Честное пионерское! Часть 4

Глава 1

О том, что случится с Вовчиком, я рассказал Зое ещё в субботу (по пути на тренировку). Поведал девочке сокращённый вариант увиденных во время «приступа» событий: без конкретных имён и фамилий — только то, что Вовчика до смерти изобьют хулиганы (неизвестно где, неизвестно когда и пока не понятно, из-за каких именно денег). Но даже такой вариант произвёл на девочку сильное впечатление. Каховская всплакнула на морозе (варежкой вытирала большие блестящие слёзы). И яростно помахала кулаками (воображала, что крушила черепа злодеев). Обрушила проклятия на головы будущих обидчиков нашего рыжего приятеля. А на меня вылила водопад вопросов: «где», «почему» и «что делать». Она спрашивала и дергала меня за рукав. Я повторял: «не знаю», «пока не понял» и «обязательно разберусь». Наверное, уже в сотый раз заверил Зою, что в реальности Вовчик не пострадает.

А вот Зоиному отцу об этом «припадке» я не сказал ни слова. И пока не собирался ему о нём говорить. Потому что не представлял, как мои слова повлияют на предсказанные очередным видением события. Случай с Оксаной Локтевой показал, что мои предсказания — не надёжная вещь. Я всё ещё не вычислил, как именно они срабатывали. Увижу ли я изменённые события, если Рудик Веселовский в них не поучаствует? Была ли в том видении случайной смерть Вовчика, или же её спланировали изначально (а тот же Весло лишь стал послушным исполнителем)? Над этими вопросами я размышлял не один час. Логика подсказывала, что подростки не собирались Вовчика убивать. Уж очень много у того убийства было свидетелей. Однако паранойя возражала. Она спрашивала: почему хулиганы не боялись встречи со старшим братом Вовчика? Не потому ли, что Иван Сомов не узнал бы имена обидчиков?

С прошлого четверга я много раз пожимал рыжему мальчишке руку. Новых «приступов» с его участием не случилось. Но я уже не называл это хорошим признаком. Случай с Локтевой доказал, что «расслабляться» нельзя. Случится ли новый «припадок», если изменится способ или день убийства? Или же я в любом случае не увижу новых видений с участием Вовчика в ближайшие несколько месяцев? Я всё ещё не разобрался, как именно работали доставшиеся мне в наследство от Миши Иванова умения. Пока мало с ними экспериментировал. А в случае с Вовчиком — и не начну это делать. Решил, что обязательно задействую Юрия Фёдоровича Каховского для спасения юного рыжего боксёра (сам себя я пока «грозной силой» не считал). Но выставлю подполковнику задачу лишь после того, как разберусь со всеми «где, когда и почему». Именно такие объяснения я в субботу и озвучил Зое Каховской.

* * *

Во вторник после школы я не пошёл в городской парк. Потому что в понедельник вечером (перед сном) Надежда Сергеевна мне напомнила: до Зоиного дня рождения осталось две недели. Надя в пятницу выполнила заказ Елизаветы Павловны. Третья сотня теннисок стройными стопками лежала на журнальном столике позади телефона — дожидалась отправки заказчице (и окончательного расчета). Все выходные Надина швейная машинка молчала, пугая нас непривычной тишиной. Но уже в понедельник Иванова вспомнила о моей просьбе (о подарке для Зои). Напомнила, что пора бы «запастись материалами для работы»: прогуляться в «Универмаг».

Нина Терентьева преспокойно выздоравливала в многолюдной палате (Каховский всё же заставил её несостоявшегося убийцу изменить планы). До убийства Удаловой оставалось тринадцать дней (у меня вертелась в голове мыслишка: не изменит ли преступник очерёдность нападений на школьниц — Юрий Фёдорович в ответ на моё предположение лишь пожал плечами). Оксане Локтевой мой поход в городской парк уже точно не поможет. Потому я на день отложил прогулку к реке (решил, что отыщу нож завтра). Во вторник же (после уроков) я взял из вазочки две пятирублёвые банкноты и отправился в магазин за сумкой.

Подарок для Зои Каховской мы с Мишиной мамой придумали ещё в конце ноября. Я к тому времени выяснил Зоны пожелания (и мысленно пожелал девочке «закатать губу») — сообразил, что вряд ли удивлю дочь директорши комиссионного магазина купленной в советском магазине безделушкой. Поэтому я напряг фантазию — вспомнил, чем удивляли одноклассниц мои сыновья. Отбросил все идеи, в которых фигурировали пока несуществующие гаджеты. Произвёл поправку на финансовое положение своей нынешней семьи (уже не бедственное) и на возможности Надежды Сергеевны. Решил: лучший подарок — это тот, что будет сделан… руками Нади.

Иванова мою идею поддержала (хотя и вспомнила о моём умении плести «интересные вещи»). Предложила пошить для Каховской одежду (с вышивкой!). Но я припомнил Зоины наряды — покачал головой. Усомнился, что поддельный «Адидас» порадует дочку директорши магазина больше, чем настоящий. Но не отказался от идеи пошить «настоящую французскую вещицу» (советские женщины всё больше упоминали в разговорах именно французские названия: «Chanel», «Lancôme», «Christian Dior»). Вот только я остановил свой выбор не на одежде — на маленьком, почти игрушечном рюкзаке, какие в будущем носили подростки (да и взрослые женщины) вместо сумочек.

Я долго втолковывал Надежде Сергеевне, что именно хотел бы подарить Каховской. Объяснял «на пальцах», рисовал на бумаге кривоватые эскизы. Говорил, что рюкзак предназначен вовсе не для переноски груды вещей (разве что для ученического пенала и пары-тройки учебников) — он модный аксессуар, а не приспособление для транспортировки тяжестей. Дизайн вещицы я честно «срисовал» с тех образцов, что одно время в будущем часто видел на крючке в прихожей. Нарисовал эдакий «усреднённый» вариант (похожий на маленький солдатский вещмешок), главной особенностью которого стал размер и броская надпись «Christian Dior».

Надя повертела мой рисунок в руке, дорисовала к нему несколько штрихов — придала вещмешку гламурный вид, немного изменила его контуры. Радостно улыбнулась, точно превратила мой карандашный набросок в «настоящее» произведение искусства. Показала мне изменённую картинку.

— Мишутка, а как тебе такой вариант? — спросила она.

Я изобразил гения дизайнерской мысли: посмотрел на картинку, сощурив глаза и оттопырив губы. «И в чём принципиальная разница?» — промелькнула у меня в голове мысль. Взглянул на Надежду Сергеевну — понял по её взгляду, что для неё «разница» очевидна.

Кивнул.

— Стало намного лучше! — заявил я.

Добавил:

— Такой вариант мне нравится больше прежнего.

Надя вновь одарила меня улыбкой — совсем детской, счастливой. Поцеловала меня в щёку, будто я не просто одобрил её изменения рисунка, а поставил ей высшую оценку на экзамене дизайнерского мастерства. Протянула мне исчирканный карандашом лист бумаги.

— Держи, — сказала она.

Надя вернула мне рисунок. И рванула к шкафу. Она решительно распахнула дверцы антресоли, встала на цыпочки. Я полюбовался её обтянутой тканью халата фигурой. Одобрительно хмыкнул. В очередной раз пожалел, что не познакомлю Иванову со своим старшим сыном: тем, взрослым — не будущим (рождённым уже в новой реальности). Успокоил себя мыслью, что осчастливил красавицей невестой хотя бы папу. Подумал, что Виктор Солнцев получил очень даже симпатичную кандидатку в жёны. Отец в этой реальности женится на той, о ком мечтал ещё в школе… а не попадёт в тюрьму за чужое преступление.

Надя с десяток секунд пошарила в антресоли, вынула оттуда невзрачную дамскую сумочку бежевого цвета с логотипом олимпиады восьмидесятого года на боку. Я тут же вспомнил, где видел этот чудный шедевр советской лёгкой промышленности: среди подарков, которые получила Иванова на день рождения. Тогда я удостоил эту сумку лишь мимолётного равнодушного взгляда (моё внимание переманили другие подарки). Не заинтересовался я нею и сейчас (подумал, что на Зоином плече такая смотрелась бы убого). Надя повернулась к свету — осмотрела свою находку. Одобрительно кивнула и вернулась ко мне.

— Как тебе такой рюкзачок? — спросила она.

Я с недоумением уставился на олимпийские кольца: не ассоциировались они у меня с «французским брендом». Да фасон сумки «оставлял желать лучшего» — это мягко говоря. Единственное, что приглянулось мне в Надиной находке — это цвет и качество материала.

Так я Ивановой и заявил.

Надежда Сергеевна усмехнулась.

— А если вот с этим сравнить? — сказала она.

Накрыла ладонью верхнюю треть моего карандашного рисунка. Другой рукой указала на сумку с олимпийской символикой, которая на удивление походила на нижнюю часть изображённого на бумаге рюкзака. Я хмыкнул от удивления, приподнял брови.

— Ты хочешь переделать в рюкзак для Зои свой подарок? — спросил я.

Надя пожала плечами.

— Нужно же его как-то использовать, — сказала она. — Эта старомодная штуковина, конечно, не выглядит детским рюкзаком. Но если бы у меня была ещё одна такая же… или другого цвета, то я бы их запросто превратила в приличный подарок для Зои.

Надежда Сергеевна ткнула в бок сумки пальцем.

— От второго подобного экземпляра мне понадобится вот эта часть, — продолжила она. — И ручки тоже — для второй лямки. Молнии отпорю, соединю обе части. Заменим подклад. Лоскутки с рисунками тоже срежу. Сделаем вместо них аппликацию с вышивкой этого твоего Диора.

Мишина мама развела руками, сказала:

— Вещица получится в точности, как на твоём рисунке. Горловину накроем. Вышивка будет хорошо смотреться вот на этом месте; или вот тут. Учебники здесь поместятся. И длину лямок легко можно будет настроить. Всё, как ты и хотел. Моей невестке понравится!

Надежда Сергеевна испуганно пискнула, прижала руку ко рту. Взглянула на меня с ужасом, словно разболтала жуткую тайну. Я не сдержал усмешку. Покачал головой. Надя Иванова сложила брови домиком — будто нашкодивший маленький ребёнок.

— Кому понравится? — переспросил я.

— Зое понравится, — произнесла Надя. — Разве я не так сказала?

Я посмотрел на «нижнюю половину Зоиного рюкзака». Внутри сумки обнаружил ярлык с печатью. Прочёл: «ПО „Спутник“. Сумка женская. Первый сорт». На той же печати увидел номер модели и даже цену. Надин подарок производитель оценил в восемь рублей и семьдесят девять копеек. Я тут же прикинул, сколько денег осталось в моём личном бюджете — вздохнул, что не укрылось от внимания Мишиной мамы. Надежда Сергеевна заверила меня: деньги на «хорошее дело» у нас найдутся. Указала на вазу, что служила хранилищем наших семейных капиталов. А я подумал, что часть лежавших едва ли не на виду купюр не мешало бы перепрятать.

Я поинтересовался, где можно купить вторую такую же «красавицу-сумку». Надежда Сергеевна «послала» меня в «Универмаг». Куда я во вторник после уроков и отправился, отказавшись от компании Зои Каховской (девочка обиделась, когда я не взял её с собой в магазин). В «главном» магазине нашего района уже днём было не протолкнуться (я вообразил, как многолюдно тут будет в конце рабочего дня). И только здесь я обнаружил полноценную новогоднюю атмосферу: повсюду блестели новогодние украшения, сверкали гирлянды, на витринах красовались стеклянные шары, а под ногами толп покупателей я дважды заметил мандариновые корки.

Увидел я на стене за прилавком и цель своего визита: ту самую «олимпийскую» сумку. И даже не одну — в трёх вариантах расцветок (с похожими кольцами-логотипами на боках). Я удивлённо хмыкнул. Подумал: либо у советских граждан всё ещё не ослабела тяга к спортивной символике, либо наша промышленность с необъяснимым упорством эту «тягу» им навязывала. Я не попросил у продавцов отдела скидку на «устаревшую и вышедшую из моды» модель. Было неловко о чём-либо вообще просить этих важных и занятых людей (гнал бы таких работников взашей, будь я владельцем или директором этого магазина). Пробил на кассе чек (отстояв получасовую очередь).

Почувствовал себя главным добытчиком в семье, когда утёр шапкой со лба пот и прижал к груди, словно приз, вожделенную сумку.

* * *

Перед тренировкой я в очередной раз вспомнил свой разговор с Юрием Фёдоровичем. Но не вчерашний. А тот, что мы вели с Каховским по пути к Надиному дому. Это когда я выложил ему нарытую мной в прошлой жизни информацию об убийстве школьниц. И когда рассказал Зоиному отцу о том, что в этот раз уберёг от незавидной участи Виктора Егоровича Солнцева. «Дядя Юра» заявил тогда, что у меня «не было шансов» спасти Оксану Локтеву — это потому что я действовал «в одиночку». Поначалу я не согласился с его утверждением. Но те его слова временами всплывали в моей памяти (будто требовавшая решения теорема). Я обдумывал их, рассматривал «случай с Локтевой» со всех сторон. Невольно вспомнил свою прошлую жизнь: начало девяностых годов, когда я сдружился с парнями из «третьей» группы Верховцева. Мы с Кругликовым тогда годились дружбой с «третьими».

Класса с шестого мы посещали все их сборища, участвовали в их походах на дискотеки и в вылазках на природу. Я усмехнулся, вспоминая забавные случаи, что происходили с «третьими» в разные годы моей жизни. Неторопливо повязывал ремень, стоя перед шкафчиком в раздевалке, и прислушивался к разговорам юных спортсменов. Темы для разговоров у парней из «третьей» группы сегодня были прежними. Меня снова просветили: Лера Кравец «влюблена» в Олега Васильева (в прошлой жизни я не подозревал, что их взаимная симпатия возникла в столь юном возрасте). Выслушал, кто из парней «третьей» группы уже пробовал курить (и кто не бросил эту вредную привычку). Освежил в памяти известные мне ещё по прошлой жизни подробности личной жизни Дениса Петровича Верховцева. Узнал, что Лежик уже поставил на витрину в «Ленинском» добытый на городских соревнованиях трофей.

До начала тренировки оставалось чуть больше четверти часа. Парни переодевались неторопливо, болтали, смеялись. Шутил над приятелями (и надо мной) и Олег Васильев, упрочивший после победы на городских соревнованиях свой авторитет в группе. В его речи то и дело проскальзывали цитаты из советских фильмов, приправленные «крепкими» «дворовыми» выражениями. Лежик увлечённо обсуждал любую проблематику, но увиливал от разговоров о Лере Кравец. Он раз за разом уклонялся от этой темы, будто не понимал: кто такая эта Лера и почему о ней расспрашивали именно его. Меня и парней поведение Олега забавляло. Мы развлекались, упорно сворачивая разговор на «отношения» Васильева и Кравец. Вынуждали Олега хмуриться (пару раз он угрожал метнуть в нас своими кедами). Но Лежик не злился. Он смеялся над шутками вместе с нами. И без устали спорил.

Основным оппонентом Василева в спорах сегодня выступал Слава Дейнеко — светловолосый, голубоглазый крепыш, ездивший в «Ленинский» из Первомайского района. Славка слегка шепелявил, говорил короткими фразами и делал между ними чрезмерно длинные паузы. Его манера разговора неизменно вызывала улыбки на лицах слушателей — парня это нисколько не смущало. Я ещё в прошлой жизни заподозрил, что Славка «неровно дышал» к Кравец. Потому парень и не упускал возможности лишний раз заговорить о Лере. В известном мне варианте будущего на Кравец женился не Дейнеко, а Васильев. Не женился Вячеслав на Лере и после смерти Лежика: к тому времени он уже отбывал наказание в местах лишения свободы за преднамеренное убийство. Славу задержали через три дня после моего ранения и смерти Кругликова: Дейнеко сам явился в милицию с повинной после похорон Валеры.

Это он задушил стрелявшего в нас Рудика Веселовского — того самого парня, что в моём видении убил и рыжего Вовчика. Славка нашёл Весло раньше милиции, подстерёг его в подъезде… В смерти Валеры Кругликова Дейнеко винил себя: ведь это он нас отправил на ту встречу с октябрьскими. Ни Слава, ни мы не предполагали, что наша с Кругликовым «представительская» миссия завершится убийством Валеры и моим ранением. Она планировалась, как заурядная встреча. А завершилась дракой и стрельбой. В драке мы с Валерой легко одержали верх над Веслом и его приятелями. Немного поваляли тех по земле. Никто не ожидал, что из-за подобной ерунды Веселовский устроит в парке стрельбу и превратит рутинную потасовку в смертоубийство. Мне тогда повезло: сами же октябрьские не дали мне истечь кровью, вызвали скорую помощь. А вот Валеру Кругликова медики не спасли.

В тот же день парни из бывшей «третьей» группы и примкнувшие к ним прочие воспитанники тренера Дениса Петровича Верховцева искали Весло по всему городу. Как говорила мне потом Лера Кравец, парни нещадно «пресовали» октябрьских — выпытывали у тех, куда подевался Веселовский. Октябрьские не выгораживали беспредельщика. В тот же день, когда погиб Валера, Рудольфа Веселовского «сдали» его же дружки — они «слили» его адрес Дейнеко. Славка ни с кем не поделился полученной информацией. Сам отправился к Веселовскому. Дома того не застал — дождался Рудольфа в подъезде. Без особого труда отобрал у того пистолет. И попросту взял Рудика на запрещённый в самбо удушающий приём. Он не выпустил Веселовского до тех пор, пока Весло не испустил дух. Об этом он мне рассказал сам, когда я навещал его в Сегежской исправительной колонии.

