Честное пионерское! Часть 3

Глава 1

Я вышел из подъезда, поёжился от резкого порыва ветра. Поздним вечером и ночью уже отчётливо ощущалось наступление осени: земля сейчас теряла накопленное за день тепло быстрее, чем летом, а температура воздуха к утру опускалась едва ли не до однозначных чисел. Я придержал дверь (не позволил ей с грохотом захлопнуться): пожалел жильцов квартир первого этажа. Сощурил глаза, попытался рассмотреть не освещённый фонарями участок двора. Заметил рядом с тополями очертания знакомого автомобиля («ВАЗ-2101» — на похожем меня летом подвозил Юрий Фёдорович Каховский). Я понял, что не обознался, когда тёмная (зелёная?) ВАЗовская «копейка» подмигнула мне фарами.

Ещё в десятке шагов от машины я унюхал запах табачного дыма (тот смешался в воздухе с запашком бензина и ароматом, что источали выставленные между нашим и соседним домом контейнеры для мусора). Подошёл ближе — заметил серебрившийся в лунном свете дымок: тот будто призрачный змей выползал из приоткрытого окна «копейки» и тут же рассеивался, подхваченный ветром. Увидел я внутри автомобиля и крохотный огонёк — кончик прикуренной сигареты. А вот лицо Зоиного отца я разглядел, лишь когда приоткрыл дверь и заглянул в заполненный дымом салон. Я поздоровался. «Дядя Юра» буркнул приветствие в ответ и махнул рукой — пригласил меня присесть на пассажирское место.

Дверь я захлопнул со второго раза: всё ещё не привык к нынешним автомобилям.

— Рассказывай, зятёк, — велел Юрий Фёдорович. — Как ты дошёл до жизни такой?

Я пожал плечами.

— Стреляли.

Каховский положил руки на рулевое колесо (змейка дыма поднималась от его сигареты, уползала к окну, частично рассеиваясь в воздухе салона).

— Где стреляли? — спросил он. — Кто?

— Это я ответил на вашу цитату Некрасова — цитатой из кинофильма.

— Ты совсем дурак? — сказал Каховский.

Он затянулся дымом, на вдохе покачал головой и выдохнул в приоткрытое окно.

— Иванов, ты считаешь: я примчался к тебе на ночь глядя эрудицией мериться? Прошли только сутки, как ты зарезал девчонку! А ты уже шутки шутишь⁈

Мне почудилось, что от громкого голоса Каховского салон «копейки» стал ещё более тесным. Зевать расхотелось. Я вскинул в защитном жесте руки.

— Дядя Юра! Что вы несёте? Какая девчонка? Кого я зарезал? Да вы пьяны! Ну-ка… дыхните!

— Сейчас я тебе как дыхну!..

Каховский сунул мне под нос свой кулак (с зажатой между пальцев сигаретой) — я отшатнулся, помахал рукой, прогоняя от лица дым.

— Только не надо мне рассказывать сказки про серого бычка! — сказал он. — Два десятка человек видели вчера днём рядом с квартирой Локтевых светловолосого большеглазого паренька лет десяти. Описали они его довольно подробно — наверняка опознают при встрече. Некоторые назвали парня наглым: побеседовали с ним. И почти все указали, что мальчишка держал в руках толстую книгу. С десяток свидетелей вспомнили и какую книжку он читал: роман Достоевского «Идиот»!

Каховский покачал головой.

— Я как услышал это название — сразу же подумал о тебе, — заявил он.

Юрий Фёдорович стряхнул пепел в забитую окурками пепельницу, что обнаружилась на панели, между печкой и бардачком.

— Дядя Юра, не говорите ерунду, — сказал я. — Признаю, «Идиота» я читал. Но никого не убивал.

— Следователю будешь это рассказывать.

Я махнул рукой.

— Да какой следователь? Не нужно меня пугать. Мне десять лет. До совершеннолетия ещё куча времени. В моём возрасте можно людей десятками на кусочки крошить…

Каховский подавился дымом, закашлял.

Я выждал, пока Зоин отец успокоится.

Уточнил:

— Дядя Юра, это я так: чисто теоретически рассуждал. Но я никого не убивал — это правда. Честное пионерское!

На всякий случай я вскинул руку в пионерском салюте.

— Десять лет ему, — прошипел Каховский. — Где ж ты взялся такой грамотный на мою голову? Считаешь, что если тебе не грозит уголовка, то система и общество тебя за убийство по головке погладят? Да как бы ни так! Не дождёшься. Из пионеров ты, сучонок, мигом вылетишь! Это я тебе гарантирую. И вернешься в больничку — с твоим прошлым ты там надолго пропишешься. Но только в дурке, а не в педиатрическом отделении. Будешь там не книжки вслух читать, а мычать и пускать изо рта пену после уколов и таблеток. Да и мама твоя немало горя хлебнёт…

От сигареты оторвался огонёк — крохотным метеором он упал на брюки майору милиции. Каховский прервал свой монолог, выругался, отряхнул штанину. Я помахал руками.

— Дядя Юра, прекращайте! Сами-то понимаете, что говорите? Хватит нести чушь. С чего вы взяли, что я кого-то убил? Кто вам такую глупость сказал?

Каховский фыркнул.

— Будешь доказывать, что не был около квартиры Локтевой? — сказал он. — Молодец, что не явился туда ещё и в этой своей белой рубашке с логотипом «Адидас». Хоть в этом ты не лопухнулся. Тогда бы твоя мама уже этим утром давала показания: вспоминала, кому она продала рубашки, сколько штук, и когда это было. Ничем хорошим бы для неё эти разговоры не закончились, можешь мне поверить. Ей светила бы статья не только за незаконную торговлю — ответила бы и за незаконное пользование товарными знаками.

Юрий Фёдорович хмыкнул.

— Ладно, я допускаю, что ты не убийца, — сказал он. — Только потому, что уже изучил твои повадки. Не верю, что ты полез бы вот так вот… в лоб. Ты бы схитрил — если бы пытался угробить девку. Яду бы ей в еду подмешал. Или камень на голову сбросил. Но не вот так… М-да. Вот только расскажи мне, зятёк, какого чёрта ты ошивался вчера около квартиры Локтевых. Есть уже у меня мыслишки на эту тему. Но я хочу выслушать твою версию — сравнить её со своими умозаключениями. Сразу предупреждаю: не ври мне!

— Дядя Юра, я…

— Признаёшь, что был там вчера⁈

Я пожал плечами.

— Мне нечего вам сказать.

Каховский дёрнулся — кресло под ним заскрипело.

— Вот как? — сказал он. — Зря играешь в молчанку, Иванов. Ты это был. Ты! Этот момент у меня сомнений вообще не вызывает. Зоя говорила, что ты вчера уходил из квартиры Солнцевых — на несколько часов, примерно в то время, когда свидетели видели пацана рядом с дверью Локтевых. К тому же, моя дочь по фотографии узнала убитую. Она сказала, что третьего сентября вы преследовали Оксану Локтеву около школы. Потом ты схватил девицу за руку и упал без чувств. Было такое?

Я не видел в полумраке выражение лица Зоиного отца — лишь заметил, как тот взмахнул сигаретой (будто дирижёрской палочкой).

— Мы с тобой, зятёк, понимаем, почему это произошло, — заявил Юрий Фёдорович. — Ты уже тогда знал, что девчонка умрёт. И даже выяснил, когда её убьют — иначе бы не дежурил вчера в её подъезде. Я правильно понимаю? Правильно — у тебя на роже это написано. Радует, что ты пошёл туда один, а не потащил на поиски приключений всю вашу компанию. Не соображу только, чего ты хотел добиться этим своим поступком? Пришёл туда из любопытства? Или собирался сам поймать преступника?

Я молчал.

Потому Каховский продолжил:

— Я… правда, не думаю, что это ты, зятёк, убил ту девчонку. Верю, что ты хоть и малолетний идиот, но всё же сообразил бы перед убийством не мозолить глаза такому количеству свидетелей. Так неужели ты не подумал, что станешь главным подозреваемым? Да, Миша, да. Не смотри на меня с таким удивлением. Версия, что сидевший в подъезде мальчишка убил Оксану Локтеву, рассматривается сейчас, как основная. Если ты можешь предложить другую — сейчас самое время это сделать.

Юрий Фёдорович затянулся сигаретой, выпустил из ноздрей дым.

— Что ты видел? — спросил он.

Я потёр нос.

— Ничего.

— Что ты видел во время своего приступа — тогда, третьего сентября, — уточнил Каховский.

— Ничего, — повторил я.

Описал майору милиции увиденное глазами Оксаны Локтевой. Подробно: всё, что запомнил. Упомянул о телевизоре, где пела Алла Пугачёва. Сообщил о деньгах, которые пересчитывала девятиклассница. Описал запомнившиеся мне детали обстановки в комнатах: сервант, диван, ковры, календарь, фотообои. Добавил, что не заметил чужого присутствия в квартире — если там и прятался посторонний, то девчонка не подозревала об этом. Сообщил, что девятиклассница очень хотела спать, будто наглоталась снотворного. И уснула быстро, едва прилегла на диван. Юрий Фёдорович выслушал меня молча — не перебивал вопросами. На время моего рассказа позабыл о сигарете. Он лишь изредка кивал, будто сверял мои слова с собственными наблюдениями или выводами.

—…Понял, что Оксана умрёт во сне, — сказал я. — Мне это показалось очевидным: иначе бы не случился приступ. Вот только я не знал, по какой причине она умрёт. Что это будет? Сердечный приступ? Или отравление? Мне стало интересно. Подумал: может, я смогу ей чем-то помочь? Ну там… скорую вызову, или кого-то из взрослых на помощь позову. Думал даже с вами о Локтевой поговорить — потом, ближе к этому воскресенью. Я узнал, где и с кем эта Оксана живёт. Пару раз сходил к её дому на разведку…

Развёл руками.

— Дядя Юра, в тот раз я действительно не видел ничего для вас интересного или значимого. Клянусь. Потому сразу вам ничего и не рассказал — ведь там не было очевидного криминала. Ну а потом подумал, что… говорить-то уже и не о чем.

Каховский дёрнул рукой, но не донёс её до лица: заметил, что сигарета истлела до фильтра — бросил окурок в пепельницу, постучал по рулю.

— Ну, не скажи… — произнёс он.

И тут же повторил:

— Не скажи…

Юрий Фёдорович вздохнул.

— Говоришь: девчонка спала? — сказал Зоин отец. — Вот почему мы не увидели следов борьбы. Интересно…

Он посмотрел на меня.

— Считаешь: её усыпили?

Я пожал плечами.

— Может быть. Но я не уверен. Я не видел, как это сделали.

Каховский кивнул.

— Выясню этот момент, — сказал он. — Завтра же…

Старший оперуполномоченный вновь задумался — предоставил мне возможность рассмотреть его профиль (с римским носом, как сказала Надя).

И вдруг он повернул ко мне лицо.

— Ты сказал: в тот раз, — произнёс Каховский. — Я правильно тебя услышал? Получается: был и другой?

Я повел плечом.

— Можно сказать… что и не было.

— Поясни.

— Несколько дней назад я прикоснулся к ней снова, — признался я. — Хотел кое-что уточнить, до того, как пойду её спасать… или попрошу вас вмешаться. Но ничего не произошло.

— Что значит: ничего? — спросил Юрий Фёдорович.

— Приступа не было, — уточнил я. — На этот раз у меня даже голова не закружилась. Честное пионерское! Вот я и подумал: это потому, что всё уже изменилось — девчонка не умрёт. И вам ничего говорить не нужно. А сам… все-таки пошёл туда. Вспомнил, какое видел число на отрывном календаре у неё в квартире. Уже выяснил, что её мать работает по воскресеньям. Ну и торчал в подъезде, пока Оксанина мама не вернулась домой. Подождал немного — в квартире было спокойно. Подумал: обошлось, и скорая не понадобилась.

Вздохнул.

— В квартире Локтевых было тихо. Поэтому я ушёл. Вот и всё.

Я посмотрел на Каховского.

Спросил:

— Дядя Юра, а вы уверены… что её убили. Может, всё же она сама… умерла?

И тут же вспомнил о ноже, зарытом на берегу реки.

Я скорее услышал, а не увидел, как Зоин отец усмехнулся.

— Такое убийство трудно спутать с сердечным приступом, — сказал Юрий Фёдорович. — На её теле насчитали семь колотых ран. Понимаешь, что это значит?

— Зарезали, — сказал я.

Каховский кивнул.

— Именно. Тут и гадать о способе убийства не пришлось. А вот о том, что она перед смертью спала, я не догадался.

— Но… почему в квартире была тишина? — спросил я. — Если мать нашла Оксану мёртвой… Она не закричала. Упала без чувств? Я не услышал звуков падения.

Юрий Фёдорович ответил не сразу. Он выждал, пока мимо машины пройдёт шумная компания молодёжи. Проводил взглядом наряженных в короткие юбки девиц.

— Оксану Локтеву убили уже после того, как её мать вернулась с работы, — сказал Каховский. — Локтева-старшая утверждает, что заглянула в комнату дочери сразу, как только вошла в квартиру. Но ничего подозрительного она не увидела: девчонка спала на том самом диване, о котором ты упоминал. Я вчера видел место преступления. Можешь мне поверить, зятёк: если бы школьницу к тому времени уже зарезали, то мать бы это заметила. Она и заметила. Но позже: примерно через час.

— Как это? — спросил я. — Почему через час?

Юрий Фёдорович откашлялся.

Сказал:

— По словам гражданки Локтевой Веры Ильиничны, вернувшись с работы, она переложила в шкафы и холодильник привезённые домой продукты и отправилась выносить мусор. Спустилась во двор, к стоящим там мусорным контейнерам. Мусоропровод в их подъезде, как и в соседнем, не работает и никогда не работал. А во дворе она повстречала подругу — болтала с ней примерно три четверти часа. Подруга её слова подтвердила. Светловолосого мальчишку, к слову, Вера Ильинична не видела ни когда выходила с мусорным ведром, ни когда возвращалась.

— Говорю же: я ушёл.

— Показания гражданки Локтевой твои слова не подтверждают и не опровергают. Потому что в это время мальчишка мог подняться на этаж выше — чтобы не попасться на глаза Оксаниной матери. Ну а потом парень воспользовался тем, что дверь осталась незапертой: вошёл в квартиру, взял на кухне нож и зарезал Оксану Локтеву — такова сейчас основная версия следствия. Мотивы мальчика следствию пока неизвестны. Выясняем и причастность к преступлению матери убитой, которую вчера госпитализировали с диагнозом инсульт.

— Вера Ильинична в больнице? — переспросил я.

— Что тебя удивило? — сказал Каховский. — То, что вчера довелось пережить Локтевой, и молодого на больничную койку свалит. А Вере Ильиничной уже больше сорока — Оксана была поздним ребёнком. Локтева не так давно пережила смерть мужа. Теперь вот — дочь… Но ты не о том думаешь, зятёк. Здоровьем Локтевой занимаются врачи. А вот твои проблемы накапливаются. Подруга убитой вчера заявила, что видела тебя раньше — возле семнадцатой школы. Объяснить тебе, что это значит?

— Меня будут искать в школе?

— Какой догадливый мальчик. Возьми с полки пирожок. Завтра мои стажёры вместе с подружками убитой пройдут во время уроков по кабинетам, где занимаются четвёртые и пятые классы. Если их поход не увенчается успехом — навестят и шестые. В третьи они не пойдут: девчонка припомнила, что около школы ты был в пионерском галстуке. Глазастые у Локтевой подружки. Так что уже завтра они тебя опознают. А потом на тебя укажут пальцем и прочие жильцы подъезда, что видели тебя с книжкой в руках. Поверь мне, зятёк: ты идеальный кандидат на роль убийцы.

— А как же презумпция невиновности? — спросил я. — Мою вину ещё доказать нужно. Сделать это будет непросто — потому что я девчонку не убивал, и даже не заходил в её квартиру. Кроме рассказов о том, что я читал в подъезде книгу, вы ничего не найдёте. У вас нет против меня никаких улик. Точно так же в убийстве девчонки может быть виноват любой, кто проживает в том подъезде. Особенно те, чьи окна выходят во двор. Убийца увидел, как ушёл я. Потом заметил около мусорных контейнеров Веру Ильиничну. А если ещё и квартира не была заперта…

Я замолчал.

Потому что услышал, как Каховский усмехнулся.

— Всё забываю, что тебе, зятёк, всего лишь десять лет, — сказал Юрий Фёдорович. — Спасибо, что напоминаешь об этом. Рассуждать, как ты, может только глупый мальчишка. Вот объясни мне: зачем следственной группе изобретать велосипед, если у неё уже есть идеальный кандидат в преступники? Даже два: о Вере Локтевой тоже стоит помнить. У вас обоих была возможность зарезать девчонку. Вот в этих двух направлениях моя группа и будет копать прежде всего. Но и других соседей проверим — не переживай.

— Тётки, что сидели у подъезда, видели, как я уходил.

— Видели. Вот только они путаются во времени. Трое утверждают, что ты ушёл до того, как Вера Ильинична вышла с мусорным ведром в руках. Две говорят, что ты появился, когда Локтева уже болтала с подружкой. Одна и вовсе считает, что ты «выскочил» из подъезда перед самым приездом машины скорой помощи. Так что их показание можно трактовать не только в твою пользу. То же самое, кстати, они говорят о Локтевой — разберись теперь: вышла та в хорошем настроении, или «выбежала, как ошпаренная».

Каховский вынул из пачки сигарету, закурил.

— Ты пойми главное, Михаил, — сказал он. — Мы обязаны найти преступника. Начальство уже торопит: убийство в нашем городе — не рядовое преступление. А потому нет смысла искать чёрную кошку в тёмной комнате — особенно если все уверенны, что её там нет. Подозрительный мальчишка — это замечательный кандидат в убийцы. Мы обязаны отработать эту версию. И мы её отработаем. Не сомневайся, зятёк: найдется много желающий закрыть дело убитой школьницы в ближайшее время. А значит: на тебя и твоих родителей будут давить — пока ты не сознаешься.

— С чего бы это мне сознаваться? — спросил я. — Вы, правда, считаете: я признаюсь в том, чего не делал?

Я отогнал от своего лица дым.

Каховский пожал плечами.

— Не ты первый, зятёк, не ты последний. Ты просто пока не представляешь, как на тебя навалятся. И на твою маму — тоже. Чем можно надавить на неё, я тебе уже описал. А ведь ей будет грозить реальное наказание: она давно уже совершеннолетняя. Вам это всё объяснят. Пообещают, что твою маму не тронут, если ты признаешься в убийстве. Скажут, что тебе только десять лет, поэтому за преступление тебе почти ничего не будет. Пообещают, что ты отделаешься осмотром у врачей — расскажут, что тебя пока нельзя даже в закрытую школу отправить.

Юрий Фёдорович вдохнул новую порцию дыма.

— Вполне возможно, что даже не обманут, — сказал он. — Поначалу. Все порадуются быстрому закрытию дела. А твоя мама, быть может, сохранит работу и не обзаведётся судимостью. Но это в лучшем случае. Не советовал бы тебе, Михаил, надеяться на такой исход. Потому что сразу после суда твоя мать станет родителем малолетнего убийцы. Её судьба уже ни у кого не вызовет сострадания. А заработать за её счёт галочку в личном деле захотят многие мои коллеги. Почти не сомневаюсь, что ей отмерят «подарков» по полной программе.

Каховский заскрипел ручкой стеклоподъёмника — сплюнул на землю через вдвое увеличившуюся щель в окне.

— Ты тоже не отделаешься только беседами с психологами и психиатрами, — продолжил майор милиции. — В палату с решётками может и не угодишь. Но и в покое тебя не оставят — это я тебе обещаю. Как тебя в школе обзывали раньше?

— Припадочный, — сказал я.

— Это прозвище обретёт новый смысл, когда тебя признают виновным в убийстве, — сказал Юрий Фёдорович. — Родители твоих одноклассников не захотят, чтобы их дети учились вместе с убийцей. И я их прекрасно понимаю: у меня тоже есть дочь — я не хотел бы ежедневно видеть её рядом с уже однажды слетевшим с катушек психом. В школе тебя затравят. И во Дворец спорта дорожка для тебя тоже закроется. В Великозаводске будущего у тебя не будет — будешь мечтать о том, чтобы стоять на входе в Московский кремль и пожимать старикам руки.

Мимо нас через двор проехал автомобиль. На секунду он осветил фарами осунувшееся лицо Каховского, обогнул мусорные контейнеры и замер на углу дома. Его водитель заглушил двигатель.

А я не удержался — зевнул (и тут же на отцовский манер потёр рукой нос).

— Дядя Юра, — сказал я. — Можете не сомневаться: ваши доводы правильно повлияли на мою неокрепшую психику. Я трепещу и рыдаю — в душе. И вижу в вашем лице защитника.

Новый зевок я не прятал от своего собеседника.

— Но… оставим в стороне лирику, — сказал я. — И перейдём к главному. Иначе я сейчас усну прямо у вас в машине. Дядя Юра, признайте: вы ведь примчались ко мне не только для того, чтобы запугивать. А расспросить о моих видениях могли бы и завтра утром. В то, что я убил девчонку, вы не верили — своими оправданиями я не сказал вам ничего нового. Я понял и осознал всю глубину собственного падения. Как выбираться из этой задницы я подумаю завтра, на свежую голову. Так что говорите по делу, Юрий Фёдорович. Что вам от меня нужно?

Глава 2

В разговорах с Юрием Фёдоровичам Каховским я всё реже изображал ребёнка. И не только потому, что мне это надоело. Если первое время я ещё старался «не рвать шаблоны», то вскоре признал свои действия по маскировке под десятилетнего школьника вредными и бесперспективными — при общении с «дядей Юрой». Потому что помнил: к любым уродствам люди быстро привыкали. А вот «на равных» общаться с глупым собеседником получалось не у всех (пусть та «глупость» и объяснялась возрастом). Потому в беседах с майором милиции я если и «тупил», то не нарочно. Как и не специально совершал опрометчивые поступки — те были следствием непривычной обстановки и моей собственной самоуверенности.

Я не однажды наблюдал за тем, как Юрий Фёдорович объяснялся со своей дочерью, пару раз видел, как Каховский разговаривал с Вовчиком. И в том, и в другом случае это было почти стандартное общение «старшего» с «младшим». В словесных перепалках с детьми «дядя Юра» по обыкновению сыпал шуточками (вот только следил за их содержанием), демонстрировал почти искренний интерес, проявить заботу и участие в делах собеседника. Однако всегда выдерживал «дистанцию» и не допускал в своей речи «непристойных» выражений. Я не представлял, чтобы в ответ на слова дочери или рыжего Вовчика, Юрий Фёдорович (вот так же, как он это сделал сейчас) мог покачать головой и заявить: «Всё же не мешало бы тебе хорошенько всыпать ремнём, зятёк».

Зоин отец не сразу ответил на мой провокационный вопрос. Около минуты он молча курил (сообщив о желании отлупить меня ремнём), посматривал на меня сквозь клубы табачного дыма (словно перекраивал в уме заранее составленный план нашего разговора). Я поторопил его затяжным зеванием, вдохнул порцию пропитанного дымом воздуха (будто сам затянулся сигаретой), прокашлялся. Полученная от старшего оперуполномоченного Великозаводского УВД информация осела в моей памяти. Но я пока не спешил её анализировать. Потому что дожидался продолжения беседы с майором милиции: полагал, что тот сказал мне не всё, что собирался — чувствовал, что Юрий Фёдорович выдал пока лишь вступительную речь.

— Меня устраивало наше сотрудничество, Михаил, — сказал Каховский. — И я бы хотел, чтобы оно продолжилось.

Он протянул руку, постучал сигаретой по краю пепельницы — сделал это словно для того, чтобы дать себе ещё пару секунд на «подумать». По двору проехали мотоциклисты, нарушили тишину рычанием моторов. Я опять зевнул: намекнул Юрию Фёдоровичу, что бы он не затягивал с «признанием».

— Мы с тобой делали хорошее и нужное дело, — заявил Каховский. — При этом каждый из нас трезво оценивал собственные возможности. И всё было хорошо, пока ты ни полез спасать эту девицу.

— Я уже понял, что сглупил, — сказал я. — И раскаиваюсь в содеянном.

Зоин отец вздохнул, покачал головой.

— М-да, наломал ты дров, зятёк, — сказал он. — Хреново это. Очень хреново. Ремнём тут уже не поможешь.

Я не уловил в его голосе ноток иронии.

— Но я чувствую, — сказал Каховский, — что ты далеко не всё мне рассказал о своих видениях. И что ты ещё не раз поможешь советской милиции и советскому народу.

— В этом можете не сомневаться, дядя Юра, — сказал я.

Скрестил на груди руки.

— Это хорошо, — сказал Юрий Фёдорович.

Он задумчиво посмотрел на светящийся кончик сигареты — тот отразился в его глазах.

Я молча ждал продолжения разговора.

Зоин отец поёрзал в кресле.

— Михаил, — сказал он, — я не хочу, чтобы ты попал в жернова наших репрессивных органов. Понимаешь? Тем более, не желаю, чтобы ты угодил туда по ошибке — по твоей, в первую очередь, ошибке.

— Я тоже этого не хочу, дядя Юра, — заверил я. — И признаю, что накосячил со своим походом к квартире Оксаны Локтевой. Но повторю снова: девчонку я не убивал.

— Верю.

Каховский вновь задымил.

А я всё же сообразил: приоткрыл окно рядом с собой — сразу стало легче дышать.

— Моих следов рядом с убитой не было, — сказал я. — Не утверждаю, что их не найдут: понимаю, что найти можно всё и везде, если задаться такой целью.

— Я рад, что ты это понимаешь.

Каховский вздохнул.

— Дядя Юра, повода… или мотива, как вы говорите, для убийства у меня тоже нет. И кто убил девчонку — я даже не представляю. Но вот другие… интересные истории у меня есть — тут вы не ошиблись.

— По Великозаводску что-то вспомнил? — спросил Юрий Фёдорович.

Он деловито кашлянул.

Я не увидел — скорее представил, как Каховский сощурил левый глаз.

— Вспомнил, — сказал я.

— Расскажешь?

Я пожал плечами.

— Конечно, расскажу, дядя Юра. Но не сейчас. То дело подождёт.

Юрий Фёдорович тряхнул головой.

— Это понятно, — сказал Каховский.

Он посмотрел на меня.

— Ты правильно сообразил: я приехал к твоему дому не только для того, чтобы тебя пугать. Да я тебя и не пугал… пока. А просто объяснил тебе расклад, чтобы ты увидел свои перспективы.

— Хреновые у меня перспективы, дядя Юра. Я это понял.

Я почувствовал, что злюсь: не только на себя, но и на затягивавшего нашу позднюю беседу Каховского.

— Молодец, зятёк, — сказал Юрий Фёдорович. — Я знал, что ты здравомыслящий человек.

Он приподнял подбородок.

— Но сразу давай договоримся. Я помогу тебе выпутаться из этой заварушки. Но не за просто так. Взамен ты мне подкинешь интересную историю. Согласен?

Я пожал плечами.

Ответил:

— Это уже деловой разговор. Не вопрос, дядя Юра — сделаю.

— Но только историю не о том, что случилось где-то в Сибири или на Кавказе, — уточнил Каховский. — Хочу услышать от тебя информацию о наших делах. Как тебе, зятёк, такая сделка?

— Рассказ о взорванной машине на Суворовской улице вам сгодится? — спросил я.

Юрий Фёдорович встрепенулся, едва не выронил сигарету.

— Это когда такое случилось? — спросил он.

Я покачал головой.

— Пока ещё не случилось, дядя Юра. Но случится. Скоро, в октябре.

— Теракт? — сказал Каховский. — У нас?

— Ну, почему теракт, — ответил я. — Простое заказное убийство. Но только при помощи самодельной бомбы.

Майор советской милиции выругался.

— Рассказывай, — потребовал он.

— Дядя Юра, октябрь ещё не наступил, — сказал я. — А ваши стажёры явятся в школу уже завтра.

Каховский шумно вздохнул.

— Ты прав, — сказал он. — Явятся. Вот только ты, зятёк, завтра в школу не пойдёшь…

— Почему это?

— Я обещал, что помогу тебе…

— Это и есть обещанная помощь? — спросил я. — Дядя Юра, вы предлагаете мне спрятать голову в песок? Ну… не знаю. А какой в этом смысл? Так я только оттяну неизбежное. Подружки Локтевой меня всё равно увидят: не завтра, так послезавтра…

— Да помолчи ты!.. — сказал Каховский. — Дослушай.

Он указал на меня сигаретой.

— Разумеется, они тебя увидят, — сказал Юрий Фёдорович. — И обязательно сообщат об этом мне в отдел. Но это будет уже другая история. Случится она не на глазах у всей школы, что для тебя тоже немаловажно. А после опознания девицами проверкой твоей причастности к убийству Локтевой займусь я — лично. Понимаешь?

— Не совсем, — сказал я.

Прикоснулся к кончику носа тыльной стороной ладони.

— Это потому, что ты не видишь пока всей картины.

Каховский вновь ткнул сигаретой в мою сторону.

— Завтра утром ты пойдёшь не в школу, — сказал он. — А отправишься по адресу: улица Первомайская, дом тридцать семь, квартира три — к Фролу Прокопьевичу Лукину. Генерал-майор уже будет тебя ждать: я договорился с ним, что ты явишься. Фрол Прокопьевич пообещал напоить тебя чаем…

Я расхотел зевать; выпрямил спину.

— Юрий Фёдорович! — сказал я. — Мы ведь с вами договаривались!..

— О чём мы договаривались⁈ — не позволил мне продолжить Каховский. — О том, что ты будешь совать свою голову в петлю, а я стану её вытаскивать? Или о том, что я с твоей подачи полезу в дела, за которые можно запросто схлопотать от начальства по шее?

Он развёл руками, хмыкнул.

— Ну, прости зятёк: я не созваниваюсь с министром внутренних дел Белорусской ССР. А без его одобрения дело твоего Михасевича не сдвинулось бы с мёртвой точки. А вот Фрол Прокопьевич за пару дней добился того, что Виктор Алексеевич Пискарёв взял дело твоего витебского серийника под свой личный контроль.

Каховский указал пальцем вверх.

— Такое не случается, как ты понимаешь, по просьбе никому не известного провинциального майора милиции, — сказал он. — Чтобы Пискарёв решился ворошить грязное бельё в своём министерстве, ему должны были позвонить с самого верха: как бы ни из ЦК КПСС. Чувствуешь масштаб событий?

Юрий Фёдорович затянулся сигаретой.

— А Фрол Прокопьевич всё это провернул, — сказал он, выпустив струю дыма в окно. — Назначили даже нового начальника УВД Витебского облисполкома. Это после того, как следователь по особо важным делам прокуратуры БССР объединил схожие дела об убийствах женщин в Витебской области.

Каховский вновь взглянул на меня.

— Я как узнал обо всех этих движениях в Белоруссии, — сказал он, — сразу вспомнил твои слова о десанте из Центрального аппарата МВД СССР, что мог высадиться у нас в городе после убийства генерал-майора. Да уж. Знатно бы они встряхнули нашу богадельню. Пронесло.

Я услышал, как Зоин отец хмыкнул.

— Так что не сомневайся, зятёк. Если Фрол Прокопьевич скажет, что ты вчера весь день пересаживал вместе с ним кактусы — подозрения с тебя снимут. Даже если не только подруги убитой, но и все жильцы того дома на тебя укажут пальцем. Ни к чему, кроме как к обвинению в лжесвидетельстве и сговоре в преступных целях, их слова не приведут — это я тебе обещаю.

Юрий Фёдорович вновь продемонстрировал мне на фоне окна свой «римский профиль».

— А разве кактусы пересаживают не весной? — спросил я.

— Вот завтра ты у генерал-майора сам это и спросишь, — сказал Каховский. — Уж о кактусах он любит поговорить — в этом я убедился. Многое о них узнаешь. А ещё наслушаешься о космосе и авиации. Только о войне его не спрашивай: Фрол Прокопьевич не любит о ней вспоминать.

К профилю Зоиного отца приблизилась сигарета — «римский» нос выпустил в лобовое стекло две струйки дыма.

— Что вы рассказали Лукину обо мне? — спросил я.

— Ничего такого, — сказал Зоин отец.

Он повертел кистью руки.

— В Москве тебя пока не ждут — об этом не переживай, — заверил Каховский. — А в Московском кремле всё ещё не расписывают, в какой очерёдности члены ЦК КПСС будут пожимать тебе руку. И даже чеками из «Берёзки» тебя соблазнить не попытаются.

Мне послышалась в его словах нарочитая издёвка.

— И он поверил вам на слово? — сказал я. — Без всяких доказательств? Дядя Юра, я говорю о деле Михасевича. Как вы убедили Лукина вам помочь? Только не говорите, что вы просто явились к генералу с просьбой — и он тут же напряг свои связи, чтобы взбаламутить МВД БССР?

Юрий Фёдорович дёрнул плечом.

— Пока тебе достаточно знать только то, что Фрол Прокопьевич нам помог, — сказал он. — И с делом того афериста, что выдавал себя за разведчика, и с делом Михасевича. Лукин обеспечит тебе железное алиби — вот что важно. Сейчас не время для объяснений и рассказов, зятёк. Как, зачем и почему — об этом мы побеседуем в другой раз.

Зоин отец помахал сигаретой.

— Явишься с утра к генерал-майору…

— Дядя Юра…

— Явишься, я сказал!

Каховский ударил рукой по рулевому колесу.

— Сделаешь, как я тебе говорю! — сказал он. — Своими выкрутасами ты уже устроил проблемы всем, кому только мог. Причём, на пустом месте. Просто заруби себе на носу: без участия Лукина в этот раз нам не обойтись — и точка. Смирись с этим, как с меньшим злом. Ты меня понимаешь?

Юрий Фёдорович будто позабыл о пепельнице: щелчком выбросил в окно окурок — тот ярким крохотным метеором улетел в кусты.

— Не слышу ответа, зятёк! — сказал Каховский.

— Понимаю, дядя Юра, — сказал я. — Понимаю, что вы уже всё решили за меня.

Сам удивился тому, насколько по-детски прозвучали мои слова.

Юрий Фёдорович фыркнул.

— Это потому что ты уже нарешался, Иванов, — сказал он. — Так нарешался, что теперь твои решения без помощи генерал-майора не разгребёшь. А о взрыве на Суворовской ты мне расскажешь завтра. В квартире Лукина. Я обещал Фролу Прокопьевичу, что на четверть часа вырвусь с работы и заскочу вас проведать.

Каховский повернул ключ в замке зажигания — двигатель «копейки» закашлял, но тут же заглох.

— Твою ж… — пробормотал Зоин отец.

Мотор автомобиля завёлся лишь со второй попытки.

Каховский вновь взглянул на меня.

— Не подведи меня завтра, зятёк, — сказал он.

«Дядя Юра» похлопал меня по плечу.

И добавил:

— Если тебе снова придут на ум мудрые мысли — гони их прочь. Думай не только о себе, Михаил, но и о своей матери. Помни, что от твоего упрямства и твоей глупости пострадает, прежде всего, именно она. Больше не играй в сыщика, зятёк. Делай то, что у тебя хорошо получается: читай детям книжки. И обязательно слушайся старших.

* * *

Я не сомневался, что проведу бессонную ночь (когда прощался с Зоиным отцом). Но ошибся. Провалился в небытие едва ли ни сразу же, как только вернулся в кровать и коснулся головой подушки: усталость прекрасно справилась с бессонницей. Вечером я пребывал в замешательстве из-за «предательства» Каховского. А утром взглянул на происходящее под иным углом. Завести знакомство с человеком, способным «свернуть горы», теперь казалось мне неплохой идеей (уж точно не худшей, чем довериться болтливому майору милиции). Я ещё толком не разодрал спросонья глаза, а уже прокручивал в голове воспоминания о тех самых «горах», «свернуть» которые ещё вчера даже не надеялся.

Я не чувствовал страха перед возможными допросами в милиции (помнил о своём «привилегированном» положении несовершеннолетнего). Однако сознавал и ту опасность, что грозила по моей вине Надежде Сергеевне. Чем конкретно для простой швеи обернётся в нынешнее время обвинение в незаконной торговле, я представлял весьма смутно. Но понимал, что ничем хорошим (пусть и не тем же, чем и убийство). Поэтому меня даже радовало, что Каховский не оставил мне выбора. Юрий Фёдорович уже договорился о моём визите к генерал-майору Лукину — до нашего вчерашнего разговора. Мне оставалось лишь проведать ветерана войны и понять, во что выльется его участие в решении моих проблем.

Утром в компании Нади Ивановой я сделал зарядку. Ничем не выказал ей своего волнения. И не сообщил о своём решении прогулять школу. На Надином лице то и дело расцветала мечтательная улыбка — я не решился прогнать её с лица Мишиной мамы упоминанием своих передряг (тем более что те пока существовали только в теории — я надеялся, что там они и останутся). Разделил с Надей Ивановой завтрак, проводил её до двери (заверил, что выглядела она сегодня «просто чудесно»). Подбросил я пару комплиментов и Зое Каховской, дожидавшейся меня на углу дома (в компании споривших мальчишек) — сработал по принципу «лести много не бывает». И лишь потом объявил детям, что не пойду сегодня в школу.

— А чё такое? — спросил Вовчик.

У него ещё с вечера под правым глазом красовался «фингал» — рыжий заверял, что «заработал» его на вчерашней тренировке по боксу.

Я сообщил приятелям, что должен («вот прямо сейчас») проведать одинокого пенсионера, ветерана Великой Отечественной войны («того самого, к кому я бегал в воскресенье, когда мы собирались у Павлика»). О пересадке кактусов говорить не стал. Но наплёл с три короба о том, что переживаю за здоровье старика. Намекнул Зое, что тоже участвую в шефской помощи ветеранам («той самой, приуроченной к ноябрьским праздникам, о которой говорили на классном часе»). И в очередной раз для себя отметил, насколько просто общаться с детьми. Мои юные приятели не набросились на меня с вопросами «зачем» и «почему». Они лишь деловито покивали головами и поинтересовались, не нужна ли мне (и «тому ветерану») их помощь. Я заверил детей, что справлюсь сам.

А Зое Каховской шепнул:

— Классухе скажи, что у меня сегодня утром случился припадок.

* * *

В составе привычной компании я дошёл до семнадцатой школы. Слушал рассказы Вовчика и короткие замечания Павлика Солнцева (не знал, что в детстве я любил «язвить»), ловил на себе Зоины задумчивые взгляды (председатель Совета отряда четвёртого «А» класса будто заподозрила меня во лжи, но не спешила с обвинениями). Если я чем-то и выделялся в толпе бредущих на занятия школьников, то только тем, что не прихватил с собой сумку с учебниками (я всё же нарядился в школьную форму и отглаженный ещё вчера пионерский галстук). Но почувствовал себя белой вороной, когда проводил приятелей взглядом (до дверей школы) и зашагал «против течения» — в сторону улицы Первомайская.

Как и в прошлый раз, двор дома тридцать семь прятался в тени деревьев. Солнце сейчас освещало лишь окна верхних этажей — на тех плясали яркие блики. Я прикинул, что до оконных стёкол квартиры Лукина прямые солнечные лучи доберутся не раньше, чем через час. Не спеша прошёлся мимо висевшего за стеклом кашпо: полюбовался на сделанную моими руками подвеску, что по-прежнему маячила в окне (за прошедшие с моего прошлого визита недели шарообразный кактус уступил место в кашпо своему дальнему родственнику — небольшому, росшему в виде куста с толстыми остроконечными полосатыми листьями). На подоконниках генерал-майора я рассмотрел ещё с десяток цветков — распознал лишь «денежное дерево».

У двери подъезда я задержался. Поправил воротник рубашки, ощупал узел пионерского галстука. С удивлением отметил, что нервничаю. Вспомнил суровый взгляд генерал-майора Лукина — того седого остроносого и темноглазого мужчины, что смотрел с чёрно-белой фотографии, которую я раздобыл для демонстрации в своём видеорассказе о преступлениях «врача-убийцы» Тёткиной. Покачал головой. «Детский сад, штаны на лямках… — мысленно произнёс я. — Разволновался, как подросток на пороге борделя». Взглянул на циферблат часов — минуту назад начался первый урок. Я постарался не думать о том, что классная позвонит на работу Наде, проверит слова Каховской о моём приступе. Решительно распахнул дверь и шагнул в полумрак подъезда.

Смутно припомнил, что генерал-майор авиации проживал один в четырёхкомнатной квартире. Пенсионера ежедневно проведывала невестка, вдова его старшего сына (та, что в моей прошлой жизни заявила об убийстве генерал-майора). Женщина жила на этой же улице, в четырёх кварталах от дома Лукина. Дети Фрола Прокопьевича (младший сын и дочь) в Великозаводске не проживали — их биографиями я не интересовался. Не выяснял я и количество внуков Лукина: ведь я снимал ролик о «враче-убийце», а не о её жертвах. Короткий рассказ о личности убитого Тёткиной ветерана Великой Отечественной войны в том моём рассказе не занял и минуты — я вкратце пересказал то, что за четверть часа нарыл о Лукине в интернете.

Я взобрался по ступеням, понуро опустив голову. И тут же отметил, что показывал зрителям своего канала вовсе не эту дверь, украшенную декоративными гвоздями с жёлтыми шляпками и узорами из толстой лески (та была из тёмного металла, массивная и тяжеловесная на вид, похожая на дверцу банковского сейфа). Я не выяснял, кто проживал в бывшей квартире генерал-майора в то время, когда вёл съёмки: эти факты к сюжету моего ролика отношения не имели. Запоздало сообразил, что пришёл в гости к Фролу Прокопьевичу с пустыми руками, не прихватил даже конфет к чаю. И тут же нашёл причину своей забывчивости — я воспринимал свой поход к генерал-майору не как визит вежливости, а как навязанную Юрием Фёдоровичем повинность.

Вдавил кнопку звонка — услышал за дверью ставшее уже привычным после походов к Каховским громкое и модное сейчас «птичье кудахтанье». Моё воображение тут же нарисовало интерьер прихожей в квартире генерал-майора. Я представил, что увижу на стенах те же полосатые обои, что и в жилище Елизаветы Павловны, и обязательно — люстры с хрустальными висюльками. Прислушался. Не различил ни бормотания телевизора, ни музыки, ни топота шагов. Увидел, как светлое пятно внутри дверного глазка на секунду исчезло, будто подмигнуло. И тут же загрохотали замки, зазвенела цепочка. Дверь содрогнулась, издала симфонию из скрипов и шорохов, пришла в движение. Но не ударила меня по лбу, а открылась внутрь квартиры: сразу же настежь.

Мой взгляд уткнулся в окрашенную бежевой краской стену — там, где я рассчитывал увидеть лицо хозяина квартиры (того самого сурового офицера, которого видел на фотографии). Я успел разглядеть зеркало и пожелтевший плафон светильника, прежде чем посмотрел на лицо Фрола Прокопьевича. Генерал-майор авиации оказался остроносым, седовласым и кареглазым — в этом найденная мной когда-то в интернете фотография не обманула. Вот только она не донесла до зрителей того, что Фрол Прокопьевич Лукин обладал совсем не богатырским телосложением (худой, узкоплечий, тонкокостный) и невысоким ростом (даже пониже Нади Ивановой). Зато старый снимок хорошо передавал выражение глаз генерала: там оно было столь же строгим, как в реальности.

— Михаил Иванов⁈ — громко, будто на плацу, спросил Лукин.

Его голос походил на скрип несмазанных дверных петель.

Я кивнул.

— Иванов.

— Громче говори! — потребовал генерал-майор.

Фрол Прокопьевич крепко стиснул челюсти — на его обтянутом тонкой белой кожей лице вздулись бугорки мышц, а уголки рта капризно опустились вниз.

— Иванов! — повторил я. — Михаил Иванович!

И добавил:

— Здрасьте.

Лукин не ответил на моё приветствие (я заподозрил, что он его не расслышал). Генерал-майор, провёл по мне взглядом (будто просветил рентгеновскими лучами). Повёл косматыми седыми бровями. И громко хмыкнул, словно сообщил мне об «окончании проверки».

— Ну, здравствуй, Михаил!

Фрол Прокопьевич продвинулся на полшага вперёд (наступил на порог) и протянул мне свои тонкие длинные пальцы — те заметно подрагивали.

— Здравствуйте, Фрол Прокопьевич! — повторил я.

Схватил пенсионера за руку. Отметил, что рукопожатие у худощавого генерала неожиданно крепкое. Лукин похлопал меня по плечу — при этом пристально смотрел мне в глаза.

— Смотри-ка, Мишаня, ты не упал, — произнёс Фрол Прокопьевич.

Он по-доброму улыбнулся — будто при долгожданной встрече с любимым внуком.

— Это хороший знак! — сказал Лукин. — Если Юра мне не наврал, конечно. Честно скажу, Мишаня: страшновато было с тобой ручкаться. Боялся, что ты сорвёшься в штопор. Да и я… следом за тобой. Но ты порадовал старика. Ой, порадовал! Знать, поживу ещё месяцок-другой. И за то спасибо.

Генерал-майор выждал ещё секунду (сжимал мою руку и придерживал меня за плечо). Выпустил мою ладонь, лишь убедившись, что я крепко стоял на ногах. Он всё ещё следил за мной, точно готовился мгновенно подхватить моё оседающее на пол тело.

«Значит, ничего ему не сказал, дядя Юра? — отправил я мысленный упрёк Зоиному отцу. — „Ничего такого“? Ай да Каховский! Ай да…»

Фрол Прокопьевич попятился вглубь прихожей.

— Проходи, Мишаня, — сказал пенсионер. — Давно тебя жду.

Я послушно шагнул в квартиру генерал-майора, и тут же уловил в воздухе аппетитный аромат выпечки.

— Чайник уже закипел, — сообщил Лукин. — Сейчас мы с тобой, Мишаня, позавтракаем. Старшая невестка мне вчера свежего мёду принесла. Ей этот мёд из Краснодара привозят — от знакомого пасечника. И блинов напекла. Готовит она отвратительно, но вот блины у неё получаются — на загляденье. Скоро убедишься. Любишь блины с мёдом, Мишаня?

— Люблю, — сказал я.

— Громче говори.

— Люблю!

Фрол Прокопьевич мастерским ударом подбросил к моим ногам домашние тапки — неновые, с потёртыми носами и стоптанными пятками. Я брезгливо поморщил нос. Но переобулся.

— Вот и замечательно! — проскрипел генерал. — Я тоже блины очень уважаю. Каждую неделю их ем. И ведь не надоедают! Дочка говорила, что мне нужно потреблять больше сладкого. Ем его, ем — и не толстею. Но блины люблю. Видишь, Мишаня: уже нашлось у нас с тобой кое-что общее! Как говорит мой сын, это хороший признак! Это значит, что мы с тобой обязательно подружимся.

Глава 3

«Вот в такую квартиру я перевезу свою новую семью», — подумал я, прогулявшись по длинному коридору вслед за Фролом Прокопьевичем до кухни. Прикинул, что квадратура жилплощади в этом скоромном жилище одинокого пенсионера лишь на десять-пятнадцать метров меньше, чем те хоромы на улице Николая Второго (сейчас она носила имя Надежды Константиновны Крупской), что я подарил своему младшему сыну — по случаю его свадьбы. Представил, какое сногсшибательное впечатление произвели бы четырёхкомнатные апартаменты генерал-майора Лукина на Надю Иванову. Поставил в уме галочку: разузнать, есть ли жильё с похожей жилой площадью в кооперативных домах Великозаводска (и сколько тысяч советских рублей за такие квартиры сейчас просят).

Генеральская кухня показалась мне не слишком просторной (только раза в два больше Надиной). И скромно обставленной — нечета владению Елизаветы Павловны Каховской. Окинул взглядом скромный стол и деревянные табуретки, видавшие виды, но ещё целые и крепкие шкафы. Отметил, что холодильник Лукина — родной брат тех белорусских двухкамерных красавцев, что проживали в квартирах Ивановых и Солнцевых. «Минск-7» поприветствовал меня знакомым утробным рычанием. А вот газовая плита блистала новизной и чистотой. Будто ею либо не пользовались вовсе, либо использовали редко (и только для подогрева воды в чайнике) и ежедневно отмывали от малейших пятен — я усомнился, что невестка Фрола Прокопьевича часто пекла на ней блины.

В кухне запах блинов стал сильнее (мой живот отреагировал на него голодным урчанием, будто сегодня я пропустил завтрак). Фрол Прокопьевич свернул к плите, открыл мне обзор на румяную выпечку, что лежала на небольшом столике, около окна: на внушительную стопку блинов (не меньше двадцати сантиметров в высоту) — её венчало тёмно-синее блюдце с золотистой каёмкой. Я провёл взглядам по уложенным друг на друга кругляшам с поджаристыми краями, просмотрел на окно. И увидел на стекле старых знакомых (на фоне тощих тополей и проезжей части): сразу две свои подвески для кашпо, державшие коричневые керамические горшки с пузатыми кактусами. На одном из этих зелёных колючих шаров красовался большой цветок с бархатистыми лепестками.

Генерал-майор заметил мой интерес (но пенсионер не сообразил, что я любовался не на цветок, а на свои изделия). Он улыбнулся (его взгляд «подобрел»), указал на цветущий кактус чайной ложкой. В другой руке Лукин удерживал старенький эмалированный чайник за обёрнутую полотенцем ручку.

— Это гимнокалициум горбатый, — сказал он. — Один из первых кактусов, что появился в моей коллекции. Такие растут на юге Аргентины. Сыну его привезли в подарок. Но у моего Серёжи на цветы нет времени: он постоянно занят делами. Дома не часто бывает, да и не до комнатных растений ему. Здраво оценил свои силы, как я его учил. И понял, что загубит кактус — привёз этого красавца мне.

Фрол Прокопьевич говорил громко, будто перекрикивал неслышный для меня шум.

— В наших журналах эти кактусы ещё называют бугорчатыми, — продолжил он. — Мой пока маленький. Потом он перестанет быть круглым — станет цилиндрической формы. Надеюсь: увижу, как он дорастёт до положенных его виду пятидесяти сантиметров в высоту и двадцати в диаметре. Мишаня, ты горячий чай любишь пить, или разбавить тебе его кипячённой водой?

— Разбавить, — сказал я.

Опустил взгляд на подоконник: на расставленные там в два ряда горшки с кактусами.

— Громче говори! — потребовал генерал-майор.

Я повторил свой ответ: теперь уже прокричал его.

— Ну и правильно, — сказал Фрол Прокопьевич. — Нечего обжигать язык.

Он поставил на застеленный белой скатертью стол пузатую сахарницу, рядом с ней примостил тарелку с блинами и горшочек с мёдом. Указал рукой на табурет в углу.

— Присаживайся вон туда, к стеночке, Мишаня, — сказал он. — То моё любимое место. С него и на кактусы можно полюбоваться, и небо хорошо видно. Небо сегодня красивое, слоистое… люблю такое. Уже разглядывал его перед твоим приходом — взгрустнул немного.

Лукин расставил чашки.

— Я вот тут с краешку сложу крылья, — заявил он. — Похозяйничаю. Нечасто ко мне гости захаживают. Невестка не в счёт: она давно уже тут за хозяйку. А внуки по училищам разлетелись. Вот Юра Каховский одно время повадился навещать старика. Хороший паренёк: справный. Но теперь и он редко заглядывает.

Фрол Прокопьевич примостил на столешницу кувшин с водой.

— Телевизор я смотрю редко: соседей жалко, — сказал генерал-майор. — Люди они хорошие. С чего им страдать из-за моей тугоухости? Всё больше газеты почитываю; да ещё с кактусами, бывает, беседую. Растения — они ж ведь тоже живые организмы. Слушают; и никогда не спорят.

Лукин налил мне чай, плеснул кипяток и себе в чашку.

— Я как посмотрел тогда на Серёжин кактус — сразу почувствовал в нём родственную душу, — сказал он. — Это потому, Мишаня, что я тоже уже не первый десяток лет сижу на земле. Прочно пустил корни в своей конуре. На небо теперь только из окошка любуюсь. Да и колючий стал — на земле-то.

Пенсионер хмыкнул, щедро сыпанул себе в чашку сахар.

Я лишь сейчас обратил внимание, что для встречи со мной Фрол Прокопьевич нарядился вовсе не по-домашнему. А может, и не для меня он так приоделся; а я застал пенсионера перед походом «на люди». Генерал-майор «хозяйничал» на кухне в голубой рубашке (складками собравшейся на рукавах — будто с чужого плеча), в отутюженных серых брюках, шаркал по полу старенькими коричневыми тапочками (они смотрелись на его ногах нелепо, плохо сочетались со стрелками на штанинах и застёгнутой на все пуговицы рубахой). На смазанных кремом (чисто выбритых) щеках и подбородке ветерана влажно блестела кожа. Смещённый влево пробор на аккуратно причёсанных волоках смотрелся идеально прямым, словно его укладывали по линейке.

Лукин постучал ложкой по краю чашки, аккуратно положил её на скатерть.

— Пей чай, Мишаня, не стесняйся, — сказал он. — И блинами не брезгуй. Я боялся, что засохнут они у меня: уж очень в этот раз невестка расстаралась — одному мне такую кучу за неделю не осилить. А видишь, как оно обернулось. Она как чувствовала, что ты придёшь. Теперь мне и гостя нашлось чем угостить.

Фрол Прокопьевич сдвинул в мою сторону мёд.

Я поблагодарил его улыбкой. Не спешил пачкать блинами руки. Изображал скромность: крохотными глотками потягивал несладкий чай.

— Вижу, что Юра меня не обманул, — сказал Лукин. — На дитёнка ты не похож — разве что ликом детским, да невеликим ростом. Я вырастил троих внуков. Да и доченьки моей детки меня проведывали. Я представляю, чего ждать от детворы. Но ты, Мишаня, не таков. Юра это заметил. Да и я вижу. Сколько тебе сейчас годков?

— Десять, — ответил я.

Говорил громко: помнил про «тугоухость» пенсионера.

Фрол Прокопьевич снисходительно улыбнулся, кивнул.

— Это по документам тебе столько, — сказал он. — На столько лет ты и выглядишь.

Хитро сощурился.

— А во снах своих сколько ты пожил? — спросил Лукин. — Это я говорю про те семь дней: те, что ты пролежал в больничке между жизнью и смертью. Юра считает, что для тебя там минуло лет двадцать. Только не знает, каково тебе было: жил ли ты те годы человеком, или бродил среди людей бестелесным призраком.

Лукин не спускал с меня глаз.

— Никогда не встречал призраков, — сказал я.

Вновь поднёс к губам чашку.

