.

— Чего идёте за нами, малявки? — спросила Локтева.

Она стояла к нам ближе своей подруги. Держала дымящуюся сигарету между фалангами среднего и указательного пальцев. Шевелила нижней челюстью — месила зубами жевательную резинку.

— Покурить решили? — сказала из-за спины подруги Терентьева.

Девицы засмеялись — хриплым, гортанным смехом (неприятным). Они смотрели на нас вовсе не настороженно, но высокомерно и презрительно. Вовчик позади меня выругался (Зоя потом непременно упрекнёт его за подобные выражения). А я отметил, что обе девятиклассницы сейчас не выглядели на свой возраст. Особенно с сигаретами в руках. Обе смотрелись… не по-детски вульгарно. Я подумал: «Вот почему мужики велись на их уловки». Прикинул, «повёлся» ли бы я (я прошлый — взрослый) на призывные взгляды этих лолиток. Сам себе однозначно не ответил на этот вопрос. Прошёл сквозь облако пахучего дыма. Без лишней прелюдии выбросил перед собой руку — вцепился в женское запястье.

Кожа девицы показалась мне холодной (как у лягушки). Оксана Локтева возмущённо вскрикнула. Выронила сигарету (едва не прожгла мне рубашку). Но не высвободилась из моего захвата (всё же два месяца регулярной утренней зарядки не прошли зря). Подруга ринулась ей на помощь… Я не дождался момента, когда Нина Терентьева появилась из-за спины подруги. Потому что ослеп от внезапной вспышки. Перед моими глазами расцвели яркие, разноцветные огни воображаемого фейерверка. Голоса разгневанных девятиклассниц исчезли — сменились звуками музыки и с детства знакомыми словами песни…

* * *

-…А ты такой холодный, как айсберг в океане… — пела на экране телевизора Алла Пугачёва.

Громоздкий кинескопный цветной телевизор стоял на деревянной подставке между финиковой пальмой, упиравшейся ветвями в потолок, и покрытой вишнёвым лаком румынской «стенкой» «Мираж». За стеклянными дверками шкафов громоздился разный хлам: разномастная посуда, фарфоровые статуэтки, блестящие камни (похожие на кварц), большие ракушки, куски кораллов, икебаны из колючек и сухих цветов. Мой взгляд заметил ковёр на стене — не такой большой, как Надин «свадебный», и не столь же роскошный, какие покрывали стены и полы в квартире Каховских. На ковре — отрывной календарь (я заметил на нём цифру двадцать три).

А в своих руках я увидел толстую пачку советских денег — отметил, что в ней разные купюры (но ни одной номиналом меньше десяти рублей). Пальцы пролистывали банкноты, мои губы шевелились — вели подсчёт. Стул подо мной поскрипывал. Сердце в моей груди билось неторопливо и монотонно — его ритм убаюкивал. Руки и деньги постепенно прятались в похожем на табачный дым тумане. Я зевнул — по телу расползалась приятная, сладкая истома. С трудом вновь разлепил веки. Поморгал, разгоняя застилавшую мне взор пелену. И тихо выругался: потому что сбился со счёта.

Какое-то время я сидел неподвижно — смотрел на деньги в своих руках, на белую льняную скатерть на столе, на свои выкрашенные в вишнёвый цвет ногти. Руки казались тяжёлыми, будто к ним приклеили невидимые свинцовые гирьки. Плечи мои поникли, спина расслабилась. А веки так и норовили сомкнуться: будто намагнитились. Я снова зевнул; вздрогнул, когда по спине пробежала волна «мурашек». Потряс головой, разгоняя сгустившийся перед глазами туман. Поморщил нос, заметив на пальце заусеницу. Взвесил в руке тяжелевшую с каждым мгновением пачку денег.

-…Я понять тебя пытаюсь, кто же ты на самом деле…. — не успокаивалась в телевизоре певица.

Голос Аллы Пугачёвой теперь звучал тихо, словно доносился из квартиры соседей. Я взглянул на экран — тот не погас; но мне почудилось, что он потемнел, что краски на нём поблекли. А прижимавшая к лицу микрофон артистка походила теперь на «заражённого» из сериала «Ходячие мертвецы». Я покачнулся, но не упал — упёрся в столешницу локтем. И опять зевнул: раскрыл рот широко — едва не вывихнул челюсть. Вновь помотал головой, разгоняя сонливость. Постучал кирпичом из денег по столу — выровнял его края. Расправил широкую красную ленту (с нарисованными шариковой ручкой синими звёздами), обернул им пачку банкнот.

Завязал поверх пятидесятирублёвой купюры бант — полюбовался на своё творение. Синие звёзды блеснули: отразили солнечные лучи, проникавшие в комнату через не зашторенное окно. Я сжал перевязанные лентой деньги в руке, встал со стула. Резко пошатнулся — вцепился в край столешницы, чтобы не упасть. Почудилось, что шкафы румынской «стенки» слегка покачивались. Да и пол под ногами показался вдруг палубой рассекавшего морские волны корабля. Я неуверенно оторвал руку от скатерти, пошёл к выходу из гостиной. Едва передвигал тяжёлыми ногами — босыми (окрашенные лаком ногти на пальцах ног выглядели маленькими вишнёвыми драже).

-…И все твои печали под черною водой, — уже мне вслед заявил голос из телевизора.

Я зевал, тряс головой — шагал по коридору, придерживаясь рукой об оклеенные выцветшими салатовыми обоями стены. В углах прихожей сгустился туман и полумрак. Издалека (будто с улицы) доносились «тиканье» часов и рычание холодильника. Ковровая дорожка под ногами собиралась складками — создавала баррикады, преграждая мне путь. Но я будто в полусне преодолел все преграды; добрался до маленькой комнатки, привычно переступил порог. Бросил рассеянный взгляд на потёртые фотообои (стройные берёзы на берегу пруда), подошёл к полированному шкафу на тонких ножках, с застеклённой верхней частью.

Наклонился (тихо застонал), выдвинул самый нижний ящик серванта — приподнял груду женского белья, спрятал деньги. Упёрся в шкаф головой, от чего на нём задрожали и зазвенели стёкла. Царапнул по тёмной полировке дверцы «бара» ногтями. Ножки серванта жалобно пискнули. Но я на ногах устоял — и не уронил мебель (хотя о стеклянную полку что-то всё же тихо звякнуло). Часто моргал, встряхивал головой; туман перед глазами не развеивался — сгущался. Рот уже не закрывался: я зевал не переставая, чувствовал пробегавшие по коже волны то тепла, то прохлады. Ногой задвинул ящик и вернулся к «берёзовой роще».

Не сел — упал на скрипучий диван-книжку. Откинулся на низкую спину (прикоснулся к ней затылком). Мышцы на шее расслабились — голова безвольно склонилась к плечу. Я всё же прекратил зевать; почавкал, сглатывая скопившуюся во рту слюну. Смотрел на дверной проём, словно чего-то (или кого-то) ждал. Звуки телевизора и холодильника сливались в единую мелодию (настенные часы в нёй словно отбивали ритм). Разнозаряженные веки упрямо притягивались друг к другу. А я тянул ко лбу брови: мешал своим глазам закрыться. Но с силой притяжения не справился. Сперва сомкнулись веки — потом и моя спина скользнула по спинке дивана.

Я коснулся виском мягкой поверхности… и погрузился во тьму.

Которую тут же разогнала яркая вспышка…

* * *

—…Ровно пять минут прошло, — услышал я голос Вовчика. — А ты ещё спорила со мной!

— И ничего такого не было: я не спорила! — произнесла Зоя Каховская. — Я только говорила, что через десять минут позову на помощь.

Я открыл глаза.

Увидел над собой Зоино лицо. А позади него рассмотрел рыжую шевелюру Вовчика. Ещё заметил яркое голубое небо и зелёные ветви густого кустарника.

— Она спала, — выдохнул я (ни к кому конкретно не обращаясь). — Вот почему она не сопротивлялась.

Дети переглянулись.

И вновь посмотрели на меня: Зоя испугано — Вовчик с любопытством.

— Эээ… чё?

— Миша, как ты себя чувствуешь? — спросила Каховская.

Я смотрел девочке в лицо — на родинку над губой, на мочки ушей, на брови. Не спешил отвечать. Успокаивал мысли, устроившие в голове дикарские пляски. Сжимал челюсти, словно сдерживал зевок. Моргал, хотя туман и полумрак уже не застилали мне взор. Слышал крики птиц и шум проезжей части (не гул холодильника и не голос Аллы Пугачёвой). Рассматривал Зоины глаза (а не дверной проём комнаты). Но думал вовсе не о Зое Каховской — воспроизводил в памяти недавний (свой?) марш-бросок от стола в гостиной, до преграждавшего путь в «берёзовую рощу» скрипучего дивана.

«Она спала, — повторил я, но уже мысленно. — Умерла во сне. Она его не видела. И мне не показала».

Вздохнул и добавил: «Вот же гадство!..»

Долго размышлять мне не позволила мошка — она влетела мне в ноздрю. Я чихнул. И только теперь сообразил, что в бок мне упирались не пружины дивана — твёрдые камни. А мой затылок прижимался не к подушке — к бёдрам одноклассницы.

Я дёрнул головой. Но сразу встать не сумел. Зоина рука опустилась на мой лоб, словно девочка не желала меня отпускать. Я в реальности почувствовал почти такую же слабость, как и в недавнем видении. Но не встревожился: знал, что та вскоре пройдёт.

Однако попытки встать пока прекратил. Упёрся локтями в землю — принял устойчивое положение. Подмигнул Вовчику, улыбнулся Зое.

— Нормально… всё со мной, — сказал я. — Спасибо, что помогли.

— Не за что, — сказал Вовчик. — Видел бы ты, как я тебя подхватил! Это меня, надо было признать лучшим футбольным вратарём, а не Дасаева!

— А девочки ушли, — сказала Зоя.

Дёрнула плечом — сбросила бретельку фартука; махнула ресницами.

Я взглянул на кусты — ни Оксану Локтеву, ни Нину Терентьеву не увидел.

Но в воздухе ещё витал запах табачного дыма.

— Да и… фиг с ними, — сказал я.

— Может… к доктору тебя? — спросила Каховская.

Я улыбнулся; зажмурился: вдруг взглянул на солнечный диск (тот выглянул из-за головы рыжего мальчишки).

— Не нужно никаких докторов: уже всё прошло… почти.

Приподнял голову, но тут же вновь уронил её на Зоины ноги.

Тёплая ладонь снова прижалась к моему лбу.

— Сейчас минутку ещё полежу, — сказал я, — и пойдём по домам. Не переживайте: сам дойду. Наверное. А в полпятого мы с тобой, Каховская, снова увидимся. Надеюсь, ты не забыла об этом? Сегодня мы запишемся в секцию самбо.

Глава 7

Мы договорились с Каховской, что встретимся на углу её дома. Я не горел желанием сегодня общаться с Зоиными родителями — особенно с Елизаветой Павловной, которая предсказуемо не одобрила желание дочери заняться борьбой. Юрий Фёдорович успешно пролоббировал Зоину идею сменить танцевальный кружок на занятия в спортивной школе. Об этом я узнал от соседки по парте ещё перед классным часом. Как и о том, что самбо для Елизаветы Павловны стало примером моего «дурного влияния» на её дочь. А потому предпочёл пока не испытывать судьбу — выжидал, пока Зоина мама успокоится и вспомнит о том, какой я хороший и нужный человек (или об этом ей напомнит «дядя Юра»).

На место встречи я пришёл за двадцать минут до оговоренного срока, хотя не сомневался, что раньше Каховская не появится (я попросту сбежал из квартиры до возвращения с работы Нади: чтобы та не увидела «синеву» у меня над губой, появившуюся после «приступа»). Замер у края тротуара, поправил на боку сумку со спортивной формой (поход в спортивный магазин за кимоно отложил на завтра). Подставил лицо тёплому ветерку (а заодно и солнечным лучам — запасался перед долгой зимой витамином «Д»). И вспоминал о том, что видел сегодня во время своего «припадка». А заодно воскрешал в память то, что узнал об убийстве Оксаны Локтевой ещё в прошлой жизни, когда пытался доказать невиновность своего отца.

* * *

В деле Оксаны Локтевой следователи пришли к выводу, что девятиклассница шантажировала моего папу — поэтому тот её и убил. Я видел в материалах следствия отцовские показания, где тот «чистосердечно» признался в том, что «неоднократно вступал в половые сношения» с ученицей девятого класса Локтевой. Папа сообщил, что девица «соблазнила» его. А потом шантажировала (на момент убийства ей исполнилось лишь пятнадцать лет) — требовала «совместного проживания», иначе грозилась «обнародовать их отношения» (о вымогательстве денег в материалах дела не упоминалось). Папа, якобы, захотел избежать уголовного наказания. И потому решился на убийство.

Эта история со стороны казалась логичной и понятной. Ещё нестарый школьный учитель испугался тюремного срока за связь с пятнадцатилетней школьницей и заставил девицу замолчать — навсегда. Знакомые Оксаны Локтевой подтвердили: девятиклассница могла «соблазнить» учителя (но папин поступок они не оправдывали). О «провокационном» поведении школьницы говорили и папины коллеги. На бумаге получилась трагичная история отношений школьного учителя и девятиклассницы. В которую несложно было бы поверить даже мне. Если бы я не знал: у папы в тот день не было физической возможности убить Оксану Локтеву.

Это значило, что отцовское признание не было правдивым. Виктор Егорович Солнцев школьницу не убивал — это факт. Потому он не приносил в учительскую и тот нож. А вот по поводу строки «неоднократно вступал в половые сношения» я допускал варианты (в жизни возможно всякое): папа долго жил вдовцом и мог поддаться на чары лолитки. Хотя я не вспомнил случаев, чтобы отец «неожиданно» задерживался на работе или не ночевал дома. Когда случились те «половые сношения» папа в «признании» не упомянул. А Юрий Фёдорович Каховский (при нашей очной встрече в прошлой жизни) поведал мне о Локтевой любопытные подробности.

Оксана Локтева и Нина Терентьева, по словам бывшего майора милиции, были предприимчивыми «не по годам развитыми» девицами. Об этом старшему оперуполномоченному Великозаводского УВД Каховскому поведала их подруга Екатерина Удалова — уже после исчезновения Терентьевой. Катя рассказала Юрию Фёдоровичу, что её подружки действительно «вступали в половые сношения» с взрослыми мужчинами. А потом показывали тем свои свидетельства о рождении и грозились рассказать о «любовном приключении» в милиции… если не получат деньги за молчание. Их уловка исправно срабатывала — мужчины не отказывались платить.

Юрий Фёдорович установил, что Удалова говорила ему правду. Локтеву и Терентьеву неоднократно видели в кафе и ресторанах города в компании мужчин. Майор милиции предположил, что Нину и Оксану могли убить из мести (Каховский не сомневался, что Терентьева не сбежала от родителей, а погибла, как и её подруга). Он вычислил больше двух десятков «подозреваемых» — вполне «порядочных и уважаемых» советских граждан. Но только ни один из ограбленных школьницами взрослых мужиков не пожаловался на действия девятиклассниц милиционерам — все они отрицали своё знакомство с предприимчивыми девицами.

Оксана и Нина копили деньги на покупку кооперативных квартир в Москве — так утверждала Удалова. По окончанию школы девицы мечтали перебраться из Великозаводска в столицу. Вот только ни у Локтевой, ни у Терентьевой крупных сумм денег дома не нашли. Хотя теперь я не сомневался, что у Оксаны перед смертью деньги были — и немаленькая сумма (ведь я «сам» видел обвязанную красной лентой с синими сердечками пачку банкнот, что лежала под бельём в серванте). Версию ограбления Юрий Фёдорович тоже рассматривал. Как и месть за вымогательство. Но оба эти варианта ушли для него на второй план, когда убили Екатерину Удалову.

Удалова утверждала, что в аферах подруг не участвовала. И не планировала зарабатывать таким образом: ей в десятом классе исполнилось семнадцать лет (свидетельство о рождении она давно сменила на паспорт). Случаев «предполагаемых» вымогательств с её участием Юрий Фёдорович не выявил. А значит, ни мстителей, ни грабителей она не интересовала. И всё же девица погибла едва ли не одновременно со своими подругами. Виновный в её смерти нашёлся — двоюродный брат Кати. Молодой мужчина признался в совершённом преступлении, написал «явку с повинной» (как и мой отец — уже в камере). Но «веских» улик против него у следствия не было.

Каховский же обратил внимание на схожие способы убийства Оксаны и Кати (а возможно и Нины — ведь её так и не нашли). Ему показалось странным, что за относительно короткий промежуток времени убили трёх школьниц, проживавших в одном подъезде девятиэтажного дома (в то, что Терентьева сбежала из дома без личных вещей и документов он не верил). Майор милиции представлял, каким образом получили признательные показания моего отца и того мужчины, что (якобы) зарезал Удалову. И предположил, что убийства были совершены одним человеком. О чём написал в рапорте руководству своего УВД.

Моего отца задержали задолго до исчезновения Терентьевой и гибели Удаловой — доказать его вину в этих преступлениях не помогли бы и «чистосердечное признание». Брат Екатерины Удаловой в день смерти Оксаны Локтевой находился в другом городе (это подтвердили свидетели — так сказал мне Каховский, хотя в материалах следствия таких данных я не видел). Дела Локтевой и Удаловой поспешно доводили до суда; в сёлах и посёлках Великозаводского района искали тех, кто видел девицу, похожую на Терентьеву (свидетелей того, что девятиклассница колесила по области, нашли больше десятка)…

Каховский в рапорте предложил создать единую оперативно-следственную группу по розыску преступника. Поднять схожие дела в разных районах города — отыскать связь между преступлениями. Юрий Фёдорович заподозрил появление «серийника» (слово «маньяк» считалось табу). Но версия Каховского не нашла поддержки у его коллег. Юрия Фёдоровича обвинили в искажении материалов уголовных дел (с целью доказать собственную правоту). Рассказы о «похождениях» и «нетрудовых доходах» школьниц признали «подтасовкой фактов» — Каховский был отстранён от расследования, а затем и уволен из милиции.

С двоюродным братом Екатерины Удаловой мне в прошлой жизни встретиться не удалось. Узнал, что тот отсидел весь назначенный ему судом срок. А после растворился на просторах нашей страны без следа. Мои попытки выяснить его местонахождение результатов не дали. Осталось нераскрытым и дело Нины Терентьевой. Вестей о себе родителям она не прислала, её тело не обнаружили (или не опознали). В своём ролике я не делал намёков на то, кто же в реальности убил трёх подружек. Лишь попытался обелить имя отца, да намекнул на то, что настоящий убийца советских школьниц остался на свободе.

* * *

Зоя Каховская вышла из своего подъезда за минуту до оговоренного срока. Шестьдесят секунд — этого ей хватит, чтобы добраться до места встречи на углу дома. Я улыбнулся, вновь отметив пунктуальность своей одноклассницы. Вирус извечной женской болезни — «опозданий» — Каховская пока «не подхватила». И мне это в ней нравилось. Зоя горделиво выпячивала подбородок; несла в руке новенькую спортивную сумку, едва слышно чиркала по асфальту подошвами кед. Девочка улыбалась, но казалась уставшей (словно не шла на тренировку, а возвращалась с неё домой): должно быть перед выходом из квартиры пообщалась со своей мамой.

— Готова? — спросил я. — Не передумала?

— Ещё чего!

Каховская смахнула с виска каплю пота.

И вдруг воровато обернулась, будто опасалась погони.

— Идём отсюда, — сказала она. — А то… на тренировку опоздаем.

* * *

От Зоиного дома до Дворца спорта имени Владимира Ильича Ленина (или «Ленинского», как называли его горожане) мы добрались меньше чем за пятнадцать минут. Прошли мимо окон моего отца, Виктора Егоровича Солнцева (света в его комнатах я не увидел). С центральной улицы свернули не к парку, а к большому зданию с мраморными ступенями и колоннами у входа. Зоя не отставала. Почти ни о чём не спрашивала, но явно волновалась (упрямо сжимала губы, мяла руками лямку сумки). Я шёл уверенно: мог бы проделать этот путь с закрытыми глазами — именно сейчас, в «советское» время. Потому что ходил этим маршрутом несколько раз в неделю (иногда один, иногда с приятелями) вплоть до десятого класса.

Я всегда считал большой удачей для себя, что Дворец «Ленинский» находился так близко от моего дома. И сочувствовал тем парням, кто ехал к нему по часу на троллейбусе из других районов Великозаводска. Многие из тех парней (и девчонок) в итоге бросили занятия или перешли к другим тренерам. Кто-то сменил вид спорта (на дзюдо или на вольную борьбу). Но я не сомневался, что парни в итоге жалели о проявленной слабости. Потому что в Великозаводске никто не готовил бойцов лучше, чем мастер спорта по самбо Денис Петрович Верховцев. Именно мы, его ученики, обычно занимали весь пьедестал на городских соревнованиях; часто получали медали на областных, а изредка выигрывали и «республику».

Свою первую «область» я взял в тысяча девятьсот девяностом году. Тогда у меня случился «рывок» в спортивном развитии (тренер говорил, что я поверил в себя). Все бои на тех соревнованиях завершил «чистой победой» (болевыми приёмами). Причём в финальном поединке победил своего приятеля Валеру Кругликова (другого воспитанника тренера Верховцева). Который потом заменил меня на «республике» (но Кругликов не взошёл там на пьедестал — «срезался» из-за полученной в первом же поединке травмы). Я на «республику» тогда не попал: заболел острым бронхитом (на радость Валерке). А повторил своё достижение я только в тысяча девятьсот девяносто втором (уже после развала Советского Союза) — Валерка Кругликов в тот раз стал третьим. Но на «Россию» я не поехал.

«А потом мне прострелили колено», — вспомнил я крылатое выражение из компьютерной игры. Но мне прострелили не колено — плечо. Впечатление было незабываемым — я провел рукой по полоскам на тенниске, словно вновь почувствовал боль. Пуля тогда застряла в кости, повредила сустав. Мне сделали две операции. Рука со временем пришла в относительный порядок. Но о поездках на соревнования пришлось забыть. Как и о занятиях самбо (хотя я всё же посещал «Ленинский» до самого окончания школы — помогал тренировать младшие группы, общался с друзьями и с Денисом Петровичем). Не поехал на «Россию» и Кругликов: подруга (и соседка) той пули, что раздробила мою плечевую кость, пробила ему затылок; мне оперировали руку в тот день, когда хоронили Валерку.

В фойе Дворца спорта я почувствовал с детства знакомый запах хлорки и влажного камня. Именно с этими ароматами у меня всегда и ассоциировался «Ленинский». Я сбавил ход: оглядывался по сторонам. Задержал дыхание от накатившей вдруг ностальгии. Смотрел на большие зеркала, на украшавшие стены мозаики и чёрно-белые фотографии в деревянных рамках. Рассматривал массивные застеклённые витрины, в которых блестели бесчисленные кубки и наградные статуэтки. Безошибочно отыскал награды самбистов. Раньше там стояли и мои кубки… Или будут стоять? Медали мы с парнями оставляли себе. Но кубки несли сюда, на эту витрину: соревновались с гимнастами, боксёрами и прочими спортсменами «Ленинского» в количестве значимых побед.

— Вот это наши, — сказал я.

Указал Зое на шкаф с наградами.

Девочка взглянула на стеклянную витрину.

— Чьи… наши? — спросила она.

— Самбистов, — уточнил я. — Вот эти за победы на городских соревнованиях — здесь не все, а только за пару прошлых лет: Петрович старые «городские» убирает, чтобы не захламлять стенд. Вон те получены на «области». На той полке стоят «республиканские» — это цель всех самбистов. А вот эти два — наша мечта. Видишь вон тот золотистый и большой со звездой? Они за победы на чемпионате СССР. Таких у Петровича пока только два. Но обязательно появятся ещё. Скоро.

— Откуда ты знаешь? — спросила Зоя.

— Каховская, ну ты как ребёнок. Сегодня твоя первая тренировка. В среду будет вторая… Позанимаешься годика три-четыре. И поставишь свой кубок рядом с этими. Наши девчонки пока «Союз» не выигрывали — ты станешь первой. Или сомневаешься?

Зоя заворожённо рассматривала блестящую наградную посуду и статуэтки. Широко открыла глаза. Не моргала. Зоя чуть приоткрыла рот, но мне почудилось, что она и не дышала.

— А награды обязательно отдавать сюда? — спросила Каховская. — Домой забирать нельзя?

— Можно, конечно. Только зачем тебе кубок дома? Маме с папой хватит и одного раза на него взглянуть.

Я вспомнил, что с первым кубком поначалу так и поступил — взгромоздил его на полку над письменным столом. Несколько раз в день стирал с него пыль. А потом…

— Через пару месяцев тебе надоест разглядывать свою награду дома… и в одиночку. И ты принесёшь кубок сюда. Чтобы все видели, какая ты молодец. Девчонки и мальчишки станут тыкать в твой кубок пальцами и доказывать друг другу, что смогут бороться «не хуже, чем Каховская». А дома повесишь на стену над кроватью грамоту в рамочке. И будешь рассматривать её перед сном. А ещё сможешь красоваться перед зеркалом с медалькой на шее.

Зоя скосила взгляд на зеркало, будто заметила на своей груди золотой блеск.

Я усмехнулся: свою первую «золотую» медаль я не снимал с себя весь вечер — по возвращении домой с соревнований. Любовался на неё в зеркальном отражении (и на свою счастливую улыбку — тоже). Три ночи я хранил этот жёлтый кругляш под подушкой (ночью прижимал к нему ладонь). Именно той блестящей безделушкой с моих первых победных городских соревнований я игрался дольше всего. А вот как выглядели мои медали за «область» — сейчас уже помнил весьма смутно. Зато мои кубки на витрине в «Ленинском» стояли в первых рядах (до сих пор не забыл, где именно они стояли; и помнил, на какое место рассчитывал установить награду за «республику»).

— Потом пространство для грамот в рамках на стене закончится, — сказал я. — Будешь складывать их стопкой в ящик стола, а медали бросать в хрустальную вазочку. И станешь вспоминать не то, как ты стояла на подиуме. А каким именно приёмом победила в финальном поединке. Потому что самым ярким момента триумфа станешь считать не награждение. А тот момент, когда твой соперник в финале запросил пощады после удачного болевого.

— Ты-то откуда это знаешь? — спросила Зоя.

Она отвела взгляд от витрины с трофеями — посмотрела на меня.

— Знаю, Каховская. Опытные люди рассказывали. Прежде чем сюда идти, выяснил… кое-что…

Я взглянул на циферблат часов. Минутная стрелка вплотную подобралась к цифре девять. Вспомнил, что пунктуальность считалась одной из особенностей Дениса Петровича Верховцева (и была одним из его требований).

— Но перед получением первой медали, Каховская, у тебя будет первая тренировка, — сказал я. — Пройдёт она сегодня. А потом вторая — в среду. И третья. И сотая. И трёхсотая. Немало пота прольёшь, прежде чем поставишь в этот шкаф свой кубок. Главное — не сомневайся, что ты его завоюешь. Идём переодеваться, будущая чемпионка. А то опоздаем на наше первое занятие.

* * *

В мужской «раздевалке» борцовского зала тоже стоял «особенный» запах — смесь аромата «грязных носков» и запашка человеческого пота. Оттуда он никогда не исчезал. Но временами ослабевал. А иногда усиливался настолько, что юные спортсмены ставили рекорды по «задержке дыхания» и «скоростному переодеванию». Этот запах был путеводной нитью: не позволял мне заблудиться в коридорах Дворца спорта и пройти мимо «цели» (иногда казалось, что только по нему я в путаных коридорах «Ленинского» и ориентировался).

Сегодня в коридоре около зала он почти не ощущался (будто и не существовал вовсе, а моя память воскресила его «призрак»). За лето запах выдохся: в школьные каникулы ряды спортсменов заметно редели, а форточки не закрывались. Но Зоя всё же настороженно принюхалась, нахмурила брови. «Неужели в гардеробе танцоров пахло иначе?» — подумал я. Но не пошёл переодеваться — сперва повёл свою спутницу к приоткрытой двери в зал, около которой робко переминались с ноги на ногу два семилетних мальчика.

— Привет парни, — сказал я. — Пришли записываться на самбо?

Мальчишки обернулись, встретили нас с Зоей настороженными взглядами.

Я протянул им руку.

— Миша Иванов, — сказал я. — Такой же новичок, как и вы. А это Зоя Каховская.

Первым мне пожал руку коротко стриженый пухляш.

Ладошка у паренька была мягкой, будто кусок теста (я не сомневался, что скоро она окрепнет).

А взгляд толстяка — насмешливый и наглый, каким я его и помнил.

— Валерка, — сказал он. — Кругликов.

Второй мальчишка тоже со мной поздоровался.

— Солнцев, — представился он. — Паша Солнцев.

* * *

Мальчишки поздоровались и с Зоей — рукопожатием. Каховская первая протянула парням руку: мама приучила её здороваться со мной именно так (Зоя таким же образом приветствовала и Вовчика). Мальчики хором сообщили мне, что хотят записаться на самбо. Я им ответил, что мы с Каховской пришли в «Ленинский» по этой же причине. Сказал, что Денис Петрович Верховцев редко общался с новичками перед тренировкой. Объяснил, что тренер нам «всё объяснит» потом. И обязательно зачислит в секцию (в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году Верховцев принимал всех желающих: ему пока не ввели «лимит на посещение зала» — случится это уже в девяностых). Заявил парням, что сейчас мы должны переодеться и встать в общий строй.

Кругликов слушал меня и смущённо посматривал на мою одноклассницу: Валерка так и не научился раскованно общаться с девчонками (в той, прошлой реальности). Припухлость на Пашиной челюсти не бросалась в глаза — я увидел её лишь потому, что знал, куда смотреть. Увидел её позавчера и отец (его отец). Не спрячется она сегодня и от взора опытного тренера. Но только я об этом узнал через несколько лет (на своих первых республиканских соревнованиях): Денис Петрович тогда напомнил мне о ней, как о примере «полезного проигрыша». Я указал Каховской на дверь комнатушки, где переодевались девчонки. Убедился, что Зоя не «промахнулась». Повёл парней в более «пахучее» помещение, откуда доносились звонкие детские голоса.

Я пропустил младших мальчишек вперёд — убедился, что Паша Солнцев остановился рядом с «той самой» приоткрытой дверцей пустого шкафчика, за которой я оставлял одежду много лет подряд. Успокоил свою ревность; напомнил себе, что я теперь Иванов. Да и займу (если захочу) свою любимую тумбочку снова, когда перейду в третью группу (где занимались дети моего нынешнего возраста). Взглянул на знакомые лица юных самбистов, что торопливо натягивали куртки кимоно, повязывали пояса. На несколько секунд ощутил дежавю: почувствовал себя тем самым первоклассником, что явился во Дворец спорта имени Владимира Ильича Ленина впервые (тем семилетним мальчишкой, что в шаге от меня развешивал вещи в моей бывшей тумбочке).

«Адидасовскую» тенниску и шорты с вышитым на заднем кармане парусником я сменил на белую футболку и спортивные трусы. Убедился, что не забыл, во что нарядился на первую тренировку в прошлый раз — для этого взглянул на Павлика. Усмехнулся: не зря Валерка Кругликов потом дразнил меня «матросом» и просил «папиросу». Убедился, что тельняшка смотрелась на мне не так «здорово» и уместно, как мне тогда казалось (не делала меня «грозным»); а в спортивных штанах с оттянутыми коленками Павлик и вовсе походил на беспризорника. Я не сомневался, что Паша сегодня всю тренировку будет ловить на себе насмешливые взгляды юных самбистов. И уже завтра Солнцевы приобретут в «Универмаге» белое кимоно и ярко-красные спортивные трусы.

В этот «первый раз» я входил в борцовский зал без стеснения и робости — с трепетной радостью в груди, словно вернулся домой после долгого путешествия. И убедился, что в зале вновь стало «по-прежнему». Исчезло с пола яркое покрытие (впервые его уложат здесь в две тысячи двенадцатом году — застал этот момент, когда мой младший сын уже не в «Ленинском», а в «Юности» занимался каратэ), появились привычные потёртые маты. Своё законное место у стены заняла и деревянная шведская стенка. А вот разноцветные флаги со стен исчезли — они сменились одним: красным. Небольшой портрет Анатолия Харлампиева остался на прежнем месте (битва за него Денису Петровичу Верховцевеву пока только предстояла), сейчас он соседствовал с портретом Ленина.

— Новенькие? — спросил узкоплечий черноволосый паренёк

Паша и Валерка с нескрываемой завистью смотрели на его белое кимоно.

— Привет…

«…Кузя», — я добавил уже мысленно: вовремя прикусил язык. Сашка Кузин первым подошёл ко мне и тогда, в то, прошлое третье сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года перед моей предыдущей первой тренировкой. Мы с Кругликовым тогда нерешительно топтались у стены зала, пока к нам не подошёл этот парень. Нам он показался серьёзным и опытным борцом (не знали, что он приступил к занятиям только весной). Это было Сашкино любимое развлечение: командовать новичками, изображать «важного» помощника тренера. За это над ним подтрунивали, называли «воспитателем». Но прозвище он получил в итоге другое (Кузей парня по ошибке окрестил судья на соревнованиях). В тот раз Саша мне тоже сказал:

—…Щас будет построение. Становитесь в конец строя. Денис Петрович поговорит с вами после трени.

Кузин указал рукой на противоположную стену зала, около которой юные самбисты уже выстраивались в шеренгу. Я заметил Каховскую… но узнал её не сразу, потому что Зоя замаскировалась под бывалую самбистку — нарядилась в новенькое кимоно и красные трусы (отметил, что она всё же не утерпела: заранее купила форму). Я пробежался взглядом по нестройному ряду спортсменов. Сердце пропустило удар при виде стольких знакомых лиц. За небольшим исключением передо мной сейчас стояло младшее поколение верховских — те самые парни и девчонки, с которыми я в девяностых прошёл «огонь и воду». С этими людьми я поддерживал связь и после девяностых. Но не со всеми: некоторые (как, например, Валера Кругликов) до двухтысячных не дожили.

— Зоя, Паша, Валера, — сказал я. — Становимся в строй. Начнём вливаться в коллектив.

Глава 8

— Мы будем бороться с малышами? — спросила Зоя.

Каховская посматривала на малолетних самбистов с высоты своего роста (она оказалась самой высокой в нашей нестройной шеренге — почти на голову возвышалась над своим соседом). Дети толкались, спорили, смеялись (мне почудилось, что я оказался в младшем корпусе школы во время перемены). В строю малышей такой хаос обычно царил до появления в зале тренера. Но юные борцы мгновенно замолкали и выравнивали шеренгу, когда входил Верховцев. А Дмитрий Петрович переступит порог, когда большая стрелка часов доберётся до цифры двенадцать (ни минутой раньше или позже).

— Мы будем вместе с ними заниматься, — ответил я. — Но недолго. В младшей группе у Верховцева обычно тренируются дети от семи до девяти лет. И новички — такие, как мы с тобой.

— Недолго — это сколько? — спросила Зоя.

Я повёл плечом.

— Пока не обучимся «страховке». Или «самостраховке», как говорят борцы. Потом нас с тобой переведут в группу с детьми от десяти до двенадцати лет. А Паша с Валерой останутся в этой.

Каховская вздохнула. В кимоно она выглядела забавно: из мешковатой перетянутой поясом текстильной куртки выглядывали её загорелые руки и ноги, вертелась на тонкой шее голова с собранными в хвост волосами. Зоя озадаченно оглядывалась по сторонам, помахивая пучком волос. То и дело поправляла узел белого ремня. Поглядывала она и на часы. Каховская пошатнулась от нечаянного толчка стоявшего рядом с ней мальчика (парни устроили шутливую потасовку). Нахмурилась. Мне она не казалась расстроенной или разочарованной. Напротив: я заметил, как Зоя решительно сжала челюсти, словно готовилась к бою.

— И… долго мы будем учить эту самостраховку? — спросила она.

Павлик и Валера сместили фокус внимания с Зоиного лица на моё: тоже дожидались моего ответа.

— Ну… до октября мы точно будем делать упор в занятиях именно на неё, — сказал я. — А к нашей возрастной группе присоединимся, когда решит тренер. Думаю, что… примерно через месяц.

Каховская вскинула подбородок, подперла бока кулаками.

— Мы целый месяц не будем драться⁈ — воскликнула она.

— Этот месяц промчится быстро, — пообещал я. — Ты и оглянуться не успеешь, как придёт время для спаррингов. А там — перед Новым годом — пройдут и первые для нас соревнования.

Павлик и Валера переглянулись — на лицах парней расцвели радостные улыбки.

Улыбнулась и Зоя Каховская.

* * *

Дмитрия Петровича Верховцева я узнал с первого взгляда. Узнал… и удивился тому, насколько молодо тренер выглядел. Раньше мне казалось, что Верховцев при нашей первой встрече уже был «древним стариком» (сорок пять лет в понимании первоклассника — это глубокая старость). Хромота (последствие автомобильной аварии), глубокие складки морщин на лбу и седина на висках превращали тренера едва ли не в сверстника динозавров — в глазах детей. Но сейчас я увидел в Верховцеве бодрого и полного сил мужчину — эдакого «настоящего полковника» (хотя Верховцев вышел в отставку в звании майора).

Тренер пробежался взглядом по притихшему строю — мне почудилось, что мальчишки и девчонки затаили дыхание и втянули животы. Ничем не выделил новичков, хотя и уделил каждому из нас по секунде внимания (будто прикинул, с каким «материалом» придётся иметь дело). Дмитрий Петрович (Петровичем он разрешал себя называть только «старшакам» — спортсменам из старшей группы) звучно поздоровался с юными спортсменами, чётким командирским голосом озвучил план и цели сегодняшней тренировки (цели он ставил перед нами всегда — чтобы бойцы не сомневались: шаг за шагом они приближались к «большим победам»).

Тренер вновь взглянул на Пашину тельняшку — в его глазах блеснули искры иронии. Но он не улыбнулся, хотя мне помнилось, что тренер едва ли не рассмеялся при виде моего нелепого наряда (сработала детская фантазия?). Верховцев едва заметно кивнул головой (одобрительно) при виде Зоиного кимоно. Я его в этот раз ничем не заинтересовал. Как и будущий чемпион области Валера Кругликов. Упомянул тренер и задачу для «новичков». Нам сегодня предстояло следить за работой «опытных товарищей», повторять за теми упражнения — основной частью нашего сегодняшнего занятия он назвал обучение правильному падению и навыку группироваться.

Тренер поднёс к губам красный свисток.

Резкий сигнал отправил самбистов в забег по периметру зала.

* * *

Дмитрий Петрович часто повторял, что знание техники бросков — это лишь малая часть того, из чего состояли «большие победы». Сегодня мне чудилось, что эту информацию он говорил специально для меня теперешнего. Потому что с каждым новым упражнением, с каждым кувырком я убеждался в правильности его утверждения. Утренние зарядки улучшили физическое состояние моего тела (уже привык считать его своим). Но не настолько, чтобы я «шутя» перенёс физические нагрузки на тренировке Верховцева. А хитрости и тонкости борьбы, вбитые мне в память за годы тренировок, не делали из меня хорошего бойца (потому что тело пока не слушалось приказов и не следовало советам моего разума).