Я повязал ремень; чуть ослабил его, чтобы он не впивался в талию. Посматривал на дурачившихся в раздевалке парней. Отметил, что, не дожив до пятидесяти лет, я пережил почти всех этих мальчишек. Лежика застрелили в девяностых (я будто бы только вчера побывал на его похоронах). Эдик Ковальски погиб в автомобильной аварии в две тысячи первом году (когда он возвращался из Карелии, где навещал в колонии Славку Дейнеко). Юра Звягинцев, который сейчас пошучивал над Васильевым, умер от пневмонии в тридцать три года: простудился на рыбалке. Из всей веселившейся сейчас в раздевалке «Ленинского» компании меня пережил, пожалуй, только Дейнеко. Славка не поехал после освобождения в Великозаводск (хотя я уговаривал его вернуться) — остался в Карелии: в маленьком городишке под названием Костомукша. Я вспомнил, что созванивался с ним буквально за день до той моей встречи с лесовозом.

Вслед за парнями я вышел в зал, где уже разминались другие представители «третьей» группы. Ответил на Светино приветствие, подмигнул Лере Кравец (та ухмыльнулась и с другого конца зала послала мне воздушный поцелуй, что заметила Зоя Каховская — погрозила подруге кулаком). Лежик, Славка, Эдик и Юра влились в дружную компанию «третьей» группы. Я за ними не поспешил: рассматривал собравшихся в зале подростков издалека. Вновь и вновь прокручивал в уме утверждения Юрия Фёдоровича Каховского о том, что в одиночку у меня не было шанса спасти Оксану Локтеву. «А если бы я тогда действовал не один?» — промелькнула в голове мысль. Я смотрел на приступивших к разминке юных спортсменов. Прекрасно представлял, на что способен каждый из них (быть может, «загадками» для меня оставались лишь Света Зотова и Зоя Каховская: с ними я познакомился уже в новой жизни).

На папин манер почесал я нос. Подражая Каховскому сощурил левый глаз. Увидел, как Зоя помахала мне рукой — позвала разминаться рядом с ней.

«А если я буду не один? — подумал я (будто бы в ответ на слова „дяди Юры“). — Что если я буду действовать не в одиночку?»

* * *

По пути от Дворца спорта до автобусной остановки (провожали Зотову) я слушал безостановочное щебетание придерживавших меня по руки девчонок. И прикидывал, где раздобуду для похода в городской парк лом или лопату. Сомневался, что без помощи инструмента сдвину примёрзший к земле камень, под которым в сентябре я зарыл украденный в учительской свёрток с ножом. В Надиной квартире я ни лопат, ни лома не видел. У папы в комнатах тоже не замечал ничего подобного. Обратиться за помощью к Каховским означало навлечь на себя ненужные пока расспросы. Оставался единственный выход: попросить инструмент у Вовчика. Я знал, что отец моего рыжего приятеля запирал свой мотоцикл в неком сарае, где почти наверняка хранил если не лом, то хотя бы лопату. «Ну, не руками же они копали для рыбалки червей», — размышлял я.

Обругал себя за то, что не подумал о лопате раньше. «С моими нынешними силёнками и массой тела без неё мне точно не обойтись: я и осенью, до морозов, тот булыжник с трудом сдвинул». Сообразил, что проблема инструмента отодвигала мой поход в парк ещё как минимум на день: до четверга. И это если Вовчик мне поможет. «А если не поможет, то в четверг лбом буду сшибать этот дурацкий камень: с разбегу, — подумал я, — может, и поумнею от этого». Двери троллейбуса закрылись за спиной Зотовой. Мы с Зоей помахали однокласснице рукой и побрели к дому Каховских. Девочка хвасталась спортивными успехами. Она бурно жестикулировала и громко рассказывала, как «запартерила» сегодня на тренировке Зотову (но умолчала, что до проведённого ею болевого приёма Света трижды уложила Зою на лопатки). Звуки её голоса эхом отражались от кустов и уносились в темноту улицы.

Я прислушивался звонким ноткам Зоиного голоса. Улыбался. И ощущал на лице холодные прикосновения падавших с тёмного неба снежинок.

* * *

В среду я узнал, что десятилетнему школьнику не так уж просто раздобыть в Великозаводске тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года лопату или лом. С легендой о моём невероятном и благородном желании почистить от наледи двор я заглянул (с просьбой «одолжить» мне «на денёк» инструмент) и к Надиным, и к папиным соседям. Но даже черенок от лопаты ни у кого не выпросил!

Мои надежды на Вовчика тоже не оправдались. Хотя узнал я об этом лишь в среду под вечер. Утром перед школой рыжий заявил, что раздобудет мне инструмент «без проблем» (и засыпал меня вопросами: интересовался, какой клад я собирался откапывать зимой). Но вернувшись с тренировки, Вовчик уточнил, что «без проблем» случится не раньше выходных («раньше батя в сарай за лопатой не пойдёт»).

Я поначалу согласился подождать выходных. Однако всё же поддался любопытству, не дотерпел до субботы. Оправился в погребённый под снегом городской парк, как и запланировал ранее: в четверг после занятий в школе. Я не нёс в руках ни лом, ни лопату. А как заправский маньяк прятал под курткой блестящий кухонный топорик с молотком для мяса (с надписью на лезвии: «2 рубля 50 копеек»).

Глава 2

В городском парке о приближении Нового года напоминало ещё не присыпанное снегом разноцветное конфетти от хлопушек. Встречалось оно лишь у самого входа на парковую территорию (со стороны Дворца спорта), где порезвилась детвора. Вырезанные из цветной бумаги кружочки лежали на тропинках и на сугробах около деревьев, прилипали к подошвам моих ботинок. Я отошёл чуть подальше от центральных ворот парка — там следов конфетти уже не замечал. Либо так далеко в парк школьники сегодня пока не заходили; либо детишки прошли туда, израсходовав запасы хлопушек около входа. Да и тропинки там стали уже: они будто полоски серпантина змеились между погребёнными под сугробами бордюрами широких аллей.

В четверг днём парк казался безлюдным. До появления здесь снегоочистительной техники мамаши с колясками избегали выбирать для прогулок это направление. Малышне пока хватало для игр и тех сугробов, что скопились во дворах. Упрямо не надевавшие зимнюю одежду подростки не забредали так далеко от тёплых помещений. А собачники в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году держали своих питомцев на цепи в частных домах, а не водили на поводу (а то и без него) по общественным местам. В городском парке сейчас чирикали прятавшиеся в лысых древесных кронах птицы. Да ещё здесь разгуливали такие чудаки, как я: они воровато озирались по сторонам, придерживали спрятанные под одеждой кухонные топорики.

Вот только я пока не замечал «коллег» с топориками на заснеженных аллеях парка (это вовсе не означало, что они не наблюдали за мной из своих укрытий). Упорно протаптывал присыпанную ночным снегопадом тропинку. И радовался, что снега в Великозаводске зимой выпадало относительно мало, совсем не как в той же Карелии (где я навещал в прошлой жизни Славу Дейнеко): по тамошним паркам я бы зимой в своих ботиночках далеко не ушёл. Немного удивился, увидев детскую площадку с качелями и скрипучей каруселью почти полностью очищенной от снега. Её почистили утром (землю между качелями с тех пор слегка припорошило). Вот только удобные подходы к площадке со стороны аллеи не подготовили — лишь протоптали узкую тропку.

Я едва не промахнулся мимо поворота к знакомому ещё с прошлой жизни оврагу. Но всё же разглядел за стволами деревьев приметный валун (его на треть присыпало снегом). Свернул с аллеи. И тут же провалился в сугроб. Но не по грудь, и даже не по колено. Однако в ботинки снег я набрал. Что вовсе не стало неожиданностью. Побрёл к оврагу (высоко поднимал колени, будто идущий по зимнему лесу лось). Но на дно оврага не спустился — выбрал длинный путь по самому его краю: не измерил, как много с начала зимы в эту яму намело снега. Увидел в просветах за деревьями (зимой обзору не мешал подлесок) спрятанную подо льдом и снегом реку. Направился к берегу, хватаясь за стволы и стряхивая себе на голову снег с молодых берёзок.

Немного промахнулся: выбрался к реке в стороне от заветного залива. Огляделся с высокого берега, внёс поправки в маршрут. Зимой это место, исхоженное в прошлой жизни вдоль и поперёк, выглядело незнакомым. Ворона, наблюдавшая за мной с ветки одинокого дерева, склонила голову, махнула клювом и громким криком призвала меня поторопиться (будто переживала, что я задержусь в парке и не найду в сумерках обратный путь). Я подавил желание метнуть снежком в заставившую меня вздрогнуть птицу. Тихо выругался. Пальцем вычистил из коротких голенищ ботинок уже подтаявший снег. Осторожно побрёл по краю едва ли не отвесного берега к тому месту, где присыпанный снегом залив разрывал прибрежный частокол древесных стволов.

Потратил не меньше получаса на поиски плоского камня, что в сентябре послужил меткой для моего тайника. Дважды едва не соскользнул по заснеженному склону к спрятанной подо льдом реке. Оба раза удержался на краю высокого берега, ухватившись за торчавшие из сугробов голые ветви кустарника. Но оба раза макнул лицо в снег. После очередного падения я невольно вспомнил старый анекдот о Штирлице — тот, где штандартенфюрер прогуливался по берлинским крышам, поскользнулся, но не свалился на мостовую, потому что чудом зацепился за балкон. «На следующий день „чудо“ покраснело и распухло», — повторил я завершавшие анекдот слова. Взмахнул топориком, будто сапёрной лопатой расчищая очередное («кажется, здесь») место.

Поиски на заснеженном берегу залива приметного (но не зимой) камня стали для меня сегодня лишь начальным, разминочным этапом в «добыче» свёртка с ножом. При помощи упорства и сквернословия я всё же отыскал на берегу залива тайник. И убедился, что зимой плоский камень неподъёмным не только выглядел — сколько ни тужился, я не сумел его приподнять или сдвинуть ни на миллиметр. С досады плюнул себе под ноги, помянул камень нелитературным словом. Но не отчаялся. Потому что предвидел такой исход заранее. Потёр холодной варежкой нос и приступил к раскопкам (даже не к раскопкам — к вырубке камня из промёрзшей земли). Успокаивал себя тем, что доставать зимой нож из-под земли на берегу всё же проще, чем со дна залива.

Смешанная со льдом земля брызгами разлеталась в стороны, засеивала тёмными крапинами сугробы. Я долбил по земле вокруг камня и размышлял о том, что идти с кухонным топориком по зимнему парку было легче, чем если бы я проделал тот же путь, но с тяжёлым металлическим ломом на плече. Вот только сэкономил ли этот факт мои силы — не факт. Потому что ломом я приподнял бы этот треклятый камень в два счёта. А не изображал из себя доисторического человека-землекопа. «Тьфу!» — сплюнул я врезавшуюся мне в губы ледяную крошку. И в очередной раз навалился на камень, до треска штанов пытаясь его если не сдвинуть, то хотя бы пошатнуть. В голове уже вертелись мысли о том, что опоздаю на тренировку… когда камень всё же капитулировал.

— Ну, вот и славно, — пробормотал я.

Поплевал на почерневшие от грязи варежки. Затолкал пальцы в выдолбленную под краем камня ямку. Упёрся ногами в землю. Резким движением приподнял булыжник и сразу почти на полметра сдвинул его в сторону. Будто свернул гору. Я радостно вскрикнул, точно только что провёл «чистый» бросок на всесоюзных соревнованиях. Не без труда разогнул спину и шумно выдохнул. Смахнул со лба так и норовившие залить глаза капли пота. Ворона, наблюдавшая с берёзы за моими потугами с верхушки берёзы, разочарованно каркнула — то ли поздравила меня с «победой», то ли в очередной раз обругала меня на птичьем языке. Я приподнял над головой варежку, оттопырил один из спрятанных под ней пальцев (но усомнился, что ворона разглядела, какой именно жест я ей показал).

В три удара я разрыхлил землю — заметил на дне ямки очертания газетного свёртка.

И повторил уже громче:

— Ну, вот и славно!

Я торопливо убедился, что вынул из-под камня именно нож, а не зарытый в землю хитрыми туристами мусор. На сам клинок взглянул лишь мельком: постеснялся его рассматривать на виду у крикливой птицы. Разглядел знакомую рукоять и тут же вновь спрятал её под полотенце. Промокшая и заледеневшая газета едва ли не разваливалась у меня в руках. Но я не выбросил её, а снова смял, маскируя под бумагой рисунок ткани. Завёрнутый в газету и полотенце нож я упаковал в тряпичную сумку (для этого её с собой и прихватил). Туда же бросил и начищенный снегом топорик. В очередной раз огляделся. Но кроме надоедливой вороны никого не увидел. По собственным следам я не пошёл. А напрямик побрёл через сугробы к оврагу, радуясь, что пока не опаздывал на тренировку.

* * *

Домой я вернулся раньше Ивановой. И до того времени, когда к Мишиной маме после работы являлся Виктор Егорович Солнцев. Сбросил промокшие от снега ботинки, вернул на кухню топор. Переоделся в сухую одежду. Любопытство требовало, чтобы я незамедлительно просмотрел, как убивали Оксану Локтеву (а может и узнал имя её убийцы). Однако я повременил с экспериментом. Не захотел, что бы Надежда Сергеевна видела синеву у меня над губой после очередного «припадка». Да и не оставалось у меня в запасе времени, чтобы приходить в себя после «приступа»: меньше чем через полчаса я встречался с Зоей Каховской, чтобы идти в «Ленинский» на тренировку по самбо. Я разочарованно вздохнул и спрятал сумку со свёртком под кроватью.

Изучение ножа отложил на вечер.

* * *

А после тренировки Зоя Каховская сообщила, что со мной пожелал сегодня встретиться её отец. Мы в этот момент уже попрощались со Светой Зотовой, проводили взглядами троллейбус и неспешно брели к Зоиному дому от автобусной остановки. В свете фонарей блестели нечасто пролетавшие в воздухе снежинки; автомобильные фары то и дело освещали похожие на низкие белые заборы кусты. Девочка посмотрела мне в глаза, нерешительно улыбнулась. Добавила: «папочка» передал, что его дело «не терпело отлагательств». Погладила меня варежкой по плечу. В ответ на мой усталый вздох сказала, что Юрий Фёдорович вернётся с работы вовремя («он пообещал») — мне не придётся его ждать. И тут же торопливо заверила, что Каховские накормят меня ужином («мама пожарила отбивные из свинины»); а она, Зоя, собственноручно сварит мне «вкусный» кофе.

После слов о кофе я обречённо тряхнул головой. А Зоя радостно похлопала варежками, точно услышала в ЗАГСе моё нерешительное «согласен». Каховская не объяснила, что именно понадобилось от меня подполковнику милиции — лишь пожала плечами в ответ на мой вопрос. Зато она с новой силой обрушила на меня рассказы о тех подарках, которые рассчитывала получить от родителей на свой день рождения. В её словесных фантазиях мелькали дефицитные сейчас книги, исковерканные переводчиками названия голливудских фильмов («маме привезли из Москвы новые кассеты с киношками»); девочка перечислила мне модные и «желанные» бренды и фасоны одежды, упомянула об игрушках и косметике. Я слушал Каховскую; и думал о том, что в обычном супермаркете двухтысячных годов, при наличии денег, осуществил бы едва ли не все Зоины мечты.

В квартире Каховских нас встретил аромат жареного мяса, слегка оттенённый едва уловимым запахом табачного дыма. В гостиной бубнил телевизор (ведущий программы рассказывал об образовании Таджикской ССР). Из кухни доносились голоса Зоиных родителей (они спорили на повышенных тонах). Но разговоры Каховских смолкли, едва только их дочь прокричала: «Папа, мама, мы дома!» Навстречу нам тут же вышла Елизавета Павловна (женщина на ходу вытирала о фартук руки). Выглядела она рассерженной и недовольной. Зоина мама поприветствовала меня привычным рукопожатием, одарила вымученной улыбкой. Задала парочку дежурных вопросов (не особенно прислушивалась к моим ответам). И тут же нахмурилась: заметила на моей обуви снег. Но промолчала. Проконтролировала, чтобы к моей руке прикоснулся её муж — тот выглянул в прихожую вслед за Елизаветой Павловной.

— Молодец, что пришёл, зятёк, — сказал Юрий Фёдорович. — Мы с женой только-только о тебе вспоминали. Говорили, какой из тебя получится распрекрасный муженёк для нашей Зои.

— Папа!

Каховский хмыкнул.

— Чего застыли? — сказал он. — Переобувайтесь.

Зоин отец подтянул штаны с «адидасовскими» лампасами, причесал пятернёй волосы. Он понаблюдал за тем, как я сменил непросохшие после дневной прогулки в парк ботинки на красные тапки. И жестом указал не дверной проём гостиной (продемонстрировал мне свой «римский профиль»).

— Сразу ступай в зал, зятёк, — сказал Каховский. — Знаю, что вы голодные после тренировки. Но перед… этим тебе, пожалуй, лучше не есть.

Я не уловил в голосе «дяди Юры» шутливых интонаций.

— Перед чем это, перед этим, папа? — спросила Зоя.

Она взяла меня за руку, стала со мной плечо к плечу; боевито вскинула подбородок.

— Проведём вместе с твоим кавалером маленький эксперимент, — ответил Юрий Фёдорович. — Не переживай, надолго его не задержу. Отпущу живым и здоровым. А ты доченька иди-ка в свою комнату, делай уроки. Поздно уже. Скоро программа «Время» начнётся.

«Дядя Юра» посторонился — указал девочке на дверь её спальни.

Зоя тряхнула собранными в хвост волосами, не двинулась с места.

— Папа! — воскликнула она. — Я пойду с вами. Не спорь со мной: так и будет. Я уже все уроки сделала, можешь проверить. И на завтра, и на послезавтра тоже. Почему ты меня выгоняешь? Это нечестно! Я тоже хочу… экспериментировать. Вместе с Мишей.

Каховский взглянул в сторону кухни, куда ушла Елизавета Павловна. Нахмурился. Затаил дыхание (словно прислушивался). В кухне царила тишина: молчало радио, не шумела вода и не звякала посуда, не шаркали шаги. Зоин отец шумно выдохнул и прикоснулся к карману, где угадывался силуэт сигаретной пачки.