— Вот и я нашему майору так же сказал, — заверил Фрол Прокопьевич. — Призраки только в сказках бродят, да в книгах Николая Васильевича Гоголя. А если ты видишь сон, то и сам в нём участвуешь, будто его события происходят на самом деле. Ты вот, Мишаня, столько в своих видениях пробыл, что даже повзрослел в них.

Пенсионер аккуратно сложил на тарелке блин, выровнял его края.

— Юра Каховский считает, что в тех снах ты жил в нашем городе, — сообщил он. — Как обычный человек. Учился в школе, занимался спортом. Смотрел телевизор, читал газеты и книги, общался с друзьями и соседями. Потом работал. Говорит: его жена почувствовала в тебе коллегу.

Генерал-майор повёл бровями.

— Работник сферы торговли — это нужная, достойная, уважаемая профессия… и денежная, — сказал он. — Моя соседка из второй квартиры «Универмагом» заведует — она бы с радостью обсудила с тобой перспективы развития торговли на ближайшие годы. Жаль, что нам с майором торговые дела не столь интересны…

Лукин вздохнул.

Продолжил:

— Юра, вот, полезным для нашего народа и страны делом занят: преступников ловит, людей спасает. Знаю, что ты ему в работе уже немного подсобил. Молодцы, что усадили за решётку того ростовского зверя. А за случай с нашей девицей фельдшером вам персонально от меня низкий поклон.

Фрол Прокопьевич тряхнул седой головой.

— Да и твои слова о белорусском душегубе подтвердились: сын на днях звонил — рассказывал, какая забористая каша заварилась в Витебской области. Спрашивал, не увидел ли я в своих вещих снах и ещё что-нибудь столь же интересное. Я ответил своему мальчику, что и сам пока не пойму, что видел. Но как только разберусь…

Генерал-майор мечтательно улыбнулся.

— Хотел бы я хоть одним глазком взглянуть, как оно там будет… через двадцать лет, — сказал он. — Но то пустые мечты. Куда там мне: старый стал, давно тяну на лампочках. Могилка моя через два десятка лет травой зарастёт. А у тебя, Мишаня, уж и детишки пионерами станут — с такими же галстуками, как у тебя расхаживать будут.

Пенсионер указал на меня согнутым в дугу пальцем.

— Вот скажи мне, Мишаня, — попросил он. — Двадцать лет — немалый срок. Люди многое должны успеть. Я про новые самолёты тебя не спрашиваю. Сомневаюсь, что ты их в нашем занюханном Великозаводске видел. Но про космос-то ты наверняка слышал. На Луну мы опоздали: опередили нас американцы. А скажи: на Марс-то мы когда полетим?

Я затолкал в рот остатки смазанного мёдом блина, пожал плечами.

— Что так? — переспросил Фрол Прокопьевич. — Неужто за двадцать лет не успеем? Неужели страна не осилит такое дело к началу следующего тысячелетия? Или снова все силы бросим на строительство развитого социализма? А как же небо? А как же космос? Хрущёв вон тоже всё больше о кукурузе думал. Но человека на орбиту мы отправили первыми!

Генерал-майор стукнул ладошкой по столешнице — звякнули чашки, заплескалась вода в кувшине.

— Не до космоса нам будет, Фрол Прокопьевич, — сказал я.

Лукин не донёс до губ чашку. Его рука замерла в воздухе. Потом и вовсе опустилась — донышко чашки ударилось о блюдце.

— Ты намекаешь… опять война? — спросил он.

На тонкой шее пенсионера напряглась тонкая жилка.

— С кем? — спросил ветеран. — Неужто с американцами?

Он нахмурился.

— Фрол Прокопьевич, — сказал я, — как у вас обстоят дела… с сердцем?

Лукин прижал ладонь к груди. Посмотрел мне в глаза. Кивнул.

— Понял твой намёк, Мишаня. Поскучай тут немного.

Пенсионер резво вскочил со стула, шаркая по полу тапками, торопливо вышел из кухни — оставил меня наедине с блинами. Вот только я этим моментом не воспользовался. Потому что у Мишиного организма не обнаружилась сверхспособность Вовчика (поглощать пищу в невероятных количествах). Мой живот уже раздулся (чай там встретился с завтраком), а вид блинов больше не казался мне столь же привлекательным, как ещё несколько минут назад. Я отодвинул от себя пустую чашку, прислушался. Различил звяканье стекла (будто горлышко бутылки или кувшина ударилось о край стакана), глухой стук, покашливание генерал-майора Лукина. А потом я вновь услышал шаги в прихожей.

Фрол Прокопьевич уверенным шагом вернулся в кухню.

К аромату выпечки добавился едва уловимый мятно-спиртовой запах.

— Тут ты прав, Мишаня, — сказал пенсионер. — В мои годы с сердцем нужно обращаться бережно. Рано мне глушить мотор.

Он уселся на табурет, опёрся локтями о столешницу.

— Ну… рассказывай, Мишаня, — скомандовал генерал-майор.

Я вздохнул, взмахнул кистями рук.

— Тут такое дело, Фрол Прокопьевич…

Мне почудилось, что генерал-майор задержал дыхание. Я выдержал паузу: подбирал слова. Посмотрел Лукину в лицо, улыбнулся — как мне показалось: виновато.

— Через семь лет, — сказал я, — Союз Советских Социалистических Республик прекратит своё существование. В декабре тысяча девятьсот девяносто первого года СССР распадётся на пятнадцать независимых государств — по количеству нынешних республик. А двадцать пятого декабря девяносто первого года с Московского Кремля снимут красное знамя — заменят его российским бело-сине-красным флагом.

Я пожал плечами.

— Как-то вот так, Фрол Прокопьевич. Ни на Марс, ни на Луну советские космонавты не высадились. Во всяком случае, я об этом в своём видении ничего не слышал.

Генерал-майор около минуты пристально смотрел мне в глаза, молчал. Скулы у него на лице вздулись желваками, губы сжались в тонкую линию, побелели. Наконец, Лукин шумно выдохнул.

— Я надеюсь, Мишаня, ты не мотаешь глиссаду на винт, — сказал он.

Провёл рукой по своей голове — сломал безупречный пробор.

Я покачал головой.

— Не знаю, что такое глиссада, Фрол Прокопьевич, — сказал я. — Но догадываюсь, о чём вы говорили. Вы просили рассказать, почему нашей стране станет не до Марса — я рассказал, что видел. Вы правильно говорили: из Великозаводска я мало что мог рассмотреть. Но кое-что всё же видел и слышал. А верить мне или не верить — это уже ваше дело.

Я развёл руками.

— Моё дело, — задумчиво повторил Лукин.

Он снова потёр грудь, поелозил на табурете. Волосы на его голове, будто заговорённые, улеглись — оголили тонкую белую полосу пробора. Фрол Прокопьевич заглянул в свою чашку, бросил взгляд через плечо — на чайник, что стоял на плите. Закусил губу.

И вновь посмотрел на меня.

— А давай-ка, Мишаня, мы нальём ещё по чашечке чая — горяченького, — сказал генерал-майор. — Чтобы он нам прочистил мысли и освежил воспоминания. Нальём… и ты мне расскажешь, каким таким макаром мы придём к этим полосатым флажкам на Кремле — то, что знаешь. Верю я твоим словам или нет — то сейчас не так важно. Но выслушаю я тебя внимательно.

Лукин вновь надавил себе на грудь; скривил, будто от боли, губы.

— И… просьба к тебе, Мишаня, — сказал он. — Уважь старика: говори громче!

* * *

Общение с Фролом Прокопьевичем походило на выступление с трибуны большого зала без микрофона (в прошлой жизни был у меня опыт подобного времяпровождения): я выразительно жестикулировал для наглядности и напрягал голосовые связки, чтобы «докричаться до дальних рядов». Будто на экзамене по истории я без устали тараторил инсайдерскую информацию о «своём» варианте будущего. Выуживал из головы «исторические факты», полученные в прошлой жизни посредством чтения книг, газет и статей в интернете. Делился собственными впечатлениями, завязанными на жизнь простого обывателя в Великозаводске. Временами удивлял даже себя, когда выуживал из памяти совершенно ненужные мне в прошлом даты, имена и события, неведомо по какой причине прочно засевшие в голове.

Мои умения рассказчика в нынешнем сентябре «развила и закалила» бесконечная сага о Гарри Поттере (я всё ещё не довёл её до логического завершения: троица любителей историй о юном английском волшебнике собиралась вместе на совсем уж короткие промежутки времени — лишь в эти часы я возвращался к рассказу о «мальчике, который выжил»). Поэтому я по привычке вклинивал в повествование о последних годах существования СССР трагичные и многозначительные паузы, разбавлял сухое перечисление известных мне «фактов» эмоциональными вставками и совершенно ненужными (для экскурса в пока не состоявшееся будущее) оценочными суждениями провинциального «диванного стратега, философа и политика».

Принципиально не скрещивал ни ноги, ни руки (не отгораживался о собеседника), часто показывал Лукину пустые ладони (как велели психологи). Фрол Прокопьевич поглядывал на меня, чуть запрокинув голову. Не перебивал — лишь изредка взбадривал требовательным «говори громче», когда я «нагнетал» обстановку и переходил на неуместный зловеще-трагичный тон. Генерал-майор слушал меня внимательно. Время от времени он кивал (будто соглашался с моими словами), иногда покачивал головой (словно от удивления). Не задавал уточняющих вопросов, не переспрашивал — слушал меня внимательно (лишь изредка подносил к губам чашку с чаем и выказывал свои эмоции жестами). Чашки опустели. Лукин не наполнил их вновь, а предложил перебраться из кухни в гостиную.

Я повиновался подсказке хозяина квартиры: уселся в мягкое (но далеко не новое) кресло. Фрол Прокопьевич расположился на диване напротив, забросил ногу на ногу (нацелил в меня потёртый нос тапка). В воздухе витали запахи лекарств (чётко выделялся аромат валерианы). Я повертел головой, разглядывая комнату. Отметил, что гостиная генерал-майора Лукина походила на смесь библиотеки, музея и цветочной оранжереи. Насчитал двадцать семь разновидностей кактусов. Пробежался взглядом по развешенным на стенах рамочкам с чёрно-белыми фотографиями (на большинстве снимков — люди в военной форме и самолёты). Продолжил рассказ — неуверенно (потому что отвлекался, рассматривая окружавший меня интерьер). Сменилась обстановка — рапортовать о трагичном будущем СССР стало сложнее.

Генерал-майор заметил мои затруднения. Поначалу он проявлял терпение. Но постепенно Фрол Прокопьевич всё же перешёл из категории «молчаливый слушатель» в иную: «слушатель пытливый». Пенсионер пока ещё осторожно вклинивался вопросами и эмоциональными восклицаниями в мой теперь уже нестройный монолог; показал, что не пропустил мимо ушей мои рассказы и уже отчасти обдумал их. Он подстегнул моё повествование, направил его в интересное лично ему русло. Я всё чаще пожимал плечами и разводил руками. Потому что уточнения генерал-майора касались вещей, о которых подобный мне «среднестатистический обыватель» не имел (и не мог иметь) точных данных и достоверных сведений. В ответ на мои «не знаю» Лукин кивал головой. И вновь спрашивал: вынуждал меня продолжить рассказ.

Фрол Прокопьевич сосредоточил своё внимание (и мои усилия, как рассказчика) на временном промежутке между сегодняшним днём и датой развала Советского Союза. Он не выказывал сомнений в правдивости моего рассказа. Вновь и вновь просил повторить повествование о тех или иных исторических (для меня) событиях. Вопросами вынуждал то «перепрыгивать» к перипетиям тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, то возвращаться к тому, что ожидало страну уже в ближайшем мае. Я больше не наполнял свою речь эмоциональными оттенками — отвечал буднично (но громко). Выуживал из вороха воспоминаний (к своему удивлению) всё новые подробности, факты, слухи и некогда высказанные «знающими» людьми (но недоказанные) предположения.

Несколько раз генерал-майор Лукин заострял внимание на тех или иных датах, просил повторить фамилии «героев» будущих событий. Фрол Прокопьевич неоднократно переспрашивал — не вкралась ли в мой рассказ ошибка. Но я в свою способность ошибиться в воспроизведении цифр и имён не верил. О чём и сообщил собеседнику: заверил Лукина, что если уж запоминал что-то, то «навечно». И снова признавался пенсионеру, что запомнил я далеко не всё. Пожимал плечами в ответ едва ли не на каждый второй его уточняющий вопрос. Объяснял генерал-майору, что о некоторых событиях я имел лишь очень смутное представление (потому что наблюдал за развалом страны из «славного» города Великозаводска — не из столицы). Часть ответов дополнял уклончивым (и раздражавшим даже меня) «мне кажется, но это не точно».

* * *

Настенные часы «с кукушкой» в очередной раз напомнили о себе в ту самую секунду, когда в прихожей заголосил дверной звонок. Фрол Прокопьевич по-молодецки вскочил с дивана — шаркая тапками направился открывать дверь. Я поднял взгляд на циферблат часов. Отметил, что до полудня ещё далеко. Подсчитал, что в семнадцатой школе уже начался третий урок. Вспомнил: скоро освободится Вовчик. Мальчишка по привычке направится к Надиному дому и будет бродить по двору, дожидаться моего появления. Сколько времени рыжему мальчишке придётся ждать, я пока не представлял. Разговор, ещё вчера представлявшийся мне недолгим, затянулся. И я сомневался, что он завершится с появлением Зоиного отца. Напротив: подозревал, что меня вынудят заново пересказать монолог о последних годах существования СССР.

Громкие голоса в прихожей подтвердили мою догадку: пришёл Юрий Фёдорович. Я выбрался из кресла, размял ноги. Прошёлся вдоль стены, пробежался глазами по фотографиям незнакомых людей. Добрался взглядом и до тех, где всё же нашёл узнаваемые лица. Безошибочно отыскал на старых (времён Великой Отечественной войны) фотографиях молодого и улыбчивого Лукина (Фрол Прокопьевич с тех пор изменился, но не до неузнаваемости). На этих и других снимках увидел рядом с ним людей, словно сошедших с иллюстраций к учебнику истории. Отметил, что Фрол Прокопьевич выглядел на фото чуть пониже Юрия Гагарина. И казался похожим на зелёного юнца в сравнении с положившим руку ему на плечо главным маршалом авиации Александром Александровичем Новиковым. Но выглядел так же солидно (с набором наград на кителе), как и пожимавший ему руку генсек Брежнев.

Я пару секунд разглядывал ещё вполне молодцеватого Леонида Ильича. Обратил внимание на то, что рамочка с изображением главы государства висела не на самом видном месте (первыми, на мой взгляд, в этой комнате бросались в глаза старые чуть пожелтевшие снимки мужчины, очень походившего обликом на нынешнего Фрола Прокопьевича). Скользнул взглядом по серьёзным лицам военных (узнал Жукова, Рокоссовского). Полюбовался на по-детски открытую улыбку смотревшего мне прямо в глаза Юрия Алексеевича Гагарина. Встретился взглядом… с Григорием Васильевичем Романовым (тот позировал на чуть помятом старом групповом фото — «хозяин Ленинграда» замер по правую руку от наряженного в генеральскую форму ещё не полностью седого Лукина). Увидел я и фотографии детей. Но не разглядывал их — поспешил к серванту: заметил там за стеклом нечто… неожиданное.

На металлической подставке, на фоне корешков книг (собрания сочинений Льва Толстого) расположился… вставленный в ножны кинжал с круглой эмблемой SS на чёрной рукояти. Я узнал его: кинжал немецких элитных охранных отрядов образца тысяча девятьсот тридцать шестого года (несмотря на отсутствие на ножнах двойного подвеса). И тут же представил, какую надпись прочту на его клинке (если извлеку его из ножен): «Meine Ehre heißt Treue» — «Моя честь — верность». Я не удержался — хмыкнул: никак не ожидал найти подобный образец оружия в квартире советского генерала (да ещё выставленным напоказ). Приблизил глаза к стеклу, приглядываясь к царапинам на рукояти. Я встречал похожие кинжалы в той, прошлой жизни. Подобные игрушки коллекционировал тесть моего старшего сына (ставший «бывшим тестем», ещё до моей встречи с лесовозом).

От созерцания оружия «самой ненавистной и жестокой» организации Третьего рейха меня отвлёк голос «дяди Юры». Юрий Фёдорович вошёл в комнату — его тяжёлые шаги заставили вздрогнуть и задребезжать преграждавшее мне доступ к кинжалу стекло. Я обернулся. Заметил, что майор советской милиции не вертел головой, а тут же (едва переступив порог комнаты) отыскал меня взглядом. Юрий Фёдорович по-приятельски кивнул. Ухмыльнулся. Я подумал, что впервые увидел Каховского в милицейской форме. Немного удивился виду его рубашки серо-голубого цвета с отложным расстёгнутым воротником и короткими рукавами: в этом году на милиционерах я таких ещё не видел. Из-за спины Зоиного отца появился генерал-майор Лукин. Он поспешно вернулся на своё «пригретое» место на диване.

Я не вернулся в кресло — замер около серванта.

Не торопился присаживаться и Каховский.

— Как вам мой зятёк, Фрол Прокопьевич? — спросил «дядя Юра». — Не заскучали в его компании?

Говорил он громко, чётко проговаривая каждое слово.

Взгляды Лукина и Каховского скрестились на моем лице — в районе переносицы.

— Ты оказался прав, Юра, — сказал генерал-майор. — Твой протеже действительно интересный собеседник. И знает много интересных историй. Заговорил меня так основательно, что я пропустил приём лекарства. Голова от его рассказов до сих пор идёт кругом, будто я сорвался в штопор.

Фрол Прокопьевич хмыкнул.

— Насколько правдивы его рассказы — покажет время, — сказал он. — И уже очень скоро. Но мальчик он не простой — тут ты не ошибся. От десятилетнего парнишки после недели комы осталось только тело. Это я хорошо прочувствовал. Удивил меня твой Мишаня. И это ещё мягко сказано.

Пенсионер покачал головой.

Указал рукой на моё кресло.

— Не стой в дверях, Юра, — сказал Фрол Прокопьевич. — Присаживайся. И расскажи нам, что ты узнал об убийстве девчонки.

Глава 4

Каховский пересёк комнату (позвякивая висевшей на пальце связкой ключей). По пути обшарил гостиную глазами (будто осматривал место преступления). С его появлением к витавшим в квартире ароматам добавились запахи табачного дыма и мужского одеколона (вполне приличного по нынешним временам). Юрий Фёдорович уселся на пригретое мной место, с видимым удовольствием откинулся на спинку кресла. Я не заметил в поведении «дяди Юры» смущения или неуверенности, словно в квартире Лукина тот давно освоился и чувствовал себя здесь «как дома». Вероятно, уже по привычке майор милиции взглянул на стену с фотографиями (туда, где висела деревянная рамочка с фото Леонида Ильича). И тут же перевёл взгляд на хозяина квартиры (точно прикидывал: действительно ли Фрол Прокопьевич тот самый генерал, которому покойный генсек некогда напоказ пожимал руку).

— Работа над делом кипит, — сообщил Каховский. — В отчётах о результатах работы уже можно утонуть — трудимся активно и продуктивно. Толку только от наших стараний пока ровным счётом никакого. К Вере Ильиничне Локтевой врачи не пускают. Уверяют, что о даче показаний сейчас «и речи быть не может».

Он пожал плечами.

— Довольствуемся пока той информацией, которую мать убитой передала персоналу бригады скорой помощи. Поэтому картина остаётся прежней: девчонку убили во временной отрезок от семнадцати часов сорока пяти минут до половины седьмого. Эксперты согласились с такими выводами — пока только устно: отчёт я ещё не видел.

Под генерал-майором Лукиным скрипнули пружины дивана.

— Как обстоят дела с поисками Мишани? — спросил Фрол Прокопьевич.

Старший оперуполномоченный Великозаводского УВД стрельнул в меня взглядом, ухмыльнулся.

— Стажёры пока не отчитались о полученных во время обхода классов результатах, — сказал он. — Опознали свидетели кого-то из школьников, или подружки убитой чётко срисовали Иванова и ищут именно его — пока не ясно. Но кое-какие новости для Михаила у меня уже есть.

Каховский взглянул на меня, сощурил левый глаз.

Фрол Прокопьевич не позволил ему затянуть паузу.

— Выкладывай, — скомандовал он.

Майор милиции приосанился, перевёл взгляд на Лукина.

— Только что я вновь побеседовал с гражданками, которые в воскресенье контролировали подходы к подъезду Локтевых, — сказал он. — Помог женщинам освежить память. Пятеро из шестерых свидетелей уже уверены, что незнакомый мальчик покинул подъезд до того, как оттуда же вышла Вера Ильинична с мусорным ведром.

Пенсионер и милиционер повернули в мою сторону лица. Каховский вновь ухмыльнулся — Фрол Прокопьевич сдвинул к переносице брови.

Я промолчал — не сказал им: «Я же говорил!»

— Шестая свидетельница упрямо твердит, что мальчишка появился из дверей подъезда уже после приезда скорой, — сказал Юрий Фёдорович. — Но эти её слова, по сути, ничего не меняют. Пять голосов против одного — серьёзный перевес. Он переводит юного любителя Достоевского в категорию свидетелей.

«Дядя Юра» вздохнул.

— Искать мы его будем — это бесспорно, — добавил Каховский. — Мои стажёры сегодня этим и занимались. Но только теперь рассматриваем участие мальчика уже в другом качестве: не как подозреваемого. Поэтому и спрос с него будет совсем иным. Возьмём свидетельские показания…

Лукин кашлянул.

Юрий Фёдорович развёл руками.

— Если отыщем мальчишку, разумеется, — сказал он.

Генерал-майор решительно тряхнул головой.

— Юра, не будет никакого допроса, — сказал он. — Я не хочу, чтобы с Мишаней общались… ваши. Уверен, специалисты в вашем управлении подобрались хорошие. Вот и не нужно светить перед ним мальчишкой. Да и вообще!.. Его имя не должно мелькать в материалах этого дела.

Лукин ударил рукой по подлокотнику дивана.

Спросил:

— Юра, ты меня понял?

— Да вы не волнуйтесь, Фрол Прокопьевич. С нашей стороны особых претензий к Иванову не будет. Только формальности. Засвидетельствую его алиби. Как мы и договаривались. Все бумаги я подготовлю сам. Ни к вам, ни к мальчишке не останется никаких вопросов или претензий…

— Юра! — сказал генерал-майор. — Нет. Никаких бумажек. Всем, кто покажет на Мишаню пальцем, заткни рот. Не мне тебя учить, как это сделать. Безгрешные и бесстрашные люди встречаются. Но чтобы в одном человеке уместилось и то, и другое — это невероятная редкость. Я уверен, в этом деле тебе такие… не попадутся.

Каховский удивлённо вскинул брови.

— Фрол Прокопьевич, да к чему такие сложности? — сказал он. — Здесь всего-то…

— Нет, — повторил Лукин. — Упоминания о Мишане в ваших бумажках не будет. И можешь не стесняться в методах работы. А если у твоего руководства возникнут вопросы — скажи об этом мне. Я организую для них просветительное мероприятие, можешь быть уверен — они до пенсии на жопе сидеть не смогут.

Я не заметил на лице пенсионера и намёка на улыбку.

— Ты понял меня, Юра? — спросил генерал-майор.

— Понял, Фрол Прокопьевич, — выдохнул Каховский.

Он поёрзал в кресле, словно оно внезапно перестало быть удобным.

— Не слышу!

За моей спиной задребезжали стёкла серванта.

Каховский напрягся.

— Так точно! — сказал майор милиции.

— Вот и славно, — ответил пенсионер. — Юра, твоя заинтересованность в судьбе Миши Иванова никого не удивит. Кому понадобится — выяснят, что твоя дочь дружит с этим мальчиком, да ещё и учится с ним в одном классе. Вот и пусть все считают, что ты выгораживаешь Мишаню именно поэтому.

Лукин покачал ногой — поёрзал задником тапка по ковру.

— Не переживай, Юра: пошепчутся за твоей спиной и угомонятся, — сказал он. — И помни: тех, кто не успокоится сам, помогу успокоить я. Задействую все свои связи. Если понадобится — достучусь до… самого верха. Но Мишаню мы в обиду не дадим. Ему в этой жизни и без того несладко приходится. Ты меня понял, Юра?

— Так точно, Фрол Прокопьевич!

— Вот и прекрасно.

Генерал-майор бросил взгляд за окно — на видневшийся там клочок неба (в глазах пенсионера отразились белые облака).

И спросил:

— А как у вас, Юра, сейчас обстоят дела с подозреваемыми в убийстве девочки?

Юрий Фёдорович приглушённо крякнул.

— Хреново обстоят, — пробормотал Каховский.

И тут же громко отрапортовал:

— В квартире Оксаны Локтевой улик, что прямо или косвенно указывали бы на убийцу, мы не обнаружили. Не нашли и орудие убийства — ни в квартире, ни в подъезде, ни даже на чердаке. В воскресенье вечером перерыли мусорные контейнеры и урны около дома. Преступник не оставил нам нож — унёс с собой.

— А мать этой девчонки проверили? — спросил Лукин.

— Пока не нашли ничего, что подтвердило бы её причастность к смерти дочери, — сказал Каховский. — Пока она выносила мусор, её маршрут был на виду: его в точности описали несколько свидетелей. Мы обшарили каждый миллиметр на той площади — нож не отыскали.

Юрий Фёдорович звякнул связкой ключей.

— Рассматриваем и вариант, что у Веры Локтевой был сообщник, — сказал он. — Это мог быть сосед по подъезду… или некто, просто подобравший выброшенное в окно орудие преступления. Раз уж мальчишку из подозреваемых исключаем… Проверяем всех жильцов того подъезда. В особенности тех, чьи окна смотрят во двор.

Каховский указал на меня.

— Зятёк допустил, что убийца увидел Веру Локтеву в окно и воспользовался её задержкой. Логика в этом предположении есть. Вот только нет никаких доказательств. Посмотрим, не обнаружится ли у кого из соседей Локтевых мотив. Проверим и вариант с участием некого чужака.

Юрий Фёдорович хмыкнул.

— Один из свидетелей видел входящего в подъезд Локтевых некого высокого мужчину, — сказал он. — Та самая упрямая гражданка, упорно не признающая, что незнакомый мальчишка ушёл до момента убийства. Веры у меня в её слова нет. Да и другие свидетели мужчину не вспомнили. Но… разберёмся.

Каховский прокашлялся.

— Мотивов преступления рассматриваем несколько, — сообщил он. — В том числе и ограбление. Вот только пока не выяснили: пропало ли что-то из квартиры Локтевых. Официально не выяснили. Но я специально сегодня вновь пошарил в шкафу девчонки. Пачки денег, о которой говорил Михаил, я там не обнаружил.

Майор прикоснулся к оттопыренному карману (хранил там пачку с сигаретами?), но тут же отдёрнул руку.

— Не упоминали о ней и в протоколе осмотра места происшествия. Да и откуда у пятнадцатилетней школьницы такие денежные средства — это мне пока непонятно. По словам Михаила, сумма в той пачке была немаленькая. Я допускаю, что ответ на этот вопрос укажет и направление поиска преступника.

Лукин снова шаркнул ногой по ковру.

— Я вижу, что пока вам нужное направление неизвестно, — сказал он.

— Мы работаем над этим вопросом, Фрол Прокопьевич, — ответил Каховский.

Генерал-майор кивнул.

— Работайте, Юра, работайте, — сказал он. — За это вам государство и платит зарплату.

Фрол Прокопьевич глубоко вдохнул… но новые вопросы не задал: помешал свист чайника (резкий, пронзительный) — для тугоухого пенсионера прекрасный сигнал о том, что в эмалированной посудине на газовой плите вскипела вода. Генерал-майор Лукин встрепенулся, с ловкостью юного курсанта вскочил с дивана и поспешил на кухню. Мы с «дядей Юрой» проводили Фрола Прокопьевича взглядами, переглянулись. Чайник умолк, в кухне зазвенела посуда — громкий голос бывшего лётчика выдал непонятную мне (похожую на брань) фразу.

Каховский вдруг резко подался вперёд, указал на меня пальцем.

— Взрыв на Суворовской, — громко прошептал он. — Зятёк, ты обещал!

* * *

Юрий Фёдорович Каховский задержался в квартире генерал-майора до полудня. Большую часть этого времени мы провели на кухне — разговаривали, ароматным чаем запивали блины и торт «Птичье молоко» (его принёс Зоин отец). «Дядя Юра» в присутствии Фрола Прокопьевича почти не шутил (и даже редко величал меня «зятьком», обходясь полуофициальным «Михаил»), вёл себя относительно скромно (забывался нечасто), обращался к хозяину квартиры на «вы» и по имени-отчеству. Пенсионер не подавал виду, что его стесняло наше присутствие. Потчевал нас байками из жизни лётчиков. Учил хитростям и правилам ухода за кактусами.

И я, и старший оперуполномоченный Великозаводского УВД внимательно слушали наставления Лукина. Но думали вовсе не о комнатных растениях. Юрий Фёдорович свои мысли не озвучивал — он всё больше молчал, изредка щурил глаз (задумчиво посматривал на меня). А вот я вновь и вновь прокручивал в голове рассказ Зоиного отца. Думал о том, почему Вера Ильинична Локтева угодила в больницу. Ведь в прошлый раз такого не было (инсульт у Веры Ильиничны случился, но на годовщину смерти Оксаны) — мать пережила дочь на год и два дня. А я ещё припомнил: и тогда (в прошлый раз) одна из свидетельниц заявила, что видела моего отца входящим в подъезд Локтевых.

Юрий Фёдорович всё чаще прикасался к лежавшей в его кармане пачке сигарет. Но закурить не пытался. Хотя к полудню майор милиции уже казался нервным (от никотинового голода, который он безуспешно заглушал поеданием блинов и торта). Но и покидать квартиру генерал-майора Зоин отец не торопился. И лишь когда Фрол Прокопьевич нам напомнил, что скоро явится его старшая невестка, Каховский заявил, что «нам пора». Хозяин квартиры не уговаривал нас задержаться. Он выдал «Юре» напутственную речь, похлопал милиционера по плечу. И выпроводил нас за порог (напоследок стребовал с меня обещание «заходить почаще»).

* * *

Ещё в прихожей генерал-майора Лукина Зоин отец заявил, что довезёт меня до дома (он не предлагал меня подвести — ставил перед фактом). К машине Юрия Фёдоровича мы шли молча и торопливо. Солнце замерло в зените, припекало по-летнему. В кронах тополей чирикали птицы, со стороны песочницы доносились детские голоса. Я бросил прощальный взгляд на висевший в окне кактус (едва разглядел его: солнечный свет превратил окно в зеркало) и прибавил ходу: едва поспевал за Каховским. Юрий Фёдорович еще на ходу извлёк из кармана пачку с изображением верблюда. Но не открывал её, пока не забрался в машину. Когда я уселся в пассажирское кресло, «дядя Юра» уже закурил. Он судорожно затянулся сигаретой, задержал дыхание. Майор милиции зажмурил глаза и блаженно улыбнулся. Взглянул на меня лишь после того, как выдохнул в окно струю дыма.

Каховский заговорил, чуть растягивая слова.

— Выкладывай, зятёк, про своих бомбистов, — велел он.

Юрий Фёдорович запрокинул голову, прикрыл глаза (будто «обратился в слух»).

— Взрыв случится пятнадцатого октября, — сказал я, — примерно в семь утра. Около первого подъезда дома номер восемь по улице Суворова. Начинённую поражающими элементами самодельную бомбу в чёрной сумке из кожзама оставят, на водительском сиденье. Детонация случится, когда владелец автомобиля заинтересуется содержимым подброшенного ему саквояжа. От взрыва он погибнет на месте. Машина загорится. Сидевшая на пассажирском месте десятилетняя девочка от взрыва получит тяжёлые ранения, но умрёт не от них — сгорит заживо.

Рука Каховского замерла (не донесла сигаретный фильтр до рта Зоиного отца).

Майор милиции посмотрел на меня.

— Откуда ты…

Юрий Фёдорович замолчал, вскинул брови; и спросил:

— Видел?

Я кивнул.

— Да.

Не чувствовал особого желания вспоминать подробности того видения.

— Кто? — спросил Каховский.

— Девчонка, что учится в нашем классе, — сказал я. — Света Зотова — светленькая такая. Дядя Юра, вы наверняка знаете её. Или слышали о ней от дочери.

— Помню такую. А ты не ошибся?

— Видел, как она умрёт, — сказал я. — Да и о той истории… кое-что знаю.

Юрий Фёдорович покачал головой.

Я наблюдал за тем, как тонкая серая струйка поднималась над сигаретой и рисовала в воздухе незатейливые кренделя.

— Твою ж… за ногу… — выдохнул Каховский.

Он всё же набрал в лёгкие новую порцию табачного дыма — разрушил зависшие над его головой узоры.

И сказал:

— Погоди, зятёк. Кое-что не сходится. Суворовская улица далековато от семнадцатой школы. Рядом с ней — восьмая, насколько помню. Зотова-то ваша как там окажется?

Я пожал плечами.

— Дядя Юра, этот вопрос не по адресу.

Повертел стеклоподъёмник, приоткрыл окно — дымный поток сменил направление движения: устремился мимо моего лица на улицу.

— Хотя… мне помнится, что она падчерица того мужика, — сказал я, — не родная дочь. Её мать пару лет назад вышла за него замуж. Наверное, они с дочерью переехали на Суворовскую. Но пока не решились сменить школу. Пятнадцатого октября отчим как раз и соберётся везти Свету на уроки, когда…

Мне почудилось, что к аромату табачного дыма добавился запах сгоревшей плоти — тот самый, что уловила перед смертью Зотова (там, в моём видении). Я поёжился. Потёр рукой нос.

— Ну и начерта их взорвут? — спросил Каховский. — Кому они так помешали? Какой идиот принял Великозаводск за Чикаго? Надеюсь, зятёк, это ты мне тоже расскажешь? Или как?

Я вздохнул. Помахал рукой, разгоняя дым.

— Разумеется, расскажу, дядя Юра, — сказал я. — Выдам вам все имена и подробности. Как и обещал.

Поёрзал в кресле — разместился в нём поудобнее. Снизу вверх посмотрел на «украшенное» римским носом лицо Каховского.

Спросил:

— Дядя Юра, так всё запомните? Или запишите?

Юрий Фёдорович не ответил. Он зажал в зубах сигарету, прищурил левый глаз. И потянулся к бардачку за блокнотом.

* * *

Я вдруг вспомнил, как на заре моей «видеоблогерской» деятельности младший сын заявил: «Папа, в эту историю никто не поверит». Случилось это, когда я показал ему набросок сценария к новому ролику о событиях октября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года. Слова «соавтора» меня тогда поначалу удивили (ведь мой рассказ подтверждался реальными свидетельскими показаниями, выписками из «того самого дела», фотографиями). Но потом я взглянул на историю «конфликта рубщиков мяса» глазами человека, не знавшего советский реалий. И согласился с сыном: переросшая в «гангстерские разборки» ссора двух работников городского рынка для родившихся уже после «перестройки» людей выглядела надуманной и «не стоящей выеденного яйца»; а её финал (с взрывом автомобиля на Суворовской улице) казался нелогичным, попахивавшим «голливудщиной».

Однако майор милиции Каховский не крикнул «не верю». И в ответ на мои слова он не покрутил пальцем у виска. Зоин отец деловито фиксировал в блокноте детали моего рассказа, пыхтел зажатой в зубах сигаретой, изредка хмыкал. Юрий Фёдорович не спрашивал, «что там делить» — когда я сообщил о финансовых разногласиях имевших доступ к мясопродуктам товарищей. О жизни работников торговли «дядя Юра» знал не понаслышке. Я вкратце пересказал старшему оперуполномоченному Великозаводского УВД причину «недопонимания» между авторитетным рубщиком мяса и его бригадиром (не поделили «нетрудовые» доходы). Объяснил, что вступившие в конфликт граждане имели «влиятельных покровителей» (питаться хорошим мясом любили в том числе и большие начальники) — этот момент Каховского особенно заинтересовал.

Юрий Фёдорович вынул изо рта сигарету.

— Ты о каком полковнике Галустяне говоришь? — спросил он. — О моём начальнике?

Я кивнул.

— Дядя Юра, он на постоянной основе затаривается мясом у бригадира рубщиков с городского рынка, — сообщил я. — У того самого, что придумал ход с бомбой. А вот зять полковника получает свёртки с мясом не от бригадира, а от его оппонента — от будущей жертвы бомбистов.

Я хмыкнул и продолжил:

— Вот и не может эта уже полгода воюющая между собой парочка выжить друг друга с «хлебной» работы. Хотя оба уже пытались уладить спор таким образом. Жалобы и кляузы не действуют на администрацию рынка: уволить рубщиков не позволяют их влиятельные покровители.

Каховский нахмурился.

— Зять полковника… это который… конторский, что ли? — уточнил «дядя Юра».

— Он самый, — ответил я.

Юрий Фёдорович покачал головой.

— Ну… делааа, — протянул он. — Точно: как в Чикаго.

— Финал этих дел случится пятнадцатого октября, — сказал я.

Продолжил:

— Бригадир устранит конкурента и обидчика руками своего зятя, служившего в Афганистане. Тот соорудит бомбу и подбросит её в припаркованную у подъезда на Суворовской улице машину. Взрывной механизм не даст осечки. Вот собственно и все дела.

Я развёл руками и сообщил:

— Дядя Юра, я почти уверен, что с доказательствами в этом деле проблем не будет. Потому что зять бригадира не станет долго отпираться. Он выдаст вам заказчика с потрохами. Дело закроете быстро. Если не помешают начальники. Вот как-то так.

Я повёл плечом.

— Начальники, говоришь? — переспросил Юрий Фёдорович.

Он задумчиво посмотрел сквозь лобовое стекло.

— Вот только Светка… — сказал я.

Каховский не отреагировал на мои слова — майор милиции сидел неподвижно, даже не моргал.

— Дядя Юра! — сказал я.

Зоин отец дёрнулся, уронил себе под ноги сигаретный пепел, повернулся ко мне.

— Слушаю тебя, затёк, — сказал он.

Я спросил:

— Дядя Юра, надеюсь, мы всё же обойдёмся без взрыва?

* * *

С Юрием Фёдоровичем Каховским я попрощался, когда мы подъехали к Надиному дому. Выбрался из автомобиля, с удовольствием набрал в лёгкие большую порцию свежего воздуха (вытеснил им табачный дым). Увидел, что вместе с Вовчиком меня во дворе дожидался Павлик Солнцев. Одетые в школьную форму мальчишки сидели на лавке, снова о чём-то спорили (их портфели лежали на краю песочницы). Я помахал приятелям рукой. И вздохнул: понял, что моя группа любителей чтения сегодня вновь соберётся в полном составе. А это означало, что (как только приготовлю обед и ужин) я до вечернего похода на тренировку буду вновь рассказывать о Гарри Поттере.

История о юном волшебнике мне порядком поднадоела. Я уже раскаивался, что превратил её в «бесконечную» эпопею. И подумывал «свернуть» повествование. Вот только я пока не придумал, как быстро и достойно его завершу (так, чтобы не разочаровать слушателей). Уже прикидывал, о каких событиях поведаю детям сегодня (шагал домой во главе своего маленького отряда и прокручивал в голове сюжет пятой книги Роулинг). Думал: сделаем с мальчишками уроки, и приступлю к рассказу — если придёт Зоя. Но та прибежит, в этом я не сомневался. Каховская (без сомнения) сегодня будет выпытывать, куда «на самом деле» я ходил во время школьных занятий.

* * *

В «Ленинском» на сегодняшней тренировке я снова занимался с Лежиком. Несколько раз постоял в паре и с другими мальчишками. Но отрабатывал броски меня именно с Олегом Васильевым. И с ним же Верховцев выставил меня на тренировочный поединок (при том, что я пока толком и не освоил никаких борцовских приёмов, кроме страховки). Лежик по-прежнему не считал меня серьёзным противником. Справедливо не считал. Он бросал меня на маты, будто мешок с песком. Мишино тело всё ещё запоздало реагировало на команды своего умудрённого опытом многочисленных спаррингов нового хозяина. Я чувствовал себя неуклюжим и медлительным (вновь и вновь убеждался на собственном примере, что «знать» — не значит «уметь»). В тренировочном бою легко просчитывал действия противника. Вот только не успевал этим преимуществом воспользоваться.

* * *

А вечером к Наде снова пришёл Виктор Егорович Солнцев (без букета цветов, но с пакетом шоколадных конфет — «к чаю»). В прихожей он поцеловал свою невесту. Но сразу не пошёл вслед за Надеждой Сергеевной в гостиную, а перешагнул порог моей комнаты. Я прервал чтение (сегодня я приступил к роману «Мальчик со шпагой» Владислава Крапивина, потому что Зоя не пришла к нам после тренировки — осталась дома «помочь маме»). Улыбнулся, ответил на папино приветствие.

Бодрым голосом поздоровался с Виктором Солнцевым рыжий Вовчик. И даже Паша недовольно буркунул: «Привет». Мальчишки тут же взглянули на меня в ожидании продолжения истории (перед приходом Виктора Егоровича Серёжа Каховский вернулся на железнодорожную станцию, где его поджидали хулиганы — до появления «всадников» мы пока не добрались). Но папа не ушёл. Он неуклюже прижал локтем к своему боку коричневый портфель, щёлкнул пряжкой. Извлёк из портфеля тонкую белую картонную папку.

— Михаил, — сказал он. — У меня тут недавно выдалось немного свободного времени… и я подумал…

Виктор Солнцев смущённо пожал плечами.

— Паша мне регулярно пересказывает твои истории о волшебнике из Англии, — сообщил папа. — Мне они очень нравятся. Часто думаю об этой повести. Я уверен, что она понравилась бы и другим — даже взрослым. Если бы они могли её прочесть.

Он вздохнул.

— Миша, я вспомнил наш с тобой разговор, — сказал Виктор Егорович, — тот, где ты признался, как трудно тебе писать длинные тексты. И решил тебе помочь. Вот, взгляни на это.

Он протянул мне папку.

— Тут только начало, — сказал Виктор Егорович. — Первая глава. У меня не получилось использовать англицизмы. Поэтому я некоторые названия изменил. Но, если хочешь, мы позже всё переделаем!

Я положил на стол потрёпанную книгу Крапивина. И заглянул в отцовскую папку. Увидел тонкую стопку серой бумаги. А сверху — титульный лист. Задержал взгляд на двух коротких строках, отпечатанных на пишущей машинке. Не удержался — хмыкнул. Потому что прочёл: «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства. Повесть-сказка».

Глава 5

«…Ты волшебник, Игорь; как и твои родители, Лиля и Женя Гончаровы, тоже были волшебниками», — вертелась в моей голове вычитанная в папиных записях фраза. Я мысленно повторял её вновь и вновь, будто верил, что она поможет мне уснуть. Натянул на грудь одеяло, поправил подушку. Снова посмотрел на будильник — его стрелки показывали уже начало одиннадцатого. Обычно в это время я уже спал. Но сегодня уснуть у меня никак не получалось. Мысли не желали успокаиваться — перескакивали с темы на тему. То я думал об убийстве Оксаны Локтевой; то вспоминал свой разговор с генерал-майором Лукиным; то прикидывал, всё ли рассказал Юрию Фёдоровичу Каховскому о взрыве на Суворовской улице.

Надя уже трижды заглядывала ко мне в спальню, проверяла: уснул ли я. И трижды уходила, пряча от меня разочарованный взгляд. Сегодня Виктор Егорович Солнцев впервые «задержался у нас допоздна». Павлик ещё вечером рассказал, что его позвала ночевать к себе тётушка: она заявила, что «безумно соскучилась». Я смутно представлял, как именно папа уговорил сестру взять Павлика на ночь. И уж тем более не понимал, почему отец сделал это сегодня, а не на выходных. Но уже сообразил, что у Солнцева и Ивановой намечалась бурная ночь. Они лишь дожидались, пока я усну. Но уснуть у меня никак не получалось. Пусть я и заставлял себя отбросить размышления и погрузиться в дремоту; и гнал прочь тревожные мысли.

Виктор Солнцев принёс мне сегодня для ознакомления первую главу своей повести. Сказал, что почти дописал и вторую — на днях попросит знакомого перепечатать её на машинке. Моим малолетним любителям интересных историй глава понравилась. Вовчика восхитило то, что в школе волшебства всех учеников сразу же принимали в пионеры (юным волшебникам не приходилось по несколько лет «позориться» с «малышковым» значком на груди). А ещё рыжий порадовался, что в папиной адаптации книги Джоан Роулинг великан Хагрид превратился в «дядьку Григория». Вовчик улыбался и твердил: «Это я придумал ему такое имя! Правда, оно здоровское⁈ Так моего деда в деревне называли».

Мы с отцом обсудили его «произведение», когда проводили детей. Я признал, что перенос Хогвардса в Ленинградскую область — хорошее решение. А вот новое наименование школы магии и волшебства я не одобрил (пусть оно и показалось мне забавным). Папа переименовал учебное заведение для волшебников в Шмивикнак («Школа магии и волшебства имени Крупской Надежды Константиновны). Я похвалил его за находчивость, но напомнил: советским цензорам не понравится, что в повести супругу вождя мирового пролетариата называют ведьмой. Папа почесал нос и признал мою правоту. Пообещал подобрать для Крупской надёжную замену. Я посоветовал ему использовать в книге имя вымышленной 'волшебницы».

Увидел, что на пороге комнаты вновь появилась Надежда Сергеевна. Она куталась в халат, не выглядела сонной. Подошла к моей кровати, поправила край одеяла.

— Мишутка, ты почему не спишь? — спросила Надя. — Не выспишься: завтра рано вставать.

— Уже почти уснул, — сказал я.

Демонстративно зевнул, потёр глаза. Мишина мама улыбнулась, погладила меня тёплой ладошкой по лбу, поцеловала в висок. Я почувствовал свежий запах «Рижской сирени».

— Спокойной ночи, Мишутка, — сказала Надя.

— Спокойной ночи, мама, — ответил я.

* * *

Утром я шагал к школе в привычной компании. Вовчик рассказывал о своём дедушке «в честь которого назвали великана». Павлик Солнцев подначивал его язвительными (но незлыми) комментариями. Зоя Каховская изредка покачивала головой и поднимала к небу глаза — демонстрировала своё отношение к «глупым выходкам мальчишек». А я прикидывал, как пройдёт сегодняшний день. Гадал, почему классная руководительница не позвонила вчера Наде (не поинтересовалась моим здоровьем). Представлял, во что выльется моя встреча с подружками Оксаны Локтевой (ведь рано или поздно та случится). Прикидывал, когда почувствую последствия своей вчерашней встречи с Фролом Прокопьевичем Лукиным (очень надеялся, что генерал-майор не растрезвонил обо мне своим влиятельным знакомым).

На пороге школы меня никто не встретил: ни милиционеры, ни Терентьева и Удалова. А вот классную перед началом занятий я увидел. Но та не потащила меня к директору — лишь поинтересовалась моим самочувствием. На уроках я часто поглядывал на дверь. Смотрел по сторонам и во время перемен, провожал взглядом учителей и дежуривший сегодня старшеклассников. Однако по мою душу никто так и не явился. Все мои «дурные предчувствия» оказались паранойей. Оправдала мои ожидания только Каховская. На первой перемене Зоя допытывалась, куда я ходил вчера (во время занятий). Не скрыл от неё свой маршрут — честно признался, что навещал генерал-майора Лукина. Рассказал, как пил в гостях у ветерана Великой Отечественной войны чай и разговаривал с Фролом Прокопьевичем о кактусах.

— О кактусах? — переспросила Зоя.

Она преградила мне путь в класс. Её большая родинка (та, что над губой) маячила на уровне моего носа. Каховская удерживала меня за рукав куртки, будто опасалась, что я сбегу (а может, намеревалась провести борцовский «приём» — сделать подсечку или провести бросок через бедро). Сыпала вопросами. Недоверчивым прищуром и ухмылкой реагировала на мои ответы. Столпившиеся в школьном коридоре четвероклассники посматривали на нас с ехидными ухмылками на лицах, перешёптывались (я уловил обрывки парочки «плоских» шуток). Но ни меня, ни председателя Совета отряда четвёртого «А» класса их ухмылки и шепотки нисколько не волновали (меня детские сплетни не задевали, а Зою сейчас интересовали лишь мои «тайны»).

— О кактусах, Каховская, о кактусах, — сказал я. — Что тебя так удивило? Это же замечательная тема! С Фролом Прокопьевичем о кактусах можно разговаривать часами. Он столько всего о них знает! И я теперь — тоже. Хочешь, расскажу тебе, как правильно ухаживать за гимнокалициумом горбатым?

* * *

Уроки прошли буднично и скучно. Разве что я снова сплоховал на математике: задумался о «посторонних вещах» и слишком быстро справился с контрольной. Но всё же скрыл скороспелые результаты своего труда от учительских глаз. И до самого звонка изображал занятость (деловито рисовал в черновике косички из восьмёрок). Зое Каховской на математике не понадобилась моя помощь: наша с ней совместная работа над домашними заданиями принесла плоды — девочка справилась с примерами самостоятельно. Но я всё же бросил украдкой взгляд в её тетрадь (на всякой случай), проверил ответы. Кивнул. На лице заметившей мой жест Каховской тут же расцвела горделивая улыбка.

Переступив по окончанию занятий порог школы, я даже растерянно оглянулся. Но никто меня не окликнул, никто не бежал за мной следом. Удивлённая моей заминкой Зоя дёрнула меня за руку. И напомнила, что сегодня мы «тренируемся» у неё дома.

* * *

—…В партере тебе уже сложно будет оторвать руку противника от одежды, — говорил я. — Поэтому ты захватываешь запястье соперника, когда у вас идёт борьба — не позволяешь схватить тебя за кимоно. Ещё раз повторяю, Каховская! Вот, смотри.

Я лежал спиной на одеялах, а Зоя стояла рядом со мной на коленях — изображали работу в партере. Зоино кимоно перекосилось, обнажило часть правой ключицы. На висках Каховской блестели капли пота.

— Хватаешь его запястье, — сказал я. — Не куртку. Да, это не совсем типично для самбо, но допустимо. Вот так. Видишь? А после этого привстаёшь к противнику. Не ждёшь, когда он к тебе опустится, а сама двигаешься ему навстречу. Ррраз…

Схватил Зою за руку — прикоснулся к её плечу, похлопал по нему ладонью. Акцентировал внимание девчонки на каждом своём движении. Каховская молча слушала.

— Притягиваешь его к себе, — показывал я. — Забрасываешь вот так ноги. Посмотри. Видишь? Сейчас их нельзя скрещивать. А потому ты их просто раскрываешь. Растянула, ноги раскрыла — ничего сложного. И из этого положения мы доделываем узел плеча.

Усилил давление. Каховская ойкнула — скорее от неожиданности, чем от боли. Я тут же выпустил её из своих объятий. Коснулся лопатками пола. Зоя повернула ко мне покрасневшее лицо.

— Какие тут нюансы, — говорил я (будто не заметил её смущение). — Растягиваешь ты противника, чтобы он не сделал кувырок: потом тебе покажу, как это. Второй момент: вот здесь у нас обязательно оказывается прямой угол в руке. Ты прижимаешь его плечо своим локтем, чтобы сустав не гулял.

Я снова ухватил Каховскую за руку, притянул к себе. Зафиксировал её положение. Пошевелил рукой — показал Зое положение своего локтя, прикоснулся к плечу девочки.

— Если не прижимать рукой, то плечо соперника будет гулять, — объяснял я. — Противник будет выгибаться, и узел не получится. Поэтому фиксацию делаешь жёстко. И тянешь его предплечье в сторону своей головы. Но не заводишь его руку за спину: в спортивном самбо такой вариант запрещён.

Позволил Каховской высвободиться из захвата. Дождался, пока она вернётся в исходное положение и поправит форму. Взглянул на циферблат настенных часов (Юрий Фёдорович вновь задерживался на работе).

Зоя потёрла плечо и спросила:

— А есть и неспортивное самбо?

— Есть, — ответил я. — Бывает и боевое самбо. Но только тебе пока хватит и разрешённых приёмов. Ты ведь на соревнованиях будешь с Зотовой биться, а не на полу в школьном коридоре. Давай ещё разок повторим узел плеча. Сделаю всё медленно. Смотри и запоминай…

* * *

Вечером я вновь прислушивался к беседам Нади и Виктора Солнцева (те ворковали в гостиной, но до меня доносились обрывки разговоров). Меня не интересовали их «нежности», я не выяснял интимные подробности их отношений. Ждал от «взрослых» рассказов о звонках из милиции, к примеру (так и не узнал: понадобилось ли папе алиби). Пытался понять, расспрашивали ли Надежду Сергеевну обо мне или о генерал-майоре Лукине — при очной встрече или по телефону. Но ни Виктор Егорович, ни Надя Иванова не затронули интересные мне темы. Я лишь наслушался от них непредназначенных для детских ушей признаний и глупостей, ставших продолжением ночного «концерта» (убедившего меня в том, что секс в СССР всё же существовал).

* * *

Нину Терентьеву и Катю Удалова я повстречал у входа в школу — утром в четверг, двадцать седьмого сентября. Девицы не торопились на занятия, беседовали со сверстниками. Дождик уже не моросил, но асфальт под моими ногами влажно блестел. Катя и Нина почти одновременно взглянули на моё лицо — резко замолчали. Я сообразил: они меня узнали. Шагавшая по левую руку от меня Каховская не среагировала на внимание старшеклассниц, преспокойно прошагала мимо Терентьевой и Удаловой к дверям школы — увлекла за собой и меня. А я не удержался: подмигнул старшеклассницам. Те меня не окликнули. Не попытались остановить. Но я чувствовал на спине пристальные взгляды подружек покойной Оксаны Локтевой, пока не затерялся в толпе школьников.

Во время уроков я снова превратился в «ждуна»: поглядывал на дверь, прислушивался к доносившимся из школьного коридора звукам. Лишь краем уха слушал объяснения учителей. Особо не задумываясь, «разобрался» с самостоятельной работой по математике и со словарным диктантом по русскому языку; поразил учительницу английского чёткими и быстрыми ответами. Зоя каховская показывала пальцем на мои «пылающие» (будто я пришёл с мороза) уши и приговаривали: «Горят ушки — говорят подружки. Признавайся, Иванов, кто это в тебя влюбился?» Но «горели» у меня не только «ушки». Я увидел в зеркале отражение своего лица, покачал головой. Обо мне сегодня сплетничали все жители Великозаводска и его окрестностей — если верить приметам Каховской.