Зое Каховской разминка и акробатические упражнения давались с видимой лёгкостью. Девочка выполняла их если и не с идеальной чёткостью, то на вполне приличном уровне (для новичка). Дважды удостоилась тренерской похвалы. А вот я не «сломался» лишь благодаря молодости и двум месяцам регулярной утренней зарядки. Именно эти два фактора повлияли на то, что сегодня я не выглядел совсем уж неуклюжим «мешком». Стойки: в мостике, на голове, на руках — всё это у меня получалось (пусть и не с первого раза). Но спина гудела от кувырков. Руки дрожали. А копчик жалобно постанывал — напоминал о том, что от бывшего победителя Чемпионата области во мне остались только воспоминания.

К третьему этапу тренировки я подошёл не разогретым и бодрым, как полагалось — уставшим и «помятым», будто не разминался, а бился «стенка на стенку». Малолетние «ветераны» самбо поделились на пары — отрабатывали самостраховку при падениях после бросков. Новичков тренер отогнал в сторону от «опытных» бойцов: нас он заставил кататься по полу — «группировать» тело. Простейшее упражнение… оказалось для меня таковым лишь в теории. Я вертелся на полу по соседству с Зоей Каховской (бёдра прижаты к туловищу, колени разведены, пятки касаются ягодиц). И ругал себя за то, что не купил кимоно: сейчас полагал, что делать знакомые упражнения в привычной для меня (но не для Миши Иванова) спортивной форме было бы легче и проще.

С «правильным» выполнением самостраховки нас познакомил Саша Кузин (под присмотром Дмитрия Петровича). При этом парень дословно повторял любимые выражения Верховцева (от чего тренер недовольно хмурился, но не поправлял мальчишку). Кузин первым учил меня страховке при падении и в прошлый раз (история повторялась). Вот только теперь я не посматривал на Сашку, как на образец мудрости. Потому что видел: Кузя пока и сам не отработал должным образом движения — достиг в самостраховке лишь уровня «начинающий». Но Сашка всё же втолковал новеньким, что основная задача самбиста при падении — сгруппироваться и погасить удар о ковер. И сделать это спортсмен мог тремя способами…

—…Можете выполнить перекат, чтобы это… погасить энергию, — говорил Кузин. — Либо сделать из рук и ног тормоза…

— Амортизаторы, — поправил я.

—…Точно! — сказал Саша. — Сделать из рук и ног амортизаторы.

В качестве демонстрации работы «амортизаторов» он топнул ногой по полу.

— И третье — погасить удар хлопком.

Кузин вдруг упал (Каховская пугливо отшатнулась), лихо ударил рукой по поверхности мата. Звук хлопка получился громким (я посчитал этот факт единственным достоинством этого «показательного выступления»). Мальчик горделиво взглянул… на Зою, резво поднялся на ноги, одернул кимоно. Пашка и Валера восторженно выдохнули. Помнится, в тот «первый раз» я тоже посчитал Кузю «настоящим мастером». Но не в этот. Теперь же я не сдержался, покачал головой. Мой намётанный глаз рассмотрел в Сашкиной страховке целую вереницу из грубых ошибок. Но я промолчал. Дмитрий Петрович не заметил мой жест (или не обратил на него внимания) — велел Кузину показать нам «перекат на спину из положения сидя».

Сашка послушно выполнил тренерское указание.

А потом я услышал слова, что запомнились мне в прошлом на всю жизнь (я сам неоднократно повторял их после новичкам).

— Саша молодец, — сказал Верховцев. — А вы запомните главное. При падении необходим мощный удар по полу. Тут нельзя жалеть руку. Должны сработать все мышцы руки: от плеча до кисти. Должно быть немного больно. Именно кисть принимает весь удар на себя!

Тренер показал нам свою большую ладонь (я вспомнил его крепкое рукопожатие).

— Голову прижимайте к груди. Перед падением представляйте, что вы подбородком удерживаете на груди сторублёвую купюру — если банкнота выпадет, то она отходит вашему противнику. А новую купюру вам придётся просить у родителей. И так при каждом падении — пока ваши родители не угодят в долговую яму.

Дмитрий Петрович ухмыльнулся.

— Ладонь не щадить! — отчеканил Верховцев. — Шею не расслаблять — подбородок прижимать к груди. Это понятно?

Новички (и я) дружно кивнули.

— Замечательно, — сказал тренер. — Ваша задача на сегодня — правильно выполнить «перекат на спину из положения сидя». И сделать это не меньше сотни раз. Не забывайте про подбородок. И подсчитывайте долги ваших родителей. Всё. Хватит отдыхать, бойцы. Приступайте к работе.

Дмитрий Петрович приободрил нас строгим взглядом. И похромал к упражнявшимся в парах спортсменам. До самого окончания тренировки он не сказал нам больше ни слова. Но я знал, что он не выпускал нас из поля своего зрения. Верховцев уже сейчас прикидывал наши возможности. Мне он позже признался, что ещё на первом занятии рассмотрел во мне и в Валерке Кругликове будущих чемпионов. И через три года после той первой тренировки перечислил все допущенные мной (Пашей Солнцевым) сегодня ошибки. Тренер рассказал, какие слабости и недостатки во мне тогда выявил (как в бойце), и какой путь их исправления наметил. Я проводил Виктора Петровича взглядом, сел на мат, прижал бёдра и подбородок к груди.

Отметил, что Паша и Валера посматривали на меня, копировали мои действия (брали пример со старшего товарища). Следила за мной и замершая в нерешительности Зоя Каховская. Я не заставил зрителей долго ждать. И не понадеялся на пока не существовавшие навыки — проконтролировал положение своего тела. Задержал дыхание (падение на вдохе вызывало неприятные ощущения), сделал перекат на согнутой спине, не изменяя положения группировки. Коснулся поверхности мата лопатками, ударил по ней вытянутыми руками (ладони направил вниз; угол между туловищем и руками сделал примерно равным сорока пяти градусам). Проследил, чтобы момент удара руками крестец был приподнят над полом.

Удар отозвался в ладонях той самой болью, о которой упоминал тренер. Я знал по собственному опыту, что скоро эта боль превратится во всего лишь индикатор, отмечавший правильность выполнения страховки. Потом я привыкну и перестану обращать на неё внимание (как и на боль в натруженных мышцах). Я оторвал подбородок от груди — отметил, что «сто рублей» при падении не выронил. Усмехнулся, повернул голову и встретился глазами с взглядом Дмитрия Петровича — Верховцев одобрительно кивнул (как делал это в моих воспоминаниях сотни раз). Петрович никогда не хвалил учеников незаслуженно — его кивок означал, что я справился с упражнением «на отлично». Тело Миши Иванова с сегодняшней задачей справилось.

Справа и слева от меня раздались хлопки Каховской, Кругликова и Солнцева — будущие чемпионы проделали первый шаг по пути к «большим победам».

* * *

После тренировки Верховцев объяснил нам свои требования и пожелания — всё то, что я давно выучил наизусть. Упомянул тренер о пунктуальности, о недопустимости прогулов, о поведении на занятиях. Потребовал, чтобы мы не стеснялись обращаться к тренеру с вопросами. Посоветовал не наполнять живот жидкостью перед занятиями. Велел часто обрезать ногти, чтобы не навредить партнёру. Сказал, чтобы мы не переходили к новым упражнениям, пока не отработаем самостраховку и основные приёмы — это приведёт к неправильной технике и травмам. Велел соблюдать режим и правильное питание.

Тренер повторил для Зои мои слова о переводе в старшую группу (к старшим мы отправимся только после сдачи «лично» Верховцеву «самостраховки»). Виктор Петрович рекомендовал мне «уже сейчас» приобрести кимоно. Он похвалил Павлика и Валеру за упорство и трудолюбие, проявленные на сегодняшней тренировке. Высоко оценил «акробатические способности» Зои Каховской. А ещё тренер поинтересовался, каким видом спорта я занимался до самбо. Ответил Петровичу от лица Миши Иванова: до сегодняшнего дня венцом моей спортивной карьеры была утренняя зарядка. «Но я кое-что читал о самбо в газетах и журналах».

* * *

«Прочитанными в журналах» сведениями о самбо я щедро делился с другими новичками. Потому что хотел наладить дружеские отношения с Павликом Солнцевым. Помнил о своей (а значит, и о его) любознательности (когда-то я жадно перечитывал все статьи в «Советском спорте», что касались борьбы). Потому активно ею пользовался: активно просвещал Зою, Пашу и Валерку на тему «самбо и всё, всё, всё…». По лицам мальчишек (и по выражению лица Каховской) видел, что им мои рассказы интересны. Потому я без устали черпал из памяти связанную с борьбой информацию, облекал её в слова.

Прислушивались к моим рассказам и «ветераны» спорта — мальчишки и девчонки, занимавшиеся «самообороной без оружия» уже не первый год. Поначалу (ещё в «раздевалке») рядом со мной вертелся (из «опытных») лишь Саня Кузин. Но мои рассказы привлекали внимание всё большего количества детей. Тема борьбы и истории появления «самообороны без оружия», как вида спорта (и не только), заинтересовала многих. На звуки моего голоса пришли и девчонки (их в группе было втрое меньше, чем парней). Ещё рядом с борцовским залом вокруг меня собралась большая компания слушателей.

—…А знаете, чем отличается самбо от дзюдо? — говорил я.

Смотрел при этом на Павлика Солнцева — направлял свои ораторские способности, прежде всего, на привлечение внимания именно этого мальчика. Солнцев помотал головой (он спрятал тельняшку на дно сумки и уже не выглядел смущённым и обиженным на самого себя). Плечо к плечу рядом с Пашей стоял Валера Кругликов — тот тоже слушал мои рассказы о самбо и об его основателях, приоткрыв рот. Справа и слева от меня борцы принялись высказывать предположения (некоторые говорили правильные вещи, будто уже интересовались различиями двух родственных видов спорта) — Зоя Каховская цыкнула на детей, заставила их умолкнуть.

— Чем они отличаются? — спросил Валера Кругликов.

— В дзюдо нет ударных приёмов, как в боевом самбо, — сказал я. — Там нельзя применять болевые приёмы на ноги — в самбо это возможно. Зато в самбо не душат противника. В дзюдо удушения применяются и очень активно. А ещё у самбистов стойка ниже. Есть и несколько других отличий — не таких значимых…

Я неторопливо шагал к выходу из «Ленинского» — ватага детей двигалась следом за мной, заполняла широкий коридор от стены до стены. Лишь два или три младших самбиста отделились от общей группы и поспешили домой. Остальные шли плотной группой — каждый норовил оказаться ближе ко мне, чтобы лучше слышать мои рассказы и отпускать «мудрые» (часто односложные) комментарии. Иногда навстречу нам попадались дети из других спортивных секций — они встречали нас настороженными взглядами, прижимались к стенам, пропускали самбистов (будто пасовали перед стихийным бедствием).

— А мой папа занимался вольной борьбой, — сообщил Саша Кузин.

Он вертелся по правую руку от меня — так и норовил оттеснить Зою Каховскую. Но Каховская без боя не сдавалась. Девочка четко определила своё место (рядом со мной) в построении нашей группы (хаотичном лишь на первый взгляд). И уступать его не собиралась. Одолела бы она Кузю в спарринге или нет — это спорный вопрос. Однако в битве за «жизненное пространство» она дала бы фору любому из следовавших за мной самбистов. И этот факт признали все… кроме Кузи, который пока вообще не сознавал, что с кем-то борется — он просто нагло и упорно продвигался ко мне ближе и отскакивал, словно мяч от Зоиных локтей.

— Вольная борьба хороший вид спорта, — сказал я. — Вот только против хулиганов на улице она не слишком полезна. Если, конечно, ты не опытный боец. Новички вольной борьбы смогут вымотать уличную шпану разве что забегом на длинную дистанцию. А вот в самбо и новички найдут, чем наказать противника. Одни болевые чего стоят!

Мальчишки и девчонки заулыбались, словно я произнёс шутку.

— Папа говорит, что с самбо на олимпиаду не берут! — сказал Кузя.

Саня вновь попытался обойти Каховскую, но та бесцеремонно оттеснила наглого мальчишку плечом.

— С олимпиадой — да, облом, — сказал я. — Но нам с вами пока хватит и областных соревнований. А вольная борьба от самбо отличается прежде всего тактикой боя. В самбо разрешаются захваты за одежду — вольники хватаются за руки, ноги, корпус. Вольник стремится повалить противника на спину и удержать…

— А в это время ему другой хулиган по башке даст, — пробормотал Кругликов.

Несколько девочек на него дружно шикнули.

—…А самбист стремится одержать досрочную победу, — сказал я. — Он может в два счёта вывести противника на болевой приём… сломать тому руку или ногу — чтобы не дожидаться, пока «дадут по башке». Самбист всегда полагается на свою ловкость и подвижность — в уличном бою это полезное качество.

Я посмотрел на Пашу Солнцева.

Сказал:

— Поэтому я считаю, что если тебя задирают в школе — самбо поможет в два счёта разобраться с обидчиками, даже спортивное. В схватке с тобой у хулиганов не будет шансов на победу — уже через полгода занятий самбо. Если только они не тренированные спортсмены — дзюдоисты или боксёры. Тогда вы будете соревноваться.

Я пожал плечами.

— Там уже многое зависит от вашего опыта и весовой категории. Ну, и от наглости, конечно.

Повернулся к Кузе, ухмыльнулся.

— А если хочешь получить олимпийское золото, — добавил я, — то вольная борьба — вот твой разумный выбор. К тому же, там ты накачаешь очень мощную спину. Девчонки на пляже смогут прятаться в твоей тени от солнечных лучей. А дети будут называть тебя «человеком-горой».

На плечи Кузина посыпались хлопки приятелей — мальчика будто поздравляли с победой на олимпиаде.

— А что такое досрочная победа? — спросил Солнцев.

— Это когда ты сделал болевой, — тут же ответили ему.

— Или когда бросил на спину!

Мы дошли до стендов с наградами — я нарочно остановился около шкафа с кубками самбистов. Снова взглянул туда, где видел когда-то свои трофеи (и трофеи Кругликова). В голове мелькнула мысль: «А появятся ли они там снова?»

— Досрочная, или «чистая победа», — сказал я, — бывает в трёх случаях. Во-первых — если твой противник сдался в результате болевого приёма. Такое, на мой взгляд, случается чаще всего. Во-вторых, когда ты провёл «чистый бросок» — противник упал на спину, а ты остался в атакующей стойке.

Похлопал себя по бёдрам.

— Ты должен устоять на ногах — не упасть на колено или на локоть, — сообщил я. — Соперник лежит на спине, а ты стоишь на своих двоих — вот картина идеальной победы. Очень эффектная, между прочим. А третий случай — это когда твоё преимущество по баллам достигло восьми.

Паша Солнцев нахмурился.

— По баллам? — переспросил он. — Что ещё за баллы?

Спортсмены вокруг нас затараторили. Каждый из «ветеранов» спешил поделиться с Солнцевым информацией. Зоя Каховская шикнула на детей, заставила их замолчать. Девочка посмотрела на меня, в ожидании пояснений.

— В спортивном самбо баллы начисляют за правильно проведённое техническое действие, — сказал я. — Это когда ты провёл бросок, но тот по каким-либо причинам оказался не «чистым». Или когда ты сделал удержание соперника. Присуждают четыре, два или один балл.

Я показал четыре пальца.

— Четыре балла присуждают, если ты бросил соперника и остался в стойке, но тот упал не на спину, а на бок. Если ты бросил противника на спину, и сам при этом оказался в партере. И за удержание в течение двадцати секунд — это когда ты двадцать секунд прижимаешь соперника лопатками к полу.

— А два балла? — спросила Зоя.

— Примерно за те же действия, — ответил я. — Только если ты провёл их ещё менее удачно — для себя. За удержание в течение десяти секунд. Когда ты бросил соперника на бок, и сам упал. Если твой противник упал на грудь, плечо или таз, но при этом ты остался в стойке.

Я вновь продемонстрировал положение ног.

И сказал:

— Один балл дают за бросок соперника на грудь, плечо или таз с падением атакующего.

— А если оба набрали одинаковое количество очков? — спросил Кругликов.

Валера и Паша слушали меня внимательно и словно в уме подсчитывали уже заработанные баллы. Мы с Кругликовым часто вот так же стояли рядом (нас разделял лишь судья) и судорожно прикидывали, кто из нас победил. Хорошо изучили приёмы друг друга — нередко наши схватки завершались «без явного преимущества».

— При равном количестве баллов присуждают «победу с минимальным преимуществом», — ответил я. — Такое бывает редко, но всё же случается. Победителя определяют по дополнительным параметрам — к примеру, за большее число бросков «на четыре балла».

Я перевёл дыхание.

— Ещё победа присуждается при дисквалификации противника, — рассказывал я. — При снятии противника с схватки. Дисквалификация случается за умышленные удары, укусы, царапанья. За оскорбительные слова и жесты в адрес противника, судий или зрителей. А ещё…

Слова так и лились из меня нескончаемым потоком. Будто я соскучился по разговорам о борьбе и теперь наслаждался своим монологом и реакцией на него со стороны юных зрителей. Я сыпал таким подробностями о правилах и особенностях «самообороны без оружия», о которых (казалось) давно позабыл.

— Миша, откуда ты всё это знаешь? — спросил Кругликов, когда я, наконец, выдохся. — Ведь ты сегодня в первый раз пришел на самбо.

Я покачал головой.

— Эх, молодёжь. Газеты и журналы читать нужно! О чём там только не пишут! Вы удивитесь, сколько информации о борьбе можно найти в том же «Советском спорте». Ведь наверняка же ваши отцы выписывают или покупают эту газету — не ленитесь, просматривайте её иногда.

То с одной стороны от меня, то с другой раздавались слова: «мой папы её читает», «и мой тоже», «а мой подшивает эти газеты в огромную книгу»…

Я добавил:

— В книгах вы тоже можете найти много интересного. В том числе и о спорте. О том же самбо существует множество изданий. Бывают неплохие, кстати, практические пособия. «Самбо. Первые шаги» или «Борьба самбо» — поспрашивайте в библиотеках.

Дети снова загалдели.

— Кстати, о книгах, — сказал я.

Посмотрел на Пашу Солнцева.

— Помнится, твой отец говорил, что у вас есть трёхтомник Беляева…

— Мой папа? — удивился мальчик. — Когда?

— Ты забыл, как я приходил к вам в гости? — спросил я.

— Ты?

Павлик растерянно заморгал.

И вдруг он широко открыл глаза. Словно вспомнил что-то важное.

Мальчик указал на меня рукой.

— Ты приходил к нам летом! — сказал он. — Ошибся квартирой! Искал какую-то… Зою…

Он посмотрел на Каховскую.

Та завертела головой: пыталась сообразить, о чём говорил Павлик.

Я не позволил Зое «врубиться» в ситуацию.

— Твой папа говорил о книгах Беляева, — повторил я. — Так может у вас и Сабатини есть? Моему приятелю понравилась «Одиссея капитана Блада». Теперь он мечтает стать пиратским капитаном. Мы с ним прочли бы и другие истории о капитане Бладе. Но…

Пожал плечами.

—…Мама не нашла их в библиотеке. Ни «Хроники», ни «Удачи».

Я вздохнул.

Попросил:

— Паша, спроси у папы. Пожалуйста. Может, «Хроника капитана Блада» есть у вас дома?

Так и хотел добавить: «Жёлтенькая такая книга из серии „Библиотека приключений“ — там и „Одиссея“ и „Хроника“ под одной обложкой. В гостиной стоит, в центральном шкафу… если я верно помню».

В детстве я не умел отказывать, если меня просили вежливо.

— Спрошу, — пообещал Павлик.

— Спасибо, — сказал я.

Обвёл взглядом собравшуюся вокруг меня ребятню.

— Всё, бойцы, — заявил я. — Пора расходиться по домам.

* * *

Книгу Солнцев принёс на следующую тренировку (ту самую: в потёртой обложке горчичного цвета). Я провёл ладонью по золотистой надписи «Библиотека приключений», вздохнул: на мгновение поддался ностальгии (эту книгу в «той» жизни мы перевезли в квартиру тётки вместе со всей папиной библиотекой — когда папу осудили). Поблагодарил мальчика. Пообещал вернуть Солнцеву его собственность через неделю. Павлик смущённо ответил, что не торопит меня. Но я прекрасно представлял, как опасался юный Солнцев оставлять «такую ценность» в чужих руках (потому что в семь лет я испытывал бы именно такие эмоции).

Я прикинул, что книгу мы с Зоей и Вовчиком «осилим» за пару вечеров (или за субботу). Неделя нам на чтение не понадобится (я улыбнулся, представив, как порадуется Вовчик новым историям о благородном пирате). Неделя пригодится лично мне. Чтобы подготовить план «сводничества» (я не отказался от идеи женить Виктора Солнцева на Надежде Сергеевне). Всю неделю у меня на руках будет пропуск в отцовскую квартиру. С книгой я мог прийти туда в любой момент (готов был мчаться туда прямо сейчас, «забить» на тренировку). Но я успокоил себя, призвал не торопиться. Потому что хорошо представлял, как воспользуюсь такой удачей.

«Цель известна, — подумал я. — Способ её достижения представляю. Пора двигаться дальше». Наблюдал за тем, как Паша Солнцев и Валера Кругликов переодевались в новенькие кимоно, неумело обматывали талии длинными поясами. Затруднения новичков не укрылись от взоров «ветеранов» самбо. На помощь парням пришли «опытные» товарищи (Саша Кузин). Кузя разродился длинными путаными объяснениями и не менее неловкой «реальной» помощью. А я посмотрел на обложку книги, снова улыбнулся. И мысленно обратился к Каховскому: «Юрий Фёдорович, пришло время попросить вас об услуге».

Глава 9

В сентябре «летний лагерь» превратился в «группу продлённого дня». Мой маленький отряд являлся в квартиру Надежды Сергеевны сразу после школьных занятий (в четверг я возвращался из школы — Вовчик уже дожидался меня около подъезда: у третьего класса в этот день было всего три урока). И если летом я только читал вслух художественную литературу, то теперь ещё и помогал своим подопечным делать домашние задания (в том числе и Зое — ей я «разжёвывал» математику). К чтению мы приступали, лишь покончив с «обязательными» делами, и после того, как я завершал свою возню в кухне — готовил обед и ужин (ведь питание в группе продлённого дня «прилагалось» к прочим «услугам»).

Я не помнил, чтобы в прошлой жизни столько же времени уделял воспитанию собственных детей. Тогда у меня вечно недоставало времени на общение с ними. Сейчас же я оказался в странной ситуации. Функции кормильца семьи взвалила на себя Надежда Сергеевна (я лишь немного ей помог — направил её «творческую мысль» в «коммерческое русло»). Обязанности ученика четвёртого класса были как у той домашней болонки: кушай по расписанию, подавай по команде голос — трудностей не вызывали. «Строить карьеру» я пока не желал. Да и много ли возможностей для этого в советское время у десятилетнего мальчишки? Мир я спасать не спешил: пока не понимал, как и зачем это нужно делать.

Потому я невольно концентрировал своё внимание на общении с Вовчиком и Зоей. С удивлением замечал, что меня это общение нисколько не обременяло. Я не примерял на себя роль их родителя или учителя — скорее, изображал старшего брата. Рассказывал своему рыжему «братишке» о морских приключениях (от третьего лица описывал свои путешествия на круизном лайнере); втолковывал ему, как жили люди на маленьких островах посреди океана. А ещё мы с ним говорили о кораблях — в прошлом я интересовался этой темой (особенно историей парусного флота). Вовчик самостоятельно читал «Трое с площади Карронад» Владислава Крапивина, пока мы с Зоей возились на кухне (Каховская проголосовала против чтения этой книги вслух).

А Зое нравились мои пересказы историй об Анжелике (у тётушки в девяностых годах на полке скопилась целая серия романов за авторством Анн и Сержа Голон — я прочёл их от корки до корки). У девчонки блестели от восторга глаза, когда она слушала о приключениях златовласой француженки и её хромого возлюбленного (она даже загорелась желанием научиться, подобно Анжелике, варить шоколад). Этих книг Надежда Сергеевна не нашла в городской библиотеке. Но я объявил Зое и Мишиной маме, что «пролистал» романы Галон в больнице (послушать мня, так в больнице я успел получить едва ли не среднее образование). И пересказывал Каховской их сюжеты, пока та чистила картошку или мыла посуду — Вовчик в это время «мучил» повесть Крапивина.

Вечером послушать меня изредка приходила и Надежда Сергеевна — делала перерывы в работе над «адидасовскими» теннисками. Её работа над заказом Елизаветы Павловны продвигалась «опережающими темпами». Но много «бездельничать» Наде не приходилось: работёнку ей подбрасывал и Вовчик — из него получился великолепный рекламный агент. Вечером, когда занятия в «группе продлённого дня» завершались, я провожал Зою и Вовчика до двери и перед сном осторожно поучал уму-разуму Надю Иванову (считал её своей «старшей воспитанницей»). Поддерживал в Надежде Сергеевне решимость «работать над собой». Прогонял из её головы мысли о старости — втолковывал Мишиной маме, что в тридцать лет «жизнь только начиналась».

«Хронику капитана Блада» мы прочли за неполных два вечера. Впервые погрузились в эту историю (больше похожую на сборник рассказов) в четверг после школы — завершили чтение в пятницу восьмого сентября (собрались в Надиной квартире после занятий в спортивных секциях). «Хроника» впечатлила Вовчика меньше, чем «Одиссея». Но и она мальчику понравилась — его тяга к морским приключениям не «остыла». А вот Зоя под конец романа уже откровенно скучала — история пиратского капитана меркла в её воображении в сравнении с приключениями отважной француженки Анжелики и графа Тулузы Жоффрея де Пейрак. Но Каховская проявила терпение — позволила Вовчику дослушать историю до финальных строк.

Теперь книгу Сабатини следовало вернуть Павлику Солнцеву (но лучше — лично в руки Виктору Егоровичу Солнцеву). Вот только я не планировал делать это «так просто» — моё воображение уже нарисовало комбинацию, в которой я убивал нескольких зайцев одним выстрелом. Построил в уме несложный план, благодаря которому зайцы перед моим выстрелом непременно выстраивались в колонну. А в пятницу вечером я зарядил воображаемое ружьё: позвонил Юрию Фёдоровичу, договорился с Зоиным отцом о встрече (представил, как майор милиции на противоположном конце телефонного провода потирал руки — в предвкушении получения новых сведений о преступниках). И уже в субботу, за два часа до полудня, я пил кофе на кухне в квартире Каховских.

* * *

— Я думаю, что ты был прав, — сразу же заявил Юрий Фёдорович, едва мы выдворили из кухни сварившую нам кофе Зою.

Каховский воспользовался отсутствием Елизаветы Павловны — та с утра пораньше (до моего появления) умчалась «по делам» — закурил в кухне (лишь предварительно распахнул окно). Я посматривал на задумчивое небритое лицо «дяди Юры». Слушал шум проезжей части, шелест листвы, щебетание птиц (заметил, что умолк телевизор в Зоиной комнате). Вдыхал смешавшийся с табачным дымом аромат кофе. Дожидался, пока Юрий Фёдорович пояснит, в чём именно по его мнению я «был прав».

— Твой переезд в Москву — очень спорное благо, — сказал майор милиции, смахнул на пол со своего живота крошки табака. — Прежде всего, для моей семьи и нашего города. Пожимание рук партийному руководству — безусловно, важное дело. Но на жизни партийной верхушки СССР вряд ли кто-либо покусится. А за здоровьем наших высокопоставленных стариков и без того тщательно следят врачи.

Юрий Фёдорович сощурил левый глаз, выдохнул в сторону окна дым.

— Если ты им раскроешь свои видения о новом генсеке — на судьбы страны это не повлияет, — сказал он. — Потому что у них там…

Он указал пальцем в потолок.

—…Свои взгляды на «добро» и «зло». Все, кому нужно, и так уже знают имя нашего нового рулевого. Уверен: они разберутся без твоей помощи. Слова мальчишки на их внутрипартийную возню никак не повлияют.

Каховский стряхнул пепел в кофейное блюдце.

— А если кому-то из стариков пришёл срок нас покинуть — то ты, зятёк, им уже не поможешь: никакие пророчества не победят старость. Гораздо больше пользы будет от тебя здесь, на земле.

Виктор Фёдорович кашлянул.

— Совершенно с вами согласен, — сказал я.

Сделал глоток из чашки — заценил напиток. В очередной раз пообещал себе купить кофейные зёрна. Но не сомневался, что вновь позабуду об этом обещании, едва окажусь вне квартиры Каховских. О кофе я вспоминал только здесь. Будто в этой кухне был уголок другого мира. Надина квартира у меня ассоциировалась только с чаем — не припомню, чтобы мучился там от желания выпить чашку кофе. Да и в школьной столовой я о кофе не вспоминал: там было царство молока и компота.

Каховский придвинул ко мне лежавший на столе конверт — «чистый»: без адресов получателя и отправителя, но с непогашенной маркой «Шестьдесят лет центральному музею имени Владимира Ильича Ленина».

— Это Лиза тебе передала, — сказал он. — Здесь деньги за эти… висюльки для цветов. Как я понял, за все сразу — больше у неё в магазине ничего не осталось. Жена вложила сюда листок с расчётами.

Юрий Фёдорович постучал сигаретой по блюдцу.

— После посмотришь и пересчитаешь деньги, — сказал он. — А возникнут вопросы — звякнешь вечером Елизавете Павловне. Она тебе всё объяснит: я не в курсе ваших спекулянтских дел.

Пепел в блюдце встретился с каплей воды — зашипел.

— Я сделал вывод из нашей прошлой беседы, зятёк, — сказал Каховский. — И запретил жене использовать тебя для этих её шаманских гаданий. Толку от них немного — хвастовство одно.

Он махнул рукой.

— После твоих рассказов я задумался о будущем. О нашем будущем — твоём, моём, нашего города.

Юрий Фёдорович затянулся дымом.

— Стрельба из автоматического оружия на центральном перекрёстке — сейчас это выглядит невероятным, — на вдохе сказал он. — Но я тебе, зятёк, верю. Потому что проделки этого Михасевича, на которого ты мне дал наводку — тоже кажутся выдумкой.

Каховский сделал паузу, будто затягивал интригу.

Мне вдруг почудилось, что я у следователя на допросе (было у меня в прошлой жизни такое неприятное приключение — и не однажды).

Юрий Фёдорович повертел в руке сигарету.

— Я навёл справки, — заявил он. — В Витебске действительно творятся нехорошие дела. Чем-то похожие на те, что были в Ростовской области. Я довёл твою информацию… до кого следовало. Результатов пока не знаю. Но уверен, что они будут.

Старший оперуполномоченный Великозаводского УВД опёрся локтями о столешницу — навалился на стол своим немаленьким весом.

— Ну а теперь рассказывай, что за услуга тебе нужна, — сказал он. — Зятёк.

Я поставил чашку (кофе в ней до обидного быстро закончился). Отодвинул её в сторону — чтобы на столешнице между мной и майором милиции не осталось преград. Улыбнулся — радостно и открыто: по-детски.

— Хочу воспользоваться вашими связями среди преступников, дядя Юра, — сказал я.

Кофейные чашки подпрыгнули и звякнули.

Каховский поперхнулся дымом, просыпал на стол пепел (тут же торопливо смахнул его на блюдце). Громко зашипел — прижал к груди испачканную пеплом ладонь. Откашлялся, восстановил дыхание.

— Чем? — переспросил он.

— Мне нужна пара послушных и управляемых бандитов для выполнения несложной, но деликатной и хорошо оплачиваемой работы, — сказал я. — Следует припугнуть одного человека. Но аккуратно — чтобы он испугался, но не пострадал. Только и всего.

Я пожал плечами.

Каховский курил, рассматривал моё лицо (будто пытался что-то вспомнить или угадать). Прятавшееся за ветвями деревьев солнце освещало его затылок, заставляло блестеть полосы на плечах тенниски. На лицо Зоиного отца то и дело набегала тень.

— Тебя обижают в школе? — спросил Юрий Фёдорович. — Ты поэтому занялся борьбой?

— В школе у меня всё нормально. Во всяком случае, пока.

Мой голос звучал громко и звонко.

— Так может… ты решил, что я не милиционер, а какой-то там Фантомас? — сказал Каховский. — Что у меня все преступники города на подхвате? Зоя говорила: вы читаете по вечерам книги. Это ты в них вычитал, что милиционеры командуют преступниками?

Я ничего не ответил. Смотрел, как Юрий Фёдорович курит. Не прятал взгляд, удерживал на губах улыбку.

— Кого ты пугать-то собрался? — спросил Каховский.

Он ответил на мою улыбку усталым взглядам.

Я вздохнул и сказал:

— Свою маму.

Замолчал. Потому что Каховский вновь вцепился рукой в край столешницы и разразился громким кашлем. Старший оперуполномоченный зашатался на стуле, уронил в блюдце сигарету. Прижал руку к груди. На скрип стула и громкий кашель откликнулся ветер. От сквозняка задрожали стёкла. С ветвей ближайшего тополя за окном вспорхнула стайка маленьких птиц — нервно чирикая, воробьи умчались подальше от шумной квартиры. Зашелестела листва. Я терпеливо наблюдал за мучениями майора милиции.

Наконец Юрий Фёдорович смахнул с глаза слезу и спросил:

— Что, зятёк, всё так плохо? Мамка не даёт тебе денег на мороженое? Или не пускает с приятелями в кино? А может… она не одобрила твой будущий союз с Зоей? Так давай мы её сразу… в тюрьму отправим⁈ Чего уж мелочиться⁈ Там её быстро перевоспитают!

Я «изобразил Вовчика» — сделал вид, что задумался над словами милиционера, будто они были не шуткой, а реальным предложением. Насупился. Помотал головой.

— Нет, дядя Юра. Спасибо, но нет.

Развёл руками, громко вздохнул — печально.

— Тюрьма не подходит для моих целей, — пояснил я. — Но спасибо вам за предложение. Дядя Юра, я запомню, что вы помогаете и таким образом.

Каховский хмыкнул, указал на меня пожелтевшим от частого курения пальцем.

— Ты… это… думай, что говоришь, зятёк, — сказал он.

Зоин отец переставил свою чашку с недопитым кофе на столешницу, придвинул к себе блюдце.

— С деньгами на мороженное у меня полный порядок, — заявил я. — А с девчонками в кино мне пока делать нечего — только помешают смотреть фильм. Но я понял, дядя Юра, что вы уловили мою мысль. Бандиты мне для этого и понадобятся: чтобы сделать, «как в кино».

— Поясни.

Юрий Фёдорович подобрал сигарету, пальцем стряхнул на стол прилипший к её фильтру пепел.

— Хочу выдать свою маму замуж, — сказал я.

— За бандита, — уточнил милиционер.

Он всё ещё удерживал на лице серьёзную мину: смеялись только его глаза.

Я покачал головой.

— Нет. За учителя физики.

Каховский хмыкнул — поднёс сигарету к губам.

— Ну, хоть не за майора милиции, — сказал он. — Иначе пришлось бы мне тебе, зятёк, отказать. Потому что нынешняя жена меня так просто не отпустит — точно тебе говорю. Её майор милиции пока устраивает. Хотя она уже подумывает о подполковнике.

Юрий Фёдорович выдохнул через ноздри дым. Около минуты он молча курил — будто собирался с мыслями. Потом сощурил глаз.

— Что ты хочешь от меня? — спросил Каховский. — Конкретно. Сразу говорю: знакомых бесхозных физиков у меня на примете нет. И ручными уголовниками я пока не обзавёлся. Есть жена и дочь. Жену, сразу предупреждаю, не отдам. А Зоя и так у тебя постоянно пропадает.

Юрий Фёдорович взмахнул сигаретой, будто волшебной палочкой.

— Физик у меня уже есть, — заверил я. — Нужно лишь объяснить моей маме, что он именно тот мужчина, о котором она всю жизнь мечтала. Это в лучшем случае. Но сойдёт, если она просто его заметит — как мужественного и смелого человека. Для этого и понадобится сцена с бандитами.

Я стёр со своего лица улыбку.

— Проблема в том, дядя Юра, что мама сейчас не воспринимает физика, как мужчину. Для неё он остался бывшим одноклассником, забавным мальчишкой. И вот этот её стереотип я намереваюсь сломать. Превратить одноклассника в супергероя — в маминых глазах. Придумал простой и банальный план.

Тыльной стороной ладони потёр нос.

— Дядя Юра, моя задумка проста и надёжна, — сказал я. — Представьте: мама со школьным учителем идут вечером по улице. К ним пристают хулиганы. Физик героически становится на защиту своей спутницы. Та восторгается его геройским поступком и влюбляется. Всё, как в фильме — женщины такое обожают.

Юрий Фёдорович почесал небритый подбородок.

Я дожидался его ответа.

— Вот именно, — сказал Каховский. — Как в фильме. Слишком… надуманно. По-детски. В жизни твой герой может и сбежать. Или получит от хулиганов по физиономии, если не перо под рёбра. Ты бы сперва у мамы спросил, нет ли у неё на примете другого жениха. Быть может, твой физик ей и не нужен.

Я покачал головой.

— Дядя Юра, ну вы, как маленький. Женщины обычно и сами не понимают, что им нужно. Или кто. А вот я это чётко осознаю — и за себя, и за неё. Физик мне в отцы… подходит. К тому же, он ещё со школьных лет влюблён в мою маму. Она из него верёвки сможет вить. И все будут счастливы.

Каховский кашлянул. Прикрыл рукой ухмылку.

Я видел, что ему отчаянно хотелось пошутить на озвученную мной тему; но советский милиционер не сделал этого при ребёнке.

— Не соглашусь с тобой… — сказал он.

— А вот они согласятся — оба, — сказал я. — Вот увидите, дядя Юра!

Посмотрел майору милиции в глаза.

Дёрнул плечом.

— Так что с вас два внешне страшных, но послушных хулигана, дядя Юра. Таких, что правдоподобно испугаются учителя физики… за пятнадцать рублей. Каждому. Не думаю, что таких людей трудно найти — если знать, где искать.

— А я, по-твоему, знаю?

Каховский смотрел на меня сквозь облако табачного дыма.

Тень вновь накрыла его лицо.

— Дядя Юра, я не сомневаюсь в вашей отзывчивости и находчивости.

— Не сомневается он…

Милиционер рукой прогнал дым к окну, поправил воротник тенниски.

— Давай уточним, зятёк, — сказал Юрий Фёдорович. — Ты хочешь, чтобы некие… люди изобразили хулиганов: испугали твою маму. И чтобы эти злодейского вида товарищи убежали от грозного крика учителя физики. Я правильно тебя понял?

Он приподнял брови.

— Всё верно, дядя Юра.

Я кивнул.

— Ладно… я подумаю… как тебе помочь, — сказал Каховский.

И сразу добавил:

— Есть у меня… кое-кто на примете.

Каховский повертел рукой — будто выказывал сомнение в пригодности своих кандидатов на роли в задуманной мною авантюре.

Посмотрел мне в глаза, ухмыльнулся.

— Я понял, что исполнители получат по пятнадцать рублей, — сказал он. — Не очень большие деньги для хороших актёров… но разберёмся. Тут понадобятся новички. Что-то придумаю. Наверное. Ну а что за свою помощь получу я? А, зятёк? Сразу тебе говорю: твои деньги меня не интересуют.

Юрий Фёдорович прищурился. Он будто бы решал, какой ценник за свои услуги мне озвучить. И прикидывал мою платежеспособность.

— Как и договаривались, — сказал я. — Дам вам имя и фамилию убийцы тех уголовников-катал. Они этого мужика обыграли в карты. Но прокололись: он заподозрил подставу. Потребовал вернуть ему деньги. А потом и проломил шулерам головы. И убил девочку — дочку одного из бандитов: она оказалась в ненужное время в ненужном месте. Мужик испугался, что она его выдаст. Но теперь его выдам я. Как вам такое вознаграждение?

Каховский склонил набок голову.