Подполковник милиции вновь поправил штаны с вытянутыми коленками. Посмотрел сперва на меня — потом на дочь. Махнул рукой.

— Ладно, — сказал Юрий Фёдорович. — Уговорила. Умеешь ты это делать: вся в маму. Такая же умница и красавица, как и моя любимая жена! М-да. Вместе — так вместе. Веди своего кавалера на большой диван. Ждите меня там. Через пару минут к вам приду.

Каховский ушёл в свою спальню.

Зоя (за руку) потащила меня к телевизору.

В гостиной семьи Каховских я обнаружил, что аромат отбивных из свинины там ослаб — это в сравнении с тем запахом, что я ощутил в прихожей. Он будто выдохся (хотя по-прежнему будоражил моё воображение и дразнил мою пищеварительную систему). А вот присутствие в воздухе табачного дыма увеличилось. Я заподозрил, что совсем недавно в комнату впустили с улицы пропитанный запахом сгоревшего табака холодный воздух. Я выполнил просьбу Каховского: уселся на диван, придвинулся ближе к журнальному столику. Зоя присела около меня (не выпускала мою руку). Я огляделся. Заметил рядом с балконной дверью войлочные сапожки (мужского размера). На кресле (в шаге от балконного блока) обнаружил потёртую стёганую ватную куртку. Увидел и хорошо знакомую мне хрустальную туфлю — та притаилась на подоконнике, отражала яркий свет ламп.

Мы с Зоей перекинулись лишь парой фраз до того, как пришёл её отец. Юрий Фёдорович на ходу задумчиво взглянул на пепельницу и на войлочную обувь. Но тут же решительно отвёл взгляд. Он потеснил в кресле ватник, расположился в двух шагах от меня: по другую сторону журнального стола. Отвернулся от балконной двери (хотя и прикоснулся к спрятанной в кармане штанов пачке с сигаретами — будто проверил её наличие). Бросил на столешницу большой блокнот и пару шариковых ручек. Он аккуратно положил рядом с ними скрученный из газеты кулёк (в похожие кульки насыпали семечки торговавшие рядом с автобусными остановками женщины). Немного посомневался, но всё же вынул из кармана зажигалку и сигареты. Но отодвинул их в сторону от меня, от блокнота и от конусообразного кулька (намекнул, что «к делу» они отношения не имели).

Юрий Фёдорович окинул взглядом разложенные на столе предметы, словно проверил, всё ли на месте. Кивнул. Вытер о футболку на своей груди ладони.

И произнёс на выдохе:

— Так… Начнём.

Он посмотрел на меня — приподнял брови.

— Я поразмыслил вчера над твоим рассказом, зятёк, — сказал Каховский. — Обо всех этих немцах, фашистских кинжалах и платках с запахом роз. М-да. И пришёл к выводу, что это, конечно, полнейший бред. Не повторю твои слова при посторонних. Потому что, будучи в здравом уме, в такие россказни никто не поверит.

Юрий Фёдорович ухмыльнулся.

— Но я после знакомства с тобой уже не в здравом уме, — сказал он. — Поэтому я всё же не удержался и совершил безумство: предположил, что ты, зятёк, говорил мне о прошлом «припадке» правду. Сам себя я почти убедил в этом. Потому что рассмотрел в твоём новом умении уж очень хорошие перспективы.

Каховский покачал головой. Нашёл, не глядя, на столе сигареты — накрыл пачку рукой. На миг мне почудилось, что он повёл па столешнице не сигаретами, а компьютерной мышью.

— По этой причине я сотворил ещё одну, не меньшую глупость, — сказал Юрий Фёдорович. — Я раздобыл на один вечерок интересную вещицу, которую не должен был приносить домой. Но ради проверки твоих слов, зятёк, я совершил служебное преступление. За такие проделки могу не только по шапке получить, но и…

«Дядя Юра» взглянул на дочь, нахмурился. Перестал елозить по столу пачкой (будто уже запустил на экране воображаемого компьютера все необходимые ему программы). Вновь отодвинул сигареты к зажигалке.

— Ладно, — сказал он. — Хватит рассуждать о птичках. Займёмся делом.

Каховский склонился над столом, и аккуратно (кончиками пальцев) прикоснулся к кульку из газеты. С видимой осторожностью развернул его. И высыпал из кулька на стол чёрный витой телефонный шнур.

Юрий Фёдорович поднял глаза.

— Смотри, зятёк, — произнёс он.

Не притронулся к шнуру — придвинул его ко мне шариковой ручкой (осторожно, будто тревожил ядовитую змею).

— Что это? — спросила Зоя.

Каховский дёрнул плечом.

— Важная улика, — сказал он. — Мне не поздоровится, если её вдруг хватятся. Да и тому человеку, который мне её раздобыл, тоже придётся худо. Потому я тебя, зятёк, сегодня и побеспокоил. Ведь по совместительству это ещё и орудие преступления. Вот этой штуковиной убили человека.

Зоя вздрогнула, усилила хватку на моей руке.

— Кого убили? — прошептала девочка.

Юрий Фёдорович усмехнулся.

— Вот это пусть твой кавалер и узнает, — ответил он. — Как в случае с тем эсэсовским ножиком. Потрогает улику, понюхает… да хоть и на зуб попробует. Что там ему нужно с такими вещами делать? И спровоцирует это своё «видение». Ну а потом поведает нам, кто кого и зачем вот этим убил.

Каховский раскрыл блокнот, пролистал его до чистых страниц.

— Я зафиксирую его рассказ на бумаге, — добавил он. — В интересах следствия, так сказать. Как ответственный и добросовестный работник. Уж что-что, а составлять такие бумажки я умею: это и есть основная часть моей работы. Ведь ты же, зятёк, поможешь следствию?

Я вздохнул, взглянул на шнур (отметил, что на Надином телефоне был точно такой же).

— Помогу, дядя Юра. Куда же я денусь. Хотя лучше бы я сперва выпил чашечку кофе.

Каховский выпрямил спину, покачал головой.

— Будет тебе и кофе, — пообещал Юрий Фёдорович, — будет и какава с чаем. Чуть позже. Я бы тебе и сто грамм налил, будь ты на десяток лет постарше. Покормлю тебя, не переживай. Но только когда расскажешь мне про этот шнур. Помню, что ты говорил про кинжал. И я уверен, что такие киношки нужно смотреть на пустой желудок.

Он ухмыльнулся.

— Фрол Прокопьевич рассказал, как ты отлёживался на диване после изучения кинжала. Так что с ужином повременим. Он от тебя никуда не денется.

Мой живот заурчал — вступил с Каховским в полемику.

Диктор по телевизору рассказывал о национальных таджикских блюдах. Говорил, что рецепты мясных таджикских блюд представлены едой из баранины, козлятины, конины и дичи. Сообщил, что в таджикской кухне часто используют нут. Расхваливал центральное блюдо таджикской кухни: плов. Заставил меня завистливо вздохнуть и сглотнуть слюну.

— Возможно, вы и правы, дядя Юра, — сказал я. — С ужином повременим. Вот только сомневаюсь, что сохраню аппетит после… той киношки.

Я ухмыльнулся и откинулся на спинку дивана. Немного поёрзал — проверил устойчивость своего положения (чтобы не свалился во время «приступа»). Несколько раз глубоко вдохнул (почудилось, что уловил в воздухе аромат розовых лепестков). Улыбнулся Зое (но не прогнал испуг из её взгляда). Опустил руку на стол — ладонью прикоснулся к чёрному витому шнуру.

Вспышек не увидел.

Провалился в темноту.

* * *

Зоя Каховская гладила меня по бедру, словно успокаивала. Юрий Фёдорович не спускал с меня глаз (и будто не замечал действия дочери). Он нервно постукивал шариковой ручкой по странице блокнота, покусывал нижнюю губу. И сверлил моё лицо внимательным, нетерпеливым взглядом. А я разглядывал чашки за стеклом в серванте; часто моргал: прогонял мельтешившие перед глазами тёмные хлопья. Освещение в гостиной Каховских казалось мне тусклым (словно за время моего «приступа» на люстре погасли три из пяти лампочек). Запах табачного дыма усилился: подполковник милиции впустил его с балкона вместе с холодным воздухом (устроил перекур, пока я приходил в себя после «припадка»). Телевизор замолчал: Юрий Фёдорович отключил его перед тем, как вновь плюхнулся в кресло. Отец и дочь Каховские слушали мой рассказ, не перебивали.

—…Женщина, — говорил я. — Пожилая: лет под семьдесят. Вот с такой же родинкой, как у Зои…

Я с трудом приподнял руку (сказывались последствия «приступа»).

Каховская прикрыла родинку ладонью.

—…Только с другой стороны.

Я пальцем показал, где именно на лице убитой рассмотрел родинку — ткнул себя в щёку. Смочил языком пересохшие губы (заметил, как дрожала на тонкой Зоиной шее жилка). Тряхнул головой.

Пожаловался:

— Я не могу понять, где эту тётку встречал. Но точно её уже видел…

Скорчил недовольную мину.

— Это Анастасия Михайловна Терентьева, — сказал Каховский. — Жительница блокадного Ленинграда, которая жила в нашем доме. Мы с тобой о ней уже говорили. Помнишь? Её задушили, как ты и описал. Вот этим самым шнуром. В конце августа.

Зоя пугливо дёрнулась.

Я вспомнил черно-белую фотографию — одну из многих, что я показывал в своём ролике о «невысокой, молодой и весёлой» убийце в белом халате (о Тёткиной Виктории Матвеевне).

— Терентьева? — переспросил я.

Юрий Фёдорович покачал головой.

— Однофамилица, — сказал он. — Точно тебе говорю. Ни убитая старушка, ни её семья не имели родственной или какой-то иной связи с девятиклассницей Ниной Терентьевой. Я это проверил.

Каховский вздохнул.

— Первый экзамен, зятёк, ты выдержал, — сказал он. — Жертву описал правильно, процесс убийства воспроизвёл в точности. Лично я в пользе от этих твоих новых «приступов» убедился.

Юрий Фёдорович постучал шариковой ручкой по столу.

— Давай же, зятёк, напрягись, — сказал он. — Как выглядела убитая, я видел на фотографиях. А вот личность её убийцы мы так и не выяснили. Вспоминай. Важна любая деталь.

Зоин отец вновь заглянул в свои записи, пробежался глазами по строкам.

— Ты утверждаешь, что Анастасию Михайловну задушил мужчина, — сказал он. — Вот только я не пойму, почему ты так решил. Что тебя навело на эту мысль?

Перед моим мысленным взором промелькнули отрывки и недавнего «видения».

— Так… были же татуировки на его руке! — сказал я.

Показал Каховскому правую кисть, провёл по ней пальцем.

— Вот здесь. Точно. Я видел.

Юрий Фёдорович встрепенулся.

— Запомнил, какие? — спросил он.

— Тюремные… кажется, — ответил я. — Плохо в них разбираюсь.

Взял со стола вторую ручку, отобрал у Каховского блокнот. Зоя заглядывала через моё плечо, дышала мне в шею. Воспоминания об увиденном во время «приступа» пока не развеялись — рисунок получился похожим на оригинал.

— Вот так было, — сказал я. — Примерно.

Ткнул ручкой в неровные «солнечные лучи».

— Эти линии, возможно, чуть короче или длиннее, — добавил я. — Но в остальном… Дядя Юра, вот почти такая картинка у него на руке и была — нарисовал, как смог.

Юрий Фёдорович уставился на мой рисунок. Повертел его над столом. И вдруг вскинул брови.

— А ведь ты молодец, зятёк, — сказал он. — Умница. Видел я вот такую шедевру. Точно вам говорю: видел. На руке у племянничка покойной Анастасии Михайловны.

Каховский ухмыльнулся.

— Такую лапищу с женской рукой точно не спутаешь, — сказал он. — Молодчина, зятёк. Заслужил ты свой кофе. Но только не с зоны вот этот рисунок.

Зоин отец указал на картинку ручкой.

— Целину её племянничек ездил поднимать, — сказал он. — Во времена комсомольской юности. Там по дурости и набил эти художества — он сам мне рассказывал.

Юрий Фёдорович хмыкнул, сощурил глаза (будто прицелился).

— Помнится, у этого поганца было алиби, — сказал Зоин отец. — С дружками он в тот день праздновал. Без повода. Гадёныши. Вот мы его дружков за одно место и потрясём…

Каховский в предвкушении потёр руки. Улыбнулся, будто ребёнок, получивший на день рождения долгожданный подарок. А вот я не улыбался. Потому что вспомнил о том, как (будто бы сам) несколько минут назад убил человека (мой разум вновь и вновь возвращался к той сцене с убийством женщины). Я покачал головой. Отметил, что от Миши Иванова получил не самые приятные способности. Подумал: лучше бы я летал, как Супермен или швырялся паутиной и ползал по стенам, подобно Человеку-пауку. Ведь я и в прошлой жизни не любил смотреть ужастики. Но сейчас смотрел на счастливое лицо подполковника полиции и понимал, что стану просматривать документальный хоррор едва ли не ежедневно; а то и по несколько раз на день — вот как сегодня. Потому что вечером я просмотрю ещё один «фильм от первого лица»: увижу, как убивали Оксану Локтеву.

Глава 3

За ужином Каховский учил меня, правильно пользоваться моим новым умением. Втолковывал, на что нужно, а на что не стоило обращать внимание во время «приступа». Объяснял, что личность жертвы в моих виденияхинтересовала следствие в последнюю очередь: чаще всего она уже известна. Говорил, что важна любая деталь преступления, что подсчитывать предсмертные хрипы жертв — не моё дело. Моими важнейшими целями он видел две вещи: опознание убийцы и выяснение мотивов для совершения преступления. «Если ты после „припадка“ ответишь на эти вопросы, то считай, что основную задачу выполнил, — говорил он. — Не взваливай на себя работу следователя. Искать улики и доказательства — дело для следственной группы. Ты упростишь его, если укажешь нам направление поисков. Вот как сегодня: в случае со смертью Анастасии Михайловны».

Юрий Фёдорович описывал, как действовал бы он на моём месте. Что подмечал бы на местах преступлений, каким деталям не позволял бы «замыливать» его внимание. Призывал меня сдерживать эмоции и сознавать, что во время «приступов» я лишь бесправный наблюдатель. Говорил: мне будет проще сдерживать чувства, когда пойму, что вижу не реальные события, а будто бы просматриваю кинохронику. Настаивал, чтобы я не отвлекался на чувства: они притупляли внимание. Я слушал рассуждения и наставления Зоиного отца и понимал, что тот уже встраивал вновь открывшееся Мишино умение в процесс своей работы по поиску преступников. Каховский причислил меня к «инструментам» следствия (будто некий анализ ДНК или электронный каталог отпечатков пальцев). И наверняка уже распланировал моё использование во многих пока «не закрытых» делах.

Я представил, как два три раза на дню буду участвовать в убийствах: душить, резать, стрелять, бить «твёрдым тупым предметом», а то и давить людей колёсами автомобиля. Невольно содрогнулся. И тут же попросил Каховского поумерить желания. Заявил Зоиному родителю, что использование труда несовершеннолетних в СССР регламентируется законом. А малолетних, как я, и вовсе запрещено припахивать — тем более на «вредных производствах». Сказал: считаю просмотр убийств пагубным занятием для своей детской психики. Но всё же «сознаю ответственность перед советским народом». Поэтому «согласен на эксплуатацию своей способности не чаще, чем раз в две недели». Добавил, прежде чем Каховский обрёл дар речи, что первое время готов помогать «родной милиции» еженедельно: к примеру, по субботам. Но не чаще. Иначе «дядя Юра» получит в зятья «психа».

Каховский не пожелал править уже расписанные в его воображении планы — «наехал» на меня морально, в лучших традициях фашистского гестапо. Но тут же нарвался на возмущение дочери. «Папа!» — хлестнул ему по ушам Зоин возглас. Юрий Фёдорович яростно сверкнул глазами, но промолчал. А через десяток секунд он «сдулся» и пошёл на попятную. Заверил, что уважает мои права, как советского гражданина. Но он вынужден «радеть о рабочих интересах». Пожаловался, что «важные дела» «высокое начальство» требует закрыть до Нового года. И я помог бы в этом и милиции, и лично ему, моему будущему тестю, отцу такой умной и красивой девочки (мы с Каховским разом посмотрели на Зою — у той от смущения порозовели щёки). Я поинтересовался количеством «важных» дел. На что Юрий Фёдорович ответил небрежным взмахом руки и словами: «Не так уж много».

Он всё же выманил у меня обещание «заглядывать на кофе» трижды в неделю, после тренировок. «Такой график будет только до Нового года! — заверил Каховский. — Сам понимаешь: время не терпит». Он театрально нахмурил брови. «А после праздника сократим твои „припадки“, — пообещал Юрий Фёдорович. — Как ты и хотел: до раза в неделю. Чтобы дочь не решила, будто я не забочусь о здоровье зятя. Один единственный сеанс по субботам. И всё! Если, конечно, не возникнут экстренные случаи». «А экстренные случаи непременно появятся», — мысленно добавил я. Но не озвучил свои догадки. Лишь поинтересовался, какие плюшки получу за «помощь следствию». Орден, медаль или даже грамоту Каховский мне не посулил. Юрий Фёдорович заявил, что я уже почти забрал его главную «драгоценность» (выразительно посмотрел на дочь). Пообещал регулярно премировать меня чашкой крепкого кофе.

Напоследок Зоин отец предложил мне забыть о карьере в сфере торговли. Сказал, что отныне моя судьба — влиться в ряды доблестной советской милиции. «Умишком ты, зятёк, не блещешь, — заявил Юрий Фёдорович. — Но „умных“ у нас в органах внутренних дел хватает. А вот тех, кто действительно что-то умеет — тех маловато. Так что дорожка у тебя одна, зятёк: в нашу Великозаводскую академию МВД СССР. С твоим везением в операх делать нечего. Но вот учеба на факультете экспертов-криминалистов — это твоё. Возьму тебя потом в Великозаводское УВД. Будешь у нас как сыр в масле кататься. Если обеспечишь Управлению рекордные показатели раскрываемости. Будут тебе и грамоты, и премии, и медали. А главное: гарантирую тебе хорошее отношение со стороны умного и справедливого начальника. К тому времени я уже наверняка переберусь из кресла зама в кабинет начальника УВД».