На выходе из школы меня не дожидались автоматчики. Равнодушно прошагали мимо меня директор и завуч. Моя скромная персона сегодня вновь не заинтересовала даже дежурных старшеклассников. В школьном коридоре ко мне подошла только Света Зотова. Она взмахнула ресницами, легонько прикоснулась к моему плечу, заглянула мне в глаза. Девочка поинтересовалась, иду ли я сегодня в «Ленинский» (слова «самбо» или «борьба» Зотова не использовала). Она особо не прислушивалась к моему ответу — следила за выражением лица Зои Каховской (однако вопросов «заклятой подруге» не задала). Я посмотрел курносой интриганке вслед скорее от удивления, чем с интересом. Но Каховская недовольно дёрнула меня за рукав. И напомнила… что до пятнадцатого октября осталось меньше трёх недель.

— Ты помнишь, что должно случиться, Иванов? — спросила Зоя. — Что ты собираешься делать?

Я сообщил Каховской, что уже «всё сделал». Объяснил, что доверил спасение жизни нашей одноклассницы «компетентным органам». А если конкретно — Зоиному отцу. Так что теперь, заявил я, за спасение «гражданки» Светланы Зотовой отвечал старший оперуполномоченный Великозаводского УВД майор милиции Юрий Фёдорович Каховский.

— У отца и интересуйся, как он намерен её спасать, — сказал я. — Дядя Юра запретил мне рассказывать об этом деле — в интересах следствия. Вот так вот.

— Даже мне? — удивилась Каховская.

Зоя остановилась, выпустила мою руку. Она не изображала, подобно Зотовой, мультяшную куклу Барби. Каховская сжала кулаки.

— Даже тебе, — сказал я. — Все вопросы по этому делу задавай теперь своему папе.

* * *

Ни в четверг, ни в пятницу, ни в последовавшие за выходными понедельник и вторник моя встреча с подругами Оксаны Локтевой не имела никакого продолжения. В эти дни я не разговаривал с «дядей Юрой». Поэтому не имел представления, как продвигалось расследование убийства девятиклассницы и велись ли поиски «того мальчика». Зоя рассказывала, что Юрий Фёдорович возвращался с работы поздно. Со слов его дочери, Каховский приходил домой «злющий и уставший». И обо мне Зою не расспрашивал. Поэтому я тоже не беспокоил майора милиции. Всё меньше прислушивался на уроках к шагам за дверью. И уже не подслушивал разговоры Нади и Виктора Солнцева. Признал, что операция по спасению папы прошла успешно (пусть и не столь идеально, как мне бы хотелось).

Моя жизнь вошла в спокойное русло. Я ходил в школу, посещал Дворец спорта. Читал детям книги, рассказывал «насыщенную англицизмами» историю о волшебниках. А ещё трижды в неделю тренировал Зою Каховскую — учил её «хитрым приёмчикам». Виктор Егорович Солнцев стал в Надиной квартире частым гостем (но всё ещё гостем — папа не «хозяйничал» в жилище Ивановых). Он приходил к нам едва ли не ежедневно (как и Паша) — грохот швейной машинки часто сливался с перебором гитарных струн и со счастливым Надиным смехом. Но на ночь Солнцев больше не оставался. То ли не мог «пристроить» к сестре сына. То ли потому что Надежда Сергеевна в то самое утро стыдливо прятала от меня взгляд. Я даже посочувствовал молодым, страдавшим из-за «квартирного вопроса».

А в воскресенье седьмого октября я всё же завершил рассказ о Гарри Поттере. На мой взгляд, концовка рассказа о «мальчике, который выжил» получилась не хуже, чем в оригинале. В моём варианте этой истории Гарри и Гермиона поженились. Спасённые (ещё в конце сентября) при помощи махинаций со временем Лили и Джеймс Поттер гуляли на свадьбе сына в компании Хагрида, своих бывших одноклассников и семейства Уизли. Защитившие Землю от вторжения инопланетных волшебников Воландеморт и Дамблдор готовили эскадру космических кораблей-драконов для операции «Возмездие». Рон Уизли и Драко Малфой вступили в ряды магов-космодесантников. А воскрешённый Великим волшебником Франкенштейном Северус Снейп возглавил правительство Объединённой Земли.

С превеликим удовольствием я громогласно объявил: «Конец!»

— И это всё? — спросил Вовчик. — А дальше?

— А дальше мы будем читать о приключениях советского волшебника Игоря Гончарова, — сказал я. — Потом. Когда Виктор Егорович допишет четвёртую главу.

— Скорее бы он её закончил, — вздохнула Зоя. — Его Игорь — это копия нашего Миши. Родион Усов очень похож на Вовчика. Мне интересно, какой у дяди Вити получится Гермиона, и какое имя он ей даст.

— Гермиона у него стала Галей, — сообщил Павлик. — Галина Глебова — точно вам говорю: я подсмотрел. Четвёртую главу папа дописал. Я видел. Он вчера начал сочинять пятую.

* * *

А на следующий день (восьмого октября) мне позвонил генерал-майор Лукин. Представители моего пионерско-октябрятского отряда уже разошлись по домам, когда Надежда Сергеевна сообщила, что меня «спрашивает какой-то Фрол Прокопьевич — громко кричит: из другого города, наверное». Я отложил книгу (штудировал русскую классику — хорошая альтернатива просмотру нынешней телепрограммы), неохотно поплёлся в гостиную. «Слишком спокойно было на прошлой неделе, — подумал я. — Надеюсь, то было не затишье перед бурей». На Надин вопрос («а кто это такой?») ответил, что «объясню потом». Уселся в кресло, прижал к уху телефонную трубку — мог бы и не прижимать: голос генерал-майора Лукина заорал так, что его услышали даже Надины соседи.

Фрол Прокопьевич наверняка понимал, что его слушал не только я. Он обрушил на меня поток неуместных вопросов (о моей учёбе, о моем самочувствии). Ветеран войны говорил со мной, будто с давним приятелем. Пожаловался на ревматизм и на «высокое давление» по вечерам. Рассказал, что мелковолосистая опунция пожелтела («не иначе как подхватила болячку»), а на окне в спальне сейчас не хватало света даже мыльному алоэ. «С рождественником совсем беда…» — говорил Лукин. Сообщил, что завтра же пересадит цветок — если я ему помогу («один не справлюсь»). «Выручай, Мишаня!» — завершил свою бурную речь генерал-майор. Сидевшая около зеркала Надя (она размазывала по щекам крем) с удивлением приподняла брови, бросила на меня вопросительный взгляд.

— Конечно, помогу, Фрол Прокопьевич, — сказал я. — У меня завтра четыре урока. А потом я свободен. Когда мне подойти?

— А вот сразу после уроков и приходи, — сказал Лукин. — Надолго я тебя не задержу. Вдвоём мы управимся быстро. За четверть часа — больше не провозимся.

* * *

Фрол Прокопьевич не заставил меня долго стоять в подъезде — быстро откликнулся на птичью трель звонка. Он распахнул дверь, впустил меня в квартиру. И заявил, что не ждал меня так рано. «Ну, ничего: почаёвничаем пока, — сказал он. — Помню, что ты любишь блины с мёдом». От чая я не отказался. Утром предупредил Вовчика, что задержусь после школы. Оставил тому ключ от квартиры (уже не впервые и с разрешения Надежды Сергеевны), велел рыжему начистить кастрюлю картошки к моему приходу — приготовим обед. Часа на два у Вовчика будет занятие. Да и Зоя Каховская пообещала, что присмотрит «за порядком» — рыжий в моё отсутствие признавал её старшинство.

Генерал-майор во время чаепития не вспомнил о пересадке кактуса. Но и не скрыл от меня настоящую причину моего появления в его доме. Сегодня к Лукину из Ленинграда приезжал сын — Сергей. «Вырвался ко мне на денёк, — сказал ветеран. — Гостинцев привезёт. Послушает мои отцовские наставления». Фрол Прокопьевич хотел, чтобы я с его ребёнком познакомился. И поздоровался с Сергеем «за руку». «Большое дело затеяли, — сказал Лукин. — И неожиданности нам, Мишаня, не нужны». Какое «дело», и кто его «затеял», пенсионер не уточнил. Но вот что именно Фрол Прокопьевич подразумевал под словом «неприятности» я понял без дополнительных подсказок.

Из кухни мы перешли в гостиную, где я вновь прошелся мимо уже знакомых мне фотографий. Лукин не прокомментировал ни одну из них. Промолчал и когда я остановился около рамочки с изображением Брежнева. А вот на мой интерес к кинжалу немецких элитных охранных отрядов он среагировал. Рассказал мне историю появления у него этого клинка. Сообщил, что получил его в штабе армии, как сувенир в память об удачном воздушном сражении. Рассказал, как уже возвращался с боевого патрулирования и столкнулся с «рамой» — немецким самолётом разведчиком. Немец «затанцевал» (выписывал круги малого радиуса) при виде советского истребителя. Но «далеко не убёг».

После того боя Лукину сообщили, что «разведчик» был не совсем разведчиком — скорее, курьером. Самолёт перевозил высокопоставленного немецкого офицера с «пачкой» ценных документов.

— Ну и вот этот ножичек пехота передала в штаб вместе с немецкими писульками, — сказал Фрол Прокопьевич.

Продолжить рассказ он не успел: помешало пение дверного звонка.

— А вот и Серёжа, — сказа Лукин.

Он шагнул в сторону прихожей, но вдруг остановился, обернулся.

— Забыл у тебя уточнить, Мишаня, — сказал он. — То, что ты говорил об Индии… Ты уверен в этой информации? Ничего перепутал?

Я покачал головой.

— Всё точно, Фрол Прокопьевич. Ошибки быть не может.

— Вот и замечательно, — сказал генерал-майор.

Он кивнул и поспешил к входной двери. В прихожей загрохотали замки. Я услышал два громких голоса. Они обменялись приветствиями.

Незнакомый мне голос спросил:

— Папа, что за срочность⁈ Ты же знаешь, что мы сейчас на низком старте! Не сегодня, так завтра…

— У нас гости, сын, — сказал Фрол Прокопьевич.

Его оппонент замолчал.

— Давайте я вас познакомлю. Мишаня!

Я вышел в прихожую. Увидел рядом с Фролом Прокопьевичем невысокого мужчину (тот лишь на пару сантиметров возвышался над ветераном войны). Протянул ему руку.

— Знакомься, Серёжа, — сказал генерал-майор. — Это Мишаня. Он помогает мне ухаживать за цветами.

Фрол Прокопьевич похлопал меня по плечу.

— Мишаня, а это мой сын Сергей, — сказал он.

Мы обменялись с Сергеем рукопожатиями.

Я отметил, что сын походил на отца (и телосложением, и лицом, и суровым взглядом из-под бровей).

Хозяин квартиры улыбнулся.

— Мишаня уже уходит, — сообщил он.

Подмигнул мне и сказал:

— Спасибо за помощь, Мишаня.

— Не за что, Фрол Прокопьевич, — ответил я. — Обращайтесь.

Я поправил на шее пионерский галстук, набросил на плечо сумку. Без особой спешки обулся. Чувствовал на себе выжидающие взгляды Лукиных. Сергей посторонился, сдвинул с моего пути чемодан. Я вышел из квартиры. Прикрыл за собой тяжёлую дверь.

Щёлкнул замок.

— Можешь сказать своему начальнику, Серёжа, что у вас есть время до десятого марта, — услышал я слова генерал-майора, когда уже спускался по ступеням.

* * *

С майором милиции Каховским я поговорил двенадцатого октября — за три дня до того, как во время «разборок» работников советской торговли могла погибнуть Света Зотова.

Глава 6

В пятницу двенадцатого октября мы с Зоей выпроводили октябрят (Вовчика и Пашу) во Дворец спорта — сами направились к дому Каховской. Зоина квартира встретила нас тишиной: не бубнил телевизор, не доносилась музыка из кухни (Елизавета Павловна часто слушала там радио, пока готовила ужин). Никто не бросился ко мне навстречу, чтобы пожать руку (Зоина мама регулярно обменивалась со мной рукопожатиями). Я отметил, что почти не чувствовал в воздухе квартиры запах табачного дыма. Уловил витавший в прихожей аромат женских духов. Зоя Каховская переобулась в тапки, пробежалась по комнатам. И объявила мне, что её «предков нет». Отсутствие Зоиного отца меня не удивило. А вот Елизавета Павловна обычно контролировала тренировки дочери.

Зоя пожала плечами.

— Нет никого, — сказала она. — Здорово, правда?

Девочка улыбнулась.

— Наверное, — ответил я.

— Не будут за нами подглядывать! — сказала Каховская.

Я хмыкнул.

И подумал: «Было бы за чем подглядывать».

* * *

Я услышал, как замок на входной двери щёлкнул, когда демонстрировал Каховской «рычаг локтя» — базовый и эффективный болевой приём. Прислушался к шарканью шагов в прихожей. Почувствовал, что к витавшему в воздухе гостиной запаху пота добавился пока едва уловимый аромат табачного дыма. Никак не среагировал на появление Юрия Фёдоровича (не сомневался, что пришёл именно он). Краем уха уловил, как зашумела в кухне вода, как с узнаваемым стуком примостили на плиту тяжёлый чайник, различил «хлопок» вспыхнувшего газа. Но не вскочил на ноги. Не испугался, что Каховский застанет меня верхом на своей дочери. Потому что сидел на девчонке не в той позе, за которую Зоин отец отвинтил бы мне голову — «всего лишь» прижимал ногой к полу её шею.

—…Первое базовое правило контроля рычага — это плотность, — говорил я. — Если ты чуть отпустила от себя противника, дала ему пространство, то ты его не удержишь — он провернётся, и ты потеряешь позицию. Смотри. Выравниваешь ногу — контролируешь его голову.

Я сменил положение тела — зафиксировал бедром Зоину голову. Прижал локоть девочки к своему паху. Вторым бедром надавил девчонке на рёбра — Каховская вздрогнула.

— Другой ногой удерживаешь вот в этом месте. Прижимаешь соперника к ковру. Вот такая должна быть у тебя позиция. Ноги у тебя не в постоянном напряжении. Но если соперник поднимается — ты тут же отсекаешь его вниз. Вот так.

Я ослабил давление на Зоину шею. Девчонка приподняла голову. Но я помешал Каховской оторвать туловище от ковра (одеял) — вновь прижал её затылок к полу.

— Этой ногой контролируешь, чтобы он не двигался, — сказал я.

Похлопал себя по колену.

Спросил:

— Тебе понятно?

Каховская проверила мои слова — рванулась, но лишь едва пошевелилась. Мишино тело ещё не обрело нужную хорошему борцу ловкость. Но я уже научился правильно распределять силу.

— Понятно, — пробурчала придавленная моими ногами Зоя.

Я ослабил давление, позволил девчонке повернуть голову. Мне почудилось, что в глазах Каховской блеснули слёзы. Увидел, как Зоя упрямо сжала челюсти.

— Теперь показываю сам рычаг, — сказал я.

Смахнул застывшую на брови каплю пота. «Рычаг локтя» был не первым упражнением, которое мы с Каховской сегодня отрабатывали. Поначалу мы повторили те приёмы, что Зоя освоила на прошлых занятиях.

— Первое правило, — сказал я. — Большой палец на руке соперника всегда смотрит на потолок. Вот так. Видишь?

Я похлопал ладонью по Зоиному кулаку.

Каховская шмыгнула носом.

— Второе правило — постоянно притягиваешь его руку к подбородку, чтобы увеличить угол.

Я притянул Зоину руку к своему лицу.

— Чувствуешь?

— Д-да.

Я ослабил давление на шею девочки.

— Кисть соперника прижимаешь к своей груди, — сказал я, — таз поднимаешь вверх. Лучше — резко. Делаешь рычаг.

Я выгнул спину.

— Ой!

Услышал хлопок по одеялу — ослабил хватку. Чуть развернул руку девочки. Погладил кончиками пальцев рукав Зоиного кимоно.

— Если его рука стала гибкой — перехватываешься вот так, — сказал я. — Либо забираешь руку в более плотный захват: подмышку. И доделываешь рычаг.

Зоя снова ударила ладонью по одеялу — я выпустил её руку. Ослабил давление ног. Сдвинулся в сторону, опёрся на ладони.

Спросил:

— Что непонятно?

Зоя рукавом кимоно размазала по виску капли пота. Провела кончиком языка по губам. Девочка смотрела на меня исподлобья — будто прикидывала, как она меня сейчас «зафиксирует» и «прижмёт».

— Всё ясно, — пробурчала Каховская. — Слезай с меня. Теперь я попробую.

Она оттолкнула мои ноги. Приподнялась. Я не сомневался, что Каховская сейчас вновь не сразу среагирует на мои хлопки по ковру — насладится местью за пережитые во время обучения страдания.

— Если женщина говорит слезть с неё, но нужно немедленно выполнить её требования, — услышал я голос Юрия Фёдоровича Каховского. — Иначе твоё промедление могут трактовать, как уголовно наказуемое деяние. Вот так-то, зятёк. Слезай уже с моей дочери.

Мы с Зоей обернулись. «Дядя Юра» стоял на пороге комнаты. Одной рукой он подпирал поясницу — другой теребил пуговицу на форменной рубашке. Ухмылялся.

— Папа! — возмутилась Зоя. — Ты нам мешаешь! Мы занимаемся!

Она уселась, поправила кимоно (будто стыдливо одёрнула подол платья). Стрельнула в меня взглядом — проверила мой внешний вид. Нахмурилась.

— Вижу, чем вы занимаетесь, — сказал Каховский. — И радуюсь, что вам пока только по десять лет. Вставайте с этой своей постели. Вода в чайнике уже закипает.

Он махнул рукой, зазывая нас за собой. Будто не замечал выразительный взгляд дочери. Или намеренно его игнорировал.

— Мы, вообще-то, тренируемся, папа, — заявила Зоя. — К соревнованиям готовимся, как ты знаешь. Или ты не хочешь, чтобы твоя дочь победила?

Юрий Фёдорович вскинул руки.

— Очень хочу, — ответил он. — Мечтаю об этом.

Бросил взгляд через плечо — взглянул в сторону кухни, где постукивала крышка чайника и шипела брызгавшая на огонь вода.

— Но до соревнований у вас ещё полно времени, — сказал Каховский. — А вот до ночи с воскресенья на понедельник его осталось мало.

Заявил:

— Поговорить с вами хочу. Или вы решили, что я случайно вернулся так рано с работы и не нарочно отправил жену к подружке гадать на кофейной гуще?

Юрий Фёдорович хмыкнул.

— Сворачивайте тренировку, — сказал он. — Приводите себя в порядок. Одеяла пусть лежат — уберёте после. Не до них сейчас: Лиза может вернуться. Жду вас на кухне… спортсмены.

* * *

Через приоткрытое окно в квартиру проникал прохладный осенний воздух (днём температура воздуха уже не поднималась выше двадцати градусов, а ночью стабильно опускалась ниже десятиградусной отметки). Сквозняк вытягивал из кухни клубы табачного дыма, поглаживал меня по ещё влажной от пота спине. Я поёжился и невольно пожалел, что снял кимоно. Замер у порога: прикинул, не накинуть ли кофту. Посмотрел на развалившегося на диване у окна Каховского. Тот щурил левый глаз, пользовался отсутствием жены: курил на кухне, стряхивая пепел в пустую сигаретную пачку с изображением верблюда. Зоя подтолкнула меня в спину, протиснулась между мной и стеной, направилась к плите (за чайником). Я прошёл к столу; решил, что обойдусь без кофты — согреюсь горячим чаем (да и кофта не провоняется дымом).

Я примостился на стул (напротив Каховского), заглянул в хрустальную вазу с конфетами. Ничего нового там не увидел: не впервые садился за этот стол. Порылся в вазе, не особенно стесняясь прищуренного взгляда «дяди Юры» (отодвигал в сторону нелюбимые моими приятелями карамельки). Выудил из общей кучи две конфеты «Красный мак», две «Белочки». Чуть подумал — присоединил к ним две конфеты «Гулливер». Сгрёб всё это добро в кучу и молча убрал в карманы (угощу Вовчика и Пашу). Юрий Фёдорович лишь хмыкнул в ответ на мою наглость. И выпустил струю дыма в сторону шумевшей за окном (и уже местами окрасившейся в жёлтый цвет) листвы. Я снова запустил в вазу руку — нашёл «Мишку на севере». Вовчику и Паше эта конфета не нравилась. А вот мне ореховый вкус её начинки напоминал о детстве — о том: прошлом.

Юрий Фёдорович курил, наблюдал за моими махинациями с конфетами, посматривал поверх моего плеча на свою дочь; молчал. Зоя громыхала чашками — разливала по ним чай. Я бы не отказался сейчас от кофе (вспоминал о нём только в гостях у Каховских, а дома забывал о своей идее купить кофейные зёрна). Но пожалел подругу. Да и на лице «дяди Юры» читал нетерпение. Юрий Фёдорович постукивал по столу; дожидался, когда его дочь вольётся в нашу компанию. Зоя деловито расставила перед нами чашки с парящим напитком. Подула на указательный палец, прижала его к мочке уха. Белое кимоно она сменила на украшенный цветочным орнаментом халат. Причесалась, соорудила на затылке «конский хвост». Волосы на её висках всё ещё влажно блестели. Девочка уселась рядом со мной, выжидающе посмотрела на отца.

— Молодёжь, — заговорил Юрий Фёдорович, — думаю, вы уже догадались, что я вам хочу сказать. Точнее, о чём я вас хочу попросить.

Зоя кивнула.

— Про Светику, — ответила она.

Юрий Фёдорович повёл рукой — начертил в воздухе линию из дыма (та изогнулась и зазмеилась к окну).

— Именно, — сказал он. — Про Светку. Хотел с вами поговорить о Светлане Зотовой.

Каховский затушил сигарету, бросил пачку на подоконник (из той ещё выползал дымок). Придвинул к себе чашку с чаем. Смотрел то на меня, то на лицо своей дочери.

— Судьба вашей Светки в надёжных руках, — заявил Зоин отец. — Её спасением заняты наши лучшие сотрудники. В том числе я и оба моих стажёра. Преступники уже не первый день находятся под колпаком у нашего управления. Нам известно, что они задумали, и когда намерены осуществить свои планы. Я лично буду брать их с поличным и обезвреживать — в ночь с воскресенья на понедельник. Это вам понятно?

Мы с Зоей хором ответили:

— Понятно.

Девочка покосилась на меня. Заметил в её взгляде вопрос — не поспешил на него ответить. Каховский размешал сахар, постучал ложкой по краю чашки, стряхивая капли.

— Ну а если вам понятно, — сказал он. — Тогда я хочу получить от вас гарантии, что в ту ночь вы не попрётесь на Суворовскую и не помешаете нам работать.

Юрий Фёдорович указал чайной ложкой на дочь.

— Зойку я помещу под надзор её матери, — сказал он. — Елизавета Павловна не позволит ей разгуливать ночью по городу — в этом я нисколько не сомневаюсь. А вот что касается тебя, зятёк…

Каховский ткнул ложкой в мою сторону.

—…Тебе я не очень-то доверяю, — заявил он.

— Это ещё почему? — спросила Зоя.

Она встрепенулась, будто готовилась стать на мою защиту. Прикоснулась к моему локтю. Юрий Фёдорович хмыкнул.

— Очень уж твой кавалер недоверчив, — сказал он. — А ещё он упрямый и бестолковый.

Майор милиции сощурил левый глаз. Чуть склонил набок голову. Постучал пальцем по столешнице.

— В этот раз не будет никаких цветков на окне, — сказал он. — Не нужно изображать сыщика. Не вздумай вертеться у нас под ногами, зятёк. Если ты сорвёшь мне операцию…

Каховский покачал головой. Стрельнул взглядом в Зою. Словно намекнул мне, что сдерживается в выражениях только ради дочери.

— Ты просто сидишь дома, — сказал Юрий Фёдорович. — И читаешь про идиотов, лёжа на своей кровати. Никакой самодеятельности в этот раз. Без тебя справимся. Ты меня понял, зятёк?

Я почувствовал, как Зоины пальцы сжали мою руку. Дёрнул плечом. Кивнул.

— Понял, дядя Юра, — сказал я. — Буду читать дома.

Откусил половину конфеты. Вспомнил, что именно «Мишку на севере» чаще всего покупала тётушка — тогда, в другом прошлом. Каховский покачал головой.

— Я очень надеюсь на это, — сказал он.

Юрий Фёдорович пригрозил мне ложкой.

— Предупреждаю, Иванов, — сказал он, — увижу твою физиономию на Суворовской — пожалеешь. Три шкуры с тебя спущу! Там же сниму ремень… припомню все твои… просчёты.

— Папа! — возмутилась Зоя.

Она не выпускала мою руку. Пока не притронулась к чаю. На виске девочки вновь блеснула капля.

— Не увидите, дядя Юра, — заверил я. — Если только не уснёте в засаде и не встретите меня во сне. Возьмите с собой кофе в термосе. Он помогает бороться с сонливостью.

— Не умничай, — сказал Каховский. — Лучше бы ты мне даже и не снился!

Зоя вертела головой: смотрела то на отца, то на меня. Хмурила брови. Халат не прикрывал её шею — та казалась длинной и тонкой.

— О чём вы говорите? — спросила Каховская. — Какие цветки, какая засада?

Юрий Фёдорович указал на меня. Поспешно, будто «переводил стрелки». Мне почудилось, что майор милиции смутился.

— Он знает, — сказал «дядя Юра».

Зоя всплеснула руками. Стол пошатнулся, в чашках заплескался чай. Покачнулись и стянутые в «хвост» волосы девочки — изобразили маятник.

— Но я-то не знаю! — воскликнула Каховская. — Папа!

Юрий Фёдорович откинулся на спинку дивана, взял с подоконника пачку сигарет, распечатал её. Сменил в своей руке ложку на сигарету. Чиркнул спичкой, закурил.

— Всё, что тебе нужно знать, дочь, — сказал Юрий Фёдорович, — так это то, что скоро явится твоя мама. И наткнётся на ваши одеяла. Уверен, ты представляешь, как она отреагирует на такой бардак. Так что не засиживайся. Советую тебе не заниматься ерундой, а навести порядок в гостиной.

Каховский указал сигаретой на дверь. В воздухе закружили крупинки пепла, вслед за дымным шлейфом полетели к шумевшим на улице кронам деревьев. Зоя обижено хмыкнула, схватила меня за руку.

— Идём, Миша, — сказала она.

Девочка резво вскочила со стула, прожигая лицо отца гневным взглядом. Я послушно выбрался вслед за Каховской из-за стола. Но на пороге кухни притормозил, обернулся.

— Дядя Юра, а что там с делом Оксаны Локтевой? — спросил я.

Ухмылка исчезла с лица Зоиного отца, словно её унесло сквозняком. Майор милиции взглянул на дымящийся кончик сигареты. Будто задумался над ответом.

— Расследование этого дела продолжается, — сказал Юрий Фёдорович.

Он поднёс сигаретный фильтр к губам. Затянулся дымом, на пару секунд задержал дыхание (зажмурил при этом глаза). И выпустил в окно струю дыма.

Посмотрел на меня и добавил:

— Это пока всё, что тебе нужно знать, зятёк.

* * *

В этот раз Зоя Каховская не поспешила уйти из родительской квартиры (обычно после тренировок мы тут не задерживались). Едва мы убрали с пола гостиной одеяла, как председатель Совета отряда четвёртого «А» класса преградила мне путь к выходу из спальни. Она впилась в моё лицо строгим взглядом, толкнула меня в сторону кровати. Не сводила с меня глаз — прикрыла дверь. Я впервые растерялся в её присутствии. Уселся на покрывало — почесал нос. Подумал, что Каховская сейчас очень походила на разгневанную Мери Поппинс из советского фильма. Вот только я не помнил, была ли у той актрисы (Натальи Андрейченко) в кино такая же родинка над губой, как на лице у Каховской.

Зоя выставила вперёд левую ногу, чуть согнула её в колене; подпёрла кулаками бока; шумно выдохнула. Постучала носком левого тапка по полу. Она смотрела на меня сверху вниз, покусывала губы. Сейчас Каховская не казалась мне маленькой и безобидной девочкой. Я вдруг представил, какой она будет лет через десять. Впервые поверил, что из Зои получился бы комсомольский вожак. За стеной (в кухне) ожил радиоприёмник — зазвучала бодрая музыка и голоса солистов незнакомого мне советского вокально-инструментального ансамбля. Я отметил, что на голове Каховской хорошо смотрелась бы причёска Мэри Поппинс (а ещё ей подошла бы шляпка). Зоя указала на меня пальцем.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать, Михаил? — спросила она.

Я не улыбнулся (хотя собственная растерянность меня позабавила). Подумал, что Зоиным соперницам на соревнованиях не позавидуешь — если Каховская перед схваткой посмотрит на них, как сейчас на меня.

— Очень хочу, — сказал я. — Только пока не понял, что именно ты желаешь от меня услышать.

— Всё! — заявила Каховская.

Девочка приблизилась ко мне ещё на полшага. Я разглядывал её с интересом: помечал, какие черты лица достались Зое от матери, и что Каховская получила от отца. Пришёл к выводу, что взгляд у неё — точно отцовский.

— Начать с сотворения мира или с моего рождения? — спросил я.

— Не говори ерунду, Иванов, — отмела мои шутки Зоя. — Начни с того, что случится с Зотовой. Ведь ты мне этого так и не рассказал! Что произойдёт в воскресенье ночью на Суворовской улице?

* * *

После предупреждений Каховского я осознал, что не собирался никуда идти ночью пятнадцатого октября; понял, что успокоился, передав Юрию Фёдоровичу заботы о спасении Светы Зотовой. А Зое Каховской рассказал о возможном взрыве машины Светиного отчима больше для того, чтобы ублажить собственную совесть. Я доказывал не только своей юной подружке, но и себе: спасение Зотовой и её отчима — дело для советской милиции, а не для десятилетних детей. Объяснял, что мы уже помогли однокласснице, чем могли. А дальше всё зависело от расторопности милиционеров. Не разобрался, сумел ли я убедить Зою. Мы с ней полчаса рассуждали на тему того, как именно Зоин отец будет ловить преступников. Но не обсуждали: нужно ли нам ещё что-то сделать для помощи Свете Зотовой.

В воскресенье ночью я и не подумал бежать с инспекцией на Суворовскую улицу. С Зоей на тему «взрыва» и «засады» мы вечером не разговаривали. Прочёл детям новую главу повести о приключениях волшебника-пионера Игоря Гончарова (отпечатанные на машинке страницы принёс Виктор Егорович). Обсудили неоднозначный образ появившейся в повести новой героини Галины Глебовой (та не очень-то походила своим отвязным поведением на Гермиону Грейнджер). Галя детям понравилась. Пусть Вовчик и поворчал немного о том, что в книге стало слишком много рыжих (Виктор Егорович и Галю наградил оранжевой шевелюрой). А Павлик Солнцев заметил: Глебова не походила на «нашу Зою». Каховская же сравнила девочку из папиной повести с Пеппи Длинныйчулок, о которой мы читали в начале сентября.

Я почти не думал о Зотовой, укладываясь в воскресенье спать. Всё больше в моей голове вертелись мысли о подружке Оксаны Локтевой — о Нине Терентьевой. Потому что до того дня, когда Нина исчезла в прошлый раз, оставалось девять недель. Девять недель — это шестьдесят три дня. Смерть Зои Каховской я прочувствовал с опережением примерно в пятьдесят дней (другой подобной точки отсчёта у меня не было). Поэтому в моей голове уже вертелись планы встречи с Терентьевой. «Напрягали» мысли о новом «приступе». Но любопытство требовало всё же узнать имя убийцы школьниц (если, конечно, Нина погибла, как и её подруги — не сбежала, как предположило следствие). Однако во сне я с Терентьевой не увиделся. Зато насладился кошмаром о взрыве машины, о сгоревших людях и о провале милицейской операции.

В понедельник утром я проснулся с головной болью и с чувством усталости (будто ночью не спал, а сидел в засаде). Зарядка и умывание не придали мне бодрости. Перед мысленным взглядом всё утро маячили кадры из ночного кошмара: оплавленные части автомобиля («ВАЗ-2105», — подсказывала память), обгоревшие человеческие останки (как на фотографиях из «того самого» дела), подпалины на траве у дома (рядом с первым подъездом). А ещё я чувствовал запахи жженой резины и жареного мяса — те, что унюхала в моём видении Света Зотова незадолго до своей смерти. Заподозрил, что у меня повысилась температура тела. Но Надя (поцелуем в лоб) жар у меня не обнаружила. Поэтому я всё же неохотно влез в школьную форму и поплёлся на учёбу (недовольно ворча по поводу сегодняшний двух уроков русского языка).

* * *

Вовчик и Павлик Солнцев дожидались меня на углу дома. Сутулились под тяжестью ранцев, потирали глаза. Сегодня они обсуждали, с какого возраста в ленинградской школе магии и волшебства принимали в комсомол. Павлик твердил, что с четырнадцати, как и в нашей, семнадцатой школе: «в нашей стране все люди равны». Но Вовчик доказывал, что раз пионерами маги становились раньше обычных детей, то и комсомольцы из них получались скороспелые: «лет в двенадцать, а то и в одиннадцать».

Я не поддержал в споре ни Вовчика, ни Пашу (не считал себя специалистом в обсуждаемом вопросе). Поинтересовался, не появлялась ли Каховская. Мальчишки переглянулись, потом одновременно посмотрели мне за спину, будто кого-то там высматривали. Заверили меня, что простояли около Зоиного подъезда «минут десять». Потом подумали, что Каховская уже пошла ко мне. Но не увидели её и в моём дворе. «Может, в школе уже, — предположил Вовчик. — Или ветрянку подхватила — такое случается…»

Раньше Зоя не задерживалась. Выходила она из дома рано, всех поторапливала. Угрожала, что однажды не станет нас ждать. Поэтому мы её не дожидались — направились к школе. Я слушал рассказы Вовчика обо всех известных ему случаях «ветрянки», то и дело оглядывался (проверял, не догоняла ли нас Каховская). Последствия плохого сна, «непонятки» с Зоей, неизвестность с Зотовой (от Каховской я и надеялся узнать, что рассказал о ночных задержаниях Юрий Фёдорович) — всё это не улучшило мне настроение.

Я пожелал удачи свернувшим к младшему корпусу октябрятам (Вовчику и Паше). С десяток секунд постоял, поглядывая в сторону дома Каховских. Покачал головой: решил, что Зоя всё же выполнила угрозу. В сопровождении десятков зевающих и взлохмаченных пионеров (но фактически — в одиночестве) побрёл к входу в школу. Озирался по сторонам — высматривал Зою (не верил, что она заболела: в таком случае наверняка бы мне позвонила). И я её увидел. Только совсем не там, где рассчитывал.

Зоя Каховская выбралась из припаркованной около школьного двора машины — белого автомобиля «ВАЗ-2105», на котором ездила её мама. Поправила платье. Радостная, бодрая. Я скользнул взглядом по белому воротнику на её школьной форме, по заплетённым в две косы Зоиным волосам. Помахал рукой Елизавете Павловне, сидевшей за рулём «пятёрки» — та вяло улыбнулась мне в ответ. И с удивлением заметил выглянувшую из салона автомобиля Каховских белокурую голову Светы Зотовой.

* * *

— Папа вчера вечером сказал, что у Светиных родителей неприятности, — тараторила Каховская, — что они не смогут отвести дочь в школу. С машиной у них что-то случилось. Я не поняла, что именно: то ли она сломалась, то ли её обокрали…

Она покосилась на Зотову, щурившую глаза от ярких солнечных бликов на окнах. Та замерла справа от Каховской, придерживала сумку с учебниками, вместе со мной внимательно выслушивала Зоину «легенду». Школьники, недовольно хмурясь, обходили нас по дуге, друг за другом направлялись к входу в школу. Никто не торопился; дети зевали, потирали глаза. Понедельник едва ли не для всех учеников семнадцатой школы начинался одинаково тяжело.

— Я подумала, что, как председатель Совета отряда класса и как её товарищ, обязана Зотовой помочь. Разве не так, Иванов? Ну, а как иначе⁈ Я уговорила маму заехать утром к Свете домой — подвезти её до школы. Мама согласилась.

Каховская выдержала паузу, развела руками.

— И вот, мы приехали, — сказала она.

Зоя виновато смотрела мне в глаза.

— Могла бы и предупредить, — проворчал я. — А то мы с парнями подумали, что у тебя ветрянка.

Каховская вскинула брови. Потрогала рукой свою щёку.

— Почему… ветрянка? — спросила она.

Света Зотова на полшага попятилась.

Я махнул рукой.

Сказал:

— Да какая теперь уж разница.

Вздохнул.

— Так и будете здесь стоять? — спросил я. — Скоро звонок. Сегодня классный час, забыли? Мне нужно готовиться к политинформации.

* * *

В этот понедельник я впервые за полтора месяца учёбы оставался во время школьных перемен в одиночестве. В семнадцатой школе в промежутки между уроками школьников не пускали в кабинеты (классы закрывали на «проветривание»). В паузах между занятиями я стоял около окна. Слушал крики и визг детей. И наблюдал за чинно гулявшими плечо к плечу по коридору ученицами четвёртого «А» класса (Светой Зотовой и Зоей Каховской), которые сегодня походили на настоящих подруг.

Ещё после классного часа Каховская поинтересовалась: не обижусь ли я, если она сегодня «поболтает» с Зотовой (оттопырила губы и виновато опустила глаза) — я лишь пожал плечами в ответ. Зоя Каховская поблагодарила меня улыбкой. И вот теперь девочки неторопливо прохаживались вдоль окон и дверей, не озирались по сторонам, тихо разговаривали, изредка смеялись. Не обращали внимания на завистливые взгляды сверстниц. И сами будто никого вокруг не замечали (даже меня).

Я отметил, что одноклассники обходили меня стороной. В наследство от Припадочного Миши Иванова мне досталась не лучшая репутация в школе. И пусть я за полтора месяца чуть изменил её оттенок (на меня уже не смотрели пренебрежительно), но кучей школьных приятелей не обзавёлся. Хотя изредка всё же ловил на себе взгляды парней и девчонок. Дети будто бы гадали: почему я сегодня вдруг лишился Зоиной компании. Но «пообщаться» со мной на эту и другие темы никто не осмелился.

Изменение стандартного сценария случилось и после уроков. Каховская привычно дождалась, пока я неторопливо соберу и уложу в сумку свои вещи (учебники, тетради). Вот только в этот раз за моими действиями следила не только она — вместе с Зоей меня дожидалась и Света Зотова. Едва я покинул кабинет, две девочки (будто сговорившись) взяли меня под руки. И повели прочь из школы. Но только сегодня мы пошли не к моему дому — сперва прогулялись до автобусной остановки.

По пути школьницы щебетали глупости (ворковали, будто голуби). Обсуждали школу, одноклассников, учителей, вспоминали о самбо, о Дворце спорта, делились мнениями о фильмах и мультфильмах — и всё это почти без пауз. Я лишь вращал головой, посматривая то вправо, то влево (переводил взгляд с курносого лица Зотовой, на приметную родинку Каховской). В дискуссию не вступал (моим мнением девочки и не интересовались). Замечал завистливый блеск в глазах проходивших мимо нас мальчишек.

С неприятным скрипом закрылись двери старенького троллейбуса. Сидевшая около окошка Света Зотова махала нам рукой. Мне почудилось, что у неё в глазах блеснули слёзы (или это были блики на стекле). Зоя провожала одноклассницу тем же жестом. А я прятал руки в карманах, удерживал на лице доброжелательную улыбку. Каховская шмыгнула носом, провела рукой по щекам. Я покосился на свою спутницу, хмыкнул. Зоины пальцы крепко сжали мою руку. Троллейбус дважды вздрогнул и тронулся с места.

— Не пропало желание бороться с Зотовой? — поинтересовался я, когда уже не мог различить за оконным стеклом лицо поехавшей домой одноклассницы.

Зоя повернула ко мне лицо.

— С чего бы это оно пропало? — спросила Каховская. — Я же не зря столько тренировалась. Нет уж. На сориках я Светку заборю… Или поборю?

Девочка нахмурилась, тряхнула головой.

— Можешь не сомневаться, Иванов, — сказала она. — Зимой я буду участвовать в соревнованиях. И Светку Зотову я на них обязательно побе…жу!

* * *

В четверг после тренировки Зоя Каховская сообщила, что её «подруга» Света Зотова тоже хотела бы «послушать, как мы читаем книги». А тем же вечером Паша Солнцев с печальным вздохом признался, что в «нашу компанию» давно уже просился его приятель по занятиям во Дворце спорта Валера Кругликов. Я опустил потёртую библиотечную книгу Владислава Крапивина («Колыбельная для брата»), заложил в неё вместо закладки указательный палец. Пробежался взглядом по комнате: прикидывал, как тут поместится ещё пара слушателей.

Паша и Вовчик восседали на моей кровати (мальчишки то перешёптывались, то толкали друг друга локтями, призывая замолчать). Там же, но около стола примостилась Зоя (она сегодня редко обращала внимание на октябрят, и часто пристально смотрела мне в лицо). Я занимал единственный стул (тот, что стоял около письменного стола). А Виктор Егорович Солнцев замер в дверном проёме (он пережидал, пока Надя нанесёт на тенниску вышивку: в эти моменты Ивановой не следовало мешать). Для Кругликова и Зотовой оставались места разве что на подоконнике.

Я тыльной стороной ладони потёр нос, заметил, как Паша Солнцев улыбнулся и покосился на своего папу. Оба Солнцевы явились к нам сегодня подстриженными, в отглаженных рубашках (папа раньше ненавидел возиться с утюгом, наградил и меня таким недостатком — я долго от него избавлялся). Виктор Егорович истолковал взгляд сына по-своему. Он тоже оглядел спальню и повторил мой жест. Посмотрел на Павлика, вздохнул. Переступил с ноги на ногу, подёргал манжету рубашки. И вдруг тряхнул головой (будто принял нелёгкое, но неизбежное решение).

— Миша, — сказал он, — мы с Павликом вчера обсуждали сборы вашей компании — в твоей комнате. Я его пожурил за неаккуратность в тетрадях с домашними работами. Но больше не нашёл к чему придраться. Павлик все задания выполняет правильно. Не без вашей помощи, я так понимаю…

— Я сам всё делал! — возмутился Пашка.

Виктор Егорович помахал руками, скривил лицо (будто надкусил горький перец).

— Павлик, я не утверждал, что палочки и кружочки рисовали за тебя, — сказал Виктор Солнцев. — Или что ты жульничал. Сын, ты меня неправильно понял. Я лишь говорил, что ты за эти недели ни разу не обращался за помощью и подсказками ко мне. А спрашивал у своих друзей.

Папа указал на меня и Зою.

— И это нормально, — поспешно добавил он. — Я тебя не упрекаю. Тем более, что ты демонстрируешь несомненные успехи в чтении. Ещё и месяц не занимаешься в компании со старшими товарищами, но даже в школе заметили, как обогатился твой словарный запас…

Он кашлянул.

—…В хорошем смысле обогатился, — сказал Виктор Егорович. — Не теми выражениями, что ты мог подхватить в школе или во дворе. Так что я отношусь к вашим ежедневным посиделкам сугубо положительно. Однако для нормального выполнения домашних заданий места в Мишиной комнате всё же маловато.

Павлик Солнцев встрепенулся.

— Я вчера делал домашку у тёти Нади в кухне! — сказал он. — И локти прижимал к столу, как ты и говорил! У Миши спроси! Или у Вовчика. Они подтвердят. Я даже линейкой не пользовался — от руки рисовал! Вон, и Зоя это видела — спроси у неё!

Виктор Егорович улыбнулся — я засмотрелся на папину улыбку, едва не выронил на пол книгу (повезло, что та уткнулась смятым углом мне в бедро).

— Павлик, я лишь хочу сказать, что для нормальной работы над уроками для всех вас в этой комнате уже недостаточно места, — сказал Виктор Солнцев. — А если к вам присоединится Валера и… ещё одна девочка, то здесь будет трудно всем даже попросту разместиться.

Он развёл руками, указал на стены и шкафы.

— Я предлагаю вам, — сказал отец, — уже завтра перебраться из этой комнаты в место попросторнее: в нашу с Павликом квартиру. Она похожа на эту — по площади так точно: один в один. Но только там в вашем распоряжении будут обе комнаты со столами. И кухня, разумеется.

Он посмотрел на меня.

— Если ты, Миша, позволишь, я перенесу свою работу сюда, за этот стол, — сказал Виктор Егорович. — И не буду вам мешать. Да и Надежда Сергеевна станет меньше отвлекаться. Но она здесь останется не одна — я составлю ей компанию… если ты, Миша, не возражаешь.

Мальчишки и Зоя взглянули на меня. Я пожал плечами. Заглянул папе в глаза.

— Не возражаю, — сказал я. — И если остальные не против…

Краем глаза заметил, как энергично закивали головами мальчишки; увидел, что кивнула и Зоя.

—…Тогда с завтрашнего дня мы собираемся в квартире Солнцевых.

Пробежался глазами по лицам детей и снова взглянул на Виктора Егоровича.

— Вот только… кто будет здесь готовить обеды? — спросил я. — Не хочу, чтобы мама голодала или портила себе желудок. Она сейчас много работает. У неё нет времени, чтобы варить и жарить.

Виктор Солнцев вскинул руки.

— За это не беспокойся, Михаил, — сказал он. — Я прекрасно готовлю!

Павлик закивал — в подтверждение слов своего отца.

А я вспомнил папину жареную картошку (хрустящая, но местами обугленная). В детстве мне нравилось её есть (папа называл её «настоящим мужским обедом»). Сейчас мне этот «мужской обед» виделся под иным углом. Я нахмурился и подумал: «Бедная Надежда Сергеевна».

Вздохнул.

И тут же мысленно добавил: «Зато у папы получались вкусные блины и оладьи».

* * *

С пятницы девятнадцатого октября мой увеличившийся на двух человек пионерско-октябрятский отряд (к нам в тот день впервые присоединились Валера Кругликов и Света Зотова) собрался в квартире Солнцевых. Виктор Егорович не выставил нам никаких требований. И даже обеспечил пропитанием (не таким обильным, как хотелось — поэтому уже в субботу Света и Зоя принесли из дома пакеты с деликатесными по нынешним временам продуктами).

В папиной квартире я быстро освоился (поначалу при виде многих вещей тоскливо сжималось сердце). Понравилось там и детям. Девочки взвалили на себя заботу о чистоте, Пашка и Валера помогали мне на кухне. Вовчик пытался успеть везде — метался между кухней и девчонками (но иногда и реально помогал). Несколько раз на протяжении следующей недели «взрослые» являлись к нам с неожиданными проверками — мы кормили их ужином или обедом и отправляли восвояси.

Именно в отцовскую квартиру первого ноября позвонил Фрол Прокопьевич Лукин.

— Ты уже слышал, Мишаня⁈ — прокричал в трубке голос генерал-майора. — Твоя Индия сработала!

Глава 7

Сегодня я выступал не стоя около своей парты, а замер в шаге от учительского стола. Не держал в руках газету, не цитировал слова журналистов (в прессе интересовавшую меня тему задели вскользь — «Аргументы и факты» её и вовсе проигнорировали). Я говорил не спеша, делал паузы (позволял детям прочувствовать трагизм случившегося пять дней назад события). Лица учеников четвёртого «А» класса (все, без исключения, были повёрнуты в мою сторону). Школьники не шептались, не рисовали в тетрадях, не чиркали друг другу записочки — слушали моё выступление. Тему политинформации я сегодня подобрал интересную (особенно в свете тех событий, что показало телевидение в программе «Время»). Смотрела на меня и классная руководительница (она не листала классный журнал — присела на свободное место за третьей партой).

—…В этот день Индира Ганди не одела под сари бронежилет, — говорил я. — Госпожа Ганди считала, что он её полнит. А ведь она сегодня шла не встречаться с посетителями, которые приезжали со всех уголков Индии, чтобы лично встретиться с госпожой премьер-министром. Тридцать первого октября Индира Ганди назначила встречу с известным актёром и режиссёром, желавшим снять о ней фильм для ирландского телевидения. Госпожа премьер-министр согласилась на предложение телевизионщиков. Потому что многое хотела сказать миру. Однако встреча не состоялась. И мы никогда не узнаем, о чём ещё хотела рассказать это замечательная женщина и мудрый политик — Индира Ганди.

Я выдержал паузу. В кабинете царила тишина — шорохи доносились лишь с улицы и из школьного коридора. Я не сомневался, что все мои одноклассники смотрели по телевизору грандиозные похороны индийского премьер-министра. Как и я когда-то. В этот раз тоже немного постоял около чёрно-белого экрана. Но наблюдал не за сценой сожжения тела Ганди. Смотрел, как утирала со щёк слёзы Надежда Сергеевна; следил за тем, как успокаивал свою растроганную сценой похорон невесту Виктор Егорович. На следующий день слушал, как шептались собравшиеся на лавке около подъезда пенсионерки: «Родную мать поджёг!» Женщины обсуждали тот момент, когда сын убитой Ганди поднёс горящий факел к дровам поминального индуистского костра, где уложили тело премьер-министра.

— В начале десятого утра госпожа Ганди надела красивое сари, поправила причёску. Она помнила о своём обещании. Потому и отправилась в бунгало, где премьер-министра дожидалась съёмочная группа. Но о планах госпожи Ганди на это утро проведали и её враги. В нескольких шагах от плетёной калитки путь женщине преградил инспектор её службы безопасности — человек, которому она доверяла. Мужчина сложил руки в традиционном индийском приветствии. Госпожа Ганди тоже сложила руки, но не успела их опустить. Потому что охранник выхватил пистолет и выстрелил в премьер-министра почти в упор. Тут же подоспел его сообщник и расстрелял Индиру Ганди из автомата…

Я щедро приправлял скудные сведения, полученные из советских газет, почерпнутой некогда в интернете информацией. Но не рассказывал детям, кто такие сикхи, не вспоминал о штурме индийскими правительственными войсками Золотого храма. Об этом я говорил Фролу Прокопьевичу. Генерал-майор просил меня озвучить дату «громкого события». Ничего «громче», чем убийство телохранителями-сикхами индийского премьер-министра я не вспомнил. Назвал я Лукину и ещё несколько дат. Но все они пока лишь маячили в будущем. И были для меня только интересной, но бесполезной информацией: я не мог её никак использовать (в свете своего нынешнего положения). Всё же, провинциальный десятилетний школьник из неполной рабочей советской семьи — это не обросший полезными связями генерал-майор.

—…Не все охранники индийского премьер-министра оказались предателями — только двое. Служба охраны поспешила на помощь госпоже Ганди. Преступников обезвредили. Инспектора-предателя расстреляли на месте. Его молодого помощника сумели «взять» живым — возможно, именно сейчас он даёт показания. Индира Ганди получила восемь пулевых ранений. Но продолжала бороться за жизнь. Её доставили в лучшую клинику Индии. Рядом с которой тут же собрались тысячи взволнованных индийских граждан. Все они спрашивали только об одном: выживет ли их любимая госпожа премьер-министр. Но вопреки усилиям врачей Индира Ганди умерла. Она скончалась от ран в прошлую среду в половину четвёртого пополудни…

* * *

По уже сложившейся традиции после уроков мы шли к автобусной остановке — провожали Свету Зотову. Зоя Каховская опиралась о мою руку — Зотова придерживала за локоть Вовчика. Третьеклассник теперь каждый будний день дожидался окончания учёбы четвёртого «А» класса. Он не менял своё обновившееся в конце октября расписание даже в непогоду. Рыжий мальчишка в школьной форме, с октябрятским значком на груди и с ранцем за спиной встречал нас с понедельника по пятницу на одном и том же месте (будто стойкий оловянный солдатик): под кроной клёна у выхода со школьной территории.

Стоящий под деревом Вовчик стал для меня столь же привычным зрелищем, как и школьный забор. Иногда рыжий дожидался нас с двумя стаканчиками мороженого в руках (угощал девчонок), иногда — с букетом ярких осенних листьев (вручал его Зотовой). Не пугал его ни дождь, ни холодный ветер. Не реагировал мальчик и на шутки моих одноклассников (те уже вычислили, по какой причине встречали рыжего октябрёнка по пути из школы). Но шутили четвероклассники осторожно. Потому что выяснили: Вовчик, не стесняясь, лупил своих обидчиков кулаком по носу — даже пионеров-старшеклассников.

В конце октября Вовчик подстригся. Теперь он являлся на встречу с нашей компанией аккуратно причесанный, с вымытыми ушами и без грязи под ногтями. А всё это, потому что в лице Светы Зотовой Вовчик обрёл «даму сердца». Уже при первой встрече с Зотовой рыжий мальчишка повёл себя странно: всё больше молчал (!), часто вздыхал и глуповато улыбался. Я даже допытывался у него тогда: не случились ли у мальчика в семье неприятности. Но Вовчик лишь отнекивался, махал головой… и хвостиком следовал по квартире Солнцевых за Светланой Зотовой — не выпускал её из виду ни на мгновение.

В субботу двадцатого октября мы дружной гурьбой (Виктор Егорович и Надежда Сергеевна составили нам компанию) отправились в кинотеатр «Октябрь». Отсидели дневной сеанс (Вовчик провёл его в кресле по соседству с курносой Светой), посмотрели главный фильм-хит прошлого года: «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго». Именно тогда в рыжеволосой голове конопатого мальчишки и оформилась идея: он выбрал себе «даму сердца» (как «истинный рыцарь»). О чём на выходе из кинотеатра без всякого стеснения нам и объявил. Объектом своего обожания Вовчик избрал Зотову.

Я не читал детям «Айвенго» (уж очень роман Вальтера Скотта изобиловал нудными и длинными описаниями). Но пересказал его своим юным слушателям вкратце (по просьбе Вовчика). Книга понравилась рыжему меньше, чем фильм. Однако он тут же потребовал историй «о рыцарях»… но среагировал на Светин взгляд и добавил: «Миха, почитаешь нам о них, когда девок не будет. Ладно?» Зотова появлялась в нашей компании не ежедневно. А Зоя себя «девкой» не посчитала: с удовольствием прослушала историю о Рыцарях Круглого стола (в моём, далёком от оригинала изложении).

Зотовой, к моему удивлению, понравилась «игра в рыцарей». Света поощряла рвение Вовчика улыбками, в награду за «рыцарские поступки» (к ним приравнивалось и мороженое, и букеты из листьев) она прогуливалась под руку с рыжим октябрёнком от школы до автобусной остановки. Рыжий вышагивал рядом с «дамой сердца», глуповато улыбаясь. Он всё больше помалкивал (будто рядом с Зотовой терял дар речи), горделиво посматривал на лица прохожих. Вот и сегодня Вовчик выдал первую длинную фразу, лишь когда троллейбус с моей одноклассницей свернул на перекрёстке в направлении Суворовской улицы.