— Заманчиво, — сказал он.

— Я же обещал…

Майор милиции задумчиво взглянул на дымящийся кончик сигареты.

Я молча дожидался его решения.

— И всё? — спросил Каховский. — Всего лишь одно имя за такую… ценную услугу?

Его глаза хитро блеснули.

— Этого достаточно, дядя Юра, — сказал я. — За поимку этого убийцы вас непременно наградят — ваши начальники. Станете героем. А может, и подполковником.

Каховский хмыкнул.

— Наградят они…

Покачал головой.

— Подполковника за такое не дадут. А жаль.

Юрий Фёдорович улыбнулся.

— Ладно, зятёк, договорились. Будут тебе… уголовники.

Он выпустил из ноздрей дым.

— Пообщаюсь в понедельник… кое с кем: уверен, что деньги им не помешают, — сказал Юрий Фёдорович. — И в тот же день позвоню тебе. Обговорим точное место, время… мероприятия. И уточним оплату. По телефону. В общем… дашь мне на свою маму наводку. Не бойся, зятёк: меня не прослушивают.

Я снова кивнул.

— Хорошо.

Юрий Фёдорович затушил сигарету. В кофейном блюдце.

— Но фамилию убийцы я хочу узнать сейчас! — заявил Каховский.

Он скрестил на груди руки.

Позади него, за окном, застыли (будто в ожидании) ветви тополя.

— Записывайте, дядя Юра… — сказал я.

* * *

В конверте, что вручил мне Зоин отец, лежали деньги за подвески — за все, которые я передавал Елизавете Павловне. В комиссионке моих изделий не осталось. С одной стороны, это было великолепно: с учётом моей затеи, карманные деньги мне понадобятся (и немалые). Вот только Юрий Фёдорович не сказал: нужно ли нести новый товар. Ничего не сообщила об этом в своих записях и его жена. Из этого я заключил, что эпопея с макраме завершилась: нет гадания с моим участием — нет и продажи подвесок. Но я не расстроился. Потому что моя семья теперь не бедствовала. Надя сейчас зарабатывала столько, что сама с испугом и недоумением посматривала на скопившуюся в вазочке для денег сумму. И всё чаще говорила о цветном телевизоре.

* * *

Юрий Фёдорович позвонил в понедельник вечером (я ждал этого звонка — откладывал заплыв в ванне). И сообщил, что «они» согласны. С кем именно он договорился, Каховский не сообщил. Но уточнил: «кандидатов» на роли злодеев двое, и что они со своей задачей справятся — у моей мамы при виде них «задрожат колени». Я тут же прикинул, а не задрожат ли ноги и у папы. Но отмахнулся от этой мысли: решил, что папа постесняется «поджать хвост», если даже я брошусь на «злодеев» с кулаками.

«Мероприятие» мы назначили на полночь со среды на четверг. Для моих целей это было идеальное время: я это подсчитал. Определились и с местом. Я предложил пугать Надю во дворе её дома. Но «дядя Юра» не поддержал моё предложение. Он посчитал, что во дворе могло быть ночью не безлюдно. Да и жильцы способны вызвать милицию. Потому мы остановились на том самом месте, где я когда-то общался с Зоей — неподалёку от дома Каховских, рядом с притаившейся под тополем скамьёй.

А в среду поздно вечером я озадачил Надежду Сергеевну заявлением: мне нужно срочно отдать Павлику Солнцеву книгу. Надя поначалу приняла мои слова за шутку. Она сказала, что Павлик преспокойно потерпит до завтра. Заверила, что сегодня родители ему читать уже не позволят. Напомнила мне, что в десять часов вечера дети уже видят сны — потому что завтра им рано вставать и идти в школу. Зевнула — вознамерилась лечь спать. Вот только сегодня Надю Иванову ждал сюрприз: её спокойный и рассудительный сын Миша закатил истерику.

Сам факт истерики произвёл на Надежду Сергеевну большее впечатление, чем мои слова. Иванова смотрела на меня, будто баран на новые ворота. Помахивала ресницами. Не реагировала на мои объяснения. А ведь я обрушил на неё шквал заранее продуманных «железных» доводов. Говорил, что пообещал вернуть Павлику книгу через неделю. На пальцах объяснил, что неделя истекала именно сегодня. Доказывал, что «настоящий мужчина» обязан держать слово. Жаловался, что из-за этой «просрочки» мне «перестанут верить».

— Ну… хорошо, — пошла на попятную Надежда Сергеевна. — Отнеси.

Она куталась в халат — явно не собиралась выходить из дома.

— Мама, мне десять лет, — напомнил я. — Как я пойду ночью один? А если на меня нападут бандиты? А если меня ограбят?

— Ограбят? — переспросила Надя.

— Книгу отберут!

Я показал Мишиной маме томик Рафаэля Сабатини.

— Она ведь чужая! Забыла?

Надя с сомнением посмотрела на потёртую обложку.

— А если меня украдут? — добавил я. — И разберут на органы. Ты об этом подумала?

— Что сделают?

Иванова нахмурилась.

И тут же потёрла сонные глаза.

— Что-то плохое сделают, — заявил я. — Ты в окно посмотри! Там уже темно. По улицам бродят ведьмы, вампиры и вурдалаки. И ни одного милиционера!

Надежда Сергеевна зевнула.

Тут же улыбнулась и покачала головой.

— Вурдалаки — это плохо, — сказала она.

Вздохнула, взглянула на свои босые ноги.

Её плечи поникли.

— Ладно, — сдалась Надя. — Уговорил. Сейчас соберусь.

Глава 10

Погода вечером двенадцатого сентября уже не казалась летней: ветер холодил кожу, а земля остыла — она не дышала жаром. Надя куталась в тонкую кофту. Я прихватил с собой синий жилет с большими карманами — очередное Надино творение. Шли торопливо. Поглядывали по сторонам. Молчали. Я подустал от разговоров ещё дома (давно не изображал перед Надей десятилетнего ребёнка — давалось мне это нелегко). Да и хотел спать. Чтобы я ни планировал на полночь, но мой мозг после двадцати одного часа привычно готовил организм ко сну. Зевала и Надежда Сергеевна. С конца августа её график стал даже более жёстким, чем мой. Надя теперь редко смотрела телевизор. И не читала перед сном книги. Она и во сне, наверняка, шила «адидасовские» тенниски.

Шли мы не через дворы — придерживались центральной улицы. Но даже здесь работали не все фонари. То и дело мы входили в тёмные участки, скудно освещённые лишь со стороны проезжей части. Вздрагивали от порывов «свежего» ветра. Вдыхали ароматы пыли и выхлопных газов. Вампиров мы по пути к дому Солнцевых не встретили (вероятно, они хорошо от нас прятались). Хотя попавшаяся нам навстречу компания подвыпивших горожан очень походила на стаю вурдалаков: пахло от них, не как от нормальных людей, да и ругались они на ходу, будто делили добычу. Мы посторонились — рычащие граждане прошли мимо. Надя пугливо вцепилась в мою руку. Я успокоил Надежду Сергеевну улыбкой, дыханием согрел её холодные пальцы.

Я не увидел обещанных «злодеев» около «заветной» скамьи. Прикинул, что те появятся там лишь через час — именно столько оставалось до полуночи. Вспомнил, как на этом месте в августе мы беседовали с Зоей Каховской. Сейчас казалось, что тот разговор состоялся давным-давно. Тогда я всё ещё оставался для Зои Мишей Припадочным. А сам считал девчонку глупым ребёнком (с удивлением отметил, что теперь так о ней не думал). Прошло четыре месяца с тех пор, как я стал Ивановым. Успел привыкнуть к новому обличью. Свыкся и с тем, где и когда я очутился. Вот только не желал смиряться с фактом, что я очень редко видел папу. Там, в больнице, думал, что не отойду от отца ни на шаг, едва только выберусь из палаты. В реальности же разговаривал с отцом лишь один раз — за четыре месяца.

«Сейчас у меня будет возможность с ним пообщаться», — подумал я, когда мы с Надеждой Сергеевной свернули во двор папиного дома.

* * *

— Всё же нужно было подождать до завтра, — говорила Надя. — Они, наверняка, уже спят. Поздно уже. Виктору Егоровичу завтра на работу. А Павлику в школу. Не выспятся. И всё из-за нас. И из-за какой-то книги, о которой они оба уже и позабыли.

Она бурчала, но шагала следом за мной по ступеням. В подъезде пахло табачным дымом (мне казалось, что в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году этот запах был повсюду) и… мочой (кошачьей или человеческой — моё обоняние таких тонкостей не различало). Мы принесли сюда аромат Надиных духов (та не забыла подушиться перед уходом, подкрасила ресницы и губы). А ещё: нарушали тишину шумом шагов и голосов. Надежда Сергеевна говорила едва слышно, будто действительно опасалась разбудить жильцов дома. А вот я шептать не намеревался.

— Павлик, может быть, и спит, — сказал я. — Но его отец в это время проверяет работы учеников — Пашка сам об этом говорил. Так что его сон мы не нарушим. Нам всего-то и надо: вручить ему книгу. Твой Витя и зевнуть не успеет, как мы уже потопаем обратно домой.

— Никакой он не мой, — сообщила Надя.

Я мысленно ей ответил: «Это только пока он не твой. Подожди немного».

И добавил цитатой из «Мастера и Маргариты»: «Аннушка уже разлила масло».

* * *

У меня была идея: тихо постучать в дверь, чтобы не разбудить Павлика Солнцева. Но я от неё отказался. Решительно нажал на кнопку звонка. После третьего сентября, когда я (Павел Солнцев) записался в секцию самбо, в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году не оставалось событий, которые я боялся бы изменить. Я хотел бы перекроить их все, начиная с того злополучного воскресенья двадцать третьего сентября. Первое новое событие (наверняка бы мне запомнившееся) произойдёт прямо сейчас: поздно вечером к Солнцевым придёт Миша Иванов вместе со своей мамой. С этого момента у меня и у нынешнего Павла Солнцева появятся значимые отличия в наборе детских воспоминаний.

В дверном глазке засветилось яркое пятно. На миг оно исчезло, накрытое тенью…

И тут же заскрежетал замок.

Дверь нам открыл Виктор Егорович Солнцев. Он суетливо поправил дужку очков (должно быть, мы действительно отвлекли его от работы: обычно по дому отец в очках не ходил). Папа пригладил рукой волосы на голове (будто торопливо прихорашивался). От удивления или от усталости отец сутулился сильнее, чем обычно. Папа скользнул по мне растерянным взглядом, и тут же уставился поверх моей головы — он посмотрел на Надежду Сергеевну Иванову. Я почувствовал укол ревности. Но быстро совладал с чувствами. Потому что понимал: причин сжимать меня в объятьях у отца не было. Да и не мой он теперь отец. Он родитель того нахмуренного паренька, что выглядывал сейчас из-за его спины — из моей бывшей спальни.

— Надя⁈ Простите… я… Надежда Сергеевна… Здравствуйте.

Отец сиплым голосом промямлил невразумительное приветствие, явно сбитый с толку нашим появлением. Потёр тыльной стороной ладони нос. Одёрнул не первой свежести растянутую футболку, точно пытался придать ей приличный вид. Подтянул потёртые серые брюки от старого костюма, с намёком на стрелки на штанинах (в трениках он по дому не расхаживал). Из квартиры пахло… селёдкой. Я тут же вспомнил большие жестяные банки с солёной рыбой, которые нам с папой приносила тётушка — папина старшая сестра (та затаривалась ими «на базе»). Папа не любил сладкое. А вот селёдка была его слабостью (похоже, он ел её совсем недавно, судя по запаху и жирному пятну на отцовской футболке).

— Здравствуй, Витя, — отозвалась Иванова.

— Здравствуйте, Виктор Егорович! — сказал я.

И отрапортовал:

— Мы вам книгу принесли. Вот!

Протянул отцу увесистый томик Рафаэля Сабатини.

На обложке (горчичного цвета) блеснула золотистая надпись «Мир приключений».

— Я говорил, что верну её вам через неделю. Успел.

Папа взял книгу — взглянул на неё с не меньшим изумлением, чем только что рассматривал свою бывшую одноклассницу. У меня в голове мелькнула мыслишка о том, что Павлик принёс мне «Хроники капитана Блада» без отцовского разрешения. Библиотеку папа считал своим главным богатством. Каждый томик помечал аккуратной надписью «собрание В. Е. Солнцева». Я помнил, что отец не любил раздавать книги. А если уж решался на такой поступок, то обязательно оборачивал «ценный экземпляр» обложкой. Паша же мне вручил «Хроники» без обложки. Не помню, чтобы я когда-либо такое делал — разорял папину библиотеку. Но у меня в первом классе книги и не просили.

— Привет, Пашка!

Я помахал рукой сонно таращившему на нас глаза пареньку. Тот несмело улыбнулся — махнул мне в ответ. Павлик потёр веки (будто проверял, не привиделись ли мы ему).

Пока Паша убеждался, что не спит, я снова поднял взгляд на отца.

Папа таращился на Надежду Сергеевну, шевелил губами (будто рыба), но не издавал при этом ни звука.

Мне почудилось, что Надю этот его безмолвный монолог позабавил. Но я не обернулся. Следовал заранее продуманному плану.

— Виктор Егорович, мы замёрзли, — сказал я. — К вечеру на улице стало прохладно. Вы нас горячим чаем не угостите?

Позади меня раздался громкий вздох.

— Миша! — воскликнула Надежда Сергеевна. — Какой чай?

— С мёдом, — сказал я.

— Эээ… — промычал Виктор Солнцев.

Он вновь озадаченно потёр нос.

По поводу книги он не сказал ни слова — снова уставился на Надежду Сергеевну. Подобной нерешительности я от папы не ожидал.

Мне почудилось, что папа сомневался: спит он сейчас, или Надя Иванова (вместе с сыном) действительно явилась к нему в гости… за час до полуночи.

— Папа, я тоже буду чай пить! — воскликнул Павлик Солнцев. — Мишка, ты будешь с мёдом или с сахаром?

— И с тем, и с другим, — сказал я.

Мальчик прошлёпал босыми ногами по полу.

— Сейчас поставлю чайник, — заявил он.

* * *

Я догадывался, что папа не альфа самец. Но не предполагал, что при виде Ивановой он настолько «размякнет». Уже через пять минут я признал: в присутствии Надежды Сергеевны Виктор Солнцев… здорово притормаживал. Будто у него уснул или отключился мозг. Папа то излишне суетился (перескакивал в разговоре с темы на тему), то вдруг впадал в ступор (забывал, что именно собирался сделать). Однако глаза он не прятал — буквально пожирал Надю взглядом, от чего у той розовели щёки и уши. Подобного поведения от папы я не ожидал. И запоздало удивлялся тому, что незамужние учительницы (таких в семнадцатой школе Великозаводска было немало) всё ещё не взяли тридцатилетнего вдовствующего учителя физики «в оборот».

Солнцевы великодушно уступили нам с Надей места за кухонным столом. Виктор Егорович заварил свежий чай (с листьями смородины — это была папина слабость: добавлять в заварку листья смородины, малины или мяты). Павлик принёс из гостиной чашки и блюдца от фарфорового сервиза (мы их доставали из серванта только при появлении гостей). Я рассматривал знакомую с (прошлого) детства посуду с розочками. Шарил взглядом по тесной кухоньке (очень похожей на Надину), где узнавал (вспоминал) каждую трещину на стенах, каждое пятно на полу. Слушал сбивчивый отцовский рассказ о папиных и Надиных бывших одноклассниках (обычно папа говорил неторопливо и чётко — хорошо поставленным 'учительским голосом… но не сейчас).

Я не чувствовал, что вернулся домой. Вдруг понял, что с прошлого тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года для меня прошло очень много времени. И эта тесная кухня осталась далеко — в моём детстве (в детстве Павлика Солнцева). Годы и события затмили мои детские воспоминания. А моё собственное воображение здорово их преобразило и раскрасило в яркие волшебные нереалистичные цвета. Уютная папина кухня на самом деле выглядела не столь уютной, как на картинах в моей памяти (скорее, казалась тесной, убогой и грязной). А папа оказался не мудрым всезнающим и всёумеющим существом (на которого я равнялся) — он больше походил на моего старшего сына, часто получавшего от меня «отцовские» подзатыльники.

Мне так и хотелось воскликнуть: «Папа, что ты мелешь⁈ Зачем ты всё это нам рассказываешь? Ты сам мне когда-то говорил, что лучший собеседник — это тот, что помалкивает и слушает. Заставь говорить Надю! Ведь ты умеешь это делать — я точно помню. Пусть Надя выбирает интересные для себя темы и изливает тебе душу. Тогда ей будет с тобой интересно. Ну, а тебе с ней и так хорошо. Я вижу это. Хватит нести ерунду! Просто слушай её. Направляй беседу в правильное русло. И будет тебе счастье». Но я молчал. Смотрел на лицо Мишиной мамы (Надя посматривала на своего бывшего одноклассника чуть свысока, с иронией). И на Виктора Солнцева — нервно потиравшего нос и суетливо предлагавшего гостям то селёдку, то хлеб с мёдом.

«Да уж, — подумал я. — Свести этих двоих будет сложнее, чем мне казалось». Радовало лишь то, что Виктор Солнцев не скупился на комплименты — вполне заслуженные: Надя за август заметно похудела (складки на её боках значительно уменьшились в размерах). Тётка утверждала, что я внешне походил на папу (для полного сходства у меня, с её слов, не хватало лишь роста — до папиных ста девяноста сантиметров я так и не дорос). Но мне казалось, что точной копией Виктора Солнцева был мой старший сын. Я всё больше убеждался в этом, наблюдая за папиным поведением. Не удержался, покачал головой: папа завёл разговор о Надиной свадьбе. Я порадовался, что не мог со своего места дотянуться до отцовского затылка.

«Ладно, — подумал я. — Его умственное помешательство при виде Нади не сможет длиться вечно. Пусть придёт в себя. И привыкнет к её присутствию». Мне стало невмоготу смотреть на папины потуги развеселить гостей (скорее: гостью). Я устал по-стариковски скрежетать зубами и при этом изображать из себя ребёнка. С трудом сдерживал так и норовившие слететь с языка ядовитые шутки (не время для них, да и неправильно они прозвучат в изложении десятилетнего пацана — травмировать папину психику я не решился). Взглянул на часы. До старта операции «Дамский защитник» оставалось полчаса. Я вздохнул, большим глотком опрокинул в себя остатки ароматного чая. Попросил Павлика показать мне его комнату: избавил «старших» от нашей компании.

Но напоследок отметил: как бы ни «тупил» отец, но его рассказы понемногу увлекли Надежду Сергеевну. Скука и сонливость в Надиных глазах развеялись. Да и сама папина бывшая одноклассница всё чаще кокетливо поправляла причёску, картинно вздыхала и охала, улыбалась. Уже на пороге кухни я покачал головой. «Детский сад, штаны на лямках», — мысленно пробубнил я. Почувствовал себя древним дедом, явившимся на молодёжную вечеринку. Потому что удивился не только папиному поведению, но и реакции на него со стороны Надежды Сергеевны. Витя Солнцев и Надя Иванова напомнили мне героев одной из молодёжных комедий, которые любил смотреть мой младший сын. Сын от тех фильмов приходил в восторг — у меня же они вызывали испанский стыд.

С Пашей Солнцевым мы общались на тренировках не часто. Всё же разница в возрасте сказывалась: мальчику было интересно со сверстниками. Моим рассказам о спортивной борьбе он внимал вместе с другими юными самбистами (их слушал даже тренер — и изредка вступал со мной в спор). Но наши с Пашей отношения не превратились в дружеские. Павлик всё больше общался с Валерой Кругликовым (как и я когда-то) — нас с Зоей Каховской считал всего лишь «старшими товарищами». У меня пока не получилось подружиться с «самим собой». Хотя приятельские отношения я с Пашей Солнцевым поддерживал — так же, как и с Кругликовым (всё ещё не верилось, что встретил Валеру снова — будто и не видел его лежащим на снегу с простреленной головой).

Павлик не повёл меня в маленькую комнату (там была их с отцом общая спальня) — сопроводил в гостиную. Я прошёлся мимо знакомого холодильника, взглянул на покрытый зелёной накидкой диван (его спинку я прожёг бенгальским огнём — выслушал за это от папы «пару ласковых»). Окинул взглядом тёмную лакированную польскую «стенку». Паша показал мне расставленные на полках шкафов (за стеклянными дверками) клееные пластмассовые модели самолётов, кораблей, автомобилей, танков, паровозов. Похвастался, что все эти макеты он сделал сам — «вместе с папой». Продемонстрировал мне коробку с надписью «Эскадренный броненосец 'Князь Потёмкин-Таврический». Заявил, что этот корабль они будут «собирать» в следующие выходные.

— Уже на следующих выходных? — переспросил я.

Невольно затаил дыхание.

— На этих у папы не останется времени, — ответил Павлик. — Он будет составлять какие-то рабочие планы. А ещё мы собираемся в субботу на речку. Если погода не подкачает.

— Не подкачает, — заверил я.

Потому что помнил: не речку мы с папой ходили — случилось это за неделю до «тех» выходных. Весело провели там время. На пляже я повстречал Валерку Кругликова, научил его стоять под водой на руках. Папа купил нам мороженое — как сейчас помню: пломбир в вафельных стаканчиках. Я своё съел, а у стаканчика Валерки отвалилось дно — половина мороженого упала в траву. Кругликов тогда не расстроился, потому что мой отец снова повёл нас к лотку, купил нам по новой порции. Тогда я впервые увидел Валеркиных родителей (они примчались на пляж в поисках своего отпрыска, который отпросился «погулять» лишь на «полчасика»). С папой и мамой Кругликова я встречался после того дня много раз. В последний раз видел их на Валеркиных похоронах.

Я походил вдоль полок с пластмассовыми моделями, повосторгался кораблями и самолётами (как и полагалось десятилетнему ребёнку). Отметил, что большую часть этих игрушек я позабыл. Тётка не забрала их в свою квартиру (в отличие от папиной библиотеки). Некоторые модели долго лежали в её сарае — в коробках. Что с ними случилось потом, я уже не помнил. Один лишь броненосец (тот, что пока оставался в коробке в виде набора деталей) перекочевал в жилище тётки вместе со мной — с ним я не расстался. А позже он пылился в моей собственной квартире (одна из немногих отцовских вещей, которую я сохранил в память о нём). Я подошёл к коробке, перевернул её рисунком к себе, показал Павлику на картинку.

— Главный калибр на этом броненосце — четыре триста пятимиллиметровых орудия со стволами длиной сорок калибров, — сказал я. — Не перепутайте местами орудийные башни, когда будете клеить. Они похожи, но всё же немного отличаются. Это и на рисунке видно. Внимательно смотрите в инструкцию.

— Папа не перепутает, — заверил Паша. — Он всё и всегда делает правильно и аккуратно.

Мальчик горделиво вскинул подбородок.

— Да уж, — сказал я. — Теперь я в этом не сомневаюсь.

* * *

За десять минут до полуночи я заглянул в кухню. Витя Солнцев и Надя Иванова сидели за столом, потягивали из фарфоровых чашек очередные порции чая. Или уже не чая? Я с подозрением принюхался — уловил в воздухе запах спиртного. Или так пахла селёдка в сочетании с мёдом? Я замер на пороге, скрестил на груди руки. Виктор Егорович без умолку наговаривал глупости. Надежда Сергеевна улыбалась; выглядела она смущённой, словно заглянувшая в мужскую раздевалку школьница. Я отметил, что Мишина мама явно не торопилась домой. А Солнцева не смущал тот факт, что его семилетний сын всё ещё бродил по квартире (мы с Павликом почти четверть часа в гостиной разговаривали о самбо).

— Мама, нам пора, — сказал я.

Надежда Сергеевна вздрогнула, словно я застал её за чем-то непристойным. Отпрянула от края стола, будто тот превратился в раскалённую жаровню. Взглянула на меня растеряно, как провинившийся ребёнок на строгого родителя.

— Мама, уже почти полночь, — сказал я. — А у тебя сын до сих пор не спит.

Посмотрел на отца.

— Виктор Егорович, вас это тоже касается. Или Павлику завтра не нужно идти в школу?

— Эээ…

Солнцев не нашёл, что мне ответить.

— Нужно, — сказал я. — Завтра четверг, а не суббота. Павлик по четвергам учится. Мне тоже — к первому уроку. А вам и Надежде Сергеевне рано вставать на работу. Не забыли?

Я взмахнул рукой.

— Так что закругляйтесь, уважаемые взрослые. Понимаю, что вы давно не виделись и хотите поговорить. Никто не мешает вам встретиться завтра. Или на выходных. Виктор Егорович, вы нас проводите до дома?

— Эээ…

Папа «завис»: не ожидал от десятилетнего меня подобного поведения.

— На улице толпы пьяного народа, — сказал я. — Мы с мамой встретили одну такую компанию, пока шли к вам. Было страшно — и мне, и маме. А вы всё же взрослый мужчина…

Не договорил.

Виктор Солнцев и Надя Иванова встретились взглядами. В папиных глазах читалось удивление — Надежда Сергеевна словно извинялась. Солнцев и Иванова будто обменялись фразами, не открывая рта (в прошлой жизни я так общался только с женой).

— Да, конечно, — сказал Виктор Егорович.

Говорил он это не мне — Наде.

Надежда Сергеевна отблагодарила его улыбкой (искренней — не «дежурной»).

Папа смущённо потёр нос (как обычно: тыльной стороной ладони).

— Великолепно, — сказал я. — Мы подождём, пока вы оденетесь…

Хотел добавить: «…поприличней».

Но сказал:

—…потеплее. На улице сейчас прохладно.

* * *

Виктор Егорович не заставил нас долго ждать. И понял мои слова верно: облачился в отутюженные брюки и рубашку (теперь он не походил на «бывшего интеллигентного человека»). После секундного колебания папа накинул себе на плечи серый полосатый пиджак. Украдкой смахнул носовым платком пыль с носов кожаных югославских туфлей (мне вспомнилось, что на эти туфли его заставила раскошелиться старшая сестра — моя тётушка). Задумчиво взглянул на старомодную шляпу (его любимую), что висела на стене около входной двери. Я покачал головой — папа это заметил. Он покосился на меня… и одёрнул от шляпы руку, поправил воротник рубашки. Я улыбнулся — отец вздохнул.

Солнцев пообещал сыну, что скоро вернётся (разрешил тому не ложиться в кровать до его возвращения). В детстве я не боялся ни темноты, ни оставаться ночью в пустой квартире (так мне сейчас казалось). Не проявил особой тревоги и Павлик. С отцом на прогулку он не напрашивался. Проводил нас до двери. Явно хотел меня о чём-то спросить… но постеснялся. А я не заверил мальчика, что зайду снова. Потому что рассчитывал вскоре увидеть его и Виктора Егоровича в Надиной квартире. Надеялся, что нынешняя встреча бывших одноклассников лишь предваряла их новые частые встречи в скором будущем. Я на прощанье пожал Павлику руку; напомнил мальчику, что скоро мы с ним увидимся — в пятницу в «Ленинском» на тренировке.

* * *

Я шагал первым (нарочно вырвался вперёд — указывал «взрослым» путь). Изображал беспечного ребёнка (чтобы Надежда Сергеевна по привычке не вцепилась в мой локоть) — вертел головой, срывал с кустов листья, пинал мелкие камни, вышагивал по бордюрам (идти «припрыжку» всё же не решился). Увидел, что Надя (лишившись привычной опоры) взяла Виктора Солнцева под руку (не удержался — победно ухмыльнулся); отметил, что папа приосанился, на время избавился от сутулости. Виктор Егорович горделиво выпятил грудь, с улыбкой посматривал на свою спутницу, изредка близоруко щурил глаза — всматривался в темноту.

Мы в точности повторяли тот маршрут, которым я и Надя шли к Солнцевым (я выбрал его тогда неслучайно: он проходил мимо «нужной» скамейки). Редкие фонари освещали нам дорогу (вокруг них кружила мошкара — на асфальте мельтешили тени). Ветви деревьев и кустов покачивались на ветру, шелестели листвой (словно перешёптывались прятавшиеся за ними люди). По проезжей части с утробным рычанием проносились автомобили — дребезжали, будто ехали не по асфальтированному шоссе, а по просёлочной дороге. Стучали каблуками и негромко переговаривались за моей спиной Виктор Солнцев и Надя Иванова.

Главным открытием сегодняшнего вечера для меня стал… отец. Тот мудрый и рассудительный школьный учитель, каким запомнился мне папа с детства, в реальности оказался тридцатилетним балбесом. Я и раньше допускал мысль, что мой родитель не был идеальным. Однако не предполагал, что Виктор Егорович неидеален… настолько. Мне вспомнились дурацкие выходки сыновей, их наивные рассуждения о жизни, попытки моих мальчиков выглядеть умными и взрослыми. Всё то же самое сегодня вечером я увидел в исполнении своего отца. «В кого-то же они должны были уродиться. Теперь точно вижу, что жена их не нагуляла», — мысленно пошутил я.

Меня порадовало, что Витя (всё чаще про себя называл отца именно так) и Надя быстро нашли общий язык. Вот и сейчас они мило ворковали, будто лучшие приятели (а то и любовники). Иванова всё увереннее сжимала Витин локоть (мне даже показалось, что изредка приживалась к нему грудью). Куда только подевалось Надино пренебрежительное отношение к однокласснику? Наверняка — туда же, куда отправилось неуверенное заикание Виктора Егоровича (папа к полуночи обрёл способность внятно говорить — лил байки и шуточки на уши своей спутницы нескончаемым потоком). «Всё же и от меня в нём тоже что-то есть», — подумал я.

А ещё я отметил, что в нападении хулиганов не осталось нужды. Для «соединения одиноких сердец» всего-то и следовало (как оказалось): свести вместе эту изголодавшуюся по вниманию со стороны противоположного пола парочку. Охотно верил (теперь) Надиным словам о том, что «Витька Солнцев» был влюблён в неё со школьных времён. И заподозрил, что Надежда Сергеевна Иванова и раньше не была равнодушна к своему бывшему однокласснику (женская душа — потёмки, как гласила мудрая народная пословица). Я изображал ребёнка, Надя радостно улыбалась (и словно помолодела), Виктор Солнцев выпячивал грудь и «пел соловьём»…

Нужды в хулиганах не осталось.

А вот сами заказанные (и проплаченные авансом) «злодеи» дежурили в оговоренном месте.

Я увидел их первым (и уловил в воздухе запах табачного дыма). Заметил, как две широкоплечие человеческие фигуры бесшумно вспорхнули с лавки (будто по неслышному сигналу) и устремились нам навстречу. Мужчины, определил я по их походке. Оба — пониже Вити Солнцева, но массивные, будто тяжелоатлеты. «Злодеи» переглянулись, в кусты метнулись две крохотные яркие кометы — полетели выброшенные и не погашенные сигареты. Меня «злодеи» словно не заметили — молча прошли мимо. Хотя мне почудилось, что один из мужчин мне подмигнул (но это могло и померещиться: фонари около «заветной» лавки не работали).

«Злодеи» пропустили меня, но преградили путь Наде Ивановой и Вите Солнцеву — те остановились, растерянно переглянулись. Я увидел перед собой при свете луны две широкие спины в тёмных пиджаках и коротко стриженые затылки под кепками «хулиганками». Мужчины картинно подпёрли кулаками бока, громко сплюнули себе под ноги. В сравнении со «злодеями» Надежда Сергеевна выглядела маленькой девочкой, а Виктор Егорович казался болезненно худым и длинным. Мне вдруг почудилось, что Надя пугливо пискнула, а отцовские плечи поникли, его спина вновь ссутулилась — папа будто стал ниже ростом (почти сравнялся со стоявшими у него на пути мужчинами).

— И кто тут у нас⁈ — излишне весело воскликнул один из «злодеев».

Его голос показался мне похожим на скрип диванных пружин.

— Ты глянь, какая симпотная цыпа у этого пацанчика! — сказал второй.

Он раскинул руки, точно предлагал Наде с ним обняться.

Витя и Надя вновь обменялись взглядами. Я не разглядел выражения их лиц. Но моё воображение подсказало: Иванова и Солнцев пока не сообразили, что происходило.

«Только не бежать!» — мысленно скомандовал я отцу.

Заметил, что Надины коленки дрогнули.

— Витя!.. — пролепетала Надежда Сергеевна.

Она отшатнулась, спряталась за спину своего спутника.

Резкий порыв ветра наклонил над ней ветви тополей — он будто желал спрятать женщину в их тени.

Луна блеснула в Надиных глазах.

А Витя выставил перед собой согнутые в локтях руки (точно отгораживался от «хулиганов»), втянул голову в ворот рубашки — плечи на его пиджаке нелепо оттопырились.

Я снова пожалел, что в темноте не видел выражение папиного лица.

«Не бежать!» — вновь отправил я отцу мысленный посыл.

«Злодеи» наигранно хохотнули (уж слишком по-злодейски). Демонстративно сжали кулаки. И вновь сплюнули — папе под ноги.

— Ты можешь идти, пацан, — сказал первый «злодей». — Ты нам не нужен.

Обращался он не ко мне — к Виктору Солнцеву.

— А вот с твоей кралей мы немного пожамкаемся! — добавил второй.

Он протянул к Мишиной маме руку, будто собирался пощекотать её пальцем.

— Ладно, — пролепетал Виктор Егорович Солнцев.

Он стряхнул со своей руки Надины ладони.

И шагнул навстречу «хулиганам».

Два удара (я их толком и не увидел в темноте), две кепки полетели на тротуар, две человеческие фигуры (будто срубленные деревья) повалились на землю.

Мужчины упали… и замерли на тротуаре (нелепо разбросав руки и подогнув ноги).

А Солнцев пробормотал:

— Простите, Наденька. Я не сдержался.

Глава 11

Яркий солнечный диск нехотя выползал из-за домов. Его лучи заставляли блестеть пыльные оконные стёкла, наполняли весенней сочностью пока ещё зелёную листву тополей. Суетливо грохотали на проезжей части автомобили. Дрожали и гудели провода, терзаемые штанговыми токоприёмниками троллейбусов. С выцветших плакатов на стенах домов осматривали улицу рабочие и колхозницы. Наряженные в одинаковую школьную форму дети, будто призраки лениво переставляли ноги, небольшими стайками и поодиночке направлялись к школе. И только сновавшие по тротуару рядом с автобусной остановкой голуби выглядели бодрыми и активными — склоняли на бок головы, посматривали на немолодую женщину, уже торговавшую с утра пораньше семечками.

По дороге к школе говорил в основном Вовчик. Он, как и голуби, по утрам всегда был бодрым и активным (таким он оставался всегда — ещё в больнице я убедился, что рыжий разговаривал и во сне). Мальчик сутулился под тяжестью ранца (он редко проверял, какие именно нести сегодня книги — таскал с собой едва ли не все учебники). Шаркал подошвами ботинок — пинал все встречные камешки. И не умолкал ни на минуту. По утрам Вовчик заменял мне сводки новостей и социальные сети. От него я узнавал, какие новые подвиги случились в СССР за прошлый вечер и ночь. Выслушивал отчёты о спортивных состязаниях и прогнозы на ближайшие футбольные матчи. А ещё узнавал о событиях в личной жизни более-менее значимых людей из нашей школы.

Зоя Каховская ранним утром обычно мало чем отличалась от нормальных (не конопатых) советских школьников. Девочка вполуха слушала рассказы нашего рыжего спутника, лениво посматривала по сторонам, зевала. Так она вела себя едва ли не перед каждым учебным днём. Но не сегодня. Этим утром Зоя вышагивала по правую руку от меня задумчивая — пусть и слегка заторможенная, но не сонная (при мне она сегодня ни разу не зевнула). Изредка девочка поворачивала голову, но посматривала не на Вовчика — заглядывала мне в лицо (будто хотела задать вопрос, но не решалась). Рыжий странностей в Зоином поведении не замечал — не прерывая монолог, он здоровался со всеми встречными. А вот я несколько раз вопросительно вскидывал брови.

Каховская в ответ лишь покачивала головой (и стянутыми в хвост волосами), на манер своего отца прищуривала левый глаз. Я не сомневался: ничего хорошего этот её хитрый прищур не предвещал. Невольно перебирал в памяти все свои возможные «косяки». Вдруг ощутил в голове «пустоту» вместо воспоминаний, будто проснулся после бурной корпоративной вечеринки: догадывался, что точно наломал дров — но что именно натворил, не помнил. Да и про эти «дрова» говорила не собственная память, а Зоин взгляд. Каховская сегодня отбросила привычный образ «верной подруги», не казалась и «девочкой-одноклассницей». Она вела себя, как начальник (председатель Совета отряда четвёртого «А» класса) — казалась мне эдаким «должностным лицом».

В общем потоке мы дошли до той самой площади, где первого сентября проходила торжественная линейка. Там от реки сонно зевавших школьников отделялся тонкий ручеёк детей с октябрятскими значками на форме — пионеры и старшие ученики топали к другому входу. Вовчик попрощался с нами, свернул к младшему корпусу школы. Мы с Зоей смотрели ему вслед — шагали за прочими обладателями пионерских галстуков. Но едва спина рыжего мальчишки скрылась за тяжёлой стеклянной дверью — Каховская вцепилась в рукав моего пиджака и решительно потянула меня прочь от толпы школьников, к кустам шиповника. Я не ожидал подобного поворота. Но и не сопротивлялся: понимал, что сейчас узнаю причину Зоиного странного настроения.

Девочка дотащила меня до пустынного пяточка (поток школьников обходил его стороной), повертела головой — убедилась, что никто нас не подслушивал; и велела:

— Рассказывай, Иванов.

Требовательно дёрнула меня за рукав.

— Однажды, в студеную зимнюю пору, я из лесу вышел; был сильный мороз… — послушно затараторил я.

Каховская ткнула меня кулаком в плечо. Насупилась — обижено (не оценила мою шутку). Скосила взгляд на зашумевшие на ветру кусты. И тут же вновь «прицелилась» в меня правым глазом.

— Иванов! — рявкнула Зоя. — Рассказывай, как вчера… всё прошло.

Она пристально смотрела мне в лицо.

Увидел в её глазах отражение школьного фасада и похожие на насекомых крохотные детские фигуры.

— Что, всё? — переспросил я.

Зоя махнула рукой, скривила губы.

— Ой, только не надо…

Мой рукав она не отпустила (будто подозревала, что я сбегу). Убрала со своего лица обиженное выражение. Буравила взглядом мою переносицу.

— Я же слышала, о чём вы договаривались с моим папой! — сказала Каховская. — Давай, рассказывай! Появились вчера хулиганы? Встретили вас? Что они сделали? А твоя мама испугалась? Не догадалась, что всё это подстроено? А он? Он был с вами? Не убежал? Как он их прогнал? Или не прогнал? Или это ты на них кричал? А что они? Ну же, Миша, говори — не молчи!

Я смотрел на раскрасневшиеся Зоины щёки. Смотрел снизу вверх — на десятилетнюю девочку! Всё ещё не привык к этому обстоятельству. Рассматривал и широко открытые глаза Каховской, сдерживал так и норовившие сорваться с моего языка грубые слова (очень хотел сообщить однокласснице, что случается с любопытными особами и с их носами).

— Подслушивать нехорошо, — выдал я банальную фразу.

Говорил неторопливо — скрыл раздражённость.

Проходившие мимо нас школьники не обращали на нас внимания, будто мы уже примелькались рядом с этими густыми колючими кустами.

Зоя снова махнула ладошкой — отмела в сторону мои слова.

— Знаю, знаю, — сказала она. — Ну, так что было-то? Рассказывай!