По пути домой я размышлял над словами Каховского. Шёл неторопливо: боялся растрясти набитый отбивными и жареной картошкой живот, в котором плескались ещё и три порции кофе. Прикидывал, хочу ли в этой жизни надеть милицейскую фуражку и погоны. Знакомая и привычная работа в торговле поднадоела ещё в прошлой жизни. Она сулила хорошие заработки. Но обещала «повторение пройденного». Я не стремился повторить прошлую жизнь. Мог заработать деньги на послезнании (некоторые события предотвратить невозможно, что не мешало мне на них обогатиться). В космонавты не стремился, тяги к наукам не испытывал. С Мишиным «подарком» не видел для себя будущего и в спорте: уж слишком часто пришлось бы «пожимать руки» (после парочки публичных «припадков» меня списали бы по состоянию здоровья). Да и что будет с советским спортом, когда я окончу школу?

Выпускной из десятого класса (или из одиннадцатого?) я отгуляю в тысяча девятьсот девяносто первом году. Заканчивать школу экстерном пока не видел смысла. Что стало к тому времени с Советским Союзом в моей прошлой жизни, я прекрасно помнил. Изменится ли будущее страны теперь — не факт. Но даже если мои потуги и приведут к переменам, то к каким? Я только выглядел десятилетним ребёнком. А мыслил, как уже набивший за жизнь не одну «шишку» человек. И не испытывал уверенности, что новые «девяностые» окажутся лучше прежних. В «счастье для всех даром» давно не верил. Но понимал, что счастье бывает разным. И чьё-то горе зачастую оказывалось радостью для других — так же, как Мишина смерть (я не сомневался, что мальчишка умер в мае после очередного «припадка») даровала мне новую жизнь. С теми испытаниями, что не выдержала психика ребёнка, мой разум пока справлялся.

Я вдруг представил себя на театральной сцене, где проводили свои «сеансы» экстрасенсы из уже недалёкого будущего. Мысленным взором увидел, как я (наряженный в костюм от дорогого модного модельера) предсказываю реальным и подставным зрителям их будущую смерть, разгадываю тайны жестоких убийств. А потом рассуждаю по центральному телевидению о «возможностях третьего глаза» (и рекламирую бандитский банк или поддельные лекарства). Усмехнулся. Покачал головой: труд артиста-экстрасенса манил меня даже меньше, чем собственная торговая фирма или швейная фабрика («точно не моё»). Вообразил себя в форме лейтенанта милиции, подобно Якову Лукину, запечатлённому на той фотографии в квартире Фрола Прокопьевича. Но не рядом с темноволосым приятелем, а под руку со знойной пышногрудой красоткой.

И замурлыкал песенку:

— Младший лейтенант, мальчик молодой, все хотят потанцевать с тобой…

* * *

О том, что задержусь у Каховских я предупредил Надежду Сергеевну по телефону. Но всё же заметил на Надином лице тревогу, когда переступил порог под звуки заставки программы «Время». Я всё меньше вспоминал о разговоре с Каховским, подходя к дому, а всё больше думал об убийстве Оксаны Локтевой, за которым сегодня намеревался понаблюдать. Потому вошёл в квартиру в плохом настроении, что не укрылось от глаз Мишиной мамы. А ещё Иванова рассмотрела синеву над моей губой — всплеснула руками… принялась меня обнимать и целовать, словно я вернулся не с тренировки, а с опасного боевого задания. Заверил Надежду Сергеевну, что чувствую себя прекрасно, что «ничего не болит», что не голоден (перечислил, чем меня накормили Зоины родители).

Виктора Егоровича у нас в гостях не застал. Тот всегда возвращался домой пораньше, когда Павлик оставался там в одиночестве. Вовчик в моё отсутствие у Солнцевых надолго не задерживался, а Валера Кругликов и Света Зотова гостили у Паши по выходным. Однако я всё ещё чувствовал в воздухе запах папиного одеколона. Да и с Надиных губ не сошло покраснение от долгих и страстных поцелуев. Надежда Сергеевна заметила направление моего взгляда, спешено опустила лицо. И вдруг о чём-то вспомнила — сверкнула глазами и умчалась в свою комнату. Я снял в прихожей верхнюю одежду (пометил в уме, что нужно натолкать во влажные ботинки газетную бумагу). И услышал Надино громкое и торжественное: «Па-па-па-пам!» Увидел в руках Ивановой вещицу из бежевого кожзама.

— Как тебе Зоин рюкзачок? — спросила Надежда Сергеевна.

Она повертела своё изделие, разглядывая (и показывая его мне) со всех сторон. Я опознал в нём бывшую сумку (точнее, две сумки) — больше по цвету материала, нежели по форме изделия. Знакомые по моей прошлой жизни женские рюкзаки оно пока напоминало лишь (очень) отдалённо.

— Это не окончательный вариант, — сказала Надя. — Он не сильно похож на твой рисунок. Но скоро он преобразится. Вот этого пятна не будет: я прикрою его нашивкой с вышивкой. Здесь я прострочу машинкой — пока соединила вручную. А ещё добавлю ручку… вот так. И пристрочу вот здесь лямки.

Я вообразил все те изменения в облике будущего рюкзака, о которых говорила Надежда Сергеевна. Но так и не понял, преобразят ли они его к лучшему. Заверил Иванову, что не сомневался и не сомневаюсь в её мастерстве. Заявил, что Зое Каховской наш подарок непременно понравится.

— Люблю тебя, мама, — добавил я. — Ты самая лучшая.

Набитый картошкой и отбивными живот помогал мне отгонять сон. Ещё с прошлой жизни я не любил спать на полный желудок. Однако выработанная в больнице (в мае-июне) привычка рано засыпать напомнила о себе и сегодня: я то и дело зевал, потирал глаза. И прислушивался к доносившимся из Надиной комнаты звукам (там бубнил телевизор). Обычно перед рабочим днём Надежда Сергеевна ложилась в кровать едва ли не раньше меня. Но в этот раз она будто испытывала моё терпение. Телевизор не умолкал, а Надины шаги то и дело раздавались в прихожей: Иванова то наведывалась в кухню (громыхала чашками и чайником), то посещала уборную. Временами она заглядывала ко мне, интересовалась, почему я не спал — жаловался ей на бессонницу.

Я шарил взглядом по комнате — увидел дату на календаре: тринадцатое декабря. И тут же вспомнил расспросы Фрола Прокопьевича о теперь уже экс-министре МВД СССР Николае Анисимовиче Щёлокове. Когда-то я читал статьи в интернете о вражде Щёлокова с Андроповым (просто из любопытства). И уже в этой жизни выдал некоторые её подробности генерал-майору Лукину. Фрол Прокопьевич выспрашивал у меня о последствиях той опалы, в какую попал Николай Анисимович после смерти Брежнева. Я вспомнил многие даты: когда бывшего министра исключили из КПСС, когда его лишили звания генерала армии. Упоминал я и о том, что Щёлокова лишат всех государственных наград, кроме боевых. «Уже лишили, наверное, — подумал я. — Вчера, указом Президиума Верховного Совета СССР».

Я снова взглянул на цифру тринадцать на календаре. Сегодня некогда всесильный министр Щёлоков застрелился. Так случилось в моей прошлой жизни. Дату я запомнил, потому что долго рылся в интернете: выяснял, где именно покончил с собой Николай Анисимович. Одни источники утверждали, что случилось это на его даче в Серебряном бору. Другие заявляли, что перед смертью бывший министр вернулся с карабином сына в квартиру на Кутузовском проспекте. Разнилась и информация о написанных Щёлоковым письмах — в частности, о письме к генсеку Черненко. В некоторых статьях утверждали, что Константину Устиновичу бывший министр отправил письмо за три дня до смерти. Другие «информированные источники» говорили, что послание генсеку нашли рядом с телом Щёлокова.

До «правды» я тогда так и не докопался: отвлёкся на другие дела. Потому рассказывал Лукину о письме к Черненко в формате «или, или». Как и о месте самоубийства бывшего главного милиционера СССР. Сказал, что во всех версиях присутствовал карабин и письмо. Не отличалась в источниках и дата: тринадцатое декабря — на следующий день после известия о лишении Николая Анисимовича госнаград и звания Героя Социалистического Труда. На мой вопрос о том, почему он вдруг так заинтересовался судьбой Щёлокова, бывший боевой лётчик ответил уклончиво (в духе «видел его — неплохой он мужик»). «Та самая» дата (тринадцатое декабря) подходила к концу. Я прислушивался к звукам из телевизора за стеной и размышлял: увижу ли я завтра в газетах некролог Щёлокову.

Надежда Сергеевна уснула ближе к полуночи — за четверть часа до этого в её комнате умолк телевизор. Я так и не выяснил причину Надиной сегодняшней бессонницы. Сам бы я уже видел десятый сон, если бы не завёрнутый в грязную газету и в мокрое полотенце нож, дожидавшийся своего часа под моей кроватью. Я не однажды представлял, как отреагировала бы на папино задержание милиционерами Надя Иванова. Гадал: а поверила бы она в причастность её жениха к смерти Оксаны Локтевой? Вспоминал и о том, что в прошлом я сам временами сомневался в папиной невиновности. Пусть я и просидел вместе с отцом весь тот день дома (когда умерла та девятиклассница). Но после, уже взрослый, читал «умные» статьи об избирательности памяти — особенно детской.

В этой жизни свидетелями невиновности Виктора Солнцева стал не его сын — двадцать третьего сентября все Надины подружки не спускали с Пашиного отца глаз. Вариант с «избирательностью» памяти окончательно отпал. И я с нетерпением ждал возможности прикоснуться к лежавшему под кроватью ножу. Уже предчувствовал, что сегодня непременно узнаю, кто испоганил мне прошлое детство, из-за кого мой отец тогда очутился в тюрьме, и кто всё же убил Оксану Локтеву. Меня не страшило неприятное зрелище. Однако я прекрасно представлял, чем завершится сегодняшнее видение: видел на фотографиях, что сотворил преступник со своей жертвой. Мысленно я повторял наставления Каховского: «Убийство уже произошло. Моя задача — только опознать убийцу».

Я встал с кровати, прогулялся в уборную. На обратном пути заглянул в комнату к Наде. Подошёл к Ивановой — убедился, что та уснула (Надежда Сергеевна всегда спала, запрокинув голову и приоткрыв рот). Поправил на её груди одеяло — натянул его до Надиного подбородка (будто одному из своих сыновей). Прикрыл в гостиной дверь и на цыпочках вернулся в свою спальню. Там светила тусклая настольная лампа (сегодня я заявил Мишиной маме, что не усну в темноте) — она украшала стены тенями. Я прикрыл дверь, взял с письменного стола приготовленную с вечера газету («позабыл» её на столешнице, когда набивал бумагой ботинки), уложил газету поверх одеяла. И уже на ней разместил на кровати принесённый из городского парка грязный свёрток, пахнувший картофельной гнилью.

Отметил: наблюдать за убийством глазами преступника не только менее болезненно, чем «залезая» в шкуру жертвам, а ещё и комфортнее. Никаких падений на асфальт — усаживайся удобно, словно в кинотеатре, и «наслаждайся» зрелищем. Вот только зрелища во время «приступов» случались однообразные: заканчивались если не сном от наркоза или снотворного, то болезненной смертью. Девятиклассница Оксана Локтева уже фигурировала в моих видениях. В прошлый раз она преспокойно задремала на диване — на этом моменте тот «приступ» завершился. Однако я уже догадывался, что нынешний «припадок» не пройдёт столь же мирно. На это намекали оба прошлых опыта моего «контакта» с орудиями преступлений: с немецким кинжалом и с витым телефонным шнуром.

Я забрался на кровать, положил под поясницу подушку. Сердце билось спокойно, будто я всего лишь намеревался прочесть перед сном пару глав скучного романа. Настольная лампа не светила мне в лицо. Но её свет позволил мне разглядеть грязные пятна на газетной бумаге свёртка, украденного мной в сентябре из учительской. «Это точно будет не отец, — сам себя мысленно заверил я. — Он не мог в тот день быть одновременно в двух местах. Ведь я расспрашивал Надю. Та чётко вспомнила: Виктор Егорович не покидал её квартиру ни на секунду в то время, когда я читал в подъезде Локтевой Достоевского». Вода, пропитавшая газетную бумагу, подтаяла — скрывавшая полотенце и нож газета почти бесшумно рвалась под воздействием моих пальцев.

Грязную газету я скомкал и бросил на стол. Та докатилась до настольной лампы, замерла. Я пожалел, что не выбросил мокрую бумагу по пути домой. Взглянул на пропитанное влагой полотенце — то самое, которое видел на фотографии в «папином деле». Прекрасно помнил, как отпечатались на нём следы крови с ножа. Не проверил достоверность тех воспоминаний. Я не извлёк из полотенца весь нож — оголил только часть рукояти и маленький участок грязного клинка: для моей цели этого было более чем достаточно. Брезгливо поморщил нос: заметил, что участок газеты под полотенцем уже отсырел. Прижался плечом к стене, вздохнул. Прислушался напоследок: различил лишь приглушённый шум проезжей части, да тиканье будильника.

Прикоснулся к ножу.

И провалился во тьму…

* * *

…В которой звучал голос Людмилы Зыкиной, любимой певицы моей тётушки. «Как не любить мне эту землю, где мне дано свой век прожить…» Я не однажды слышал эти слова, пока рос в квартире папиной сестры — мог бы продолжить строки песни с любого куплета. «…Мне хорошо в твоих раздольях, моя любовь, моя земля…» Пение Людмилы Георгиевны и знакомая музыка доносились издалека, словно из другой комнаты. Но звучали они точно не в моих воспоминаниях. Они будто выдернули меня из небытия. Я обнаружил, что вернулись не только звуки — ощутил в воздухе запах герани. А потом заметил, что тьма перед глазами зашевелилась. Она будто превратилась в стаю крохотных тёмных мошек. Те резко пришли в движение. И разлетелись по сторонам, открыли доступ к моим глазам уже неяркому солнечному свету, проникавшему в помещение из занавешенного тюлем окна.

Я увидел руку (будто бы свою) и нож — тот самый, что сегодня полдня пролежал под моей кроватью. Рука повела клинком из стороны в сторону, словно привыкала к его размеру и весу. Голова кивнула, будто в ответ на незаданный вопрос. Я резким толчком задвинул ящик шкафа — звякнули столовые приборы. Глазами пробежался по тесной комнате. Не заинтересовался ни холодильником, ни хлебницей. Задержал взгляд лишь на свисавшем с забитого в стену гвоздя полотенце (очень похожем на то, что не далее как сегодня днём я извлёк из схрона на берегу реки). Почувствовал, как голова вновь отвесила короткий поклон. Развернул лезвием вверх зажатый в руке нож. «…Как не любить мне эту пашню, что битва кровью обожгла…» — прокомментировал мои действия голос певицы. А мой разум тут же выделил из её фразы одно лишь слово: «кровь». Я резко развернулся и вышел из кухни.

И очутился в знакомой прихожей, где однажды уже прошёлся, зевая и потирая глаза. Скользнул взглядом по салатового цвета обоям на стенах. Посмотрел на входную дверь (не обитую дерматином с внутренней стороны). Замедлил шаг и насторожился, словно прислушался. Различил тиканье часов — его тут же заглушил рёв проснувшегося в кухне холодильника. Голос Людмилы Георгиевны стал громче («…Сквозь бури шла и ожидала…»). Он теперь тоже звучал за моей спиной. Я ступал бесшумно и легко, будто при пониженной гравитации. Под ногами ничто не скрипело и не потрескивало. Но скользила и собиралась складками ковровая дорожка — я как через кочки в лесу перешагивал через эти складки. Будто по привычке повернул лицо к висевшему на стене ростовому зеркалу. Увидел там отражение человека (в полный рост). Заметил, как игриво блеснул клинок зажатого в руке ножа.

Переступил порог комнаты — упёрся взглядом в знакомые потёртые фотообои (стройные берёзы на берегу пруда). Но тут же опустил глаза на спавшую вблизи от стволов берёз (на диване) девицу. Около минуты смотрел в упор на лицо Оксаны Локтевой. Мне было странно (и немного жутковато) видеть уже дважды убитую на моей памяти девятиклассницу — она мирно посапывала, шевелила влажными губами. Я снова взглянул на нож. Но подошёл не к девчонке — шагнул к полированному шкафу на тонких ножках и с парой стеклянных дверок в верхней части. В нижнем ящике серванта ожидаемо обнаружил груду женского белья. Пошарил в ней левой рукой — выудил из кучи трусов, чулок и бюстгальтеров толстую пачку советских банкнот, перевязанную красной лентой с синими сердечками (нарисованными чернилами). Большим пальцем провел по краю пачки, словно на ощупь определял номинал купюр.

Услышал своё довольное хмыканье. Взмахнул деньгами перед лицом, словно веером. Не уловил их запах. Лишь ощутил на щеках движение воздуха, да услышал тихий скрип бумаги. Но всё равно улыбнулся (почувствовал это). Ловким движением сунул деньги в карман. Небрежно бросил в общую кучу вывалившиеся на пол трусы. Одним толчком задвинул ящик — заставил шкаф заскрипеть и грозно зазвенеть стёклами. Пробежался взглядом по расставленным на полках фотографиям. Задержал внимание на женских лицах (поочерёдно взглянул на трёх подруг: на Катю Удалову, на Нину Терентьеву и на Оксану Локтеву). Но вдруг обернулся, прислушался. Тишину в квартире нарушал рык холодильника и голос из телевизора («…Как не любить мне эту землю!..»). Я хлопнул рукой по карману — нащупал под тканью пачку купюр. Шагнул к спавшей на диване девятикласснице.

Выбрал глазами цель.

Замахнулся.