— Миха, ты щас сразу к Пашке идёшь? — спросил он. — Или снова к своему ветерану побежишь? Ты ему там, наверное, уже все кактусы пересадил. Или чё, вы пересаживаете их каждый день? Мама говорила, что они дохнут от частого пересаживания. Это ж кактусы, а не какие-то там фиалки!

Вовчик помахал розовой атласной лентой — Зотова подарила её «рыцарю» в знак согласия считаться «дамой сердца». С того дня Рыжий не расставался с лентой даже в школе. Извлекал ту из кармана, едва только терял из вида объект своего «служения». Лента за две недели приобрела неопрятный вид. Зоя уже предлагала Вовчику её постирать. Но тот не расставался с подарком — после Зоиного предложения лишь поспешно затолкал ленту в карман, заявив: «Она мне и такой нравится». Вовчик вздохнул и вновь посмотрел вслед увозившему Свету Зотову рогатому троллейбусу.

— Сегодня к Фролу Прокопьевичу не пойду, — заверил я. — На прошлой неделе дважды к нему ходил. Согласен с тобой, Вовчик: так часто пересаживать кактусы вредно. Я на праздник к Лукину загляну: он приглашал. Неудобно отказывать старому человеку, как вы понимаете.

Я виновато пожал плечами. Заметил, что Зоя насупилась. Каховская уже дважды напрашивалась сходить вместе со мной к генерал-майору. Она доказывала, что ухаживает за комнатными растениями ничуть не хуже меня. Заверяла, что «непременно» понравится бывшему лётчику. Уверяла, что готова часами слушать рассказы «старого человека» хоть о кактусах, хоть о самолётах («да хоть о чём»). Но я отказался от её компании: заверил девочку, что Фрол Прокопьевич очень нелюдимый человек. Говорил: пенсионер непременно рассердится, если я приду к нему не один — да ещё и без предварительной договорённости.

В моём описании генерал-майор Лукин представал эдаким «сумасшедшим профессором». В рассказах о ветеране войны я акцентировал внимание на его «странностях» (реальных, но сильно преувеличенных). Описывал пенсионера угрюмым и нелюдимым стариком. Объяснял его крики «стариковской» раздражительностью (громкий голос в телефонной трубке слышали все, кто на момент звонка находился в комнате с телефоном), а резкий тон — «генеральской» привычкой командовать. И даже любовь Лукина к кактусам я трактовал приятелям, как нежелание пенсионера встречаться с людьми.

— Да уж, такому не откажешь, — сказал Вовчик. — Даже мой батя так не орёт. Он после армии домой сержантом вернулся. А этот твой старик Фрол ещё и настоящий генерал. Ну его… с таким связываться. Хотя, разочек я бы к нему сходил: у него, наверное, и настоящее оружие дома есть — это… наградное.

Рыжий мальчишка скрутил Светину ленту в трубочку, направил её на почти сбросившие листву кусты шиповника — изобразил стрельбу из пистолета. Зоя Каховская фыркнула, покачала головой. Проходившие мимо нас старшеклассники усмехнулись в ответ на «стрельбу» октябрёнка. А вот назойливые голуби словно и не услышали громкие Вовчиковы «пух, пух» — бесстрашно вертелись под ногами у спешивших к автобусной остановке пешеходов. Зоя Каховская чуть сбавила ход и попридержала меня (словно показывала, что рыжий стрелок — не с нами). Вовчик заметил это, хмыкнул и спрятал «оружие» в карман.

— А я седьмого ноября к брату на концерт пойду, — сказал рыжий. — Они в красном Дворце культуры будут выступать — в том, что на улице Строителей коммунизма. Тока они там будут петь всякую ерунду. Ванька сказал, что «нормальный репертуар на сцену красного ДК не пропустят».

Вовчик вздохнул.

— Почему это не пропустят? — спросила Зоя.

Рыжий пожал плечами.

— А я чё, знаю?

Он зафутболил в кусты встретившийся ему на пути камень — тот зашуршал опавшими листьями.

Мы шли по узкой заасфальтированной пешеходной дорожке, покрытой похожими на шрамы трещинами и складками (это приподнялось над древесными корнями дорожное покрытие). Вдыхали запах прелой листвы (земля не высохла после ночного дождя). Посматривали по сторонам — любовались окрасившимися в яркие осенние наряды деревьями. В уже почти голых кустах шиповника сновали воробьи, громко спорили друг с другом вороны, ворковали провожавшие нас настороженными взглядами голуби. В небе то и дело проносились стайки улетавших поближе к теплу перелётных птиц.

Зоя тряхнула стянутыми в хвост волосами.

— Если песня хорошая, то её обязательно захотят послушать, — заявила Каховская. — Организаторы ведь тоже не глупые. И наверняка любят музыку. Твой брат должен был им сказать, какие новые песни знает. И объяснить, что эти песни нравятся советским слушателям.

Вовчик улыбнулся.

— Брательник им говорил…

Рыжий махнул рукой.

— Бесполезно, — сказал он. — И слушать про нормальную музыку не захотели. Брательник сказал, что они отсталые. И не понимают… это… «интересы молодёжи» — вот. Эх! Слышали бы вы, как Ванька лабает на гитаре Элвиса Пресли! Вот чё бы на концерте народ с удовольствие послушал!

Он мечтательно вздохнул.

— Наверное, — неуверенно согласилась Зоя.

Взглянула на меня, будто поинтересовалась моим мнением.

— Музыка Пресли — это неплохо, — сказал я. — Но только не на седьмое ноября. Это же патриотический концерт, а не обычные танцульки. Будем отмечать годовщину Октябрьской революции. Потому и репертуар подбирают соответствующий. Элвиса можно было исполнить на день учителя. Но точно не теперь.

Вовчик почесал затылок.

— Ну… чё, наверное, — сказал он. — Чё-то я об этом и не подумал.

Рыжий вдруг улыбнулся.

— Ванька говорил, что выступление в ДК — это ерунда, — заявил мальчик. — Говорил, что там они только разминаются — перед… этим… перед «мировым турне» — вот! Он сказал, что их ансамбль скоро будет выступать в самых больших городах мира. Даже в Америке!

Зоя усмехнулась.

— Да кто ж их пустит в Америку? — спросила Каховская.

Вовчик дёрнул плечом.

— Не знаю, — сказал он. — Но раз брательник говорит — значит, так и будет! Он сейчас даже немецкий язык учит — для этого своего турне. А чё? Не на русском же ему на концертах в Америке петь? Кто там станет наши песни слушать? Ванька будет, как Элвис Пресли — по-иностранному выступать.

— В Америке разговаривают на английском языке, а не на немецком, — заявила Зоя.

— Ты-то откуда знаешь⁈ — сказал рыжий. — Ты там была, что ли?

Каховская фыркнула.

— Да уж знаю побольше некоторых… третьеклассников! — сказала она. — Я американских фильмов на кассетах уже столько посмотрела, что тебе и не снилось! В Америке разговаривают на английском. А по-немецки говорят в ФРГ и ГДР. Ну… может быть, ещё в Австрии — в этом я не уверена.

Вовчик ухмыльнулся.

Каховская поджала губы.

— Не ссорьтесь, — сказал я. — В Америке разговаривают на разных языках. Но основной язык у них, разумеется, английский. Хотя многие американцы говорят по-испански, по-итальянски, даже по-русски. Наверняка, и на немецком языке там тоже где-то общаются — в немецких кварталах больших городов, к примеру.

— Вот! Я же говорил!

Вовчик показал Каховской язык.

— Ха! — ответила Зоя. — И много ли в Америке таких немецких кварталов?

— Ну…

Я порылся в памяти. И даже выудил из неё крохи полученной из статей в интернете информации (хотя раньше намеренно подобным вопросом и не интересовался). Вспомнил, что полное или частичное немецкое происхождение имел едва ли не каждый пятый американец. А ещё: что немцы — вторая по численности этническая группа в США после латиноамериканцев. Вот только озвучить эти сведения я не успел. Потому что в десятке шагов от себя увидел знакомое лицо. И поначалу решил, что оно мне привиделось (уж очень часто я думал об этом человеке — на этой и на прошлой неделе).

Я резко остановился (будто наткнулся на невидимый барьер). И удержал рядом с собой Зою Каховскую (она дёрнула меня за руку, но не сдвинула с места). Девочка нахмурилась: наверное, подбирала в уме доводы для перепалки со своим рыжим оппонентом (и злилась, что я не занял в споре её сторону). Вовчик в одиночестве прошагал с полдесятка шагов; и лишь потом заметил, что идёт в одиночестве — он обернулся. Любопытные голуби устремились к ногам мальчика: надеялись на подачку. Но я не смотрел ни на рыжего третьеклассника, ни на пернатых попрошаек. Я наблюдал за шагавшей нам навстречу Ниной Терентьевой.

Как и ноябрьский Великозаводск, Терентьева тоже имела «осенний» вид. Её разукрашенное косметикой лицо походило на пестревшие разноцветными кронами деревья. Под цвет листвы была и её оранжевая куртка. Уложенные в модную причёску волосы кланялись от ветра, как и полуобнажённые ветви кустов. В своём нынешнем «прикиде» Нина не походила на школьницу. Для меня прошлого она, бесспорно, выглядела бы малолеткой. Но малолеткой совершеннолетней. И уже слегка «помятой» жизнью. «Не из школы идёт», — подумал я. И тут же сообразил: девица меня узнала.

Понял: она узнала во мне того самого мальчишку, которого видела в своём подъезде в день убийства Оксаны Локтевой. Именно так я объяснил себе тот испуг, что увидел в её глазах. Мне почудилось, что Терентьева побледнела. И уж точно: она сбавила ход. Но не остановилась — чеканила каблуками шаги. Ветер раскачивал ветви колючих кустов, что преграждали путь вправо и влево лучше каменного забора (свернуть с пешеходной дорожки не мог ни я, ни Терентьева). Но я сворачивать в сторону и не намеревался. А Нина об этом вряд ли подумала: я видел, что девятиклассница растерялась.

Взгляд Терентьевой лучше любых слов подсказал мне, что именно девица обо мне думала. И что Нина видела прямую связь между моим появлением в её подъезде и смертью Локтевой. Я понял: Терентьева наверняка говорила обо мне милиционерам — после нашей с ней предыдущей встречи около школы. Но не представлял, как Юрий Фёдорович Каховский вынудил девицу обо мне помалкивать. Уж она-то точно не верила, что я в то воскресенье «пересаживал кактусы». Терентьева разминулась с Вовчиком (рыжий мальчишка не обратил на неё внимание). Каховская поинтересовалась причиной нашей задержки.

Я не ответил Зое. Смотрел в глаза старшекласснице. Покрытое облаками небо над головой девятиклассницы казалось серым фоном. Напомаженные губы школьницы — ярким красным пятном. Краем глаза я заметил, как крепко вцепились в лямку сумки тонкие пальцы с ногтями малинового цвета. Приметил и голые девичьи коленки, не прикрытые ни подолом юбки, ни краем короткой куртки. Зоя Каховская замолчала: заметила направление моего взгляда. Но не сказала: «Кто это?». Попросту не успела спросить. Я высвободил свою руку и шагнул в сторону — преградил Терентьевой путь. Та сблизилась со мной ещё на шаг…

Я не сказал девице ни «привет», ни «здравствуй». Не попросил её остановиться. Не попытался завязать разговор. Заметил, как Нина разомкнула губы. Но не услышал её голос. Почувствовал пряный запах её духов (порыв ветра швырнул его мне в лицо). На расстоянии вытянутой руки от своего лица рассмотрел большие чёрные пятна Нининых зрачков. Понял, что девица уже склонилась вперёд для очередного шага. Не увернулся от столкновения (и не попытался). Но и не понял, сшиблись ли наши тела. Потому что схватил рукой холодное запястье Нины Терентьевой. И увидел знакомую ослепительную разноцветную вспышку…

* * *

Надежда Сергеевна вечером не заметила «синеву» над моей губой. Всё её внимание привлекало к себе долгожданное приобретение. Сегодня мы купили цветной телевизор. Точнее, покупали его Надя и Виктор Егорович. В магазин я с ними не поехал. Прятал от Мишиной мамы признаки очередного «приступа». Да и не очень-то горел желанием видеть в Надиной квартире новый «ящик». Находил бессмысленным тратить на его покупку почти восемьсот рублей (вот только Надежде Сергеевне об этом не говорил — не желал «разбивать» её мечту).

Я наблюдал за тем, как Виктор Егорович не без труда (и с «моральной» помощью своей невесты) взгромоздил пятидесятикилограммового монстра («Рубин Ц-201») на место старенького Надиного чёрно-белого «телека» (превращённого теперь то ли в тумбу, то ли в подставку для цветов). Видел, что Павлик Солнцев смотрел на новинку с нескрываемой завистью. Мальчик не сдерживал тоскливые вздохи. Потому что в папиной квартире стоял «всего лишь» «старенький» телевизор «Рубин-714», пока исправно работавший, но купленный ещё в год Пашкиного рождения.

Надежда Сергеевна отложила работу над заказом Каховской. И весь вечер заворожено смотрела по телевизору художественный фильм «Товарищ Иннокентий» (о деятельности русского революционера Иосифа Дубровинского). Мне показалось, что Наде было без разницы, что именно показывали на новеньком цветном экране. Она смаковала сам факт того, что рассматривала не только оттенки серого цвета — видела на экране все цвета радуги. И наверняка уже представляла, как завтра похвастается перед подружками на работе своим приобретением (не в рассрочку!).

На диване рядом с Надей Ивановой и Виктором Егоровичем примостился и Павлик. Надежда Сергеевна держала мальчика за руку — того это не смущало. Папа обнимал Иванову за плечи, едва заметно улыбался (хотя по телевизору не показывали ничего смешного). Я наблюдал за этой семейной идиллией из своего любимого кресла (что стояло рядом с журнальным столиком и телефоном). Тоже изредка смотрел на экран. Но не следил за сюжетом фильма, а размышлял о видении, которое просмотрел во время сегодняшнего «припадка». И потирал ушиб на колене (встреча с Терентьевой не прошла бесследно).

Надежда Сергеевна о чём-то шепнула Виктору Егоровичу на ухо. Папа потёр близоруко сощуренные глаза (смотрел телевизор, не надев очки), кивнул головой. Он поцеловал Надину руку и осторожно встал с дивана (боялся потревожить Павлика — единственного, кто увлечённо смотрел фильм о революционере). Виктор Солнцев, не глядя, вставил ноги в тапки и, шаркая подошвами, направился к двери. На ходу подмигнул мне левым глазом — я ответил ему улыбкой. Виктор Егорович проследовал в кухню, не включая в прихожей свет. Я соскочил с кресла и поспешил за Солнцевым.

Виктор Егорович наливал в Надину кружку кипячёную воду из чайника. Он заметил меня — снова улыбнулся. Поинтересовался, нравится ли мне телевизор. Лампочка под потолком мигнула (на мгновение погрузила кухню во тьму). Виктор Солнцев взглянул вверх, на желтоватый плафон из мутного стекла (будто дожидался новых «сюрпризов»). Но тут же опустил взгляд на заполненную почти до краёв чашку. Почти бесшумно вернул чайник на плиту — лишь едва слышно звякнула крышка (или мне этот звук лишь померещился). Солнцев показал мне чашку — приподнял её на уровень моих глаз.

— Мама захотела пить, — сказал он.

— Папа…

Я замолчал.

Заметил, как вздрогнула папина рука, как заплескалась в чашке вода.

— Дядя Витя, — сказал я. — Вспомни, пожалуйста, кому кроме нас ты давал читать свою книгу — я говорю о твоей повести. Друзьям? Соседям? Или на работе?

Виктор Егорович смущённо откашлялся. Он смотрел мне в глаза (будто не решался отвести взгляд). Папа покачал головой.

— Никому, — сказал он.

— Дядя Витя, — повторил я. — Ты подумай. Вспомни хорошенько. Это очень важно.

Папин задумчивый взгляд упёрся в мою переносицу. Пару секунд я дожидался ответа. Наконец, Виктор Егорович решительно тряхнул головой (в воздухе закружили пылинки).

— Никому не давал, — повторил он. — Да и никто об этой повести не знает… кроме вас. Один экземпляр я приношу тебе. Второй лежит в папке с моими документами. Вот и всё.

Виктор Егорович пожал плечами.

«В папке с документами», — мысленно повторил я.

Я прекрасно представлял, где отец хранил эту папку (помнил этот факт ещё по прошлой жизни). Сделал в уме пометку: завтра же туда заглянуть. Потому что мой экземпляр преспокойно лежал на книжной полке — в этом я убедился, вернувшись сегодня из школы. А если и папин…

Мы с папой одновременно почесали носы.

«Два варианта», — подумал я.

И тут же сам себя спросил: «Неужели третьего варианта нет?»

Глава 8

Во вторник тренер вновь поставил меня в пару с Лежиком — и для отработки приёмов, и для спарринга. Ещё в начале тренировки я ощутил в себе перемены — списал их на хорошее настроение. Однако уже при выполнении подсечек я почувствовал, что время отклика Мишиного опорно-двигательного аппарата на сигналы мозга чувствительно сократилось. В конце сентября у меня не было шансов противостоять резким действиям Олега Васильева. Теперь же я уходил от его атак — пусть и не «легко», но часто удачно. В спарринге я и вовсе дважды уложил растерянного Лежика на лопатки (оба раза сработал на четыре балла).

Обманные движения сегодня давались легко. Как и разрушение легко читаемых замыслов соперника. Придуманные ещё в прошлой жизни схемы ведения боя вдруг перестали быть лишь интересной информацией — сегодня она нашли практическое применение. Мы с Лежиком будто поменялись местами: теперь уже я отрабатывал на нём задуманные приёмы. Уверенно лидировал по баллам. И под конец спарринга я полностью диктовал противнику условия поединка. Что меня и подвело. В итоге я всё же попался на «болевой». Но лишь потому, что растерялся от собственной внезапной «лихости».

После тренировки Васильев похлопал меня по плечу и заявил, что я «расту» «не по дням, а по часам». Олег признался, что бороться со мной «стало интересно». И что он теперь сообразил, почему Верховцев перед городскими соревнованиями ставил ему в пару именно меня: к прочим соперникам Олег Васильев уже «приспособился», а я всё чаще был для него «неожиданным». Лежик снова похвалил меня за «храбрость и силу духа». И объяснил, как уходить от «перегибания локтя через бедро» — того самого приёма, которым он меня победил в спарринге. Я поблагодарил парня за науку (не признался, что не услышал ничего нового).

После тренировки мы с Зоей проводили Зотову от Дворца спорта до автобусной остановки. Вместе с одноклассницей дождались троллейбуса. Света из полупустого салона махнула нам рукой. Мы с Каховской проводили троллейбус взглядами. И устало побрели к Зоиному дому. Накрапывал мелкий дождик. Зоя спрятала голову под капюшон куртки; я последовал её примеру. Мокрые листья не шуршали под ногами — скорее «чавкали». Каховская держалась за мою руку. Молчала, будто вдоволь наговорилась с Зотовой и устала от болтовни. От остановки до Зоиного подъезда мы дошли, обменявшись лишь парой коротких фраз.

Я уже хотел попрощаться, когда Каховская вдруг сказала:

— Папа просил, что бы ты к нам сегодня зашёл.

Мне почудилось, что лицо девочки потемнело. Сообразил, что потемнела не Зоина кожа — стало меньше света на улице, будто скрылось за облаками солнце (это притом, что солнце не показывалось из-за туч с самого утра). Дождь уже не моросил — его капли увеличились в размерах, чувствительно ударяли по капюшону. Мимо нас к первому подъезду пробежала молодая женщина, она цокала высокими каблуками, держала над головой сумочку: пыталась уберечь причёску. Следом за ней промчался пузатый мужчина в чёрном плаще — погрохотал пивными бутылками, уложенными в две авоськи.

Я обронил:

— Зачем?

Попридержал заготовленную фразу «до встречи». Взглянул девочке в лицо. Зоя опустила глаза, словно заинтересовалась разбросанными на тротуаре разноцветными листьями.

— Я… рассказала ему о вчерашнем, — сказала она. — Ну… что у тебя снова случился приступ. Он просил сообщать ему, если ты…

Я покачал головой — зашуршал капюшон.

Девочка посмотрела на меня — с вызовом во взгляде.

— Ты мне не запрещал ему об этом говорить! — сказала Зоя.

Каховская говорила громко: перекрикивала шум дождя. Она не выпускала мою руку — напротив, усилила хватку. Дождь припустил всерьёз — превратился в ливень, забарабанил по асфальту и по припаркованному около подъезда автомобилю, зашуршал опавшими листьями и ветвями кустов. Я почувствовал, как намокли выглядывавшие из-под куртки штанины. Невольно взглянул на небо, откуда падали крупные капли, разбивались о Зоино плечо, брызгами летели мне в лицо. Рукой смахнул со щёк и подбородка влагу. Каховская приглушённо взвизгнула и взмахнула спортивной сумкой. Дёрнула меня за рукав, потащила к двери.

Я не вырывался — последовал за девчонкой. На пару с Зоей я чеканил шаги по ступеням. Стряхивал с куртки воду и радовался, что не промочил обувь. Резкий порыв ветра с грохотом закрыл окно на одном из верхних этажей. По стёклам всё громче долбили крупные капли. Мы взбирались уже на третий этаж, когда почудилось, что я услышал раскат грома. Похоже, почудилось не только мне: Каховская схватила меня за руку, сжала мои пальцы и ускорила шаг. Замигали лампы у потолка. По стенам подъезда замельтешили тени от древесных ветвей. Внизу хлопнула дверь, раздались взволнованные, но весёлые голоса. В Зоиных глазах я веселья не увидел.

Девочка торопливо отыскала ключ — распахнула дверь и юркнула в квартиру. Я последовал за ней. И уже на пороге уловил в воздухе запах табачного дыма.

— Папа, мама, мы дома! — крикнула Каховская.

Звякнули хрустальные «висюльки» люстр.

Зое из кухни ответил громкий голос «дяди Юры»:

— Кавалера своего привела?

Девочка стрельнула в меня взглядом. Виновато улыбнулась. Поставила передо мной тапки.

— Привела! — ответила она.

Я нехотя расстегнул замок-молнию на мокрой куртке.

— Тогда сбрасывайте одежду и топайте в кухню, — сказал Юрий Фёдорович Каховский. — Мамы ещё нет дома. Так что ужином я вас не накормлю. Но сейчас поставлю чайник.

* * *

Мокрые брюки я сменил на Зоины штаны от спортивного костюма. Те были мне великоваты. Я подвернул штанины — вытянутые коленки торчали на десяток сантиметров ниже, чем полагалось по нынешней моде. Уселся на стул, забросил ногу на ногу — полюбовался на ставший почти родным красный тапок. Укутанная в халат Каховская изображала хозяйку: суетилась около плиты. Юрий Фёдорович пользовался отсутствием жены: курил, примостившись около приоткрытого кухонного окна. От порывов ветра то и дело вздрагивали оконные рамы, дребезжали стёкла. Сквозь узкую щель в квартиру с улицы залетали капли дождя. По кухне расползался аромат свежезаваренного чая.

— Рассказывай, зятёк, — сказал Каховский. — Зоя говорила: вчера ты снова отключился — на улице, по пути из школы, когда поздоровался за руку с женщиной. Дочь говорила: та дамочка сбежала от вас, «как ошпаренная — только пятки засверкали». Выкладывай, зятёк: кто она такая, что и когда с ней случится. И почему не позвонил мне? Что ты там опять увидел? Как она… ну, ты меня понял.

Я вздохнул. Покачал головой (и носком красного тапка). Отогнал дым от своего лица.

— Не знаю, дядя Юра, — сказал я.

Оконная рама вновь вздрогнула — расставлявшая на столе чашки Зоя втянула голову в плечи, испугано взглянула на окно, нахмурилась.

Каховский взмахнул сигаретой, усмехнулся.

— Что-то похожее я от тебя, зятёк, уже слышал, — сказал он. — И даже припоминаю, когда.

Я кивнул.

— Вот именно, дядя Юра. Вот именно.

Юрий Фёдорович сощурил глаз, склонил вбок голову.

— Ты хочешь мне сказать… — произнёс он, но не договорил.

Затянулся дымом, спросил:

— Кто такая?

— Терентьева. Нина.

Каховский пощёлкал пальцем.

— Терентьева… Знакомая фамилия.

— Подружка Оксаны Локтевой, — сказал я.

Зоина рука замерла над сахарницей. Девочка бросила взгляд в мою сторону, потом взглянула на своего отца. Каховский указал на меня сигаретой.

— Точно! — сказал он. — Нервная девица с завышенным самомнением! Как же она мне…

Юрий Фёдорович хмыкнул. Помолчал, словно о чём-то вспоминал. Рукой отогнал облако дыма к окну.

— И что, эта тоже… уснёт? — спросил он.

Придержал рукой оконную створку. Зажал между губ сигарету. Тряпкой накрыл образовавшуюся на подоконнике лужицу.

— В том-то и дело, дядя Юра, — сказал я. — Фигня какая-то получается. Сперва Локтева. Потом эта — примерно так же…

— Ну, так же или не так — мы обязательно разберёмся, — пробубнил Каховский, почти не разжимая губ.

Он ликвидировал затопление (спрятал его под слоем ткани). С видимым удовольствием затянулся дымом. Взял сигарету в руку, стряхнул пепел в хрустальную туфлю (которая обычно «проветривалась» на балконе). На меня он не смотрел — мне почудилось, что Каховский задумался. Юрий Фёдорович сжал челюсти (я услышал скрежет его зубов) и выпустил через ноздри две тонкие струйки дыма. Дождь за окном не прекращался. Ветер всё так же раскачивал ветки деревьев. Я увидел, как одно за другим на белой поверхности подоконника появлялись новые мокрые пятна. Но Зоин отец посматривал на запотевшее стекло. Он не обращал внимания на мокрый подоконник. Зато вдруг вспомнил обо мне.

— Ну, — промычал Каховский. — Рассказывай, что видел. Подробно. Без всяких там «наверное» и «может быть».

Юрий Фёдорович махнул рукой.

— Как девица уснула? Где она уснула? С кем уснула?

Каховский покосился на дочь.

Зоя взглянула на меня.

Я заглянул во вновь заполненную доверху вазу с конфетами. Но лишь скользнул взглядом по фантикам. Юрий Фёдорович увёл вазу у меня из-под носа, переставил её на диван рядом с собой.

— Папа! — воскликнула Зоя.

Она всплеснула руками, поражённая поведением родителя. Неприятно удивился жадности майора милиции и я. Но Каховский не отреагировал на мой укоризненный взгляд и проигнорировал возмущённый возглас девочки.

— Говори, зятёк, — сказал он. — Не тяни быка за… Хм.

Юрий Фёдорович всё же скосил взгляд на дочь.

И добавил:

— Не тяни, в общем.

Я уставился на вазу с конфетами (по традиции я всегда приносил от Каховских угощение для Вовчика и Паши Солнцева — теперь ещё и для Валеры Кругликова). Но мои традиции сегодня «дядю Юру» не волновали. Каховский требовательно постучал пальцем по столешнице.

— Ну⁈ — сказал он.

— Да тут и рассказывать не о чем, — заявил я. — Она валялась на кровати, ни разу даже с неё не встала…

Подробно описал своё вчерашнее видение. Сказал, что видел себя лежащим на не разобранной кровати в незнакомой комнате. В одиночестве. Обрисовал обстановку спальни (хотя и видел её тогда мельком). Описал рисунок обоев. Назвал цвет покрывала. Сказал, что письменный стол выглядел новым, а стеллаж с книгами слегка покосился. Пальцем нарисовал на столешнице форму громоздкой настольной лампы. Упомянул люстру с похожими на раковины плафонами. Заявил, что слышал шум: точно в кухне или ванной текла в раковину вода, позвякивала вода, и бормотал радиоприёмник.

Воспоминания о запахах не воскресил (не припомнил, чем именно пахло в той комнате). Мало что рассказал о наряде девицы: запомнил только тонкие белые лампасы на красных штанах (две полоски — не три). Упомянул отсутствие рукавов. Описал неумело покрашенные малиновым лаком ногти (девица их то и дело покусывала). Сообщил, что девятиклассница часто зевала и потирала глаза. Признался, что никого в своём видении так и не увидел: ни убийцу, ни кого-либо ещё. Да и вообще почти не отрывал взгляд от страниц книги. Пока глаза Терентьевой не закрылись, и я ни очнулся на холодном тротуаре.

— О чём хоть она читала-то? — спросил Каховский.

Мне почудилось, что Зоин отец расстроился. Будто Юрий Фёдорович даже обиделся на меня. Вот только я не понял причину его обиды.

Я дёрнул плечом, тыльной стороной ладони потёр нос.

— Миш, папа спросил: какая у неё была книжка? — повторила вопрос Зоя.

Она прикоснулась к моему плечу. Сквозь ткань почувствовал холод её пальцев. Ощутил, как по моей коже побежали мурашки.

— Обыкновенная, — ответил я. — Написанная на русском языке.

Потёр предплечье и добавил:

— Про пионеров каких-то. И про школу. Обложку с названием я не увидел.

Юрий Фёдорович постучал сигаретой по краю пепельницы. В не испачканных пеплом гранях хрустальной туфельки отражался желтоватый свет лампы, делился на множество огоньков. Казалось: в пепельнице лежали не только окурки, но и горсточка тлеющих углей.

— Да чёрт с этой книжкой, — сказал Каховский.

Он махнул рукой.

— Ты мне лучше скажи, зятёк, видел ли ты окно. Вот что важно. Вспоминай. Ночь то была или день? Утро или вечер? Шел дождь или снег? Чистое было небо, или затянутое облаками? Видел ли ты на стекле морозные узоры? Прикинь, на каком этаже та квартира. Может, ты и за окном что-нибудь интересное рассмотрел: приметные деревья или крыши домов?

Я задумался. Мысленно вернулся во вчерашнее видение (сделать это оказалось не так уж сложно: мозг ребёнка работал исправно и бодро). Снова увидел слегка расплывчатые буквы на серых страницах. Сосредоточил внимание не на них, а на тех кусках окружавшего девицу пространства, которые видел периферийным зрением. Снова выделил из общей картины пятно стола, силуэт настольной лампы, полки стеллажа с едва различимыми корешками книг, рисунок обоев. Но не заметил ни плотных штор, ни полупрозрачных тюлевых занавесок. Покачал головой.

— Окно не видел, — сказал я.

И заявил:

— Но она умерла не в своей спальне.

Каховский махнул сигаретой — уронил на столешницу крошки пепла. Повёл бровями (будто взглядом о чём-то меня спросил). И тут же продублировал свой вопрос вслух.

— Почему ты так решил? — спросил он.

— Кровать, — ответил я.

Поморгал, прогоняя воспоминания (в том числе и о той пелене, что застилала глаза девицы).

— Она лежала на двуспальной кровати, — сказал я. — Или на двух односпальных, но сдвинутых вместе.

Я взмахнул руками, словно показал ширину спального пространства, увиденного во время вчерашнего «приступа».

— Ты уверен? — спросил Юрий Фёдорович.

— Дядя Юра, там была большая кровать. Удобная. Поверхность подо мной была относительно мягкой. Не ортопедический матрас, конечно. Но я не помню, чтобы слышал скрип пружин. Видел, что пространства на кровати вокруг меня было предостаточно: не для одного человека. Сомневаюсь, что такие трах… громадины стоят в спальнях советских школьниц.

Я и Юрий Фёдорович одновременно взглянули на Зою.

— Что? — спросила Каховская.

Юрий Фёдорович указал на неё сигаретой. Но вопрос он задал мне.

— Считаешь, её убили… убьют в родительской спальне?

— Не знаю, дядя Юра, — ответил я. — И не уверен на счёт убьют. Возможно, во сне у Терентьевой случится инфаркт или инсульт. Или она наглоталась снотворного — поэтому и не проснётся. Понятия не имею, от чего она умрёт. Не стану фантазировать на эту тему. Так можно додуматься и до ядерной войны или до нападения инопланетян.

— Лучше бы это действительно были инопланетяне, — сказал Каховский. — Как в книжке «Война миров» Герберта Уэллса. Было бы замечательно. Тогда бы этим делом занимались конторские.

Юрий Фёдорович ухмыльнулся, затянулся дымом — выдохнул в сторону приоткрытого окна, за которым шумел дождь.

— Инфаркт и инсульт — тоже неплохие варианты, — добавил он. — Таблетки — похуже. А вот если будет… как в квартире Оксаны Локтевой, то шишки посыплются на наше управление. И на меня в том числе.

Каховский вернул на стол вазу с конфетами. Подвинул её ко мне (будто предложил взятку). Сощурил левый глаз, окинул меня взглядом (словно приценивался).

— Что скажешь, зятёк? — спросил он. — Прикидывал уже, когда ждать тех инопланетян? Какие мысли у тебя есть по этому поводу? Что подсказывает тебе… интуиция?

— Девятого декабря, — сказал я. — Примерно.

Юрий Фёдорович не донёс до лица сигарету — та замерла на полпути.

— Насколько — примерно? — уточнил он.

Я вновь развёл руками.

— Не знаю, дядя Юра. В той комнате над столом висел отрывной календарь. Я видел на нём именно эту дату: девятое декабря тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года. Но… сами понимаете: листки могли не отрывать несколько дней — могли и неделю о них не вспоминать.

— Могли.

Каховский дёрнул рукой, хмыкнул.

— Опять календарь, — сказал он.

И тут же добавил, но уже без ухмылки:

— И снова воскресенье.

— А что… в воскресенье? — вклинилась в разговор Зоя.

Юрий Фёдорович вздохнул.

— Отдыхать в воскресенье нужно, — сказал он. — Телевизор вместе с семьёй смотреть. Или на рыбалку с приятелями ездить. Можно было бы и в гости к друзьям прогуляться. Потому что у всех нормальных людей воскресенье — выходной день. Да даже раскладывать пасьянсы или гадать вместе с твоей мамой на кофейной гуще и то приятнее, чем искать инопланетян и сторожить школьниц.

Каховский вдавил недокуренную сигарету в дно туфельки. В воздух взметнулось облако пепла. Часть пепла опустилось обратно в хрустальную посудину — часть полетела к приоткрытому окну.

— Вот спасибо тебе, зятёк! — сказал Юрий Фёдорович. — Умеешь ты поднять настроение — в этом ты мастер. Лучше бы ты в своих снах не на кроватях с девицами валялся, а сразу узнавал имена, фамилии и адреса преступников. Цены бы тебе не было! А то: война — не война, инопланетяне — не инопланетяне. Тьфу! Пророк недоделанный. Дёрнуло же тебя схватить эту школьницу за руку! Не мог спокойно пройти мимо неё.

Зоя встрепенулась. Удивлённо взмахнула ресницами. Усилила хватку на моей руке.

— Папа! — воскликнула девочка. — Но ведь ты теперь можешь предотвратить преступление!..

Каховский хмыкнул. Переставил пепельницу на мокрый подоконник. Придвинул к себе чашку с чаем.

— Да что я могу? — сказал он.

Посмотрел не на дочь, а на меня.

— Предлагаешь выставить пост около квартиры той девицы? — сказал Зоин отец. — Или приставить к ней телохранителя? На каком основании? Потому что ты, зятёк, предсказал её смерть? Я этот довод и укажу в рапорте начальству? Вы представляете, что мне ответят? Или на собственные средства найму для девчонки охрану? А может, мне теперь самому по воскресеньям читать около её двери про идиотов?

Юрий Фёдорович щедро сыпанул в чай сахар. Размешал его ложкой, громко ударяя по чашке, будто по колоколу. Пожевал губу.

— Ладно, — сказал он. — Подумаю. До девятого декабря ещё месяц — может и придёт в голову что-то дельное. Но я бы на месте нашего правительства ввёл высшую меру уголовного наказания для тех гадов, что совершают преступления по воскресеньям. А почему бы и нет? Замечательная идея, я считаю. Милиционеры ведь тоже люди и тоже хотят в выходные отдыхать.

Каховский шумно отхлебнул из чашки, причмокнул. Я последовал его примеру (взглядом исследовал вазу с конфетами — присматривался к целям). Зоя выпустила мою руку — выудила из вазы «Мишку на севере».

— Дядя Юра, мне вчера вечером пришла в голову мысль: а что если и третья девчонка скоро тоже… уснёт? — сказал я.

Поднял глаза на Каховского. Юрий Фёдорович стукнул о столешницу дном чашки. Закрыл окно, прежде чем задал вопрос (перестук капель сразу же стал тише).

— Что за третья девчонка? — спросил он.

— Екатерина Удалова из десятого «А» класса, — сказал я. — Она живёт в одном доме с Локтевой и Терентьевой, в одном с ними подъезде, на восьмом этаже. Маленькая худая брюнетка, которая вместе с Терентьевой и вашими стажёрами ходила по классам, искала… того парня.

Юрий Фёдорович кивнул.

— Понял, о ком ты говоришь, — сказал он. — И мне твоё предположение не нравится. Совершенно не нравится! С Локтевой всё ясно. Но вот о том, что случится с Терентьевой, мы пока не особенно представляем. Но если к ним в компанию добавить и третью школьницу… То мне это никак не нравится!

Каховский помахал указательным пальцем. А потом и головой. Широко распахнул глаза.

— Поплюй, зятёк, — сказал он. — А лучше: прикуси язык. Нет никакой третьей девицы! Ты меня слышишь? Да и второй… пока тоже нет: там ещё возможны… инопланетяне. За трёх мёртвых школьниц нам головы оторвут! За первую-то министерство нас едва не поставило… в неудобное положение. А если…

Юрий Фёдорович отвернулся к окну. Посмотрел на видневшиеся за мокрым стеклом кроны деревьев (будто выискивал среди ветвей опровержение моему предположению). Оконная рама вздрагивала от порывов ветра. Вокруг тряпки на подоконнике собралась лужа — вода уже подбиралась к самому краю, грозила вот-вот превратиться в водопад. На мокром месте стояла и туфля-пепельница. А вот до пачки сигарет вода пока не добралась. Юрий Фёдорович спохватился, перенёс пачку на стол. И вдруг с досады ударил ладонью по столешнице. Зоя испугано вздрогнула, расплескала чай.

— Ну а чем чёрт не шутит? — сказал Каховский. — Ладно. Проверь и эту Удалову, зятёк. У нас, конечно, не Ростов-на-Дону. И не Витебская область. Но… может быть, ты и прав: где вторая, там может оказаться и третья. С Терентьевой я разберусь. Сам. Без твоей помощи. А вот эту брюнетку десятиклассницу ты всё же проверь. Во всяком случае, хуже нам от этой предосторожности не будет.

Я невольно прикоснулся к ушибу на ноге. Вспомнил грязное пятно на школьных брюках — благодарность за «проверку» Нины Терентьевой. Собственноручно его вчера отстирывал. А ещё я припомнил известные мне обстоятельства смерти Екатерины Удаловой. В тот раз девица точно умерла не во сне. Подумал, что ощутить в груди и в животе удары ножом — не то же самое, что уснуть на диване или двуспальной кровати. И нарываться на встречу с девчонкой, заранее зная результат, я совершенно не хотел. Хотя и планировал ту встречу… но откладывал ей на потом (и ещё раз на потом).

— Дядя Юра, а можно хоть теперь обойтись без внезапных встреч и падений на асфальт? — спросил я. — Надоело уже залечивать ушибы. Что я всё… как неваляшка. Что если Зоя меня в следующий раз не подхватит? Из-за этой «третьей» девчонки я и сам могу заработать сотрясение мозга. Это если забыть о том, что в этих «припадках» и без того нет ничего приятного. Врагу таких видений не пожелаешь.

Юрий Фёдорович постучал пальцем по сигаретной пачке: по голове нарисованного верблюда. Поковырял ногтем мизинца в зубах. Потёр глаза (точно как потирала их в моём вчерашнем видении Нина Терентьева), но не зевнул.

— Что ты от меня хочешь? — спросил Каховский.

— Ну… не знаю, — сказал я. — Согласен проверить и Удалову. Надо — так надо. Вот только… я хотел бы прикоснуться к этой девчонке не по пути из школы. А в более подходящем для «приступа» месте. Да и лучше не стоя: мне надоело падать. Неужто нельзя дотронуться до неё сидя, а в идеале — лёжа?

Каховский усмехнулся.

— И как я это организую? — спросил он. — Что мне нужно сделать? В койку тебе эту Удалову подложу? Или тебя к ней? Ты ещё предложи предварительно её усыпить. Или оглушить. Нет уж, зятёк. В этом деле ты обойдёшься без моей помощи. Думай. Придумывай способ. Сам справишься: не в первый раз.

Юрий Фёдорович всё же решился — вынул из пачки сигарету. Взглянул на дочь, будто спрашивал у той разрешение закурить. Повернулся ко мне «римским профилем».

Зоя промолчала.

Каховский чиркнул зажигалкой.

— Лучше подумай, зятёк, всё ли ты мне рассказал об этой Нине Терентьевой? — сказал Зоин отец, вновь наполнив кухню табачным дымом. — Пораскинь мозгами. Это важно: важна каждая деталь. Постарайся, чтобы не было потом неприятных сюрпризов. Ладно? Что ещё ты видел или слышал в этом своём видении? О чём позабыл мне рассказать?

По оконному стеклу стучали капли дождя.

С едва уловимым звуком падали капли и с подоконника на пол.

Я заверил Каховского, что ничего не утаил.

Но я его обманул. Потому что в моём видении ни над письменным столом, ни где-либо ещё в той комнате не было никакого отрывного календаря. «Девятое декабря» — это я озвучил майору милиции дату, когда Нина исчезла в прошлый раз. А ещё я солгал Каховскому о том, что не знал, какую именно книгу читала перед смертью девятиклассница. Терентьева читала не обычную книгу, а отпечатанный через копирку на печатной машинке текст. Повесть, которой Нина Терентьева увлеклась перед смертью, называлась «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства».

Глава 9

Седьмого ноября вместо того, чтобы пойти вместе с классом на праздничный парад в честь шестьдесят седьмой годовщины Октябрьской революции, я отправился в гости к Фролу Прокопьевичу Лукину. Ветеран Великой Отечественной войны обрадовался моему приходу. Пожал мне руку, выделил мне сменную обувь (старенькие тапки). В компании генерал-майора я расположился в тёплой комнате напротив телевизора. Мы снова ели блины (на этот раз с черничным вареньем — его пенсионеру «презентовал» сын) и пили чай — вместо того, чтобы морозить ноги и уши на городских улицах. Смотрели на цветной экран, где показывали Мавзолей на Красной площади в Москве и стоявших на его террасе правителей Советского Союза.

— Тяжело дышит, — комментировал телевизионную картинку Лукин. — Еле забрался по ступенькам наш верховный главнокомандующий. Зачем они вообще потащили его на парад? Видно же, что он еле на ногах стоит. Неужто некому вместо него помахать народу рукой? Не юбилейный ведь год. Не берегут Устиныча. Так он и до марта не дотянет. Каково будет, если он сейчас прямо там, на Мавзолее, свалится?

Фрол Прокопьевич покачал головой.

—…Присутствующие на Красной площади горячо приветствуют Генерального секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, — говорил диктор, — председателя Президиума Верховного Совета СССР Константина Устиновича Черненко, членов Политбюро ЦК КПСС, кандидатов в члены Политбюро ЦК КПСС, секретарей ЦК КПСС…

На экране телевизора показали собравшихся на Мавзолее людей — правителей СССР.

— А Николая Анисимовича на Мавзолее уже второй год нет, — сказал Лукин. — И кстати, Мишаня, ты оказался прав. Вчера Щёлокова лишили звания генерала армии. Не верится, конечно, что его исключат из КПСС. Но… подождём. В убийство Индиры Ганди я тоже не верил. До сих пор невестка вспоминает похороны индийского премьер-министра. Да уж. Такое показать в новостях…

Лукин усмехнулся.

— Теперь наши бабы до конца года будут обсуждать, как сынок маманю сжёг на костре. Смотрел, Мишаня, что эти индийцы творят? Нашего-то Устиныча на Красной площади сжигать не будут. У кремлёвской стены, небось, похоронят. А вот Щёлокова рядом с Кремлём не положат — теперь уж точно. Затоптал его Юрий Владимирович. Когда, говоришь, Николай Анисимович застрелится?

— Тринадцатого декабря! — прокричал я, не дожидаясь привычного «говори громче». — А из КПСС его исключат седьмого декабря. Щёлоков застрелится из охотничьего ружья на даче в Сосновом Бору. На следующий день после того, как его лишат государственных наград. Но перед этим напишет генсеку письмо, где скажет, что ни в чём не виноват и попросит оградить от неприятностей его детей.

Фрол Прокопьевич дёрнул головой, будто у него проявился нервный тик. Бросил взгляд на рамки с фотографиями на стенах (будто выискивал взглядом конкретное фото). Оттопырил губы.

— Что ж… посмотрим, — необычно тихо произнёс генерал-майор.

* * *

В начале двенадцатого Фрол Прокопьевич выключил телевизор. Репортаж о работе строителей Байкало-Амурской магистрали и праздничный концерт мы не смотрели — перебрались из гостиной в кухню. Невестка пенсионера в полдень накормила нас обедом (принесла его с собой в банках, разогрела на плите), перемыла посуду. В кухне мы с пенсионером всё больше разговаривали о кактусах. Лукин доказывал, что кактусы — недотроги. Уверял, что эти растения пусть и неприхотливые, но не любят лишнего внимания — излишние манипуляции с этими растениями запросто приводят к их гибели.

Поучаствовала в беседе и невестка Лукина (её недоверие к моей персоне уменьшалось с каждым днём, но пока не исчезло). Для неё тема кактусов оказалась неновой. Женщина сыпала такими подробностями, что я поверил: со свёкром она общалась о комнатных растениях не первый год — «нахваталась мудрости». После её ухода мы вернулись в гостиную. Фрол Прокопьевич задал мне накопившиеся после нашей с ним прошлой встречи вопросы. Делал пометки в тонкой ученической тетради. Причём, о многом спрашивал, опираясь шпаргалки (он заранее составил план нашей сегодняшней беседы).

Сегодня он сделал упор на международную обстановку в ближайшие годы — расстроился, что я сумел поведать о ней немногое (да и то — лишь в общих чертах). Когда озвучил все запланированные вопросы, Лукин пересел с дивана за стол. Туда он принёс папки с записями моих предыдущих рассказов (из школьных тетрадей пенсионер их аккуратно переписывал на серые листы). Я остался в кресле, рядом с журнальным столиком. Потягивал из большой чашки остывший чай, посматривал на шуршавшего бумагами генерал-майора, любовался настенной фотогалереей и расставленными по комнате кактусами.

Генерал-майор поправил дужки очков, взял из стопки бумаг исписанный мелким почерком лист. Провёл пальцем по строкам (шевелил при этом губами). Ярко светило в окно солнце (висевшие на стекле подвески с кашпо отбрасывали длинные тени). Фрол Прокопьевич включил ещё и настольную лампу. При ярком свете его волосы поблёскивали, будто в них запутались серебристые искры. Лукин выпрямил спину (стул под ним едва слышно скрипнул). Покачал головой, постучал по странице пальцем, словно помечал для себя опредёлённую собственноручно записанную фразу или привлекал к ней моё внимание.

— В начале второго по московскому времени, в субботу двадцать шестого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года — взрыв на четвёртом энергоблоке Чернобыльской АЭС, — прочёл Лукин. — Это отрывок из нашего прошлого разговора, Мишаня. Я много размышлял над твоими словами. Но… что-то в твоих рассказах не клеится. Вот не верю я в аварию на АЭС. И никто не поверит.

Он повернулся ко мне, хмыкнул.

— Я всё ещё не понимаю, как такое может произойти, — сказал Фрол Прокопьевич. — Вот… не понимаю — и всё тут! Это же атомная электростанция! Понимаешь?

Генерал-майор взмахнул рукой.

— Ты хоть представляешь, Мишаня, сколько там степеней защиты⁈ В том числе от взрывов, пожаров, наводнений и даже от ядерной войны! Представляешь⁈

Фрол Прокопьевич запустил руку себе под рубашку, потёр грудь с левой стороны. В воздухе всё ещё чувствовался мятный запах: сразу после трансляции парада пенсионер прогулялся в свою спальню, проглотил там порцию лекарства. Я пожал плечами.

Признался:

— Плохо представляю, Фрол Прокопьевич.

Пожал плечами.

— Я тоже в этих делах не очень-то разбираюсь, — сказал Лукин. — Но я верю, что такие серьёзные и важные проекты создавались неглупыми людьми. Советскими людьми! Понимаешь? Даже не сомневаюсь, что при проектировании и строительстве АЭС наши инженеры предусмотрели всё — вплоть до падений метеоритов и прямого саботажа. Иначе и быть не могло! А тут…

Он опустил взгляд на бумагу.

—…Плановая остановка четвёртого реактора, испытание оборудования…

Генерал-майор фыркнул.

— Чушь какая-то! — заявил он. — Даже я это понимаю. А ведь я боевой офицер, а не учёный. На таких серьёзных объектах, как Чернобыльская атомная электростанция, каждые плановые остановки и любые испытания отработаны и продуманы до мелочей. И десятки раз согласованы! А ты мне говоришь… Да уж. Меня засмеют, если я кому-то расскажу всё вот это!

Лукин сгрёб со стола бумаги и потряс ими в воздухе, поднимая пыль.

— Понимаешь, Мишаня? — сказал он. — Засмеют! И будут правы!

Фрол Прокопьевич бросил бумаги на стол — те рассыпались по столешнице веером.

— Зато потом никому смешно не будет, — сказал я, — когда реактор всё же рванёт… А он рванёт! И случится выброс радиоактивных веществ. Это будет, как грязная бомба — совершенно несмешная. И потом двести сорок тысяч человек получат при ликвидации аварии предельно допустимую дозу радиации — это официальная информация.

— В такое никто не поверит, — повторил Лукин. — В Советском Союзе такое просто не может произойти.

Я развёл руками.

— Фрол Прокопьевич, рассказал вам всё, что запомнил. Индиру Ганди убьют, Черненко умрёт, реактор на Чернобыльской АЭС рванёт, случится землетрясение в Армении… ну, и произойдут прочие безобразия — их я вам тоже перечислил. Даты у вас есть. А вот подробностей и уж тем более технического обоснования всему перечисленному у меня нет.

Дёрнул плечами.

— Я не энциклопедия и не государственный архив, не Следственный комитет и не Академия наук. Говорю вам только о том, что видел; пересказываю, о чём читал и о чём слышал. В своих видениях я был обычным обывателем. Не имел допуска к секретным материалам — только к телевизору, к газетам и к радиоприёмнику. Как говорится: чем богаты…

— Следственное управление, а не комитет, — поправил меня генерал-майор.

Он вздохнул, вновь уложил бумаги в аккуратные стопки.

— Да уж, — сказал Лукин. — После Индии кости за борт уже не бросишь. Будем блудить: забить на полёты не получится. Придётся со всеми этими твоими рассказами что-то делать. Сдаваться мы не привыкли. Ох, упрячут меня по вашей милости в комнату с мягкими стенами — это на старости-то лет! От всех этих твоих рассказов, Мишаня, и в штопор сорваться можно.

Генерал-майор улыбнулся.

— Попробую обойтись сердечными капельками, — сказал он. — Чтобы не решили, что старик-ветеран поймал белочку. Мои слова и без запаха алкоголя любому покажутся более чем странными. Уж я это понимаю: самого тянет от всех этих… записей за голову схватиться. Но буду дёргать за рога. После Индии меня теперь хотя бы выслушают. Ну а потом, глядишь, и промаршируем.

Фрол Прокопьевич потёр ладонью грудь. И снова взял со столешницы лист. Пробежался взглядом по строкам, покачал головой.

— Указ «Об усилении борьбы с пьянством», говоришь, — произнёс пенсионер. — Ну и дела…

* * *

Перед тем, как выпроводить меня за дверь, Фрол Прокопьевич предложил мне сегодня поздравить «будущего тестя» с «новой звёздочкой». Он сказал, что накануне праздника Юрия Фёдоровича Каховского произвели в звание подполковника (это притом, что Зоиному отцу исполнилось только двадцать девять лет). «За особые заслуги, — сказал генерал-майор. — Их у него в этом году набралось предостаточно. И о них кому следовало доложили. Молодец наш Юра. Мне сказали, что приказ уже подписан». А ещё Фрол Прокопьевич поделился информацией о том, что вскоре у Зоиного отца будет повышение и в должности.

— Стульчик под его начальником зашатался после «дела мясников», — сообщил Лукин. — Долго Миша Галустян на своём месте не просидит — это уже точно. Жаль. Хотя… может, и хорошо, что его уберут из нашего УВД. Я ведь помню Мишу ещё лейтенантом: дружил он с моим старшим сыном. Галустян — тот ещё хитрован. Да, уж.

Пенсионер вздохнул.

И добавил:

— Давненько он меня не проведывал. Похоже, уже и не заглянет к старику — уедет, как и мечтал, в столицу: здесь он уже здорово подмочил свою репутацию. Такие вот дела, Мишаня. Так что к концу года Юра поднимется до заместителя начальника УВД — это уже решённое дело. Ну а там, глядишь…

Генерал-майор хитро улыбнулся, похлопал меня по плечу, будто это я получил вторую звезду на погон и совсем скоро вырасту в должности.

— Фрол Прокопьевич, а дядя Юра не рассказывал, как продвигается расследование убийства Оксаны Локтевой? — спросил я. — Той девчонки, которую зарезали в конце сентября. Помните, я неудачно засветился в её подъезде в день убийства?

— Помню, — сказал Лукин. — От чего же мне не помнить.

Генерал-майор подал мне куртку.

Болоньевая ткань шуршала, пока я наряжался в верхнюю одежду.

К седьмому ноября похолодало — мне чудилось, что не сегодня, так завтра утром увижу на поверхности луж блестящие льдинки. Надежда Сергеевна в воскресенье достала из закромов Мишину шапку — «петушок» с надписью «спорт». В похожих «петушках» уже ходили Вовчик и Паша Солнцев. Вот только на шапке Солнцева (как и в прошлой жизни — моей) было написано «Москва». Свою нынешнюю шапку я пока носил в сумке — сегодня и вовсе оставил её дома. Но на демонстрацию обязательно бы надел… если бы туда пошёл.

— Никак то дело уже не продвигается, — сказал Фрол Прокопьевич. — Юра сказывал, закрыли дело убитой девчонки ещё в прошлом месяце. Преступница-то умерла. Вот дело и прекратили.