Я вздохнул, покачал головой. Понимал, что девочка не отстанет (раз уже призналась, что подслушивала). «Станет милиционером, как отец, — подумал я. — Следователем».

Неохотно сказал:

— Он их вырубил. С двух ударов.

— Кого?

— Хулиганов, — сказал я.

— Кто?

— Мой… наш физик. Врезал им по лицу. Неплохо так: я и ударов толком не увидел.

Зоя помахала ресницами (совсем не по-милицейски). Мне почудилось, что девочка растерялась. А потом растерянность сменилась в её взгляде на удивление.

— Наш физик? — переспросила Зоя. — Так ты познакомил свою маму с Витюшей?

Я нахмурился.

— Почему… с Витюшей? С Виктором Егоровичем. С Солнцевым.

Каховская нетерпеливо кивнула. Тряхнула волосами (будто отмела моё уточнение). Иронично улыбнулась, словно вспомнила забавную шутку.

— Витюшей физика старшие девочки называют, — сообщила она. — Они часто о нём говорят: он им нравится, а некоторые в него даже влюблены. Хотя на мой взгляд…

Зоя пожала плечами.

— Мне такие не симпатичны, — сказала она (будто попыталась меня успокоить).

Прикоснулась к узлу моего пионерского галстука, сдвинула его немного в сторону.

И тут же спросила:

— Так он этих хулиганов… ударил?

— И ещё как, — сказал я. — Сам, без моей подсказки. Упали мужики правдоподобно. Мы минут пять этих «хулиганов» приводили в сознание. Парни молодцы: вошли в роль. Изображали из себя контуженных, едва добрались до лавки. Там мы их и оставили. Они явно переигрывали. Но мама ничего не заподозрила.

— А… что потом?

— Да ничего. Виктор Егорович проводил нас домой. Пожелал нам спокойной ночи.

— И что будет дальше? — спросила Зоя.

Она чуть склонила набок голову (будто подражала своей маме).

— Уверен, что всё будет хорошо, — сказал я. — Маме физик понравился — я видел, как блестели её глаза. Сегодня утром она уже не морщила нос, когда о нём говорила. Да и Виктор Егорович под конец вечера вчера расхрабрился. Надеюсь, его запал не иссякнет. И Солнцев… пригласит мою маму в кино или на прогулку — в выходные.

Каховская вздохнула (мечтательно). Вновь улыбнулась — не мне, а тем образам, что промелькнули в её воображении.

— Здорово, — сказала она. — Рада, что у вас всё получилось.

Зоя выпустила мой рукав, разгладила на нём складки. Задумчиво осмотрела узел моего пионерского галстука. Но не притронулась к нему.

Она вдруг спросила:

— Надеюсь, со мной ты так не поступишь?

— Как — так? — не понял я.

— Не нужно пугать меня хулиганами, — сказала она.

Девочка поправила пиджак на моих плечах — в точности, как это делала Надя Иванова. Заглянула мне в глаза.

Я не заметил в её взгляде иронию — мне он показался серьёзным, слегка задумчивым.

— Я и так знаю, что ты смелый и сильный, — сообщила Зоя. — Миша, не надо мне ничего доказывать. А с хулиганами я справлюсь и сама. Тренер пообещал, что скоро будет нас учить бороться по-настоящему. Я буду хорошо учиться. Пусть эти хулиганы только попробуют меня обидеть! Или тебя.

Она грозно сжала пальцы в кулак.

Добавила:

— Быстро их отправлю… в партер!

* * *

Сегодняшний учебный день начался с нелюбимого мной предмета. На каждом уроке русского языка я вспоминал, почему в прошлой жизни ненавидел учиться в школе. Я и теперь вполне искренне тоскливо стонал, когда записывал в дневник очередное домашнее задание по этому предмету. Ни математика, ни английский, ни литература не доставляли мне столько хлопот, как родной язык. Даже на физкультуре я так не уставал, как на уроках русского. Я понимал, что навыки письма нужны и полезны. Но раздражался всякий раз, когда мою непривычную к длительной писанине детскую руку сводила судорога после выполнения очередного «упражнения».

Однако в целом учёба мне хлопот не доставляла (письменные работы были исключением, а не правилом). Даже заученные десятки лет назад (по моим ощущениям) стихи вспоминались легко. А уж математика, литература, природоведение и английский (уровня четвёртого класса советской школы) — так и вовсе казались детской разминкой для моего ума. Но я не изображал из себя Алису Селезнёву: не хвастался знанием языков (мог бы поболтать с учительницей ещё и на финском). Я не тянул руку от желания выйти к доске и на других уроках. Не сдавал самостоятельные работы раньше других, часто изображал задумчивость — маскировался под среднестатистического четвероклассника.

С одноклассниками у меня отношения пока не сложились. Никакие. Я и сегодня на двух первых переменах общался только с Каховской. Парни меня не задирали, но и не подавали мне руки (не привыкли со мной здороваться, да и пока ещё помнили об «особенностях» Припадочного). Девочки не писали мне записок (за этим следила Зоя Каховская) и не «строили глазки». По понедельникам я исправно рассказывал на классном часе вычитанные в «Аргументах и фактах» «последние новости» (это спасало от прочих «общественных нагрузок»). А сразу после звонка с последнего урока отправлялся домой — не задерживался, чтобы с кем-либо поболтать: знал, что около моего дома уже бродил по двору Вовчик.

Я не чувствовал желания «участвовать в жизни» четвёртого «А» класса (и отказался читать стихотворение на концерте в честь Дня учителя). Пусть я и выглядел десятилетним, но мои нервы не выдерживали общения с нынешними сверстниками. Вовчик и Зоя Каховская — не в счёт: их я считал теперь едва ли не младшими родственниками (да и они уже привыкли к моему «стариковскому» занудству). Несколько раз в классе со мной пыталась заговорить Света Зотова. Но я пожалел Зоину нервную систему — решительно «отшил» первую красавицу класса (оба раза привёл для своего нежелания общаться с ней один и тот же универсальный повод: готовился к уроку — повторял параграф).

Однако у меня не получилось так же легко избавиться от внимания классного руководителя. После моих выступлений на классном часе та навела обо мне справки (у коллег). И заметила диссонанс между тем, что рассказывала обо мне Мишина первая учительницы, и тем, что классная лицезрела лично. Женщина решила прояснить «ху ист ху». Во вторник устроила мне на перемене настоящий допрос (под строгим Зоиным присмотром). Вынудила меня «признать» частичную потерю памяти. Выслушала байку о том, как я «быстро и легко» на летних каникулах заполнял возникшие в моих воспоминаниях «пустоты» («учился, учился и учился, как велела мне мама Надя»).

Сегодня после четвёртого урока я в очередной раз «отбился» на третьей перемене от желавшей побеседовать со мной Светы Зотовой. Девочка поупражнялась на мне в умении манипулировать мужчинами — позлила свою соперницу. Каховская следила за её «попыткой», грозно сощурив левый глаз. Но Зоя не подошла к нам: должно быть, такой поступок не укладывался в её понятия о «правильном» и «неправильном» поведении (хотя в понедельник она врезала учебником по голове нашему однокласснику — за то, что мальчик по привычке назвал меня Припадочным). Каховская смотрела сегодня не на улыбки Зотовой — проверяла мою реакцию на Светино заигрывание.

Я и сегодня Зою не подвёл: изобразил стоика (за этой маской спрятал дамского угодника: его время пока не пришло). Я не издевался над юной кокеткой Зотовой (хотя мог бы). Изобразил «нормального десятилетнего мальчика» (только немного глуповатого). Смущенно улыбнулся Свете в лицо (смешно было наблюдать, как меня «завлекала» десятилетняя девчонка, у которой… меня пока привлечь было нечем). И снова повторил уже дважды использованную «отмазку» (намекнул, что я не очень умный — общаться со мной неинтересно). Краем глаза заметил, как выдохнула Каховская. А Зотова не обиделась. Она получила, что хотела: позлила Зою — отчалила от меня после звонка, будто корабль от пристани.

* * *

Телефонный звонок ещё дребезжал, когда мы с Вовчиком переступили порог Надиной квартиры (Зоя не пришла вместе с нами: отправилась после школы домой — переодеваться). Я услышал его призывный звон, поднимаясь по ступеням. Прислонил к холодильнику сумку с учебниками, поспешно сбросил обувь, рванул в гостиную. В большой комнате пахло Надиными духами. Там царил почти идеальный порядок (лишь на столе громоздилась гора готовых теннисок — Надежда Сергеевна «беспорядком» их уже не считала). В прихожей раздавался голос Вовчика — мальчик перечислял заданные ему сегодня уроки. Я прислушивался к словам рыжего вполуха. Плюхнулся в кресло, снял трубку. Услышал знакомое покашливание.

— Зятёк? — спросил Юрий Фёдорович Каховский

Его вопрос прозвучал в ответ на моё «Алло».

— Здравствуйте, дядя Юра.

В трубке раздалось шуршание.

Потом я вновь услышал голос Зоиного отца.

— Ты почему не сказал, что будешь пугать моими ребятами Витька Солнцева⁈ — не сказал, а скорее, проревел мне в ухо Юрий Фёдорович.

Я невольно вздрогнул.

— Аааа… должен был?

В телефоне раздался грохот (словно рядом с Каховским что-то упало).

— Зятёк, ты идиота-то из себя не строй! — сказал Зоин отец. — Не прикидывайся овечкой!..

Я отодвинул трубку на десяток сантиметров от уха, чтобы не оглохнуть от громких звуков.

В комнату заглянул Вовчик — вопросительно вскинул брови.

Я ему беззвучно сказал: «Всё нормально».

—…Ещё как должен был! — надрывался в телефоне голос Каховского. — Обязательно! Что теперь мне прикажешь делать⁈ А, зятёк⁈ На рожи моих пацанов взглянуть страшно! Над ними всё Управление ржёт! Что один, что другой даже говорить сегодня внятно не могут! А виноват-то, получается, я! Это я их к Солнцеву подослал!

— Дядя Юра…

— Что, дядя Юра⁈ Поганец ты… зятёк! Ремнём бы тебе всыпать! Твоё счастье, что я сейчас на работе! И радуйся, что я пацанам о тебе не говорил — они думают, что это была моя затея. А не то уши бы они тебе уже открутили! И не только уши! Почему не сказал, что твой физик — бывший боксёр⁈ О таком предупреждать нужно!

— Кто — боксёр? — спросил я.

Посмотрел на замершего в дверном проёме Вовчика.

— Витька Солнцев, кто же ещё! — заявил Каховский. — Я его помню: мы с ним в одной школе учились. У Солнцева ещё со школы — медалей за победы на городских соревнованиях больше, чем у меня пуговиц на рубашке! Я бы тебе в таком случае настоящих уголовников подогнал! Пусть бы Витька их лупасил — не жалко!..

— А это были… не настоящие?

— Ты точно больной на всю голову, зятёк! — заявил Юрий Фёдорович. — Стал бы я к твоей маме бандитов посылать! Я хоть и повёлся на твою затею, но мозги то в голове имею! Стажёры это мои! Студенты! Предложил, на свою голову, парням подработать — попугать приятеля…

Мне показалось, что Юрий Фёдорович произнёс несколько резких слов. Но те мне, наверняка, послышались: они были просто шипением (помехами) на линии. Ведь не мог же советский милиционер сказать… такое… десятилетнему ребёнку.

— Твою историю я им выдал… только на свой лад. Сказал, что у меня с ухажёром твоей мамы всё оговорено. Объяснил: он крикнет на них или полезет в драку. Велел парням сразу же отступить. И извиниться перед Надеждой Сергеевной. А они… только в травмпункте поняли, что с ними произошло!

— Я… не знал…

— Не знал он!..

В трубке снова послышались похожие на слова помехи.

— В общем… так, зятёк, — произнёс Каховский. — Начальству я сказал, что стажёры пострадали при ведении оперативно розыскных мероприятий. Наплёл ерунды о том, что веду негласную оперативную разработку группы граждан с целью предотвращения их преступных действий. Бред, конечно.

Юрий Фёдорович выдержал паузу — позволил мне осмыслить его слова.

— Так что ты подумай, зятёк, покопайся в своих… видениях. Помни: должок за тобой. И ничего не говори мне о том, что ты уже с нами расплатился! Незнание не освобождает от ответственности. Нам с парнями нужно раскрыть преступление. Серьёзное! Каталы — не в счёт! Тот главбух уже сидит в нашем КПЗ.

Зоин отец кашлянул.

— Жду тебя вечером, зятёк, — сказал майор милиции. — С конкретными предложениями и полезной информацией. И не подумай, что я шучу! Ты бы видел, во что превратились челюсти моих стажёров! Какие тут могут быть шутки? Думай. Вспоминай. А иначе явлюсь к тебе сам — в пятницу после работы. С ремнём! Понял меня?

— Я вас услышал, дядя Юра.

— Услышал он… — повторил Каховский.

И добавил:

— А ещё расскажу твоей маме, что это ты подослал к ней тех хулиганов.

Я представил, как Юрий Фёдорович улыбнулся — там, на другом конце телефонного провода.

— Это уже шантаж, дядя Юра, — сказал я. — Вам не стыдно шантажировать десятилетнего мальчика?

Увидел, как насторожился смотревший на меня Вовчик — я улыбнулся мальчику (намекнул, что «всё в полном порядке»).

— Конечно, шантаж, — сказал Юрий Фёдорович. — А ты как хотел? Ты уж выбери, что для тебя лучше: помочь советской милиции, или получить по жопе ремнём — от меня и от матери. Подумай, зятёк. Жду тебя с хорошими новостями. У меня дома. Сегодня вечером.

Глава 12

В четверг я не остался, как обычно, дома (помнил о требовании «дяди Юры») — проводил Вовчика и Зою (причём Зою — до двери её комнаты). По дороге мы обсуждали новую книгу (сегодня читали «Скарамуша» Рафаэля Сабатини). Рыжий подобрал на газоне длинную кривую палку — нападал с ней на встречные кусты и деревья (изображал уколы шпагой). И рассказывал нам, что непременно научится фехтованию (ведь такое умение пригодится и пиратскому капитану!). А ещё говорил, что запишется в театральный кружок — будет сниматься в фильмах о пиратах и мушкетёрах. Агитировал и нас поддержать его задумку.

Но Зоя стезёй актрисы не заинтересовалась. Девочка видела себя (в будущем) в образе успешной спортсменки и бесстрашной воительницы (грозы хулиганов). На тренировки по самбо она по-прежнему являлась, как на праздник; училась правильно падать и предвкушала победы на соревнованиях, мечтала о медалях и кубках. Каховская доказывала Вовчику, что «кино — это не по-настоящему» («это не настоящая жизнь — сплошной обман»). Объясняла, что учёба фехтованию на шпагах — напрасная трата времени. Заявила, что «таким оружием сейчас никто не пользуется» («даже нынешние пираты и капитаны»). Спорила с рыжим, пока их не разделила тяжёлая дверь подъезда.

Каховская доказывала свою правоту и мне (пока мы поднимались по ступеням), точно я придерживался того же мнения, что и Вовчик («мальчишки все одинаковые»). Строго поглядывала на меня из-под нахмуренных бровей, доказывала, что в «актриски» идут лишь «такие, как Светка Зотова». Говорила, что она (когда вырастет) займётся «настоящим делом». Выдала мне красивую речь о том, чем должны заниматься советские женщины (будто цитировала «агитку»). Посматривала за моей реакцией — словно проверяла: разделял ли я подобные убеждения. Мой локоть Зоя выпустила, лишь когда перешагнула порог родительской квартиры.

Встретила нас в ярко освещённой прихожей Елизавета Павловна Каховская. Зоина мама выслушала отчёт дочери («уроки сделала, поужинала»), без особого стеснения прикоснулась к моей руке («приступ» у меня от этого не случился) и поинтересовалась, «как дела у мамы». Я заверил женщину: «у мамы всё хорошо», «работа над заказом кипит и продвигается с опережением графика». Елизавета Павловна рассеяно кивнула, обронила несколько хвалебных фраз в адрес Нади Ивановой. О подвесках для кашпо или о новых сеансах гаданий она не сказала ни слова. Лишь сообщила, что моего появления дожидался её муж — направила меня в гостиную.

У Каховских я пробыл около часа. «Слил» старшему оперуполномоченному Верхнезаводского УВД информацию о промышлявшем на необъятных просторах СССР брачном аферисте (в начале нынешней весны тот отметился и в нашем городе — лишил финансовых накоплений влюбчивую и доверчивую уже неюную гражданку). Пока деяния афериста напоминали похождения Остапа Бендера. Однако уже в конце этого года выдававший себя за советского разведчика ловелас превратился бы в убийцу (одна из его жертв будет не столь наивна, как ему покажется изначально)… если бы я не выдал анкетные данные преступника (и его ближайшие планы) майору милиции Каховскому.

— Неужели ты, зятёк, — спросил Юрий Фёдорович, — ничего поинтересней не вспомнил?

Он постучал сигаретой о край хрустальной пепельницы.

Я пожал плечами, отмахнулся от облака табачного дыма.

— Дядя Юра, этот товарищ интереснее, чем вам кажется, — сказал я. — Если подождёте до зимы, то и сами это увидите. В декабре он задушит женщину — в Москве. Причём, выберет не абы какую жертву — дочку большого московского чиновника. За его поисками будут следить на самом верху. А за поимку этого любимца женщин вам дадут и новую звезду, и должность… Потом, разумеется — если подождёте до следующего года.

Юрий Фёдорович посмотрел на поднимавшуюся к балкону пятого этажа струйку дыма.

— Звёздочку, говоришь? — сказал он.

Струйка дыма задрожала.

Каховский вздохнул.

— Звёздочка бы мне не помешала.

Майор милиции ухмыльнулся — будто представил на своих плечах погоны подполковника.

На перила балкона (в шаге от меня) упал щедрый голубиный подарок — едва не окатил меня брызгами.

Каховских брезгливо скривил губы.

— Но ждать мы не будем, — сказал он.

Посмотрел на свои записи в блокноте.

— Подброшу твою информацию… друзьям. Путь возьмут этого донжуана за… жабры. Авось они потом и мне отплатят добром — или хоть бутылку коньяка подгонят. Раз уж присвоят мою звёздочку. Но ты уверен, зятёк, что этот жулик сейчас в Ленинграде?

— Уверен, дядя Юра. Честное пионерское. Он только-только принялся окучивать дамочку. Ещё почти две недели будет превращать её жизнь в сказку. И если ваши друзья его за это время не повяжут — отправится в Гагры за новыми приключениями.

Сведения о брачном аферисте-убийце я когда-то подчерпнул в интернете: в ролике на канале «коллег», освещавших истории преступлений всесоюзного масштаба. Тогда я только учился «создавать контент». Перенимал чужой опыт: просматривал отснятый другими блогерами видеоряд. Сравнивал его с найденными в том же интернете документально подтверждёнными сведениями. Разбирался, допускали ли авторы расхождения с реальными событиями (чтобы произвести впечатление на зрителей), или же чётко придерживались фактов. Изучал чужие методы работы над материалом — нащупывал свой собственный «рецепт успеха и популярности».

— Но можно и не торопиться, — заверил я. — С его ленинградской невестой ничего страшного не случится. Останется дамочка без денег и без драгоценностей. Взамен получит незабываемые впечатления. Да и в Гаграх этот шустрый мужичёк осчастливит двух разведёнок. И только в Москве…

Я замолчал: предоставил Каховскому возможность додумать мой ответ. Юрий Фёдорович поворчал на тему «ничего страшного не случится»; посетовал, что я «не подбросил» ему ничего по его «профилю». Но признал, что я сполна рассчитался с ним «за Солнцева». Его стажёрам (пострадавшим от кулаков моего отца) я на дополнительные премии не расщедрился. Но пообещал, что те закажут у моей мамы «адидасовские» тенниски со скидкой (в счёт возмещения ущерба): «всего по пятнадцать рублей за штуку». Каховский сказал, что передаст «парням» моё предложение. Поинтересовался, доволен ли я тем, чем завершилась моя собственная «афера» (попытка наладить отношения Нади и Солнцева).

Я заверил Зоиного отца, что удовлетворён результатом своей махинации — пусть тот и стал для меня неожиданным (признался, что не знал о спортивном прошлом учителя физики). Спросил у Юрия Фёдоровича, давно ли тот знаком с Виктором Егоровичем Солнцевым. Уточнил, уверен ли он, что Солнцев в прошлом занимался боксом (слова Каховского вчера отчасти подтвердила Надежда Сергеевна — сказала, что «что-то такое» припоминает). Узнал, что Юрий Фёдорович учился в той же школе, что и мой отец (только на год младше). И что он посещал городские соревнования по боксу (болел за своих одноклассников). Видел там Каховский и бои «Витька» Солнцева.

Я слушал восхваления бойцовских качеств своего отца (теперь уже Пашкиного) и терялся в догадках — действительно ли я оказался в том самом прошлом, которое помнил. Вспоминал, каких трудов мне стоило получить отцовское разрешение заниматься самбо (в секцию бокса папа меня не пустил!). Слушал, как Юрий Фёдорович описывал поединки Виктора Солнцева («валил парней одним ударом!») — представлял папу «порхающим» по рингу (в боксёрских перчатках и трусах). Отыскивал в памяти малейшие намёки на папино спортивное прошлое. Но не помнил ни отцовских наградных грамот или медалей, ни тётиных рассказов о спортивных достижениях её младшего брата.

Папа мне всегда твердил, что «нужно развивать ум, а не тренировать кулаки» — это его утверждение прочно засело в моей памяти. Я слушал описание папиных боёв (Юрий Фёдорович описывал их подробно, будто видел только вчера), улавливал в голосе Зоиного отца завистливые и восторженные нотки. Думал о том, что всего лишь через полторы недели «дядя Юра» наденет на моего папу наручники — на того самого Витьку, спортивными подвигами которого сейчас так восхищался. Старший оперуполномоченный Великозаводского УВД заподозрит кумира своего детства в преступлении. И погубит тому жизнь. Если я этому не помешаю. Но я не собирался бездействовать.

—…Тот парень был на полголовы выше, чем Витька, — говорил Юрий Фёдорович. — И уже дважды побеждал на городских соревнованиях. А Солнцев уложил его во втором раунде!..

Если бы я вчера не видел последствия папиных ударов (сами удары заметить не успел) — не поверил бы в рассказы Каховского.

* * *

Как не поверил моим словам нынешний Павлик Солнцев.

* * *

В пятницу четырнадцатого сентября мы с Зоей Каховской провожали мальчика домой после тренировки. Шли втроём (Валерке Кругликову сегодня с нами было не по пути). Едва переставляли ноги от усталости. Но пребывали в хорошем настроении: Денис Петрович Верховцев пообещал, что на следующей неделе примет у нас зачет по «самостраховке» и допустит к изучению бросков (сообщение тренера особенно порадовало Зою, спешившую овладеть «настоящими приёмами», мечтавшую одержать первые победы уже в нынешнем году — на декабрьских соревнованиях).

Светившее ещё по-летнему солнце припекало наши затылки. В воздухе стоял запах трав и пыли. В кронах деревьев шумел ветерок, посвистывали прятавшиеся в листве птицы, дребезжали и рычали на проезжей части автомобили. Мы помахивали спортивными сумками, делились впечатлениями от тренировки. Мне странно было слушать собственные рассуждения о борьбе (спустя много лет… да ещё и со стороны). Едва мы отошли от «Ленинского», как я спросил Солнцева о его отце и о боксе. Мальчик тут же улыбнулся, будто я сказал удачную шутку. В ответ на мой вопрос Пашка покачал головой.

— Не, — сказал он. — Папка боксом не занимался. Он у меня неспортивный. У него сердце больное — ещё со школы. Хотя зарядку папа по утрам делает. И в шахматы неплохо играет. Он хотел, чтобы и я стал шахматистом. Но я… этот… не усидчивый: не люблю долго сидеть на жопе. А вот самбо мне нравится. Как думаешь, Миха, нашу группу зимой возьмут на соревнования?

Я покачал головой.

— На городские — нет. А вот между собой вы посоревнуетесь…

Описывал мальчику, что ждёт младшую группу самбистов на декабрьских соревнованиях (помнил их хорошо, словно и не миновало для меня с тех пор четыре десятка лет: тогда я впервые уступил «по баллам» Валерке Кругликову). И думал о том, что Павлик Солнцев ответил именно так, как сказал бы на его месте я — в семилетнем возрасте. Я и сейчас помнил о папиной болезни (о «кардиомиопатии» — выучил это название ещё будучи школьником). Не забыл и о папиных уроках игры в шахматы. И всё это никак не «состыковывалось» с теми ударами, что получили вчера от Виктора Солнцева стажёры Юрия Фёдоровича Каховского.

— Вы с отцом не передумали завтра идти на речку? — поинтересовался я.

Солнцев помотал головой.

— Не, — сказал он. — Папка пообещал, что разберётся со своими «рабочими планами» сегодня вечером. А завтра пойдём купаться. Поедем на Нижний пляж. Он хоть и далеко от нас, но там по выходным не так много народа, как на Верхнем. Валерка сегодня рассказывал, что купался в прошлые выходные. Говорил, что вода ещё тёплая! Папа думает, что в конце месяца похолодает. Потому и согласился идти на речку сейчас.

«На Нижний пляж вы не поедите, — подумал я. — Потому что не заведёте вечером будильник. А на Верхнем пляже народу в эти выходные, и правда, будет многовато…»

— Зоя, а ты не хочешь завтра тоже прогуляться на речку? — спросил я.

Каховская удивлённо вскинула брови. Дернула головой, от чего её стянутые на затылке в хвост волосы хлестнули по её плечу. Зоя покосилась на Павлика.

— Но мы же решили в субботу начать «Звёздные приключения Нуми и Ники»… — сказала она.

Книгу болгарского писателя Любена Дилова принесла вчера из библиотеки Надя Иванова — в прошлой жизни я это произведение не читал, но слышал восторженные отзывы о нём от своих прошлых одноклассников.

— Нуми и Ники никуда от нас не денутся, — сказал я. — А вот теплые деньки скоро закончатся. Или ты забыла, что уже сентябрь? Через пару недель похолодает. Точно тебе говорю. Поэтому предлагаю завтра пойти на пляж. Купаться и загорать. Вместе с Пашей и его папой. Вовчика с собой возьмём — я думаю, он не откажется. И Надежду Сергеевну тоже уговорим пойти с нами.

Имя Мишиной мамы я выделил интонацией.

Каховская помахала ресницами. И вдруг резко вдохнула.

— Ааа!.. — протянула Зоя.

Девочка улыбнулась.

— Вот именно, — сказал я.

Кивнул, подтверждая Зоину догадку.

— Мы и книгу с собой на пляж прихватим, — сказал я. — Почитаем на свежем воздухе. В перерывах между купаниями. Заодно и позагораем. Павлик тоже послушает о приключениях Нуми и Ники. Я не сомневаюсь, что история ему понравится. Поедим мороженого — наверняка его продают рядом с пляжем. А взрослые нам мешать не станут. Потому что у них будут собственные темы для разговоров. Уверен: они найдут, о чём поговорить.

* * *

Вовчик мою идею пойти в субботу на пляж поддержал (после выписки из больницы он редко со мной спорил). Согласилась на мой план и Зоя Каховская. А вот Надя долго отнекивалась — ссылалась на занятость (цех по производству «адидасовских» теннисок не прекращал работу ни на день). Однако я уговорил Надежду Сергеевну временно приостановить пошив одежды (прочёл Мишиной маме лекцию на тему «Польза витамина „Д“ и его влияние на профилактику заболеваний»). С Виктором Егоровичем Солнцевым мы планы не сверяли: я и без этого представлял, куда и когда он в эти выходные отправится вместе со своим семилетним сыном.

* * *

Но в субботу утром я всё же позвонил Солнцевым. Поставил Виктора Егоровича перед фактом: зайдём за ним и Павликом по пути на пляж. Как я и предполагал, папа не завёл будильник — мой звонок его разбудил. Я услышал в трубке тихий и неуверенный мужской голос. Мои слова быстро прочистили отцу мозги. Павлик либо не сообщил вчера родителю о том, что мы пойдём на пляж вместе с ними; либо не упомянул о том, что «мы» — это в том числе и Надежда Сергеевна Иванова. Известие о скорой встрече с бывшей одноклассницей подействовало на папу подобно чашке крепкого утреннего кофе: взбодрило, подтолкнуло к активным действиям. Я отчётливо представил, как Солнцевы заметались по своей квартире, ускоренно собираясь на пляж.

В квартире Ивановых сегодня тоже воцарился хаос. Надежда Сергеевна вдруг не обнаружила в шкафу свой купальник — это обстоятельство повергло её в шоковое состояние (у Нади всё и всегда лежало «на месте»). Поиски того самого «места» затянулись на четверть часа. За это время в Надиной комнате случился настоящий разгром. Который Надежда Сергеевна ликвидировала за пару минут — как только купленный ещё до рождения её сына купальный костюм нашёлся под грудой старых, пропахших нафталином вещей. Я дожидался Надиного возвращения из ванной комнаты, затаив дыхание (Мишина мама пошла туда, чтобы переодеться). Но пронесло: пусть и с трудом, но Иванова в купальнике поместилась — видимо, покупала его Надя «на вырост».

Поиски Надиного купальника сказались и на моих сборах. Я подобно Надежде Сергеевне не без труда влез в старые Мишины плавки (они на мне затрещали, но не расползлись по швам). Уложил в сумку два стареньких покрывала, бумажный пакет с печеньем и заготовленный ещё с вечера свёрток с бутербродами. Краем глаза наблюдал за тем, как прихорашивалась около зеркала Надя (она выбирала головной убор для похода на пляж). Лишь у порога я вспомнил о воде (Надежда Сергеевна сегодня снова взвалила организационные вопросы на мои хрупкие детские плечи). На целую минуту «завис» в раздумье. Пластиковые бутылки в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году были не в ходу. Я заменил пластмассовую тару стеклянной.

* * *

С улыбчивым Вовчиком и с зевающей Каховской мы встретились на углу Зоиного дома — мои приятели прятались там в тени деревьев. В заранее (час назад) оговоренном месте в нашу компанию влились Солнцевы: Виктор Егорович в мятой белой панаме и с потёртой тряпичной сумкой в руке и Павлик (его зелёная пилотка с красной звездой напомнила мне о детстве). Тему Нижнего пляжа Солнцевы не подняли: уже сообразили, что добираться туда теперь поздно. А рядом с Верхним пляжем мы повстречали Валерку Кругликова — точно, как тогда, в моей прошлой жизни. Мы и расположились сегодня на пляже там же, где мы с папой разместили наши вещички в моём прошлом — неподалёку от большой ивы.

И лишь на пляже я сообразил, что позабыл дома книгу.

* * *

—… Ты волшебник, Гарри. И твои родители — Лили и Джеймс Поттеры — тоже были волшебниками…

Вместо чтения книги Любена Дилова я пересказывал приятелям на пляже историю о «мальчике, который выжил». Причём озвучивал её киношный вариант. «Гарри Поттер и философский камень» я читал, но плохо помнил отличия романа от киношной версии. А вот фильм о парнишке в очках (и со шрамом в виде молнии на лбу) я смотрел раз двадцать — благодаря моему младшему сыну, который часто пересматривал его в моём присутствии (в особенности после новогодних праздников).

Сочинённая Джоан Роулинг (но ещё не написанная в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году) история показалась мне оптимальным вариантом, чтобы развлечь собравшуюся вокруг меня разношёрстную компанию (не о похождениях же златовласой Анжелики мне рассказывать). К моим словам сейчас прислушивались и Вовчик с Зоей, и Павлик, и Кругликов, и Надя с Виктором Егоровичем (они сидели плечо к плечу). Развесили уши даже загоравшие неподалёку от нас старшеклассницы.

—…Гарри переспросил у великана: «Кто я?» «Тебе пора прочесть письмо», — сказал ему Хагрид. Гарри протянул руку и открыл, наконец, жёлтый конверт. «Школа чародейства и волшебства „Хогвардс“, — прочёл он. — Уважаемый мистер Поттер! Мы счастливы сообщить Вам, что вы зачислены в школу чародейства и волшебства „Хогвардс“. Занятия начнутся с первого сентября. Но явиться в школу необходимо не позднее десятого августа. Список необходимых для обучения предметов прилагаю. С уважением, директор Альбус Дамблдор».

Я замолчал, перевёл дыхание. Поправил панаму на голове. Провёл языком по пересохшим губам и посмотрел на повёрнутые в мою сторону лица. Мне показалось, что конопатое лицо Вовчика выглядело непривычно серьёзным. В глазах Зои заметил азартный блеск. В папином взгляде отметил не только интерес, но и удивление. А вот на Надином лице читалась гордость за сына (за меня). Затаив дыхание, ждал продолжения и пухлощёкий Валерка Кругликов. Я невольно пожалел, что пока не мог извлечь дивиденды из интереса старшеклассниц…

Робко поинтересовался:

— А не пора ли нам искупаться?

Улыбнулся.

— Нет! — хором ответили собравшиеся вокруг меня люди (в том числе и старшеклассницы).

Испуганно заорала пролетавшая над моей головой чайка — спугнула мою улыбку.

Я икнул.

Надя протянула мне бутылку с тёплым лимонадом.

— Рассказывай дальше! — велели требовательные слушатели.

* * *

В рассказе о Поттере я добрался до появления Хагрида и юного Гарри в Косом переулке. И решительно объявил, что беру паузу в своём выступлении. В измене родине меня не обвинили. Хотя в глазах юных слушателей я прочёл именно такой вердикт (разочарованно вздохнули и взрослые). Однако поддержал меня лишь Вовчик — он сказал, что «дослушаем про волшебников потом», резво вскочил на ноги и помчался к воде.

Я чинно последовал за рыжим мальчишкой, прислушиваясь к раздававшимся за моей спиной недовольным Зоиным вздохам. Пашка Солнцев и Валера Кругликов обогнали меня уже у самой воды. Пошли купаться и папа с Надеждой Сергеевной (я отметил, что Надины складки на боках вполне вписывались в «среднюю температуру по больнице»: стройными талиями на городском пляже могли похвастаться только школьницы).

* * *

С папой я поговорил, когда Надежда Сергеевна вызвалась проводить смущённую внезапным «природным позывом» Зою Каховскую в «дамскую комнату». Причём, первым со мной заговорил отец. Мы с Виктором Егоровичем проводили девчонок взглядами (оба с интересом смотрели на Надины ягодицы). Потом я взглянул на реку (зажмурился от ярких солнечных бликов) — отыскал там глазами торчавшие над водой подобно поплавкам знакомые детские головы. Наблюдал за тем, как Павлик и Валерка под предводительством Вовчика плескались в реке. И вдруг услышал папины слова.

— Михаил, — обратился ко мне Виктор Солнцев. — А как называется та книга, которую ты нам пересказывал?

— «Гарри Поттер и философский камень», — сказал я.

— Не слышал о такой.

Папа стряхнул с ладоней песок, снова бросил взгляд на шагавшую по песку Надю.

Я сказал:

— Пока она существует лишь в одном экземпляре. Вот здесь.

Постучал себя пальцем по лбу.

— Хочешь сказать… ты сам придумал эту историю? — спросил Виктор Егорович.

Он посмотрел на меня.

Я пожал плечами, повторил:

— Пока она существует только в моей голове.

— Ты на удивление хороший рассказчик… для своего возраста, — сказал Солнцев. — Не пробовал записать свою историю на бумагу? Она уже сейчас выглядит интересной и многообещающей. И превратится в замечательный рассказ, если над редактурой поработает кто-то из взрослых.

Я усмехнулся.

— Дядя Витя, мне сейчас всего лишь десять лет. У меня пальцы болят уже после крохотной домашки по русскому языку. А перенос на бумагу столь длинного произведения затянется для меня на годы. Когда мне при этом ещё и находить время на учёбу в школе?

— Жаль, — сказал отец. — Очень жаль. А ведь у тебя могла бы получиться замечательная повесть…

— Могла бы, — сказал я. — Наверное. Но пусть она пока побудет «устным творчеством».

Виктор Егорович поинтересовался, почему я сделал своими персонажами англичан, а не советских людей. Но я ответил уклончиво: не захотел портись себе настроение враньём. Порассуждал о разнице в менталитете англичан и советских граждан (чем вновь пробудил удивлённый блеск в папиных глазах). С рассказа о Гарри Поттере свернул на творчество сэра Артура Конан Дойла. Провёл неочевидную (только что выдуманную мною) параллель между образом юного волшебника Гарри и частным сыщиком Шерлоком Холмсом («неплохим боксёром, меду прочим»). И тут же завёл разговор о боксе — затронул тему нашей недавней встречи с «хулиганами».

— Дядя Витя, вы хорошо дерётесь, — сказал я. — Профессионально. Два удара — два нокдауна. Сразу видно, что вы всерьёз занимались спортом — боксировали.

— Нокаута — не нокдауна, — поправил отец. — Встали с земли те ребята не через девять секунд. Да и не без чужой помощи.

— Всё ещё дерётесь на ринге? — спросил я. — Хотел бы я на это посмотреть!

Солнцев покачал головой; нахмурился, словно я затронул неприятную для него тему.

— С девятого класса не надевал перчатки, — сказал Виктор Егорович.

Над переносицей у него появилась похожая на штрих код морщина.

— Почему? — спросил я.

Папа прикоснулся к своей груди.

— Сердце, — ответил он. — Оно у меня ещё в детстве забарахлило — сразу же, как узнал диагноз, повесил перчатки на гвоздь. Как оказалось: навсегда.

Виктор Солнцев посмотрел на свой правый кулак.

— Когда-то я был хорошим боксёром, — сказал он. — Так мне говорили. Так считал и мой тренер. Трижды побеждал на областных соревнованиях. Сколько раз выигрывал город — уже и не вспомню.

Он взглянул поверх моего плеча на реку, усмехнулся.

— Однажды взял республику…

Папа вдруг погрустнел, покачал головой, заглянул мне в глаза.

— Но ты не говори об этом Павлику, — попросил он.

— Почему?

— Пашка не знает об этом… моём прошлом, — сказал отец.

Он посмотрел мне за спину, откуда доносились звонкие детские голова.

— Так уж получилось, — добавил отец. — Видишь ли, Миша, восемь лет назад я женился. На Пашиной маме. И изменил свои взгляды на бокс. Пришлось… их изменить. Так бывает. Когда-нибудь ты и сам поймёшь, что ради семейного счастья нам часто приходится чем-то жертвовать. Вот я и пожертвовал — любовью к боксу и памятью о своих спортивных достижениях…

Глава 13

Гарри Поттер явился на платформу девять и три четверти перед тем, как мы ушли с пляжа. А прибыл «мальчик, который выжил» в Хогвардс вместе со своими будущими друзьями за минуту до того, как суетливая компания подрумяненных на солнце «пляжников» ввалилась в тесную прихожую Надиной квартиры. Молчали все (размышляли над моим рассказом о приключениях юного волшебника), кроме Вовчика. Рыжий прикидывал вслух, какую именно волшебную палочку выбрал бы он (и какие «подошли бы» мне и Зое Каховской). Сообщил, какое имя дал бы своей сове. А ещё заявил, что непременно прихватил бы с собой в Хогвардс пистолет — на случай встречи с «тем, чьё имя нельзя называть» («магия — это хорошо, но огнестрельное оружие надёжнее»).