И нанёс первый удар…

* * *

Во снах сегодня ночью я видел окровавленные ножи и мёртвых женщин. В своих (похожих на бред безумца) видениях я метался по чужой квартире (с бесчисленным количеством комнат), повсюду находил мёртвые тела и кровь. Заглядывал мертвецам в лица — многих узнавал (увидел Оксану Локтеву, Нину Терентьеву, Екатерину Удалову, Свету Зотову, Зою, Надежду Сергеевну и даже Елизавету Павловну Каховскую). И понимал, что женщины не просто мертвы — они убиты именно мной. А орудия убийства (будто сами по себе) то и дело появлялись в моей руке. Я ронял на пол очередной испачканный кровью клинок. И тут же ощущал на ладони прикосновения рукояти другого ножа. Тот возникал в моей руке, точно по волшебству. С его лезвия уже капала густая и пахучая тёмная кровь. Она оставляла на собиравшемся в складки половике под моими ногами цепочку из кровавых следов.

А утром и наяву мне повсюду мерещилась кровь. Я видел её в орнаменте на одежде. Замечал её в пене от мятной пасты, когда чистил зубы. Во время утренней зарядки пятнышки на ковре виделись мне плохо замытыми следами кровавых капель. Когда готовил завтрак, я торопливо смывал со столовых приборов «подозрительные» остатки пищи — в особенности тщательно начищал клинки ножей, словно избавлялся от улик. Надя то и дело интересовалась моим самочувствием, целовала меня в лоб и даже измерила мне температуру. Но медицинский прибор не показал отклонений от нормы. Хотя я эти отклонения чувствовал. «…Что битва кровью обожгла…» — вспомнил я слова песни из недавнего «видения». И клятвенно заверял себя, что «больше никогда», «ни за какие коврижки», «ни по какому поводу» добровольно не поучаствую в экспериментах с «приступами» дважды за сутки.

Уже повязал пионерский галстук (цветом символизировавший кровь, «пролитую воинами и революционерами в борьбе за свободу»), когда позвонил генерал-майор Лукин.

— Здравствуй, Мишаня! — сказал Фрол Прокопьевич. — Рад, что застал тебя дома!

Я невольно убрал трубку от уха: голос пенсионера звучал оглушительно громко. Поприветствовал, Лукина. Обменялся с бывшим лётчиком дежурными фразами «о погоде», «о здоровье». Генерал-майор расспросил меня об «успехах в учёбе». И пригласил к себе в гости. «А вот сегодня, сразу после школы и приходи», — сказал он. Расписал прелести «припасённого», якобы, специально для меня морошкового варенья. Пожаловался, что привезённая из Боливии вайнгартия совсем «скукожилась» — не дождётся весны для пересадки. Пообещал, что мы её завтра всё же перенесём в новый горшок («А там уже — как будет, так будет»). На вопрос, не подождут ли вайнгартия и варенье до выходных, Лукин прямо не ответил. Сказал, что «завтра днём» к нему «заглянет» Юра Каховский. Он принесёт «занимательную вещицу», похожую на ту, что я «изучил» дома у Каховских вчера.

— Хочу, чтоб ты взглянул на неё, Мишаня, — сказал Фрол Прокопьевич. — И рассказал нам о ней — всё, что сможешь. Как о том фрицевском кинжале. Помнишь? Юра уверен, что у тебя получится.

Мне показалось, что голос Лукина дрогнул.

— Очень прошу, тебя, Мишаня, — сказал генерал-майор. — Не откажи старику в услуге. Места себе со вчерашнего дня не нахожу: жду твой рассказ. Это очень важно, Мишаня: лично для меня.

Я вздохнул и заверил пенсионера, что непременно забегу сегодня, попробую варенье.

— Вот и славно, — повеселел Лукин. — И кстати, ты уже слышал, Мишаня? Вчера в кремлёвской Центральной клинической больнице скончался Михаил Сергеевич Горбачёв. Скоропостижно. Вот такие дела.

Я от удивления вскинул брови.

Спросил:

— Умер? Горбачёв? От чего?

— Ну, а от чего люди умирают? — сказал Лукин. — Знать, время его пришло — не смог жить дальше. Не успел твой тёзка наведаться в Лондон: не судьба, видимо.

Глава 4

Сегодня, как никогда, мне было тягостно просиживать за партой штаны. Я изображал прилежного ученика: старательно вёл конспекты, слушал «откровения» учителей. А мою голову всё это время не покидали мысли о том, что в школе я занимался ненужной ерундой, понапрасну тратил ценное время своей новой жизни. Ведь мои нынешние одноклассники приходили на уроки, чтобы получить знания — их время здесь проходило с пользой: они реально заполняли информацией «пустые ячейки памяти» своего головного мозга.

А вот зачем в эти душные классы ежедневно являлся я? Почему «не напрягаясь» решал детские примеры и задачки? С какой стати выслушивал англичанку, которая говорила на английском языке не просто хуже меня, а с жутким коверкавшим её речь акцентом? С какой стати я с серьёзным видом рассуждал на уроках литературы о «жизни трудового народа до революции и о его борьбе с угнетателями»? Для того чтобы не выделяться? И чтобы в тысяча девятьсот девяносто первом году получить заветную корочку аттестата о среднем образовании?

На уроке рисования моё скверное настроение всё же вырвалось наружу — в виде иллюстрации к сказке «Колобок». Зоя выпучила глаза при виде моего художества: лежавшего на деревянной колоде главного героя сказки, похожего на отрубленную человеческую голову. Фон рисунка я щедро насытил красными красками (будто перенёс их из своих сегодняшних снов). От чего иллюстрация к детской истории выглядела едва ли не «сценой насилия». К счастью, рисунки нам оставили для «доработки» дома — я всё же избежал встречи с детским психологом.

* * *

Сразу после школы я не пошёл к Лукину. Потому что вспомнил: к генерал-майору сегодня наведается Каховский. Я и сам намеревался пообщаться с Юрием Фёдоровичем в ближайшее время: у меня появился к нему «разговор» после вчерашнего изучения орудия убийства Оксаны Локтевой. Я в подробностях опишу Каховскому ночное «видение» (будто надеялся, что таким образом сниму груз со своих плеч). И с превеликим удовольствием и без сожаления передам судьбу испортившему мне прошлую жизнь преступника в руки представителя советской милиции.

Снега на улицах Великозаводска с каждым новым днём зимы становилось всё больше. Из города его не вывозили (я сомневался, что вывезут к весне). Поэтому кучи на газонах росли. Но пока не вымахали до тех размеров, что я видел во время «приступа», в котором убили Вовчика. Я всё же поддался на Надины уговоры: сменил куртку на тяжёлое пальто. И на первой же прогулке в новом наряде отругал себя за то, что упрямился и не перешёл за зимнюю формы одежды раньше. Потому что в пальто стало реально теплее (теперь раздумывал, не «стряхнуть ли пыль» с ушанки).

По пути к Надиному дому я сообразил, что уже успокоился за судьбу отца. Сегодня, пожалуй, едва ли не первый день в послебольничной новой жизни, когда я не строил планы папиного спасения. Потому что теперь я точно знал, что именно случилось двадцать третьего сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года в квартире Локтевых (и в прошлый, и в этот раз). И удивлялся, почему не вычислил преступника раньше. Я вдохнул морозный воздух, покачал горловой. После уроков заглянул домой и забрал из-под кровати завёрнутый в полотенце грязный нож.

* * *

В квартире генерал-майора привычно пахло блинами, мятой и лекарствами. Здесь царила тишина, будто в подземном склепе (длилась она обычно до того, как к Лукину приходили гости). Фрол Прокопьевич редко включал телевизор: жалел живших по соседству людей (тем приходилось прослушивать телевизионные передачи вместе с глуховатым соседом пенсионером). Зато его разговоры слышали едва ли не все жильцы дома (мне так казалось). Однако ветеран у себя в квартире не всегда придерживался политкорректности и не выбирал «нейтральные» темы для разговоров: точно не боялся быть услышанным, чего я не замечал в беседах с Лукиным по телефону. Фрол Прокопьевич словно наверняка знал, где и когда мог говорить, а когда должен был воздержаться от эмоциональных высказываний. Хотя, и дома он о некоторых вещах сообщал намёками. Думаю, что делал он это по привычке.

Ещё в прихожей я громко поздоровался с хозяином квартиры. Осыпал его ничего не значившими вежливыми фразами. Заявил, что генерал-майор «словно помолодел» — тот вернул мне «любезность» утверждением, что я «заметно подрос и возмужал». Мы обменялись рукопожатиями. Пенсионер выпустил мою руку, лишь когда убедился, что я не закатил глаза и не валюсь на пол «без чувств». Фрол Прокопьевич бодро отрапортовал мне, что заварил индийский чай со «свежей мятой». Скороговоркой выпали названия блюд, которые в полдень «загрузила» ему в холодильник невестка. Заявил, что не отпустит меня голодным. Передал мне привет от сына. «Побеседовал с Серёжей сегодня рано утром, — заявил Лукин. — Помнит он тебя. Спрашивал, навещаешь ли ты старика». Похлопал меня по плечу. «Обещался подарок тебе к Новому году привезти, — сообщил пенсионер. — Но не сказал, какой».

Я заверил Фрола Прокопьевича: в новогоднюю ночь буду ждать подарки (в первую очередь) от «Дедушки Мороза». Мысленно проставил в голове «галочки» обеспечить вниманием «деда Мороза» представителей моего пионерско-октябрятского отряда (а заодно и папу с Надеждой Сергеевной). «Лукину пусть сын под ёлку подарки прячет», — подумал я. Прогулялся вслед за хозяином квартиры (живот томно заурчал, когда я унюхал витавшие в воздухе на кухне ароматы). По-хозяйски уселся за стол. Взглядом пробежался по расставленным на столешнице блюдам. Увидел примерно тридцатисантиметровой высоты стопку блинов (давно ставших традиционным блюдом при моих встречах с Фролом Прокопьевичем) и полдюжины мелких красно-жёлто-зелёных мелких яблок (явно не купленных в магазине, а вынутых из погреба). И будто невзначай поинтересовался у Лукина, что стряслось с Горбачёвым.

Получил от генерал-майора уже известный мне ответ: Михаил Сергеевич Горбачёв этой ночью умер в кремлёвской больнице. Я удивлённо вскинул брови и спросил, от чего же «вдруг» скончался (проживший девять десятков лет в моих воспоминаниях о прошлой реальности) относительно молодой политический деятель.

— От острой сердечной недостаточности, — ответил Фрол Прокопьевич. — Так написали в некрологе. Хотя я некролог в газете ещё и не видел: пока не изучал свежую прессу. А ведь Миша Горбачёв казался молодым и здоровым! И надо же… так внезапно отказало сердце.

Генерал-майор чиркнул спичкой — разжёг под чайником конфорку. Тут же по-стариковски крякнул, сунул руку под халат, потёр рукой грудь в районе сердца. Он не ухмылялся. Выглядел серьёзным и уставшим (словно провёл ночь у постели умиравшего политика). То и дело покусывал нижнюю губу.

— «Голос» этой ночью нагло врал, что «высокопоставленного министра» СССР Горбачёва вчера застрелили, — сообщил он. — Это мне мой Серёжа рассказал — сам-то я радиоприёмник редко включаю. Капиталисты заявили, что Горбачёва смертельно ранил бывший министр МВД СССР Щёлоков. Как тебе такое?

Фрол Прокопьевич развёл руками, будто предложил мне оценить нелепость «импортных новостей». Поворотом рукояти он увеличил размер лизавшего чайник пламени. Я отметил, что «мешки» под глазами у пенсионера с нашей прошлой встречи увеличились и потемнели. А голос ветерана сегодня звучал громче, чем обычно.

— А после убийства Горбачёва, — добавил генерал-майор, — Николай Анисимович, дескать, выстрелил и в себя: застрелился! Это «голос» так сказал — я лишь повторил тебе их враньё. Вот такую нелепую историю сейчас скармливает капиталистическая пресса своим доверчивым слушателям на Западе.

Лукин покачал головой. Он достал из шкафа украшенные золотистыми завитушками синие чайные чашки — перенёс их на стол. А я подумал о том, что дата смерти Щёлокова совпала с той, что я помнил из прошлой жизни. Вот только теперь Николай Анисимович точно умер не в своей квартире и даже не на даче.

— Представляешь, Мишаня, до чего эти империалисты додумались? — сказал Фрол Прокопьевич. — Всё надеются, глупцы, что мы тут перегрызёмся и сами развалим страну. Рассказывают о нашей родине вот такие небылицы. А ведь кто-то им, наверняка, поверит — и даже здесь, в СССР!

Я придвинул к себе чашку, плеснул в неё тёмную жидкость из заварника. Вдохнул резко усилившийся аромат мяты. Вспомнил о том, что чай с мятой успокаивал и приводил в тонус нервную систему (встречал такое утверждение в интернете) — вот именно в таком воздействии я сейчас и нуждался (мой нарисованный Колобок тому свидетель).

— Да что я тебе о всякой ерунде говорю, — произнёс Лукин. — Какое нам с тобой дело до этих заграничных врунов? Пусть себе болтают. Я тебе о главном не рассказал! Дочь пообещала проведать меня перед Новым годом. Числа двадцать седьмого. Внуков привезёт! Обязательно тебя с ними познакомлю.

Фрол Прокопьевич поставил передо мной пиалу с желтоватым вареньем, в котором плавали похожие на мутировавшую малину ягоды — морошка. Я такое блюдо уже пробовал, когда ездил рыбачить на карельские озёра вместе со Славой Дейнеко. Вот только эта болотная ягода не понравилась мне и тогда.

— Серёжа тоже грозился нагрянуть со всем своим семейством, — сказал пенсионер. — Может даже вместе с сестрой — они уже меня так радовали в позапрошлом году. Я его мальчишек давненько не видел. Вымахали, небось; стали выше деда. Но ничего, у меня в квартире для всех места хватит.

Генерал-майор задумчиво посмотрел на моё лицо и повернулся к холодильнику — извлёк из его недр коричневый керамический горшок с мёдом. Поставил мёд на стол рядом с вареньем, чем заслужил мою благодарную улыбку. Фрол Прокопьевич оглянулся на плиту, где шумела закипавшая в чайнике вода.

— Кстати, о квартире, — словно спохватился Лукин. — Давно хотел поинтересоваться у тебя, Мишаня. Нравится ли тебе моя жилплощадь? Не вещички в ней. Я именно о квадратных метрах говорю — не об обстановке комнат. Места тут предостаточно, согласись. Хватит даже для большой семьи!

Пенсионер развёл руками, будто показывал на стены кухни. Я невольно огляделся. Заверил ветерана, что квартира у него действительно уютная и просторная. А комнаты, чьи окна выходили на южную сторону, ещё и светлые (Фрол Прокопьевич заставил их комнатными растениями — в основном, кактусами — превратил в подобия оранжерей).

— Я намедни посовещался со знающими людьми, — сказал пенсионер. — И узнал, что хозяин шестой квартиры — той, что прямо над моей — перебрался с семьёй в Ленинград. Уже считай полгода, как он туда уехал. Хорошую должность на Кировском заводе получил. Возвращаться в наши пенаты он не намерен.

Фрол Прокопьевич ткнул пальцем в потолок — то ли указал мне на квартиру второго этажа, то ли обозначил важность и «величину» новой должности соседа. Чайник посвистывал — громкость сигнала всё нарастала. Теперь её услышал и Лукин: он резко сорвался с места, рванул к плите, перекрыл газ (плясавшие под чайником языки пламени исчезли).

— Сосед подумывал поселить надо мной свою мамашу, — сказал генерал-майор, — которая и так сейчас живёт небедно: в трёхкомнатной квартире на Красносельской улице. Или любовницу — официантку из ресторана. С точной кандидатурой квартиранта он ещё не определился. Да и не определится: ни той, ни другой не место в нашем доме!

Пенсионер обернул горячую ручку белым вафельным полотенцем, перенёс чайник на стол. Но не разлил кипяток по чашкам. Лукин взгромоздил чайник на украшенную резными узорами деревянную подставку, аккуратно сложил рядом с ним на скатерти полотенце-прихватку. Подпёр бока кулаками, посмотрел мне в лицо.

— Ведь этот дом непростой, Мишаня, — заявил ветеран. — Тут проживают сплошь большие начальники и заслуженные люди. Им точно не понравится, если по соседству с ними поселится «не-пойми-кто». Пусть даже и по желанию «правильного» человека. Потому-то квартирка надо мной пока и пустует.

Фрол Прокопьевич развёл руками, покачал головой. Шагнул к окну и будто по привычке ткнул пальцем в цветочный горшок (ловко избежав встречи с длинными колючками кактуса). Не сводил с меня глаз, будто надеялся прочесть на моём лице ответы на свои пока не заданные вопросы.

— Любовницу он надо мной точно не поселит, — сказал Лукин. — Это я гарантирую. Не хочу видеть в своём подъезде живущую за счёт чужого мужика бабу. Да и соседи со мной в этом наверняка согласятся. А они, между прочим, все, как один, значимые люди — для нашего района и для всего города в целом!

Ветер припечатал к оконному стеклу букет из снежинок. Но тот не удержался. Он буквально сразу же беззвучно скользнул вниз, спрятался за подвешенным на окне кашпо с кактусом. Лукин проследил за ним взглядом, пожал плечами. Просторный халат пенсионера (будто снятый с чужого плеча) всколыхнулся, подобно ширме.

— А вот если надо мной прибьёт травку воспитанная молодая интеллигентная семья, — сказал генерал-майор, — против такого я возражать не стану. Да и тебе, Мишаня, не придётся бегать по жаре или холоду, чтобы проведать старика. Как думаешь, согласятся Надя и Витя поменять свои квартирки на одну, но чуть побольше размером? На вот эту.

Фрол Прокопьевич глазами указал на потолок. Он не улыбнулся — выглядел серьёзным, уставшим, слегка встревоженным. Лукин закусил губу и снова потёр рукой грудь, чуть зажмурил левый глаз. Я тоже посмотрел вверх: на серые пятнышки на белом фоне. Заверил пенсионера, что «папа» и «мама» не воспротивятся подобному обмену.