Пенсионер вручил мне бумажный свёрток с блинами, которые мы не доели (завтра его невестка принесёт свежие).

— Как это… умерла? — спросил я. — Кто умер?

Всё же исхитрился: засунул свёрток в карман.

Лукин дёрнул острым плечом.

— Мамаша той девчонки, — ответил он. — Пережила своего ребёнка только на два дня. Померла в больнице ещё двадцать шестого сентября: совесть замучила. Юра сказывал: не успел с ней поговорить. Вот так вот. Следствие установило, что она свою дочку и зарезала.

Фрол Прокопьевич вздохнул.

— Такие дела, Мишаня, — сказал он.

* * *

А на следующий день генерал-майор Лукин подарил мне кактус.

Его подарок не стал неожиданным. Потому что мы давно уже обсудили подобный повод для моего визита в квартиру Фрола Прокопьевича. Я сам выбрал «жертву»: толстянку (денежное дерево). Толстянка обладала крупным стволом и небольшими овальными листьями (как утверждали, похожими по форме на серебряные динары). Похожее растение долго стояло у меня дома (когда я был женатым человеком). Супруга считала: оно «привлекало деньги». А вот меня ещё тогда смущал факт, что в листьях толстянки содержался мышьяк (я опасался, как бы те листочки однажды не оказались в моей тарелке).

Теперь же я собирался презентовать денежное дерево Елизавете Павловне Каховской. Но не по причине наличия в растении мышьяка. А как средство для того самого «привлечения денег». Работники торговли всегда были суеверными людьми. Они чаще других категорий граждан прыгали под бой курантов со стула (сжимая в руке крупную купюру) и маскировали на люстре красные трусы («верный» способ привлечь в магазин покупателей). Елизавета Павловна в моём присутствии просила мужа «умыкнуть» у ветерана войны «отросточек». Но Юрий Фёдорович ответил супруге жестом: покрутил пальцем у виска.

Я вспомнил о желании Каховской заполучить толстянку, когда обсуждал с генерал-майором Лукиным повод для моего «неожиданного» появления в его квартире. Повод понадобился, чтобы я нагрянул к генерал-майору внезапно и пожал руку его сыну, не вызвав ненужных подозрений. А для чего ещё я мог бы вдруг нагрянуть к пенсионеру? Разумеется, за кактусом. Осень-зима, со слов Лукина, не самый лучший период для черенкования толстянки. Поэтому он готовился к очередному приезду сына заранее — росток денежного дерева отращивал корни с начала октября, а в первых числах ноября обзавёлся собственным горшком.

Вечером седьмого ноября Лукин мне позвонил. Случилось это, когда я уже вернулся в Надину квартиру. А Виктор Егорович отправился ночевать вместе с сыном.

— Мишаня, завтра заберёшь свой кактус, — сказал он. — Примерно в полдень. Сможешь?

— Конечно, Фрол Прокопьевич, — ответил я. — Обязательно прибегу.

Слова генерал-майора означали, что завтра из Ленинграда приедет его сын Сергей (я подозревал, что этот визит был связан с моими «предсказаниями» и с событиями в Индии). Фрол Прокопьевич пожаловался, что сын у него в гостях не задержится («Мой мальчик очень много работает»). Поэтому реагировать на его появление следовало оперативно. От меня только и требовалось: явиться в нужное время (официальный повод — забрать кактус), чтобы пожать Сергею руку. «Не в службу, а в дружбу, Мишаня, — просил меня Лукин. — Сделаешь?» Я не отказал Фролу Прокопьевичу.

Восьмого ноября, за четверть часа до полудня (пришел чуть раньше, чтобы не «пересечься» с невесткой пенсионера), я навестил Лукина. Тот провёл меня в гостиную, где на журнальном столике меня дожидался едва укоренившийся отросток толстянки, а в моём любимом кресле сидел гость из Ленинграда (со знакомой картонной папкой в руках). Сергей меня узнал, обронил мой адрес несколько ничего не значащий фраз. С подсказки отца обменялся со мной рукопожатиями («приступ» не случился). Генерал-майор вручил мне цветочный горшок, выпроводил меня и толстянку за дверь.

Но я не поспешил к ступеням — задержался около квартиры.

И вскоре услышал громкие голоса.

— Папа, ну какой может быть взрыв на четвёртом энергоблоке Чернобыльской АЭС⁈ — громко говорил Сергей. — Что ты мне тут написал? Плановая остановка реактора и испытание оборудования⁈ Отец, ты представляешь, что такое атомная электростанция⁈ Там множество уровней защиты от всего, что только можно вообразить!.. И от того, что нельзя вообразить — тоже защиты полно! А ты мне тут пишешь: взрыв… даже два и выброс радиоактивного облака, как при грязной бомбе! Такого просто не может быть, отец! Ты это понимаешь⁈ Должен понимать, ведь ты взрослый и умный человек!..

— Я не энциклопедия и не государственный архив, не Следственное управление и не Академия наук! — прогромыхал голос Фрола Прокопьевича. — Говорю тебе, сын, только о том, что видел в своём видении; пересказываю, о чём я там читал и о чём слышал. В своих видениях я был обычным обывателем. Понимаешь? Не имел допуска к секретным материалам — только к телевизору, к газетам и к радиоприёмнику. Как говорится: чем богаты, тем и рады, сынок! Но ты не забывай об Индии! В убийство Индиры Ганди ты тоже не поверил! И как оно обернулось? А ведь я тебе говорил!..

* * *

Толстянку я сразу же отнёс Каховским — спешил, чтобы кактус не «простудился» от ноябрьской прохлады. Зоя сегодня не пошла в квартиру Солнцевых, где уже с самого утра Вовчик спорил с первоклассниками (с Пашкой и с Валерой Кругликовым). Рыжий примчался туда ни свет ни заря, потому что в четверг нашу «штаб-квартиру» обещала посетить его «дама сердца» — Света Зотова. О кактусе я предупредил Зою ещё вчера — девочка осталась дома: дожидалась моего появления. Она встретила меня в прихожей (причёсанная, в парадно-выходном наряде). С интересом взглянула на едва укоренившийся зелёный отросток в маленьком керамическом горшке. И тут же позабыла о растении. Поднесла губы к моему уху.

— Я придумала! — прошептала Зоя.

Что именно она придумала, я узнал далеко не сразу. Потому что навстречу мне вышла Елизавета Павловна. Она взглянула на кактус, будто на великую драгоценность (словно тот уже приносил прибыль семье Каховских). Приняла из моих рук денежное дерево, великодушно предложила мне выпить вместе с ней «по чашечке кофе». От кофе я не отказался. Не меньше получаса провёл в компании женщин из семейства Каховских в кухне — дегустировал сваренный в турке напиток, пересказывал полученные от Фрола Прокопьевича инструкции по уходу за толстянкой и «верные способы от генерал-майора Лукина» по привлечению денег (оказалось, что Елизавета Павловна не знала, зачем вешали на люстру красные труселя!).

Беседы о комнатных растениях и байки о торговле (под видом откровений от Фрола Прокопьевича) настолько увлекли Зоину маму, что та едва не заставила меня задержаться на вторую чашку кофе. А я едва не поддался на её уговоры (торт «Птичье молоко» — неплохой повод задержаться «ещё чуть-чуть»). Вот только Зое мамина идея не понравилась. Девочка под столом наступила мне на ногу — нахмурилась в ответ на мой вопросительный взгляд. И сообщила своей родительнице, что «мы спешим». Схватила меня за рукав и потащила в прихожую. Под строгим присмотром Елизаветы Павловны у меня не поднималась рука рыться в вазе с конфетами. Поэтому я схватил горсть конфет, не глядя — гостинец для вечно голодных октябрят.

Я узнал, что именно придумала Зоя Каховская, когда снова облачился в куртку и в компании Зои спускался по ступеням. Каховская придерживала меня за локоть и громким шёпотом (с нескрываемой гордостью) излагала свой план. Я слушал предложение Каховской, морщился от запаха растворённого в воздухе табачного дыма, поглядывал на крупную родинку над Зоиной губой. Понимал, что девочка нашла приемлемый для меня способ прикоснуться к Екатерине Удаловой (и не свалиться при этом на землю). И отмечал, что Каховская не ставила под сомнения факт того, что при контакте с десятиклассницей у меня случится «приступ». Может быть это потому, что я в таком исходе встречи с Удаловой тоже не сомневался.

Глава 10

Екатерину Удалову убили двадцать третьего декабря тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года — в воскресенье (Юрия Фёдоровича этот факт не порадует). На фотографиях с места преступления мне запомнились новогодние украшения и большая лужа крови (рядом с телом девицы и неподалёку от нарядной живой ели с верхушкой в виде пятиконечной звезды). Умерла девчонка в своей квартире, днём, когда её папа с мамой гостили у приятелей на другом конце города. Случилось это ровно через две недели после того, как родители Нины Терентьевой в последний раз видели свою дочь.

Способ убийства Кати походил на тот, каким воспользовались в случае с Оксаной Локтевой: десятиклассницу тоже зарезали. Вот только (как я знал теперь) было в тех двух случаях и значимое отличие (значимое в первую очередь для меня): когда убивали Удалову, она точно не спала (криминалисты нашли чёткие доказательства того, что школьница сопротивлялась). А это значило, что просто уснуть в финале очередного видения у меня не получится. При контакте с Екатериной Удаловой я прочувствую весь незабываемый букет ощущений умирающего от пяти колотых ран человека.

Согласно материалам дела, двоюродный брат Екатерины — Алексей Чуйкин — явился в квартиру Удаловых в пятнадцать часов и пробыл там примерно четверть часа. Целью его визита было «проведать родственников». Однако застал Алексей только дочь Удаловых Екатерину. С которой «вступил в конфликт» «на почве личной неприязни». В результате чего нанёс десятикласснице пять ударов ножом, два из которых оказались смертельными. Свидетели видели, как Чуйкин выходил из квартиры Удаловых. Позже в квартире Алексея Чуйкина нашли орудие преступления (охотничий нож).

Чуйкина задержали на железнодорожном вокзале, когда тот приобретал в кассе билет до Москвы. Двадцать второго декабря Алексей вернулся из столицы в Великозаводск («чтобы проведать родственников») и уже намеревался вновь уехать. Но не успел: милиционеры быстро установили личность воскресного гостя Удаловых и предсказали попытку подозреваемого покинуть город. На причастность Алексея к преступлению указывали только показания соседки Удаловых, которая «случайно» увидела мужчину выходящим из квартиры, где умерла Екатерина (я читал её показания — не узнал Чуйкина в её описании преступника).

Поначалу Алексей Чуйкин отрицал свою причастность к убийству сестры. Мужчина заявлял, что приходил вовсе не к ней, а к дяде и тёте: принёс тем сувениры из Москвы. Но уже в январе он написал признательные показания — о том самом «конфликте» из «неприязни». На мой взгляд, его слова звучали нелогично (я так и не понял, зачем Алексей отправился к дяде и тёте с охотничьим ножом, и как за пятнадцать минут его так сильно разозлила сестра — Катя Удалова). Но следствие его рассказ устроил — как раньше устроили и признания моего отца (Виктора Егоровича Солнцева) в убийстве Оксаны Локтевой.

Я расспрашивал Юрия Фёдоровича Каховского об Алексее Чуйкине, когда разбирался в деле своего отца и готовил материалы для съёмки ролика об убийстве трёх школьниц в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году. Каховский тогда признался, что примерял кандидатуру Чуйкина и на роль убийцы двух других девочек (он тогда уже не сомневался, что Терентьеву тоже убили). Вот только и в одном, и в другом случае у Алексея просто физически не было возможности совершить преступление: с августа по начало декабря Чуйкин вместе с подельниками грабили ювелирные магазины в столице.

Теми ограблениями я не интересовался. Запомнил только, что банда грабителей придумала какой-то ловкий способ (при помощи домкратов) проникать в подсобные помещения магазинов. А ещё в моей памяти отложилось, что преступники хранили награбленное в столичном гараже — зашивали золото и драгоценности в сидение старого дивана (этот факт напомнил мне об истории с участием Остапа Бендера и Кисы Воробьянинова). Чуйкин выдал подельников — те подтвердили его алиби на двадцать третье сентября и девятое декабря (даты убийства Локтевой и исчезновения Нины Терентьевой).

Встречаться с Катей Удаловой я не хотел. Ещё свежи были в памяти те ощущения, что я «разделил» со сгоравшей заживо Светланой Зотовой. Девочка тех «прелестей» в итоге не вкусила. Но я о них помнил. И не стремился испытать что-либо подобное вновь. А смерть Удаловой от колотых ран обещала мне яркие впечатления. И новые: что ощущал человек с пробитой охотничьим ножом печенью, я мог пока только догадываться. Но совершенно не стремился подтверждать эти догадки на практике. Однако помнил, что Катя видела своего убийцу (Алексея Чуйкина?). И тоже хотел на него взглянуть.

Просмотр сцены убийства Екатерины Удаловой мог пролить свет на всю эту запутанную историю со смертями школьниц. У меня не было сомнений в том, что убийства трёх подружек — это не случайные события. Я верил, что три преступления, совершённые в одном доме, в одном подъезде за столь небольшой промежуток времени — цепочка связанных между собой происшествий. И разгадка любого из них прольёт свет и на другие. А потому даже не сомневался в том, что встречусь с Удаловой; и что возьму девицу за руку, как поступил с её подружками. Размышлял лишь над тем, как именно проверну это действо.

Поначалу Зоино предложение меня повеселило: уж очень по-детски оно звучало и напоминало сценку из фильма с участием Чарли Чаплина. Каховская предложила устроить на пути Екатерины Удаловой засаду (когда десятиклассница будет возвращаться из школы). Подыскать для этого подходящее место (сухую и чистую лавку). При появлении Кати разыграть сценку, которую я мысленно окрестил «спасите щенка». Несчастного «щенка» изображу я — Зоя Каховская при появлении Удаловой позовёт старшеклассницу на помощь («Помогите, мальчику стало плохо; посмотрите, что с ним случилось!»)

При виде горделивого блеска в Зоиных глазах я не сказал вслух пришедшую мне на ум фразу: «Детский сад, штаны на лямках». Вообразил, как буду постанывать, лёжа на мокрой (а как иначе в ноябре-то) уличной скамье. Улыбнулся: как наяву представил Зоины призывы на помощь. Тут же выделил (мысленно) главные недостатки придумки Каховской. Во-первых, вокруг той лавки наверняка окажутся и другие люди — не только Катя (взрослые придут на помощь скорее, чем школьница). А во-вторых, Удалова могла и не прикоснуться к моей коже — узнать меня и ретироваться подальше (ведь испугалась же меня Терентьева).

Каховская дожидалась моего ответа (похвалы и согласия). Собственный план, похоже, виделся ей идеальным. И я вдруг подумал: «А почему бы и не попробовать?» Ведь главным для меня было: при контакте с Екатериной Удаловой не грохнуться на грязный тротуар. И придумка Каховской справлялась с этим условием. А то, что в роли «щенка» я буду выглядеть глупо — не беда (как будто валяясь в грязной луже, я показался бы прохожим жутко умным). Да и если не выгорит Зоина затея — всегда смогу повторить «хватание девиц за руки в положении стоя». Главное — не очнуться в больнице (Надя расстроится).

Операцию мы с Зоей Каховской запланировали на понедельник (на двенадцатое число). Пятницу девятое ноября посвятили организационным вопросам: узнали расписание уроков десятого «А» класса, выяснили маршрут Екатерины Удаловой (каким именно путём Катя добиралась от школы до своего дома). Я предпочёл изображать «щенка» после учёбы: не хотел сидеть на занятиях, переживая воспоминания о смерти от колотых ран. Да и посчитал: вероятность того, что на Зоин зов откликнется именно Удалова, днём окажется больше, чем утром, когда дети двигались в направлении школы, точно косяк сельди.

* * *

Выходные я провёл в квартире Солнцевых. Погода не располагала к прогулкам (до вечера воскресенья моросил мелкий дождь). А потому мой пионерско-октябрятский отряд оба дня собирался в полном составе. Приезжала даже Света Зотова — этому факту все радовались не меньше Вовчика. И не только потому, что находили Свету хорошей собеседницей: при ней Вовчика будто подменяли — рыжий всё больше помалкивал, не встревая в чужие разговоры и не затевая бессмысленных споров с первоклассниками. А мне было интересно наблюдать за попытками Вовчика привлечь внимание «дамы сердца». Я не удержался, подкинул рыжему приятелю пару советов (на тему того, как «покорить женское сердце» — читал подобные рекомендации в интернете).

* * *

К моей радости в понедельник утром выглянуло солнце. Его появление не принесло в Великозаводск летнюю жару. Но позволило детям спрятать зонтики и даже снять шапки. После уроков мы с Каховской проводили до остановки Зотову. Проследили за тем, чтобы рыжий Светин «рыцарь» отправился домой к Паше Солнцеву и предупредил там детей, что мы с Зоей сегодня задержимся. Причину задержки мы описали весьма туманно. Но для Вовчика, всё ещё пребывавшего под впечатлением от встречи с «дамой сердца», наше объяснение сгодилось. Рыжий третьеклассник по-своему истолковал моё желание прогуляться вдвоём с Зоей — тайком от Каховской он «понимающе» мне подмигнул.

Я ещё в прошедшую пятницу отверг Зоино предложение ждать Удалову во дворе её дома. Мне чудилось, что там меня после памятного дежурства в подъезде Оксаны Локтевой «знала каждая собака». Погода не располагала для посиделок на улице. Но я не сомневался: сегодня прохлада не помешает бдительным пенсионеркам (за два дождливых дня соскучившимся по общению) занять места на лавках около подъезда. Я предпочёл держаться от этих женщин подальше. Для засады выбрал скамью неподалёку от школы, где заметно поредевшие кроны деревьев не помешали солнцу за утро просушить (будто специально для меня) «посадочное место».

Я смахнул рукой на землю тополиные листья, положил на холодные доски сумку — уселся на неё. Огляделся — проводил взглядом группу пионеров из параллельного класса, посмотрел на гулявших по аллее мамочек с колясками. Вынул из кармана резиновое кольцо (кистевой эспандер), принялся сжимать его, тренируя кисть и успокаивая нервы. Зоя примостилась рядом со мной (её сумка была толще моей — Каховская теперь возвышалась надо мной едва ли не на полголовы). Подаренный мной эспандер она в школу не носила (хотя и упражнялась с ним дома — готовилась к декабрьской схватке с Зотовой). Поэтому она принялась нервно мять кончик пионерского галстука. Взглянула на часы.

— Ещё минут двадцать ждать, — сказала Каховская. — Если эта Удалова нигде сегодня не задержится.

Она вздохнула, поправила на бёдрах подол платья и добавила:

— А я уже проголодалась…

* * *

Я жмурил глаза от ярких солнечных лучей (солнечный диск застыл напротив моего лица, над крышей пятиэтажки), посматривал на Зоину родинку над губой (та сейчас находилась примерно на уровне моих глаз). И воображал, что почувствую, «получив» ножом в живот. Догадывался, что мне не понравится просмотр «видения» с участием Кати Удаловой. Сомневался и в том, что «видение» окажется «эротическим». Следов сексуального насилия на убитой школьнице милиционеры не обнаружили. Но они насчитали на мёртвой десятикласснице пять ран от ударов клинком. А ещё ушибы на теле и царапины на руках. Девица пыталась защититься. Но не смогла — умерла за неделю до Нового года рядом с новогодней ёлкой.

Солнечный свет почти не согревал. А порывы ветра холодили кожу, то и дело заставляли меня вздрагивать. Я поборол желание набросить на голову капюшон — ограничился тем, что втянул голову в плечи. Слушал Зоино щебетание (Каховская не умолкала: тоже нервничала). Прикидывал, не помешают ли нашей затее бродившие неподалеку от места засады мамаши с колясками. Поглядывал на Зою и по сторонам, сжимал-разжимал эспандер. Из-за присутствия в голове не самых приятных и оптимистичных мыслей и фантазий я не особенно хотел вести с девочкой беседу. Но Зоина болтовня меня не раздражала. Поэтому Каховскую я не перебивал. А на её вопросы отвечал кратко: часто обходился простыми «да» и «нет».

Катя Удалова появилась чётко по расписанию (секунд через тридцать после того, как Зоя Каховская снова взглянула на часы и произнесла: «Пора бы уже…»). Вот только она следовала в направлении нашей «засады» не в одиночестве. Девица шла под руку с рыжеволосым Иваном Сомовым (старшим братом Вовчика). А по обе стороны от парочки вышагивали братья Миллеры: рядом с Сомовым брёл сутулившийся Валерий — едва ли не рука об руку с Удаловой шагал тощий Семён. Школьный вокально-инструментальный ансамбль передвигался по тротуару, выстроившись чётко по линии. Старшеклассники шли неторопливо, в ногу. Они приветливо улыбались, будто находились под прицелом фото и видеокамер.

Зоя вцепилась в моё плечо.

— Идут, — растеряно произнесла она.

Квартет из учеников десятого «А» класса приближался к нашей скамейке (все четверо несли одинаковые серые сумки с потёртыми надписями «The Beatles»). Старшеклассники не вертели головами, не смотрели на меня и Каховскую, не обращали внимания на прохожих (они словно вообще никого вокруг себя не замечали). Нас разделяло около двадцати метров, но я уже слышал их голоса (звонкие, весёлые). В основном говорил Иван. Катя Удалова подбадривала его приятным низким грудным смехом (глаза её при этом сужались до щёлочек, а рука то и дело прикасалась к плечу Сомова). Семён и Валерий Миллеры хмыкали и дополняли рассказ Ивана громкими восклицаниями.

Я посмотрел на братьев Миллеров и вновь подивился тому факту, что вскоре лица этих парней появятся на страницах иностранных газет (в советских газетах их фото не покажут, а только в российских — уже в девяностых годах). Взглянул на Ивана Сомова (тут же вспомнил глуповатую, но открытую улыбку Ваньки-дурака) — отметил его внешнее сходство с младшим братом. А вот при виде Екатерины Удаловой я представил лежащее в луже крови тело (я не раз рассматривал ту фотографию). И снова подивился словам Алексея Чуйкина. Подумал: «Как эта хрупкая девчушка всего за четверть часа вызвала у него столь сильную „личную неприязнь“? А мне её улыбка нравится…»

— Миша, — прошептала Каховская. — Что мне делать?

Она поёрзала, сидя на сумке; крепко сжала моё плечо (всё же Зоя занималась с кистевым эспандером, отметил я).

Я помотал головой.

— Ничего.

— Как это? — удивилась Каховская. — А… звать на помощь?

Она ослабила хватку.

Я улыбнулся (будто изобразил веселье: подражал шагавшим со стороны семнадцатой школы музыкантам).

— Не нужно никого звать, — сказал я.

Повернулся к Каховской.

Та скривила губы.

— Почему? — спросила Зоя.

Она отшатнулась от меня, словно обиделась на мои слова.

— Удалова идёт не одна, — сказал я. — Сомневаюсь, что на твой зов прибежит именно Катя. Скорее, примчится вон тот рыжий парень — Ванька Сомов, брат Вовчика. Он тебя раньше видел. И узнает. Так что обязательно придёт на помощь. А нас такой поворот не устроит. Ваня Сомов нам не нужен. Во всяком случае, именно сейчас нам нет до него дела. Наша задача: чтобы я прикоснулся к Екатерине Удаловой. Понимаешь?

Каховская кивнула и тут же надула губы.

— И… что нам теперь делать? — спросила она.

Зоины глаза блеснули, точно покрылись влагой. Я вздохнул. Но тут же вернул на своё лицо улыбку: пытался приободрить Каховскую… и самого себя. Бросил взгляд в сторону: измерил расстояние до десятиклассников. Увидел, как за спинами школьников на тротуар выкатили коляски две молодые мамаши (женщины с любопытством посмотрели на меня и на Зою, будто подтверждая мою догадку о провале нашей «засады»). С ближайших кустов вспорхнула стая воробьёв, громко чирикая и хлопая крыльями. Я обреченно дёрнул плечами и соскочил с лавки. Отчаянно зачесалась ссадина на ноге, полученная при встрече с Ниной Терентьевой. Зоя придержала меня за рукав куртки.

— Сработаю по старинке, — сказал я.

Посмотрел Каховской в глаза — девочка выглядела серьёзной, сосредоточенной и немного испуганной (как во время контрольной работы по математике).

Спросил:

— Ты мне поможешь?

Каховская кивнула — её собранные на затылке в «хвост» волосы задорно подпрыгнули.

— Конечно! — заверила Зоя. — А что нужно делать?

Она решительно спрыгнула на землю (словно намеревалась ринуться вслед за мной «в огонь и в воду»). Поправила платье, одёрнула короткую куртку, стряхнула со своей коленки длинную пожелтевшую травинку. В глазах девочки отразилось висевшее над домами солнце. Каховская выпрямилась (и снова оказалась выше меня). Следила за тем, как я доставал из сумки шапку (красно-синий «петушок» с надписью «спорт»). Я натянул шапку до бровей: понадеялся, что та смягчит удар об асфальт (если музыканты всё же не среагируют на мой «припадок» и позволят мне свалиться на землю). Отбросил сомнения и плохие предчувствия. Каховская нахмурилась.

— Зачем тебе шапка? — спросила Зоя.

— На всякий случай, — сказал я.

— Какой ещё… случай?

— Каховская, твоя задача — не дать им вызвать скорую, — строго сказал я.

— Ты хочешь…

Не позволил Зое договорить — поднял руку, призвал девчонку замолчать.

— Не хочу очнуться на больничной койке, — сказал я. — После очередного «припадка». Мне нельзя попасть в больницу. Так просто и быстро меня оттуда не выпустят. А нам с тобой ещё к соревнованиям готовиться.

Указал на старшеклассников.

— Объяснишь им, что со мной всё нормально. Вот это и есть твоя основная задача. Никакой скорой! Никаких врачей! Зоя, ты поняла меня? Скажешь Сомову, что со мной всё будет хорошо. Ладно?

Каховская неуверенно кивнула. Обиженной она мне не показалась. Я подмигнул ей. И зашагал к десятиклассникам. Те не умолкали: Сомов всё так же травил байки, а Удалова реагировала на них смехом. Старшеклассники почти поравнялись с нашей скамейкой — когда я вышел на тротуар всего лишь в паре шагов от них и преградил им дорогу. Четверо учеников десятого «А» класса остановились (будто я своей тощей фигурой перегородил весь тротуар от бордюра до бордюра), с удивлением и немым вопросом во взглядах взглянули на моё лицо. Шагавшие позади них мамаши едва не ударили подростков в спины — колясками. Они тоже замерли.

Я не позволил музыкантам опомниться.

Сблизился с Сомовым, протянул парню руку.

— Привет, Ваня! — бодро поздоровался я.

Иван удивлённо вскинул брови, но тут же улыбнулся. Точно так же он реагировал на мои приветствия, когда сидел на лавке возле тёткиного подъезда (в пока не состоявшемся будущем). А потом он обычно восклицал…

— О, Миха, привет! — сказал Сомов.

«Вот только тогда она называл меня Пашей», — подумал я.

Иван пожал мне руку.

Я обменялся рукопожатиями и с братьями Миллерами — те отреагировали на моё приветствие ещё и вялыми кивками.

Екатерине Удаловой я подал руку в последнюю очередь.

Катя хитро сощурилась, хмыкнула.

— Привет, любитель Достоевского, — сказала она.

Я ощутил прикосновение её пальцев…

…И тут же увидел перед собой яркую вспышку.

* * *

Вечером мы с Зоей не тренировались. Хотя и отправились к Каховским, проводив во Дворец спорта Павлика Солнцева. До самого «Ленинского» мы не дошли: на полпути к нему компанию Паше составил Валера Кругликов. Мы с Зоей свернули к её дому. Но сегодня даже не застелили одеялами пол в гостиной. Потому что к нашему приходу Юрий Фёдорович уже вернулся с работы (это я определил по свежему запаху табачного дыма, который унюхал, едва переступил порог). Как только мы вошли в квартиру, Каховский накинулся на нас с расспросами (прежде всего — на меня). Его интересовало, удалось ли мне прикоснуться к «третьей девчонке» — к Екатерине Удаловой. Я вздохнул, показал Зоиному отцу разодранную ладонь.

— Получилось, дядя Юра, — сказал я. — Вот только я снова свалился на землю.

Юрий Фёдорович едва слышно выругался.

— И эта… туда же? — спросил он.

— Туда же, — подтвердил я.

— Свалился-то ты почему? — спросил Каховский. — Дочь говорила: вы придумали какую-то хитрость с этими твоими «приступами».

Зоя разочарованно махнула рукой.

— Не получилось, — сказала она. — Ерунду я придумала, а не план.

Девочка опустила взгляд.

Каховский перевёл взгляд с дочери на меня, подтянул треники (судя по вытянувшимся коленкам — явно не «фирменные», хоть и с тремя лампасами на штанинах).

Я пожал плечами.

— Так сложились обстоятельства, — сказал я.

— Обстоятельства… — повторил Юрий Фёдорович. — На…фиг такие обстоятельства.

Он схватился за голову, взъерошил на висках волосы.

— Значит, и эта девица тоже… уснёт, — сказал Каховский.

— Эта школьница не уснёт, дядя Юра. Как умрёт Удалова, я знаю в мельчайших подробностях. С Катей вышло именно так, как вы и хотели.

Я сбросил ботинки, вставил ноги в красные тапки.

— Как я и хотел? — переспросил Зоин отец.

— Именно, дядя Юра, — сказал я. — В этот раз я вам сразу скажу имя и фамилию преступника. А его адрес вы легко отыщете и без моей помощи. Записывайте или запоминайте: двадцать третьего декабря этого года Катю Удалову убьёт её двоюродный брат Алексей Чуйкин.

Глава 11

Я описал Юрию Фёдоровичу всё, что видел и пережил во время сегодняшнего «приступа» (без умалчиваний и преувеличений). Мой рассказ во многом совпал с версией, которую в прошлый раз высказало следствие. И отчасти повторил признательные показания Алексея Чуйкина — те, что Катин брат написал, уже сидя за решёткой. Екатерину Удалову в моём видении действительно убил Чуйкин («тем самым» охотничьим ножом). В просмотренном отрывке из жизни десятиклассницы я не получил информацию о том, когда двоюродный брат явился в Катину квартиру; я не представлял, и как долго Чуйкин там пробыл.

За пару минут «припадка» я стал свидетелем короткого диалога между убийцей и его жертвой. Но присутствовал в квартире Удаловых лишь непосредственно во время самого убийства. Прочувствовал тот же спектр ощущений, который двадцать третьего декабря испытает (возможно) десятиклассница Катя Удалова. То были не лучшие впечатления. И едва ли не самые «яркие» из тех, что я пережил за обе жизни (я не ошибся, когда предположил, что они мне не понравятся). В благодарность за доставленное «удовольствие» теперь я был готов собственноручно оторвать Алексею Чуйкину и руки, и голову.

Но даже там, в видении, боль не заглушила моё удивление. Потому что я никак не ожидал увидеть в квартире Удаловых (во время своего «приступа») Катиного двоюродного брата. Пусть в том, другом прошлом, его и осудили за убийство Екатерины. Но я едва ли не всю сознательную жизнь считал Чуйкина такой же «невинной жертвой милицейского произвола», как и отца. Был уверен, что Алексей оговорил себя, будучи под давлением со стороны милиции. Не верил во все эти «вступил в конфликт», «на почве личной неприязни» и в прочие несуразные фразы из его «признания».

И правильно, что не верил. Потому что никакой «личной неприязни» между преступником и потерпевшей я не заметил. Да и «конфликта» между Екатериной и её братом тоже не было. А случилось хладнокровное убийство. Чуйкин умело и безэмоционально наносил Удаловой удары ножом — будто на тренировке. Катя не ожидала подобного поворота событий. Особого сопротивления не оказала. И даже не позвала на помощь, будто онемела от испуга. Хотя и сопротивлялась — вяло и неумело. Потеряла сознание до того, как Алексей Чуйкин покинул квартиру. Потому я и не представлял, как долго Алексей пробыл у Удаловых.

— Ты намекаешь на то, что это было ограбление? — спросил Юрий Фёдорович.

Каховский сидел около приоткрытого кухонного окна, кутался в кофту от синего «адидасовского» спортивного костюма. Помимо запаха табачного дыма я уловил в воздухе и аромат кофе (в семье Каховских этот напиток пила только Елизавета Павловна — Зоя и её отец предпочитали сладкий чай). «Дядя Юра» то и дело подносил к губам сигарету, затягивался табачным дымом. Он внимательно слушал мой рассказ, редко перебивал. В лицо мне не смотрел — изучал стену над газовой плитой. Подполковник милиции щурил левый глаз (то ли по привычке, то ли из-за клубившегося перед ним дыма).

— Я ни на что не намекаю, дядя Юра, — сказал я. — Только рассказываю, что видел и слышал.

Зоя положила мне на плечи свои ладони (будто успокаивала). Она стояла за моей спиной, прислушивалась к моему рассказу. Я слышал звуки её дыхания, но не видел выражение лица девочки.

— Ты сказал: он потребовал у школьницы деньги, — произнёс Каховский.

Указал на меня дымящейся сигаретой — уронил на столешницу крошки пепла.

— Дядя Юра, это выглядело немного иначе, — ответил я. — Чуйкин сказал, что приехал из Москвы вчера утром. А завтра вечером, двадцать четвёртого числа, уезжает обратно. Заявил, что билеты уже куплены. И у него нет времени на… «долгие уговоры недоверчивых» — так он выразился. Сказал, что спешит…

Я пояснил:

— Чуйкин не требовал отдать ему деньги — он просил их только показать.

Юрий Фёдорович кивнул.

— И девчонка их показала.

Зоин выдох пошевелил на моей макушке волосы.

— Да, — сказал я. — Принесла конверт — пухлый такой, набитый купюрами. Новый, без марок и адресов отправителя и получателя. Потрясла ним у брата перед лицом.

Я изобразил Катин жест — ткнул пустой рукой в сторону Каховского.

— Сколько в нём было денег? — спросил Юрий Фёдорович.

Он скосил взгляд на мою руку.

Я пожал плечами (насколько это позволили сделать всё ещё лежавшие на мне Зоины ладони).

— Много. Несколько тысяч.

Каховский приподнял брови.

— Она взглянула на содержимое конверта мельком, — пояснил я. — Но я увидел там и четвертаки, и полтинники, и сотенные бумажки. А мелочи не заметил: никаких рублей, трояков и пятёрок.

— Там было больше, чем тогда у Локтевой? — спросил Зоин отец.

Я почесал нос. Перед мысленным взором мелькнула перевязанная лентой с синими сердечками пачка советских денег. Моё воображение разместило рядом с ней конверт Удаловой.

— Больше, — сказал я. — Раза в полтора. Наверное.

Задумался.

— Навскидку: да, больше, — повторил я. — Это визуально: я сужу по количеству купюр. К тому же, у Оксаны банкноты тогда были перетянуты лентой — Катины деньги лежали в конверте.

Каховский хмыкнул.

— Она отдала ему деньги, но парень всё равно ударил её ножом? — спросил Юрий Фёдорович.

Я помотал головой.

— Нет, не так. Она принесла конверт. Показала, но не отдала.

Чуть склонил голову.

— Брат подошёл к ней, — сказал я. — и сразу ударил. В грудь. А потом несколько раз в живот. Нож у него уже был наготове: Чуйкин прятал его за спиной. Катя вздрогнула. Мне показалось, что она… удивилась.

— А деньги? — спросил Каховский.

Он поднёс к губам сигарету.

Зоя усилила давление на мои плечи.

Я задумался, чуть закатил глаза.

— Она выронила конверт.

Тряхнул головой.

— Точно, — сказал я. — Конверт упал на пол. Беззвучно. Но деньги из него не высыпались — это я потом заметил. Они лежали… плотной такой пачкой. Я… увидел конверт на ковре — после второго удара.

Юрий Фёдорович щёлкнул пальцем.

— То есть, Чуйкин знал о деньгах, когда шёл к сестре, — сказал Каховский.

Посмотрел мне в лицо.

Я сказал:

— Возможно. Или узнал о них уже там. Я видел только концовку их встречи.

— Но нож он принёс с собой, — сказал Юрий Фёдорович. — Значит, шёл убивать. Так получается? Как считаешь, зятёк, он собирался убить только девчонку? Или и её родителей?

Я пожал плечами.

— Мне показалось, что в квартире, кроме Кати и её двоюродного брата никого не было. Да и Катя поначалу вела себя спокойно. Даже подшучивала над этим Чуйкиным.

Каховский выпустил из ноздрей дым.

— Дошутилась, — сказал он.

Зоин отец стряхнул с сигареты пепел (в хрустальную туфлю).

И произнёс:

— Опять деньги…

Юрий Фёдорович затянулся сигаретой, на пару секунд задержал дыхание. Покачал головой.

Выдохнул в окно дым и спросил:

— Откуда у школьниц появились такие крупные суммы? Как считаешь, зятёк? Не могли же они столько сэкономить на школьных обедах? Да и пустых бутылок на тысячи рублей не собрали бы. Далеко не у всех взрослых найдутся подобные сбережения. Тебе не кажется этот момент…

Каховский трижды щёлкнул пальцем.

—…странным?

Я снова приподнял плечами Зоины руки. Вспомнил, что в материалах по убийству Екатерины Удаловой (тех, что я раздобыл тогда) ничего не говорилось о деньгах. Главным мотивом убийства значился пресловутый и нелепый конфликт «на почве личной неприязни». Этот момент как раз и отличал увиденную мной во время «приступа» сцену от рассказов Алексея Чуйкина. В ограблении Удаловых мужчина тогда не признался. Хотя подобный мотив для убийства школьницы добавил бы достоверности его рассказу. «В деле Локтевой о деньгах тоже не было ни слова», — подумал я.

— Но у второй девицы — у этой… Терентьевой — ты денег не видел? — сказал Юрий Фёдорович.

«Только папину рукопись», — мысленно произнёс я.

А вслух сказал:

— Не видел.

— Но это не значит, что их у неё не было, — сказал Каховский.

Я промолчал.

Юрий Фёдорович откинулся на спинку дивана, поднял к потолку взгляд. Мне почудилось, что за прошедшую неделю под его глазами сгустились сеточки морщин — под тяжёлыми серыми «мешками» (такие отёки у меня в его возрасте появлялись от «хронического недосыпания»). Я смотрел на Каховского — тот щурил глаза, выпускал в потолок табачный дым. С улицы доносились птичьи трели, звуки проезжей части и звонкие детские голоса. Чуть вздрагивали от порывов ветра оконные стёкла. Зоя наглаживала мои плечи, дышала ровно (почти наверняка: смотрела на отца).

— И что у нас получается? — нарушил молчание Каховский.

Он затушил в туфельке сигарету; взглянул на дочь — потом перевёл взгляд на меня.

— А получается у нас пренеприятная ситуация, — сказал Юрий Фёдорович. — Перед новогодним праздником мы можем получить сразу два трупа — вдобавок к Оксане Локтевой. Причём, все три жертвы не только учились в одной школе, но и проживали в одном доме. И мало того! Как минимум в двух эпизодах фигурируют крупные суммы денежных средств — это уже, в-третьих.

Каховский принялся загибать пальцы.

— В-четвёртых, мы имеем два случая усыпления перед убийством, — продолжил он. — Не факт, что подобной попытки не будет при убийстве Удаловой: снотворное могло не подействовать. В-пятых: двух девиц убили ножом, что тоже намекает на схожий почерк убийств. А как умрёт Терентьева, мы пока не знаем — не будем исключать колотые раны и в этом эпизоде. Что ещё я пропустил, зятёк?

— Они были подругами, — сказал я. — Терентьева, Локтева и Удалова.

— Вот вам и в-шестых.

Юрий Фёдорович покачал головой.

— Не слишком ли много… общего? — сказал он. — Что ты думаешь об этом, зятёк?

Я вздохнул.

Сказал:

— Наверное, то же, что и вы, дядя Юра. Такие совпадения наводят на мысль… что это вовсе не совпадения.

— Вот то-то и оно, Михаил, — сказал Каховский. — Эти совпадения навели бы на подобные мысли не только нас. И лучше, чтобы они никого и ни на что не наводили.

Он снова посмотрел на дочь, потом взглянул мне в глаза.

— Ваше дело, молодёжь — помалкивать обо всех этих совпадениях и видениях, — сказал Юрий Фёдорович. — Потому что пока они не больше чем наши с вами фантазии. Есть пока только убийство — Оксаны Локтевой. А две другие девицы целы и невредимы. Я постараюсь, чтобы таковыми они оставались и впредь. Для этого у меня есть и возможности и информация.

Каховский постучал по столу.

— Детишки, — сказал он, — не суйте в дела милиции свои любопытные носы. За помощь вам от меня — благодарность: устная. Но больше мне в этом деле от вас ничего не нужно. Я справлюсь сам: это моя работа. В крайнем случае, попрошу помощи у коллег. Но не у десятилетних детей. И не вертитесь рядом с теми девицами. Зятёк, Зоя — это вам понятно?

— Понятно, — сказал я.

— Да, папа.

— До декабря ещё есть время, — сказал Каховский. — Разузнаю, откуда у этих школьниц появились на руках такие большие деньги. Пробью информацию, кто такой этот Алексей Чуйкин, и как этот Чуйкин узнал о деньгах сестры. Выясню, знаком ли этот человек с подругами Удаловой. Но всё это я сделаю сам, без вашей помощи. Это вам ясно? Замечательно.

Юрий Фёдорович погрозил пальцем.

— Узнаю, что лезете в это дело — уши вам откручу! — заявил он.

* * *

От Каховских я ушёл в прекрасном настроении. С удовольствием слушал по пути Зоины рассказы о том, какой хороший милиционер её папа. Девочки уверяла меня, что Юрий Фёдорович обязательно спасёт Нину Терентьеву и Катю Удалову и непременно накажет всех злодеев. А я охотно соглашался с Зоей. Потому что я теперь не собирался вмешиваться в жизнь Терентьевой и Удаловой — пусть над этим трудится милиция (Каховский). Решил уделить внимание не поиску и поимке убийцы — сосредоточу усилия на создании папиного алиби. Потому что чувствовал: история с подброшенным ножом не завершилась.

Я сомневался, что Нина Терентьева «случайно» листала папину рукопись перед смертью (по-прежнему верил, что в моём видении девятиклассница уснула «навсегда»). Знал наверняка: в прошлый раз, когда девица «исчезла», такого эпизода точно не было (как и самой рукописи). Кто-то постарался, чтобы отпечатанный на серой бумаге текст попал в руки будущей жертвы. Папина фамилия на титульном листе повести-сказки прямым текстом призовёт милиционеров обратить внимание на учителя физики из школы убитой девочки — на Виктора Егоровича Солнцева. Какие ещё папины вещи обнаружат в той комнате?

Чего бы ни добивался убийца школьниц, но одной из его явных целей было упрятать за решётку по ложному обвинению Пашкиного отца (для меня этот момент был очевидным фактом). А это значило, что девятого декабря Виктор Егорович Солнцев ежеминутно должен будет находиться на виду не только у Нади, но и у других людей. Вот такую я определил для себя первоочередную задачу. Каховский спасает девиц — я обеспечиваю алиби отца. Подобное разделение обязанностей меня устраивало. Начало декабря у папы будет насыщенным на мероприятия (особенно выходные дни, когда его не будут видеть коллеги и ученики).

Как бы я активно не кивал в ответ на Зоины уверения, но в душе сомневался, что Юрий Фёдорович помешает убийце Оксаны Локтевой добраться и до Нины Терентьевой (по-прежнему считал, что этих двух девчонок убил один и тот же человек). Потому что помнил, чем обернулись мои усилия. Единственным вариантом спасти Терентьеву я считал — это заключить её под стражу. Вот только я сомневался, что Каховский пойдёт на такой шаг. Девятикласснице пятнадцать лет (несовершеннолетняя). К тому же, и в прошлый раз ни один из «разведённых» девчонками на деньги мужчин официально не обвинил их в вымогательстве.

Логика подсказывала, что новая реальность уже учла усилия Юрия Фёдоровича. Потому что нынешний вариант убийства школьницы точно отличался от того, который произошёл в моей прошлой жизни (об этом прямо говорило появление в «видении» папиной рукописи). «Или мой разговор с Каховским внёс новые изменения? — подумал я, уже лёжа вечером в кровати. — Ведь Света Зотова не умерла…» От роившихся в голове противоречивых мыслей разболелась голова. Но утром мой мозг вновь обрёл способность ясно мыслить. И я вдруг осознал, что в случае с Катей Удаловой пока тоже не всё ясно.

В том, что Юрий Фёдорович помешает Алексею Чуйкину убить сестру, я не сомневался. Вот только понял, что это спасение девицы вряд ли станет «окончательным». Между смертью Оксаны и уже «предсказанным» убийством Нины Терентьевой прошло два с половиной месяца. Я подумал: нападение двоюродного брата на Екатерину могло спутать планы убийце её подружек. Прикинул, а что если… «усыпление» и убийство Удаловой случится в феврале (через те же два с половиной месяца после смерти Нины)? А нападение Чуйкина лишь приблизило и так уже запланированную на начало следующего года дату Катиной смерти.

За дверью раздавались шорохи — проснулась Надя. Виктор Егорович пока не напрашивался к нам на ночёвку (наверное, ему хватало дневного… общения с будущей женой — в те часы, которые я и Паша проводили в квартире Солнцевых). Я слез с кровати, побрёл умываться. На кухне уже шумел чайник (хотя мы с Надей пока и не приступили к утренней зарядке). Я посмотрел в зеркало на своё испачканное зубной пастой лицо. В очередной раз отметил, что брить щёки и подбородок по утрам мне придётся не скоро. Указал на отражение большеглазого светловолосого мальчишки щёткой, с которой капала в раковину пена.

— Твоё дело — присмотреть за отцом, — сказал я. — А с проблемами школьниц разберётся дядя Юра. Каждый займётся своим делом. Это понятно?

Парень в зеркале кивнул — согласился с моими (озвученными вслух) главными выводами из утренних размышлений.

— И следи за тем, чтобы тебе не открутили уши, — предупредил я.

* * *

В комнате, где Нина Терентьева читала папину рукопись, я не видел календаря. Поэтому о дате того события лишь догадывался. Предполагал, что девятиклассница в моём видении лежала на кровати девятого декабря нынешнего года: ведь именно в этот день девица исчезла в прошлый раз. Однако допускал, что теперь события могли и сместится на несколько дней (это же предположил и Каховский — он допустил, что придуманный мной календарь продемонстрировал неверную дату).

Поэтому (при ожидании нового нападения убийцы школьниц) я ориентировался не только на свои воспоминания. Но и на толщину папиной повести. Я по памяти сверял толщину стопки листов отцовской рукописи с той, которая лежала в моём видении перед Терентьевой (каждый раз, когда Виктор Солнцев приносил очередную главу). И всё меньше радовался продолжениям истории об Игоре Гончарове. А Виктор Егорович словно издевался надо мной: приносил новые листы всё чаще.

Без новых приступов и засад дни будто ускорили свой бег. Каждый новый день походил на предыдущий; и проходил стремительно, заполненный рутинной суетой и повседневными заботами. Я по-прежнему «не выделялся» в школе. Проводил внешкольное время либо в квартире Солнцевых (где днём собирался мой отряд). Либо «вкалывал» на тренировках в «Ленинском» и у Каховских. Или беседовал «по душам» с Надеждой Сергеевной (утром и перед сном). Рутиной стали и походы к генерал-майору Лукину.

Я регулярно (трижды в неделю) пил чай на кухне у Фрола Прокопьевича. Невестка ветерана традиционно выпекала к моему приходу блины. А генерал-майор составлял на бумаге план моего «допроса». То его интересовали мировые достижения в космонавтике (таковые я лишь с огромным трудом извлекал из памяти); и мы обсуждали с ветераном войны, летали ли в действительности американские космонавты на Луну, или их экспедицию отсняли в павильонах Голливуда.

То Лукин расспрашивал меня о сельском хозяйстве (вот уж в чём я действительно ничего не смыслил). Беседовали мы с Фролом Прокопьевичем и о политике, и о природных катаклизмах (будущих). Мои рассказы пенсионер конспектировал в тетради; а после переносил на серые листы, которые (я не сомневался) после перекочёвывали в Москву или Ленинград под видом «вещих снов» генерал-майора Лукина (меня такая подача «кому нужно» моих «предсказаний» более чем устраивала).

В воскресенье двадцать пятого ноября в квартире Солнцевых мы отметили день рождения Валеры Кругликова. Устроили вечеринку в антураже советской школы магии и волшебства. Кругликова мы назначили «Игорем Гончаровым». Соревновались в приготовлении волшебных зелий (смешивали компоты и лимонады), устраивали дуэли на волшебных палочках, щеголяли в магических накидках. Валеркины родители тоже заглянули к нам в тот день — ненадолго: но взрослые «не надоедали» своим присутствием.

* * *

С каждым новым днём всё сильнее нервничала Зоя Каховская. Вот только она волновалась не из-за предсказанных в моих видениях событий — девочка переживала из-за приближавшихся соревнований по самбо. Навязчивая идея («запартерить» Свету Зотову) не покидала Зоину её голову. И это притом, что девочки (Зоя и Света) всё больше времени проводили вместе, именовали друг друга «лучшими подругами». На переменах они по-прежнему прогуливались по школьным коридорам рука об руку (игнорировали завистливые взгляды одноклассников). И часто занимали одну сторону в едва ли не ежедневных спорах с мальчишками — с Вовчиком, Пашей и Валерой (мне иногда казалось, что Зотова таким образом подначивала своего конопатого «рыцаря»).

Мои заверения, что шансы победить Свету в поединке у неё уже далеко не нулевые, Каховскую не успокаивали. На домашних тренировках Зоя требовала от меня всё новых «хитрых приёмчиков». Но я отказывался демонстрировать новинки — вынуждал девочку вновь и вновь отрабатывать одни и те же упражнения (подготовленные специально для «работы» со Светой). Много времени уделял стратегии предстоящего боя: втолковывал Зое, как именно ей работать в схватке с Зотовой (как удержать соперницу на дальней дистанции и вынудить совершать ошибки). Тренировки с Зоей Каховской великолепно переключали моё внимание с мыслей об убийце школьниц, пытавшемся «подставить» Виктора Солнцева, на более прозаическую и понятную мне тему: подготовку к соревнованиям по самбо.

* * *

Первого декабря Виктор Егорович вручил мне очередную главу повести-сказки о приключениях юного советского волшебника. Я в тот же день прочёл её поклонникам папиного таланта (от сюжета рассказа Джоан Роулинг в сказке «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства» мало что осталось — разве что совы и волшебные палочки). Больше других восторгался новой главой Вовчик. Он тут же попытался повторить подвиг героев повести: вызвать из Мира теней призрачного водного дракона (Света Зотова сегодня к Павлику не приехала, поэтому рыжий мальчишка не сдерживал фантазию и эмоции). Но только забрызгал мыльной водой пол и намочил свою одежду.

Вечером я положил новую главу к предыдущим страницам рукописи — прикинул нынешнюю толщину повести.

И пробормотал:

— Уже скоро.

Глава 12

Бросок получился эффектным (на полках серванта звякнула посуда). Зоя повалилась на пол — ударила рукой по одеялу (хлопок вышел громким, звонким). Я устоял на ногах. Отметил, что Каховская приземлилась на бок, а не на спину (не позволила мне завершить бой). Но уже понял: девочка вновь не успеет. Едва она сфокусировала взгляд на моём лице, как я резко склонился к ней, схватил Зою за кимоно. Демонстративно подёргал за ворот куртки — девчонка попыталась, высвободиться, но, ожидаемо, не сумела. Каховская обижено засопела, тихо (и совсем не по-детски) выругалась. На её глазах выступили злые слёзы. Зоя ударила меня кулаком в грудь.

— Не успела, — сказал я. — Что я тебе говорил? Хватай запястье! Не позволяй вцепиться тебе в куртку! Твой соперник не новичок — высвободиться из её рук у тебя не выйдет. Твой единственный шанс — воспользоваться её триумфом. Пока она радуется успешно проведённому приёму, у тебя будет не больше двух секунд — рассчитывай на одну. Хватаешь её запястье, привстаёшь — двигаешься ей навстречу. Не забываешь про ноги. Делаешь всё, как мы учили. Но главное — не позволяй вцепиться тебе в куртку!..

— Да помню я, помню! — выдохнула Каховская. — Но я за эти две секунды сама не могу понять, что случилось. Ну а потом ты меня хватаешь. Я не успеваю! Ты слишком быстрый!

— Зотова будет ещё быстрее! — сказал я.

Избавил девчонку от захвата — уселся на пол.

— Фигушки она быстрее! — заявила Зоя. — Я с ней вчера боролась — я помню. Светка быстрая, но не настолько.

Девочка поправила кимоно, приподнялась на локтях.

— Давай ещё попробуем, — сказала она.

Я покачал головой.

— Сперва покажешь узел плеча.

— После броска! — потребовала Зоя.

— После броска ты снова растеряешься, — сказал я. — Пару раз повторим приём сразу в партере.

Тут же добавил:

— Потом снова попробуем после падения.

— В партере у меня нормально получается, — проворчала Зоя.

— Получается, — сказал я. — Но повторить не помешает. Броски будут потом.

Дождался, пока Каховская уляжется на спину.

— В руке угол — девяносто градусов, — говорил я. — И прижимай плечо локтем, чтобы не гулял сустав. Фиксацию делаешь максимально жёстко. Не нужно жалеть противника. Помни, что это он только что бросил тебя на пол и заработал баллы. Пожалеешь его — проиграешь!

— Да помню я, помню! — пробормотала Зоя.

— Про ноги не забывай, — повторил я. — Разводишь их, притягиваешь противника к себе…

Руки Каховской метнулись ко мне — и уже в следующее мгновение я повалился на девчонку, почувствовал, как спеленали мои ноги, ощутил тёплое девичье дыхание… и резкую боль в суставе.

— Вытягивай его, — простонал я. — Не позволяй ему вывернуться… Отпускай!

Боль отступила — я повалился на бок. Увидел довольную Зоину улыбку.

И услышал голос Юрия Фёдоровича Каховского (Зоин отец вернулся домой почти четверть часа назад, но нам до сих пор не мешал).

— Вот теперь я вижу, что вы заняты делом, — сказал «дядя Юра». — Так ему доча. Не жалей этого наглеца. Пусть привыкает жить у тебя под каблуком.

Я потёр плечо.

Предложил:

— Дядя Юра, я ведь могу этому приёму и Елизавету Павловну научить.

— Я тебе научу! — сказал Каховский.

Пригрозил мне кулаком.