В Надину квартиру мы явились не в полном составе. Валеру Кругликова (как и в тот, прошлый раз) отыскали родители — едва ли не силком увели мальчика домой. Не пошли к Наде и старшеклассницы, загоравшие поверх полосатого коврика по соседству с нами (и тоже внимательно прослушавшие начало истории о мальчике со шрамом на лбу). А вот Солнцевы (Павлик и Виктор Егорович) шагали за мной будто те грызуны за гамельнским дудочником (допускаю, что папа шёл не за мной, а за Надеждой Сергеевной). По дороге с пляжа Зоя (нисколько не смущаясь присутствия Мишиной мамы) опиралась о мою согнутую в локте руку, хотя ещё утром сохраняла между нами прослойку в виде болтливого конопатого Вовчика.

Я прервал повесть о «мальчике, который выжил» ещё в подъезде — к разочарованию своих спутников. Торопливо прикидывал, чем накормлю такую ораву любителей историй о волшебниках. Кухня уже второй месяц была в моей юрисдикции (окончательно отстранил Надю от работы у газовой плиты сразу же после получения заказа на триста «адидасовских» теннисок). Впрочем, трудился я там не в одиночку. Благодаря двум юным помощникам (Вовчику и Зое) справлялся с приготовлением пищи в кратчайшие сроки (чтобы оставалось больше времени на чтение художественной литературы). Вот и сегодня Зоя по моей команде накрыла на стол в гостиной (я торопливо очистил его от груды теннисок), а Вовчик разогрел суп и жаркое.

За обедом дети и взрослые вернулись к реальности (вынырнули из грёз о магических существах, английских волшебниках и чародействе), вспомнили о делах насущных. Виктор Егорович щедро осыпал комплиментами Надю Иванову, смущённую его красноречием. Вовчик вновь рассказывал о своём желании научиться «фехтовать на шпагах» — прикидывал, поможет ли ему мастерское владение холодным оружием освоить в кратчайшие сроки работу с волшебной палочкой. Зоя и Павлик Солнцев спорили о том, когда именно состоится экзамен по самостраховке. Паша считал, что мы продемонстрируем Верховцеву свои навыки правильно падать в понедельник — Зоя доказывала, что тренер говорил о среде (точную дату того экзамена я не вспомнил).

Разговоры на отвлечённые темы завершились, как только мы с Зоей вымыли посуду (Вовчика я к этому делу допускал, если у нас появлялся излишек времени: рыжий слишком много жестикулировал и болтал — мало времени уделял посуде). А когда стих шум воды в раковине, дети и взрослые посчитали это за третий звонок перед началом представления. Вовчик и Зоя Каховская привычно расселись на моей кровати. Павлик Солнцев примостился рядом с ними (скользнул взглядом по висевшей на стене чёрно-белой фотографии). Надя Иванова нерешительно замерла в дверном проёме (словно боролась с желанием послушать о Поттере и необходимостью шить очередную тенниску). Папа стал позади неё (положил руку на Надино плечо!).

— Ну и чё? — спросил Вовчик. — Впустили их в замок?

Я улыбнулся.

И мысленно попросил прощения у Джоан Роулинг за раскрытие перед советскими гражданами спойлеров и интриг её ещё не написанной книги.

— Конечно, впустили, — сказал я. — Дверь замка распахнулась. И Гарри увидел высокую черноволосую волшебницу в зелёных одеждах…

* * *

Надежда Сергеевна утратила силы бороться с чувством долга, как только Шляпа распределила Гарри Поттера в Гриффиндор. Надя всплеснула руками, обиженно скривила губы. И заявила, что ей нужно работать. Сказала, что пока у неё нет собственной волшебной палочки. А значит: ей придётся шить руками. Скользнула взглядом по лицам присутствующих (дольше всего смотрела в глаза Виктора Егоровича), попросил прощения за то, что грохотом швейной машинки помешает им слушать мою историю. Вовчик улыбнулся и махнул рукой; рыжий заявил, что «нам не привыкать»; сказал, что под грохот слушать «даже лучше». Виктор Солнцев тоскливо вздохнул и сообщил сыну, что им пора идти домой. Вот только Павлик с отцом не согласился.

— Пап! Что мы там будем делать? — сказал мальчик. — По телеку сегодня нет ничего интересного. Пять страниц о пионерах-героях я прочёл ещё вчера. И уроки на понедельник сделал. А Миша — вот как интересно рассказывает! Давай ещё немного послушаем. Тебе жалко, что ли?

Я невольно вздрогнул (по рукам пробежали мурашки): вспомнил потёртую книгу в желтоватой обложке, которую меня (много лет назад) заставлял читать отец. То был сборник рассказов и отрывков из крупных произведений (все — о «подвигах» детей). Я и сейчас помнил, как несколько дней подряд (в моём — в реальном времяисчислении) полз по неким баррикадам (в одном из тех рассказов) мальчишка, раненный вражеской пулей. Куда и зачем он полз — эти сведения в моей памяти не сохранились. Зато я не забыл, как трудно и тоскливо мне было о нём читать. И я до сих пор не понимал, какое отношение к пионерам (в честь которых составители назвали свой сборник) имел ребёнок, живший (и «героически» погибший) во времена Великой французской революции.

— Витя… Виктор Егорович, — сказала Надя Иванова, — Павлик прав: не нужно вам сейчас никуда уходить. Пока даже не вечер. А завтра воскресенье — не понедельник: на работу ни вам, ни мне собираться не нужно. Я и сама бы с удовольствием послушала Мишину историю. Но мне нужно шить. А вы оставайтесь…

По тому блеску, что увидел в папиных глазах, я понял: Виктор Солнцев не заставит себя долго уговаривать. Отец легко согласился с доводами Надежды Сергеевны. Стал на Надино место в дверном проёме, скрестил на груди руки. Вот только долго папа там не простоял — лишь до того момента, когда Гарри Поттер повстречался с полтергейстом Пилзом (возможно, я и переврал имя этого мало запомнившегося мне книжного персонажа). Сперва Виктор Солнцев бросил задумчивый взгляд через плечо — в ту сторону, откуда доносился грохот швейной машины (думал он при этом явно не о полтергейсте). Потом закусил губу и своим «коронным» жестом почесал нос. Я сообразил: дослушивать историю о Гарри папа сегодня не станет. И не ошибся.

Папа прервал моё повествование выразительным покашливанием (тут же попросил за это прощение). Сообщил сыну (не мне), что разрешает ему дослушать мой рассказ. Но только при условии, что Павлик запомнит мои слова и позже перескажет ему. Виктор Солнцев смущённо улыбнулся, потёр близоруко сощуренные глаза. Признался, что он хоть и «взрослый дядя», но ему «тоже интересно» узнать, научился ли Поттер колдовать при помощи волшебной палочки. Павлик поклялся выполнить просьбу родителей. Вовчик предложил Виктору Егоровичу остаться… но тут же получил от Зои Каховской локтем по рёбрам — рыжий приглушённо ойкнул и замолчал. И уже через четверть часа мы услышали на фоне шума швейной машины звонкий смех Нади.

* * *

Я раньше и не представлял, что запомнил сочинённую Джоан Роулинг историю в таких мельчайших подробностях (хотя и допускал, что к некоторым из этих подробностей Роулинг отношения не имела). В очередной раз убедился, что моя память цепко удерживала записанные в ней сведения (цитировал многие диалоги персонажей едва ли не дословно). Причудливая смесь из книжной и киношной версий истории «Гарри Поттер и философский камень» выдавалась мной без запинок, лилась в уши слушателей нескончаемым потоком. Моя фантазия без труда заполнял пробелы в повествовании; придумывала подзабытым второстепенным героям новые имена, добавляла в русский перевод английской истории шутки и понятные советским людям отсылки и сравнения.

Во время моего подробного описания правил игры в квиддич к нам в комнату снова наведался слегка взъерошенный Виктор Егорович. Папа вновь смущённо кашлянул (потёр нос), спросил, может ли взять у меня («ненадолго») гитару. «Он и на гитаре играть умел?» — промелькнула у меня в голове мысль. Я протянул отцу облепленный переводными картинками музыкальный инструмент (тот самый, что пылился между шкафами). Продолжил рассказ — сообщил слушателям, как повезло Гарри, что тот подружился с Гермионой (та помогала мальчику делать домашние задания). А первый матч по квидичу (из тех, что видел Гарри Поттер) я описывал и комментировал уже не только под грохот швейной машины, но и под бренчание гитарный струн.

* * *

Драконье яйцо Рон, Гарри и Гермиона сегодня так и не обнаружили в хижине потомка родственника великанов Хагрида. Хотя я вплотную подвёл повествование к этому интересному моменту. Но описание лежавшего в камине яйца отложил на завтра. Потому что за окном стемнело; а в Надиной комнате стихла музыка, и прекратился грохот. Вовчик в очередной раз зевнул (клацнул зубами у самого уха Зои Каховской). Сонливо потирал глаза и Павлик Солнцев (пока жил с папой, я почти всегда ложился спать сразу же после того, как по телевизору покажут передачу «Спокойной ночи, малыши» — за редким исключением, как в то памятное воскресенье двадцать третьего сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года).

В мою спальню вошли Надежда Сергеевна и Виктор Солнцев (взрослые подчёркнуто держались друг от друга на расстоянии, будто опасались породить сплетни). Заявили нам, что «пора заканчивать». Папа аккуратно поставил на пол около стены гитару. Выглядел он счастливым и довольным (будто получивший первую пятёрку первоклассник). Не показалась мне печальной и Надя Иванова. Хотя Мишина мама явно волновалась, смущённо прятала от меня взгляд (или же попросту она устала?). При неярком искусственном освещении мне почудилось, что у Нади чуть опухли губы. Но то могла быть и лишь игра теней (та самая, что наделяла сейчас взгляд Зои Каховской томным влюблённым блеском); или то проявились причуды моего разыгравшегося воображения.

Виктор Егорович пообещал, что они с сыном проводят Вовчика и Зою «до квартир». Вовчик его слова не оспорил, что меня слегка удивило: рыжий часто твердил нам (мне и Наде), что не боится ни темноты, ни хулиганов. Однако сегодня Вовчик либо позабыл о необходимости спорить, либо опасался повстречать по пути домой злых волшебников (или тех призраков, что обитали в замке Хогвардс). Надя прикрыла за спиной шумной компании гостей дверь. Взглянула в глазок, но тут же отпрянула от него — словно испугалась. Мечтательно улыбнулась, рассматривая потёртые обои на стене. И тут же посмотрела на себя в зеркало: поправила причёску, втянула живот, сощурив глаза «заценила» свои обтянутые тканью халата ягодицы — вздохнула.

— Мишутка, я тебя люблю, — сказала она.

— Я тебя тоже люблю, мама, — ответил я. — Но завтра в восемь утра разбужу. Не надейся, что позволю тебе дрыхнуть до обеда. Будем делать зарядку.

Надежда Сергеевна вновь заглянула в зеркало; погладила свой живот.

Покачала головой.

— Ещё посмотрим, кто кого будет будить, — сказала она.

* * *

Первым в воскресенье прибежал Вовчик — ещё до полудня. Я вспомнил слова рыжего о том, что его родители удивлялись, почему их сын до сих пор у нас не ночует. Вовчик принёс полведра больших карасей («батя передал») и трёхлитровую банку козьего молока («мамка от бабушки привезла») — поставил всё это добро передо мной в прихожей, шумно выдохнул, смахнул со лба капли пота. И тут же улыбнулся; заявил, что ночью придумал, как пронесёт в замок волшебников пистолет (спрячет его в клетку совы!).

Сбросив сандалии, рыжий обрушил на меня лавину своих идей и размышлений (все на тему Гарри Поттера). От него я узнал, что «колдовская сила» волшебных палочек зависела от их длины. Сообщил мне мальчик и о том, что привозить в школу волшебства жаб и крыс — «полная глупость». Вовчик не умолкал, пока я жарил рыбу, и пока мы вместе с ним чистили картошку. Небольшой отрезок относительной тишины (наполненный лишь привычным стрекотанием швейной машины) случился, когда конопатый мальчишка бегал в магазин за хлебом.

В полдень почти одновременно пришли Зоя Каховская и Солнцевы (будто заранее оговорили время визита к Ивановым). Наряженная в яркий сарафан Зоя вручила мне большой пакет с шоколадными конфетами (Елизавета Павловна часто передавала нам сладости — к радости Вовчика), поприветствовала меня вялым рукопожатием. Виктор Егорович и Павлик тоже протянули мне руки (папины пальцы стиснули мою кисть крепко, но аккуратно). Выглянувшей поприветствовать гостей Надежде Сергеевне Солнцевы подарили букет из пяти гвоздик.

Обедать нам снова пришлось в Надиной комнате: вшестером мы на кухне не поместились бы. Я вновь очистил от теннисок стол-книжку. Зоя по-хозяйски застелила его бежевой скатертью. Вовчик, сверкая гордой улыбкой («мой батя наловил!»), установил посреди стола блюдо с жареными карасями. Дети и взрослые расселись по своим местам. А мне показалось, что в нашу компанию «затесался» и призрак «мальчика, который выжил»: о нем во время еды вспоминали не только дети — пару раз о Гарри Поттере заговорили даже Надя и Виктор Егорович.

— Миха, ну так чё, поболтали они с этим Хаддидом? — спросил Вовчик.

Он затолкал в рот конфету, бросил на стол фантик.

— С Хагридом! — сказала Зоя.

Рыжий махнул рукой.

— Без разницы, — заявил Вовчик.

Он покачал головой и сказал:

— Миха, ну и имечко ты придумал этому здоровяку! Такое не сразу и выговоришь. Язык сломать можно. Лучше бы ты его Петром назвал. Или дядькой Григорием.

После обеда я повёл детей в свою комнату (Надежда Сергеевна и Виктор Егорович добровольно вызвались мыть посуду). Я выждал, пока школьники уселись на кровать. И рассказал им, как в доме Хагрида Гарри, Рон и Гермиона нашли яйцо чёрного дракона. «Ух, ты!» — хором выдохнули Вовчик и Павлик Солнцев. А Зоя Каховская подобно Гермионе Грейнджер сжала кулаки и нахмурила брови. Сообщил я детям и о том, что яйцо дракона увидели и посторонние — через окно.

— Наверняка это Муфой за ними шпионил! — заявил Вовчик.

— Малфой! — поправила Каховская.

— Без разницы…

* * *

Надя Иванова и Виктор Солнцев в воскресенье так и не явились на сеанс публичного пересказа книги о Гарри Поттере. Они полдня провели в Надиной комнате — болтали и смеялись под грохот швейной машинки (нам они не мешали, как и мы старались их не беспокоить). Снова пошла в ход шестиструнная гитара. Мне даже почудилось, что я услышал за стеной тихое папино пение. Отметил, что оно удивило и Павлика Солнцева (не меня). А потом… Надя и Виктор Егорович ушли в кино — вдвоём. Дети идти с ними не захотели: приближалась развязка первой из семи книг о приключениях юного волшебника Гарри — дети прислушивались к моим словам, затаив дыхание (лишь изредка шуршали конфетными фантиками).

«Кино — это хороший вариант для алиби, — подумал я. — Нужно, чтобы и в следующее воскресенье папу и Надю как можно больше народа видели в кинотеатре. Или в кафе. Желательно: в то самое время, когда придут убивать Оксану Локтеву».

* * *

Вечером я всё же заметил на папином лице следы Надиной помады. Увидела их и Зоя Каховская — девочка не сдержала улыбку, толкнула меня локтем. Папа и Надя переглянулись, будто сообразили, что «спалились». Но не сообразили, в чём именно состоял их «прокол». А Вовчика и Пашу странное поведение взрослых не заинтересовало: мальчишек больше заботило то, как Гарри Поттер проведёт свои первые каникулы (первые — в Школе чародейства и волшебства «Хогвардс»). Они стребовали с меня обещание, что я продолжу рассказ о приключениях Гарри завтра вечером — после тренировки.

* * *

Утром в понедельник, по пути к школе, Вовчик снова обрушил на нас с Зоей поток своих рассуждений об учёбе в Школе чародейства и волшебства. За ночь он «разработал» десяток способов быстро выучить любые заклинания; придумал полдюжины пакостей для профессора зельеварения Снейпа; сообразил, как смог бы совмещать деятельность пиратского капитана с учёбой «на волшебника». При этом Вовчик без устали здоровался со всеми встречными школьниками, зевал и щёлкал семечки. Зоя безропотно дождалась, пока пути — наш и рыжего мальчишки — разойдутся. Подняла к небу взгляд, когда Вовчик ступил на ведущую к входу в младший корпус школы дорожку. Заговорила со мной, когда школьная дверь отгородила нас от рыжего мальчишки.

— Мне кажется, — сказала он, — твоя мама в Витюшу всё же влюбилась.

Я улыбнулся и ответил:

— Очень на это надеюсь.

* * *

Денис Петрович Верховцев принял у нас экзамен по самостраховке в понедельник. Прошло это событие ожидаемо (для меня нынешнего) спокойно и буднично. «Оплошать» я не боялся (с чего бы?). Отметил, что Павлик Солнцев, Зоя и Кругликов перед «сдачей» волновались. Но я ещё на прошлой неделе убедился, что моё новое тело сносно обучилось премудростям правильного падения. Да и броски у меня получались всё лучше (не удержался, практиковался на пару с Каховской — тайком от Петровича). Обнаружил, что хорошее знание теории всё же подстегнуло скорость получения практических навыков: бросок через бедро у меня уже сейчас получался едва ли не идеальным.

На мои падения Верховцев смотрел вполглаза — подтвердил догадки о том, что вердикт о моих достижениях тренер вынес заранее. А вот Павлика и Валерку Кругликова Петрович «погонял» (мальчики четверть часа безостановочно изображали неспособных держаться на ногах граждан — к окончанию экзамена мгновенно валились на маты по тихому щелчку пальцев тренера). Я плохо помнил этот экзамен по той, прошлой жизни. В памяти не отложились подробности того, как я в прошлый раз показывал тренеру своё умение правильно падать. Но подобные «издевательства» я бы не позабыл — значит, в этот раз старания парней смотрелись неубедительно (на фоне моих).

Зоя с экзаменом справилась хорошо и быстро. Хлопала руками по полу с видом бывалого самбиста. Даже придирчивый Сашка Кузин при виде её падений одобрительно кивал головой (и гордо ухмылялся, будто умения Каховской — его заслуга). Похвалил Зою и Денис Петрович Верховцев — заодно и меня: Петрович будто признал, что основную тренерскую работу по обучению Зои Каховской пока проводил именно я. Ну а после тренировки Верховцев заявил, что мне и Каховской в младшей группе больше делать нечего (Солнцев и Кругликов после этих его слов печально вздохнули). Петрович велел нам явиться на тренировку «третьей» группы — завтра, во вторник.

* * *

Моё (и Зоино) новое расписание тренировок особенно расстроило Вовчика. В понедельник вечером рыжий заявил, что «бросит» секцию бокса. Потому что не желал пропускать из-за неё чтение книг и мои истории о приключениях «английского пацана-волшебника». Вовчик даже «подозрительно» шмыгнул носом. От чего Каховская «проглотила» едва не сорвавшуюся у неё с языка шутку. Зоя повернула в моё сторону лицо. Паша и Вовчик тоже заглянули мне в глаза — в надежде, что я подскажу выход из сложившейся ситуации.

Я задумался. Пробежался взглядом по комнате, задержал его на корешке лежавшей на письменном столе книги (роман Любена Дилова «Звёздные приключения Нуми и Ники» — к его чтению мы так и не приступили). И предложил: буду рассказывать о Гарри Поттере, лишь когда соберёмся в моей комнате вчетвером. А по понедельникам, средам и пятницам (пока Паша и Вовчик будут тренироваться) стану читать Зое «девчачьи» книги — о «всяких там прекрасных принцах, и прочих цветочках».

Моё предложение дети поддержали единогласно (в том числе и Зоя Каховская).

* * *

А во вторник, после занятий в школе, мы с Каховской впервые пошли на тренировку с «третьей» группой самбистов.

И уже по дороге к Дворцу спорта имени Владимира Ильича Ленина увидели впереди знакомую фигуру нашей одноклассницы — Светы Зотовой. Зотова, без сомнения, тоже шагала к «Ленинскому». Я смутно представлял, где проходили занятия гимнастов…

Но никак не ожидал, что Света свернёт в ту же раздевалку, куда следом за ней вошла и Зоя Каховская.

Глава 14

По пути к Дворцу спорта мы с Каховской почти не разговаривали (наши разговоры стихли после того, как мы увидели Зотову). А когда вошли в «Ленинский», обменялись только парой коротких фраз. И не обсудили причину появления нашей одноклассницы рядом с борцовским залом: не успели. Зоя сверлила взглядом спину Светы Зотовой. А я гадал, кого именно сегодня увижу в зале. С «третьей» группой я в прошлой жизни уже занимался, и хорошо знал почти всех состоявших в ней спортсменов (некоторых в прошлом считал своими друзьями). Света зашла в женскую раздевалку — Зоя поспешила за Зотовой, будто боялась потерять девчонку из вида и не узнать, что именно понадобилось гимнастке в вотчине самбистов.

Я же свернул в соседнюю комнатушку — туда, откуда поступала в коридоры Дворца спорта львиная доля неприятного запаха. Мысли о Свете Зотовой выветрились из моей головы, едва я заметил стоявшую в ряд около лавок обувь (больше десятка пар). Я бросил на лавку сумку, взглянул на приоткрытую дверь: из зала доносились звонкие голоса, многие из которых показались мне знакомыми. Поморгал, привыкая к скудному освещению. Сегодня рядом со шкафчиками самбистов запах грязной одежды и немытых тел ощущался на порядок отчётливей, чем вчера, когда я приходил сюда на занятия с младшей группой — будто его насыщенность зависела от возраста явившихся в зал спортсменов.

У самого входа, рядом с приоткрытой дверцей шкафа сидел на лавке Олег Васильев (мы Олега величали Лежиком). Я сразу его узнал (и его примечательный вечно красный нос). Даже несмотря на то, что по прошлой жизни запомнил Васильева девятнадцатилетним. Девятнадцатилетним Олег для меня в той жизни остался навсегда. И не только в моей памяти. Девятнадцатилетний Васильев смотрел на посетителей Огоньковского кладбища и с гранитного памятника, который мы (верховцевские) установили на его могиле. Стоял тот памятник на кладбище не одиноко — неподалёку от могил других учеников Верховцева, чьи голоса сейчас звучали в борцовском зале «Ленинского» (почти каждый третий из тех мальчишек не дожил… не доживёт до середины девяностых).

— Новенький? — спросил Лежик.

В этой новой моей жизни Олег Васильев снова был старше меня. Хотя теперь ненамного. Сейчас он выглядел лет на одиннадцать-двенадцать (пока казался скорее ребёнком, а не подростком). Лежик посматривал в мою сторону и оттирал с кимоно грязное пятно — кончиком пояса (Петрович злился, когда его ученики приходили на занятия в грязной форме). В «третьей» группе Васильев считался «авторитетным человеком»: его старший брат тоже занимался у Верховцева — Васильев-старший установил на витрину с наградами в «Ленинском» два или три кубка за «область». Я припомнил, что учился Олег в седьмой школе и добирался до «Ленинского» из Широковского района на троллейбусах с пересадкой (об этом мне когда-то сообщил Валерка Кругликов).

— Новенький, — подтвердил я.

Протянул Васильеву руку.

— Михаил Иванов.

Признал рукопожатие парня крепким. Отметил, что мальчик не попытался сломать мне пальцы. Мальчишка улыбнулся, сверкнув крупными передними зубами.

— Васильев, — сказал он. — Олег. Но можешь называть меня Лежиком.

* * *

Общение с самбистами из «третьей» группы в прошлой жизни началось для меня после взятия первого кубка на городских соревнованиях. Тогда мы с Кругликовым попали в разные весовые категории, и оба взобрались на верхнюю ступень пьедестала (а на следующий год встретились в финале: я заметно подрос и потяжелел). Петрович в честь победы угостил нас мороженым (в ресторане!) — всех призёров (в будущем это стало традицией и весомым дополнением к кубкам, почётным грамотам и медалям). В тот памятный день я в первый раз пообщался с Лежиком и пятью другими спортсменами из «старшаков», ставшими для меня не просто приятелями (впоследствии — друзьями и соратниками), а и примерами для подражания.

«Третья» группа самбистов Верховцева пострадала от невзгод девяностых годов больше других. Самбисты из других старших групп Петровича к моменту развала СССР уже либо перешли к новым тренерам (Денис Петрович занимался только со школьниками), либо позабыли о спорте. Младшие группы ещё не могли сопротивляться потоку захлестнувших страну событий. Хотя и нашу группу чувствительно «потрепало»: несколько парней (как и я) распрощались со спортом из-за травм, погиб Кругликов… А «третья» группа сплотилась и сопротивлялась. Из них получилась бы мощная преступная группировка («банд» и «бригад» в те годы в Великозаводске было немало). Но Верховцев запрещал своим спортсменам связываться с криминалом.

Лежика убили в феврале тысяча девятьсот девяносто третьего года. В тысяча девятьсот девяносто первом году Васильев вместе с тремя другими верховцевскими открыли на городском рынке торговые палатки (продавали привезённые из Польши «шмотки»). Эти парни и привели меня в торговлю, когда я окончил школу (тётка не могла содержать студента). Поначалу я работал у них продавцом. Потом вместе с верховцевскими участвовал в «разборках» (мы отбивались от попыток бандитов брать с нас «дань» — в подобных мероприятиях обычно участвовала почти вся бывшая «третья» группа). В начале февраля Олега Васильева застрелили во дворе его дома. Киллеры и заказчики позже понесли наказание; но Лежика нам это не вернуло.

* * *

Волна ностальгии по прошлым (для меня) временам едва не утащила мой разум в пучину хандры — после недолгой беседы с Олегом Василевым. Лежик говорил со мной вежливо, приветливо (будто с малышом). Рассказывал байки о привычках Верховцева, просвещал меня на предмет правил самбо, выяснял мои анкетные данные. Я говорил с парнем, точно во сне. Каждое слово Лежика пробуждало в моей памяти всё новые воспоминания — воспоминания о будущем (пропитанные эмоциями, подзабытыми мыслями и желаниями). Вновь заподозрил, что мир вокруг меня нереален — сон или наркотический бред. Такого со мной не происходило ни при первой встрече с папой, ни при повторном знакомстве с Валеркой Кругликовым.

Лежик сообщил, что «треня» скоро начнётся; оставил попытки оттереть пятно с формы, повязал пояс и натянул обувь.

Едва я вошёл в зал, как мне навстречу метнулась Зоя Каховская.

Девочка шумно дышала, будто после спринтерского забега. Сжимала кулаки.

На её скулах алел румянец, а глаза Каховской яростно блестели.

— Ты это видел? — спросила Зоя.

Она кивнула на дальнюю от меня стену, рядом с которой собралась большая группа спортсменов (и куда, приветственно помахивая рукой, шагал Олег Васильев). Зоино кимоно выглядело нарядным, белоснежным. А красные борцовские трусы Каховской блестели… примерно так же, как и трусы разминавшейся к компании парней-самбистов Светы Зотовой. Света тоже нарядилась в кимоно (но в уже потёртое и пережившее не один десяток стирок). Девочка явно чувствовала себя в спортивной форме уверенно. Как и в компании самбистов. Она обменивалась с парнями шутками, звонко смеялась. Нас Зотова словно не замечала. Лишь однажды (будто невзначай) скользнула по нам взглядом, но тут же сосредоточила внимание на ковылявшем по залу Лежике.

— Светка сказала, что посещает эту секцию третий год! — громким шёпотом сообщила Зоя. — Представляешь⁈

Она заморгала, точно сдерживала слёзы.

— И на гимнастику она тоже ходит. Но по другим дням.

Каховская шмыгнула носом.

— Попросила меня не рассказывать в классе, что она и на борьбу…

Зоя замолчала. Поправила пояс. Я встряхнул головой, прогнал заполонившие мой разум ностальгические воспоминания, вернулся в реальность… где по залу прокатился звонкий смех — смеялась Света Зотова (в ответ на чью-то шутку, а не при виде Зоиной растерянности). Мой взгляд скользил по лицам собравшихся в зале спортсменов. Я помнил их почти все (в голове всплывали имена и фамилии мальчишек — чуть подзабытые, но для меня незабываемые), за исключением лица Зотовой. Оно казалось в этом месте чужеродным явлением. Будто Светка была пришелицей из иного мира: не связанного ни с самбо, ни с «Ленинским», ни с «третьей» группой. Каховская задумчиво посмотрела на самбистов; и вновь взглянула на меня. Вздохнула.

— Так как же я её… в партер? — спросила она. — Как? Я ведь… только начала. А Зотова уже четвёртый год занимается.

Павлик Солнцев пересечётся со спортсменами из «третьей» группы только на весенних соревнованиях — в мае (если я не изменю для него будущее). Зимой у «малышей» пройдёт «междусобойчик» — на «город» они не поедут: будут между собой выявлять сильнейших. А в мае у Солнцева случится первое поражение от борца из «Кировского» Дворца спорта — тот уложил меня на лопатки. Меня поражение тогда расстроило, но не отбило желания бороться — лишь подстегнуло заниматься больше и усерднее. Того черноволосого насмешливого мальчишку я после дважды на «сориках» «брал на болевой» (и он уже не ухмылялся). В мае тысяча девятьсот восемьдесят пятого я впервые наблюдал за боями самбистов из «третьей» группы…

В тех майских соревнованиях Света Зотова не участвовала — в этом я не сомневался. Тогда за «старшаков» из девчонок боролась только Лера Кравец — та самая тощая девчонка с тёмными косичками, что стояла сейчас по правую руку от Зотовой (сразу после окончания школы Лера выйдет замуж за Лежика… и через полтора года станет его вдовой). Не видел я Свету в составе «третьей» и на следующих соревнованиях. И уж точно Зотова не занималась у Петровича после той нашей посиделки в ресторане: с тех пор я изредка посещал тренировки «старшаков» (перенимал опыт) — Лера Кравец в своей группе (при мне) соревновалась только с мальчишками. Я снова пробежался глазами по лицам детей. О будущем каждого из них я помнил. Но не о Свете Зотовой.

Пожал плечами, спросил:

— Зоя, ты расстроилась? Из-за Зотовой?

Снова посмотрел на Свету. И на окруживших её борцов.

— Из-за неё… — признала Каховская.

— Так даже интереснее будет, — сказал я. — Она три года занималась. А ты уделаешь её на городских соревнованиях — зимой. Как маленького ребёнка. Положишь её на лопатки. Если, конечно, не струсишь. Ведь ты же не струсишь, Каховская?

Зоя повела плечом.

Уверенности в будущих победах я в её взгляде не заметил.

— Не струсю… — неуверенно сказала Каховская.

И повторила:

— Не струшу.

Она вытерла о кимоно вспотевшие ладони.

Я увидел в Зоиных глазах любопытство.

— И… как я это сделаю? — спросила Каховская.

— Элементарно, — ответил я.

Улыбнулся — и Зое, и бросившей в нашу сторону мимолётный взгляд Светлане.

— Будешь заниматься, — сказал я. — Долго и упорно. И послушно выполнять все мои советы и рекомендации: я тебе плохого не посоветую. Прольёшь тонны пота. Получишь несколько мелких травм: без этого побед не бывает. И накопишь полезный в бою опыт.

Я вспомнил вдруг слова своего младшего сына.

— Запомни, Каховская. Пока ты спишь — твой враг «качается», становится сильнее. Но верно и обратное: пока твои соперники отдыхают и веселятся, ты должна тренироваться… если хочешь их победить. Ведь ты же хочешь победить уже на этих соревнованиях? Хочешь?

— Конечно, — сказала Зоя.

Мне почудилось, что Каховская успокоилась и взглянула на свою соперницу уже не через призму растерянности, а с любопытством, оценивающе.

— Вот и замечательно, — сказал я. — Желание — это половина дела. Ну а вторая половина — это тренировки. Долгие и трудные. Времени до соревнований у нас много. Что и как правильно делать, я знаю. Если не испугаешься трудностей, то мы справимся. В ускоренном темпе сделаем из тебя хорошего бойца.

Кончики Зоиных губ дрогнули, будто в попытке улыбнуться. Каховская пару секунд смотрела мне в глаза (убедилась, что я не шутил). И теперь уже с вызовом во взгляде посмотрела на затылок Светы Зотовой.

— Я ничего не боюсь, — сквозь зубы процедила Каховская.

Она склонила набок голову, прищурила на отцовский манер левый глаз.

— Вот и замечательно, — прошептал я.

Резкий свист известил нас о том, что в зал вошёл тренер — Денис Петрович Верховцев.

Время для болтовни закончилось.

* * *

Тренировка с «третьей» группой прошла на удивление обыденно (если не считать того, что мы с Каховской сегодня не посвятили половину занятия только самостраховке). Я без труда влился в общую группу — не стоял столбом, не хлопал от удивления глазами (как и Зоя, с которой мы уже изучили несколько простейших приёмов). После разминки и акробатики преступили к отработке бросков. Денис Петрович озвучил нам с Зоей свой базовый список из пяти бросков и трёх подсечек, которые мы к концу года обязаны выучить «до автоматизма» (лет через пять этот его список пополнится двумя позициями — к тому времени, когда к делу воспитания молодых спортсменов приобщился я… в пока не наступившем будущем).

Верховцев выделил мне в пару Лежика (к радости Каховской, ей выпало заниматься с Лерой Кравец, а не со Светой Зотовой). И Лежик с нескрываемым удовольствием знатно повалял меня по полу (Мишино тело пока «подтормаживало» — запоздало выполняло мои команды). Я без труда читал намерения юного самбиста. Но это мне пока не помогало всегда оставаться на ногах (хотя и уберегло от нескольких «болевых»). Васильев мне напомнил, что знания — это не то же, что и умения. В спаррингах я наголову проиграл Олегу в технике. Хотя и убедился, что дела мои не так уж плохи: несколько раз мой более умелый и техничный соперник поддался на обманные манёвры и дважды без поддавков уступил мне по два балла.

Мои успехи удивили не Лежика. Тот посчитал свои падения случайными неудачами — не моей заслугой. А вот наблюдавший за нашими тренировочными боями Петрович решил иначе (в этой жизни я читал его мысли по мимике не хуже, чем в прошлой). Тренер «взял меня на заметку». Я понял, что буду рассказывать Верховцеву (после занятий) о ворохе изученной литературы (где бы ещё я нынешний подчерпнул столько спортивных премудростей?). Даже припомнил названия книг, что помогут придать правдивости моим словам. Задумался… и тут же попался на очередную уловку соперника — повалился на бок (заметил на лице Олега недовольную гримасу: тот рассчитывал прижать меня лопатками к мату).

* * *

Я задержался в борцовском зале, выслушал нотации Петровича (и ответил на его вопросы). Тренер в красочных выражениях (но без матерщины) попросил меня «не лезть вперёд батьки в пекло». Провёл инструктаж на тему своих излюбленных «базовых» бросков, которые помогали его воспитанникам на детских соревнованиях, но «буксовали» на «юношах» (противники заранее к ним готовились). Трижды повторил мне свой девиз: «Лучше меньше, но лучше» (я тут же вспомнил, сколько раз оспаривал это его утверждение). Однако ничего не запретил — даже похвалил… за то, что я «неплохо» обучил Каховскую его любимому броску через правое бедро (первый бросок, которому Верховцев всегда обучал новичков).

Все парни покинули раздевалку, пока я беседовал с тренером («третья» группа не имела привычки задерживаться для болтовни). Дожидалась меня в коридоре Дворца спорта только Зоя Каховская. Плечи Каховской после тренировки устало поникли, неряшливо собранные в пучок волосы походили на метёлку. Девочка держала в руке сумку на длинной лямке (та касалась пола). Бездумно таращилась на покрытую сеточкой трещин стену. Я окликнул девочку — та вздрогнула, нашла меня взглядом, нерешительно улыбнулась. Сделала шаг и тут же поморщилась, словно почувствовала при ходьбе боль. Я отметил, что навыки самостраховки не уберегли юную самбистку от ушибов (видел сегодня, как Лера Кравец безжалостно швыряла новенькую на маты).

— Ну, и как тебе тренировка с опытными борцами? — спросил я.

Каховская покачала головой.

— С малышнёй было проще, — сказала Зоя.

И тут же добавила:

— Но не так интересно.

Она улыбнулась, потёрла рукой бедро.

— Лера замучила меня своими подсечками, — сказала Каховская. — Пару раз я позабыла о страховке. И подумала, не вернуться ли мне на танцы…

Мы шли по ярко освещённому коридору. Мимо нас то и дело пробегали дети, проходили подростки. Зоя опиралась о мою руку, шагала неторопливо — я подстраивался под её темп. Мишино тело тоже болело и постанывало — то была узнаваемая боль, будто переместившаяся вслед за мной в прошлое из моего предыдущего детства, где я выдержал сотни, если не тысячи изматывающих тренировок. Зоя перечисляла «издевательства», которым подвергла её сегодня Кравец. То и дело щурила глаза, будто целила в свою обидчицу из невидимого пистолета. Но не жаловалась и не ныла — просто озвучивала события, изредка разбавляла свою речь «папиными милицейскими» словечками (раньше я за ней подобного не замечал).

Я придержал тяжёлую дверь Дворца спорта — пропустил вперёд Зою Каховскую. Зажмурился от ярких лучей спускавшегося к горизонту солнца. Вдохнул запахи выхлопных газов и разогретого за день асфальта (очистил лёгкие от пропитанного ароматами мужской раздевалки воздуха). За три недели сентября я привык, что мы выходим из «Ленинского» не парой, а вчетвером. Поймал себя на желании оглядеться в поисках Павлика Солнцева и Валерки Кругликова. Я и огляделся: не удержался от искушения. Пашу и Валеру рядом с Дворцом спорта имени Владимира Ильича Ленина ожидаемо не обнаружил. Зато внизу, у подножия ступеней ведущей во Дворец спорта каменной лестницы, увидел двух девочек — Леру Кравец и Свету Зотову.

Каховская тоже заметила самбисток. Остановилась, нахмурилась, поправила на плече лямку сумки. Мне почудилось: Зоя не испытала радости от новой встречи с самбистками. Она вцепилась в мою руку (будто испугалась, что я брошу её здесь, на ступенях, променяю её общество на компанию «опытных» спортсменок), шумно выдохнула. Даже дёрнулась, словно пожелала вернуться во Дворец спорта, но не нашла в себе сил разгуливать после тренировки по широким коридорам. Лера и Света тем временем попрощались — Кравец свернула на ведущую к автобусной остановке дорожку, а Зотова повернулась к нам спиной и неторопливо зашагала вдоль забора из аккуратно подстриженных кустарников.

Я высвободил руку из объятий Зоиных пальцев.

— Сейчас я догоню Свету… — сказал я.

Заметил, что у Каховской перехватило дыхание.

Зоя вздрогнула, будто я отвесил ей пощёчину.

—…Мы догоним. И у меня случится приступ… наверное.

Я положил руки на плечи Каховской, заглянул девочке в глаза.

Спросил:

— Ты поняла, что я сказал?

Девчонка не ответила. Ответили её глаза.

В них я заметил отблески бушевавших в Зоиной душе эмоций — совсем не тех, на которые рассчитывал.

— Каховская! Не тормози! — сказал я. — Мне нужна твоя помощь.

Встряхнул девочку — заставил её кивнуть головой.

— П…помощь? — переспросила Зоя. — Какая?

Она посмотрела на не спеша отдалявшуюся от нас Светину фигуру.

— Дружескую, какую же ещё.

Я взял Каховскую за руку (её пальцы оказались холодными, несмотря на стоявшую в городе совсем не осеннюю жару), потащил Зою вниз по ступеням — девочка упиралась, но неактивно.

— Нам нужно догнать Зотову, — сказал я.

— З…зачем?

Каховская едва переставляла ноги. Но активно не сопротивлялась.