— Ну, вот и хорошо, — сказал Лукин. — Когда они распишутся? В мае? Вот и замечательно. К тому времени соседу в Ленинграде растолкуют, как правильно поступить. Знаю его — человек он не глупый, здравомыслящий: сделает правильные выводы. Так что на лето планируйте переезд, Мишаня. Будем с тобой соседями.

«Вот и сюрприз, на который он мне намекал», — подумал я. Но вслух сказал иное: спросил, не воспротивятся ли «значимые люди — для нашего района и всего города в целом» соседству с моей семьёй. Отметил, что швея и учитель физики — не самые статусные профессии (пусть и официально уважаемые).

— Поэтому, Мишаня, я и не поторопил твоих родителей с датой бракосочетания, — ответил Фрол Прокопьевич. — Учитель физики и портниха — бесспорно важные специальности. Но, как ты правильно заметил: твои родители по своему социальному статусу не соответствуют собравшейся в моём доме подсистеме общества. Но это пока.

Он выдержал паузу. Но не для того, чтобы я обдумал его слова — бывший лётчик сжал челюсти, вновь прижал ладонь к рёбрам напротив сердца. Ответил на моё беспокойство вымученной улыбкой и покачиванием головы. Пенсионер заверил меня, что «сейчас всё пройдёт».

— Не забывай, Мишаня, что в январе Виктор Егорович Солнцев допишет свою повесть о советских волшебниках, — продолжил он. — В апреле-мае он опубликует её в журнале — Серёжа договорится, что бы ускорили публикацию. Если понадобится, над текстом поработают лучшие редакторы — причешут и прилижут его тексты.

Фрол Прокопьевич выдохнул; одёрнул халат, расправил собравшиеся на груди складки. Он вновь улыбнулся — уже жизнерадостно. При дневном свете, что проникал в кухню с улицы, морщины на его лице выглядели карандашными штрихами. Улыбка делала их толще — на щеках и под глазами. Но стирала, будто ластиком, линии со лба.

— Ну, а к осени повесть великозаводского писателя Виктора Солнцева выпустят уже отдельным изданием, — сказал Лукин. — И это будет серьёзная заявка на вступление в Союз писателей СССР. Там, правда, для приёма в члены понадобится ещё одна книжка — я узнавал. Но вслед за первой историей о волшебниках, я уверен, появится вторая.

Генерал-майор снял крышку с заварочного чайника, поднёс его к лицу — принюхался к аромату чайных листьев и мяты. Одобрительно кивнул, плеснул в свою чашку щедрую порцию заварки. Но не уселся за стол — он сжал зубы, будто пережидал болевой импульс, и покачал головой.

— Рекомендации трёх членов Союза писателей не заставят себя ждать, — сказал Фрол Прокопьевич. — И кандидатуру Солнцева одобрят большинством голосов — я тебя уверяю. Так что мои соседи уже к следующему Новому году будут хвастать, что проживают рядом с «настоящим» писателем — «тем самым…»

Я заметил, что Лукин взглянул на дверь. Пенсионер будто раздумывал: не оставить ли меня на кухне одного — временно. Он снова поглаживал халат на груди, словно наслаждался качеством ткани и ощупывал узоры. Я похозяйничал: плеснул кипяток в чашки. Фрол Прокопьевич кивнул — поблагодарил меня за хлопоты.

— Писатель, у которого есть заветный членский билет — это уже значимый человек, — сообщил он. — Особенно в масштабах нашего города. Так что если мои соседи и побузят, то только на первых порах. Ну, а потом дружно пойдут налаживать с вашей семьёй дружеские отношения, потому как…

Хозяин квартиры не договорил. Я увидел, что он скривил вдруг губы. И тут же сообразил, что кожа на лице Лукина сегодня бледнее, чем обычно. Да и жилки на тонкой шее пенсионера то и дело вздрагивали, точно отмеряли пульсацию сердца. Генерал-майор прикрыл глаза и глубоко вдохнул.

— Фрол Прокопьевич, может, всё же выпьете ещё одну порцию своих волшебных капелек? — спросил я. — Или таблетку примите. Принесу их вам, если скажете. Как бы ни хотел вам польстить, но выглядите вы сегодня неважно. Да и самочувствие у вас, как погляжу, не как в лучшие дни.

Лукин нахмурил брови. И уже с силой прижал к груди ладонь, будто на мои слова откликнулось его сердце: болью. Я пошарил в памяти — убедился, что пожимал генерал-майору руку (да и не раз — в этом месяце). Фрол Прокопьевич раздражённо крякнул, устало всплеснул руками.

— Ты прав, Мишаня, — произнёс он. — Без новой порции капелек не обойдусь. Что-то я сегодня черпанул высоту. Так, глядишь, вот-вот и кустики замелькают. Совсем старым становлюсь. Ещё не вечер, а я уже машу крыльями, будто наломал погоду. Но это не страшно — всего лишь нервишки пошаливают. Скорее бы уже пришёл Юра.

* * *

Юрий Фёдорович Каховский явился в квартиру генерал-майора в разгар чаепития — когда я в очередной раз убедился, что морошковое варенье мне не по вкусу. Я крохотными глотками потягивал источавший аромат мяты индийский чай, дегустировал тёмный гречишный мёд от «знакомого пасечника». Но не налегал на блины. Потому что помнил, зачем меня сюда вызвали — бледное лицо Лукина не позволяло мне об этом забыть. Я не уточнил у Фрола Прокопьевича, что именно сегодня «изучу». Но понимал: нечто «особенное», из-за чего в преддверии моего очередного «приступа» бывший лётчик переживал гораздо больше, чем я.

Я считал, что исследование нового «орудия преступления» станет для меня лишь очередным просмотренным «ужастиком» (поучаствую ещё в одном убийстве «от первого лица»). Но видел, что для генерал-майора Лукина результаты моего видения явно имели огромное значение. Я отметил: Фрол Прокопьевич всё больше нервничал, дожидаясь появления Каховского (с «занимательной вещицей»). Он почти не прикасался к еде (мучил в тарелке один единственный блин). Прислушивался. И всё чаще посматривал на выход в прихожую. Но уже не потирал грудь: принесённые мной из спальни пенсионера капельки и таблетка сделали своё дело.

От резкой трели дверного звонка Лукин вздрогнул. И тут же резво, будто юнец, вскочил со стула и помчался в прихожую. Я вздохнул, отодвинул от себя пустую чашку. Не гадал, «кого это принесло». Потому что услышал громкие знакомые голоса. Юрий Фёдорович и Фрол Прокопьевич обменялись приветствиями. Но не засыпали друг друга любезностями. Генерал-майор громогласно спросил: «Юра, ты принёс?» Мне почудилась дрожь в его голосе, будто бывший лётчик приложил немалые усилия для того, чтобы «выдавить» из себя этот вопрос. Подполковник Каховский заверил генерал-майора, что «всё сделал» и что «проблем не возникло».

Я не ждал, когда меня позовут — сам вышел из кухни. Пожал протянутую Зоиным отцом холодную руку. Поморщил нос от резкого запаха одеколона (Каховский будто нарочно перед работой обильно спрыскивал себя максимально вонючим парфюмом, чтобы отпугивать начальство и неприятности). Ответил на полдесятка ничего не значивших дежурных вопросов, которыми забросал меня Юрий Фёдорович, пока снимал верхнюю одежду. Понаблюдал за нетерпеливо переминавшимся с ноги на ногу Лукиным. Каховский рассеяно взглянул на им же принесённый в квартиру снег, перешагнул его. Вынул из кармана сложенный пополам конверт — протянул его хозяину квартиры.

— Я пообещал, что сегодня же верну, — сказал Зоин отец.

Фрол Прокопьевич кивнул — будто отмахнулся от слов Каховского. Он торопливо развернул чистый неподписанный конверт (с нарисованной яркой веткой рябины), осторожно вытряхнул из него себе на ладонь маленький металлический предмет. Фрол Прокопьевич шумно выдохнул, нахмурился, плотно сомкнул губы (те превратились в тонкие, почти белые полоски). Генерал-майор повернулся к лампе, взглянул на принесённую подполковником милиции «занимательную вещицу» при ярком искусственном желтоватом свете. Загородил от меня предмет своего пристального внимания. Мне не хватило роста, чтобы заглянуть пенсионеру через плечо.

Но уже через пару секунд Лукин сам показал мне предмет своего интереса.

— Это пуля, — сказал он. — Та самая. Которая пробила сердце моего старшего сына.

Фрол Прокопьевич посмотрел мне в лицо. Я не заметил в его глазах и намёка на слёзы. Бледная кожа пенсионера на скулах и на щеках покрылась розоватыми пятнами. А не прикрытая воротником халата жилка на тонкой шее бывшего лётчика дрожала, будто била набат.

— Я хочу узнать, кто это сделал, — произнёс Лукин.

Его голос походил не на привычный крик — на зловещее шипение. Ветеран Великой Отечественной войны вдруг превратился из «добродушного дедушки» в того самого человека, который сорок с лишним лет назад не задумываясь расстреливал самолёты своих противников.

Я кивнул.

— Конечно, Фрол Прокопьевич.

И добавил:

— Я посмотрю.

Мы вошли в гостиную. Я шагал впереди, словно на время обрёл новый статус: стал «вожаком стаи». Лукин вновь превратился в гостеприимного и заботливого хозяина дома. Он осыпал меня вопросами о том, где я собирался «смотреть», что мне понадобится «для работы», не мешает ли мне свет, не хочу ли я «о чём-то попросить». Я отвечал односложно. Заявил, что сяду «там» (пальцем указал на одну из разложенных на диване подушек), что яркий свет из окна мне не мешал. Мысленно отметил, что не зря воздержался от поедания блинов: в предвкушении «новой серии ужастика» мой желудок уже недовольно урчал (от волнения).

Юрий Фёдорович похлопал меня по плечу (будто благословил). Каховский подмигнул мне и уселся в кресло. Он забросил ногу на ногу, положил на бедро блокнот — приготовился записывать мои «откровения». Я забрался на диван, обложился подушками (для устойчивости). Не предложил перенести «просмотр» на завтра (хотя с утра вынашивал эту идею). Я то и дело находил взглядом на стене фотографии Якова Фроловича Лукина — молодого, жизнерадостного на вид мужчину. Будто готовился к встрече с ним. А ещё настраивался на то, что скоро буду вспоминать Якова Фроловича не таким, как на фото. А мёртвым человеком, лежащим на земле в луже тёмной крови.

Мне почудилось, что к запахам мяты и «убийственного» одеколона Каховского добавился аромат розовых лепестков и тошнотворный запашок герани. Я взглянул на стоявший за стеклом серванта кинжал немецких охранных отрядов. Вспомнил, как во время «приступа» стирал с него кровавые следы белым, пропитанным женскими духами платком. Невольно порадовался, что «в этот раз» убийца орудовал не клинком — стрелял из пистолета. Я посмотрел на свои тонкие детские пальцы. Ничего занимательного, кроме заусениц на них не обнаружил. Но всё же отметил, что мои руки вполне пригодны для стрельбы из того же пистолета Макарова (да и силёнок для этого у меня предостаточно).

— Ну, что? — поторопил меня Каховский.

Он постучал шариковой ручкой по пустой странице.

Фрол Прокопьевич замер посреди комнаты — пенсионер сжимал в кулаке пулю.

— Готов, — сказал я.

Прижался спиной к мягкой спинке, кончиком языка провёл по сухим губам. На папин манер почесал нос. Запоздало сообразил, что не посетил перед «припадком» уборную: индийский чай уже подумывал о том, чтобы выбраться из меня наружу. Я хмыкнул: представил, что намочу штаны во время «приступа». Но встретился взглядом с глазами генерал-майора Лукина — поспешно убрал с лица улыбку. По-прежнему ощущал запах розовых лепестков и герани. Розами (как мне казалось) пахло от немецкого кинжала. А вот откуда в комнате (где зеленели лишь кактусы) взялся душок герани, я не представлял: не иначе как тот присутствовал только в моём воображении.

Я снова взглянул на стену. И тут же (не без труда) отвёл взгляд от висевших в рамочках фотографий. Воображение уже расписало сценарий будущего «видения». А фотографии подсказали облик одного из «актёров». Я шумно выдохнул и велел Лукину положить рядом со мной на сидение дивана пулю (снова порадовался, что «хоть убивать могу в комфорте» — а то «вечно умираю башкой об пол»). Фрол Прокопьевич поспешно выполнил мою просьбу: он разместил кусок свинца точно в том месте, куда я указал пальцем. В ответ на вопрос, нужно ли мне «что-то ещё», я помотал головой. «Он сказал: „Поехали!“ — мысленно повторил я слова песни. — Он взмахнул рукой…»

И накрыл ладонью лежавшую на диване пулю. Почувствовал прикосновение к коже холодного металла; ощутил, как по коже пробежалась волна «мурашек», как вздыбились на предплечьях волоски. Зажмурил глаза, затаил дыхание. Слушал, как отсчитывали секунды настенные часы. Заметил, что в комнату заглянуло вырвавшееся из объятий облаков солнце. Его лучи легко проникли через щели между моими веками — чётко показали, что «тьма» не наступила. Солнце нарисовало на стенах забавные тени от кактусов, отразилось в стёклах серванта, заставило блестеть хрустальные «висюльки» люстры. Оно будто насмехалось над моей попыткой спровоцировать «приступ».

— Ну⁈ — подал голос Каховский. — Чего ты ждёшь?

Я (что было сил) прижал кусок свинца к дивану. Задрожали мускулы на руке. Но в глазах не потемнело. Передо мной даже не вспыхнул фейерверк. Лишь солнечные лучи пощекотали в носу. Заставили меня звонко чихнуть. Я утёр с губ слюну и показал Юрию Фёдоровичу зажатую между большим и указательными пальцами пулю.

— Вот, — сказал я. — Держу. И ничего.

Пожал плечами.

Фрол Прокопьевич взглянул на Каховского.

— Юра, ты уверен… что это та самая? — спросил генерал-майор.

Зоин отец развёл руками (махнул шариковой ручкой и блокнотом).

— Так мне сказали, — ответил он.

Лукин нерешительно забрал у меня пулю (сделал он это неохотно), подставил её под прямые солнечные лучи. Я впервые увидел на лице Фрола Прокопьевича растерянность и разочарование. Бывший лётчик повертел кусок металла: рассматривал на нём вмятины и царапины.

— Может… всё же не она? — сказал он.

— Сомневаюсь, что пулю подменили, — произнёс Каховский. — Зачем? Кому это понадобилось?

Он положил блокнот и ручку на стол, указал на меня.

— Мы толком не понимаем пока, как у него «это» работает, — сказал Юрий Фёдорович. — Вполне возможно, что пуля для «этого» и вовсе не годится?

Он пощёлкал пальцем.

— Кинжал, верёвка, — сказал Каховский. — С ними всё получилось… кажется. Но их преступники держали в руках. Не знаю, как там всё «это» происходит. Может… нужна не пуля, а пистолет?

Зоин отец взглянул на меня; вопросительно вскинул брови. Он будто ожидал, что я подробно объясню механику своих «приступов». Но я лишь пожал плечами (подо мной скрипнули пружины дивана). Я пока ещё и сам толком не разобрался в полученных в наследство от Миши Иванова умениях.

— Пистолет? — переспросил Лукин.

Он сжал пулю в кулаке — сильно (побелели обтянутые тонкой кожей пальцы). Посмотрел не на меня и не на Юрия Фёдоровича — бросил взгляд через плечо на фотопортрет своего старшего сына. Резко, судорожно вдохнул, потряс зажатой в правой руке пулей. Посмотрел на Каховского.

— Пистолет тогда не нашли, — сказал Фрол Прокопьевич. — Оружие преступник унёс с собой — это точно. Отряды милиции обыскали каждую кочку и закоулок в Яшином подъезде и в его дворе; перерыли все ближайшие дворы и сквер. Я читал рапорты — поиски длились два дня.

Лукин покачал головой. Невидящим взглядом уставился на окно. Солнечный свет отразился в его глазах; позволил мне разглядеть каждую чёрточку на лице ветерана. Розовых пятен на щеках Фрола Прокопьевича я не увидел. Его кожа вновь стала привычно бледной. Но мне почудилось, что количество штрихов-морщин на ней заметно прибавилось.

— Может… попробуешь, ещё разок, Мишаня? — спросил генерал-майор. — Чуть позже…

Он не договорил — посмотрел мне в глаза.

Я тут же заверил:

— Конечно, попробую, Фрол Прокопьевич!

Лукин поблагодарил меня едва заметным кивком.

— А может, и не в пуле дело, — подал голос подполковник милиции. — И даже не в пистолете. Возможно, это «гляделка» у нашего пионера сломалась. Пару раз сработала: на кинжале, да на шнуре. И перегорела, как тот предохранитель в телевизоре.

Пенсионер метнул в Каховского хмурый взгляд; но промолчал.

— Я завтра зятька снова проверю, — пообещал Зоин отец. — Есть у меня для этого на примете одна вещица. С весны над одним происшествием голову ломаем. За полгода — никаких подвижек. Радует, что хоть это дело высокое начальство не потребовало закрыть до ноябрьских праздников.

Фрол Прокопьевич вынул из кармана конверт, с видимой неохотой уронил в него пулю — будто простился с надеждой на чудо. Словно невзначай мазнул взглядом по фотографиям на стене. Сложил конверт пополам и положил его поверх блокнота на стол.

— А ты что думаешь, Мишаня? — спросил Лукин. — В пуле всё дело?

Он указал на стол.

— Подменили её? Или всё же понадобится пистолет?

Генерал-майор будто по привычке потёр халат на груди.

— А может, Юра прав? — спросил он. — Сломалось твоё чудо-умение?

— Возможно дядя Юра и не ошибся, — сказал я.

Пожал плечами.

— Но только вчера у меня дважды случился «приступ» — моё «умение», как вы сказали, прекрасно работало.