— Елизавета Павловна, кстати, вот-вот явится, — сказал Юрий Фёдорович. — Хочу с тобой, зятёк, переговорить до её прихода.

— Папа! — возмутилась Зоя. — Ты нам мешаешь! У нас в понедельник соревнования! А я по-прежнему не успеваю!

Каховская грозно сдвинула брови, отработанным до автоматизма движением спрятала под курткой кимоно тонкие выпирающие ключицы.

Юрий Фёдорович махнул рукой.

— Успеешь, доча, — сказал он. — Не волнуйся по этому поводу. Ты у нас в маму пошла. Это значит: всегда и везде успеешь. Да я и не отвлеку твоего кавалера надолго. Задам ему всего пару вопросов. А после можете валяться на полу хоть до программы «Время».

* * *

Сидеть на кухонном стуле в кимоно оказалось не слишком комфортно. Да и пояс врезался в живот, будто предупреждал о том, что не следовало глотать пищу до завершения тренировки. Хотя остатки бутерброда с колбасой и сыром выглядели аппетитно. Я проигнорировал урчание желудка. Каховский сдвинул на край стола блюдце с остатками своего «перекуса» и наполовину пустую чашку с чаем. Туда же смёл рукой хлебные крошки. Юрий Фёдорович разложил на кухонном столе (будто игральные карты) восемь чёрно-белых фотографий с изображениями не лучшего качества — явно любительские снимки. Постучал по столешнице сигаретной пачкой (просыпал на скатерть крупинки табака).

— Взгляни на эти снимки, зятёк, — сказал Каховский. — Видишь на них что-нибудь знакомое?

Я склонился над столом (стул подо мной недовольно пискнул). Переводил взгляд с одного изображение на другое — разглядывал неумело запечатлённые на фотографиях интерьеры советских квартир. Смотрел на кровати, на диваны, на громоздкие шкафы на тонких ножках, на плафоны светильников и люстры. Все эти предметы выглядели во многом схожими, точно разработаны одной группой дизайнеров. И ассоциировались в моём воображении с элементами интерьера «обычных» советских квартир. Вот только… они будто бы сфотографированы в разные десятилетия: диваны явно были из интерьеров квартир начала восьмидесятых годов — кровати же выглядели пришельцами из шестидесятых.

Некоторые вещи на снимках я действительно узнал: уже видел их копии совсем недавно. Но видел именно копии — не те самые вещи, что послужили моделями для фотографий Каховского. Очень похожий диван-книжка запомнился мне с (прошлого) детства — сейчас он стоял в квартире Солнцевых (пару дней назад Вовчик испачкал его шоколадом: выронил на него изо рта конфету). Похожая люстра красовалась в Надиной гостиной (вот только все плафоны на Надиной люстре были целыми — на ней не красовалась, как на фото, «голая» лампочка). Письменный стол тоже напоминал тот, что стоял в комнате Павлика (вот только ручки на ящиках выглядели иначе). Подобные фотообои мне тоже встречались…

— Пап, а это что за квартиры? — спросила застывшая позади меня Зоя.

— Здесь четыре комнаты, — пояснил Юрий Фёдорович. — По два снимка каждой. Мы сделали их в квартирах тех школьниц — Терентьевой и Удаловой.

В ответ на мой удивлённый взгляд Каховский вскинул руки.

— Не спрашивайте, как нам это удалось, — сказал он. — Пусть это останется… тайной следствия. Мы сфотографировали комнаты девиц и спальни их родителей. Узнаёшь их, зятёк?

Я покачал головой.

— Нина Терентьева… уснула не здесь. Вот эта кровать похожа размерами. Но рисунок на обоях радом с ней совсем другой. Да и этого ковра там не было. И вот это окно я бы точно заметил.

— Уверен? — сказал Каховский.

— Уверен, — ответил я. — А вот такие берёзы были в спальне Оксаны Локтевой. Но только рядом с ними стоял диван, а не эта допотопная кровать.

Юрий Фёдорович развернул фотографию, в которую я ткнул пальцем.

— Д-да, — сказал он. — Что-то похожее припоминаю. Но конкретно эти обои — из спальни Нины Терентьевой. Похоже, две подружки спали на опушке одного и того же леса.

— Я тоже хочу такую картинку в свою спальню! — заявила Зоя. — На стену — вместо вашего дурацкого ковра. У Зотовой в спальне тоже фотообои. Только другие.

Девочка склонилась к столу — я почувствовал на шее тепло её дыхания.

— Наш «дурацкий» ковёр стоит дороже, чем вся древесина в этой роще, — сказал Каховский. — Сомневаюсь, что твоя мама заменит его на вот эту картинку. Хотя… в прихожей берёзы смотрелись бы неплохо.

Юрий Фёдорович пару секунд разглядывал фотографию старомодной металлической кровати, застывшей на фоне стройных деревьев, щурил левый глаз. Вынул из пачки сигарету, но не спешил закуривать — мял пальцами сигаретный фильтр. За окном помахивали голыми ветвями тополя. Ветер стряхивал с деревьев последние жёлто-коричневые листья. От его порывов вздрагивали и оконные стёкла. Вот только денежное дерево висело в белой подвеске неподвижно — будто воплощение надёжности и благополучия. Каховский едва слышно хмыкнул (будто представил реакцию своей жены на бумажки с берёзами в спальне дочери). И вновь переключил внимание на меня.

— Значит, это не те комнаты и не те кровати? — сказал Юрий Фёдорович. — Ты внимательно на них взгляни, зятёк. Некоторые предметы до девятого декабря могут убрать или передвинуть.

— Дядя Юра, да там, как ни передвигай — ничего похожего на ту комнату не получится, — ответил я. — Если только переклеить обои и обставить спальню другой мебелью… И то — вот это окно из комнаты не выкинуть.

Отодвинул в сторону два снимка (где красовались прикрытые гардинной тканью оконные стёкла). Потом в компанию к ним добавил ещё два.

— Вот в этой комнате трещины на потолке — таких в моём видении точно не было.

Юрий Фёдорович взмахнул сигаретой (в точности, как герои повести «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства» размахивали на поединках волшебными палочками).

— А остальные? — спросил он.

Тень от его руки накрыла сразу три фотографии.

Я задумался — ненадолго. Покачал головой. Посмотрел на Каховского.

— Нет, дядя Юра. Это всё не то. Точно вам говорю: Терентьева уснула в другом месте.

— Что ж… примерно так я и думал, — сказал Каховский.

Юрий Фёдорович примостил так и не прикуренную сигарету на пачку (накрыл ею морду верблюда). Неторопливо собрал фотографии в кучу. К оконному стеклу за его спиной ветер прижал покрытый коричневыми пятнами жёлтый древесный лист (будто принёс нам подсказку). Я рассматривал его не больше секунды: листок не удержался на стекле — полетел вниз, к тротуару. Каховский убрал фотографии в карман, поднял с пачки сигарету и повертел её в руке. Но к зажигалке не потянулся. Он плотно сжал губы, задумчиво посмотрел на газовую плиту (повернулся к нам с Зоей «римским профилем»). Я проследил за направлением его взгляда, но ничего занимательного на плите не заметил.

— Дядя Юра, — сказал я, — а как… вообще продвигается расследование? У вас уже есть догадки, кто мог бы убить Нину Терентьеву? Или всё глухо, как тогда: в деле Оксаны Локтевой?

Зоин отец бросил в меня (раздражённый?) взгляд, но не поспешил с ответом. Он всё же взял зажигалку, закурил. Приоткрыл окно, выпустил в осеннее небо струю серого дыма. Ветер подхватил дымное облако, не развеял сразу — унёс его к балконам пятого этажа. Юрий Фёдорович переставил с подоконника на стол хрустальную пепельницу (хорошо знакомую мне, изготовленную в виде туфли детского размера). Хмыкнул, покачал головой. Он покачнул и стол — в его чашке заплескались остатки чая. Зоя фыркнула над моим плечом, отстранилась на полшага вглубь кухни (отодвинулась от зависшего над столом дыма). Каховский взглянул поверх меня — приоткрыл окно шире.

— Ну, не так уж и глухо, — произнёс он. — Во всяком случае — теперь. Я бы даже сказал: слишком уж… не глухо. Стоило только копнуть в ином направлении, как эти девицы оказались… не такими уж девицами.

Юрий Фёдорович кашлянул и провёл пальцем по губам (будто стряхивал с них влагу… или прятал ухмылку). Ткнул кончиком сигареты в пепельницу.

— Как это — не такими? — спросила Зоя. — Что ты имел в виду, папа? Я не поняла.

— Ну…

Каховский не договорил. Он сунул в рот сигарету, сделал глубокую затяжку (словно выгадывал время на размышление). Прикрыл левый глаз.

— Я говорю, что эти школьницы не такие уж и невинн… невиноватые, — сказал Юрий Фёдорович. — Мне нашептали, что они участвовали кое в каких незаконных делах.

Он взглянул мне в глаза, словно просил помощи. И снова заткнул себе рот сигаретой. Я не поспешил спасать милиционера от вопросов его дочери: то же хотел услышать пояснения Каховского.

— Кое в каких — это в каких? — переспросила Зоя. — Что они сделали, из-за чего ты заговорил о них такими непонятными и странными выражениями? Ну же, папа, рассказывай!

Мне послышались в голосе девочки требовательные нотки, присущие манере разговора Елизаветы Павловны. Я невольно оглянулся — бросил взгляд на Зоино лицо. Каховский подавился дымом.

— Это что, тайна? — спросила Зоя. — Боишься, что мы разболтаем о ней в школе?

Юрий Фёдорович откашлялся, положил дымящуюся сигарету на край пепельницы, смахнул с глаз слёзы. Шумно выдохнул. Кивнул.

— Ученицы семнадцатой школы — Ника Терентьева, Оксана Локтева и Екатерина Удалова — с большой вероятностью являлись участницами… некоторых незаконных деяний.

Каховский дважды щёлкнул пальцем.

— Они преступницы⁈ — сказала Зоя.

— Подозреваемые, — уточнил Юрий Фёдорович.

— Так арестуй их! — сказала Зоя. — Закрой их в камеру. И тогда девочек в декабре точно не убьют.

Мы с Каховским переглянулись.

Я скрестил на груди руки — всем своим видом намекнул, что тоже жду его ответ.

— Заметь, дочь, — сказал Юрий Фёдорович (смотрел он на меня). — Я произнёс: «с большой вероятностью», но не «точно». Понимаешь разницу? Вина девиц не доказана. У нас на руках пока нет даже заявлений потерпевших.

Каховский развёл руками. Снова потянулся за сигаретой. Закурил.

Выпустил из ноздрей дым и сказал:

— Я сомневаюсь, что получу хоть одно заявление… до декабря. Такие вот дела. Зато сейчас есть мотив для убийств девчонок. И подозреваемые… которых больше, чем мне бы хотелось в этом деле иметь.

Юрий Фёдорович постучал по карману, куда убрал фотографии.

— И мы теперь точно знаем, что Терентьева умрёт не дома и не в гостях у подружки, — сказал он. — А это уже кое-что. Это, зятёк, уже совсем не «глухо».

* * *

Рано утром второго декабря (в воздухе пролетали редкие снежинки) «третья» группа собиралась около ступеней «Ленинского». Из всех групп, что отправлялись представлять Дворец спорта имени Владимира Ильича Ленина на городских соревнованиях по самбо, мы были самыми младшими. Потому до места соревнований нас сопровождал сам Денис Петрович Верховцев — тренер явился к «Ленинскому» точно в назначенный час, пересчитал нас по головам и повёл к автобусной остановке. Старшаки добирались до «Кировского» (Дворца спорта имени Сергея Мироновича Кирова) самостоятельно. А младшая группа в субботу выяснила, кто сильнейший — соревновались между собой, в «Ленинском».

Мы с Зоей вчера наблюдали за боями Паши Солнцева и Валеры Кругликова. Парни (как я и помнил), заняли «почётные» предпоследние места в своих весовых категориях. Мальчики расстроились. Но я объяснил им, что за три месяца тренировок им сложно было сравняться в мастерстве со спортсменами, что занимались борьбой уже второй или третий год. Говорил я это в том числе и для Каховской — чтобы та в своих мечтах спустилась с небес на землю. Девчонок на соревнованиях всегда было меньше, чем парней. Но и им, чтобы взобраться на пьедестал, следовало одолеть как минимум трёх соперниц. Я надеялся, что Зоя доберётся до боя с Зотовой; но сомневался, что Каховская уже теперь получит хотя бы бронзу.

На тех соревнованиях в своей весовой категории победил только Олег Васильев. Я запомнил это, потому что Лежик потом часто рассказывал: та золотая медаль изменила его жизнь, заставила Олега всерьёз заняться спортом и позабыть о «глупостях» (Верховцев исключал из своей группы «за связи с криминалом»). Кто-то из парней тогда в «Кировском» занял вторые и третьи места (из моей головы выветрились воспоминания, кто именно и какое место «взял», хотя тренер нам, малышам, и перечислял фамилии призёров). Помню только, что Лера Кравец той зимой осталась без медали: девчонок среди перечисленных тренером медалистов не было. Зотова и Каховская в тех соревнованиях участия не принимали.

Сегодня же с Верховцевым в «Кировский» ехала не только Кравец, а целое трио самбисток. Парни подшучивали над девчонками; призывали девочек ещё в автобусе договориться, кто и какое место займёт; говорили, что «в этот раз» все «девчачьи» медали уедут в «Ленинский». Лера и Света улыбались, бодро и язвительно отвечали на шутки мальчишек. А вот Каховская всё больше молчала — только хмурила брови и сжимала мою руку. Зоя не выпускала мои пальцы с того момента, как мы с ней встретились утром возле её подъезда. Я сегодня словно вернулся в прошлое (в то, которое пока не наступило): точно так же (за руку) я когда-то водил своих бледных от волнения детей к стоматологу.

— Всё будет хорошо, — в очередной раз шепнул я Зое, когда мы с ней в хвосте группы шагали от автобусной остановки к мрачному зданию Дворца спорта («Кировскому»). — Светку ты обязательно победишь. Если не забудешь, чему я тебя учил, то у Зотовой на победу нет шансов.

* * *

Дворец культуры имени Сергея Мироновича Кирова я застал привычно бурлящим (здесь сегодня было шумно, будто в метро в час пик или в людный день на базаре). Дети были повсюду. Словно сегодня в «Кировском» собрались не только самбисты, а сюда съехались все школьники города. Мальчишки и девчонки разных возрастов бегали и кричали, визжали и ругались, смеялись и даже рыдали. «Привычное зрелище», — подумал я. Именно таким я «Кировский» и помнил по прошлой жизни (появлялся тут лишь в дни соревнований и ни разу не приходил сюда после окончания спортивной карьеры). Только теперь я и осознал, что приехал именно на соревнования.

В «Кировском» наша «третья» группа разделилась: мы разошлись по раздевалкам. Лежик на правах «самого опытного» показал, где нам разместиться. Он «застолбил» за нами семь шкафчиков (в каждом оставляли вещи два-три спортсмена). Перекинулся «парой слов» с предводителями соперников (те парни показались мне знакомыми, но их имён и фамилий я не вспомнил). Запахи в этой раздевалке витали те же, что и в нашей «родной» (в «Ленинском») — будто были неотъемлемой частью спортивной жизни. Волнения я не испытывал (пожалуй, я впервые за обе жизни явился в «Кировский» абсолютно спокойным). Слушал обрывки чужих разговоров, с интересом оглядывался по сторонам.

С Каховской встретился уже после взвешивания (где узнал, что Миша Иванов — не такой уж маленький мальчик: я попал в одну весовую категорию с Лежиком). Зоя казалась испуганной и расстроенной, будто потерявшая родителей маленькая девочка. Но она храбрилась, сжимала кулаки и хмурила брови. Заметила меня — нерешительно улыбнулась, вцепилась холодными пальцами в мою руку. И тут же зашептала мне на ухо, что весит она на килограмм больше Зотовой — попала вместе со Светой в одну категорию. Но не с Кравец: Лера будет драться с девчонками постарше. И поделилась со мной полученным от Верховцева инсайдом: соперницами Каховской и Зотовой будут несколько «сильных» девчонок из «Кировского».

— Миша, мне обязательно нужно выиграть первую схватку! — заявила Зоя (она говорила мне на ухо — громким шёпотом). — Денис Петрович сказал, что сразу мы со Светкой не встретимся — не в первой схватке. Сначала будем бороться с девками из других школ — так всегда бывает.

Она крепко стиснула мои пальцы, широко распахнула глаза.

Я заметил на Зоиных висках капли пота.

— А если я проиграю? — сказала Каховская. — Что если мне попадётся сильная соперница? Денис Петрович показал нам нескольких — тех, что побеждали на прошлых сориках. Что если они и меня победят? Тогда я не встречусь с Зотовой? Я зря, что ли, столько готовилась? Это же несправедливо!

Девочка стиснула челюсти.

— Какие проблемы, Каховская? — сказал я. — Хочешь выиграть — значит, обязательно победишь. Если возьмёшь себя в руки и вспомнишь, чему училась на тренировках. Прекращай стонать и причитать: мы сюда не ныть приехали. Вон, Зотова уже разминается. Пора и нам готовиться к схваткам.

* * *

«Третья» группа разминалась в углу, сбившись в стаю (будто готовилась противостоять сразу всем прочим заполнившим зал спортсменам). Зоя и Света делали упражнения, стоя едва ли не плечо к плечу (девочки снова выглядели подругами, а не соперницами). Олег Васильев развлекал соратников рассказами о прошлых городских соревнованиях. Парень делился с нами полученными от брата сведениями об «областных сориках». А ещё он пересказывал байки Верховцева о первенствах республики и страны. Я вполуха слушал болтовню Лежика и смотрел вглубь зала, где стояли столы судей. Гадал, о чём наш тренер так яростно спорил с организаторами соревнований.

Верховцев размахивал руками (словно готовился перевести разговор с чиновниками в партер). Звуки его голоса долетали даже до нашего угла. Я видел, что за тренером наблюдали и наши «старшаки» — удивлялись поведению Петровича не меньше меня. Потому что обычно Верховцев на соревнованиях вёл себя спокойно: настраивал на борьбу спортсменов, раздавал ценные рекомендации, иногда и шутил. У меня в голове промелькнул вопрос: а вёл ли себя так же активно Денис Петрович в прошлый раз, когда в соревнованиях не участвовали ни Миша Иванов, ни Зоя Каховская, ни Света Зотова. О таком поведении тренера мне старшаки не рассказывали (хотя они любили поболтать о Петровиче).

Я видел, как Верховцев махнул всердцах рукой и повернулся к оппонентам спиной. Он шевелил губами — что-то бормотал. Чуть подволакивая ногу, Денис Петрович направился к парням из старшей группы. И чем-то тех «порадовал» — до меня донеслись возмущённые возгласы старшаков. Я видел, как тренер указывал на парней пальцем, раздавал короткие чёткие указания. Подростки кивали ему в ответ: с Петровичем они не спорили, хотя на некоторых лицах я читал недовольство. Стоило тренеру отойти, как старшаки (будто копируя Верховцева) тоже замахали руками — посматривали при этом в сторону судейских столов. Чем недовольны тренер и старшая группа скоро узнали и мы.

Денис Петрович указал рукой на меня и Лежика.

— Васильев, Иванов, — сказал он, — будете драться в первом бою. Друг с другом.

За моей спиной раздались шорохи и изумлённые шепотки.

— Денис Петрович! — сказал Олег. — Так мы же не дерёмся в первых боях между собой!

Васильев шагнул к тренеру, замер в шаге от меня.

— Ну а теперь будем! — ответил Верховцев.

В его голосе прозвучали визгливые нотки — такое случалось, когда Петрович злился.

Денис Петрович, не оборачиваясь, указал большим пальцем себе за спину — на организаторов.

— Они так решили, — заявил он. — Говорят, что наших спортсменов в этот раз слишком много. «Кировских», говорят, сегодня почти вдвое меньше, чем нас. Хотят, чтобы мы сами часть наших борцов отсеяли — в схватках межу своими. Боятся, что мы снова заберём все медали.

«Третья» группа позади меня снова зашепталась.

— Правильно делают, что боятся, — сказал Васильев.

— Но это же нечестно! — заявила Лера Кравец. — Не было такого никогда!

— А сегодня будет, — ответил Петрович, — нравится нам такой поворот или не нравится.

Верховцев скрестил на груди руки (я вновь подивился тому, какие у нашего тренера мощные предплечья). Он пробежался взглядом по хмурым лицам борцов «третьей» группы. Я чувствовал, что Верховцева тоже распирало от негодования, но понимал: нам он свои эмоции не покажет.

— Честно, нечестно — какая разница? — сказал Денис Петрович. — Как бы они не изгалялись, но победят всё равно сильнейшие. А сильнейшие — это мы! Так что вы, парни, сперва между собой определите достойного победить. А потом уже победитель намнёт бока всем остальным.

Тренер посмотрел сперва на Лежика, потом на меня (будто гадал, кто из нас сильнее). Верховцев вздохнул, покачал головой. Я не заметил на лице Петровича, к какому выводу он пришёл (но обратил внимание, с каким решительным настроем продолжили разминку старшаки).

Олег Васильев хлопнул меня по плечу, улыбнулся.

— Не повезло тебе, Миха, в этот раз, — сказал он. — А ведь я не сомневался, что ты тоже сегодня потопчешься по подиуму: видел на тренях, как ты хорош. Но не расстраивайся, Миха. В следующий раз получишь своё серебро. Помяни моё слово! А сегодня я разрешу тебе примерить мою золотую медальку.

Глава 13

Свой первый официальный борцовский поединок в новой жизни я проиграл досрочно. Я проиграл его в то же мгновение, когда Петрович назвал имя моего соперника. Ещё до поединка решил, что раз Лежик на этих соревнованиях выиграл все схватки в прошлый раз, то я сегодня не отниму у него верхнюю ступень подиума (даже если бы сумел). Но всё же я расстроился, что не одержу ни одной победы: рассчитывал хотя бы в поединках с кировскими проверить свои силы и возможности. Но не получилось. Я не затягивал схватку, чтобы не отбирать у Лежика силы. На первых же секундах Олег Васильев бросил меня через бедро. Я упал на спину — он устоял на ногах. Уже через несколько секунд Олег праздновал победу… и успокаивал меня: говорил, что со следующих сориков я уж точно не уйду без медали.

Каховская и Зотова тоже меня утешали — я цыкнул на них, велел Свете и Зое готовиться к поединкам. Сказал девчонкам, чтобы не «хлопали ушами», как я; велел им настраиваться на бой. Ушел от ковров, где спорили за медали мальчишки, перенёс своё внимание на бои девочек. Комментировал для Каховской действия её возможных соперниц, указывал на их слабые и сильные места (как бойцов). А ещё я наслаждался атмосферой соревнований. Досада от поражения быстро прошла — я не сомневался, что принял верное решение (хотя и соскучился по победам). Отнимать медальки у детей (а особенно у тех, кого я в прошлой жизни называл своими друзьями) посчитал постыдным. Да и не получил бы я должного удовольствия от подобных побед (разве что потешил бы самолюбие в схватках с представителями «Кировского»).

Лера Кравец проиграла в первом же поединке. «Продула» по баллам: позволила сопернице набрать дюжину, а сама сумела «вырвать» только восемь. Я посчитал это хорошим результатом (когда наблюдал за Лериным боем). Мне казалось, что противница её вот-вот «дожмёт» и «выведет» на болевой приём. Подсчитывал секунды до окончания схватки. Чувствовал, с каким трудом давалось Лере каждое мгновение сопротивления. Но Кравец выдержала напор соперницы, не оплошала и не сдалась. За что я её и похвалил. Валерия буркнула мне в ответ: «А сам-то не лучше…» И смахнула с глаз выступившие от обиды слёзы. Зотова обняла подругу, нашёптывала той на ухо слова поддержки. А вот Зое уже было не до заботы о Кравец: девочку вызвали на её первый в спортивной карьере официальный поединок.

Я сразу же приметил, что Каховская и её соперница примерно одного роста. А ещё отметил, что девчонка из «Кировского» не выглядела уверенной в себе (будто сомневалась в своей победе). Нахмурился: Зоя тоже выказывала робость перед схваткой. Девчонки не походили на готовых к поединку хищниц — смотрелись испуганными и уже почти готовыми к смерти оленихами (будто их насильно вытолкали на ковёр). «Каховская, соберись!» — заорал я. Стоявшие рядом со мной девочки испугано отшатнулись. Но Зоя меня услышала — она кивнула, сжала челюсти, взглянула на противницу исподлобья (изобразила «взгляд киллера» — мы с ней отрабатывали его ещё в октябре). Кировская почувствовала перемену в настрое соперницы — взглянула в толпу болельщиков.

Но я не позволил девочке отыскать «якорь уверенности» — принялся ещё до начала боя громко скандировать, привлекая к своим возгласам внимание бойцов: «Зо! Я! Зо! Я! Зо! Я!..» Зрители пока не начавшегося поединка меня не поддержали (некоторые девчонки взглянули на меня осуждающе). Но и судьи не заткнули мне рот. Я сам чувствовал, что моё одиночное скандирование выглядело пока неуместно и глупо. Меня это нисколько не волновало. Потому что я представлял, как мой монотонный голос сейчас давил на нервы Зоиной неопытной сопернице. «Зо! Я! Зо! Я! Зо! Я!..» Каховская сжимала-разжимала кулаки. Представительница «Кировского» нет-нет, да и бросала в меня злые взгляды. «Зо! Я! Зо! Я! Зо! Я!..» Мои крики привлекли к «женскому» бою часть зрителей-мальчишек.

Новоприбывшие разделились на два лагеря. Одни попытались меня перекричать: «На! Та! Ша! На! Та! Ша! На! Та! Ша!..» Другие меня поддержали (парни из «Ленинского»). Акустический бой групп поддержки вступил в острую фазу ещё до начала поединка борцов (доставлял удовольствие обеим сторонам). Но мой голос всё равно выделялся из общего хора: «Зо! Я! Зо! Я! Зо! Я!..» Я видел, как он задевал натянувшиеся в струну нервы Зоиной соперницы. Когда-то вот так же меня поддерживал Валерка Кругликов. Его не смущали рассерженные взгляды со стороны группы поддержки моего визави. Он намеренно добавлял в голос мерзких скрипучих нот. И противный голос Кругликова тогда не только больно бил по нервам окружающих. Он добавлял мне уверенности и решительности, словно прогонял усталость.

По жесту арбитра спортсменки обменялись рукопожатиями (двумя руками), сделали шаг назад. Я мысленно отметил, что девочка из «Кировского» всё больше робела, а Зоя будто почувствовала себя фаворитом: прожигала лицо соперницы взглядом. По сигналу свистка борцы сошлись в центре ковра. Я сразу понял, что яростного и зрелищного поединка в их исполнении мы не увидим. Вопреки обычаю, пока ещё «непуганые» новички не ринулись друг на друга «с шашкою наголо». Девочки вцепились друг другу в куртки и несколько секунд просто топтались на месте. Потом последовала серия взаимных падений. Спортсменки ни сколько пытались провести успешный приём, сколько норовили помешать сопернице (сделать бросок или подсечку). Зоя повезло больше: она набрала первые баллы.

Зрители тем временем соревновались по-своему. Представители «Кировского» и «Ленинского» без устали выясняли отношения в акустическом бою: кто кого перекричит. Имя «Наташа» скандировало больше голосов. Но моё неподражаемое «Зо! Я!» не тонуло в этом многоголосье. Под конец отведённого на поединок времени соперницы всё же раззадорились. Первой «рискнула» Каховская. Она повторила бросок, которым меня отправил на ковер Лежик. Вот только не уложила противницу на лопатки. Она заработала только четыре балла: уронила оппонентку на бок. А после и сама полетела на ковёр. Но встала при этом на «полумост» и утащила за собой атаковавшую. Продолжить бросковую феерию девочкам не позволил сигнал об окончании поединка. Он же и подвёл черту под результатами боя: Зоя одержала свою первую победу.

Мне показалось, что после объявления её победы Каховская не поняла, что случилось. Она растеряно взглянула на судью, потом отыскала взглядом меня и нерешительно проследовала в мою сторону. Света Зотова первой поздравила Зою. Она метнулась девочке навстречу и заключила подругу в объятия. Тут же подоспела и успокоившаяся Кравец (Лера тоже поучаствовала в акустической битве с кировскими). Она присоединила свои поздравления и объятия к Светиным. До меня Каховская добралась с уже осмысленным взглядом, но всё такая же взъерошенная, как после поединка. Выслушала поздравления и наставления от возникшего рядом со мной Дениса Петровича. И только после слов Верховцева Зоя всё же взяла меня за руку и заглянула мне в глаза в поисках похвалы.

— Молодец, Каховская, — сказал я. — Быть тебе настоящим гладиатором. Бесстрашие у тебя уже есть. А всё остальное — это дело наживное. Тем более, что ты уже многому научилась. Вот только жаль, что от испуга ты обо всех своих умениях позабыла.

Поправил на девочке съехавшую к правому плечу куртку.

— Важно, чтобы ты извлекла урок из этого поединка, — сказал я. — Помни, Каховская: нельзя никого бояться. Страх даже из самого умелого бойца делает рукожопого неумёху. Не нужно думать о поражении — только о победе! Ты понимаешь, о чём я говорю?

Зоя неуверенно кивнула.

На запястьях девочки проявлялись красноватые полосы — следы от пальцев её побеждённой соперницы. Мочки ушей Каховской налились кровью. Грудь всё ещё часто вздымалась, будто девочка никак не могла отдышаться после поединка. А вот пальцы спортсменки были холодными. Я легонько сжал их: попытался отогреть. Не отводил взгляда от Зоиного лица.

— Понимаю, — сказала Каховская.

Она смотрела мне в глаза.

Я отметил, что у девочки серьёзный и внимательный взгляд (без обиженного оттенка).

— В следующий раз работай спокойно, — сказал я. — И делай с противником то, что умеешь. Ведь ты же умеешь, Каховская! Почему не завершила поединок чистой победой? Ты даже не попыталась взять её на болевой! Зачем ты эту девчонку пожалела?

— Я…

Зоя вздохнула.

— Я испугалась.

Я развернул Каховскую лицом к стене зала, где подруги успокаивали Зоину бывшую соперницу. Заподозрил, что та девчонка, как и Каховская, боролась сегодня на официальном турнире впервые. Вспомнил, что больше половины новичков бросали тренировки после первого же поражения. Мысленно пожелал Зоиной поверженной противнице удачи. Но порадовался, что вид у девчонки сейчас был весьма жалкий.

— Ты и теперь её боишься? — спросил я.

Указал на потерпевшую поражение спортсменку пальцем.

Каховская помотала головой.

— Теперь… нет.

— Она и раньше не была страшной, — сказал я. — Это твоя фантазия делала из неё непобедимого богатыря. Наплюй на своё воображение, Каховская! Слышишь меня? Вспомни, что говорил Петрович, и что твердил тебе я. Борьба — это работа. В следующий раз делай работу спокойно и грамотно.

— Хорошо, Миша, — сказала Зоя. — Я постараюсь.

Я заметил, как часто вздрагивала жилка на Зоиной тонкой шее. Каховская провела рукой по губам (и по приметной родинке), смахнула с них влагу. Вытерла и две мокрые извилистые полосы под висками. Я понял, что девочка уже избавилась и от первоначального испуга, и от горячки боя, и от победного ликования. Видел, что мысли юной спортсменки вновь вернулись к грядущим поединкам.

— Ты уж постарайся, Каховская, — сказал я. — Мы все за тебя болеем. Первая победа — это замечательно. Но две победы на первом же соревновании — это ещё лучше. Не расслабляйся. И не бойся никого и ничего. Помни, что страх мешает победам. Пусть лучше твои соперницы тебя боятся.

Зоя вновь послушно кивнула.

— Хорошо, Миша, — сказала она.

Кто-то несильно ударил меня кулаком в спину между лопатками. Боли я не почувствовал. Ещё до того, как обернулся, я услышал тихий девичий голос.

— Ну и козёл же ты, Иванов, — сказала Лера Кравец.

Девчонка скрестила на груди руки и покачала головой.

«Конечно, козёл, — мысленно согласился я. — Вот только я опытный козёл. И знающий, как правильно себя вести на важных турнирах».

* * *

А в следующем поединке на этом же ковре проиграла Света Зотова. Причём, уступила Зотова сопернице «по всем статьям». Боролась она со смуглой девчонкой из Заречного. В ДЮСШ этого района обучал борьбе бывший ученик Верховцева. Зареченские десяток раз в год наведывались в «Ленинский» «для обмена опытом». Лицо Зоиной соперницы я вспомнил — но имя девочки из памяти не выудил. Смуглянка с первых же секунд показала Зотовой, кто на ковре хозяйка. Она трепала Свету, будто волкодав лису. Двух минут не прошло, как судьи остановили поединок: Зотова подчистую продула по баллам. Но я мысленно всё же похвалил Свету: она избежала болевых приёмов и падений на лопатки (хотя мне поначалу казалось, что смуглянка всё же вынудит мою курносую одноклассницу запросить пощады).

В перерыве между боями Каховская успокаивала выбывших из соревновательного процесса подруг. А я наведался к коврам мальчишек, разведал положение дел у мужской части ленинских борцов. Узнал, что в моей весовой категории в схватках со спортсменами из чужих секций все наши мальчишки победили. Вылетели с сориков только трое (в том числе и я) — те, кто боролся со своими же ленинскими. В других группах дела обстояли не столь радостно (но и не так печально, как у девчонок). Половина старшаков отсеялась в первом же круге. Но я и по прошлой жизни помнил, что старшей группе золота на этих соревнованиях не видать — зато они увезут едва ли не мешок серебряных и бронзовых медалек. Я пожелал парням удачи (напомнил Лежику, что собираюсь примерить его золотую медаль) и вернулся к Зое.

Застал Каховскую с покрасневшими от горя глазами: спортсменка узнала имя своей следующей соперницы. Зое предстояло бороться с обидчицей Светы Зотовой. Подруги неуверенно успокаивали Каховскую (в том числе и Света). Но в их голосах проскальзывали скорее сочувствующие нотки — не приободряющие. Поэтому я выдернул Каховскую из окружения девчонок, едва ли не насильно поволок Зою к относительно пустынному углу зала (отогнал увязавшуюся за нами Зотову). «Тут какой-то старичок паучок нашу муху в уголок поволок», — промелькнула в голове строка из детского стишка. Я усмехнулся; но тут же стёр улыбку с лица (чтобы её не увидела Зоя). Поставил обиженно надувшую губы Каховскую спиной к залу — позволил ей лицезреть только моё лицо и свежеокрашенную стену. Крепко сжал Зоины плечи, заглянул девочке в глаза.

— Это что за детский сад, Каховская? — спросил я. — Почему у тебя глаза на мокром месте? Чем ты, собственно, недовольна? Я понимаю, что со Светкой ты на этих соревнованиях уже не поборешься. А ведь ты именно к этому поединку готовилась. Но ты уже превзошла Зотову! Разве не так?

Зоя шмыгнула носом (я поморщился: среагировал на этот всегда некстати появлявшийся женский и детский насморк).

— Я… не поэтому, — сказала Каховская.

Она промокнула рукавом кимоно глаза.

— Зотова сказала… что у меня против этой… зареченской… нет шансов.

— Зотова сказала… — повторил я. — Зотова продула поединок, потому что испугалась! Она проиграла схватку не на ковре, а в своей голове! Вот здесь!

Постучал пальцем по Зоиному лбу — девочка отшатнулась.

— Что я тебе говорил о страхе⁈ — сказал я. — Страх, Каховская, делает бойца слабым и неловким! Любого бойца, даже опытного и умелого! Вот, смотри, как у тебя дрожат пальцы!

Схватил спортсменку за запястья — развернул её руки ладонями вверх.

— И кого такими руками ты победишь? — спросил я. — Да тебя сейчас даже девчонки из Пашкиной младшей группы заломают! В таком состоянии ты стопудово профукаешь бой!

Я снова сжал Зоины плечи и встряхнул девочку. Та закивала головой, будто её шею превратилась в верёвку. Цокнули зубы.

— Соберись, Каховская!

Зоя часто заморгала, точно приходила в себя после долгого сна.

— Ты два месяца готовилась к схватке с Зотовой, — сказал я. — И что изменилось? Светка продула. Но у тебя теперь есть другая соперница — лучше, чем прежняя! Утри Зотовой нос — сломай её обидчицу!

Каховская неуверенно ухмыльнулась.

— А что такого-то? — спросил я. — Каховская, ты сможешь! Ведь у тебя преимущество перед той девкой. Она считает тебя слабачкой. И будет драться с тобой на расслабоне!

На ковёр Зоя вышла серьёзная и сосредоточенная. Уже без слёз обиды на лице. Со стороны она не выглядела испуганной — даже излишне спокойной (будто под лекарствами). Но не смотрела сопернице в глаза — сверлила взглядом её подбородок. Смуглянка небрежно поправила пояс, одёрнула рукава куртки. Она посматривала на Каховскую с полуулыбкой, снисходительно (тренер наверняка просветил свою подопечную на счёт Зоиного бойцовского опыта). Но не запугивала и не унижала Зою пренебрежительными хмыканьями и усмешками (старшие спортсмены частенько выводили таким образом противников из душевного равновесия). Пожала Каховской руки уверенно, но без театральщины. Не запугивала и не вступала в «поединок взглядов» (чем заслужила мою симпатию). Жизнерадостно подмигнула стоявшим за пределами ковра приятелям.

Группа зрителей (в сравнении с прошлыми поединками) поредела: интересного зрелища от Зоиного боя не ждали. Поединком заинтересовались только судьи (ну, а куда им деваться), с полдюжины зареченских бойцов (персональная группа поддержки смуглянки из Зареченска), и мы (я, Зотова и Лера Кравец). Едва ли не с другой половины зала посматривал в нашу сторону и Денис Петрович Верховцев. Тренер к нам не подошёл. Но он всё же отвлёкся от боя мальчишек и поглядывал на переминавшуюся с ноги на ногу Зою. Я вдруг почувствовал, как мой локоть сжали крепкие пальцы — скосил взгляд на застывшую справа от меня Зотову. Света и Лера казались воплощениями тревоги и волнения: покусывали губы, хмурили брови, сжимали-разжимали кулаки (Зотова ещё и стиснула мою руку). Свисток судьи отправил спортсменок в атаку.

И тут же произошло то, чего и ожидали почти все зрители. Уже на первых секундах смуглянка вынудила Каховскую встать в основную стойку и резким движением заняла позицию для броска. Зоя не помешала ей. Каховская не ушла от захвата. Не разорвала дистанцию. Не применила контрзахват. Зоя вела себя так, словно спешила завершить поединок. Ценой собственного поражения. Я тут же вспомнил недавний бой с Лежиком. Но отложил разборы на потом. Смуглянка резко подсела. По ушам ударил её громкий выкрик. Светины пальцы едва не продавили насквозь и рукав моей куртки, и кожу. Зотова и Кравец взвизгнули. Зареченские восторженно заорали. В воздухе мелькнули Зоины ноги. Удар по ковру известил о падении девочки. Смуглянка удержалась на ногах. Каховская приземлилась на бок — с лица её соперницы слетела улыбка.

Я ощутил в воздухе запах табачного дыма — словно вновь очутился вечером в квартире Каховских. Но не удивился этому: не успел. Потому что зареченская смуглянка ринулась на удержание. Она сделала всё правильно. Как поступил бы на её месте любой самоуверенный, но неопытный борец. Она слишком много времени потратила на эмоции (удивление, разочарование). И промедлила с захватом — почти на две секунды. Время до захвата отсчитали удары моего сердца. Я улыбнулся: понял, что случится дальше. И не ошибся. Зоя завладела кистью соперницы до того, как та коснулась ткани кимоно. Резко привстала навстречу сопернице. «Ноги!» — мысленно воскликнул я. Но Каховская обошлась без моего напоминания. Растянула смуглянку (теперь не вырвется), зафиксировала её плечо локтем — быстро и спокойно, как на тренировке.

Зрителям ещё казалось, что спортсменка из района Заречный проводила удержание. Болельщики смуглянки требовали «держать». Света и Лера в тревоге затаили дыхание. Но я уже победно вскинул руки (стряхнул с себя пальцы Зотовой). Зоя отвела предплечье соперницы к своей голове. Я тут же скривился, будто сам почувствовал боль. Потому что вспомнил Зоин захват — узел плеча Каховская отработала до мелочей. «Согнутая под девяносто градусов рука, — отметил я. — Сустав плеча не гуляет. Ноги разведены». Слабым местом в этом приёме оставался захват. Вот только смуглянка щедро выделила на него Зое время. И та воспользовалась возможностью. Каховская развела противнице ноги; вытянула её тело, прижала к себе, фиксируя плечо и оттягивая предплечье. Зрители притихли: заподозрили «подвох». А потом смуглянка вскрикнула и ударила рукой по ковру.

Зоя приподнялась на локтях, села. Она казалась расстроенной и помятой — не выглядела победительницей. Девочка рассеяно огляделась, вопросительно посмотрела на судей (те о чём-то совещались). Виновато взглянула на соперницу (смуглянка не сдержала слёзы, покусывала губы, баюкала на груди руку — к ней уже ринулись на помощь тренер и медики). Каховская устало вздохнула, будто после тяжёлой работы. Неторопливо встала, поправила куртку. С потерянным видом дождалась решения судей. Неуверенно улыбнулась, услышав официальное объявление о своей победе. Огляделась, будто желала найти подтверждение услышанному. Я показал ей оттопыренный вверх большой палец. Зоя заметила мой жест — улыбнулась. И на прямых ногах зашагала в мою сторону (игнорируя поздравления подруг).

Девочка обняла меня, прижалась тёплой щекой к моему уху, подозрительно шмыгнула носом. Я подавил желание прошептать ей на ухо поздравления.

— Ты гладиатор, Каховская! — шепнул я. — Бесстрашный и устрашающий! Но твоя битва ещё не закончена. Рано раскисать и почивать на лаврах.

Погладил девочку по голове. Почувствовал, как Зоя потёрлась о моё плечо носом.

— Пока не время раскисать и радоваться, — сказал я. — Ещё два боя, Каховская. Два боя за медали. Ведь ты же мечтала получить медаль?

Девочка вздохнула. Я почувствовал под рукой движение её острых лопаток.

— Сегодня твоя мечта может осуществиться, — сказал я. — Если победишь ещё хотя бы разок. Поэтому соберись, Каховская! И покажи соперницам свою победную улыбку.

* * *

После Зоиной победы организаторы приостановили бои девчонок: врачи и судьи разбирались, не нанесла ли Каховская своей сопернице травму. К судейским столам примчался Верховцев. Денис Петрович сунулся было к беззвучно лившей слёзы смуглянке. Но был изгнан от девочки своим бывшим учеником. Что не помешало нашему тренеру спорить с врачами и судьями. Но я особенно не волновался: не видел повода для Зоиной дисквалификации. Бывшая соперница Каховской наверняка получила лёгкое растяжение связок. Но лишь по своей вине: зареченская спортсменка из упрямства терпела боль, не сдавалась.

Я сомневался, что девочка получила серьёзную травму (повидал немало травмированных спортсменов). Однако сегодня для неё спарринги в любом случае закончились. Судьи и тренеры спорили пару минут — всё это время медики обследовали спортсменку. Спор быстро угас, после того, как смуглянка (морща лицо) приподняла руку. Тренеры отправились поддерживать и наставлять борцов — судьи вернулись на свои места. Поединки девчонок вскоре продолжились. Зоя и её подруги из «третьей» группы шумно выдохнули. Каховская стиснула в ладошке мои пальцы и улыбнулась. Но тут же вернула себе серьёзный и воинственный вид.

* * *

Зоя победила и в третьем бою. Но та победа стала следствием предыдущей. Её третья соперница, как и вторая, оказалась из Заречного. Но девочка вышла ковёр не мстить за поражение подруги. А под впечатлением от страданий смуглянки, которая по-прежнему баюкала травмированную руку. Девчонка заметно уступала Каховской в росте. К тому же, явно побаивалась Зою (похоже, видела хитрую ловушку в каждом «промахе» спортсменки из «Ленинского» и не поддавалась на «провокации»). Каховская осмелела — использовала приготовленную для схватки с Зотовой стратегию.

Девчонка из района Заречный на голову превосходила Каховскую в умении бороться. Вот только она сама в это теперь не верила. И проиграла из-за боязни испытать ту же боль, от которой всё ещё морщила лицо смуглянка (и из-за неуверенности в собственных силах). Спортсменка так и не решилась на активные действия. И даже позволила Зое провести несколько приёмов — проявила чудеса неловкости и заторможенности. Каховская не сделала за время боя ничего выдающегося. Но всё же выиграла полуфинальный поединок «с минимальным преимуществом». И с криком («У меня будет медаль!») бросилась мне на шею.

Зоина медаль оказалась серебряной. Потому что в финале ей досталась неробкая соперница. Которая на первой же минуте эффектным броском завершила поединок досрочно. Я не позволил Каховской приуныть из-за поражения — обрушил на девочку ливень из поздравлений. Потому что понимал, какой подвиг Зоя совершила: заняла второе место на городских соревнованиях после всего лишь трёх месяцев тренировок (ещё вчера ни я, ни сама Каховская не поверили бы в такой результат). К моим похвалам тут же присоединили восторженные возгласы и Света с Лерой. Пожал Зое руку и наблюдавший за «финалом» Денис Петрович Верховцев.

А под конец соревнований случилось то, за что самбисты особенно любили «городские сорики». Здесь не просто вручали победителям медальки и грамоты. Победители для церемонии награждения взбирались на настоящий пьедестал! Я хорошо помнил, как было здорово взирать на собравшихся в зале людей с верхней ступени пьедестала. Именно эти всё ещё хранившиеся в моей памяти чувства и ощущения испытал сегодня Олег Васильев (улыбка Лежика во время награждения буквально освещала зал). Постояла на ступени с цифрой «два» и счастливая Зоя Каховская — девочка склонила голову, позволила надеть ей на шею блестящую «серебряную» медаль.

* * *

Из Дворца спорта имени Сергея Мироновича Кирова я сегодня не унёс блестящий кубок или медаль (что меня не особенно огорчило и не стало неожиданностью). Но воскресил там приятные (и не очень) воспоминания из прошлой жизни. И получил мощный заряд положительной энергии. Одна только счастливая Зоина улыбка уже стоила того, чтобы ехать утром на троллейбусе в такую даль. На автобусную остановку «третья» группа возвращалась не разбившись на пары или тройки — одной большой толпой, где больше не было «старичков» и «новичков». Олег Васильев беззлобно подтрунивал надо мной: спрашивал, понравилось ли мне его «золото» (он буквально заставил меня примерить награду — сразу после награждения).

На обратном пути Зоя Каховская нацепила свою «медальку» поверх куртки (ещё в раздевалке Дворца спорта). Девочка то и дело прижимала к награде ладонь (будто проверяла, не привиделся ли ей этот желанный серебристый кругляш). Шумный Лежик помахивал простеньким кубком (парень уже заявил Верховцеву, что поставит свою награду на полочку рядом с другими памятными трофеями самбистов в «Ленинском»… ближе к пятнице или в следующий понедельник). Лера и Света (совершенно не скрывая зависти) посматривали на Зоину награду. Девочки без устали повторяли, что «уж в следующий раз» и они не уедут из «Кировского» с пустыми руками (и при этом бросали задумчивые взгляды в мою сторону).

«Третья» группа разместилась в хвосте троллейбуса. Самбисты громко разговаривали, смеялись: мальчишек и девчонок всё ещё переполняли эмоции. Прочие пассажиры не делали им замечаний, будто понимали, какие мысли и мечты сейчас витали в головах детей. Мы с Петровичем посматривали на юных спортсменов с усмешкой и лёгкой грустью в душе (уверен: тренер, как и я, вспоминал о своих первых победах и поражениях на ковре). А ещё я отмечал, что только сегодня мы с Каховской перестали быть «новичками». «Третья» группа самбистов из «Ленинского» теперь уже точно признала нас «своими». Этот факт я посчитал нашим главным сегодняшним достижением, не менее важным и ценным, чем Зоины грамота и медаль.

* * *

В честь Зоиного достижения Каховские устроили в воскресенье «торжественные посиделки». Пригласили к себе весь наш пионерско-октябрятский отряд, в котором помимо меня сейчас насчитывалось ещё пять человек: Зоя Каховская и Света Зотова, Паша Солнцев и Валера Кругликов, ну и конечно Вовчик. Стол в гостиной Каховских сегодня вечером буквально ломился от «дефицитов». Хотя Зоиных приятелей многие из этих вкусностей уже не удивляли и не особенно привлекали: Каховская регулярно приносила те же шоколадные конфеты, сыры (с большими дырками) и сырокопченую колбасу на наши сборища в квартиру Солнцевых.

Пашка и Валера явились к Каховским впервые… и тут же влюбились в видеомагнитофон (Зоя «зарядила» первоклассникам мультфильмы о приключениях кота и мышонка). Вовчик всё больше вертелся рядом с Зотовой (в её присутствии рыжий мальчишка вёл себя едва ли не как «идеальный ребёнок»). Зоя без устали делилась (с нами и с родителями) своими впечатлениями и воспоминаниями о поединках. Елизавета Павловна не уставала нахваливать дочь и сетовать на то, что «судьи не позволили» Зое «получить» золотую медаль. А «реалист» «дядя Юра» шепотом поинтересовался у меня: «Зятёк, она действительно кого-то поборола?»

У Каховских мы просидели дотемна. На намёки Зоиной мамы, что «уже поздно» Зоя реагировала умоляющим взглядом (старалась растянуть вечеринку в честь своего триумфа); рыжий привычно дожидался моего сигнала (что «пора сваливать»); первоклассники никак не могли «отлипнуть» от экрана; мы с Зотовой соглашались на призывы подруги «посидеть ещё чуть-чуть». Но звонок Валеркиных родителей (Кругликов оставил им телефон Каховских) послужил сигналом «сворачиваться». Дети торопливо расхватали из вазы остатки конфет (в дележе поучаствовала даже Зотова). Юрий Фёдорович развёз нас на своей машине «по домам».

* * *

Ещё в воскресенье (в гостях у Каховских) я то и дело вспоминал о папиной повести-сказке (точнее, о её распечатанных главах). Но думал не о том экземпляре, с которого зачитывал папино произведение своим малолетним приятелям (его я хранил в ящике своего письменного стола). А о той (слегка испачканной синей копировальной бумагой) «копии», что ещё в субботу лежала в квартире Солнцевых в папке с отцовскими документами (я проверял). Потому что именно копию, а не «оригинал» повести я видел в руках Нины Терентьевой во время «приступа».

В том моём видении девятиклассница уснула не в спальне Солнцевых (уж эту комнату бы я точно узнал). Поэтому я терпеливо дожидался, когда отпечатанный под копирку «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства» переместится туда, где его перед смертью возьмёт в руки Терентьева. Виктор Солнцев утверждал, что у него есть лишь одна копия повести. Я не видел причины ему не верить. Потому не сомневался, что видел в руках Нины именно её: ту самую стопку серых листов, что хранилась в квартире Солнцевых. В понедельник третьего декабря я снова решил на неё взглянуть.

Вот только Виктор Егорович в этот день не спешил идти к Наде — до самого вечера он просидел, закрывшись в своей спальне и не реагируя на оккупировавшую его квартиру шумную ватагу детей. Уже перед тем, как отправляться домой, я заглянул к нему в комнату и увидел, что Виктор Солнцев завалил стол школьными тетрадями и своими старыми (ещё времён студенчества) записями. Он мелким почерком торопливо заполнял начерченные от руки таблицы. Я не спросил, чем именно Виктор Егорович занимался. Но попросил его показать мне копию глав повести.

— Хочу кое-что проверить, — сказал я. — Не выходит из головы интересная мысль. Боюсь, потеряю её, пока дойду домой и доберусь до оригинала.

— Ты заметил нелогичность в сюжете? — спросил Солнцев.

«Что может быть нелогичным в истории о группе юных советских пионеров, колдующих при помощи волшебных палочек?» — подумал я.

Но вслух сказал:

— Пока не уверен. Возможно. Хочу убедиться.

Папа поправил очки, решительно отодвинул в сторону рабочие записи. Выбрался из-за стола. В его исполнении этот процесс всегда выглядел неуклюже: папины длинные ноги под письменным столом едва помещались — доставать их оттуда (и ничего не сдвинуть и не опрокинуть при этом) было тем ещё квестом. В этот раз Виктор Солнцев всего лишь опрокинул стул. Но словно не заметил этого. Поспешно распахнул скрипучую дверцу и извлёк из шкафа папку с пока незавершённой повестью — вручил её мне. «На месте», — мысленно отметил я. Взвесил в руке уже немаленькую стопку бумаг.

На этом мой интерес к повести иссяк. Но я не показал этого. А тут же уселся на кровать, извлёк на свет чуть помятые листы со следами копировальной бумаги, принялся их торопливо перекладывать, словно отыскивал некое конкретное место в повествовании. Ещё и бормотал под нос бессвязные выражения — изображал бурную работу мысли. Виктор Егорович не вернулся к столу. Он с нескрываемым интересом следил за моим занятием. При этом, в защитном жесте отгородился от меня скрещенными на груди руками. Будто ждал реакцию мудрых критиков на новые главы повести.

Я уж хотел было заявить, что «ошибся», что «смысловые несостыковки сюжета мне привиделись». Как вдруг замер. Не положил на кровать очередной взятый из стопки лист (начало девятой главы). Невольно задержал на нём взгляд. Сличил внешний вид этой страницы с обликом предыдущей, уже уложенной на «перебранную» стопку из серых листов. Отметил явную разницу в качестве шрифтов. Оба были нечёткими копиями. Вот только буквы девятой главы казались «смазанными и размытыми» в большей степени, нежели в главе восьмой; и чем во всех остальных главах (я поспешно сверил качество печати на листах).

— Фигня какая-то, — пробормотал я.

Тыльной стороной ладони почесал нос.

Виктор Егорович услышал мои слова.

— Нашёл что-то? — спросил он.

— Не то, чтобы… Вот.

Я показал отцу девятую главу.

— Пытаюсь понять, почему она так сильно отличается от других, — сказал я. — Дядя Витя, смотрите какой расплывчатый на этих страницах шрифт. Почему так?

Виктор Солнцев вытянул шею, придержал за дужку очки. Чуть сдвинулся в сторону — убрал с кровати свою тень. И тоже потёр нос.

— Действительно, — сказал он. — Отличаются. На страницах этой главы чёткость букв заметно хуже, чем на всех остальных. Это глава явно от второй копии — не от первой.

Солнцев повёл плечом — его тень на покрывале повторила этот жест.