— Узнаем, что за ерунда тут происходит, — сказал я. — Иди нормально, Каховская! Не тормози. Подхватишь меня, если вырублюсь. Как тогда, около школы. Чтобы я не расквасил физиономию. Надя… мама расстроится, если вернусь домой с опухшей мордой. Ты меня поняла, Каховская?

Зоя не ответила. Она вздрогнула от моего оклика… промолчала и будто снялась с тормоза. Девочка зашагала увереннее — словно шла теперь не по принуждению. И даже ускорила шаг (сжала мою ладонь, рукой прижала к себе мешавшую ей идти сумку). Но не смотрела на Зотову — Каховская поглядывала мне в лицо. Вопросов не задавала. Однако те читались в её взгляде (удивлённом, настороженном, слегка испуганном). С ответами я не спешил. Потому что пока и сам их не знал. Действовал, опираясь на предчувствие и догадки. Желал прояснить ситуацию именно сейчас, а не после: в школе или на тренировке. Да и не хотел… опоздать. Расстояние между нами и Зотовой теперь не увеличивалось — напротив: быстро уменьшалось.

Света услышала звуки наших шагов — взглянула через плечо. Её глаза блеснули (как блестели и плафоны фонарей, отражавшие солнечные лучи). Зотова поправила свалившуюся ей на лоб чёлку, усмехнулась. Но не остановилась — лишь горделиво вздёрнула курносый нос и приподняла подбородок (в моей голове мелькнула мысль, что Света передразнивала Каховскую) и отвернулась. Всем своим видом девочка показала, что не намерена с нами общаться: Зотова намекнула, что мы ей не интересны. Зоя Каховская фыркнула; будто нарочно, чиркнула по земле каблуком. Света не отреагировала на резкий звук; не ускорила и не замедлила шаг, не сменила она и направление движения (не уклонилась от встречи с нами).

И всё же она вздрогнула, когда я ухватил её за руку.

* * *

Сквозь всё ещё не стихший в моей голове грохот доносились слова Зои Каховской:

— Всё хорошо, Миша. Всё хорошо, Мишенька. Всё хорошо…

Боль отступила (но совсем не исчезла — осталась в моей памяти). Запах гари сменился запашком уличной пыли и человеческого пота (ещё мне почудился едва уловимый аромат женских духов). Я сообразил, что не оглох: слышал сейчас не только звон, но и голос Каховской, чириканье птиц, шум проезжей части — всё это казалось теперь едва ли не райскими трелями. Я не ослеп от вспышки — понял это, когда увидел перед собой подсвеченное красками заката небо, похожие на куски ваты облака и Зою Каховскую. Девочка всматривалась в моё лицо, хмурила брови, шевелила губами. Наглаживала мою голову тёплой ладошкой. И повторяла однотипные фразы (будто проигрыватель, в котором заело пластинку).

Я пошевелился, но голову не приподнял: сил на такой подвиг не нашёл. Однако отметил, что боль не вернулась. Да и сердце уже не металась в груди — выровняло ритм: погонявший его испуг схлынул. Я тут же вспомнил, кто я и где. Улыбнулся — чтобы успокоить смотревшую на меня с неба Зою. Каховская замолчала, шмыгнула носом (будто переняла эту привычку у Вовчика). Прижала ладонь к моему лбу (проверила, нет ли у меня жара?). При мысли о жаре волна холода прокатилась по коже вдоль моего позвоночника. Я вздрогнул; заморгал — к собственному удивлению, всё же отогнал воспоминания. Поднёс к своему лицу руки — проверил их на наличие ожогов (заметил на коже лишь несколько уже подживших ссадин).

— Как он? — раздался справа от меня голос Зотовой. — Может, скорую всё же вызовем?

Я скосил взгляд — увидел в шаге от себя Зоину соперницу.

Та переминалась с ноги на ногу, нервно покусывала губы.

— Уходи, Светка! — неожиданно грозно сказала Каховская. — Объяснила ведь тебе: с Мишей всё будет нормально. С ним подобные приступы временами случаются. Ничего страшного. И нечего на него смотреть. Он тебе не страус в зоопарке, чтобы его разглядывать!

— А тебе, значит, можно на него пялиться? — сказала Зотова.

— Мне — можно, — ответила Зоя. — Уходи.

Услышал, как Зотова возмущённо хмыкнула. Увидел, как Света вскинула руки — словно окатила меня и Каховскую невидимыми брызгами. Небо слегка потемнело — то спрятался за облако спустившийся к крышам домов солнечный диск.

— И ладно! — воскликнула Зотова.

Курносая девчонка взглянула мне в глазах в поисках поддержки — не получила её.

— Ну и… сами разбирайтесь со своими припадками! — сказала она.

Зотова резко развернулась — исчезла из моего поля зрения. Зоя победно усмехнулась. Я услышал Светины шаги — громкие, отчётливые (будто Зотова нарочно долбила по асфальту каблуками). Каховская выждала, пока наша одноклассница удалится.

И вновь посмотрела на меня.

— Что с ней случится? — спросила Зоя.

Говорила она тихо, едва ли не шёпотом.

Я не ответил.

Каховская скривила губы.

— Только не делай такое лицо, Иванов, — сказала она. — Думаешь, я ни разу не слышала, как об этих твоих приступах шушукались мои родители?

Зоя заглянула мне в глаза.

— Она умрёт? — спросила Каховская. — Когда?

— Пятнадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, — ответил я. — В понедельник утром, за час до начала первого урока.

Глава 15

Тёплая ладошка отпрянула от моего лба — накрыла Зоины губы. Мне почудилось, что Каховская сдавленно пискнула (или не почудилось). Я заметил, в глазах девочки влажный блеск — когда Зоя Каховская посмотрела вслед нашей однокласснице (Света Зотова торопливо отдалявшейся от нас и от Дворца спорта). Зоины бёдра под моим затылком дрогнули, будто Каховская попыталась встать на ноги. Но девочка то ли передумала, то ли не решилась уронить на землю мою голову. Я всё же сумел повернуться на бок, приподнялся на локте. Заметил наматывавших вокруг нас круги разномастных голубей (те склоняли набок головы, разглядывали меня и Каховскую глазами-пуговками).

Уселся на асфальт. Тот подо мной покачнулся — я опёрся о Зоино плечо (девочка подставила его с готовностью, придержала меня под локоть). Я отметил, что пролежал на земле недолго (судя по тому, что ко мне не спешила толпа помощников и спасителей). Вместе с Зоей около минуты наблюдал за тем, как Зотова дошла до не работавшего питьевого фонтанчика (Света шагала с прямой спиной, будто чувствовала на себе наши взгляды). Зотова свернула с главной дорожки, скрылась за кустом-изгородью. Я заметил, как оживились ветви кустарников: закачались, зашуршали листвой. Зоя Каховская вздохнула-всхлипнула, точно уже оплакивала Светлану, ставшую вдруг для неё закадычной подругой.

Девочка спросила:

— Что с ней случится?

Я не чувствовал желания пересказывать Зое своё недавнее видение. Почувствовал во рту вкус крови (всё же прокусил губу). Ощупал ранку языкам.

— Ничего ужасного с Зотовой не произойдёт, — сказал я. — Теперь.

С трудом, но всё же встал с асфальта. Пошатнулся. Каховская вскочила, ринулась ко мне, придержала моё тело за талию. Я выждал, пока завершится под ногами качка. Взглядом нашел лежавшую в стороне сумку, неуверенно прошёл отделявшие меня от неё метры (под строгим Зоиным контролем). Но не позволил Зое нести мою ношу. Потому что не считал себя немощным или больным. Уже изучил свои приступы — не сомневался, что через четверть часа в память об очередном видении у меня останется лишь плохое настроение, да метка в виде синевы над губой (которую хотел скрыть от взора Надежды Сергеевну, чтобы не травмировать Мишиной маме психику). Взглянул на Каховскую, жестом показал ей, что пора идти.

Девочка не спорила; взяла меня под руку, повела по аллее.

— И что говорили о моих приступах твои родители? — спросил я.

Зоя дёрнула плечом, будто испуганно вздрогнула, пойманная «на месте преступления». Не встретилась со мной взглядом — посмотрела на кусты, словно заметила среди ветвей нечто любопытное. Она снова стала ведомой в нашей паре, едва мы отошли на десяток метров от места моего недавнего падения

— Я знаю, почему у тебя случаются приступы, — сказала Каховская.

Провела кончиком языка по губам.

— Слышала, как мама и папа говорили об этих твоих припадках.

Зоя опустила взгляд.

— Так… случайно получилось. Прости.

Девочка пожала плечами.

— Они о тебе часто разговаривают — попробуй тут не услышать. Спорят, ругаются. Почти каждый день, когда папа дома.

Зоя замолчала — будто о чём-то задумалась.

Мы шагали вдоль кустов молча, под трели прятавшихся в тополиных кронах птиц.

Пока я вновь не спросил:

— Что ещё ты от них обо мне услышала?

Девочка обречённо вздохнула.

Неохотно ответила:

— Ты видишь… как умирают люди.

Зоя бросила на моё лицо взгляд: проверила, не обидела ли меня своим признанием.

— Так говорили мои папа и мама, — сообщила Каховская. — Но ведь это… правда?

Девочка остановилась; не выпустила мою руку — удержала на месте и меня.

— Миша, отвечай, — велела она.

Я кивнул.

Каховская прицелилась в меня левым глазом.

— Мама поэтому заставила меня пожимать тебе руку? — сказала Зоя. — Чтобы узнать…

Она дёрнула плечами, словно поёжилась от холода.

Сказала:

— Страшно.

Спросила:

— Миша, тебе было страшно, когда ты… видел это?

— Иногда…

Мы вновь зашагали вдоль зелёной изгороди. Ветер усиливался: он почти к самой земле наклонял верхушки пожелтевшей травы, гонял по земле сорванные с деревьев (зелёные) листья и конфетные фантики, протаскивал по небу громадины облаков. Зоя задумалась. Она шевелила бровями, покусывала губы — будто представляла, что чувствовала бы, очутившись в шкуре других людей за минуты до их смерти. А я размышлял о Свете Зотовой. Потому что теперь не сомневался в том, что видел её лицо в прошлой жизни: на чёрно-белой фотографии, которую показывал аудитории канала в одном из своих роликов. На том снимке Зотова не улыбалась. Я сознательно подобрал такое фото: чтобы вызвать у зрителей сочувствие к судьбе светловолосой курносой девочки.

— Не переживай, Миша, — сказала Каховская, — мама теперь не позовёт тебя на эти её дурацкие гадания. Тебе не придётся хватать за руки её подружек.

— Откуда ты знаешь?

Зоя усмехнулась.

— Слышала, — сказала она. — Мама с папой так орали друг на друга, что и соседи их слышали… наверное. Из-за тебя ругались, между прочим. Мама даже поплакала. Но папа от этого только сильнее разозлился. Не помню, чтобы он раньше не маму так кричал.

Каховская легонько дёрнула меня за руку.

— Папа потребовал, чтобы мама «завязывала со своим шаманством». Он так ей и сказал. Говорил, что ты не шаманский бубен и не «блюдечко с яблочком». И что мамины глупые игры до добра не доведут. И ещё: он не хочет рисковать жизнью и судьбой дочери. Я так и не поняла, причём здесь я.

Зоя пожала плечами.

— Папа сказал, что если мама желает прославиться, то он ей поможет, — продолжила Каховская. — Сам напишет о её подвигах в… этот… в ОБХСС. И после этого о его жене заговорит вся страна. Он пообещал, что о маме после его письма напишут даже в газете «Правда». Как думаешь, Миша, такое может случиться?

Я склонил голову, чтобы девочка не заметила мою ухмылку; ловко зафутболил в кусты повстречавшийся на пути камень.

— Думаю: твой папа слегка преувеличил, — сказал я.

Зоя надула губы.

— И ничего он не преувеличил! — сказала она. — Моя мама, между прочим, директор комиссионного магазина, а не какая-то там… уборщица! Она в партии состоит! О ней в нашей городской газете уже два раза писали — я видела! А значит: когда-нибудь напишут и в «Правде»! Вот увидишь, Иванов! Так и будет!

«Прикуси язык», — едва не посоветовал я.

Но вовремя вспомнил, что советским пионерам чужды суеверия.

* * *

Я не прятал от Надежды Сергеевны синеву над своей губой. Но выдал её за последствия «непривычно тяжёлой» тренировки. Надя усомнилась в моих словах. Но моё враньё поддержал Вовчик. Рыжий обрушил на Мишину маму шквал историй о том, как он сам уставал поначалу в спортивной секции, как однажды «грохнулся в обморок» от усталости. Пересказал Наде слова своего отца о том, что «только трудности закаляют характер мужика». Пообещал, что «всё быстро пройдёт», если меня хорошо накормят. И с намёком взглянул в сторону кухни. Вовчик на ужин слопал столько же, сколько и мы с Зоей и Павликом Солнцевым (суммарно). Будто это он только что вернулся с тренировки, а не развлекал полдня своей болтовнёй Пашу и Надежду Сергеевну.

Вечером мы снова расселись в маленькой комнате — вчетвером (Надя в гостиной наносила вышивку на очередную партию теннисок, а Виктор Егорович не пришёл: проверял контрольную работу своих учеников). Дети сегодня не тратили время на споры и болтовню. Ели мороженое в вафельных стаканах, которое принёс Вовчик (рыжий всё ещё «подкидывал» Надежде Сергеевне заказы — получал за каждую проданную тенниску свой «законный» рубль). И слушали мой пересказ историй о Гарри Поттере. Сегодня я добрался до момента, когда юный английский волшебник вместе со своим приятелем вернулись после каникул в Хогвардс и угодили в приветливые объятия гремучей ивы. Я прикинул, что с такими темпами рассказа до седьмой книги доберусь лишь к началу октября.

* * *

В среду после школы мы всё же приступили к чтению «Звёздных приключений Нуми и Ники». Сделали это с подачи Вовчика. И потому что не пришёл Павлик Солнцев. Паша позвонил и со слезами в голосе пожаловался, что его можем не ждать: их класс поведут в кинотеатр (я до сих пор помнил тот поход — тогда он мне понравился…). По телефону с Солнцевым беседовал Вовчик (он давно уже не стеснялся отвечать на звонки в Надину квартиру). Рыжий мальчишка и пообещал Павлику, что тот «про Гаррика ничего не пропустит». Зоя не спорила с Вовчиком — напротив, похвалила конопатого за «настоящий дружеский поступок». А я лишь пожал плечами и взял со стола книгу Любена Дилова.

На тренировку по боксу Вовчик уходил с возродившейся идеей отправиться в межзвёздную экспедицию. Вот только он больше не рассматривал «железные» корабли в качестве средства перемещения между солнечными системами. Рыжий представлял, как однажды и за ним прилетит живой космический корабль Малогалоталотим, похожий на «гигантскую тыкву, да и то без черенка», «там и сям» покрытый «черно-серыми бороздами и бугорками, ну точь-в-точь как те сорта тыквы, что самые вкусные и сладкие». Вовчик надеялся, что в том корабле не окажется девчонок, которые (все, «кроме нашей Зойки, конечно») поголовно «плаксы, вредины и зануды» — даже «инопланетные».

Нуми из книги Дилова конопатому мальчишке понравилась («похожа на Каховскую»); но Вовчик предпочёл бы путешествовать по Вселенной с «серьёзным и опытным экипажем». А ещё рыжий нам заявил, что ему необязательно становиться именно морским капитаном и благородным пиратом. Космос, по его словам, тоже годился для путешествий и приключений. И умение драться на шпагах там тоже пригодится: «не палить же внутри космического корабля из пестика — весь воздух через дырки уйдёт». Вовчик пальцем прицелился в стену, изобразил стрельбу из пистолета. И безрадостно отправился в секцию бокса, которую посещал, «чтобы батя не запретил торчать у Мишки дома».

* * *

Мы с Зоей ещё утром в школе решили, что сегодня же начнём готовиться к зимним соревнованиям. Точнее — готовить Каховскую к бою со Светой Зотовой. Ещё на перемене я объяснил своей соседке по парте, что победа в схватке с более опытной соперницей дастся ей нелегко. Но она возможна. Если девочка будет упорно тренироваться и мы правильно подберём стратегию и тактику боя. Зоя сегодня посматривала на Зотову уже без прежнего раздражения — едва ли не сочувственно. Трижды пообещал ей, что со Светой «теперь» ничего фатального не случится — разве что поражение на городских соревнованиях. Но и то произойдёт оно лишь в случае, если Каховская в ближайшие месяцы «хорошо постарается». Зоя не отказалась «стараться». Вот только в Надиной квартире места для отработки бросков мы не нашли — отправились тренироваться к Зоиным родителям.

Пока мы шагали к Зое домой, я рассказал Каховской теорию наших будущих занятий.

— Стратегия — это план схватки, в котором ты учитываешь свои сильные стороны и слабые стороны противника, — пересказывал я слова Дениса Петровича Верховцева. — Бойцы часто отличаются друг от друга физическими и техническими данными — уровнем владения приёмами борьбы. Важно составить план на схватку правильно, с учётом характеристик бойцов. Повернуть бой так, чтобы противник не делал то, что удобно ему; подчинить его твоей тактике.

— Света занимается дольше меня, — сказала Каховская. — А ещё она сильнее… мне так кажется.

— Но ты выше неё ростом, — сказал я. — Твои руки и ноги длиннее. И это очень хорошо. От этого факта мы и оттолкнёмся. Обучу тебя работать на дальней дистанции, в низкой стойке и избегать переходить в ближний контакт. Это поможет тебе делать приёмы и не получать их в ответ. Не позволяй ей применять силу захватов и работу на твоих ногах — над этим мы обязательно поработаем. В скорости ты Зотовой не уступаешь. Разве что… тебе недостаёт уверенности в собственных силах.

— Я её запартерю! — заявила Зоя. — Можешь не сомневаться!

Добавила:

— И я… не сомневаюсь. Если ты мне поможешь.

— Помогу, разумеется, — заверил я.

И продолжил объяснять:

— Высокий рост — это здорово. Высокому борцу легче делать броски и бедровые захваты. Сможешь быстро входить и выходить из схватки — если не станешь тормозить. Выучишь уходы в сторону и назад, будешь использовать встречное движение Зотовой, научишься использовать её промахи. Твоя задача — защищаться и вызывать Светку на нападение. Пусть думает, что ты боишься. Но никаких схваток на ближней дистанции. Будешь выматывать её и не позволишь отдыхать. А потом эффектно завершишь бой.

— Как… завершу? Отправлю её в партер?

— Дался тебе этот партер, — сказал я. — Сама атакуешь, как только Зотова подустанет. Сделаешь несколько ложных приёмов снова вызовешь её напор. И вновь продолжишь её выматывать. Пусть поверит, что ты не уверена в своих силах, что ты её боишься, что не сумеешь защититься. Важно, чтобы она от усталости и при виде миража близкой победы потеряла осторожность. И бросилась тебя «добивать» — вот к чему мы её подведём. А потом поймаем Свету в нашу ловушку. Вот такая у нас с тобой, Каховская, будет стратегия.

Я поправил на плече лямку сумки.

— Звучит не очень понятно, — сказала Зоя, — но я потом разберусь.

Девочка махнула рукой.

— А у нас будет ловушка? — спросила она.

— Обязательно будет, — сказал я. — У нас есть почти три месяца, чтобы её подготовить. Зотова ведь тоже пока не мастер спорта. К зиме разница в уровне вашей подготовки станет не столь заметна. На тренировках будешь изучать приёмы из списка тренера. Пусть Зотова думает, что знает всё о твоих возможностях. А дома подготовим для твоей соперницы несколько сюрпризов. Так что не волнуйся: мы справимся. Если только ты, Каховская, не передумала драться со Светой.

— С чего бы я передумала?

Зоя дёрнула плечом.

— Если… как ты говоришь… с ней ничего не случится… до соревнований…

Каховская мотнула головой.

— То на соревнованиях я её за…борю, — сказала она. — Вот увидишь! Буду драться. Не переживай, Миша. Я не передумаю. Зотова ещё пожалеет, что задирала нос на вчерашней трене. И сюрприз ей мы обязательно устроим. Только пока не представляю, какой.

Девочка плотно сжала губы, бросила настороженный взгляд в сторону своего дома.

— Главное, чтобы папа сейчас был дома, — сказала Зоя. — Потому что мама не позволит нам тренироваться на полу в гостиной.

* * *

Зоя Каховская сама предложила превратить гостиную её квартиры в борцовский зал. Заверила, что там хватит места для занятий борьбой (если временно потесним мягкую мебель), что она «договорится» с родителями — те предоставят нам своё помещение в пользование на три часа в неделю. Я не придумал достойной альтернативы её предложению (не на улице же нам заниматься). Поэтому легко на него согласился (с оговоркой, что будем тренироваться в квартире Каховский в то же время, когда Вовчик и Паша посещали свои секции). Хотя я и не горел желанием трижды в неделю изображать наивного десятилетнего мальчика специально для Зоиной мамы (подобной театральщины мне хватало в школе).

Но ещё меньше меня привлекала возможность ловить на себе влюблённые взгляды наивной десятилетней девочки, наслушавшейся романтичных историй. Потому я отбросил идею читать для Каховской очередные «Алые паруса». И воспользовался шансом перенести наши с ней рандеву под присмотр её родителей. Да и публичные чтения мне поднадоели. Я с удовольствием заменил бы их (пусть и частично) на тренерскую работу. Прекрасно помнил все те борцовские премудрости, которыми пичкал мой мозг тренер Верховцев. Какие-то из его идей я после доработал, некоторые идеи Петровича признал тупиковыми. Решил, что подготовка Каховской к зимним соревнованиям станет для меня неплохим развлечением.

Нам повезло дважды: Елизавета Павловна сегодня задержалась на работе, а Зоин папа в отсутствии жены преспокойно курил на кухне (он всполошился, услышав шум приоткрывшейся двери; но успокоился, заметив нас). «Дядю Юру» удивило наше появление (это я понял по его взгляду). Но он не кинулся к нам с расспросами — вернулся в кухню, вновь зашуршал газетой. Мы не сразу вывалили на Зоиного родителя нашу идею переоборудовать его гостиную в спортивный зал. Сперва сдвинули мебель (не поднимая шум) и постелили на пол около гостиного гарнитура стопку одеял. И лишь потом Юрий Фёдорович Каховский выслушал просьбу Зои, уже переодетой в спортивные трусы и кимоно.

Но ответил он не дочери — посмотрел на меня. Смерил меня взглядом, хмыкнул. Мне почудилось, что я стоял перед Каховским не в кимоно, а в клоунском костюме. Но я выдержал строгий взгляд Зоиного родителя, сохранил покерфейс. И не ответил майору советской милиции: «Сам дурак». Хотя ухмылка Каховского мне не понравилась (с подобной посматривали на своих жертв маньяки — персонажи голливудских фильмов девяностых годов). «Дядя Юра» скрестил на груди руки, расспросил свою дочь, чем именно (и с какой целью) мы собрались заниматься на куче одеял. Слушал Зоины пояснения, не сводил с меня глаз. И всё же поддался на уговоры дочери: дал нам своё родительское благословление на домашние тренировки.

— Ни за что не поверил бы раньше, — сказал Каховский, — что позволю мужику валять по полу мою дочь.

— Не бойся, папа, — сказала Зоя. — Миша не сделает мне больно.

«Дядя Юра» вздохнул и покачал головой.

— Смотри мне, зятёк… — пригрозил он. — Без глупостей. Я уважаю спортсменов. И ценю желание дочери добиться хорошего результата на первых же соревнованиях. А вот твои мотивы кажутся мне подозрительными. Лизке я, конечно, в этом не признаюсь… Помни о ремне. Не думал, что скажу такое десятилетнему мальцу; но тебе скажу. Мне пока рано становиться дедом. Понимаешь меня? Да и моя жена ещё не похожа на «бабку». Так что если ты там что-то задумал… забудь. Усёк?

— Усёк, — сказал я.

— Я понаблюдаю за вашими… тренировками, — пообещал Каховский.

Он хлопнул ладонью по карману на штанах (искал сигареты?).

— И кстати, зятёк… — сказал Юрий Фёдорович.

Каховский замолчал, взглянул на дочь.

Попросил Зою принести пачку сигарет.

— Твоя наводка на брачного афериста помогла, — сказал «дядя Юра», когда девочка без споров метнулась в кухню. — Ленинградские коллеги уже связались с нами — выяснили подробности его похождений в Великозаводске. Мне похвастались, что любимец женщин активно сотрудничает со следствием. И сообщил немало интересного о своих… бывших подружках. Его рассказами, говорят, заинтересовались товарищи из Отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности.

Он хмыкнул и продолжил:

— А вот о том, что происходит в Белоруссии, мне пока особенно нечего тебе рассказать. Знаю лишь, что… Как фамилия этого витебского душегуба?

— Михасевич, Геннадий Модестович, — подсказал я.

— Задержали этого Модестовича, — сказал Каховский. — Я только вчера об этом узнал. Его дело взяли на контроль в Москве. Вот и всё, что я знаю. Уже, признаться, сомневался, что моим наводкам дали ход. Но теперь уверен: что-то на этого Михасевича уже нарыли. Потому что мне намекнули: в Белорусской ССР вот-вот полетят с плеч головы и погоны. Но подробностей не знаю. Да и сомневаюсь, что мне расскажут… эти подробности. Так что ты, зятёк, хорошенько поройся в памяти. Жду от тебя новые истории.

Он указал на меня пальцем.

— Но желательно о наших, о Великозаводских событиях, — сказал Юрий Фёдорович.

— Будут у меня для вас истории, дядя Юра, — пообещал я. — Но не сейчас — чуть позже.

* * *

В четверг двадцатого сентября я и Зоя Каховская пропустили тренировку в «Ленинском», потому что отмечали Надин день рождения.

* * *

Ещё в понедельник я уговорил Надежду Сергеевну праздновать её день рождения в воскресенье (изначально та планировала отмечать его в субботу) — пустил в ход всё своё красноречие, когда убедился, что Надя пригласит на празднование Виктора Егоровича Солнцева. Посчитал, что полдня и вечер, проведённые в обществе Надиных подруг, станут для папы великолепным алиби. Ведь уже не юные женщины глаз не спустят с пока ещё официально холостого школьного учителя. И в один голос заявят следователям (если понадобится), что двадцать третьего сентября с полудня и до полуночи отец не отлучался из квартиры Надежды Сергеевны Ивановой ни на минуту (а значит, это не он убил девятиклассницу Оксану Локтеву).

Перенос празднования с субботы на воскресенье я мотивировал тем, что лишь в этот день обеспечу в Надиной квартире «взрослую» обстановку. Пообещал перенести «публичные чтения» в другое место. Заявил, что в воскресенье уведу свой отряд в гости к Павлику Солнцеву («сделать это в субботу никак не получится!»). Позволю взрослым гулять «по-взрослому». На что Надя тут же возразила. Она сказала, что не желает отмечать свой день рождения без меня. Но я пояснил, что в воскресенье будет не «отмечание» — простая вечеринка. Поздравлю я «маму» в четверг. А потом скривил губы и объявил: «Не люблю смотреть на пьяных женщин». Раскрасневшаяся от смущения Надежда Сергеевна заверила, что «пить никто не будет», и что она сама — «совсем чуть-чуть…»

Но согласилась на моё предложение. И в четверг мы отметили Надино тридцатилетие в «узком семейном кругу» — вшестером. Надю я усадил во главе стола. По правую руку от неё примостились Вовчик и Зоя; по левую — отец и сын Солнцевы (сегодняшнее празднование не отменило для Виктора Егоровича приглашение на воскресное мероприятие). Я же уселся напротив Мишиной мамы; смотрел на неё сквозь подаренный Солнцевыми большущий букет гвоздик (прочие цветы остались в вазе на гостином гарнитуре); говорил тосты — поднимал над столом стакан с лимонадом. Вовчик своей болтовнёй создавал непрерывный шумовой фон (будто радиоприёмник). Зоя и Павлик всё больше молчали. А Виктор Егорович щедро и безостановочно отсыпал имениннице комплименты.

* * *

В воскресное утро (то самое: памятное ещё по прошлой жизни) двадцать третьего сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года я проснулся в плохом настроении: со вчерашнего вечера меня одолевало тревожное предчувствие…

Глава 16

В воскресенье, рано утром, я проснулся до сигнала будильника. И около получаса лежал на кровати без сна; смотрел на серый потолок, следил за сновавшими по белой поверхности солнечными зайчиками. Перебирал в уме последовательность событий сегодняшнего дня — тех, что остались в моей памяти, но пока не случились. Локтеву убили (тогда) в промежутке от четырёх до пяти часов (после полудня), но точно — не раньше трёх. Труп обнаружила мать убитой — приехала с работы едва ли не с другого конца города, переступила порог своей квартиры примерно в шесть часов вечера. Мы с отцом приступили к сборке пластмассового броненосца после обеда, когда (по моим подсчётам) Локтева ещё не умерла.

«…А ты такой холодный, как айсберг в океане…» — вспомнил я, как в квартире Локтевых пела с экрана телевизора в моём видении Алла Пугачёва. Перед мысленным взором вновь промелькнули финиковая пальма, перевязанная лентой с сердечками пачка советских денег, застывшие на фоне пруда берёзы (на фотообоях). Вспомнил, как девица хотела спать: как налились тяжестью Оксанины веки, как девятиклассница зевала, как она едва ли не упала на диван. Комнаты в моём видении освещал лишь проникавший через не зашторенные окна свет. Тогда явно была не ночь, не раннее утро и не поздний вечер. Я теперь не сомневался, что Оксану Локтеву усыпили — до того, как несколько раз ударили её ножом.

Я не рассказал майору Каховскому о возможной гибели школьниц: не решился на такой поступок. Потому что не понимал, чем именно «дядя Юра» мог бы мне помочь. Он устроит в Оксаниной квартире засаду? Даже если и так. Но что потом? На основании лишь моих слов он не смог бы арестовать явившегося в квартиру Локтевых человека. Да и явится ли тот — это вопрос без ответа. Я склонялся к мысли, что девицу в то воскресенье усыпил именно убийца. А значит, двадцать третьего сентября он общался с Оксаной. И вероятно, он не чужой ей человек: ведь не только угостил девятиклассницу снотворным, но и раздобыл ключи от её квартиры. Потому я допускал, что убийца узнает о засаде — от той же Локтевой. И затаившийся в квартире девочки Каховский его не увидит.

Меня настораживал ещё и тот момент, что Юрий Фёдорович в прошлой моей жизни наломал в этом деле немало дров. Ведь это именно он по пустяковому, на мой взгляд, поводу задержал Виктора Егоровича Солнцева. Сознательно он совершил ошибку, или действительно допускал причастность к убийству школьницы моего отца — не имело значения. Но сейчас я проверять это не желал. Решил сегодня: во-первых, обеспечу папе алиби (на всякий случай). А во-вторых и в-третьих: узнаю имя (пока потенциального) преступника и помешаю ему убить девчонку. Ну а потом преподнесу имя будущего душегуба майору Каховскому — на блюдечке с золотой каёмочкой. Пусть «дядя Юра» выяснит, зачем и почему тот решил зарезать девятиклассницу.

За судьбу Оксаны Локтевой я не переживал. Потому что в пятницу вновь прикоснулся к руке этой девицы (подкараулил школьницу у выхода из школы) — никакого «приступа» не случилось. На мысли о подобной проверке навела меня Зоя Каховская. Председатель Совета отряда четвёртого «А» класса по-прежнему переживала за судьбу Светы Зотовой. И высказала предположение: если я говорил правду (Света не умрёт в октябре), то теперь я прикоснусь к руке Зотовой и не упаду без сознания. Два урока я решался на подобный эксперимент (замечательно помнил, что испытал в прошлый раз). После третьего урока я всё же схватил курносую одноклассницу за руку — результатом стало лишь удивление в Светиных глазах.

На занятии по русскому языку я успокоился (моё сердце от волнения едва не выскочило из груди, когда я на перемене шагал к парте Зотовой). И решил, что второго приступа быть не могло: ведь теперь события не пойдут по прежнему руслу. Десятилетняя Светлана Зотова не испытает того, что пережил я, когда свалился от «приступа» неподалёку от ступеней Дворца спорта. Потому что я чётко представлял, как этому помешаю. И будущее изменилось: с учётом этого обстоятельства. Такая теория мне понравилась. И в тот же день я её проверил на девятикласснице. Позавчера я прижал свои пальцы к руке Оксаны Локтевой (не впутал в это дело Каховскую — на этот раз действовал без «страховки»); и почувствовал лишь тепло девичьей кожи.

Я зевнул, протёр руками лицо. Отметил, что тревога не исчезла — непривычная, раздражающая. Вновь мысленно повторил план на сегодняшний день: проверил, по какому поводу переживал. Снова решил, что разволновался без причины. Этого дня я ждал почти четыре месяца. Готовился к нему. Сделал всё от меня зависящее, чтобы в семье Солнцевых не произошла трагедия. Прослежу, чтобы папа оставался на виду и у коллег, и у своих и Надиных соседей до тех пор, пока Каховский не разберётся с потенциальным преступником (которого я сегодня обязательно вычислю). Павлик Солнцев в понедельник не поедет к тётке. А вновь явится после уроков ко мне, где до похода на тренировку будет спорить с Вовчиком и слушать историю о юном английском волшебнике.

А вот к сегодняшней Надиной вечеринке мне ещё предстояло готовиться. Этому я посвящу первую половину «долгожданного» воскресенья (потому и встал сегодня рано). Надя давно не вмешивалась в «кухонные» дела. Не отступили мы с Мишиной мамой от нашего нового семейного правила и в этот раз. Я ещё в понедельник пообещал Надежде Сергеевне, что возьму на себя заботу о «наполнении» праздничного стола (Наде доверил лишь «разобраться» со спиртным). В пятницу согласовал с именинницей «меню». Вчера утром в компании Нади и Виктора Егоровича Солнцева привёз с рынка продукты, отварил овощи на салаты, замариновал в майонезе мясо. А примерно через час мне на помощь явятся Зоя Каховская и конопатый Вовчик (куда же без него).

Я посмотрел на часы, вздохнул. Снова громко зевнул. Слез с кровати и поплёлся будить Надю: не позволю ей пропустить зарядку даже сегодня.

* * *

На один день моя комната превратилась в склад. Мы с Вовчиком перенесли туда не только стопки «адидасовских» теннисок, но и всё, что сумели вынести из гостиной: рулоны тканей, швейную машину, стойку с цветами (расставили цветочные горшки на письменном столе). Перетащили и кресла с журнальным столиком (загородили ими проход к балкону) — соорудили для гостей крошечную танцплощадку. К приходу Виктора Егоровича (он обещал явиться на час раньше Надиных подружек) Надежда Сергеевна и Зоя уже расставили на столе предметы «праздничного» сервиза.

Хозяйка квартиры встретила Солнцева при параде (в новеньком, собственноручно пошитом для сегодняшнего торжества платье), приняла букет цветов (всё те же гвоздики), подставила щёку для поцелуя. Виктор Егорович обрушил на виновницу торжества град комплиментов (он не стеснялся повторять и те, что говорил уже не однажды); передал мне бутылки с водкой и вином. Мы с рыжим помощником часть спиртного отнесли к столу, часть загрузили в холодильник (сегодня переполненный). Мне Виктор Солнцев отчитался, что купил мороженое и пельмени — поместил их у себя дома в морозильную камеру.

Пельмени я ещё в четверг потребовал у него, чтобы накормить вечером свой отряд любителей историй о Гарри Поттере (как и обещал Наде, сегодняшний сбор мы проведём в квартире Солнцевых — Павлик нас там уже дожидался). А мороженое скрасит детишкам ожидание моего возвращения: сам я не планировал провести весь день с юными приятелями — уйду к дому Оксаны Локтевой (вот только пока никого, даже Зою, не посвятил в свои планы). Я полюбовался на аккуратно причёсанного и гладко выбритого отца, передал его в надёжные руки Мишиной мамы. И сообщил Каховской и Вовчику, что пора идти в гости к Солнцевым.

* * *

В этот раз я не испытал трепета, подходя к двери своей бывшей квартиры. И она уже не казалась мне «родной», пусть я и узнавал на её обивке каждую вмятину и царапину. При виде дверного замка рука не потянулась к груди, где я в детстве носил на шнурке ключ (не раз уже в этой жизни видел тот шнурок на шее у Павлика). Я переложил в левую руку сумку с лимонадом (купили его по дороге) — весело звякнули бутылки. Снова чихнул от витавшего в воздухе подъезда коктейля запахов (смесь запашка хлорки и аромата табачного дыма), тыльной стороной ладони потёр кончик носа. Преспокойно вдавил пальцем кнопку звонка (сердце при этом продолжило биться в привычном ритме) — услышал прозвучавший за дверью знакомый сигнал. И тут же прикинул, за какое время Паша доберётся из гостиной (там телевизор) до прихожей.

Павлик обрадовался нашему появлению. Мальчик радостно улыбался, пересказывал нам «ценные указания» своего отца. Я слушал его и по-хозяйски показывал Вовчику и Зое, где поставить обувь; достал им из тумбочки тапки (обычно те извлекались при визитах тётки и её семейства). Заметил в зеркале своё отражение — вдруг понял… что оно именно моё. Уже привык рассматривать по утрам в зеркале светловолосого большеглазого мальчишку. Помнил я себя и солидным мужчиной с седыми висками. А вот облик Павлика Солнцева… теперь был только его. Я больше не видел в мальчике себя из прошлого. Его ухмылка, движения бровей, взмахи длинных ресниц — всё это теперь ассоциировалось только с ним. Может, потому что я в прошлом детстве и не видел себя со стороны. Зеркало — не в счёт: оно часто обманывало (показывало нас иными, непохожими на нас реальных).

Мой сегодняшний рассказ о «мальчике, который выжил» получился путаным и сумбурным. Ещё вчера я добрался до пророчества профессора Трелони. А сегодня рассказывал детям о Лунатике, Бродяге, Сохатом и Хвосте. Пересказ фильмов о Гарри Поттере в моём исполнении давно превратился в бесконечный сериал, куда я приплетал и собственные домыслы, и сцены из других фильмов и книг. Не всегда мои враки хорошо вплетались в историю Джоан Роулинг (иногда они выглядели чужеродными пристройками), но детям нравились. Потому я не только напрягал память, но и давал волю фантазии. Сделал родителей (приёмных) Драко Малфоя древними вампирами, а Воландеморта — потомком Джека-потрошителя. Сегодня я особенно увлёкся домыслами: мысли всё меньше задерживались на приключениях Гарри — я всё больше размышлял о своих сегодняшних планах.

Сообщил детям, что на несколько часов лишу их своей компании (когда стрелки настенных часов встретились на циферблате рядом с цифрой «два»). Сообщил книголюбам, что по первой программе идёт фильм «Две весёлые смены»; по второй скоро покажут фильм-концерт «Умельцы». «А ещё примерно в три-четыре часа на экране телевизора будет петь Алла Пугачёва», — вспомнил я. Предложил своим юным приятелям дождаться моего возвращения у «телека» — есть мороженое, пить лимонад. Пообещал: вернусь в начале седьмого. Вовчик и Паша безропотно согласились, помчались к холодильнику за пломбиром. Зоя потребовала объяснений — сказал ей, что «пришло время кое-что исправить». Каховская кивнула (подумала о Свете Зотовой?), спросила: не понадобится ли мне помощь. Пообещал, что справлюсь — и сам не усомнился в своих словах.