Каховский сощурил левый глаз, склонил голову.

— Дважды? — переспросил он.

Я не ответил. Слез с дивана и прогулялся в прихожую. Вынул из кармана своего пальто свёрток — принёс его в гостиную и положил на стол рядом с конвертом.

— Что это? — спросил Юрий Фёдорович.

Фрол Прокопьевич тоже взглянул на свёрток.

— А это нож, дядя Юра, — ответил я. — Тот самый нож, которым убили Оксану Локтеву.

Глава 5

Солнце спряталось за тучу. Перестал искриться облепивший оконные рамы снег, исчезли со стен комнаты тени кактусов, уже не блестела люстра, яркое окно теперь не отражалось в стёклах шкафов. Я снова хорошо видел на полках корешки книг и расставленные на их фоне предметы. И уже не жмурил глаза. На диван я не вернулся — замер около стола. Посматривал на Каховского и Лукина. Их лица будто потемнели и помрачнели. Фрол Прокопьевич уставился на свёрнутое полотенце (ночью я полотенце постирал, чтобы избавить его от мерзкого запаха). Но мне казалось, что генерал-майора оно не заинтересовало: тот словно мысленно сейчас был далеко от этой комнаты и даже от этого времени. Юрий Фёдорович тоже не ринулся заглядывать в свёрток. Он лишь коснулся его взглядом и тут же посмотрел мне в лицо.

— Я так понимаю, зятёк, ты уже видел, как убивали Локтеву, — сказал Каховский. — Раз твердишь, что твоё «умение» сработало вчера во второй раз. И ты уже в курсе, кто это сделал. Ведь знаешь же, Иванов?

Я кивнул.

Аромат роз я уже не чувствовал. А вот геранью в комнате всё ещё попахивало. И этот запах не заглушали ни лекарства Лукина, ни одеколон Зоиного отца, ни блины и мятный чай.

— Так может, расскажешь нам, как там всё было? — сказал Юрий Фёдорович.

Я не скрестил на груди руки — не отгородился от собеседников. Лишь размял пальцы — словно успокаивал нервы. Отчётливо вспомнил зеркало в прихожей Локтевых. И отражение человека, которое разглядывал в своём вчерашнем видении не меньше трёх секунд. Но начал я свой рассказ не с отражения. Сообщил, что первым делом во время «приступа» увидел нож и руку. Вспомнил, что с похожих сцен, начинались и два других моих видения: там я тоже поначалу смотрел на руки и орудия преступления (мои слова будто оживили Лукина; тот часто заморгал, словно таким образом спешно возвращался к реальности; и едва слышно пробормотал слово «пистолет»). Я рассказал о пении Людмилы Зыкиной, доносившемся из другой комнаты. Подробно описал, как выглядела кухня, точно именно в этом описании и прятался мотив убийства.

На вопрос Каховского о том, как убийца проник в квартиру (осталась ли незапертой дверь, как утверждала мать убитой), я пожал плечами. Потому что через порог квартиры преступник в моём видении не переступал. Я пояснил Зоиному отцу, что увиденный мною отрезок начался и завершился в квартире Локтевых. Признался, что испытал «странное» чувство, рассматривая одну и ту же квартиру, глазами разных людей (и оба раза не собственными). Сообщил, что «в этот раз» сонливость не мешала обзору: преступник видёл место будущего преступления ясно и чётко. Он хорошо ориентировался в квартире жертвы. А в зеркало заглянул не из любопытства — скорее, по привычке. «Ты видел его», — повторил Юрий Фёдорович. Я снова кивнул. Припомнил, как убийца прислушивался. Предположил: прежде, чем взяться за нож, он убедился, что мать Оксаны не нагрянет в ближайшие минуты.

Рассказал, как легко убийца отыскал деньги. Поделился мнением о том, что либо именно деньги были его приоритетной целью; либо преступник продумал свои действия заранее и действовал по строгому плану; или же он попросту не желал «наследить» после убийства Локтевой. Сам процесс убийства я описал подробно. Но без красочных эпитетов. Словно говорил не о реальных событиях — пересказывал поднадоевший «экшен» из компьютерной игры. Мои слова не повергли слушателей в шоковое состояние. Фрол Прокопьевич лишь вздохнул и покачал головой (будто сожалел о том, что я увидел «такие вещи»). Каховский не вспомнил о моей детской ранимости — задавал уточняющие вопросы, заставил меня припомнить многие моменты, которые я ранее считал неважными. Под конец я заявил, что убийца завернул окровавленный нож в полотенце («вот в это»).

— Ты видел отражение этого человека в зеркале, — напомнил Юрий Фёдорович. — Опиши мне его.

Он сменил своё положение в кресле: склонился над столом. Свёрток с ножом Зоин отец отодвинул в сторону. И снова раскрыл блокнот, взял со стола ручку.

— Это была Катя Удалова.

— Где? — не понял Каховский.

Я повторил:

— Оксану Локтеву убила Екатерина Удалова.

Юрий Фёдорович прикоснулся шариком ручки к бумаге. Но не написал ни буквы. Он на пару секунд застыл, будто превратившись в статую (точно раздумывал над тем, как правильно записать произнесённые мной слова). Затем выронил ручку на столешницу и поднял на меня глаза. Каховский вопросительно вскинул брови. Мне почудилось, что он мысленно подбирал слова для вопроса (такие, которые можно произнести при детях). Посмотрел на меня и Фрол Прокопьевич. Описание убийства пенсионер прослушал, не проронив ни звука. Лишь едва заметно вздрагивали уголки губ на его лице — в ответ на мои слова об «ударах ножом». Всё время, что занял мой рассказ, генерал-майор смотрел за окно, словно интересовался погодой. Он перестал глядеть на небо, когда услышал имя и фамилию убийцы девятиклассницы.

— Это та, которую тоже убьют в следующее воскресенье? — уточнил Лукин.

От звуков громкого голоса генерал-майора задрожали стёкла. Я тоже вздрогнул. Отметил, что Фрол Прокопьевич избавился от задумчивости и заторможенности — снова стал «привычным» энергичным пенсионером.

— А ты уверен, что не перепутал сны, зятёк? — спросил Каховский. — Ты точно видел Удалову именно в том зеркале? А не под утро в других своих фантазиях? Хорошенько подумай.

Я покачал головой.

— Мне сейчас десять лет, дядя Юра, — ответил я. — Память у меня замечательная. А во снах я пока ем мороженое, побеждаю на соревнованиях и летаю в космос. Эротические фантазии начнутся примерно через три года.

Развёл руками.

— Это была Екатерина Удалова, — сказал я. — Её отражение было в зеркале. Добавьте к этому маленькие руки с покрытыми лаком ногтями и женскую одежду. Это точно была она.

Каховский тихо выругался.

А Фрол Прокопьевич предложил нам перебраться в кухню: сообщил, что проголодался.

* * *

На сковороде шипел утиный жир. Я вывалил в него из миски печёную картошку, ложкой равномерно распределил её по горячей поверхности. Помешал в кастрюле (стоявшей на соседней конфорке) сырный соус с кусочками говядины — он уже испускал приятный аромат. Покосился на эмалированный чайник: заподозрил, что тот с минуты на минуту издаст неприятный громкий свист. Вытер руки о полотенце (его же я использовал в качестве прихваток). Подумал о том, что невестка Лукина ловко «спихнула» на меня работу на кухне у генерал-майора. Я уже не впервые хозяйничал в генеральской квартире: изображал кухарку. Максимум, что в моём присутствии собственноручно проделывал на кухне Фрол Прокопьевич, так это заваривал чай. Но даже чашку после ветерана либо намывал я, либо она дожидалась в раковине полудня (когда приходила невестка Лукина). «Каховского, небось, дед так не припахивает», — мысленно поворчал я. Прислушался к разговору «взрослых».

— Что собираешься делать, Юра? — спросил Фрол Прокопьевич.

— С чем? — переспросил Зоин отец. — С этой девкой? С Удаловой?

Я не видел жест Лукина.

Но он был, потому что Каховский добавил:

— Ничего.

Я накрыл сковороду — шипение жира стало тише.

— А что я могу с ней сделать, Фрол Прокопьевич? — спросил подполковник милиции. — Для официального допроса нет повода. Да и дело Оксаны Локтевой закрыто.

— Но ты ведь сам не веришь в виновность Веры Ильиничны.

— Я говорил, что не уверен в её виновности, — сказал Каховский. — Но у Веры Локтевой всё было для убийства дочери: и возможность, и мотив. Зря она направо и налево жаловалась на Оксанино поведение! У неё на работе все бабы в один голос кричали, какая дочурка у Локтевой непутёвая дурочка. Лучший мотив для убийства из всех, что нашло следствие!

Я бросил взгляд через плечо — увидел, что Зоин отец роется чайной ложкой в пиале с морошковым вареньем.

— Но ведь Мишаня видел эту Катю — там, — сказал Лукин.

Юрий Фёдорович хмыкнул.

— И что мне с этим знанием делать? — спросил он. — Вы же понимаете, Фрол Прокопьевич, что у меня нет основания для открытия дела. Слова Иванова по большому счёту ничего не значат — для следствия. Кандидатура Веры Ильиничны всех устроила. Высокое начальство довольно. Да и все награды уже поделены.

Я не увидел, но догадался: Зоин отец развёл руками.

Уменьшил огонь под сковородой, сдвинул крышку над соусом.

— Да и потом, — продолжил Каховский. — Что я этой девчонке предъявлю? То, что она промелькнула в «видении» моего зятя? А больше-то мне ей сказать и нечего. Мы проверяли её в сентябре. И не нашли у неё мотива для убийства. Деньги она умыкнуть могла — тут не поспоришь. Но зачем ей убивать подругу?

Юрий Фёдорович постучал ложкой по краю пиалы — стряхнул с неё кусочки от ягод морошки.

— Фрол Прокопьевич, вы сами слышали, что говорил Михаил, — сказал он. — Девица представляла, где искать деньги: она не обыскивала квартиру — быстро нашла пачку. И почему она сразу не ушла? Зачем убивать? Вот чего я не понимаю. Да и потом: вся эта клоунада с ножом в учительской тоже выглядит нелепо и необъяснимо.

— Ты же говорил об этом… учителе истории. Напомни мне его имя. Девчонка хотела перевести подозрения на него.

— На Лещика? — сказал Каховский. — Для этого зарезала подругу? Бредово звучит, не находите? Если Дмитрий Григорьевич Лещик её обидел, то почему не перерезала глотку ему? Он тоже её сосед. И доступ в его квартиру она получить могла: ведь там Удалова намеревалась кокнуть вторую подружку, если я всё правильно понял.

Юрий Фёдорович хмыкнул.

— Странная ситуация нарисовалась, — сказал он. — Девчонка украла деньги — с этим всё понятно: финансы лишними не бывают. Но все остальные события не укладываются ни в какие рамки. Зачем убивать подружку или подружек? Зачем эта суета с Лещиком? Хотя, признаю: не будь у него на тот день алиби, стал бы Дмитрий Григорьевич главным подозреваемым.

— Так может в этом и была её цель? — спросил Лукин.

— Отправить учителя в колонию? — сказал Юрий Фёдорович.

Я обернулся — заметил, как Зоин отец покачал головой.

— Зачем все эти сложности? — спросил Каховский. — Убить подружку только для того, чтобы насолить школьному учителю? Это более чем странное решение даже для женщин с их не всегда понятной мне логикой. Не понимаю его. Отравила бы Лещика и все дела — вот это вполне по-женски. Подсунула бы ему в салат пару листиков этого вашего денежного дерева!

Я среагировал на свист — перекрыл под чайником газ. В очередной раз помешал картошку и соус. Откорректировал огонь на конфорках.

— После вашего подарка, Фрол Прокопьевич, я опасаюсь ссориться с женой, — заявил Каховский. — Зятёк просветил меня о мышьяке в листьях. И кто потом докажет, как именно те листики очутились в моей еде?

— Отделаешься рвотой и диареей, Юра, — сказал Лукин. — Даже если жена расщедрится и скормит тебе всё растение.

Юрий Фёдорович хмыкнул.

Я вынул из шкафа тарелки, расставил их на столе. Разложил приборы.

Фрол Прокопьевич спросил:

— Так что будешь делать, Юра? Девчонка убийца. И мы это знаем.

Я замер около стола, потёр ладони о полотенце.

— Дело не открою: нет основания, — заявил Зоин отец. — Но разузнаю, что за кошка пробежала между учителем истории и десятиклассницей. Кто его знает, до чего мы не докопались. Да и к Терентьевой в больницу прогуляюсь. Расспрошу Нину о подруге. Но девчонка не пойдёт на контакт — точно вам говорю. И мне нечем на неё надавить.

Юрий Фёдорович шумно вздохнул.

— Договорюсь с лечащим врачом Терентьевой, чтобы школьница ещё недельку провела в больнице — для нашего спокойствия, — сказал он. — А лучше поручу это дело жене: у неё такие переговоры хорошо получаются. Может, и с Екатериной Удаловой побеседую. Только сомневаюсь, что получу от неё признательные показания. Ведь официальных претензий к ней нет.

Каховский развёл руками.

— К убийству Оксаны Локтевой мы Удалову не привяжем: нет ни единой улики, что указывала бы на Екатерину, — заявил он. — Дело Локтевой не откроют только из-за моих ничем не подтверждённых подозрений. А вот я за подобную суету непременно получу по шапке. М-да. Так что уже сейчас могу вам сказать: ничего дельного из всей этой моей суеты не выйдет.

Я установил посреди стола деревянную резную дощечку и поместил на ней сковородку с картошкой. В дискуссии Лукина и Зоиного отца я не участвовал. «Взрослые» меня ни о чём и не расспрашивали. А я не делился с ними «ценным» мнением. Сейчас меня в первую очередь интересовала еда. Потому что в словах и размышлениях хозяина квартиры и «дяди Юры» я не находил для себя ничего нового. Обо всём этом я мысленно говорил себе сегодня ночью. А ещё размышлял о том, что случится, когда Терентьева вернётся домой. Не сомневался в том, что Удалова не изменила планы. Гадал лишь, как она намеревалась воплотить их в жизнь. Прикидывал: обнаружат ли рядом с телом Терентьевой рукопись отца или другие его вещи. Не окажется ли, что у Дмитрия Григорьевича «железное» алиби на время нового убийства. И не найдут ли (совершенно случайно) у Виктора Солнцева ключ от квартиры Лещика, где Удалова зарежет вторую подружку.

Пыталась ли Удалова «подставить» учителя истории, или этот момент я лишь выдумал — это меня не особенно волновало. А вот в том, что своими действиями она навлекала неприятности на моего папу, я не сомневался. Остатки былой порядочности в моей душе требовали торжества закона и справедливости. Я сам с собой спорил, приводил доводы и контрдоводы. Но пришёл к тем же выводам, которые только что озвучил Юрий Фёдорович Каховский. Ночью я не однажды вспомнил слова Славки Дейнеко — тот всегда говорил, что ни разу не пожалел о своём поступке. А ещё голос Каховского мне твердил о «собственном кладбище». И принял решение. За всех. Сколько бы ни рассуждали теперь Лукин и Каховский, но на будущее Екатерины Удаловой они повлиять уже не могли. Они и сами это понимали. Потому что судьбу девчонки решил я. Полчаса назад — в гостиной Фрола Прокопьевича Лукина. Когда рассказал Каховскому о своём ночном видении.

* * *

С Зоиным отцом я встретился в субботу после тренировки. Юрий Фёдорович, как и грозился, приготовил для проверки моего «умения» «вещицу» (ничем не примечательный с виду молоток), которая подарила мне несколько минут не самых приятных приключений. «Приступ» случился. Я превратился в бесправного свидетеля очередного убийства — едва только прикоснулся к деревянной рукояти. Заметил, что убийства вызывали во мне всё меньше эмоций. Будто я уже не считал их реальностью, а лишь требующим проверки «отснятым материалом». Я перечислил подполковнику милиции все приметы преступника и его подельника, замеченные во время просмотра очередного ужастика «от первого лица». И потребовал плату за свой труд в виде пяти бутербродов с колбасой и большой чашки крепкого кофе (пока «работал за еду»). О Екатерине Удаловой в этот день Каховский при мне не сказал ни слова.

Не говорил он об Удаловой ни во вторник восемнадцатого декабря, ни в четверг (в эти дни, сидя на диване в квартире Каховских, я снова почувствовал себя в роли убийцы). Я не расспрашивал Зоиного отца об Удаловой — тот не затрагивал тему убийства Локтевой в присутствии дочери. Не беседовали мы о десятикласснице и с Лукиным (я в среду снова пил мятный чай у него на кухне). Фрол Прокопьевич всё больше интересовался «приступами», что исправно случались, едва я прикасался к принёсённым Каховским с работы предметам. «Пуля не годится», — дважды повторил пенсионер. А в пятницу я столкнулся с Удаловой в школе. Катя шла по коридору в компании Ивана Сомова. Невысокая, хрупкая, симпатичная — Кате предстала передо мной именно такая, какой я увидел её в зеркале, что висело в прихожей Локтевых. Старший брат Вовчика поприветствовал меня взмахом руки. А его спутница адресовала мне улыбку.

— Как думаешь, они поженятся? — спросила Зоя.

Каховская стояла рядом со мной (около входа в гардероб), держала меня за руку и тоже провожала взглядом парочку десятиклассников.

— Нет, — ответил я. — Не поженятся.

Зоя дёрнула головой, будто получила пощёчину. Посмотрела мне в лицо (словно проверила: пошутил я или сказал всерьёз). Вскинула брови.

— Это ещё почему⁈ — поинтересовалась девочка.

— Потому что она его бросит, — сказал я.

Развернулся, чтобы войти в гардероб.

Но Зоя не позволила мне сойти с места.

— Почему ты так решил, Иванов? — спросила она.

— Чувствую, Каховская, — сказал я. — Сердце подсказало.

Постучал себя по груди.

Моё сердце билось ровно и спокойно.