Я смотрел на зажатый в руке лист. Провёл языком по внезапно пересохшим губам. Почувствовал, как моё сердце тревожно сжалось и забилось чаще, будто я уже не сидел на кровати, а бежал.

— Похоже, эта копия не единственная, — сказал Виктор Егорович. — Девятая глава — точно вторая копия. Я и не знал, что она существует.

Он развёл руками и равнодушно добавил:

— Наверное, коллега, что перепечатывал мою рукопись, делал не два, а три экземпляра повести. Да… не наверное — наверняка! И один экземпляр каждой из глав он оставлял себе.

Глава 14

Мы проводили Вовчика — попрощались с рыжим на углу его дома. Дождались, когда за спиной мальчика закрылась дверь подъезда. Выдохнули клубы пара. И только сейчас заметили, что вечер понедельника пусть и холодный, но тихий. Доносившийся со стороны проезжей части шум почти не нарушал вечернюю тишину. Мы зашагали в обратную сторону. Поначалу молча. Пролетавшие вчера снежинки не растаяли. Сегодня к ним добавилась новая порция белых крошек. Ветер смёл снег ближе к бордюрам, лавкам и стволам деревьев (в некоторых местах собрал вполне приличные кучки — не стыдно было назвать их сугробами). Но мне казалось, что на земле лежали не снежинки, а тополиный пух. Мы с Каховской намеренно шли не по центру тротуара, а ближе к его краю: оставляли следы на пока ещё тонком снежном покрывале.

Отошли от дома Вовчика на полсотни шагов. И только тогда я удивил Зою тем, что сегодня не просто доведу её вечером до подъезда — поднимусь вместе с ней в квартиру Каховских. Сказал Зое, что хочу поговорить с Юрием Фёдоровичем («Срочно, не по телефону»). Заверил девочку, что «ничего не случилось». Объяснил: у меня появились идеи по поводу того, что и где случится с Ниной Терентьевой. Чем навлёк на себя град из вопросов. По пути домой Зоя выпытывала подробности моей «идеи». Она сыпала бесконечными «кто», «зачем», «где» и «почему». Не выпускала из руки (варежки Зоя не надела) мои пальцы, точно подозревала, что я сбегу. Но я не попытался «слинять». Отвечал девочке неохотно и коротко (часто — односложно). Потому что всё ещё прикидывал, о чём именно расскажу её отцу, подполковнику милиции.

В квартире Каховских нас встретил аромат выпечки, приправленный едва уловимым запахом табачного дыма (в присутствии жены Юрий Фёдорович курил исключительно на балконе). В гостиной бубнил телевизор: показывали программу «Время» (с выпуклого цветного экрана рассказывали советским гражданам о новых свершениях партии и правительства и сообщали о бедах, что обрушились на несчастных трудящихся, проживавших в капстранах). Из кухни доносились незнакомые женские голоса (звонкие, приятные и, как мне показалось, нетрезвые). А рядом со «своими» красными тапочками я увидел три пары новеньких финских зимних сапог. «Опять мамины подружки», — прокомментировала наличие в прихожей чужой обуви Зоя, поморщила нос. На пороге гостиной бесшумно появился Зоин отец (с непустым пузатым бокалом в руке).

— Доча? — сказал он.

Я отметил, что Каховский расхаживал по дому в своём обычном наряде (в трениках с лампасами, в уже не совсем белой тенниске с «адидасовским» логотипом и тапках со стоптанными задниками и потёртыми носами).

«Дядя Юра» заметил меня — притворно удивился, развёл руки (едва не расплескав содержимое бокала).

— О, как, — сказал Юрий Фёдорович.

И добавил:

— Неожиданно. Ночуешь сегодня у нас, зятёк?

— Здравствуйте, дядя Юра, — сказал я.

— Папа! — воскликнула Зоя.

Она нахмурилась, зыркнула на отца исподлобья. Девочка уже сняла куртку, но разуваться не спешила. Зоя взяла меня за руку (будто показала родителю, что я под её защитой).

— Ну а что такого? — сказал Каховский. — Когда-то и у меня была «просто школьная подруга» — твоя мама. И я к ней тоже захаживал в гости.

Он почесал затылок.

— Ну, а потом… — сказал Юрий Фёдорович. — М-да. Случится же это когда-то впервые. Вот только признаюсь честно: я не ждал, что так скоро.

Я отметил, что Каховский явно нетрезв. Зоин отец не выглядел в стельку пьяным, но был «навеселе». Я покачал головой.

— Не сегодня, дядя Юра. Обязательно случится, но не сегодня.

— Миша!

Зоя выпустила мою руку. Попятилась от меня на шаг, подпёрла кулаками бока. Мне показалось, что сейчас она выглядела в точности, как её мама (разве что моложе).

Каховский хмыкнул.

— Спасибо, зятёк, — сказал он. — Успокоил ты меня.

Он отсалютовал мне бокалом. Подмигнул дочери. Стрельнул взглядом в сторону кухни.

Вновь сосредоточил внимание на мне, спросил:

— Ну, а сейчас чего явился? Только не говори, что соскучился по мне или по Елизавете Павловне.

— С вами, дядя Юра, хочу поговорить, — сказал я. — О Терентьевой.

Каховский скривил губы.

— Новое что-то узнал? — спросил он. — Или желаешь услышать от меня новости?

Я кинул.

— Узнал.

Юрий Фёдорович заглянул в бокал, потом снова посмотрел на меня.

— Жду не дождусь, когда ты подрастёшь, зятёк, — сказа Каховский. — Когда ты станешь полноценным собутыльником. И будешь вваливаться по вечерам в мою квартиру не с пустыми руками.

Юрий Фёдорович вздохнул, поманил меня рукой.

— Проходи в большую комнату, — сказал он. — В кухню нам сегодня не пробиться — до полуночи так уж точно. Там сегодня девочки снова вызывают призраков Троцкого и Щорса… а заодно и Пиковую даму.

Каховский усмехнулся; его глаза пьяно блеснули.

— Надеюсь, что хоть нам не придётся никого вызывать, — сказал Юрий Фёдорович. — Наряд милиции, например — чтобы успокоить нетрезвых женщин.

Я обменялся с Зоиным отцом ритуальным рукопожатием.

Юрий Фёдорович посмотрел мне в глаза, покачал головой и снова хмыкнул; указал рукой вглубь гостиной.

— Падай в кресло, зятёк, — сказал Каховский. — Чувствуй себя, как дома. А я прогуляюсь на балкон. Освежусь. Да и сигаретку выкурю. Я уже заметил: во время разговоров с тобой мне всегда хочется курить. Так что лучше уж сразу надышусь дымом. Чем побегу на балкон, когда ты обрушишь мне на голову свои новости.

* * *

Пока Юрий Фёдорович прочищал на балконе мозг (свежим холодным, уже вполне зимним воздухом и табачным дымом), я расположился на диване по соседству с журнальным столиком, где стояла початая бутылка коньяка. Выглядела бутылка весьма скромно (по меркам человека, повидавшего разнообразие алкомаркетов будущего). На этикетке я обнаружил единственное слово на русском языке: «Арарат». Все остальные слова состояли из латинских букв («NAIRI, Armenian brandy»), словно напиток предназначался не для советских потребителей. Я взял бутылку в руки, отвинтил крышку; поднёс горлышко бутылки к лицу и вдохнул аромат напитка. Чем вызвал возмущение у сидевшей рядом со мной Зои.

— Миша! — громким шёпотом произнесла девочка. — Ты что делаешь⁈ Поставь! Папа увидит!

Она сжала моё плечо.

— Рановато тебе, зятёк, баловаться коньячком, — сказал Юрий Фёдорович.

Он шагнул с балкона в квартиру (через высокий порог), принёс с собой запах табачного дыма, впустил в гостиную холодный воздух.

— Я и не балуюсь спиртным, дядя Юра, пока, — сказал я. — Моему растущему организму такое противопоказано. Решил вот понюхать, чем именно вы травитесь.

— Разбираешься в коньяке? — спросил Каховский.

Я закупорил бутылку, вернул её на стол.

Сказал:

— Да что вы такое говорите, дядя Юра. Где бы я такому научился. Мне десять лет всего. И живу не в семье… любителей спиртного. Да и коньяк у вас, смотрю, непростой — сразу видно, дорогущий. Где бы я такой попробовал? Экспортный вариант, небось?

Юрий Фёдорович пожал плечами.

— Возможно, — сказал он. — Я в этих иностранных надписях не разбираюсь. Этот коньячок Лиза по случаю раздобыла. Но так-то я не любитель коньяков. Обычно потребляю нормальные народные напитки. А этот вот… сегодня решил попробовать.

— И как? — спросил я.

Каховский пожал плечами, уселся напротив меня в кресло, забросил ногу на ногу.

— Так что ты хотел мне рассказать, зятёк? — спросил он.

Бокал с остатками коньяка остался на столе — Каховский о нём словно позабыл.

— Дядя Юра, мне кажется, что Нину Терентьеву убьют в том же подъезде, где она проживает, — сказал я. — Но только на пятом этаже. Случится это в квартире Дмитрия Григорьевича Лещика, учителя истории из нашей семнадцатой школы.

Юрий Фёдорович сощурил левый глаз.

— И почему ты так решил? — спросил он.

— Потому что я узнал книгу, которую читала Нина Терентьева перед тем, как… уснула, — ответил я. — Это была не совсем книга. А отпечатанный на серых страницах текст: копии, сделанные по копирку. Девчонка читала и перекладывала листы из одной стопки в другую.

Каховский махнул рукой.

— И что с того? Причём здесь этот учитель истории?

— Та повесть, которую читала Терентьева в моём видении, называется «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства», — сказал я (краем глаза заметил, как встрепенулась Зоя). — Её написал… пишет Виктор Егорович Солнцев. Мы регулярно читаем новые главы его сказки — поэтому я и узнал текст.

Юрий Фёдорович жестом поторопил меня.

— Всё ещё не вижу никакой связи с историком, — сказал он.

— Дмитрий Григорьевич Лещик перепечатывает рукописные тексты Солнцева на пишущей машине, — сказал я. — Один экземпляр повести он оставляет себе. Я почти уверен, что именно эту копию в моём видении и держала в руках Нина Терентьева.

«Не может быть», — прошептала Зоя.

Каховский не среагировал на слова дочери. Он откинулся на спинку кресла, помахал свисавшим с пальцев его правой ноги тапком. Взгляд Зоиного отца слегка затуманился: Каховский задумался.

— Лещик, — повторил Юрий Фёдорович.

Посмотрел мне в лицо. Пощёлкал пальцем.

Спросил:

— Это… приятель Веры Ильиничны Локтевой?

— Он самый, — сказал я.

Каховский вскинул брови. И тут же покачал головой.

— Он не убивал Локтеву, — сказал Юрий Фёдорович. — Можешь мне поверить, зятёк. Когда зарезали девчонку, этот Лещик был в Новосибирске на похоронах тётки. Он улетел из Великозаводска в пятницу, накануне убийства Локтевой. А вернулся в среду. Мы проверили его алиби — там всё без вопросов.

Я пожал плечами.

— Дядя Юра, причём здесь Локтева? Я говорю о том, что случится в это воскресенье.

— Считаешь: Лещик убьёт Терентьеву? — сказал Каховский. — Предлагаешь его на роль главного подозреваемого, только потому, что ты видел во сне знакомые бумажки? Кстати, о бумажках. Ты не объяснил, почему умалчивал о них до сих пор.

Юрий Фёдорович указал на меня пальцем (будто вынес обвинительный приговор).

Я махнул рукой.

— Дядя Юра, я не утверждаю, что убьёт он? Говорю лишь, что Терентьева уснёт в его квартире — предположительно. Но не думаю, что Дмитрий Григорьевич убийца. Мне кажется, что его хотят подставить: обвинить в смерти девочек.

Каховский хмыкнул.

— Час от часу не легче, — сказал он. — Я не отрицаю, что ты, зятёк, неглупый парень. Но некоторые свои предположения ты берёшь словно с потолка. Мне ещё было бы понятно, если бы ты считал своего историка преступником: многие ниточки в деле Локтевой к нему вели. Но предположение, что его подставляют…

Юрий Фёдорович развёл руками, покачал головой.

— Чёрт возьми, и почему ты так решил? — спросил он. — Что ты видишь в этом деле такого, чего не замечаю я? Ну, кроме этой своей повести на бумажках. Хватит уже юлить, зятёк! Я же вижу, что ты недоговариваешь. Кто его подставляет? С какой стати? Ну⁈ Чего молчишь?

Каховских распутал ноги; подался вперед, будто хотел лучше меня слышать; упёрся руками в сидение дивана. Я почувствовал запах спиртного и табачного дыма. Поёрзал на диване, посмотрел на затаившую дыхание Зою. Девочка плотно сжимала губы, заглядывала мне в глаза. И прижимала ладонь к моему бедру, будто удерживала меня на диване, не позволяла встать. Повернулся к Каховскому.

— Дядя Юра, поздно уже, — сказал я. — На улице темно и страшно. Там ходят злые пьяные люди, вампиры и оборотни. Вы не отвезёте меня домой?

* * *

Ещё спускаясь по ступеням Каховский сунул в рот сигарету. Но закурил он, лишь выйдя на улицу. Я натянул на мочки ушей шапку (после духоты в квартире Каховских мне казалось, что на улице жуткий мороз). Остановился около лавки, дожидаясь замершего около двери подъезда Зоиного отца. Ветер покачивал деревья, стряхивал с них снежинки. Из окон дома доносились звуки музыки и человеческие голоса. Со стороны детской площадки долетали обрывки фраз и смех собравшихся там подростков. Каховский выпустил в сторону фонарного столба дым, сунул зажигалку и пачку сигарет в карман. Шапку он не надел, но поднял воротник куртки (спрятал за ним неприкрытую шарфом шею).

— Даже не надейся, зятёк, что я пойду за машиной, — сказал Юрий Фёдорович. — Прогуляешься пешком, ничего с тобой не случится.

Он хлопнул меня по плечу, проходя мимо; указал сигаретой в направлении Надиного дома.

— Провожу тебя, так уж и быть, — сказал Каховский. — Но только не надейся, что буду за руку тебя тащить. Шевели ногами. Сегодня не лучшая погода для вечерних прогулок.

Я поспешил за Зоиным отцом — нырнул в тянувшийся за ним шлейф из табачного дыма. Юрий Фёдорович бодро зашагал вдоль дома (втягивал в плечи голову, прятал за воротником подбородок). Не оглядывался и не смотрел по сторонам. Заставлял меня едва ли не бежать за ним следом (он словно торопился покинуть двор). Я отметил, что Каховский (как совсем недавно и мы с Зоей) выбирал путь по заснеженной части асфальта — он будто бы нарочно оставлял на белой поверхности неглубоких декабрьских сугробов следы от своих ботинок. Мы свернули за дом — шум проезжей части стал громче. А вот снега на тротуаре поубавилось: ветер смёл его на газоны, лишь небольшие кучки он позабыл около невысоких бордюров.

Каховский сбавил скорость, дождался меня. Остановился, попридержал меня за плечо. Выдохнул мне в лицо смесь из пара и табачного дыма.

— Слушаю тебя, зятёк, — сказал он. — О чём ты хотел со мной посекретничать? Только не говори, что ты вытащил меня на этот холод просто за компанию.

Юрий Фёдорович стоял спиной к фонарному столбу. Я смутно видел лицо Зоиного отца (его скрывала тень). Зато мою физиономию фонарь подсвечивал хорошо (он слепил меня, заставлял жмуриться).

— Дядя Юра, — сказал я, — хочу попросить у вас прощения…

— Хорошее начало.

—…За то, что не всё вам рассказывал.

Я поёжился от порыва холодного ветра, сунул озябшие пальцы в карманы.

— Дядя Юра, помните, говорил вам, что… в том моём сне… вы в начале восемьдесят пятого года попали под следствие, и вас уволили с работы?

Каховский кивнул.

— Припоминаю.

— Такое случилось, — сказал я, — как раз из-за дела этих трёх подружек: Локтевой, Терентьевой и Удаловой. И началось всё с того, что за убийство Оксаны Локтевой вы задержали невиновного человека. Потом вы осознали свою ошибку. Но не сумели ничего изменить. А настоящего преступника так и не нашли…

Я пересказал Зоиному отцу сценарий моего дебютного видеорассказа об убийствах трёх Великозаводских школьниц в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году. На этот раз излагал ту историю подробно, ничего не утаивал и не искажал известные мне факты. Говорил об обвинениях, что выдвинули на суде в адрес Виктора Солнцева; о папиной смерти; об исчезновении Нины Терентьевой. Упомянул о свёртке с ножом на столе в учительской семнадцатой школы — признался, что в этот раз я его оттуда унёс (и утаил свою находку от следствия). Смотрел при этом на плечо Каховского (лицо Юрия Фёдоровича почти не различал, да и неудобно мне было запрокидывать голову).

В воздухе снова замелькали снежинки. Ветер не позволял им спокойно опускаться на землю — швырял снежную крошку то в одну, то в другую сторону (будто раздумывал, куда её отнести и ежеминутно менял свои планы). Изредка через «наш» островок света под фонарём проходили прохожие — тогда я умолкал, а щуривший левый глаз Юрий Фёдорович затягивался табачным дымом. Каховский за время моего рассказы докурил сигарету. И тут же вынул из пачки другую — чиркнул зажигалкой. Изредка он задавал вопросы: уточнял детали (поинтересовался судьбой ножа, хмыкнул в ответ на мои слова, что того «больше нет», покачал головой). Не упрекал меня… пока. Лишний раз не перебивал.

Я пересказывал Зоиному отцу известные мне события и факты, и сам удивлялся: почему всегда думал, что пытались свалить вину за смерть Локтевой именно на моего отца. Ведь нож оставили на том самом столе, у которого чаще всего восседал учитель истории (Дмитрий Григорьевич Лещик). И если бы Лещик не умчался на похороны тётки, то именно он стал бы главным подозреваемым в убийстве девятиклассницы. Ведь Дмитрий Григорьевич был частым гостем у Веры Ильиничны Локтевой — в квартире осталось множество его отпечатков! А если в его спальне найдут Нину Терентьеву… Я даже подивился «невезучести» своего отца: он угодил в ловушку, поставленную для другого человека.

—…Вот как-то так, — завершил я свой рассказ.

Каховский в очередной раз покачал головой, стряхнул на снег пепел.

— Какой же ты всё-таки идиот, зятёк, — сказал Юрий Фёдорович. — Даром что Иванов, а не Мышкин.

Он среагировал на мою усмешку.

— Да, да, Михаил, — добавил Каховский, — я тоже в подростковом возрасте пролистывал Достоевского. Но всё больше примерял на себя роль Раскольникова: приценивался к старушкам. А совершать необдуманные дурости — это не по моей части, что бы ты обо мне ни думал.

Он сплюнул себе под ноги и вынул из пачки очередную сигарету (предыдущая три секунды назад огненным метеором улетела в темноту).

— Так значит, всё дело в Солнцеве, — сказал Зоин отец. — Ты пытался вывести его из поля зрения следствия. И наворотил глупостей. Такое вполне в твоём стиле, зятёк: в стиле князя Мышкина. Витька-то ты уберёг: он даже не появлялся в списке подозреваемых…

Каховский закурил, взмахнул уже дымящейся сигаретой.

—…Но, чёрт побери, зятёк! — произнёс он. — Ты понимаешь, что смерть Локтевых… как ты говоришь: в этот раз… полностью на твоей совести? Что была возможность спасти девчонку. Но вместо этого ты ещё и угробил её мамашу. Поздравляю тебя с удачно проведённой операцией!

Я неуверенно повёл плечом.

— Дядя Юра, мне кажется, что вы преувеличиваете…

— Их смерти на твоей совести, Михаил! — повысил голос Юрий Фёдорович. — Даже и не спорь со мной. Кем бы ты себя не считал, но у тебя явно не семь пядей во лбу. Девчонку можно было спасти. Как и её мать. У тебя была такая возможность — если бы сразу мне всё рассказал. А так…

Каховский развёл руками.

—…Как говорят врачи, у тебя теперь есть собственное кладбище, — сказал он. — Можешь относиться к этому, как угодно. Доказывай себе, что убивал не ты. Убеждай, что у тебя не было выбора: ты спасал Солнцева. Но выбор был, Михаил. Выбор есть всегда. Но не всегда мы его замечаем.

Юрий Фёдорович затянулся дымом.

— Знаешь, зятёк, что стало твоей главной ошибкой в случае с Оксаной Локтевой? — спросил он. — Ты обрёк девчонку на смерть, когда решил, что сумеешь спасти её в одиночку. Но у тебя не было шансов. Тебе могло помочь её уберечь только чудо. Но оно не случилось.

Зоин отец посмотрел на меня — сверху вниз.

— Но меня радует, что ты всё же попытался её спасти, — сказал Каховский. — Всё же пошёл к квартире Локтевой в тот день, хотя мог ограничиться Витькиным алиби. Алиби его, если тебе интересно, не проверяли. Потому что не видели в этом надобности. Но ты уверен… что он не уходил от твоей мамы в тот день?

Я кивнул.

— Уверен, дядя Юра: на все триста процентов. Проверьте, если хотите. С ним рядом в тот день находились несколько женщин. Они подтвердят, что Солнцев не отлучался из нашей квартиры. Он не выходил из своего дома и в прошлый раз… когда вы всё же задержали его из-за того дурацкого ножа.

Каховский взмахнул рукой.

— С чего ты взял, что Витька не выходил тогда? — спросил он. — Если бы у него было алиби, мы бы его не задерживали.

— В прошлое двадцать третье сентября этого года Виктор Егорович Солнцев провёл весь день в своей квартире, — сказал я. — Он был там вместе со своим семилетним сыном Павликом. Вот только вы, Юрий Фёдорович, тогда поставили этот факт под сомнение.

«Дядя Юра» повёл плечом.

— Показания семилетнего ребёнка — ненадёжная информация, — сказал он. — Это доказанный факт. Родственники подозреваемых часто лгут, выгораживая своих близких. Я бы на месте Витькиного сына тоже стал на защиту папаши. Ты уверен, что мальчик попросту не выгораживал своего отца?

Я усмехнулся.

— Уверен, дядя Юра. Полностью уверен, что мальчик не обманывал. Потому что я весь тот день провёл вместе с Солнцевыми. Считайте, что я был с ними в качестве «бестелесного духа». Я чуть ли не поминутно могу вам рассказать, чем отец и сын Солнцевы занимались в тот день…

— Лучше бы ты в качестве «бестелесного духа» побывал тогда у Локтевых, — сказал Юрий Фёдорович. — Это здорово бы нам помогло сейчас. Потому что до твоего Солнцева следствию теперь нет дела. И не будет, если он в воскресенье не порешит Терентьеву. Не там ты шарился, зятёк, в этом своём сне. Ой, не там!

Я развёл руками.

— Так уж получилось.

Каховский сошёл с места — жестом велел мне следовать за ним. Снег не хрустел, но и не чавкал — беззвучно проминался под нашими ногами. Освещённые островки тротуара чередовались с тёмными. Запас снежинок в небе истощился. Белые пушинки падали теперь только с веток деревьев. Около моего лица клубился пар — Юрий Фёдорович выдыхал из носа струи табачного дыма. Людей по пути мы почти не встречали (горожане будто испугались похолодания — прятались в тёплых квартирах). Да и стаи бездомных собак в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году ещё не разгуливали по улицам Великозаводска. Я прятал руки в карманах. Не отставал от Каховского, который без устали высказывал мне своё недовольство.

—…И нож ты напрасно выбросил, — говорил Зоин отец. — Совсем не факт, что мы бы не нашли на орудии убийства ничего интересного. Сомневаюсь, что ничего не обнаружили и тогда. Могли попросту не зафиксировать свои находки в протоколе. Или изъять записи о них — позже. В милиции… своя, особенная кухня, зятёк.

Юрий Фёдорович покачал головой.

— Теперь-то уже всё, — сказал он. — Теперь тот нож нам не нужен. Сомневаюсь, что достоверно объясню его внезапное появление в деле. Так можно и нарваться на неприятности. Да и поезд ушёл. Дело-то… М-да. Но алиби Витьки Солнцева я проверю. На всякий случай.

Каховский щёлкнул пальцем — щелчок прозвучал, будто треск сломанной ветки.

— И к Дмитрию Григорьевичу Лещику я тоже присмотрюсь, — добавил он. — Уж очень… хорошо его кандидатура подходит на роль подозреваемого. Такое редко происходит случайно. Можешь мне поверить, зятёк. Либо, как ты говоришь, на него переводят стрелки, либо…

Юрий Фёдорович сощурил глаз.

— Картину портит только его поездка в Новосибирск. Но если допустить, что алиби Лещика липовое… Тогда вся эта история с девицами смотрится совсем иначе: может и не простой, но вполне понятной и объяснимой. А ваш учитель истории тут же превращается в главного злодея.

Каховский взглянул на меня.

— И если подтвердятся твои слова о месте убийства Терентьевой, — сказал он, — получится совсем уж неприглядная картина, в которой этот Лещик точно не выглядит законопослушным советским гражданином. В том твоём долгом сне девчонка пропала. Но если предположить, что в нём её всё же убили, причём, там же…

Юрий Фёдорович хмыкнул

— Выходит, что ваш учитель истории избавился от её тела, — сказал Каховский. — Он убил Нину, или не он — пока это дискуссионный вопрос. Но уже то, что он не вызвал милицию, когда обнаружил труп девчонки, наводит на определённые мысли. Так что к Дмитрию Григорьевичу я внимательно присмотрюсь.

Зоин отец сбавил шаг, а потом и вовсе остановился — рядом с дорожкой (вымощенной крупной квадратной плиткой), что через газон вела к Надиному дому. В квартире Ивановых горел свет: в гостиной. Мне показалось, что в прямоугольнике окна я разглядел человеческий силуэт. Вспомнил, что Надежда Сергеевна сегодня весь вечер была одна. Подумал, что она сейчас переживала в ожидании сына. Надя, наверняка, уже позвонила Солнцевым: узнала, когда я от них ушёл. А может, побеспокоила и Каховских — поговорила с Зоей. «А ведь могла бы просто позвонить мне на мобильный телефон, — подумал я. — Если бы те уже существовали». Прикинул, что в Великозаводске сотовая связь появится лет через двенадцать — не раньше.

Я спросил:

— Дядя Юра, а мне что теперь делать?

Каховский щелчком отправил недокуренную сигарету в кусты, сплюнул в сугроб.

— Уроки учи, Иванов, — ответил Зоин отец. — В дело этих девиц не лезь. И дочь мою держи от него подальше. Узнаю, что не послушался — всыплю тебе ремня. Я не шучу, зятёк. Обязательно всыплю. Кто-то же должен вправить тебе мозги. Пусть и не самым педагогичным способом.

* * *

Юрий Фёдорович показал мне фотографии квартиры Лещика в среду вечером. Он разложил их передо мной на столешнице в точности, как тогда, когда я рассматривал снимки, сделанные в квартирах старшеклассниц. Выжидающе посмотрел мне в лицо. Каховский не пояснил, как именно раздобыл эти фото со слегка расплывчатыми изображениями (сказал, что это не моё дело). Допытываться я не стал — склонился над столом. И без труда опознал на любительских фотографиях ту самую комнату, которую видел во время «приступа». Кровать, стол, плафоны — всё в точности, как в моём видении (вот только страниц повести я на снимках не заметил). Уверенно сообщил Каховскому, что именно в этой комнате уснёт Нина Терентьева.

— Ты уверен, зятёк? — переспросил Юрий Фёдорович.

— Уверен, дядя Юра, — ответил я. — Не сомневайтесь.

* * *

А в четверг шестого декабря я узнал, как и где умрёт Вовчик.

Глава 15

В четверг утром я как обычно сделал в компании Нади зарядку. А за завтраком сообщил Надежде Сергеевне о приглашении Лукина. Я напросился на этот «групповой визит» ещё во вторник. Решил проблему с папиным алиби на воскресенье (на случай, если Каховский всё же не убережёт школьницу): Фрол Прокопьевич позвал мою семью к себе в гости. Мишина мама после моих слов побледнела от волнения; и после недолгих причитаний («неудобно, не может быть, страшно») задумалась над проблемой «что надеть». Она заявила, что сама известит «Витю» о приглашении генерал-майора Лукина. Пробормотала: «Ну не пойдем же мы с пустыми руками…» Отправилась на работу, погрузившись в раздумья. Я проводил Надю до двери. Поцеловал Мишину маму в щёку (вдохнул аромат духов «Рижская сирень»). А четверть часа и сам покинул квартиру: отправился в школу.

Варежки я оставил в карманах куртки (всё никак не мог к ним привыкнуть). И пока не сменил куртку на пальто (дожидался сильных морозов). Не надел я и старую шапку-ушанку из кроличьего меха, которую так расхваливала Надежда Сергеевна — с осени щеголял в красно-синем «петушке». А вот от сапог «дутиков» (Зоя именовала их «луноходами») я не отказался. Надя приобрела две пары такой обуви «по блату» (мне и Павлику Солнцеву) в комиссионке Елизаветы Павловны Каховской. В сравнении со старыми Мишиными ботинками «луноходы» казались лёгкими и удобными, хотя и скользили на льду (что Вовчик и Пашка Солнцев считали скорее достоинством обуви, а не её недостатком). Я не без труда приоткрыл тяжёлую дверь и шагнул на улицу. Тут же зажмурил глаза и вздрогнул: ветер швырнул мне в лицо горсть холодных снежинок.

Снегопад начался ещё вчера вечером. С неба уже затемно повалили не редкие крохотные хрусталики замерзшей воды, а большущие «снежинища» (многие — размером с кукурузные хлопья). Мы с Надей перед сном едва ли не час простояли около окна: любовались снегопадом. Мишина мама держала меня за руку, пальцем указывала на пролетавшие за окном охапки снега. А я вспоминал о том, как наблюдал за этим же снегопадом в прошлой жизни. Смотрел тогда на покрытые снежными шапками деревья и думал… о папе: гадал, радовался ли он в тот день этим снежинкам так же, как и я. Надя вчера не удержалась: позвонила ночью Виктору Егоровичу. Она узнала, что папа с Павликом тоже простояли весь вечер около окна — смотрели на снегопад. А ещё папа очень сожалел, что не наблюдал за снежинками вместе с нами (мне тут же вспомнилось обещание Лукина).

Сугробы во дворе не стали для меня неожиданностью (снег спрятал трещины на асфальте, скрыл проплешины на газонах, припорошил превратившиеся в лёд лужи). А вот морозец, что набросился на мои щёки и нос, не порадовал (я не запомнил, что тогда в этот день заметно похолодало). Я поморгал, привыкая к яркому свету (на первом этаже в подъезде снова «скрутили» лампочку). Взглядом отыскал собравшуюся на углу дома компанию школьников. Вовчик и Солнцев, как обычно, спорили (говорил всё больше рыжий). Зоя стояла в паре шагов от мальчишек, слушала их разговоры без видимого интереса, втягивала голову в дутую куртку: прятала подбородок под воротником. Каховская меня заметила — выпрямила спину, махнула мне рукой. Повернули в мою сторону головы и мальчики, они временно прекратили свои бесконечные споры.

Павлик Солнцев в своём пальто с деревянными пуговицами-бочонками напомнил мне персонажа из фильма о беспризорниках (уж очень нелепо смотрелись старенькие пальто и ушанка в комплекте с «луноходами»). Вовчик, как и я, на зимнюю форму одежды пока не перешёл — щеголял в болоньевой куртке и вязаной шапке. Рыжий не сменил и осенние ботинки на зимние: ему нравилось, как те скользили по поверхностям замёрших луж. А вот Зоя Каховская выглядела, словно современная Снегурочка. На её модную дутую куртку вчера в школе с завистью посматривала даже Света Зотова (не удивлюсь, если у Светы ещё до Нового года появится такая же). Зоины «луноходы» блестели, будто покрытые серебром. В пышном меху её шапки путались снежинки. Дожидавшиеся моего появления школьники, словно по команде, стянули с рук варежки: приготовились пожать мне руки.

Первым делом я поздоровался с Каховской (её пальцы показались мне тёплыми).

Пальцы Паши Солнцева походили на ледышки (в этот раз он опередил своего рыжего конкурента, вслед за Зоей протянул мне руку).

А вот с Вовчиком я поздороваться толком и не сумел.

Потому что едва я прикоснулся к его руке, как увидел перед глазами яркую вспышку.

* * *

Я открыл глаза и первым делом захотел ощупать голову. Но не пошевелился: не сумел — как и всегда в первые секунды после «приступа». Я застонал — почти беззвучно (издать звуки тоже поначалу не вышло). И тут же отметил, что пронзившая висок фантомная боль отступила. Я больше её не ощущал; но хорошо её запомнил (как и звон в ушах — от удара). Сердце в груди уже не колотилось неистово и отчаянно — моё сердце билось спокойно, едва ощутимо. Я вновь обрёл зрение (понял это, когда зажмурился от яркого света). Увидел над собой затянутое серым покрывалом облаков небо, ветви деревьев (наклонившееся под тяжестью снега) и конопатое лицо Вовчика. Вернулись и звуки: услышал голос рыжего мальчика.

—…Очухался! — сказал Вовчик. — Ну, ты, Миха, нас и напугал! Чё ты… в самом деле? Я чуть не обоссался от неожиданности! Зойка вон как перетрусила… Скажи спасибо, что я тебя подхватил! И удержал… почти. А то пошёл бы щас в школу с ободранной харей!

Рыжий провёл рукой по своему лбу, будто стирал с того капли пота. Его шапка съехала на макушку — высвободила непослушные локоны, на которых уже блестели снежинки. Вовчик выпрямился, неуверенно улыбнулся. Он словно пока полностью не поверил в то, что я пришёл в себя. Мальчик шмыгнул носом. Снова потёр лоб и приподнял голову. Заговорил с невидимым мне сейчас собеседником.

— Говорил же тебе: скоро очнётся, — заявил рыжий. — И чё было так рыдать? Как будто в первый раз с ним такое! Прекращай, Зойка! Он уже шевелится. Вон, посмотри. Ща пару минут полежит и встанет. Минут через десять сможет бегать! Было же такое и не раз! Ты чё, забыла?

Я пошевелил головой — увидел Зою. Каховская смотрела не на меня — она не сводила глаз с Вовчика. По щекам девочки одна за другой катились слёзы. Они собирались у подбородка, крупными каплями падали девочке под ноги на «луноходы» и на утоптанный девичьими сапожками снег. По правую руку от Зои замер Павлик Солнцев. Первоклассник растеряно хлопал ресницами, переводил испуганный взгляд с моего лица на лицо Каховской.

— Всё… будет хорошо, — едва слышно произнёс я.

Зоя громко всхлипнула, прикрыла ладошкой рот. Её глаза влажно блестели, на скулах девочки появились розоватые пятна. Каховская опустила взгляд, посмотрела на меня. Но разглядывала она меня недолго: её глаза вновь отыскали конопатое лицо Вовчика. Рыжий заметил её внимание, но понял его по-своему. Он пожал плечами и указал на меня.

— Да всё нормально с ним! — произнёс мальчик. — Щас… поваляется маленько и поднимется. Как и всегда. Чё ты испугалась-то так, Каховская? Сто раз уже видела Мишкины припадки. Чё в них такого страшного-то? Ну, закружилась у человека голова. С кем не бывает? Миха, скажи ей!

Я приподнялся на локтях. Ветер освежил меня порцией снежинок — метнул их мне в нос, в рот и в щёки. Я невольно зажмурился, тряхнул головой. Всё же дотянулся непослушной рукой до лица, стряхнул с него снежинки. И всё же повёл кончиками пальцев по виску — нащупал шапку, не обнаружил следов крови. Голова не болела. Хотя ту боль из своего видения я пока прекрасно помнил.

— Всё нормально, — повторил я.

Протянул Вовчику руку и сказал:

— Помоги мне встать.

* * *

По пути к школе Вовчик почти не умолкал (как и всегда, когда рядом с ним не шагала Света Зотова). Павлик Солнцев с ним почти не спорил. Он не прислушивался к словам рыжего. Мальчик с опаской посматривал на меня, будто ожидал, что я вот-вот снова «упаду в обморок». Сегодня Солнцев впервые наблюдал мой «припадок». Выглядел мальчик встревоженным, в его взгляде я читал растерянность и жалость. А вот Зоя Каховская на меня почти не смотрела. Девочка не спускала глаз с Вовчика. Она вдруг словно заинтересовалась его нескончаемой болтовнёй. Ни разу при мне этим утром она не фыркнула презрительно (в ответ на россказни рыжего мальчишки), не обозвала Вовчика «дурачком» или «бестолочью». Вот только Каховская не реагировала и улыбкой на его шутки. Зоя то и дело судорожно всхлипывала, часто потирала варежкой глаза.

Она посмотрела мне в глаза, когда мальчишки попрощались с нами и поспешили к входу в младший корпус школы; и тихо спросила:

— Вовчик? Когда? Что случится?

Зоя снова всхлипнула, смахнула с ресниц каплю.

— Не скоро, — ответил я. — После Нового года. Но ничего не случится. Я тебе обещаю.

— Правда?

Каховская вздохнула.

— Честное пионерское! — сказал я.

* * *

Занятия в школе сегодня тянулись невероятно долго (будто учебные часы увеличили втрое) и казались невыносимо нудными и надоедливыми (гораздо более надоедливыми и нудными, чем обычно). Я с показным вниманием слушал объяснения учителей, смотрел на доску, временами записывал что-то в тетрадь. Изредка на переменах отвечал на Зоины вопросы, пару раз растолковывал свои «умные мысли» четвероклассникам, даже рассказал Зотовой и Каховской бородатый анекдот (те посмеялись и тут же пересказали его одноклассницам). Без особого аппетита пообедал в школьной столовой, выпил «обязательный» стакан молока (ежемесячно школьники сдавали на молоко по рублю). Вот только все эти действия я совершал словно на автопилоте. Не концентрировал на них внимание. Потому что безостановочно размышлял об утреннем происшествии.

Сегодня я впервые порадовался формату своих «припадочных видений». Вдруг понял, что «могло быть и хуже». Во время «приступов» я всегда разделял неприятные ощущения (боль) с умирающими людьми. Иногда испытывал и схожие чувства (страх). Но никогда не видел умерших людей со стороны. Видения завершались для меня в тот самый миг, когда угасало чужое сознание. И я не смотрел на мертвецов (никакого «полёта души» в видениях не происходило). Открывал глаза уже в ослабевшем от «приступа» Мишином теле (с воспоминаниями о неприятных ощущениях, но без образов «мёртвых мальчиков», которые являлись бы потом ко мне в обычных снах). Так же случилось и теперь: я разделил с Вовчиком физическую боль и негодование. Но вспоминал о рыжем приятеле, как о живом, здоровом, незлом и не в меру болтливом ребёнке.

Ещё до начала уроков я стребовал с Каховской обещание не рассказывать о моём очередном «припадке» Юрию Фёдоровичу. Мотивировал свою просьбу тем, что «пока рано» и что «мне нужно подумать над увиденным». Ещё не представлял, когда и «под каким углом» поведаю подполковнику милиции Каховскому о «случае» Вовчика. Но расскажу обязательно. Потому что нынешний приступ показал: Мишин дар (или проклятие) подействовал на одного и того же человека снова — тем случаем в больнице (где рыжий подавился конфетой) не ограничился. Это значило (вполне вероятно), что я не увидел смерть Оксаны Локтевой лишь потому, что «картинка не изменилась». Я сразу просмотрел уже окончательный вариант того, что делала девчонка в последние минуты своей жизни. А моё дежурство радом с её квартирой на предсмертные действия школьницы никак не повлияло.

А вот повлиять на судьбу Вовчика я мог. И сам себе доказывал это уже во второй раз: в моей прошлой жизни Владимир Сомов благополучно дожил до своего шестнадцатого дня рождения и угодил в колонию за убийство (отомстил за смерть старшего брата). В этой же реальности Вовчик уже второй раз норовил попрощаться с жизнью: знакомство со мной пока не лучшим образом сказывалось на его жизни. Вот только я всё исправлю (нисколько в этом не сомневался). Хотя пока ещё чётко не представлял, каким образом это сделаю. Потому что пока не вычислил, где и когда погиб рыжий мальчишка (в моём видении). Почти не заметил никаких привязок ни к месту, ни к времени в тех (пока случившихся лишь в моём видении) событиях. Не сомневался только в одном: я знал человека, что убьёт Вовчика. Потому что повстречал его и в прошлой жизни.

Рудик (Рудольф) Веселовский, или Весло, как его величали приятели. Я его помнил невысоким узкоплечим молодым мужчиной. Теперь же увидел бледным пухлогубым ребёнком. При нашей прошлой встрече он был старше меня на три года. Теперь же Весло стал моим сверстником. Вот только не изменил поведение. И убедил меня в том, что результат нашей с ним прошлой встречи неслучаен. Ни в борьбе со мной прошлым, ни в стычке с моим нынешним конопатым приятелем Рудик не проявил ни силы, ни ловкости. Оба раза он нарвался на серьёзный отпор и «сел в лужу». Вот только не смирился с поражением. Показал себя обидчивым и импульсивным человеком. В прошлый раз Весло схватился за пистолет — завершил мою спортивную карьеру и прострелил затылок Кругликову. А в моём сегодняшнем видении он куском льда проломил Вовчику височную кость.

На уроках я вновь и вновь прокручивал в памяти те события, в которых невольно поучаствовал во время «приступа». Заострял в этих воспоминаниях внимание на мельчайших подробностях и деталях: выискивал ответы на свои вопросы. Вспоминал, во что были одеты напавшие на Вовчика мальчишки и подростки. Я не заметил ни на ком школьную форму — сделал вывод, что стычка случилась не после школы. Об этом же говорили тёмное небо и свет фонарей: третьеклассники даже зимой завершали занятия засветло. А вот точный день я не определил — заметил лишь в сугробе полысевшую ёлку (такие часто встречались на улицах Великозаводска после празднования Нового года). Да отметил, что кучи снега на газонах (в сравнении с нынешними) чувствительно подросли. А ещё я прояснил причину нападения: её мне подсказал сам Вовчик.

«Не трогайте! — кричал рыжий. — Это Мишкины деньги!..» Грабители, разумеется, его не послушали. Но я не понял, какую именно сумму они отобрали у мальчика. Хотя и заподозрил, что немаленькую (уж очень радовались предводители напавших, когда подсчитывали добычу). Деньгам не радовался только Рудик Веселовский. Потому что он пострадал от кулаков рыжего ещё в самом начале моего видения. Вовчик в два удара свалил Рудика с ног — провёл образцово-показательную «двоечку» в своей излюбленной манере: без прелюдии. Ещё секунду назад Весло угрожал третьекласснику ножом — и вдруг, словно подкошенный (резкие удары рыжего его и подкосили), повалился на снег (взмахнул руками перед падением — забросил короткий клинок в кусты). На Вовчика набросились со всех сторон. И быстро скрутили ему руки, отобрали сумку (спортивную).

Вовчик не скупился на угрозы (и отчаянно сквернословил). Но не высвободился. Наглотался грязного снега. Прежде чем снова взглянул на довольные лица своих обидчиков. Его поставили на колени. Пять или шесть раз рыжего мальчишку пнули ботинками под рёбра. Взгляд Вовчика чуть затуманился от боли; прилипший к ресницам снег мешал ему видеть лица врагов. Ну а потом я словно вернулся в своё прошлое — увидел перед собой бешеные глаза Веселовского. Вот также Весло смотрел на меня и за секунду до выстрела, покалечившего моё плечо. Он не смирился с поражением тогда (а ведь сам же и напросился на взбучку), не простил унижение и теперь. Рудик не отыскал в кустах нож — он выбрался из сугробов с увесистым куском льда в руке. Двинулся к обездвиженному Вовчику (выдувая на пухлых губах пузыри из слюны). Замахнулся.

Мне показалось, что Рудик целил Вовчику в глаз. Я рассмотрел огромные (будто пулевые отверстия) зрачки Веселовского. Подумал, что тогда Весло тоже метил мне в лицо, но я рванул в сторону и схлопотал пулю в плечо. А Кругликов не обернулся: не успел (и я его не предупредил, потому что подумал лишь о собственном спасении). Вот и рыжий… попытался уклониться. Но он лишь повернул голову. Потому что сделать большее ему не позволили. Вовчик убрал с пути ледышки глаза. Но подставил висок. И тут же, ни слова не говоря, Рудик нанёс удар. Я (Вовчик) дёрнулся, услышал хруст плечевых суставов. Почувствовал боль (показалось: в плечи вонзили стрелы)… прежде чем в голове будто взорвалась бомба. И Вовчик потерял сознание. Ну, а потом он умер: при ином исходе тех событий меня сегодня утром не свалил бы очередной «приступ».

Я вздохнул. В двадцатый, а может, и в тридцатый раз за сегодняшний день прикоснулся к левому виску. Память вновь и вновь воскрешала боль (как добавку к прочим воспоминаниям). «Ёлка в сугробе, много снега», — мысленно повторил я. Эти два момента я отметил и сразу после «приступа». Потому и сказал Зое Каховской, что смертельные неприятности поджидали рыжего в следующем году. А вот спортивную сумку Вовчика я вспомнил только на уроке математики. Она буквально кричала, что третьеклассник в тот день возвращался с тренировки (для других целей мальчик ту сумку не использовал — спортивная форма извлекалась из неё лишь для занятий в зале и на время стирки). А ещё я выделил, что мотивом для нападения стали деньги: «Мишкины деньги». И это значило, что Вовчик накануне той стычку получил крупную сумму (либо от меня, либо для меня).

Что такое в понимании уличных хулиганов «крупная сумма» я представлял смутно. Они могли отобрать у третьеклассника даже мелочь на школьный обед. Но вот какой куш в их сознании перевесил опасения перед стычкой со старшим братом Вовчика (а та непременно бы случилась) — этого я не знал. Потому и предположил, что у рыжего мальчишки отобрали не пару монет, не рубль и не десять рублей — гораздо больше. Ещё сообразил, что Вовчик наверняка получил те деньги при свидетелях (ведь кто-то же «настучал» о них хулиганам). А значит: получил их рыжий не от меня (не стал бы я светить при посторонних большими деньгами). Выходило, что Вовчик в тот день нёс деньги мне. И, вполне вероятно, что шёл он из Дворца спорта (из «Ленинского», где проходили занятия боксом). Случилось это безобразие (могло случиться) уже после празднования Нового года.

* * *

После школы мы с Каховской разошлись по домам. Но вскоре снова встретились в квартире Солнцевых. К Паше я пришёл позже Зои. Потому и застал там удивительную сцену: Каховская вместе с Вовчиком, с ещё щеголявшим в школьной форме Кругликовым и с Пашей Солнцевым играла в «Олимпиаду» (простенькую «ходилку» — любимую игру из моего прошлого детства). Зоя сидела на полу (поджав ноги) плечом к плечу с Вовчиком, бросала кубики, отсчитывала фишкой ходы. Не фыркала, не задирала нос. Спорила и смеялась вместе с мальчишками.

Дети меня не заметили: очень уж увлеклись игрой. Я не привлёк к себе их внимание и не вторгся к ним в гостиную. Поначалу приоткрыл рот от изумления. Не меньше минуты простоял у порога комнаты: наблюдал за необычной умиротворяющей картиной. Слушал звонкий детский смех. Наблюдал за тем, как школьники спорили, как отбирали друг у друга кубики (но не ругались). Заметил, как Каховская пару раз взъерошила Вовчику волосы — Паша Солнцев при этом удивлённо таращил на приятелей глаза и глуповато усмехался (деликатно маскировал усмешку кашлем).

Я покачал головой и тоже улыбнулся (при виде того, как Зоины жесты смущали и обезоруживали рыжего мальчишку). Едва не сболтнул шутку. Однако промолчал, взглядом отыскал циферблат настенных часов (прикинул, сколько осталось времени до тренировки). И тут же вспомнил о «делах насущных». Тихо прошёл в спальню Солнцевых (давно уже не мою) — проверил, на месте ли копия папиной повести. Убедился, что испачканные копировальной бумагой листы не исчезли. И только после этого со спокойной душой присоединился к игре.

* * *

В субботу вечером позвонил генерал-майор Лукин.

Я уже улёгся спать, избавился от надоедливых тревожных мыслей, был близок к просмотру первого сна. Но мою дремоту разогнал задребезжавший в Надиной спальне телефон. Поначалу я подумал, что звонок мне приснился. Разодрал глаза, прислушался. Услышал Надин голос, но не разобрал слов. Потом различил в тишине шаги (Мишина мама «шлёпала» босыми ногами по полу) и увидел в дверном проёме комнаты Надежду Сергеевну. Иванова предстала передо мной взъерошенная, с затуманенным взглядом. Она зевнула и сообщила, что меня «требует к телефону» Фрол Прокопьевич Лукин. Я в очередной раз пробежался взглядом по Надиной новенькой ночной рубашке. Отбросил одеяло. И не слишком резво пошёл в гостиную.

— Мне тут давеча шепнули интересную новость, — сказал генерал-майор (точнее, прокричал из трубки мне в ухо). — Николая Анисимовича вчера исключили из КПСС. Полгода не прошло, как Устиныч восстановил в партии Молотова. А теперь вот… он же вышвырнул оттуда Щёлокова. «За грубое нарушение партийной и государственной дисциплины». Вот такие дела, Мишаня!

— Бывает, — пробормотал я.

Зевнул.

— Никак, разбудил тебя? — спросил Лукин.

Он выслушал мои заверения в том, что я «ещё не ложился».

— Я чего тебе, Мишаня, позвонил-то! — сказал Фрол Прокопьевич. — Напоминаю, что жду вас завтра. Сразу после полудня. Невестка обещалась накрыть нам стол. А ты сам знаешь: готовит она превосходно. Так что пообедаем. Познакомлюсь с твоими родителями. Поболтаем о жизни. Жизнь-то вон какие сюрпризы нам преподносит. Больших людей из партии исключают…

Я заверил генерал-майора Лукина, что «мы обязательно придём».

И не обманул.

Глава 16

Утром в воскресенье после почти полуторачасовой зарядки я уже привычно, но заслуженно похвалил старания Мишиной мамы. Четыре месяца диеты и ежедневные физические упражнения заметно преобразили фигуру Ивановой. Складки на её боках исчезли не полностью. Однако теперь они смотрелись скорее пикантно, а не безобразно. Да и сама Надежда Сергеевна за осень будто помолодела. Она сейчас выглядела едва ли не юной студенткой. Надя обзавелась модной причёской. Сменила наряды. Исчезли серые мешки, что уродовали её лицо (и это несмотря на ежедневные «подработки»). Движения Ивановой обрели уверенность и лёгкость. Испарилась и грусть из её взгляда. Немаловажную роль в Надином преображении сыграла улыбка, что осенью и в начале зимы стала частой гостьей на лице Мишиной мамы.

Я послушал краем уха Надино воркование по телефону, пока наряжался в «парадную одежду». Иванова обговаривала с Виктором Егоровичем, точное время нашей с ним встречи. Я вновь удивился тому, что многие «взрослые» до сих пор казались мне едва ли не глупыми и наивными детьми. Пылкие (всё ещё не «остывшие») отношения папы и Надежды Сергеевны напоминали мне о том, что я когда-то уже вырастил двоих детей (пусть и уделил им тогда недостаточно времени). Они меня радовали… и пробуждали в душе грусть. Будто я был древним стариком, у которого «лучшие» времена остались в далёком прошлом. В обществе «взрослых» я теперь чувствовал себя неуютно, будто в чужой компании. Уже заметил, что с большей охотой общаюсь с детьми (будто с собственными внуками). А ещё мне нравились беседы с Фролом Прокопьевичем.

При общении с генерал-майором Лукиным я не ощущал себя взрослым и опытным человеком. Но не потому что ветеран Великой Отечественной войны обладал сверхинтеллектом, энциклопедическими знаниями или гениальностью. За свою жизнь Фрол Прокопьевич накопил огромный жизненный опыт. Мои приключения в «бандитские девяностые» не шли ни в какое сравнение с испытаниями, выпавшими на его долю во время Второй мировой войны. А мои потраченные на коммерцию годы не принесли мне знакомств с «историческими» личностями, о которых генерал-майор отзывался словно о «простых смертных» и своих «старинных» приятелях. Я регулярно навещал Лукина (пусть и не задерживался у него надолго). И мне казалось, что Фрол Прокопьевич всякий раз радовался моему появлению: встречал меня будто любимого племянника.

Мы регулярно разговаривали с генерал-майором о моих «снах». Пенсионер конспектировал мои рассказы в тетради — после переписывал на отдельные листы бумаги (лишь те моменты, которые собирался выдать за собственные предсказания). Фрол Прокопьевич не отчитывался передо мной, кому именно пересылал свои записи (хотя и упоминал, что «дарит» их не только сыну). Я не выпытывал у него имена и должности адресатов. По сути, перед бывшим лётчиком я словно исповедовался: доверял ему в основном те свои знания о будущем, которые (как велела совесть) необходимо было если не исправить, то уж точно не помешало бы последствия тех событий «смягчить» (как от тех же землетрясений в Армении). При случае я поинтересовался у Лукина, почему он изображал провидца даже перед собственным сыном — не раскрывал истинный источник информации.

— А зачем мне это делать, Мишаня? — сказал Фрол Прокопьевич. — Информация, которую я скармливаю в соответствующие инстанции, по сути своей безлика. Ты ли будешь доказывать её достоверность, или это сделаю я — не имеет большого значения. Вот только она несёт немалую опасность для своего источника. Потому что не должна попасть «не в те» руки. Тут-то и заметно преимущество моей кандидатуры на роль провидца. Не считаешь?

Генерал-майор развёл руками.

— Я ведь старый, Мишаня. И предсказуемый. Все мои знакомые хорошо осведомлены о моих привычках. Им прекрасно известно, что я нелюдимый домосед. И никуда не уеду от могилы старшего сына. А потому-то меня легко контролировать. Да и ждать, пока я замолчу навсегда естественным путем — совсем недолго. К тому же… мне приятно напоследок почувствовать себя значимым и важным.

Пенсионер улыбнулся.

— Или ты переживаешь, что я отберу твою славу? — спросил он.

Я заверил тогда, генерал-майора, что не мечтаю о славе предсказателя.

— И правильно делаешь, Мишаня, — сказал Фрол Прокопьевич. — Потому что большая часть этих пророчеств совсем скоро устареют…

Он помахал тетрадью.

—…И станут лишь фантазией на тему: «Что могло бы быть, если бы…»

Лукин положил тетрадь на стол.