* * *

Задумка у меня была простая: явлюсь к дому, где жила Оксана Локтева, проберусь в нужный подъезд и устрою там на три-четыре часа наблюдательный пункт — буду контролировать всю «движуху», что произойдёт в воскресенье днём рядом с квартирой Локтевых. Примерное время появления убийцы я знал (сомневался, что тот долго бродил по квартире, где спала Оксана — скорее всего, он туда «пришёл, увидел…»). Поэтому любой, кто в известный отрезок времени подойдёт к интересовавшей меня двери, станет подозреваемым — я сомневался, что таких наберётся много (скорее — будет всего один человек, если только сегодня к девятикласснице не ломанутся почтальоны с поздравительными телеграммами).

В прошлый раз Оксанины соседи не заметили рядом с её квартирой бурного движения (соседи вообще никого не видели). Камеры видеонаблюдения пока в подъездах не ставили: их заменяли сидевшие около подъезда пенсионерки, которые утверждали, что в тот день мимо них не «шастали» посторонние (и уж тем более, мимо этих бдительных гражданок не проходил никто с окровавленными руками). «Чужих» отпечатков пальцев в квартире Локтевых милиционеры не обнаружили. А причинам появления тех, которые они нашли, имелись «правдоподобные» объяснения. Мать жертвы говорила, что к ним редко наведывались гости — только подруги её дочери, да ещё захаживал «знакомый» с пятого этажа.

«Знакомым» Оксаниной мамы оказался тот самый учитель истории, на столе которого в учительской нашли свёрток с окровавленным ножом. На его причастность к смерти девятиклассницы указывали все факты — нож, отпечатки, рассказы Оксаниных подруг о таинственном «взрослом ухажёре» Локтевой. Вот только у школьного учителя было «железное» алиби на тот воскресный день. Я после и сам перепроверял его — признал, что сложно не поверить в показания большого количества свидетелей. В момент убийства Оксаны Локтевой папин коллега был далеко от Великозаводска (в Новосибирске), и находился под прицелом многочисленных глаз (а вот папиным «алиби» были лишь слова семилетнего мальчика — мои…).

От Солнцевых (даже мысленно теперь не называл их квартиру своим «домом») я ушёл не с пустыми руками — прихватил с собой книгу. С Пашкиного разрешения взял с полки увесистый том Достоевского. Отметил, что его обложка мне знакома (часто видел её на полке в гостиной тётки), а вот папина расстановка книг в шкафу из памяти выветрилась — я смотрел на корешки книг, словно впервые. Фанатом Достоевского я себя не считал ни в прошлой, ни в этой жизни (знакомство с творениями этого автора пока ограничивалось «Преступлением и наказанием», при упоминании которого вздрагивали многие советские и российские школьники). Но всё же меня временами посещали мысли узнать, по какой причине произведения Фёдора Михайловича нахваливал Стивен Кинг.

* * *

Я подошёл к дому Оксаны Локтевой в половину третьего (с томиком Достоевского подмышкой и с почти пустым мочевым пузырём — готовый к четырёхчасовой «засаде»). С прошлого моего визита тут ничего не изменилось (уже дважды приходил сюда «на разведку») — разве что припаркованные в тени тополей автомобили поменялись местами. Погода пока оставалась по-летнему тёплой; но жары уже не было, а в кронах деревьев появились жёлтые листья. Сидевшие у подъезда женщины тоже пока не вынули из сундуков тёплые халаты — красовались на своих постах в «летних», выгоревших на солнце одеждах. Они проводили меня любопытными взглядами, подтолкнули в спину язвительными шепотками.

Что такое домофоны жители Великозаводска пока не знали (мне так казалось), а времена замков на дверях подъездов пока не пришли. Подъезд Локтевых не запирался (я выяснил это обстоятельство ещё при прошлых визитах сюда). Поэтому я просто в него вошёл, ни с кем не объясняясь и не озвучивая «легенду» для своего вторжения. Вдохнул запах табачного дыма и едва уловимый аромат жареной курицы, уверенным шагом подошёл к дверям лифта… и уставился на приклеенный к ним мятый тетрадный лист с надписью «Ремонт». Снова прочёл короткое послание жильцам и гостям дома, написанное от руки, а не отпечатанное на принтере (о котом советские граждане пока тоже не слышали). И всё же потыкал пальцем в кнопку.

Лифт на мой призыв ожидаемо не откликнулся.

«Тогда так же было?» — промелькнула мысль.

О поломке лифта в деле Локтевой не упоминалось; но и о том, что лифт работал — тоже.

— Здравствуй, жопа, Новый год, — пробормотал я.

Потому что сообразил, чем именно обернётся для меня эта надпись на двери лифта. На третий этаж, где проживала Оксана Локтева, я легко поднимусь пешком — я не в этом видел проблему. Вот только нынешний ремонт лифта означал, что мимо моей засады сегодня пойдут едва ли не все жильцы этого подъезда. Моё намерение «не привлекать внимание» вдруг стало трудноосуществимым. Как бы я сегодня не изображал, что «не шалю, никого не трогаю, починяю примус» — чужого внимания не избегу. А у преступника появилась возможность просто пройти мимо меня, не сворачивая к квартире Локтевых (и не выглядеть при этом подозрительно: «куча народу» сегодня будут сновать мимо меня по ступеням).

— Ладно, посмотрим… — сказал я.

На третий этаж взобрался неторопливо, не прикасаясь к перилам (уже привычно опасался «вляпаться» рукой в «сюрприз»). Разминулся по пути с девчонкой детсадовского возраста. Та шагала с игрушечным ведром в руке — взглянула на меня с любопытством, не поздоровалась. Между третьим и вторым этажами увидел в углу консервную банку («Завтрак туриста») доверху заполненную окурками (те валялись и вокруг банки). А вот на месте моей будущей засады оказалось относительно чисто — если не замечать одинокий конфетный фантик. Я посмотрел на дверь квартиры Локтевых — самую обыкновенную по нынешним временам (не железную, которую я показывал в своём ролике зрителям). С моего места засады на неё открывался замечательный обзор.

— Вот и ладушки, — произнёс я.

По-стариковски крякнул и опустился на корточки. Взглянул на свои острые детские колени, на тонкие белые полоски шрамов (полученных не мной — предыдущим хозяином тела), прислушался. В одной из квартир работал телевизор (в квартире Оксаны?). На улице громко захлопнулись двери автомобиля. Несколькими этажами выше меня раздавались шаркающие шаги — приближались. Я стряхнул с рукава тенниски маленького жука (тот свалился на пол и резво побежал к ступеням), прижался спиной к холодной стене. Открыл книгу, нашёл взглядом начало первой главки первой части романа и прочёл: «В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу…»

* * *

«…Каково же ей было, прямо и без приготовления, услышать, что этот последний в роде князь Мышкин, о котором она уже что-то слышала, не больше как жалкий идиот и почти что нищий и принимает подаяние на бедность…»

Я давно прислушивался к звукам шагов — слушал, как поднимались несколько человек, нещадно долбили по ступеням твёрдыми подошвами обуви. Взглянул и на часы: стрелки показывали начало четвёртого. Рановато для появления убийцы, отметил я. А вот Оксане Локтевой следовало уже вернуться домой: по словам подружек, они довели её до двери примерно в это время. Я придержал пальцем норовившую перевернуться страницу. Потёр рукой нос, опустил взгляд на книгу. Но лишь пробежался глазами по самому началу очередной главки — перед тем, как громкий возмущённый окрик помешал мне продолжить чтение.

— Мальчик, ты чего тут расселся⁈ — сказала Оксана Локтева.

Она замерла в двух шагах от своей двери; смотрела на меня, запрокинув голову. Загорелая и нахмуренная девятиклассница сейчас не казалась такой же милой и беззащитной, как на той фотографии, которую я показал аудитории канала в своём ролике. И не выглядела на свои годы: на ребёнка она в этом коротком платьице с глубоким декольте точно не походила. Как не смотрелись невинными овечками и её подруги, Нина Терентьева и Екатерина Удалова (у каждой из девиц — толстый слой косметики на лице), что замерли на лестничной площадке рядом с Локтевой и тоже без особого восторга посматривали на меня.

Цитату о примусе я девицам не пересказал: почувствовал, что они её не оценят — показал им книгу.

— Читаю, — сказал я. — Разве это запрещено?

— Если ты нахаркаешь тут семечками, я тебе уши оторву! — заявила Оксана. — Вали в свой подъезд, пацан! Нечего торчать в нашем!

Она указала рукой на ведущие вниз ступени.

Я вставил в книгу вместо закладки палец, скользнул взглядом по девичьим бёдрам, одобрительно хмыкнул. Отметил, что у этой троицы старшеклассниц уже было чем привлечь взрослых самцов (в отличие от моих нынешних одноклассниц) — особенно если мужики не догадывались о настоящем возрасте девиц. Вдруг пожалел, что мне сейчас всего лишь десять лет и о любовных приключениях я мог пока рассуждать лишь в теории. Не потому что заинтересовался этими скороспелыми малолетками. Я стосковался по любовным похождениям в принципе — как по средству развлечения и отдыха для нормальных мужчин.

— Где ты увидела семечки, женщина? — спросил я. — Разуй глаза, старушка: тут у меня читальный зал, а не харчевня. Ступай себе мимо и не отсвечивай.

Я жестом велел девицам проваливать.

Локтева растопырила глаза, приоткрыла рот.

Её подруги хихикнули.

— Это кого ты назвал старушкой, шкет? — спросила Оксана. — Это я-то старушка⁈ За такие слова можно и по ушам схлопотать!

Она взвесила в руке дамскую сумочку (будто проверила: сгодится ли та в качестве ударного оружия). Глубоко вдохнула (мне почудилось, что у Локтевой на груди затрещало платье), шагнула в мою сторону. Сумка покачнулась на длинном ремешке (внутри неё приглушённо звякнуло). Я презрительно хмыкнул, нагло ухмыльнулся. Снова заценил девичьи колени и бёдра: не пряча взгляд — скорее даже демонстративно. И показал Локтевой увесистое творение Достоевского — намекнул девице, что не испугался её угроз, что сам не безоружен, и что стану при необходимости отбиваться.

— Маленький… засранец, — сказала Локтева.

Она вдруг зевнула (широко и некрасиво открыла рот, демонстрируя мне свои зубы) и словно подрастеряла агрессию. Махнула на меня рукой — не с угрозой, а словно простила долг. Повернулась к подругам, обронила несколько ничего не значивших для меня фраз. На этот раз все три девицы зевнули — будто вернулись ночной смены. Я наблюдал за тем, как школьницы прощались «до вечера». Смотрел, как Оксана вошла в квартиру (телевизор голосил не у неё дома). Проследил за её подругами (снова взглянул на их ноги — в этот раз снизу вверх): Нина Терентьева отправилась на пятый этаж, а Екатерина Удалова жила на восьмом.

«Ну, вот и всё, — подумал я. — Приманка на месте. Осталось понять, кто именно на неё клюнет».

* * *

Но на «приманку» никто не «клюнул».

* * *

Ни один человек не пытался войти в квартиру Локтевых за те три с лишним часа, которые я «сидел в засаде». В этом я был абсолютно уверен, потому что написанная Фёдором Михайловичем история князя Мышкина не поглотила всё моё внимание (и даже заставила меня время от времени позёвывать). Мимо Оксаниной двери (и мимо меня) за время моего «дежурства» прошли больше двух десятков человек (некоторые — дважды). Но убийца не явился. Либо он всё же пришёл: прошагал вверх-вниз по ступеням — не вторгся в квартиру школьницы при свидетеле и ничем не выдал своих изначальных намерений.

Я не отступил от намеченного плана: не сходил с места, старательно запоминал лица проходивших мимо меня людей — мужчин, женщин. С некоторыми побеседовал — с теми, что пытались выпроводить меня из подъезда (их лица я разглядывал особенно тщательно). Своё право читать книги в общественном месте я отстоял. «Устранить» меня с наблюдательного пункта «физически» никто не попытался (хотя одна старушка оказалась особенно настырной — обошлось). Пару раз мне почудилось, что слышал шуршание шагов (будто кто-то спускался проверить, не покинул ли я пост). А один раз показалось, что подобные шорохи донеслись с нижних этажей.

Ближе к пяти часам я решительно захлопнул книгу Достоевского. Подпёр кулаком подбородок, сверлил взглядом Оксанину дверь. Перебирал появлявшиеся в голове предположения и догадки. Вспоминал, что делала перед смертью Локтева. Не сомневался, что девица в моём видении уснула (она и сегодня выглядела сонной). Напомнил себе, что не видел (и не прочувствовал), как именно убили девятиклассницу (собирались убить). Прикидывал, а не умерла ли Оксана в этой реальности по-другому: не от ударов ножом, а от отравления, к примеру. Не изменил ли преступник способ убийства… потому что я по неосторожности уже «раздавил бабочку»?

Ещё я думал: не дожидался ли сегодня убийца свою жертву в квартире? Быть может, он уже совершил запланированное преступление? И на протяжении нескольких часов с нетерпением посматривал в дверной глазок: дожидался, пока я уйду? Стеклянный кружок на двери блеснул, будто в подтверждение моих слов (или мне это лишь показалось?). Я прикинул, что зевавшая в моём видении Оксана Локтева могла и не заметить в своей квартире нежданного гостя (не заглядывала же она во все углы). Или тот проник не через дверь, а через балкон? Такой вариант следствие не рассматривало; не принимал его во внимание и я… до сегодняшнего дня.

В полшестого (в это время девятиклассница уже умерла — в той, в прошлой реальности) я больше не изображал «читателя» — сверлил взглядом обивку двери, нервно постукивал книгой по коленке. Мне казалось, что время остановилось… до того, как в квартиру (где жила девятиклассница) вошла знакомая мне по фотографиям женщина — мама Оксаны Локтевой. Локтева-старшая явилась загруженная тяжёлыми сумками. С видимым трудом она перенесла их через порог, мазнула по моему лицу равнодушным взглядом, прикрыла дверь (к которой с момента возвращения Оксаны никто так и не подошёл).

Я не усидел на месте — метнулся к двери, прижался ухом к её холодной поверхности. Минуты две я стоял неподвижно (затаив дыхание): прислушивался. Но так и не дождался ни криков, ни подозрительных звуков. Эксперты точно установили, что мать не убивала Оксану: когда Локтева-старшая вернулась с работы, прошёл час после смерти её дочери. Из показаний женщины следовало, что она увидела мёртвую девчонку сразу же, как пришла домой — и позвонила в скорую (милицию вызвали медики). Однако сегодня из квартиры Локтевых не доносились ни вопли, ни причитания, будто мать нашла свою дочь мирно спящей.

* * *

Свою засаду я покинул в начале седьмого — так и не узнал, кто же хотел убить Оксану Локтеву.

При этом я не получил «удовольствия от хорошо проделанной работы». Напротив: тревога в душе лишь усилилась. К ней добавилось и чувство разочарования (ведь мой план провалился).

К Солнцевым я пришёл задумчивым и раздражительным — продолжение рассказа о юном волшебнике получилось таким же: невесёлым.

А вечером тревожные мысли отошли на задний план — когда я вернулся домой и узнал, что Виктор Егорович Солнцев сегодня предложил Надежде Сергеевне Ивановой стать его женой.

Глава 17

Дома я увидел почти полный порядок, будто там и не было сегодня никакой вечеринки. Надя к моему возвращению перемыла посуду, подмела пол, проветрила квартиру, вернула в свою комнату рулоны ткани, стопки одежды, цветочные горшки и мебель. О завершившемся до моего возвращения празднике напоминали только букеты цветов и аккуратно разложенные на журнальном столике подарки. Я уселся рядом с подарками на кресло — оценивающе пробежался по ним взглядом. Не увидел ни нового смартфона, ни подарочных сертификатов, ни французских духов (хотя духи были — незнакомая мне «Рижская сирень»).

Надя Иванова расхаживала по комнате, нервно заламывала руки. Изредка замирала рядом с букетом гвоздик, принюхивалась. Она казалась скорее трезвой, чем пьяной. Но выглядела взволнованной и… слегка испуганной. О «безумном» предложении «Вити Солнцева» она сообщила мне ещё в прихожей — едва я перешагнул порог квартиры. Теперь Надежда Сергеевна металась из стороны в сторону (уже не в нарядном платье — в домашнем халате), будто запертый в клетке зверь. То хмурила брови, то чему-то улыбалась. Бросала на меня выразительные взгляды: дожидалась моей реакции на её слова.

— Что ты ему ответила? — спросил я.

Понюхал прибалтийские духи — ощутил приятный запах сирени с едва ощутимой нотой корицы, делавшей аромат духов пряным и «вкусным». В прошлой моей советской жизни я подобные духи не встречал. Да и где я мог видеть флаконы духов? В магазинах я парфюмерию тогда не рассматривал, а тётка пользовалась в те времена только «Красным октябрём» (натыкался в её квартире на пустые красные коробки — тётушка их зачем-то складировала). Аромат сирени в моём воображении не ассоциировался с Надей Ивановой. Я мысленно поставил в уме галочку подыскать для Мишиной мамы более подходящий аромат (в подарок на Новый год, к примеру).

Надя всплеснула руками.

— Сказала ему, что подумаю, — ответила она.

Тоскливо вздохнула, прикусила губу.

— Вот, не знаю теперь, как быть, — пожаловалась Надежда Сергеевна после десятисекундной паузы.

Посмотрела на гвоздики. Я подумал вдруг: а моей настоящей маме (той, что умерла при родах) папа тоже приносил только гвоздики? Это были его любимые цветы, или мамины? Потому что Наде Ивановой больше нравились всевозможные ромашки (и прочие «полевые» цветы)… до недавнего времени. Она называла их «настоящими», в отличие от цветов, выращенных в теплицах или на огородах. Подумывал даже намекнуть об этом отцу. Но теперь уже заподозрил, что Надежда Сергеевна лукавила, рассказывая мне о своих «предпочтениях». Ведь подаренные подругами букеты она сейчас словно не замечала.

— Какая из меня невеста? — спросила Надя. — В тридцать-то лет. Да и кому нужны эти свадьбы…

Она отвернулась от цветов, бросила на меня виноватый взгляд — будто просила у меня прощения за роившиеся в её голове «неправильные» мысли.

— Мишутка, я хотела посоветоваться с тобой…

Надежда Сергеевна не договорила — замолчала, на её скулах вспыхнул румянец (будто так напомнил о себе выпитый сегодня женщиной алкоголь). Дернула головой, точно хотела вновь взглянуть на гвоздики, но не позволила себе это сделать. Виновато опустила глаза. Я вдруг подумал, что мои сыновья совсем не так извещали меня о своём намерении жениться. Старший сообщил мне о принятом решении словно «между прочим». А младший так и вовсе поставил меня перед фактом — потребовал моё «благословление» за неделю до свадебной церемонии (он давно уже получил на неё «материальную» помощь от своей матери).

— А что здесь советоваться? — спросил я. — Выходи за него — и все дела.

Большие карие глаза блеснули — будто в них на мгновение вспыхнул праздничный фейерверк (мне привиделось, что в Надиных глазах отразился освещённый ярким солнечным светом букет гвоздик).

— Мишутка, ты думаешь…

— Я не думаю, мама — я знаю.

Надежда Сергеевна всё же бросила взгляд на гвоздики; и тут же повернулась к ним спиной.

Я оставил в покое коробку с духами — вернул её на стол к прочим подаркам.

— Он тебе нравится, — сказал я. — Ты ему тоже небезразлична. И ты, и он это понимаете. Так почему бы вам не узаконить отношения? Зажимаетесь по углам, как подростки… Думаете, никто этого не замечает?

Румянец с Надиных скул расползся и на её щёки.

Надежда Сергеевна вскинула руку — прикрыла ладонью губы.

Я усмехнулся, махнул рукой.

— Да ладно тебе, мама. Нашла чего стесняться. Вы же не школьники — сама сказала, что вам уже по тридцать лет. Вот и подойдите к делу серьёзно: узаконьте отношения. Раз па…парень… я хотел сказать, Виктор Егорович, предложил тебе руку и сердце — бери их и не привередничай. Или ты не хочешь стать его женой?

Надя дёрнула плечами и ответила:

— Не знаю…

Я снова хмыкнул.

— Так узнай! И поскорее…

Вспомнил вдруг рассказы Зои Каховской о том, как томно вздыхали старшеклассницы при мыслях о «Витюше».

—…Пока более сообразительные конкурентки тебя не опередили, — добавил я.

Вдруг сообразил:

— Или ты боишься?

Я заглянул в Надины глаза.

Мишина мама опустила взгляд.

— Точно, — сказал я. — Испугалась. Сколько, говоришь, тебе лет? Тридцать? А ведёшь себя, как пятнадцатилетняя девчонка.

Покачал головой.

— Хотя нет, нынешним девятиклассницам уверенности в себе и наглости не занимать.

Надежда Сергеевна неуверенно улыбнулась.

— Мишутка, иногда мне кажется, — сказала она, — что это тебе тридцать, а мне всего лишь десять лет. Отчитываешь меня, как ребёнка. Хотя ведь это я должна тебя воспитывать… наверное.

— Мама, ты мне зубы не заговаривай, — сказал я. — Признавайся: хочешь выйти замуж или нет?

Надя сложила на животе руки, взглянула на меня из-под бровей и буркнула:

— Хочу.

— Тогда в чём проблема? Что тебя пугает?

Иванова вновь закусила губу.

— Ты ведь уже была в загсе, — сказал я. — Знаешь, что там совсем не страшно. Поставишь подпись в документе, наденешь золотое кольцо, поцелуешь жениха — всего-то делов, ничего нового. Не говори только, что ещё не целовалась с Виктором Егоровичем. Вон, до сих пор губы опухшие.

Надя прикоснулась к своим губам — будто автоматически. Но не повернулась к зеркалу, чтобы проверить моё утверждение. Снова тоскливо вздохнула.

— Я… не из-за этого, — сказала она.

И замолчала. На настенных часах с едва слышным щёлканьем перемещалась секундная стрелка. За тюлем о стекло билась невидимая сейчас для меня муха. С улицы доносился гул проезжей части. В темном прямоугольнике окна то и дело появлялись отсветы автомобильных фар. На экране телевизора мелькали чёрно-белые человеческие фигуры (звук я отключил). Я смотрел на Надю Иванову. И мне чудилось, что сейчас я не разговаривал со своей формальной матерью о её будущем замужестве, а вернулся со школьного родительского собрания и теперь проводил дознание, беседуя с одним из своих детей.

— Ну? — подзадорил я Надю. — Сказала «а» — говори «б». Договаривай. Чего испугалась?

Постучал пальцем по столу.

Надежда Сергеевна дёрнула плечами.

— Я… просто… подумала, — сказала она, — а вдруг… вы вместе не уживётесь? Вдруг ты не хочешь, чтобы у нас дома появился посторонний мужчина? Станешь ревновать, мучиться… или тебе придётся терпеть его только ради меня. Ты меня любишь — я знаю. Мне кажется, что ты будешь молча страдать… из-за меня.

Надя шумно выдохнула.

«Из-за меня, меня, меня», — будто эхо повторялись у меня в голове её слова.

— Мммда, — произнёс я.

Потёр рукой нос — Надежда Сергеевна вздрогнула, бросила взгляд на букет гвоздик.

— Интересная… точка зрения, — сказал я. — Признаюсь, больше переживал, что это твой Витя от нас сбежит. Я ведь у тебя тоже не подарок. Не каждому по силам терпеть малолетнего наглого умника. А ведь я ещё и в подростковый возраст не вошел. Представляешь, что будет, когда мне гормоны по мозгам ударят?

Надя мотнула головой.

— Нет. Он не сбежит. Ты ему нравишься. И Павлику тоже.

Она улыбнулась.

— Мне кажется, он тебя немного побаивается, — сказала Надежда Сергеевна. — Будто ты мне не сын, а отец — его будущий тесть. Ты ведь и сам, наверное, заметил, что Витя у тебя спрашивает на всё разрешение. Он мне признался, что чувствует себя нашкодившим ребёнком, когда ты на него смотришь вот так, как сейчас. А ещё…

Иванова замолчала, посмотрела поверх моей головы, закусила губу.

— Что, ещё?

— Ещё… он хотел бы тебя усыновить, — сообщила Надя.

— Он так сказал?

Надежда Сергеевна кивнула.

«Михаил Солнцев, — мысленно произнёс я. — Солнцев — неплохо звучит. Привычно». Я вновь прикоснулся к носу — спрятал под рукой улыбку. Потому что показалось: мою радость Мишина мама сейчас не поймёт. Мне почудилось, что Надежда Сергеевна чувствовала себя… виноватой — вот только я не понимал, в чём. Опустил взгляд, вновь взглянул на Надины подарки, сложенные на журнальном столике — на книги, на коробочки с безделушками, на прибалтийские духи, на бумажные свёртки (с одеждой?). Отметил, что бордовый мужской галстук в этой куче смотрелся лишним. Я вспомнил, что точно такой же сегодня днём видел на папе.

— Мишутка, не молчи, — попросила Иванова.

— Знакомый галстук, — сказал я. — Тоже подарок?

Надежда Сергеевна посмотрела на стол.

— Нет. Витя… Виктор Егорович его у нас позабыл. Снял его… когда помогал мне мыть посуду.

Надя двумя короткими шажками приблизилась ко мне, смотрела сверху вниз. Её тень удлинилась, накрыла журнальный столик и разложенные там вещи. Я откинулся на спинку кресла, вернул на своё лицо маску спокойствия. Прикидывал, какую реакцию на папино предложение покажу Мишиной маме: радостное потирание ладоней выглядело бы сейчас, на мой взгляд, неуместным. Быть спокойным оказалось несложно. Потому что я вдруг почувствовал усталость — приятную, будто после хорошо выполненной, утомительной работы. Не спускал глаз с Нади Ивановой. Заметил, что Надежда Сергеевна выглядела несчастной, будто не готовилась выйти замуж, а подала на развод.

— Мишутка, ему ведь не обязательно тебя усыновлять, — сказала она. — Он не будет это делать… если ты не захочешь.

Я махнул рукой.

— Пусть усыновляет. Если сможет.

Мысленно прикинул, что знал о процессе усыновления: оказалось, что не так уж и много — особенно о том, как этот процесс происходил в Советском Союзе. В прошлой жизни я не развёлся с женой, хотя несколько раз был в шаге от такого решения. И не усыновлял чужих детей (вот об этом я раньше даже не помышлял). Да и меня никто не пытался усыновить. Тётка часто грозилась меня «сдать в детдом», но стать её законным наследником не предлагала (я лишь сейчас впервые задумался о такой возможности — раньше не представлял, что мог бы называть «папой» и «мамой» кого-либо, кроме своих умерших родителей).

— Вот только у нас, боюсь, возникнут проблемы, — сказал я. — С папашкой. С тем — с магаданским.

Кивнул в сторону своей комнаты, где на стене всё ещё висела фотография со свадьбы Ивановых.

— Сомневаюсь, что мы так просто лишим его родительских прав. Да и разговаривать с ним на эту тему неудобно — физически: далековато от нас Магадан. Как и не факт, что гражданин Иванов всё ещё обитает в том городе. Быть может, он уже где-то во Владивостоке, а то и сидит… «в местах не столь отдалённых» — такое тоже возможно.

Я махнул рукой.

Сказал:

— Ладно, как-нибудь переживём.

Взял со стола галстук — однотонный. Видел сегодня, что папа носил его с простой белой рубашкой. Представил, как «покоробило» бы от подобной «безвкусицы» мою супругу (бывшую?). Та мне всегда твердила, что однотонные галстуки носят только если рубашка с принтом. Вспомнил, как жена доказывала, что цвет прикрывавшего пуговицы рубашки аксессуара имел значение — бордовый символизировал «высокий социальный статус» владельца (она мне дарила синие, значившие: «стабильность, уверенность, спокойствие»). Прикинул, слышал ли папа о символичности цвета. Или же, как и я, при выборе расцветки аксессуаров ориентировался на собственный (неидеальный) вкус?

— Не будет у нас из-за него никаких проблем, — сказала Надя. — Теперь.

Я вопросительно вскинул брови.

Надежда Сергеевна резко вдохнула, будто приготовилась к долгим объяснениям. Но вдруг словно что-то сообразила — выпустила из лёгких воздух.

Сказала:

— Мишутка, подожди минуту. Я сейчас.

Надежда Сергеевна торопливо подошла к шкафу, открыла дверку антресоли, достала оттуда красивую яркую коробку — отбросила её крышку. Я наблюдал за тем, как Надины пальцы ловко перебирали сложенные пополам листы бумаги, новые и распечатанные конверты, поздравительные и наградные грамоты и прочую «ценную» макулатуру (которую я не опознал, наблюдая за Надиными действиями из кресла). Надежда Сергеевна неразборчиво бормотала себе под нос слова и словосочетания (точно перечисляла названия найденных в коробке документов). И вдруг замерла — извлекла из стопки бумаг зелёную картонку.

— Вот, — сказала она.

Бросила на стол коробку (не удосужилась прикрыть её содержимое крышкой, что не походило на обычные действия «правильной» и аккуратной Нади), принесла свою находку мне.

— Открой, — велела Надежда Сергеевна.

Я взял документ в руки — опознал свидетельство о рождении (старого, советского образца). Надя скрестила на груди руки, поёжилась, будто замёрзла. Вновь закусила губу, затаила дыхание. Я послушно выполнил её просьбу — заглянул внутрь тонкой книжицы. И обнаружил, что Мишина мама вручила мне документ своего сына (теперь — это мой документ). Я прошёлся глазами по ещё не выцветшим строкам, заполненным далеко не каллиграфическим почерком. Полюбовался на синюю печать. Ожидаемо не обнаружил штамп о выдаче паспорта, какой красовался в моём прошлом свидетельстве о рождении.

Взгляд задержался за графу «Родители». Потому что в графе «отец» я не нашёл ни имени, ни отчества, ни фамилии Мишиного отца — лишь жирный и безликий прочерк. Я удивлённо хмыкнул, вновь пробежался взглядом по строкам в документе. Воскресил в памяти уже озвученную Надей раньше дату Мишиного рождения (теперь буду созывать гостей весной), взглянул на свою «национальность» (та совпала с предыдущей). Последними тремя цифрами в номере документа были семёрки (я посчитал это хорошим признаком). Взглянул на Мишино отчество и снова перевёл взгляд на толстую линию после слова «отец» — её словно выводили «с удовольствием».

— Вот значит почему мы не получаем алименты, — пробормотал я.

Надя кивнула — обречённо, будто выслушала приговор.

— Мишутка, я не говорила тебе: не знала, как тебе об этом сказать…

Надежда Сергеевна дёрнула поникшими плечами.

— Он сказал, что таких… с такой болезнью, как у тебя, у него в роду никогда не было, — сообщила она. — Сказал, что я… что я тебя «нагуляла». Подал на меня в суд.

Надя смотрела поверх моей головы — будто о чём-то вспоминала.

— А я ведь никогда!.. Честное слово! Мне ведь не нужны были другие!..

Мне показалось, что Мишина мама говорила не со мной.

Надя обняла себя руками.

В её глазах блеснули слёзы.

— А я подумала: если мы ему не нужны, — сказала Надежда Сергеевна, — то и он нам не нужен. Лучше у тебя не будет никакого отца, чем… такой.

Она усмехнулась — невесело. Заглянула мне в глаза.

— Он — твой отец, Мишутка, — произнесла она. — Не сомневайся в этом. Что бы тебе ни говорили… что бы он тебе ни говорил — верь мне… пожалуйста.

Надя шмыгнула носом (привычка Вовчика добралась и до неё).

— Тогда, на суде, я сказала другое: обиделась, рассердилась, проявила гордыню. Глупая малолетняя дура! Не знаю, простишь ли ты меня за это, сынок.

Надежда Сергеевна всхлипнула.

Я выбрался из кресла, обнял Мишину маму за плечи.

— Ты правильно тогда поступила, мамочка, — прошептал я ей на ухо. — Он мне не отец. И никогда им не был — так… обыкновенный донор. Ты ошиблась не на суде, а когда полюбила того урода. Любовь зла — полюбишь и козла. Важно только от того козла вовремя избавиться.

Пальцем вытер с Надиной щеки слезу.

— За Солнцева-то замуж выйдешь? — спросил я.

Надежда Сергеевна неуверенно кивнула.

— Выйду, — сказала она.

— Вот и замечательно. Он будет тебе нормальным мужем. Не таким, как тот… залётный товарищ.

Я погладил Надю Иванову по влажной щеке.

— Ты… правда так думаешь? — спросила Мишина мама.

— Правда, — сказал я. — Немедленно прекрати плакать. Идём лучше пить чай. Как тебе такое предложение? Сегодня можно и наплевать на диету — в честь праздника. Тем более что замуж мы тебя уже почти выдали — до свадьбы не успеешь поправиться. Надеюсь только, что вы с па… с Виктором Егоровичем не слопали без меня весь торт.

* * *

Утром на углу дома меня дожидался весь мой пионерско-октябрятский отряд. На груди у мальчиков блестели значки, на шее у Каховской алела косынка. Вовчик и Павлик Солнцев спорили (говорил в основном рыжий), а Зоя Каховская с видимым интересом прислушивалась к разговору мальчишек. На улице похолодало — я впервые (за сентябрьский отрезок учёбы) порадовался, что от нас требовали являться на уроки в полном наборе школьной формы: сегодня куртка пришлась кстати. Я поправил на плече лямку сумки, зажмурился от ярких бликов на оконных стёклах, посмотрел на бурно жестикулировавшего Вовчика и на его хмурого оппонента. Подобные сцены я наблюдал не впервые — видел их по утрам часто.

Благодаря истории о Гарри Поттере (превратившейся с моей подачи в едва ли не бесконечную) Павлик Солнцев влился в ряды любителей чтения. Со своим приятелем Валерой Кругликовым он ходил на тренировки — в школу по утрам он направлялся вместе с нами (Кругликов учился в восьмой школе). Я невольно вспомнил, как когда-то в этот же день я шёл на уроки (тогда — в гордом одиночестве). То был последний относительно спокойный день моей учёбы в ставшей когда-то ненавистной для меня семнадцатой школе (потому что школьники и учителя тогда ещё не шептались о том, что мой отец убил Оксану Локтеву). А уже со вторника двадцать пятого сентября моё пребывание там походило на сплошной кошмар.

Громко захлопнулась за моей спиной дверь подъезда. Она будто подала сигнал о моём появлении. Дети синхронно повернули головы, увидели меня — замолчали. На лицах школьников расцвели радостные улыбки — будто у малышей в детском саду, за которыми явились родители. Улыбнулся и я — искренне: действительно рад был сегодня видеть троицу своих малолетних приятелей (к тому же меня с момента пробуждения не покидало хорошее настроение). Под присмотром трёх пар глаз я прошагал вдоль дома. Пожал детям руки (в том числе и Зое). Поинтересовался темой сегодняшнего утреннего спора. Зоя пренебрежительно махнула рукой. Павлик Солнцев иронично хмыкнул. Вовчик возмущённо надул щёки.

— А чё они мне не верят⁈ — сказал рыжий. — Я им уже час доказываю, что вчера девку из нашей школы убили! В девятиэтажке она жила — той, которая рядом с «Гастрономом». Моему брату вечером позвонили друзья. Катька из его ансамбля в той девятине живёт. Батя сказал, что Ванька сразу туда рванул. А домой брательник вернулся ночью. Я сегодня утром с ним болтал. И всё узнал. А чё? Стал бы Ванька мне врать⁈ Он сказал: та девка училась в девятом классе. Он говорил, что она не сама померла — убили её. Вчера. Это точно, Миха! Я не вру! Честное слово!

Возмущённый третьеклассник снова взглянул на Зою и Павлика.

— Правду вам говорю: убили её! — повторил он.

Каховская и Солнцев недоверчиво усмехнулись.

Вовчик насупился.

— А они думают: я всё это придумал! — пожаловался он.

— А имя и фамилию той убитой девчонки ты знаешь? — спросил я.

Рыжий пожал плечами.

— Оксана… кажется, — сказал он. — А её фамилию… я у брательника не спрашивал.

Лямка соскользнула с моего плеча — я поймал сумку, не позволил ей коснуться земли, вручил её Вовчику.

— Сумку позже у тебя заберу, — проронил я.

Рыжий приоткрыл рот… но не успел меня ни о чём спросить.

Потому что я без всяких объяснений сорвался с места и побежал к школе.

* * *

На пороге учительской я столкнулся со своей классной руководительницей — едва не сбил её с ног (и чуть не получил дверью по лбу). Классная придержала меня за плечо, строго взглянула мне в глаза. Поинтересовалась, куда я так спешил. Я тяжело дышал после своего забега (не сбавлял скорость, пока не очутился в школе). С трудом выдавил из себя несколько фраз, перекрикивая громкую дробь собственного сердца. Ответил учительнице, что у меня «дела», что боюсь не успеть «их выполнить» и опоздать на классный час. Шумно выдохнул. Женщина ответила, что до урока ещё «прорва» времени. Зажала подмышкой классный журнал, посторонилась — впустила меня в кабинет. Я послушно переступил порог, но тут же обернулся: проводил учительницу взглядом.

Почувствовал, как взмокла у меня на спине рубашка: та пропиталась потом после бега и от волнения. Классная скрылась за поворотом. Лишь после этого я шагнул в учительскую. И тут же замер. Быстрым взглядом окинул комнату — оценил обстановку. Насчитал пятерых свидетелей (свидетелей моего появления в этой комнате) — как и значилось в «деле». Я не вертел головой в поисках нужного мне предмета. Потому что чётко помнил, где его нашли в прошлый раз (много времени и я ломал голову: прикидывал, почему его обнаружили именно там). Газетный свёрток я увидел на столе у стены — где его нашли учителя тогда. А рядом со столом и свёртком я увидел отца. Тот сидел на стуле, забросив ногу на ногу; листал классный журнал.

Вчерашняя вечеринка не оставила заметных следов на лице Виктора Солнцева — он выглядел свежим, отдохнувшим, серьёзным. Папа поднял глаза и тут же узнал меня — складки морщин над его переносицей разгладились. Виктор Егорович улыбнулся. Положил журнал на стол (рядом со свёртком, внутри которого, как и в прошлый раз, пряталось кухонное полотенце и завёрнутый в него испачканный кровью девятиклассницы нож), поманил меня рукой. Я зашагал к нему, на ходу стирая со лба холодные капли пота. Вдыхал витавшие учительской запахи: слившиеся в единый коктейль ароматы женских духов и вездесущий запашок хлорки. Папин одеколон унюхал, лишь оказавшись в паре шагов от Виктора Егоровича. Я улыбнулся, поздоровался.

Виктор Солнцев поинтересовался моим самочувствием, спросил о «моих делах», заинтересовался и причиной моего появления в учительской. Он разговаривал вежливо, «на равных» (не как взрослый с малышом). Но я почувствовал в папином поведении лёгкую неуверенность и смущение, будто учитель физики Солнцев вдруг очутился в непривычных для него обстоятельствах и сомневался, что выбрал правильную линию поведения. Прочие педагоги не обращали на нас внимания. Они скучились около чуть покосившихся стеллажей, переговаривались, удерживая на лицах преувеличенно трагичные мины — все, кроме седовласой учительницы математики, деловито рывшейся в недрах своего большого потёртого портфеля.

Я склонился к папиному уху и заверил отца, что явился в учительскую именно к нему. Сообщил Виктору Егоровичу, что тот позабыл вчера в квартире Нади Ивановой свой бордовый галстук (щёки Солнцева тут же приобрели цвет забытого аксессуара). А ещё ошарашил отца известием: «Мама согласна». На что «согласилась» Надежда Сергеевна, я не уточнил: это и не понадобилось, потому что Виктор Егорович меня понял — он засиял, будто ребёнок, получивший от Деда Мороза долгожданный подарок. А я… словно невзначай задел рукой классный журнал — сбросил его на пол, за спину осчастливленному моим сообщением Виктору Солнцеву. Тот среагировал на хлопок падения. А я с ловкостью фокусника сцапал со стола газетный свёрток, спрятал его под куртку.

— Ну-ка немедленно положи на место! — взревел в учительской голос учительницы математики.

Я увидел повёрнутое в мою сторону лицо математички.

Женщина оставила в покое портфель, хмурила брови, сверлила меня разгневанным взглядом.

— Верни на место то, что взял! — повторила она. — Немедленно!

«Твою ж… налево, об стену и с разворота!» — прозвучал у меня в голове рассерженный голос «дяди Юры».

Я рукой прижал к животу спрятанный под школьной курткой газетный свёрток и рванул к выходу из учительской — ещё до того, как Виктор Егорович поднял с пола классный журнал.

Глава 18

Меня и математичку разделяли около двух метров пространства… и старый массивный стол. Я сразу понял: у женщины нет шансов преградить мне путь (с учётом внушительного объема её талии и её не подходящей для побед на гимнастических соревнованиях весовой категории). Прочие учителя лишь повернули головы в мою сторону, среагировав на крики коллеги. Но я не оставил им времени, чтобы разобраться в случившемся и помешать мне сбежать. До двери я добрался быстрым шагом, под прицелом глаз учительницы математики (метавших воображаемые молнии), подгоняемый её окриками. Переступил порог и не экономя силы, хлопнул дверью. И лишь потом побежал: прижал к рубашке под курткой свёрток с ножом и помчался на улицу — выложенная в шахматном порядке чёрно-белая плитка пола замелькала у меня под ногами.

Дальнейший план придумывал на бегу. Я проскочил под окнами классов, пересёк площадку для торжественных мероприятий, пробежался по газону (проложил просеку в нескошенной траве), перепрыгнул через невысокую металлическую ограду и скрылся от возможных преследователей за школьной теплицей — всполошил притаившихся там с сигаретами в руках школьников. Сбавил темп — перешёл на шаг. Прошёлся к кустам шиповника, на ходу восстанавливая дыхание и прислушиваясь: нет ли за мной погони. Но среди видевших меня в учительской педагогов желающих бегать по школьному двору, похоже, не нашлось. Или же те не решились тягаться со мной в скорости. Я постучал ногами, стряхивая прилипшие к обуви травинки. Подавил желание пойти домой. Обогнул школу по дуге, свернул к младшему корпусу.

Младший корпус школы пробудил во мне не самые приятные воспоминания. Я смутно представлял, каково было здесь учиться Мише Иванову, и допускал, что он тоже недолюбливал это место. А вот в моих воспоминаниях этот корпус, наводнённый школьниками с октябрятскими значками на груди, походил на филиал ада. Здесь я провёл едва ли не самый ужасный отрезок своей жизни, который начался именно в этот день: двадцать четвёртого сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года. И я не желал бы кому-либо пережить такой же — в том числе и первокласснику Паше Солнцеву. Сновавшие по коридору школьники провожали меня удивлёнными и любопытными взглядами: пионеры в этом корпусе обычно появлялись лишь после двадцать второго апреля — осенью дети в красных галстуках сюда редко захаживали.

Я сжал в руке газетный свёрток (по-прежнему не вынимал руку из-под куртки), напустил на себя горделивый и деловой вид — именно с таким видом обычно прохаживались новоиспечённые пионеры мимо завистливо посматривавших на их красные косынки октябрят. Уверенным шагом пересёк заполненный шумными детьми коридор. Я плохо представлял, в каком кабинете занимался класс Вовчика: раньше не интересовался этим вопросом. Замедлил ход рядом с ведущей на второй этаж лестницей. Вспомнил, где когда-то учился я (и где наверняка сейчас занимался Павлик Солнцев). Подумал было отыскать рыжего мальчишку через Пашу. Но решил не впутывать того в свои сегодняшние приключения. Я тормознул наудачу первого же встречного октябрёнка, поинтересовался: не видел ли тот Вову Сомова.

— Вовчика, что ли? — переспросил ребёнок. — Так вона он стоит. Тока что я с ним здоровался.

Я взглянул в направлении, куда ткнул пальцем октябрёнок (там начинался соединявший учебные корпуса коридор) — увидел рыжеволосого мальчика в школьной форме, со знакомым ранцем за спиной и с моей сумкой на плече. Вовчик стоял у окна, переминался с ноги на ногу, пожимал руки едва ли не всем проходившим мимо него школьникам. Рыжий левой рукой теребил пуговицу на груди, шмыгал носом; хмурил брови и поглядывал в сторону старшего корпуса. Я подумал, что он либо дожидался моего появления, либо прикидывал, не пора ли меня искать. «А вот искать меня не нужно», — мысленно произнёс я. Взглянул на часы — подсчитал, что до начала урока осталось около семи минут. Поспешил к Вовчику, схватил его за рукав и отконвоировал мальчика в менее проходимое место.

— Чё случилось-то? — спросил Вовчик. — Миха, ты так рванул — мы ничё и не поняли. Думали, за тобой побежать. Но… ты ж ничё не объяснил. А с малым Пашкой мы бы тебя и не догнали: у него ноги короткие. Зойка хотела забрать твою сумку. Но я не отдал. А чё⁈ Ведь ты мне её оставил! Я сказал этой зануде, что сумку тебе сам отдам. Она обиделась, представляешь? Ох уж эти девки!.. Миха, так чё стряслось-то?

Я забросил на плечо лямку, вынул из-под куртки газетный свёрток, отгородил его своим телом от посторонних взглядов.

— Сейчас нет времени объяснять, — сказал я. — Снимай ранец.

Вовчик не стал «чёкать» — выполнил мою просьбу.

— Вот, держи, — сказал я. — Спрячь это к себе в портфель.

Рыжий воровато огляделся, сунул свёрток между учебниками. Щелкнул пряжками. И тут же, снова взглянув по сторонам, обхватил ранец руками, прижал его к груди.

— И никому это не показывай, — сказал я. — Никому не говори, что я тебе дал что-то на хранение. Это важно, Вовчик. Понимаешь?

Вовчик кивнул.

— Спросят — говори: Миха приходил забрать сумку, — напутствовал я конопатого приятеля.

— Ладно, — сказал рыжий.

И шёпотом спросил:

— А чё там, в этой газете-то?

В окно за спиной Вовчика светило солнце — волосы на голове мальчика сверкали, будто в них запутались рыжие искры.

— Там завёрнута плохая штуковина, — сказал я, — которая может испортить жизнь очень хорошему человеку. Тебе не нужно на неё смотреть, Вовчик. Чтобы тоже не вляпаться в неприятности. Не разворачивай газету. И никому её не показывай. Тому человеку несладко придётся, если эту вещь найдут — очень несладко. Но её не найдут: мы ведь с тобой этого не допустим. Ведь так?

Рыжий помотал головой.

— Не найдут, — сказал он. — С фига ли они её найдут у меня в портфеле?

Встряхнул портфелем — пряжки на ранце вновь звякнули.

— Вот и замечательно, — сказал я. — Ты меня очень выручишь. Спасибо тебе. И от меня, и от… имени того человека. Ты настоящий друг, Вовчик.

Я похлопал рыжего по плечу.

Вовчик улыбнулся.

— Ну а теперь иди в класс, — велел я. — После уроков тебя найду. Сколько их у тебя сегодня? Три? Замечательно. Знаю, что ты потом пойдёшь ко мне домой. Но ты дождись меня здесь, сразу после занятий не убегай из школы. Ладно? И не неси этот свёрток к Надежде Сергеевне. Вообще никому о нём не говори. Понял? Вот и замечательно. Я обязательно приду в младший корпус после третьего урока. Слышишь? И заберу у тебя эту вещицу.

* * *

Я преспокойно дошёл до кабинета, где у четвёртого «А» по понедельникам проходил классный час. Меня по пути не останавливали ни учителя, ни дежурившие на этажах старшеклассники. Никто не провожал меня любопытным взглядом (сновавшим по школе людям не было никакого дела до неторопливо бредущего по школьным коридорам пионера). В классе на меня тоже не обратили особого внимания. Буднично поздоровались со мной мальчишки (я продолжил Мишину традицию: не пожимал одноклассникам руки), девочки скользнули по мне равнодушными взглядами. Интерес ко мне проявила разве что Света Зотова — понаблюдала за тем, как я брёл мимо доски к своей парте. А обрадовалась моему появлению только Зоя Каховская. Она дождалась, пока я усядусь на своё место, забросала меня вопросами и упрёками.

На Зоины вопросы я ответил универсальным «потом расскажу». Потому что пока не придумал, что именно сообщу своей соседке по парте. О бегстве от математички я не хотел ей рассказывать — и уж тем более, о его причине. Найденный в учительской свёрток косвенно подтвердил сообщение Вовчика о смерти Оксаны Локтевой. И эта новость внесла хаос в мои планы и мысли. «Моему брату вечером позвонили друзья…» — вертелись у меня в голове слова рыжего мальчишки. Я силился понять, что именно Вовчик подразумевал под словом «вечером». «Это до того, как разошлись Надины гости, или после?» Если девятиклассницу всё же убили, то точно не в то же время, как и в… прошлый раз. Сейчас меня больше волновала, не личность совершившего то убийство человека. А есть ли теперь у Виктора Солнцева алиби на то время.

Я вынул из сумки «Аргументы и факты», развернул газету на столешнице парты. Пробежался взглядом по украшенной пометками статье. Порадовался, что в этот раз поленился заучивать текст — лишь пометил в нём интересные цитаты для своего выступления по политинформации. Сегодня я хотел пересказать одноклассникам статью «Глазами очевидца. Две недели в Афганистане». В этом репортаже говорилось о том, что делегация Советского комитета защиты мира совершила двухдневную поездку в Демократическую Республику Афганистан. В её составе был журналист-международник. В своей статье он рассказывал «о жизни, труде и борьбе афганского народа». Мне казалось, что афганская тема покажется детям интересной (пусть она и почти не касалась проходивших на территории этой страны военных действий).

До звонка я прочёл статью ещё раз — освежил в памяти её содержание (прекрасный повод, чтобы отложить объяснения с Каховской). Вполуха слушал Зоино ворчание, скользил взглядом по газетным строкам и рассуждал, почему Мишины приступы дали сбой. Ещё я нахваливал себя за то, что всё же позаботился о папином алиби (надеялся, что «вечером» — это всё же не «в районе полуночи»). И ругал себя за самонадеянность. Не удержался — бросил взгляд на курносый профиль Светы Зотовой. Вспомнил, как доказывал Зое, что наша одноклассница непременно доживёт до зимних соревнований. И тут же покачал головой (будто не согласился с автором газетной статьи), потому что не усомнился в успехе Светиного спасения, и потому что «дело» Зотовой мне виделось «простым и понятным» — в отличие от убийства Оксаны Локтевой.

Примерно за минуту до звонка в кабинет вошла наша классная руководительница. Она вразвалочку направилась к своему столу, рассеянно оглядела притихший при её появлении четвёртый «А». Коснулась взглядом и моего лица… резко остановилась.

— Иванов? — спросила учительница.

Взглянула на меня поверх линз очков.

— Иванов, — подтвердил я.

Разгладил руками газету.

— А тебя там все ищут… — сообщила классная.

Поправила дужки за ушами.

— Кто это: все? — спросил я. — И почему они меня ищут там, если у меня урок здесь?

Женщина задумчиво почесала подбородок, бросила взгляд на дверь — снова взглянула на меня.

— Действительно… — сказала она. — Почему так?

Классная руководительница шагнула было к учительскому столу, но вновь замерла — опять задумалась. Она оглянулась на вход в класс, сняла очки и близоруко сощурила глаза.

Указала на меня рукой.

— А знаешь что, Иванов… — сказала учительница. — Давай-ка мы с тобой прогуляемся к директору и проясним ситуацию. Прямо сейчас. Выясним, что им от тебя понадобилось. А то там дело уже чуть ли не до звонка в милицию дошло…

Она выдержала двухсекундную паузу и добавила:

— А ты тут…

— Тут, — подтвердил я.

Классная взглянула на мою соседку по парте. Нахмурилась, будто вспоминала Зоино имя. Откашлялась, прочищая горло.

— Зоя, Каховская, — сказала классная руководительница. — Начни собрание без меня. Тебе известна сегодняшняя тема — ветераны. Разберите вопрос с шефской помощью ветеранам Великой Отечественной войны. Кто у нас отвечает за тимуровскую деятельность? А за работу с подшефными? Прикиньте, какие мероприятия мы проведём до ноябрьских праздников. Узнай, какие у ребят есть идеи. Запиши все предложения. В конце занятия мне отчитаешься.

Слева от меня тоскливо вздохнула Зоя.

Учительница нахмурилась, взглянула мне в глаза.

— А ты, Иванов, следуй за мной, — сказала классная.

* * *

Классная руководительница отконвоировала меня в кабинет директора, хозяин которого встретил нас торжествующим взглядом и скупым приветствием. Главный школьный начальник выбрался из-за стола и неумело изобразил строгого следователя: набросился на меня с расспросами о «происшествии в учительской». Я не без сожаления отбросил идею закатить в кабинете директора истерику и оросить ковер на полу детскими слезами. Решил, что оставлю этот приём на крайний случай: очень уж не хотел возвращать себе подзабытое в этом учебном году Мишино прозвище — Припадочный. Ответил педагогу коротко и чётко — рассказал свою версию случившегося в учительской и задал «справедливые» встречные вопросы, которые, ожидаемо, завели «следствие» в тупик.

Ни директор, ни классная не разъяснили, с какой стати меня заподозрили в краже (математичка всё же обвинила меня в воровстве свёртка). Они смотрели в мои большие «честные» глаза и молчали: обдумывали моё объяснение. А разъяснил я им утреннее происшествие просто: ничего чужого я не брал, а лишь выронил в учительской собственную газету (ту самую — со статьёй, подготовленной для политинформации) и вновь вернул её в свой карман. Газета сейчас лежала в классе, на моей парте — я не возражал против того, что педагоги её «рассмотрят и ощупают». Я заявил, что не имею никакого представления о неком «свёртке», пропавшем со стола в учительской. Спросил, что ценного было завёрнуто в той пропавшей газете, и кто хозяин того потерянного предмета.

Ответов я не дождался.

Директор лишь снова поинтересовался:

— А почему ты убежал?

— Не убежал, а ушёл, — сказал я. — Но… да, я испугался. А вы бы не испугались, если бы на вас вдруг заорала здоровенная тётка?

Не удержался — шмыгнул носом (спасибо Вовчику за науку). Директор и классная переглянулись. Я понял по выражению лиц педагогов, что им понравился мой вариант сегодняшних событий в учительской: он выглядел просто и незамысловато, оставлял меньше вопросов и никому не грозил неприятными последствиями. Главный школьный начальник почесал оставшийся лишь на затылке жиденький островок волос. Будто рыба, беззвучно открыл и закрыл рот. И вскоре вынес вердикт: он перенёс «разбирательство с Ивановым» на ближайшую перемену — когда в учительской соберутся занятые сейчас на занятиях учителя. Я молча пожал плечами. А десять минут спустя всё же рассказал четвёртому «А» классу о поездке делегации Советского комитета защиты мира в Демократическую Республику Афганистан.

* * *

На перемене педагоги с интересом осмотрели мои «Аргументы и факты» — все, кто собрался в учительской (в том числе Виктор Егорович Солнцев, директор, математичка). И загалдели, выясняя, та ли это газета, которую они видели утром на столе у стены. Папа и учительница математики решили, что «скорее нет, чем да»: пропавшую газету они вспомнили «свёрнутой», а не в виде почти новенького экземпляра. Прочие же учителя к определённому выводу не пришли — некоторые и вовсе усомнились: «а был ли мальчик». Я снова повторил свой рассказ. Сказал, что случайно задел рукой классный журнал — тот упал на пол. Я выронил «Аргументы и факты» — тут же подобрал их. Потом вздрогнул от резкого крика учительницы математики (математичка после этих моих слов насупилась) и поспешил на урок. Заявил, что «чужих газет у меня нет».

— Да и зачем они мне нужны? — задал я учителям вопрос.

Мне тут же возразили, что, вполне вероятно, пропала не просто газета, а газетный свёрток — возможно, с ценным содержимым.

— А чё там было-то такого ценного? — спросил я, подражая манере своего рыжего приятеля.

Ответ я не получил. Но учителя подхватили мой вопрос — адресовали его друг другу. И вскоре выяснили, что у таинственного свёртка если и был хозяин, то в учительской он сейчас не присутствовал. Педагоги тут же обсудили, когда и откуда мог появиться тот свёрток (или «сложенная в несколько слоёв газета», как предположила учитель музыки) — эта загадка тоже осталась неразгаданной. Вновь обратились за разъяснениями к Виктору Солнцеву и математичке (как к главным свидетелям). Учительница математики стояла на своём: я стащил со стола газетный свёрток. «Или всё же мальчик взял свою же газету?» — уточнил директор. Математичка не ответила, лишь поджала губы и вновь нахмурилась. А вот папа признался, что «в тот момент» отвлёкся: наклонился за свалившимся на пол классным журналом.

— Так может, и свё… газета тоже упала? — предположил директор.

Он вопросительно вскинул жидкие светлые брови.

Взгляды учителей пересеклись на полу (под столом, рядом с которым перед первым уроком сидел учитель физики).

— А потом её кто-то поднял… — сказал я, нарушив тишину. — Но это сделал не я! Потому что меня в то время в этом кабинете уже не было!

* * *

К концу перемены директор вынес вердикт, что… «ничего, стоящего внимания милиции» сегодня утром в учительской не произошло. Он объявил, что возобновит «разбирательство по этому эпизоду», если объявится владелец «якобы пропавшего» свёртка. «И вот тогда!..» Директор непонятно кому погрозил пальцем. «Узнаем, что всё же лежало в том свёртке — если что-то там было, конечно. Может, и до звонка в милицию дело дойдёт», — сказал директор. Главный школьный начальник скрестил на груди руки, подчёркнуто строго посмотрел на меня, а потом поочерёдно заглянул в глаза собравшихся в кабинете педагогов. Ответом ему были шепотки в духе «нафиг эту газету», «и без того у нас дел хватает».

И лишь теперь директор запоздало поинтересовался, зачем я приходил утром в учительскую.

— К Виктору Егоровичу, — сказал я. — По личному вопросу.

— Ко мне, — сказал Солнцев.

Он кивнул (подтвердил моё утверждение) и вновь рассеяно взглянул под стол…

* * *

На четвёртый урок (на математику) я не пошёл. Воспользовался дурной славой Припадочного — заявил классной, что плохо себя чувствую. «Перенервничал, наверное, — заявил я. — Как бы у меня приступ не случился». Учительница после моих слов взбледнула (вспомнила, наверное, рассказы Мишиной первой учительницы о «припадках» Миши Иванова). Потрогала рукой мой лоб — будто проверила, не кинуло ли меня в жар. Покачала головой. И поспешно избавилась от меня: отправила к школьным медикам (пообещала, что сама «поговорит» с математичкой).

Я с печальным видом убрал тетрадь и учебник в сумку. Снова сказал встревоженной моим поведением Зое Каховской, что «расскажу всё потом». Не пошел вслед за одноклассниками к кабинету математики. Проигнорировал и рекомендацию учительницы: не побрёл в медицинский кабинет. Направился к выходу из школы. Уже во второй раз за сегодняшний день обогнул теплицу (встретил позади неё тех же, что и утром, школьников, тайком вдыхавших табачный дым). Свернул на ведущую к младшему корпусу вымощенную квадратными плитками дорожку.

Вовчик дожидался меня на прежнем месте — у ведущего в старший корпус коридора (я снова нарочно не воспользовался этим путём, чтобы не выдать свой маршрут). Рыжий заметил меня — рванул мне навстречу. Он словно ледокол рассёк толпу низкорослых октябрят, скинул на ходу ранец. Я шагнул ему навстречу и шепнул: «Потом отдашь». Вместе с Вовчиком выбрался на улицу из шумного и душного помещения. Мальчик громким шёпотом отчитался, что сохранил «штуковину», никому её не показывал. Мы с рыжим отошли от школы, отгородились от её корпусов стеной из кустов шиповника.

И лишь тогда я забрал у Вовчика свёрток.

Мельком взглянул на газетный шрифт — точно не «Аргументы и факты».

— Смотрел, что в нём? — спросил я у рыжего.

Вовчик помотал головой.

— Ты чё, Миха⁈ — сказал он. — Нет, конечно. Ты же не разрешал!

И шёпотом спросил:

— А чё там за штуковина завёрнута?

Всем своим видом рыжий мальчишка намекал, что заслужил узнать правду.

Но я его разочаровал.

— Лучше тебе этого не знать, Вовчик, — сказал я.

* * *

Я проводил третьеклассника до Надиного дома. Обычно Вовчик после уроков дожидался меня во дворе (в этом учебном году он не пошёл в группу продлённого дня: с согласия родителей сменил её на посиделки в моей компании). Но сегодня я запустил рыжего в квартиру, а сам в ней не остался. Бросил в своей комнате школьную сумку, сунул за пояс брюк украденный в учительской газетный свёрток (пока не получилось в него заглянуть, подтвердить свои подозрения). Дал рыжему мальчишке задание начистить к моему возвращению картошки. Сунул в карман куртки горсть сушек (в столовую сегодня не ходил) и выскочил за дверь, пообещав Вовчику, что «скоро вернусь».

Ещё в школе я решил, что выброшу свёрток с ножом в реку — чтобы его гарантированно не нашли. Потому что помнил: в прошлый раз орудие убийства не помогло отыскать убийцу девятиклассницы. Напротив, эта находка ввела следствие в заблуждение. Поэтому я сомневался, что в этот раз от окровавленного ножа будет польза, а не вред. Тем более: не представлял, как объясню наличие у меня орудия убийства Оксаны Локтевой — тому же Каховскому, к примеру. Я точно не скажу Юрию Фёдоровичу о связи между учительской и ножом: старший оперуполномоченный Великозаводского УВД и тогда нашёл этому факту не самое оптимальное для меня и моего отца объяснение.

«Нож — в реку», — подумал я.

Вздохнул.

Пробормотал, спускаясь по ступенькам:

— И концы в воду.

Глава 19

Я не сразу направился к реке (пойти по простому пути мне не позволила обострившаяся вдруг мания преследования) — прогулялся сперва до Дворца спорта. И уже со стороны «Ленинского» вошёл в парк. Покружил там (поиграл в разведчика на задании). А около детской площадки, сминая ногами уже посохшую траву, повернул в лесок. Замер под густыми кронами, прислушался к пению птиц (убедился в отсутствии слежки). Прижал рукой к животу газетный свёрток, повертел головой — определил нужное мне направление. Памятная тропинка (по которой я прохаживался со старшим сыном) пока не появилась. Но я прекрасно помнил, куда идти: мимо большого валуна, по дну оврага — к видневшейся за стволами деревьев водной глади.

Этот небольшой залив показал мне Валерка Кругликов. Вода в нём всегда оставалась спокойной, а высокий берег хорошо прятал свет от костра. Впервые сюда я пришёл, будучи восьмиклассником. Здесь в первый раз попробовал «настоящую кубинскую» сигару и продегустировал мерзко вонявший можжевельником джин. К этому заливчику мы водили «на пикник» девчонок. Тут я бывал часто… до того дня, когда застрелили Валерку. Вернулся сюда вновь вместе со старшим сыном (ему тогда исполнилось пять лет) — вместе с ним воображали, что потерялись в джунглях, изображали жизнь в диком лесу, жарили на костре «дичь» (свинину и куриные сосиски). А вот мой младший тут не был: с ним мы уже ездили на дачу — ту, что на берегу лесного озера.

Я остановился в шаге от склонившейся над склоном тонкой берёзы (её мы с Кругликовым при первом моём посещении этого места разрубили на дрова). Огляделся по сторонам. Ярко светило зависшее над моей головой солнце; ветви деревьев вздрагивали, потревоженные вспорхнувшими с них птицами; в зеркальной глади залива отражались высокий берег, небо и деревья — увидел я там и своё отражение. О людях здесь напоминала лишь лежавшая у самой воды ржавая консервная банка и несколько грязных окурков (их я разглядел у себя под ногами). Я не услышал голосов, не увидел в реке купальщиков — как и ожидал. Вынул из-за пояса свёрток, присел на знакомый камень с приплюснутой вершиной, развернул газету: «Труд» — не «Аргументы и факты».

«Откуда бы „Аргументы и факты“ появились бы в квартире Локтевых!» — промелькнула у меня в голове не совсем уместная сейчас мысль. Я почему-то вспомнил, как удивился своему открытию: еженедельник, попавший в тысяча девятьсот девяностом году в книгу рекордов Гиннеса за самый большой тираж, сейчас, в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом, не продавался даже в газетных киосках и считался «полузакрытым» изданием. Наде эту газету отдавала работавшая на почте соседка, неизвестно каким образом «урвавшая» с десяток «дефицитных» подписок на этот год (не потому, что действительно интересовалась этими печатными изданиями, а просто потому что «смогла» это сделать на зависть соседям и знакомым).

Я не сомневался в том, что именно найду под бумагой. Однако всё же решил убедиться в своих догадках, чтобы не оказалось: стащил из учительской не окровавленный нож, а завёрнутые в ткань столовые приборы или… вяленую рыбу. В своём ролике я демонстрировал зрительской аудитории фотографию этой находки (настоящую — не имитацию). Потому сразу узнал рисунок на полотенце (хоть в тот раз я и видел лишь его чёрно-белое изображение). Аккуратно раздвинул края ткани — взглянул на пластмассовую рукоять ножа. В прошлый раз на орудии преступления следов рук убийцы не обнаружили. А вот кровь на клинке тогда принадлежала девятикласснице Оксане Локтевой… как наверняка и сейчас.

Невольно представил реакцию учителей на такую находку (особенно отчётливо вообразил выражение лица математички). Пробормотал: «М-да». Покачал головой. К ножу я не притронулся (словно опасался оставить на нём отпечатки своих пальцев) — вновь спрятал его в полотенце. Если у меня ещё и оставались сомнения в смерти пятнадцатилетней школьницы, то теперь они окончательно развеялись. Сценарий вчерашнего преступления почти в точности повторился — разнилось лишь время убийства… если только девица не умерла, когда я ещё сидел неподалёку от её двери. Я шумно выдохнул, вновь пробежался глазами по прибрежным кустам (не увидел там даже птиц). Небрежно завернул нож и полотенце в газетную бумагу.

Мысленно я уже представил, как свёрток с ножом упадёт в воду — с небольшим всплеском, в двадцати метрах от берега. Взглядом отыскал и примерную точку приводнения. Всплеск в том месте не заметят ни справа, ни слева от залива. Сложно его будет разглядеть и с противоположного берега. Я потому и пришёл именно сюда: вероятность попасться на глаза посторонним здесь стремилась к нулю — в других местах реки сейчас всё ещё встречались купальщики, попадались любители посидеть на берегу и полюбоваться на воду. Я подошёл к склонившейся над прибрежным склоном берёзе, опёрся об её ствол рукой и размахнулся. Но свёрток не бросил: помешал громкий треск. Берёза не выдержала моего веса. Она вздрогнула и повалилась на склон.

Я резво отпрыгнул в сторону, опустил руку. Наблюдал за тем, как дерево разворошило и обрушило часть берега. Берёза дотянулась верхушкой до реки и окунулась ветвями в воду, расписав зеркальную поверхность залива рябью. Заставила меня на время позабыть о цели моего появления в этом месте. Потому что в прошлый раз дерево упало примерно так же (тогда об него опёрся Валерка). Я хорошо запомнил тот момент, когда Кругликов едва не полетел вниз с обрыва вслед за берёзой. Вот только случилось то падение берёзы уже во времена горбачёвской перестройки. Я пару секунд наблюдал за тем, как плескались о берег поднятые ударом ветвей волны. Потом посмотрел на торчавшие над землёй обрывки корней — вспомнил, как мы прятали в образовавшейся яме бутылку с джином.

Понял вдруг, что расхотел бросать нож и полотенце в реку. Но и не надумал нести их в милицию. Я потёр нос: разозлился на собственную нерешительность. Вид поваленного дерева будто намекнул на то, что в знакомой мне по прошлой жизни цепочке событий возможны изменения: к лучшему или к худшему — ответ на этот вопрос среди корней и ветвей берёзы я не рассмотрел. Однако вариант «концы в воду» мне разонравился. Я пнул ногой комок земли — отбросил его почти к самой воде. Задумчиво посмотрел на свёрток в своей руке. И обнаружил, что этот приметный залив — идеальное место, чтобы спрятать здесь орудие преступления (не в яме под корнями берёзы, разумеется, где нож в будущем найдут Павлик Солнцев и Валера Кругликов).

Подходящее место для тайника (или для вечного захоронения — это уже как получится) я отыскал быстро — не в последнюю очередь, ориентируясь на «послезнание». Тот камень с плоской вершиной в прошлой жизни не раз послужил «стулом» для нас с Валеркой, для дюжины девчонок (которых мы сюда приводили), для моего старшего сына. Сколько я помнил, он всегда лежал на одном месте — хотя и не выглядел неподъёмным (уж очень удобно он расположился изначально). Вот под него я и спрятал свёрток с ножом: накрыл газету охапкой листьев, присыпал землёй — сверху пометил схрон тем самым булыжником с приплюснутой вершиной (вернул его на прежнее место). Спустился к реке, ополоснул руки. И зашагал домой — с чувством выполненного долга.

* * *

По пути от реки я придумал объяснение своему сегодняшнему поведению (для Каховской). Заботы об украденном из учительской свёртке ушли в прошлое — и мои мысли вновь устремились по правильному руслу. Я вспомнил, что лучшей мотивацией для любых «странных» поступков женщины считали «дела сердечные». Я, разумеется, не собирался признаваться Зое в любви: шаг получился бы эффектный, но он обрушил бы на меня массу проблем (по имени Зоя Каховская). А вот сама идея мне понравилась. И уже через час я громким шёпотом поведал Зое и Вовчику о «предложении» Виктора Егоровича. Рассказал не только о желании Солнцева жениться на Надежде Сергеевне (Каховскую это известие заставило ахнуть), но и о том, что учитель физики предложил усыновить Надиного сына — меня.

Вопреки моим опасениям, Вовчик не расстроился, когда узнал, что я и Паша Солнцев вскоре станем сводными братьями. Но мальчик всё же прикинул, сможет ли затесаться в эту семейку и он. Признал, что моим родственником стать не сможет. Зато порадовался, что подружился со мной «намного» раньше Павлика. Ну а ещё рыжий сообщил, что в старших классах у меня не возникнет проблем с физикой. И тут же уточнил: похлопочу ли я перед своим «новым батей» и за него. Я пообещал Вовчику, что обязательно помогу ему не только с физикой, но и с изучением прочих предметов (чем занимался и сегодня: по возвращению из парка «разжевал» рыжему домашку по математике). А ещё заверил, что мы с Надей непременно пригласим его на свадебную вечеринку, где он «налопается всяких вкусностей».

Зою Каховскую гастрономические последствия Надиного будущего замужества не заинтересовали. Она расспрашивала меня о «любовной и романтической» составляющей моего сообщения. То и дело сыпала вопросами, начинавшимися со слов «а он», «а она». Выпытывала, какое платье пошьёт для своей свадьбы Надежда Сергеевна. Выясняла, как именно Виктор Егорович делал «предложение» (в этом вопросе её интересовало всё: начиная с папиного наряда в тот момент и заканчивая ответом на вопрос, преклонил ли «Витюша» колено). Каховская позабыла и о моём странном утреннем забеге, и о моих походах к директору и в учительскую. Она сосредоточилась на главном: на счастливом повороте в любовной истории Нади и Виктора Солнцева. О нем она говорила даже во время нашей тренировки в квартире Каховских.

Сегодня я показал Зое правильное выполнение «обратного узла»: решил сразу начать со сложного, но очень эффективного при грамотном исполнении упражнения (приёмы из тренерского «простого» набора мы отработаем в «Ленинском»). Продемонстрировал захват за дальнее разноимённое предплечье, которое следовало прижать к ковру (в нашем случае — к одеялам). Объяснил, как из-под руки соперника захватить себя за предплечье, опереться локтем и отвести плечо соперника. И как лучше провернуть взятую «на болевой» руку. Вот только Каховская меня почти не слушала: всё пережёвывала в уме «свалившееся» на Надежду Сергеевну счастье. Поэтому работа у нас продвигалась медленно — так я сказал Зое. Сам же видел: мы без толку потратили почти час.

При изучении любого приёма важно, чтобы спортсмены его хорошо представляли. Зоино же воображение было занято вовсе не самбо. Да и мои мысли тоже то и дело возвращались к «пережёвыванию» вчерашних событий. Я гадал: почему дали сбой мои «приступы», как и когда убийца проник в квартиру Оксаны Локтевой, сработает ли папино алиби. Вновь и вновь я демонстрировал Каховской «обратный узел». Но в итоге добился лишь того, что освежил в памяти некогда любимый приём: Зоя не запомнила ровным счётом ничего. Да и вопросы задавала не по теме. Меня её поведение не злило. Потому что мне тоже было не до тренировки. Я прислушивался, не вернулся ли с работы Юрий Фёдорович: надеялся выведать у того подробности вчерашнего убийства девятиклассницы.

Однако «дядя Юра» сегодня задержался.

Когда мы с Зоей Каховской уходили после часового «мучения» к Наде, старший оперуполномоченный Великозавадского УВД домой ещё не явился.

* * *

Вечером я не продолжил затянувшийся рассказ о близоруком юном волшебнике со шрамом на лбу. Потому что к Надежде Сергеевне сегодня явился не только Павлик Солнцев (он не пропускал «новые серии» о Гарри Поттере — как и Вовчик, первоклассник прибегал к нам даже после тренировок). К Наде (пока ещё Ивановой) примчался и Виктор Егорович, принёс немного помятый кремовый торт и большущий букет цветов (в этот раз не гвоздики, а «сборную солянку» — будто по пути к нам мой бывший отец и будущий отчим «оборвал» десяток клумб). Надежда Сергеевна и Зоя при виде нарядного Виктора Солнцева дружно ахнули. Каховская крепко схватила меня за руку (будто испугалась, что я сбегу), а Надя шагнула к Солнцеву, подставила тому щёку для поцелуя.

Прямо в прихожей мой пионерско-октябрятский отряд наблюдал сцену из пока не вошедших в моду мыльных опер: Виктор Егорович Солнцев вновь сделал Наде «предложение» — та стрельнула в меня взглядом и ответила раскрасневшемуся учителю физики коротким «я согласна». Папа теперь уже не стесняясь поцеловал Мишину маму не в щёку а в губы. Вовчик и Паша отреагировали на это тихим фырканьем — Зоя Каховская улыбнулась, левой рукой расцарапала мне на предплечье кожу, а правой смахнула выступившие на её глазах слёзы. А я задумался над тем, где «молодые» будут жить: папина и Надина квартиры походили друг на друга, как близнецы, и обе не годились для проживания большого семейства.

Перенёс решение вопроса с жильём для молодожёнов на потом (в уме пометил, что поговорю на эту тему с Елизаветой Павловной Каховской: подумал, что она наверняка проконсультирует меня на предмет «правильного» обмена жилья или покупки кооперативной квартиры). Из оставшихся после вчерашней вечеринки блюд соорудил праздничный ужин — Надя извлекла из холодильника початую бутылку вина (я её вчера объяснял, что красное вино в холодильнике не хранят, но мои советы на эту тему Надежда Сергеевна проигнорировала). Зоя помогла мне накрыть на стол (Надю и Виктора Егоровича я от этого дела отстранил), а Вовчик и Паша сбегали в ближайший к нашему дому продуктовый магазин за лимонадом.

Вопрос моего усыновления за праздничным ужином не обсуждали. А вот тему свадьбы затронула Зоя Каховская. Она несколько раз шёпотом поинтересовалась у меня: «Когда?». Потом задала этот вопрос вслух. Виктор Егоровичи Надя переглянулись (я понял, что они о дате свадьбы пока не задумывались: довольствовались тем, что свадьба будет). Потом Надежда Сергеевна посмотрела на меня. И вопросительно вскинула брови. Я невольно покачал головой: Мишина мама за прошедшие месяцы позабыла, что я всего лишь десятилетний ребёнок — не в моей компетенции было принимать важные для семьи решения. Однако Надя Иванова за лето совсем по-женски «быстро расслабилась»: привыкла к тому, что я «подкидывал» ответы на большинство житейских задач.

К безмолвному вопросу Надежды Сергеевну присоединился и Виктор Солнцев — папа тоже повернулся ко мне, с неподдельным интересов дожидался от меня «откровений». Перестала жевать и Зоя; затаив дыхание, девочка заглядывала мне в глаза. Только Вовчик и Паша продолжали о чём-то шепотом спорить и активно поглощали вчерашние салаты (я не помнил, чтобы в детстве вступал с кем-либо в столь частые споры, даже с Валеркой Кругликовым — не иначе, как эту привычку Павлик перенял у моего рыжего приятеля). Я пожал плечами (заставил себя не умничать и не изображать «тестя»). Сказал, что «маме виднее». Но всё же не удержался и посоветовал молодожёнам дождаться лета и отпусков, чтобы после свадебной церемонии поехать в «свадебное путешествие».

Папа назвал мои слова «разумными» — взрослые переключились на обсуждение маршрута того самого «путешествия». Охмелевшая от вина Надя предложила отправиться в Сочи или в Ялту. Папа (будто мысленно прикинув свои финансовые возможности) неуверенно кивнул, но будто в поисках спасения взглянул на меня. Я обнадёжил его, что с финансированием летней поездки «проблем не будет» (объяснил, что у мамы сейчас «много заказов») — мне показалось, что только теперь учитель физики сообразил, что «отхватил» не только красивую, но ещё и небедную невесту (и этот факт ни сколько порадовал, сколько смутил его). Но я по собственному опыту знал, что даже школьные учителя к «хорошему» привыкали быстро.

* * *

О моих сегодняшних визитах в учительскую Виктор Егорович Солнцев за весь вечер не проронил ни слова.

* * *

А поздно вечером напомнил о себе «дядя Юра».

Отец не остался у нас сегодня ночевать (не воспользовался правами жениха). Солнцевы ушли сразу вслед за Зоей и Вовчиком. Я уже помылся и лёг спать (даже задремал: привычка засыпать рано пока не исчезла), когда в гостиной затрезвонил телефон, а полминуты спустя в мою комнату заглянула Надя. Иванова сообщила, что со мной желает поговорить Юрий Фёдорович Каховский. Я не без труда открыл глаза и зевнул. Не почувствовал желания выбираться из постели. Но всё же заставил себя встать. Прошлёпал босыми ногами по полу, добрался до столика с телефоном. Вновь зевнул и с горестным вздохом уселся в кресло. Из динамика донеслось знакомое покашливание. Я нехотя прижал к голове холодную телефонную трубку.

И произнёс:

— Слушаю.

— Михаил Иванов? — непривычно казённым тоном спросил голос Каховского.

— Здравствуйте, дядя Юра, — сказал я. — Что у вас случилось?

— Одевайся и выходи во двор, зятёк. Через пять-семь минут я туда подъеду. Мне нужно с тобой поговорить — не по телефону.

— Сейчас? — простонал я.

Опять зевнул.

И спросил:

— Дядя Юра, а может, завтра поговорим?

— Завтра ты будешь объясняться уже не со мной, а со следователем, — заявил Каховский. — Если сегодня мне не объяснишь, зачем ты убил Оксану Локтеву.

Конец второй части

Content

Честное пионерское! Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19