— Ещё до нашего с тобой знакомства, Мишаня, — сказал он, — мы с Юрой Каховским обсуждали твоё будущее. И пришли к единому мнению, что «такая корова нужна самому». То, что ты видел во время своего долгого сна — безусловно важная информация. И эти сведения, бесспорно, следует передать в соответствующие инстанции. Вот только нет нужды передавать туда и тебя. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Я кивнул.

— Потому что главная твоя ценность — это не рассказы о развале страны и всяких там «перестройках». Что бы мы ни изменили в том будущем, о котором ты рассказывал, спокойным и безбедным оно не станет. Для нас с Юрой — так уж точно. Да и для тебя, Мишаня, тоже. Поэтому мы с Каховским и решили попридержать тебя в нашем городе, поближе к себе. Для нас, Мишаня, возможность пожимать тебе руку — важнее любых историй о будущем.

Фрол Прокопьевич развёл руками.

— Говорю тебе правду, Мишаня, — сказал он. — Ты уж прости старика за подобную прямоту.

Лукин пожал плечами.

— Для тех, кому предназначены твои истории о будущем, — сказал пенсионер, — не имеет значения, кто стал их источником информации: десятилетний пацан или выживший из ума старик. А вот для нас с Юрой есть огромная разница, кто своевременно получит другие твои предсказания — те, что касаются скорой смерти. И это не потому, что я или подполковник Каховский так уж сильно переживаем за свои жизни. Не в это дело.

Он выпрямил спину.

— Мы переживаем не за себя, а за свои семьи, — сказал Фрол Прокопьевич. — Они для нас сейчас являются наивысшей ценностью. Скажу тебе честно, Мишаня: узнать заранее о возможной гибели близкого человека — многократно более ценная информация, чем имя следующего генсека. Это я говорю тебе, как отец, переживший смерть наследника. Я очень сожалею, что не встретил тебя до того, как застрелили моего мальчика.

Лукин вздохнул, потёр рукой щёки (будто намеревался вытереть заблестевшие вдруг глаза, но постеснялся прикоснуться к ним у меня на виду).

— Моего старшего сына уже не вернёшь, — сказал он. — Хотя я, не задумываясь, отдал бы остаток своей жизни за возможность обнять его снова. Но я вижу своего старшего мальчика теперь только во снах. Не поверишь: сплю по десять часов и не хочу просыпаться. Да, уж. Я теперь лучше сплю по ночам, зная: в ближайший месяц не раздастся звонок и мне не скажут по телефону, что и с Серёжей случилось… непоправимое.

Фрол Прокопьевич вздохнул.

— После случая с моим старшим сыном, я постоянно боялся вновь услышать подобный звонок, — сказал он. — В одиночку выходил против троих немцев не боялся. А теперь…

Лукин покачал головой.

Сказал:

— Знаю, что Юрину дочку ты уже уберёг. Молодец. Можешь не сомневаться, Мишаня: Каховский об этом не забудет. Другого ребёнка у них с женой уже не будет. А потому, до появления внуков он станет с тебя пылинки сдувать. Да и потом — тоже: сам знаешь, какие трудные времена грядут. Юра и рассказал мне о тебе только при условии, что мы сохраним информацию о твоих «приступах» втайне. Ты уж прости старика за откровенность…

Фрол Прокопьевич выдержал паузу.

—…Но эти твои «приступы» и есть самое важное в тебе, Мишаня. Не знание о грядущих катаклизмах и не твоё совсем недетское поведение — именно они. Вот так вот. Скоро ко мне приедут внуки и дочь — познакомлю тебя с ними. Устрою всё так, чтобы и они, и Серёжа проведывали старика раз в месяц-полтора. И встречались с тобой. Не великий труд… для тебя. А мне, Мишаня, ты подаришь спокойствие. За которое я непременно тебя отблагодарю.

Лукин тогда не намекнул, чем именно намеревался меня «благодарить».

Но позже он охотно согласился «приютить на денёк» (в грядущее воскресенье) мою новую семью (чтобы у Виктора Солнцева и на этот день появилось «железное» алиби).

Мне даже почудилось, что генерал-майор обрадовался моему предложению познакомить его с Надей, Виктором Егоровичем и с «моим будущим сводным братом».

* * *

По адресу улица Первомайская, дом тридцать семь, квартира три нас встретила невестка Лукина. Она поприветствовала нас, велела войти. Надя неуверенно вручила ей масленый торт и две банки сгущенного молока (к блинам). Женщина невозмутимо приняла подношение, унесла наши гостинцы в кухню. С десяток секунд мы толпились в прихожей без внимания хозяев квартиры. Пока из своей спальни не появился Фрол Прокопьевич, закутанный в яркий халат с золотистой восточной вышивкой (раньше Лукин его при мне не надевал).

Генерал-майор за мгновение провёл рекогносцировку (пробежался взглядом по нашим лицам). Громко откашлялся, прочищая горло. Приветливо раскинул руки, поприветствовал «дорогих гостей». В сравнении с Виктором Солнцевым хозяин квартиры выглядел низким и щуплым (будто подросток). Он поздоровался с нами в своей обычной чрезмерно громкой манере (заставил Павлика вздрогнуть). Пожал Виктору Егоровичу руку, поцеловал руку Наде, похлопал по плечам нас с Павликом. Предложил чувствовать себя в его жилище, «как дома».

Из прихожей мы отправились прямиком за обеденный стол. Гладко выбритый хозяин квартиры (испускавший запах лекарств и одеколона) велел нам рассаживаться на заранее распределённые места. Надежду Сергеевну он усадил по левую руку от себя, Виктора Солнцева — справа. Мне сказал примоститься рядом с папой — Павлику выделил место около смущённой Ивановой. Сам Лукин уселся спиной к окну, дождался, пока мы скрестим на его лице взгляды. Велел Виктору Егоровичу наполнить бокалы «домашним» вином из большого пузатого кувшина.

Нам с Павликом вина не досталось — мы довольствовались компотом. Меня это обстоятельство слегка расстроило (хотел продегустировать продукцию советских виноделов), а Павлик простодушно не обратил внимания на столь вопиющую несправедливость. В ответ на тост-приветствие Лукина я небрежно отсалютовал стаканом с компотом (завистливо вздохнул, когда громко звякнули хрустальные бокалы). И тут же с аппетитом набросился на еду (себя и Надю после зарядки накормил лишь лёгким завтраком); прислушивался к разговорам «взрослых».

Беседы за обеденным столом у генерал-майора не походили на те, что вели между собой Надины друзья, когда (очень нечасто) собирались у Ивановой. Мужчины не обсуждали достоинства и недостатки автомобилей. Наде не с кем было посекретничать о любовницах и зарплатах чужих мужей. Для затравки Лукин сказал несколько хвалебных фраз обо мне. Потом перешёл на рассказы о кактусах. Которые плавно перешли на обсуждение… папиной повести-сказки «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства», о которой я генерал-майору… не рассказывал.

Папа (подогретый бокалом вина) с воодушевлением поведал о своей работе над «книгой». Он вкратце пересказал сюжет повести (по просьбе Лукина); заострил внимание на том, что «рассказ придумал Михаил». Виктор Егорович посетовал на нехватку времени для «литературного творчества». Тут же на мгновение умолк — испуганным взглядом стрельнул в Надю (та не заметила его оговорку). Солнцев перевёл дух. И поделился с нами инсайдом о том, что завершит работу над историей об Игоре Гончарове в январе (во время зимних школьных каникул).

Фрол Прокопьевич меня удивил: он попросил (скорее, потребовал) принести ему готовую рукопись («сразу же»). Заявил польщённому Солнцеву, что обожает «интересные истории о советских детях» (это притом, что кроме научных и философских трудов я на его книжных полках видел разве что собрание сочинений Льва Толстого с новенькими нечитанными страницами — наверняка чей-то подарок). Намекнул Виктору Егоровичу, что «с удовольствием» ускорит встречу «миллионов» советских читателей с героями «новой и увлекательной» книги.

После похвал папиному литературному таланту Фрол Прокопьевич переключил внимание на Надины «золотые руки». Засыпал восторженными словами работы Ивановой: её «восхитительное» платье (которое подчёркивало «стройную фигуру юной красотки»), мою рубаху и брюки (тоже пошитые Ивановой). Сказал, что Надежде Сергеевне стоило подумать о собственном «показе мод» — пока хотя бы в «нашем» Великозаводске (но обязательно: с расчетом в будущем покорить своим «искусством» «подмостки» Ленинграда и столицы СССР).

Я удивлялся красноречию бывшего лётчика. Всё больше помалкивал — наворачивал утиное мясо и запечённую в духовке (в утином жиру) картошку. Слушал «взрослых» и думал о том, что происходило сейчас в доме Нины Терентьевой. Юрий Фёдорович не посвятил меня в свои планы. Лишь заверил, что «всё будет нормально». Он снова стребовал у меня обещание «не лезть, куда не просят». А в пятницу Зоя Каховская мне сообщила, что её отец улетел на выходные в Новосибирск. Как я понял: Каховский проверял (опять) алиби Дмитрия Григорьевича Лещика.

После второго бокала «развязался язык» у Ивановой. По просьбе Лукина Надя вспомнила истории из Мишиного детства. Она рассказывала, какой её сын «хороший мальчик». А я размышлял о том, как долго буду удерживать папу и Надежду Сергеевну в квартире генерал-майора. Я плохо представлял, в какое время нападут на школьницу. И Юрий Фёдорович не обещал «подать сигнал» о том, что «всё закончилось». Поэтому я решил, что максимально затяну время посиделок у Лукина (в идеале — до начала программы «Время»).

«Взрослые» прекрасно развлекали сами себя — болтали без умолку.

А для заскучавшего Павлика я устроил экскурсию по квартире ветерана.

* * *

При общении с Пашей Солнцевым у меня не возникало ощущения, что я разговаривал сам с собой. Пусть мальчик и походил на того ребёнка, каким я был в детстве. Однако теперь — он именно походил на меня. Но мною не был. И уже не станет — это точно. Будет он лучше меня или хуже — вопрос открытый. Но я уже знал, что он вырастет другим Павлом Викторовичем Солнцевым (не мной). Потому что тогда, к прошлому декабрю тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, я прожил долгие два с половиной месяца без отца. Не улыбался беззаботно — вот так, как делал это сейчас Павлик. И рыдал перед сном едва ли не каждую ночь. А потом я существовал без папы всю оставшуюся жизнь; но часто о нём вспоминал. Павлику же предстояло «терпеть» воспитание родителя не один год. Я подумал, что с удовольствием понаблюдаю за той «нормальной» жизнью, какая могла бы быть и у меня. И проживу новую — жизнь Миши Припадочного.

В квартире Лукина я давно освоился: в её доступной для гостей части (в спальню пенсионера я заходил лишь пару раз, когда приносил Фролу Прокопьевичу лекарства). Потому с уверенностью опытного гида повёл настороженно озиравшегося по сторонам Павлика к висевшим на стенах рамкам с фотографиями. Увидел, как испарилась скука из Пашкиного взгляда при виде изображений лётчика Лукина рядом со старинными военными самолётами. Мальчик привстал на цыпочки — разглядывал верхние рамки: где молодой Фрол Прокопьевич махал рукой, сидя в кабине пилота, и где Лукин (стоя у крыла истребителя) сосредоточенно всматривался в безоблачное небо. Солнцева не заинтересовали групповые фотографии военных, как и те снимки, на которых будущему генерал-майору вручали боевые награды. Немного постоял мальчик около рамки с газетной вырезкой (прочёл короткую заметку о подвиге советского лётчика Лукина).

— Миха, смотри — это же Гагарин! — сказал вдруг Павлик.

Он указал пальцем на уже изученную мной до мельчайших подробностей фотографию. Мальчик приблизил лицо к изображению первого космонавта (едва не уткнулся носом в улыбку Юрия Алексеевича). Стекло над фото не покрылось мутной плёнкой влаги: Паша задержал дыхание.

— А рядом с ним… неужели дедушка Фрол? — спросил Солнцев.

Он приоткрыл рот, бросил недоверчивый взгляд через плечо — на беседовавшего с Надей и Виктором Егоровичем генерал-майора. Я в очередной раз признал, что нынешний Фрол Прокопьевич не сильно отличался от себя молодого — лишь «помялся» слегка, да сменил причёску (и цвет волос).

Я кивнул.

Сказал:

— Фрол Прокопьевич много раз встречался с Гагариным. Он может тебе многое рассказать о Юрии Алексеевиче. Такое, что ты опять рот приоткроешь от удивления.

Солнцев снова взглянул на ветерана, выдохнул восторженное «ух, ты».

— Миха, а тебе… тебе он рассказывал о Гагарине? — спросил Паша.

Своим «горящим» взглядом он вынудил меня пожать плечами.

— Конечно, — сказал я. — Потом тебе перескажу. Если захочешь. Но лучше бы ты послушал самого Фрола Прокопьевича: вряд ли я опишу Юрия Алексеевича так же хорошо, как он.

Павлик кивнул.

— Я… спрошу его, — сказал мальчик. — Потом… наверное. А это кто такой?

Он указал рукой на фотографию двух лейтенантов милиционеров.

— Этот на деда Фрола похож, — сказал Паша. — Только нос другой. И лопоухий.

— Это его старший сын, — ответил я. — А вот этот второй — Михаил Ильич Галустян, начальник Зойкиного отца. Он раньше дружил с сыном Фрола Прокопьевича.

— Раньше? — переспросил Павлик. — А теперь? Поссорились?

Я покачал головой. Посмотрел на чёрно-белый снимок. Подумал, что Пашка не ошибся: уши Якову Лукину достались не отцовские (раньше это не замечал).

— Нет, не поссорились, — сказал я. — Яков Фролович Лукин умер. Давно. Ещё до твоего рождения.

— А что с ним случилось? — спросил Паша.

— Его застрелили, — ответил я.

— Кто?

— Не знаю. И Фрол Прокопьевич не знает. Преступника так и не нашли.

Я покосился на Лукина — тот громогласно отсыпал Надежде Сергеевне комплименты (будто надеялся отбить у Виктора Егоровича невесту). Раскрасневшаяся от смущения Надя улыбалась. Виктор Солнцев потягивал из бокала вино, тыльной стороной ладони потирал нос.

— Только ты не спрашивай Фрола Прокопьевича об убийстве его сына, — сказал я. — Он не любит о нём вспоминать. И очень расстраивается от таких разговоров.

Пашка с серьёзным видом кивнул.

— Не буду, — сказал он.

И тут же ткнул пальцем в следующую фотографию.

— А это кто рядом с дедом Фролом? — спросил мальчик.

— Это его отец…

Я продолжил рассказ о людях, что окружали Лукина на фотографиях. Вкратце пересказал Солнцеву биографию родителей Фрола Прокопьевича Лукина (говорил едва ли не слово в слово то, что слышал о них от генерал-майора). Описал и жизненный путь самого Фрола Прокопьевича. Некоторые свои слова подтверждал, указывая на фотографии. Подумал вдруг, что рассказ о подвигах лётчика Лукина получился бы не скучнее, чем сказка об Игоре Гончарове. Решил, что подброшу отцу идею: написать биографию ветерана Великой Отечественной войны Лукина. Предложу сделать историю похожей на книгу «Три Дюма»: о подвигах трёх поколений Лукиных (дед Фрола Прокопьевича сумел прославиться в Первую Мировую). Многие снимки Паша рассматривал подолгу (в особенности те, на которых позировали военные). А некоторым доставался лишь его мимолётный взгляд (я удивился, когда мальчик не удостоил вниманием покойного генсека).

Мальчик прошёл мимо фотографий и замер рядом с сервантом.

Я подошёл к нему.

— Ух, тыыы! — выдохнул Павлик. — Миха, видал какой здесь ножик⁈

Солнцев указал на моего старого знакомца — на стоявший за стеклом на блестящей подставке (убранный в ножны) немецкий кинжал.

— Это оружие немецких охранных отрядов, — сказал я. — По-немецки их название звучит, как «Schutzstaffel» — сокращенно: «СС». Конкретно этот клинок — образца тысяча девятьсот тридцать шестого года. Он похож на стандартный кинжал тридцать третьего года, за исключением внешнего вида ножен. К ножнам добавили подвес из двойной цепи и обоймицы для его крепления. На этом экземпляре подвес отсутствует. Фрол Прокопьевич говорил, что получил клинок уже без подвеса.

Я ткнул пальцем в стекло.

— Вон, видно места крепления, — сказал я. — Там был подвес с чередующимися изображениями рун СС, черепа и костей. Цепь состояла из двух верхних звеньев и четырёх нижних. И соединялась на никелированном карабине, похожем на лист клевера. Но этот подвес, похоже, остался в подбитом самолёте. Или его спёрли пехотинцы, что нашли погибшего немца.

Я пересказал Паше историю кинжала — ту, что начиналась с выигранного Лукиным воздушного боя.

И заявил:

— Если ты достанешь клинок из ножен, то увидишь на нём надпись: «Meine Ehre heißt Treue». Она переводится на русский язык как: «Моя честь — верность». Это немного изменённая фраза Адольфа Гитлера: «Эсэсовец, твоя честь называется верность». По утверждениям, она была в одном из писем Гитлера. И уже Генрих Гиммлер сделал на её основе девиз охранных отрядов.

Павлик покачал головой.

— Миха, откуда ты всё это знаешь? — спросил он.

— Много читал… когда болел, — сказал я.

Солнцев снова приблизил лицо к стеклу. Он разглядывал рукоять кинжала (руническую круглую эмблему СС) и ножны (соединённые свастики на средней обоймице). Я отметил, что моя первая реакция на это оружия была похожей: тоже всматривался в продукт немецкой промышленности, рассматривая на нем мельчайшие детали. Пашка обернулся. Он настороженно взглянул в сторону болтавших за столом «взрослых» (от громкого голоса генерал-майора чуть дрожали стёкла). Потом посмотрел на меня.

— А можно… посмотреть? — спросил Солнцев.

— На кинжал? — переспросил я.

— На немецкую надпись, — уточнил Паша.

Я тоже невольно оглянулся на Лукина — Фрол Прокопьевич нас с Пашей словно не замечал: он увлёкся общением с Виктором Солнцевым и Надей Ивановой. Генерал-майор сотрясал своим голосом воздух, бурно жестикулировал: рассказывал гостям… о кактусах. Мишина мама и Виктор Егорович внимательно слушали хозяина квартиры, будто именно о комнатных растениях и мечтали с ним побеседовать. Побеспокоить «взрослых» я не решился (не захотел прерывать их разговор). Повернулся к Паше, повёл плечом.

— Можно… наверное, — сказал я.

Удивился тому, что до сих пор не прикасался к этому оружию. Хотя неоднократно замирал рядом с сервантом и любовался его грозным совершенством.

— Не сломаем же мы его, — добавил я.

— А дашь мне его подержать? — спросил Павлик.

Я кивнул, затаил дыхание и аккуратно приоткрыл стеклянную дверцу. Недолюбливал такие дверцы с детства (недолюбливал и побаивался): с тех самых пор, как похожая дверь вывалилась из тётушкиного шкафа и изрезала осколками мои ноги. В этот раз дверь удержалась на своём месте, хоть и тоскливо скрипнула (от чего моё сердце пропустило очередной удар). Я прикоснулся к ножнам, снял немецкое оружие с самодельной подставки. Почудилось, что этот кинжал тяжелее своего родственника, уже побывавшего в моих руках (в прошлой жизни). Или же я теперь был не так селён, как тогда. Я осторожно прикрыл дверцу (та щёлкнула).

Выдохнул, повеселел.

Ухватился за рукоять кинжала и вынул клинок из ножен (чтобы продемонстрировать Паше надпись на его поверхности).

Заметил, что в комнате стихли звуки, и погас свет…

* * *

…Зрение ко мне вернулось внезапно. Вместе с похожими на хриплое дыхание звуками и с незнакомыми запахами (в воздухе витала смесь аромата женских духов и смрада экскрементов). Поначалу я увидел тёмное пятно на светлом фоне. Вгляделся в него — пятно обрело очертания мужской руки (не детской), сжимавшей рукоять кинжала, и небольшого клинка (с легко читаемой знакомой надписью-девизом «Meine Ehre heißt Treue»). Рука пошевелилась — неуверенно махнула клинком (будто её владелец раздумывал, как поступит с оружием). Не сразу, но я сообразил: это моя (?) рука. Как и та, вторая, что поднесла к моему лицу большой белый пропахший духами платок.

Вдохнул полной грудью — пропитанный ароматом розовых лепестков воздух наполнил мои лёгкие (запах духов на время затмил все прочие). Я перестал брезгливо кривить губы. Поверх платка посмотрел в противоположную от меня сторону ярко освещённой комнаты, где у грязной стены, раскинув руки и ноги (изобразив букву «Х») стоял человек. Пару секунд я рассматривал его — грязного, почти голого (наряженного лишь в рваные, покрытые бурыми пятнами портки). Задержал взгляд на его лице. Смотрел, как из раны на лбу мужчины сочилась кровь. Красные капли почти не задерживались на бровях — скользили по распухшему лицу, капали на пол с разбитых губ и небритого подбородка.

Мужчина не шевелился, но следил за мной (настороженно и пугливо) сквозь щели между тёмными кровоподтёками на скулах и на надбровных дугах. Похожие на маленькие прожекторы лампы слепили мужчине глаза. Но тот не отходил в сторону и не отворачивал лицо. Потому что его руки, ноги и шея прикасались к стене. Они не просто прижимались к ней — были прикованы к кирпичам стены железными скобами. Мужчина заметил моё внимание — пошевелил губами. Я не расслышал его слова. Да и не пытался их понять: я взмахнул платком (будто наполнял комнату запахом роз), спрятал его во внутренний карман мундира, застегнул на груди пуговицы. Ловко перебросил кинжал в правую руку.

Пробормотал, ни к кому не обращаясь:

— Genug .

— Ersparen Sie mir , Herr Offizier ! — уже громче прохрипел пленник.

— Du hast alles richtig gemacht, — тихо сказал я . — Ich werde dir Gnade erweisen.

Почувствовал на своём лице ухмылку.

Неторопливо зашагал к пленнику…

* * *

…Тьма перед глазами неспешно рассеивалась, сменялась разноцветными пятнами. Красок вокруг становилось всё больше — процент черноты стремительно уменьшался. Аромат розовых лепестков исчез (как и вонь экскрементов). Его сменил знакомый мятный запах лекарств, смешанный с лёгким спиртовым душком. Боль в затылке поначалу походила на едва ощутимый зуд; но с каждым мгновением она усиливалась; заставила меня застонать. Я дернул рукой, но лишь едва пошевелил ею (не дотянулся до головы). Обнаружил, что уже не стоял — лежал на мягкой, немного бугристой поверхности. Разглядывал застывшие надо мной пятна. Вот только не понимал, что именно видел. Лишь сознавал, что больше не держал в руке кинжал. И не вытирал пропитанным духами платком с его клинка чужую кровь.

Поморгал: прогнал влажную пелену с глаз.

Пятна неспешно превратились в лица людей — я увидел Надежду Сергеевну, папу, с любопытством рассматривавшего меня Фрола Прокопьевича и испуганно таращившего глаза Павлика Солнцева.

Тишину нарушили голоса.

—…Скорую? — громыхнул Лукин.

—…Папа, а что это с Мишей?

—…Мишутка, посмотри на меня, — говорила Надя (её лицо было к моим глазам ближе других). — Мишутка, всё хорошо, мама с тобой. Всё уже позади. Всё прошло. Не волнуйся. Держи меня за руку. Мы справимся. Вместе. Мишенька, скажи что-нибудь. Сыночек, как ты себя чувствуешь? Что болит?

— Я… в порядке… мама, — с трудом произнёс я.

Едва пошевелил языком, будто тот превратился в неподъемную гирю.

* * *

Надежда Сергеевна предложила уйти от Лукина сразу же, как только я встал с дивана. Но я уговорил её остаться в квартире Фрола Прокопьевича ещё на «чуть-чуть». Сказал, что пока не хочу уходить, что полежу немного, что чувствую себя «нормально» (но пожаловался на слабость). Генерал-майор шустро обеспечил меня подушкой. Надя в очередной раз припечатала к моему лбу свои губы. Папа по-приятельски похлопал меня по плечу. А Паша шёпотом пожаловался, что так и «не подержал» в руках «немецкий ножик».

Мальчик рассказал, что когда я закатил глаза и «грохнулся» на пол, то выронил кинжал (и ударился затылком о полку с цветами — вот почему болел затылок). Виктор Солнцев взял меня на руки и отнёс на диван. Мама безостановочно твердила, что «всё будет хорошо». А Фрол Прокопьевич поднял оружие и спрятал его в сервант. Пенсионер «даже не предложил» Павлику рассмотреть надпись на клинке. Поэтому я пообещал мальчику, что обязательно покажу ему эсэсовский девиз на кинжале; но сделаю это не сегодня. Паша печально вздохнул.

Домой мы с Надей вернулись уже затемно. По пути «взрослые», ничуть не стесняясь меня и Павлика, перемыли косточки «интересному старичку» (Фролу Прокопьевичу Лукину). Они не вспоминали о моём «припадке». Даже Пашка о нём не говорил — всё больше рассказывал о «настоящих боевых наградах», на которые ему позволил взглянуть ветеран войны. Солнцевы проводили нас до подъезда. Не поднялись вместе с нами в квартиру — попрощались «до завтра». У самой двери Надя потрогала свой живот, вздохнула и пожаловалась, что «кажется, переела».

* * *

Ночью мне снились странные сны. Я снова дежурил рядом с квартирой Оксаны Локтевой (вот только вооружённый не книгой — сжимал рукоять немецкого кинжала). Потом предупреждал об опасности Нину Терентьеву (а девчонка, будто издевалась: твердила, что не понимает меня, потому что не говорит по-немецки). Боролся я во сне и с Лежиком на городских соревнованиях (вот только не выводил Васильева на болевой приём — пытался ткнуть Олега клинком под рёбра). Видел и прикованного к стене Вовчика (рыжий мальчишка сплёвывал на пол кровь и требовал, чтобы приятеля Игоря Гончарова в папиной повести назвали не Родионом Усовым, а Владимиром Сомовым). А уже под утро мне приснились братья Миллеры (Валерий и Семён доказывали, что этим летом я непременно должен вместе с ними улететь на угнанном самолёте в Федеративную Республику Германию).

Утром, по пути в школу, я прислушивался к разговорам своих спутников. Зоя всё больше молчала (узнал у неё, что «дядя Юра» вернулся из Новосибирска ночью — сегодня Каховский отправился на работу), изредка зевала, прикрывая рот варежкой. Вовчик и Паша спорили о футболе. Рыжий доказывал, что ленинградский «Зенит» выиграл в этом году чемпионат «случайно». Ещё он утверждал, что московское «ЦСКА» в следующем году «легко» вернётся в Высшую лигу. Паша его выводы о команде из Ленинграда не поддержал. Солнцев рассказывал, что зенитовцы одержали в прошедшем чемпионате больше всех побед и забили голов больше, чем любой другой советский клуб. А значит: заслуженно получили золотые медали. «А „ЦСКА“ через год, конечно, вернётся», — сказал первоклассник. Ни Вовчик, ни Паша, ни Зоя Каховская по пути к школе этим утром ни разу не заговорили о Нине Терентьевой.

Судьба девятиклассницы меня интересовала больше, чем футбол (и даже больше, чем «историческая» победа ленинградского «Зенита»). Меня порадовало, что этим утром Вовчик не говорил о Терентьевой в том же ключе, как тогда об Оксане Локтевой. Но я всё же рассчитывал услышать хотя бы краткий пересказ вчерашних «событий». Вот только не нашёл источник информации. Каховский утром не позвонил (чему я нисколько не удивился). Не прояснила ситуацию с Ниной и Зоя Каховская (девочка утром не пообщалась на эту тему со своим папой). Поэтому я отправился на разведку сам. Но не к злополучному дому. А к стенду с расписанием — узнал, какие и где сегодня будут уроки у девятого «В» класса. Потом всю первую перемену поджидал Нину Терентьеву в школьном коридоре (не дождался). А после второго урока спросил о девице у её одноклассника.

— Терентьева? — переспросил кучерявый парнишка.

Он почесал затылок, задумался. Взглянул на приоткрытую дверь класса. И тут же схватил за руку проходившую мимо нас темноволосую девицу — переадресовал ей мой вопрос.

— Так… не было её на первом уроке, — сказала девятиклассница.

Кокетливо повела плечом.

Парень отпустил свою «добычу», повернулся ко мне.

— Слышал, пацан? — сказал он. — Терентьева сегодня не явилась в школу.

Глава 17

В понедельник десятого декабря я (как никогда в этой новой жизни) страдал из-за современных средств связи. Потому что не позвонил Юрию Федоровичу на мобильный телефон, не написал Зоиному отцу послания в социальных сетях — вообще никак не связался с Каховским. Просиживал штаны на уроках; гадал, что именно вчера случилось с Ниной Терентьевой (и когда именно «это» случилось: до того, как папа ушёл из квартиры генерал-майора Лукина, или уже после). Номер своего рабочего телефона подполковник милиции Каховский мне не называл. А звонить «дяде Юре» домой в понедельник днём я не видел смысла. Поэтому подавил желание «слинять» с уроков. В гордом одиночестве бродил во время перемен по школьным коридорам, прислушивался к разговорам школьников и учителей. Но контрольные слова «убили» и «Терентьева» так и не уловил.

Никуда не спешил я и после школы: сомневался, что так рано застану Юрия Фёдоровича дома. В компании с Зоей и Вовчиком по уже устоявшейся традиции проводил до автобусной остановки Свету Зотову. Сегодня Светлана демонстративно придерживала своего рыжего «рыцаря» под руку. Потому что Вовчик порадовал «даму сердца» полученной вчера от Зои Каховской шоколадной конфетой. Я посмотрел счастливое конопатое лицо своего юного приятеля. И вспомнил, о чём шептались в мужской раздевалке самбистов. Юные борцы поговаривали, что у Светы Зотовой в школе есть «безбашенный» ухажёр-боксёр, который «чуть что», «любому» сразу «бил в пятак». При этом никто из парней «третьей» группы презрительно не заявлял, что Светка Зотова гуляет под руку с «мелким» третьеклассником. Напротив, отзывались о рыжем уважительно (спорили, кто «сильнее»: боксёры или самбисты).

Я сдержался: не пошёл к дому Нины Терентьевой. Прогулялся к Каховским (в надежде, что всё же застану там Юрия Фёдоровича). Потом вместе с Зоей зашёл к Наде — переоделся (повесил в шкаф школьную форму). И только после этого мы отправились к Солнцевым. Пашка и Вовчик пока не разбежались по спортивным секциям — встретили нас привычным громким спором. Зоя вызвалась рассудить мальчишек. А я прогулялся в спальню, заглянул в бумажную папку с копией папиной повести (скорее, по привычке, чем из необходимости). Увидел знакомый титульный лист на вершине стопки испачканных копировальной бумагой листов. Со спокойной душой вернулся к уже затеявшим громкую перепалку школьникам: мальчишки дружно и задорно отбивались от Зоиных «взрослых» нотаций и замечаний. Натужно придумывал, чем занять себя и детей занять до вечернего разговора с Каховским.

* * *

Юрий Фёдорович вернулся с работы ровно в восемнадцать часов. Я к тому времени уже больше часа дожидался его в Зоиной комнате. Дополнительные тренировки мы с Зоей временно прекратили (до конца года): сделали «перерыв» в работе над будущими спортивными победами. Поэтому коротали сегодня время за просмотром видеокассеты с фильмом «Челюсти-3» (на английском языке). Лежали бок о бок на кровати Каховской и… просто смотрели фильм. Из динамика телевизора доносилась сдобренная потрескиваниями и музыкой иностранная речь. Я к ней прислушивался, изображал переводчика: монотонным голосом пересказывал Каховской диалоги персонажей. Зоя держала меня за руку, широко открытыми глазами наблюдала за действием на экране, изредка задерживала дыхание или вскрикивала.

Из прихожей послышалось громогласное «я дома» Каховского. Я замолчал, прервавшись на полуслове. Зоя ответила отцу громким возгласом «привет, пап». Но не прекратила своё занятие (лишь ещё крепче сжала мои пальцы). Толкнула меня локтем — я послушно перевёл очередную фразу киношных персонажей. Сам я за действиями на экране почти не следил: сюжет фильма и спецэффекты меня не впечатлили. Кассету для просмотра выбирала Зоя. Девочка заявила, что фильмы с переводом посмотрит и одна. Она воспользовалась бесплатным переводчиком (в моём лице). Почти бесплатным: я всё же стребовал за свои услуги чашку кофе и пару бутербродов с сыром и полукопчёной колбасой. «Быстрее, Майкл, она убегает», — перевёл я слова актрисы. Каховская взвизгнула, когда в плавник акулы на экране вонзился то ли маленький гарпун, то ли арбалетный болт.

И тут же я услышал стук в дверь — Зоя вздрогнула, вонзила ногти мне в кожу. Девочка не отводила глаз от экрана, закусила губу, словно сдерживала очередной крик. Персонаж фильма вдруг позабыл, что он плавает с аквалангом: легко размахивал в толще воды большим ножом, отгоняя от себя здоровенную акулу. В такт его действиям Каховская дёргала ногой. Стук повторился — он прозвучал на фоне громкой тревожной музыки, что лилась из динамика телевизора. «Убедитесь, что она зафиксирована и доставьте её в аквариум», — перевёл я реплику героини фильма. Но уже не смотрел в телевизор — раздумывал, как сбежать из комнаты, чтобы переговорить с подполковником милиции. Толкнул Зою локтем, привлёк внимание девочки к стуку. Каховская насупилась. И всё же перевела взгляд на дверь, украшенную ярким постером из журнала «Ровесник».

— Ну что случилось⁈ — воскликнула Зоя. — Папа, что тебе нужно⁈

Скрипнули дверные петли. Бубнившие на кухне в радиоприёмнике голоса стали громче. В образовавшейся щели я увидел силуэт Каховского.

— Хочу поприветствовать свою дочь, — сказал Юрий Фёдорович. — А заодно и гостя.

Зоя театрально закатила глаза, покачала головой.

— Поприветствовал? — спросила она. — Всё? Или ещё что-то от нас хочешь? Ты нам мешаешь! Я из-за тебя не поняла, куда они привезли акулу!

Девочка толкнула меня в плечо.

— Миша, ты чего замолчал? Переводи!

— Может… сделаем перерыв? — спросил я.

Пропустил очередной диалог киношных персонажей.

— Какой перерыв⁈ — спросила девочка. — Зачем?

— Чтобы помыть мандарины, — подсказал Каховский. — Хорошенько сполосни их и протри полотенцем. И выложи в вазу — пока мы с твоим кавалером немного побеседуем.

Зоя приподняла голову (будто почуявший добычу хищник).

— Какие ещё мандарины? — спросила она.

Сощурила левый глаз.

Каховский пожал плечами.

— Кислые… наверное, — сказал он. — Выглядят они неспелыми. Потому я и купил их немного. Сегодня. На рынке. Не удержался. Очень уж по ним соскучился. Да и дочурку свою хотел порадовать.

— У нас есть мандарины⁈

Кровать подо мной пошатнулась.

Зоин локоть избрал мой живот в качестве отпоры. Я с шипением выпустил из лёгких воздух. С трудом сдержал готовые сорваться с языка ругательства.

Каховская соскочила с кровати, будто под ней сработал механизм катапультирования.

— Обожаю мандарины! — заявила она.

Девочка одёрнула края халата и (босая) рванула к отцу. Тот встретил её ухмылкой, обнял. Я проводил Каховскую хмурым взглядом.

Зоя запрокинула голову.

— Папа, где они? — спросила она. — Ты… правда, купил мандарины? Не врёшь?

Девочка легонько стукнула отца кулаком по груди.

— С какой стати я буду тебя обманывать? — сказал Юрий Фёдорович. — Забыла, что уже декабрь? Самое время есть мандарины. На рынке ими уже не первый день торгуют. Ведь скоро Новый год.

* * *

В прошлой жизни у меня вошло в привычку, что с первых чисел декабря Великозаводск уже блистал праздничными украшениями. В городе сверкали на деревьях гирлянды. На витринах магазинов появлялись фигурки Дедов Морозов (или Санта-Клаусов), Снегурочек, всевозможных северных оленей и эльфов. В магазинах торговали фёйерверками, гирляндами и мишурой. То и дело слышались взрывы петард. И даже страницы соцсетей пестрели снежинками и ёлочками. В нынешнем же Великозаводске праздничное настроение у меня пока не появилось. Мишуры в гастрономах я не видел (в «Универмаг» я уже месяц не заглядывал). Ёлку возле Дворца спорта ещё не установили. Из праздничной атрибутики мне на глаза попадались разве что поздравительные новогодние открытки: Надежда Сергеевна подписывала их ежедневно, рассылала родственникам и знакомым по всей стране.

Я уже подзабыл, что граждане СССР считали мандарины новогодним фруктом. Свежи были воспоминания о фруктовом изобилии на прилавках магазинов… в будущем. Хотя я помнил и то, как мандарины с зеленоватыми боками горделиво возвышались пирамидкой в хрустальной вазе на праздничном столе у тётушки. И не забыл, как наедался этими кисловатыми фруктами: до появления аллергической сыпи на щеках. В зрелом возрасте я охладел к цитрусовым. Но вот теперь (глядя на то, как Каховская уминала за обе щёки мандарины) всё же почувствовал к ним интерес. Неуверенно взял оранжевый фрукт из вазы, очистил его от толстой кожуры. Забросил в рот сразу три дольки, одобрительно тряхнул головой. Отметил: «Не такие уж и кислые». И вновь полюбовался на то, с каким заразительным удовольствием жевала мандариновые дольки Зоя Каховская.

Юрий Фёдорович вошёл на кухню пропахший табачным дымом и наряженный в домашнюю одежду. Тенниска Надиного производства уже не казалась белоснежной (но вышивка выглядела по-прежнему идеально). А на трико с тремя полосками лампас всё больше топорщились коленки. «Дядя Юра» в дежурном режиме отвесил шутку в мой адрес, подмигнул дочери (та улыбнулась). Погрохотал посудой, электрической зажигалкой зажёг на плите газ (тот вспыхнул с приглушенным хлопком — языки пламени лизнули эмалированные бока чайника). Поинтересовался, «кто и что будет пить». Я заказал кофе. Но Каховский проигнорировал мой заказ — поставил передо мной пока пустую чайную чашку. Юрий Фёдорович установил на столе заварочный чайник и сахарницу. Бросил на скатерть чайные ложки. На этом он счёл свою миссию по приготовлению чая исчерпанной. Примостился за стол около окна.

— Дядя Юра, Нина Терентьева сегодня не пришла в школу, — выдал я давно заготовленную фразу.

Каховский сунул руку в карман, бросил на подоконник мятую пачку сигарет и зажигалку. Придвинул к сигаретной пачке чистую хрустальную пепельницу-туфлю. Кивнул.

— Знаю, — ответил он. — То есть… догадывался, что так будет. Девчонка ещё в пятницу угодила в больницу — мне так сказали. Успокойся, зятёк: меня заверили, что жизни Нины Терентьевой ничто не угрожает. На больничной койке девчонке сейчас самое место. Там за ней присматривают сразу три соседки по палате и целый отряд санитарок и медицинских сестёр.

Он ухмыльнулся, откинулся на спинку дивана. Раскинул руки (правую уложил на диван, а левую — на подоконник). Выпятил вышитый на тенниске (похожий на трилистник) логотип.

— В пятницу? — переспросил я.

— Ну, да, — сказал Юрий Фёдорович. — Седьмого декабря. Там такая симпатичная девочка-фельдшер за ней приезжала, что мне самому приболеть захотелось. Если бы не поездка в Новосибирск… эээ… я бы, конечно, проведал Терентьеву в больнице. Скорая забрала девчонку днём. Ещё до того, как я поехал в аэропорт. Но сам я с Ниной пока не беседовал — её историю слышал от коллег.

— Скорая? — переспросила теперь уже Зоя.

— Ну, да, — повторил Каховский. — С девицей произошла жуткая история…

Он покачал головой, но не прекратил ухмыляться. Зоя отвлеклась от поедания мандаринов, смотрела на своего отца — ожидала продолжения его рассказа (как и я). Позади меня на плите всё громче шумел чайник.

— Представьте себе, — продолжил Юрий Фёдорович, — в пятницу днём на Нину Терентьеву напали. Средь бела дня. В подъезде её дома. Когда девица возвращалась из школы. Преступник набросился на Терентьеву со спины — школьница не разглядела напавшего. Злодей нанёс девчонке сильный удар по голове — в район затылка. Нина потеряла сознание. В больнице ей диагностировали сотрясение мозга.

— Её хотели убить⁈ — воскликнула Зоя.

Она держала в руке остатки мандарина, в упор смотрела на отца; едва дышала. На нижней губе девочки блестели два соковых мешка из дольки мандарина. Зоя слизнула их.

Каховский махнул рукой.

— Если бы хотели, то убили бы, — сказал он. — Преступнику некуда было спешить, у него была уйма времени на убийство. А так: один ювелирной точности удар — и проблема с присмотром за школьницей решена. В больничке Терентьева пролежит не меньше недели — это пессимистичный прогноз. А если нам повезёт… если поговорить с её лечащим врачом, то Нина пробудет под присмотром медиков до следующих выходных. Или ещё дольше.

Юрий Фёдорович развёл руками (будто повторял, что «проблема решена»). Взял мандарин, повертел его в руке. Но чистить не стал — вернул фрукт обратно в вазу.

Я почесал нос.

Признался:

— Как-то… по-другому я всё это представлял.

Юрий Фёдорович пожал плечами. Постучал пальцем по подоконнику. Его рука всё ближе подбиралась к нарисованному на пачке верблюду.

— Ну, а что ты хотел, зятёк? — спросил Каховский. — Ты думал: у меня есть на подхвате отряд милиционеров, которые по моей прихоти будут следить за школьницами? Или ты надеялся, что я сам все выходные буду читать Достоевского на ступенях у двери Терентьевой? Я к этому делу даже стажёров не мог приставить. Потому что никакого дела нет. Как не было и сигнала о том, что жизни Нины Терентьевой угрожала опасность.

Он всё же прикоснулся к пачке. Но лишь накрыл её рукой. Мимо кухонного окна пролетел комок снега — он сорвался то ли с козырька на крыше, то ли с отлива под окном пятого этажа.

— Слова десятилетнего припадочного пацана — это не повод выгонять сотрудников милиции на работу в выходные, — сказал Юрий Фёдорович. — Да и ты, зятёк, не написал заявление. Так что официальных путей решения проблемы Терентьевой не существовало. А тут… нападение неизвестного и госпитализация — красота. Как говорится: то, что доктор прописал. В выходные Терентьева получила трёхразовое питание. А не нож под рёбра. Разве это плохо?

Я покачал головой.

— Это хорошо, дядя Юра. Только неожиданно.

Хмыкнул.

— Мне всё же казалось, что советская милиция действует иначе, — сказал я.

Заметил, что Каховский изобразил обиду. Юрий Фёдорович вынул из пачки сигарету. Постучал её фильтром по подоконнику.

— Чтобы советская милиция действовала до совершения преступления, она должна получить сигнал от граждан о готовящемся нарушении закона, — сказал Зоин отец. — Желательно, чтобы этот сигнал был в письменном виде. А вещие сны учеников четвёртого класса не рассматриваются в качестве подобных сигналов. Так что твои, зятёк, предсказания я мог пересказать коллегам только в виде шутки. Но не ссылаться на них в рапорте начальству.

Сигарета перекочевала в правую руку Каховского. А левой рукой Юрий Фёдорович подобрал с подоконника зажигалку. Он показал её мне, будто в доказательство своих слов.

— А той девице не помешает хорошая встряска мозгов, — сказал подполковник милиции. — Быть может, школьница станет лучше соображать. И я сейчас не о математике говорю. Думаю, зятёк, ты меня понял. Пусть полежит в больничке, подумает над своим поведением. Может и придёт к правильным выводам. Распустилась молодёжь! Творят чёрти что! А потом мы удивляемся, почему с ними происходят все эти… истории.

Он посмотрел на дочь.

От его взгляда Зоя едва не подавилась мандарином. Девочка прокашлялась, смахнула с глаз слёзы. Взглянула на меня, будто в поиске защиты.

— А я-то что сделала? — спросила она.

Я погладил девочку по плечу — удостоился недовольного взгляда её родителя. Зоя придвинулась ко мне ближе (будто показала отцу, что находится под моей защитой). Каховский пощёлкал крышкой зажигалки.

— Вы-то как съездили, дядя Юра? — сказал я. — Узнали что-нибудь интересное?

— Узнал, что в песне не врали: действительно «широка страна моя родная», — ответил Юрий Фёдорович. — Ещё убедился, что Новосибирск от нас чертовски далеко. И вспомнил, почему всегда ненавидел летать на самолётах. Выяснил, что в столовках Новосибирска кормят ещё хуже, чем в наших. И понял, что жена мне голову оторвёт, когда узнает, в какую сумму нашему семейному бюджету вылились… твои видения.

Каховский наблюдал за дочерью: смотрел, как Зоя поглощала мандарины. Девочка опустила глаза. Но прислушивалась к разговору.

— А что касается этого твоего Лещика, — сказал Каховский. — Ничего нового я о нём не узнал. По всему выходит, что двадцать третьего сентября он ошивался в Новосибирске: тамошние жители наблюдали его в тот день едва ли не в каждую минуту суток. Нашёл я даже девицу… которая присматривала за ним ночью. Так что в Новосибирске он тогда находился. Либо там куролесил его брат близнец…

Зоя посмотрела на родителя.

—…Которого у Лещика никогда не было, — завершил фразу её отец.

Юрий Фёдорович вздохнул. Потом вставил в рот сигарету, словно освободил руку. Поднёс к лицу зажигалку, но не успел прикурить.

Потому что и он, и я вздрогнули от громких Зоиных слов.

— Папа! — воскликнула Каховская. — Ты же обещал! Ты только в пятницу говорил, что до весны не будешь курить в квартире: не заморозишь мамин цветок!

Мы с «дядей Юрой», как по команде, взглянули на маячившее в подвеске на окне денежное дерево. Я отметил, что кактус «всё ещё жив». А Юрий Фёдорович чертыхнулся.

— Я и не собирался здесь курить, — сказал он. — С чего ты так решила?

Он вынул изо рта сигарету, показал её своей дочери. Обижено скривил губы. Уронил на стол зажигалку.

— Если она тебя раздражает, могу её вообще убрать, — заявил Каховский.

Он бросил сигарету на подоконник — та приземлилась рядом с хрустальной туфелькой, выронила на белую поверхность пару крупинок табака. Оконное стекло вздрогнуло от порыва ветра. Мне почудилось, что подвеска с денежным деревом слегка покачнулась.

— Вот и всё, — сказал Юрий Фёдорович. — Довольна?

Зоя промолчала.

Каховский вздохнул, покачал головой, взглянул на меня.

— А у тебя, зятёк, как я слышал, — сказал он, — снова случился припадок.

Я почувствовал, как вздрогнула под столом Зоина коленка, что прижималась к моему бедру. Взглянул на сидешую рядом со мной девочку. Каховская замерла, не донесла до рта очередную дольку мандарина. Посмотрела мне в глаза, помотала головой.

— Это не я! — пробормотала Каховская. — Честное пионерское! Я ему ничего не говорила!

Юрий Фёдорович заметил реакцию дочери. Усмехнулся. Стрельнул взглядом в пачку сигарет (будто переглянулся с верблюдом). Отодвинулся от окна. Скрестил руки на груди.

— Я сегодня поговорил с Лукиным, — заявил он. — Фрол Прокопьевич рассказал, что вчера познакомился с твоей мамой и с Витькой Солнцевым. Хорошо о них отозвался. Особенно о Надежде Сергеевне. Заявил, что будь он на три десятка лет моложе, обязательно бы стал твоим отчимом — оставил бы Витьку с носом. А ещё генерал сказал, что ты вчера свалился без чувств.

Каховский выдержал паузу.

— Кто на этот раз? — спросил он. — Солнцев-младший? Как там его… Павел?

Зоя выронила мандарин. Тот при падении развалился на дольки — одна долька замерла в паре сантиметров от края столешницы. Девочка нахмурилась, выпрямила спину, насторожилась.

— С Пашей ничего не случится, — сказал я.

Смотрел при этом не на Каховскую — повернулся к её отцу.

Сказал:

— Я вчера не видел его смерть. Вчера… было что-то другое.

Мне почудилось, что снова я уловил в воздухе запах розовых лепестков. Тот даже на мгновение затмил аромат мандариновых корок. За моей спиной отчаянно затрезвонила крышка чайника; зашипела брызнувшая на огонь вода. Зоя рванула к плите, перекрыла газ. И вдруг вскрикнула — подула на пальцы, прижала их к мочке уха.

Юрий Фёдорович проигнорировал трагедию дочери. Он вскинул брови. Не сводил с меня глаз.

— Что-то другое — это что? — спросил Каховский.

Я пожал плечами.

— Пашки Солнцева вчера в моём видении вообще не было…

Я отогнал воспоминания о запахах духов и экскрементов, о криках умиравшего от ударов кинжалом человека, о яркой густой крови на клинке и на моих руках. Смотрел, как Зоя наполняла кипятком чашки — над теми заклубился похожий на дымок пар. Вкратце пересказал Каховскому сценку, за которой наблюдал вчера в своём «видении». Поведал, что во время того странного «приступа» снова умер человек. Вот только на этот раз я очутился «по другую сторону баррикад». Я не ощутил тогда боль. Лишь почувствовал отвращение и негодование, когда колол немецким кинжалом прикованного к стене полуголого человека. Я описал Юрию Фёдоровичу комнату, где убивал пленника. Сказал, что был одет в серую служебную эсэсовскую форму («как те фашисты в кино»). А ещё сообщил, что разговаривал с пленником на немецком языке. Но всё, что запомнил из сказанного — это «Herr Offizier».

— И всё это ты увидел, когда прикоснулся к Солнцеву? — спросил Каховский.

Я покачал головой.

— Нет, дядя Юра. Когда взял в руки эсэсовский кинжал.

Взмахнул воображаемым клинком.

Юрий Фёдорович хмыкнул.

— Забавно, — произнёс он.

Каховский бросил мимолётный взгляд не спрятанную в пачку сигарету. Взглянул на притихшую дочь, бесшумно чистившую очередной мандарин. И вновь посмотрел мне в лицо.

— Как часто ты видел похожие киношки раньше? — спросил он. — При этих твоих «приступах» — не в кинотеатре.

Я помотал головой.

— Это впервые… кажется.

Почесал нос.

— Других похожих случаев не припомню, — сказал я. — Да и начало «приступа» получилось неправильным. Никаких вспышек не было. А сразу же стало темно. И не чувствовал боли. Я будто бы смотрел жутко реалистичный ужастик. Но в этот раз был не жертвой, а убийцей: немецким офицером времён Великой Отечественной войны.

Я посмотрел на свои предплечья, будто надеялся рассмотреть там нашивки «СС».

Добавил:

— Мне кажется, я очутился в шкуре того немца, о котором рассказывал Фрол Прокопьевич. Того, что летел в подбитом Лукиным самолёте. Во время «приступа» я побывал в шкуре бывшего владельца кинжала — в прошлом. Я так думаю. Другого объяснения я не придумал.

Каховский сощурил глаз.

— Получается: ты открыл в себе новый талант, зятёк? — спросил он.

Я снова дёрнул плечами.

— Не знаю, дядя Юра. Получается. Но… быть может, что он и не новый.

Юрий Фёдорович склонил на бок голову.

— Поясни, — сказал он. — Что значит: не новый?

— Возможно, я мог видеть такое и раньше, — сказал я. — Это как с теми людьми, которые скоро умрут. Я прикасался к их коже и переносился на время «приступа» в будущее — видел и ощущал вместе с этими людьми последние минуты их жизни. Вот так же и с тем кинжалом. Я тут подумал… вчера… А что если человеческая смерть оставила на том оружии некие следы… которые я и почувствовал? Вот только в видении я переместился уже не в будущее — в прошлое.

Каховский усмехнулся.

Его взгляд остался серьёзным.

— В таком случае, зятёк, тебе сразу же после школы прямая дорожка в ряды милиции, — сказал Юрий Фёдорович. — Подобных кинжалов при нашей работе ты встретишь мильён и маленькую кучку. А раскрываемость в твоём отделе будет лучшей по стране. Пожалуй, я даже возьму тебя к себе — по-родственному. Такой эксперт по оружию мне пригодился бы. Если, конечно, твои способности подтвердятся. Странно, что ты их выявил только сейчас.

Каховский решительно взял с подоконника сигарету, затолкал её в пачку. Пачку спрятал в карман. Постучал по столешнице зажигалкой.

— Проверить твой новый талант несложно, — сказал он. — Было бы желание…

Зоин отец замолчал.

— Оружие, говоришь… — пробормотал он после паузы, — которым убивали, говоришь…

И вдруг хмыкнул.

— Вот чёрт! — сказал Юрий Фёдорович. — Надо же. А ведь сейчас и не проверим. Не такое уж это простое дело, как оказывается. Я ведь, честно признаться, пока и не убивал никого. Даже курам головы не рубил. Представляешь, зятёк? Так сразу и не соображу, чем проверить твои слова. И табельное оружие в сейфе на работе оставил. Вот только не факт, что мой пистолет сгодится.

Он покачал головой.

И добавил:

— Ладно. Придумаю что-нибудь, зятёк. Но не сегодня.

* * *

Я вспомнил слова Каховского (о том, что мой «новый талант» нужно «проверить»), когда мы с его дочерью шагали к Солнцевым. Уже стемнело (Паша и Вовчик, наверняка, вернулись с тренировки). Мы с Зоей шли не по самому короткому маршруту, а под фонарями по освещённым островкам тротуара. Девочка держала меня под руку. Рассказывала истории из своего прошлого.

Я слушал Зоино щебетание (голос девочки служил фоном для моих мыслей), ощущал, как её пальцы сжимали мою руку, подстраивался под шаги Каховской и прятал подбородок за воротником куртки (Надя не уговорила меня сменить куртку на пальто). Выдыхал клубы пара; чувствовал, как мороз покалывал кончик моего носа. И поглядывал на газоны: на скопившиеся там с начала зимы сугробы.

Сугробы не выглядели непроходимыми. Вряд ли я провалился бы в них даже по колено. «Но это рядом с тротуаром», — подумал я. Смотрел на блестевший в свете фонарей снег и прикидывал, сколько снега сейчас было под деревьями в городском парке. А ещё я представлял, какие сугробы намело на берегу реки: там, где я спрятал нож — тот самый нож, которым убили Оксану Локтеву.

Конец третьей части

Content

Честное пионерское! Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17