* * *

И в субботу двадцать второго декабря Зоин отец ни разу не упомянул в разговоре со мной о Екатерине Удаловой. Мы с ним вновь обсуждали лишь моё новое видение: в этот раз преступник снова воспользовался ножом. Я рассказывал Каховскому, что впервые «поучаствовал» в столь эмоциональном убийстве. Упомянул и о том, что спокойно наблюдал, как «мои» руки клинком кромсали тело жертвы. И мысленно советовал преступнику «успокоиться», «не суетиться». В своём воображении обзывал убийцу «пьянью» и «дилетантом». Во время просмотра «фильма» с пренебрежением думал о том, что Удалова и её двоюродный брат орудовали ножом увереннее «этого неумёхи», наносили удары не абы куда — в «правильные» места. Юрия Фёдоровича не заинтересовали изменения в моем восприятии убийств. А вот я насторожился. Потому что пока понимал, что такое «правильно», а что «психическое расстройство».

— До Нового года «припадков» не будет, — заявил я. — А в следующем году буду изучать ваши орудия преступлений не чаще, чем раз в две недели.

— Что значит: не будет⁈ — сказал Каховский. — Ты обещал!

— Пофиг.

Я махнул рукой — едва не задел лежавший на столе нож.

Почувствовал, как Зоя погладила мою ногу (будто успокаивала меня).

— Ещё неделька таких исследований, и сам возьмусь за оружие, — сказал я. — Просто по привычке. Прогуляюсь к соседям с топором или с молотком — чтобы рассказать вам потом, как именно летели брызги и под каким углом в комнату падал свет из окна. Хватит насиловать мою детскую психику, товарищ милиционер. Пожалейте если не меня, то свою дочь. Представьте, что произойдёт, если я вдруг слечу с катушек. Так что сворачиваем эксперименты, дядя Юра. Всех преступников до праздника не переловите. Оставьте пару нераскрытых убийств на следующий год.

На ужин я в этот день у Каховских не остался. Хотя Зоя уговаривала задержаться, завлекала вкусным тортом и кофе. Но я ответил девочке, что наемся сладкого на следующей неделе: у неё на дне рождения. Попрощался с её угрюмым отцом и побрёл домой (у Паши Солнцева мы сегодня не собирались, хотя там наверняка сегодня гостил Валера Кругликов). Прятал подбородок за воротником пальто, и думал… о том, что скоро Новый год, а я по-прежнему не узнал, что, где и когда случится с Вовчиком. Смотрел на блестевшие в свете фонарей сугробы и представлял, какой увидел бы «фильм», если бы Каховский принёс для «исследования» ту ледышку, которой проломили (могли проломить) голову рыжему мальчишке. «Завтра воскресенье, — подумал я. — Сегодня Алексей Чуйкин вернулся в Великозаводск». Но не заставил себя думать о Чуйкине — я вспомнил о Славе Дейнеко. Понял, что с удовольствием бы взглянул его глазами на то, как умирал Рудик Веселовский.

— Всё, — пробормотал я. — Хватит.

Вошёл в подъезд Надиного дома, поправил лямку сумки на плече, вдохнул запах табачного дыма. Отметил, что на лестничной площадке первого этажа снова не горел свет. Постучал по полу ногами — стряхнул с ботинок снег.

— Никаких больше «припадков» в этом году, — добавил я. — Идите… лесом, товарищ Каховский!

В квартире Ивановых я застал папу. Тот вышел меня встречать следом за взъерошенной Надей. Виктор Егорович близоруко щурил глаза, приветливо улыбался. Я посмотрел на его лицо и вдруг подумал о том, что буду сегодня спать спокойно. Потому что ощутил: исчезла таившаяся в моей душе на протяжении всей недели тревога. При виде папиной улыбки у меня будто камень с души свалился. Я поздоровался с Солнцевым за руку (до тренировки его не видел), спросил о Пашке. Мишина мама поцеловала меня в щёку и вдруг словно испарилась (стремительно убежала в гостиную, будто вспомнила о включенном утюге). Какое-то время мы с отцом оставались в прихожей одни. Я снимал верхнюю одежду и обувь — Виктор Солнцев рассказывал, чем сегодня занимался его сын. Надежда Сергеевна вернулась торжественным шагом. Горделиво задирала нос и на вытянутых руках несла наш подарок для Зои Каховской: бежевый рюкзачок.

— Па-па-па-пам! — сказала Иванова.

Она взглянула на Солнцева — и лишь потом на меня. Будто в одобрении и похвалах жениха нуждалась не меньше, чем в моих. Но свою работу предъявила именно мне.

— Готово! — заявила Надежда Сергеевна.

Она затаила дыхание. Приподняла своё творение на уровень моих глаз. Медленно повернула его сперва в одну сторону — потом в другую (словно демонстрировала блеск граней драгоценного камня). Я заметил, что в свете жёлтой лампы Надино изделие не выглядело таким же ярким, как днём (но и не казалось мрачным). Не увидел на нём так не понравившиеся мне в прошлый раз складки и грубые швы. Посмотрел на аккуратную ручку (в точности такую, как та, что я изобразил на рисунке) и на две длинные лямки — не слишком узкие, но и не казавшиеся грубыми ремешками. Не обнаружил я на Надином творении и рисунок с олимпийскими кольцами. Сменившая их надпись «Christian Dior» даже при нынешнем освещении притягивала взгляд, будто луна на ночном небе. Папа прикоснулся к плечу Ивановой — Мишина мама улыбнулась. Я подумал: «А ведь здорово получилось! Прав был Фрол Прокопьевич: у Нади действительно золотые руки».

— Мама, ты самая лучшая! — сказал я. — Спасибо! Я тебя люблю!

Надежда Сергеевна выдохнула. Сейчас она не выглядела усталой. Казалась счастливой. Я обнял Надю Иванову (вдохнул запах 'Рижской сирени). Поцеловал её в щёку.

И повторил:

— Я тебя люблю, мама.

* * *

В воскресенье я почти весь день провёл в квартире Солнцевых. Уже утром там собрался весь мой детский отряд (включая Свету Зотову). Виктор Егорович дал нам очередную главу своей новой книги (его герои в ней ждали каникул с таким же нетерпением, как и собравшиеся сегодня в его квартире советские школьники). Новый кусочек истории об Игоре Гончарове слушателям понравился, но показался им необычайно коротким. Он послужил началом долгого читательского марафона. Требовательные и несговорчивые читатели усадили меня в кресло, вручили мне книгу в тёмной обложке (антологию «Неназначенные встречи» Аркадия и Бориса Стругацких, издание тысяча девятьсот восьмидесятого года). Вовчик на странице с содержанием ткнул пальцем в «Пикник на обочине». «Про инопланетян», — потребовал он и скосил взгляд на Зотову, которая тут же едва заметно кивнула. «Ты должен делать добро из зла, потому что его больше не из чего делать», — послушно прочёл я эпиграф к повести.

Повесть «Пикник на обочине» произвела на школьников неоднозначное впечатление. Меня не просили прервать чтение — дети дослушали историю до финала. Вот только ни финал, ни сама история не вызвали у детей особого восторга. Книгу почти не обсуждали, когда я завершил чтение. Вовчик не заявил, что непременно станет сталкером. Девочки не потирали мокрые от слёз щёки (хотя несколько раз за время моего чтения они всё же печально вздохнули). Лишь Паша и Валера Кругликов поделились друг с другом мнениями о том, какие именно «штуковины» они принесли бы из «Зоны». Странные чувства вызвала книга и у меня. Я точно помнил, что прочёл её в прошлой жизни (несколько раз). И ещё тогда наизусть заучил фразу, произнесённую сталкером Рэдриком: «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженный!» Но в этот раз я словно прочёл иную историю. Похожую на ту, что мне запомнилась, но… другую. Вот только не сообразил, что именно изменилось в повести.

* * *

В понедельник утром я вышел из подъезда, вдохнул морозный воздух. Заметил, что двор припорошило свежим снегом (дворник уже расчистил дорожки). Увидел, что почти во всех окнах дома горел свет, будто жильцы не представляли, зачем экономить электроэнергию. Я поправил на плече лямку сумки с учебниками и отыскал взглядом приятелей — те дожидались меня на привычном месте. Утро перед школой началось буднично, как всегда — так мне показалось поначалу. Но, шагая вдоль дома, я отметил странность: Паша и Вовчик не спорили — они вообще не разговаривали. Зоя Каховская обнимала рыжего мальчишку за плечи и что-то ему тихо втолковывала. Солнцев стоял в паре шагов от них, смущённо и нерешительно переминался с ноги на ногу. Он молчал, только шмыгал носом, будто подхватил насморк. Растеряно и слегка виновато посматривал на понуро опустившего голову Вовчика.

Солнцев кивнул мне, но не сказал «привет», будто не решился заговорить. Стянул с руки варежку, пожал мне руку. Зоя мазнула по моему лицу взглядом. Вовчик тоже заметил меня. Не поздоровался. И не протянул руку.

— Ты уже слышал, Миха, что случилось? — спросил он. — Вчера нашу Катюшу убили…

…Мы не спеша брели к школе. Ветер стряхивал с деревьев снежинки, бросал их нам под ноги. Поднимавшееся над горизонтом солнце пока ещё не полностью вытеснило с улиц свет фонарей. Но оно уже пробудило птиц, осветлило небо: окрасило его в яркие цвета. По улицам шагали сонные школьники; они сбивались в стайки, обменивались приветствиями. Вовчик сегодня не обращал внимания на детей (хотя они то и дело окликали его). Никому не подавал руку (словно пребывал в параллельном мире, в полном одиночестве). Изредка всхлипывал (не утирал со щёк слёзы, будто не замечал их). Он не молчал. Но и не походил на привычного для меня неугомонного Вовчика. Мальчик не описывал нам обстоятельства смерти Удаловой. И о себе Вовчик тоже не говорил. Он вспоминал лишь о «брательнике», на которого вчера обрушилось несчастье. Тихим и лишённым эмоций голосом рыжий мальчишка рассказывал нам о том, как переживал гибель «Катюши» его старший брат.

Зоя и Павлик слушали приятеля, понуро опустив головы и плечи. Не перебивали его вопросами и сочувственными возгласами. Размазывали по щёкам и варежкам слёзы. И будто стеснялись смотреть Вовчику в глаза: рассматривали заснеженный тротуар. Я тоже ни о чём у рыжего не спрашивал. Но не потому что стеснялся — потому что не находил вопросов. Слушал рассказ Вовчика о душевных терзаниях Ивана Сомова. И вспоминал тот день, когда мне сообщили о смерти папы. Я помнил его хорошо. Будто он был не много лет назад, а только вчера. Воскресил в памяти тётушкины фразы, тогда никак не желавшие раскрывать моему разуму свой смысл. Вспомнил, как со щёк папиной старшей сестры падали на ковёр слёзы. Не забыл и ту глупую улыбку, что маской застыла тогда на моём лице. Покосился на Павлика Солнцева. Мальчик хоть и выглядел сейчас несчастным (тёр варежкой глаза), но он не понимал: на самом деле настоящее несчастье в этом году обошло его стороной.

Ванька-дурак в прошлой жизни не вспоминал при мне о своей подруге, погибшей (тогда, как и сейчас) в декабре тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года. Он не говорил и о войне, с которой привёз домой не сходившую с его лица улыбку. До нашей с ним первой встречи (около тётушкиного дома) я об Иване Сомове вообще ничего не знал. Изредка беседовал с этим мужчиной, когда дожидался во дворе приятелей — всё больше о «всякой ерунде». Кое-что мне рассказали о его семье одноклассники и соседи — уже после того, как младший брат Ваньки-дурака отомстил убийцам (тогда я впервые услышал о Вовчике). В этой жизни Иван Сомов предстал предо мной в совершенно ином облике (непохожий на знакомого мне по подростковым воспоминаниям «местного дурачка»). Я слушал о том, каким горем обернулось для «брательника» моего рыжего приятеля убийство Удаловой. А в голове вертелась фраза из книги Стругацких: «…и пусть никто не уйдёт обиженный!»…

…С Вовчиком и Пашей Солнцевым мы расстались у поворота к входу в младший корпус. Взглядами проводили мальчишек до двери. Дождались, пока школьники войдут в здание. Только тогда Зоя взяла меня за руку (она ещё на полпути сняла намокшую от слёз варежку). Её пальцы показались мне холодными, как льдинки. Я сжал их в своей ладони (будто хотел, чтобы они растаяли). Девочка посмотрела мне в глаза, нахмурила брови.

— Почему он нас обманул⁈ — спросила она.

— Кто?

— Мой папа! — сказала Каховская. — Он обещал, что спасёт Катю! Ведь он обо всём знал! И мог ей помочь! Ведь он же… такой сильный! Почему он этого не сделал⁈

Я не успел ничего ответить.

Потому что Зоя скривила губы и добавила:

— Как же я его ненавижу!!

* * *

После школы ни Вовчик, но Зоя не пошли к Солнцевым. Да и я побыл у Паши недолго. Помог ему с уроками и написал заданные мне на завтра упражнения по русскому языку (математику обычно делал в школе на перемене). Ушёл домой, когда явился с работы Виктор Егорович. Поужинал с Надей. Потом мы вместе с ней упаковали Зоин подарок в коробку (с большим бантом, как в американских мультиках, которые Каховская смотрела по «видику»). Я установил обёрнутый цветной бумагой подарок в центре Мишиного письменного стола, полюбовался на него издали — решил, что Каховская непременно оценит наши с Надей старания. От скуки полистал советские газеты (искал разницу между событиями из прошлой жизни и нынешними). Ничего примечательного в них не обнаружил. Разве что увидел старый некролог Горбачёву, где о причине смерти Михаила Сергеевича не говорили ничего конкретного.

После семи часов пришли Солнцевы («ненадолго»). Виктор Егорович и Надежда Сергеевна уединились для «взрослых бесед» (папа умыкнул из моей комнаты гитару) — мы с Пашей слушали звучавшие за стеной песни и играли в морской бой. Я за вечер ни разу не подумал о том, что «играю и разговариваю сам с собой» (всё реже даже в мыслях называл себя Павлом Солнцевым, хотя Виктора Егоровича по-прежнему считал «папой»). Швейная машина сегодня не напомнила о себе ни разу. Что было редким явлением: Наде теперь часто «подбрасывали» заказы на всё те же «адидасовские» тенниски (в том числе и Вовчик, который тут же тратил заработанные деньги на свою «даму сердца»). После пения и «морского боя» снова поужинали (отметил, что Надя пила «пустой» чай — не махнула рукой на диету). Сигнал к завершению посиделок подал телевизор: зазвучала мелодия заставки перед программой «Время». «Взрослые» тут же спохватились, вспомнили: «детям завтра в школу».

Солнцевы уже собирались домой, когда позвонил Каховский.

— Михаил, минуты через три спустись во двор, — сказал он.

Голос Зоиного отца прозвучал тихо, словно доносился из другой вселенной (телефонная связь снова «чудила»).

— Дядя Юра, случилось что-то? — спросил я.

Каховский ответил неразборчиво.

Я попросил его повторить.

— Поговорить с тобой хочу! — рявкнул мне в ухо Юрий Фёдорович. — Прямо сейчас! Немедленно! Или ты тоже не желаешь со мной разговаривать?

Глава 6

На встречу с Зоиным отцом я отправился утеплённым «по полной программе» (не выскочил на улицу в домашней одежде, хотя и промелькнула такая идея). Разве что не надел терпеливо дожидавшуюся моего внимания (или моих обмороженных ушей) шапку-ушанку — Мишина мама положила её в прихожей в надежде, что я «созрею». Но шапку я вновь проигнорировал. Зато натянул пальто и зимние ботинки, даже обмотал шею колючим шарфом. Сунул в карман и варежки — на всякий случай. Уж очень насторожил меня тон «дяди Юры». Я вспомнился прошлый визит Юрия Фёдоровича, когда просидел в машине Каховского не меньше получаса. Вот только тогда был сентябрь — не декабрь. Сейчас я не горел желанием беседовать с Каховским в плохо прогретом салоне автомобиля (постукивая зубами от холода). Повода для срочной встречи с Зоиным родителем я не видел. Поэтому резонно предположил: случилось нечто, о чём я пока попросту не знал и не догадывался.

Зелёную «копейку» я увидел на том же месте, что и в прошлый раз. «ВАЗ-2101» подмигнул мне фарами — сообщил, что его владелец меня заметил. С неба сыпалась мелкая снежная крошка, падала на лицо и тут же таяла. Её прикосновения мне не понравились (после проведённого в тепле вечера). Я натянул «петушок» до мочек ушей и торопливо зашагал по дорожке (оставлял за собой цепочку следов). Сугробы под ногами уже не хрустели, как днём. К концу дня потеплело: снег прилипал к ботинкам, а мороз не щипал нос. Однако жары я всё же не почувствовал. Да и изо рта по-прежнему вылетали хорошо заметные в свете фонарей облака пара, похожие на табачный дым: на тот, который столбом валил из приоткрытого окошка автомобиля Каховского — его запах я учуял уже в десятке шагов от «копейки». Я скривил недовольную мину: сообразил, что моя одежда пропитается запахом тлеющего табака (да и я сам пропахну им так, что буду чувствовать его и во сне).

Приоткрыл дверцу машины, заглянул салон. Зажмурил глаза (дождался, пока развеется метнувшееся мне в лицо облако). Взглянул на Зоиного родителя — невольно вспомнил Ипполита из далеко не нового даже сейчас фильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром!». Юрий Фёдорович Каховский напомнил мне этого персонажа (сыгранного Юрием Васильевичем Яковлевым) напряжённым взглядом, а ещё… шапкой, похожей на ту, что побывала в фильме под струями душа. Я поздоровался, выслушал не самый доброжелательный по тону ответ. Подчинился распоряжению Зоиного отца: уселся в пассажирское кресло, захлопнул дверь (именно захлопнул: без приложения серьёзных усилий та не закрывалась). На фоне мощного запаха табачного дыма уловил запашок одеколона и едва различимый спиртной душок. Принюхался. Но не разобрал: спиртом недавно протирали салон, или алкоголем пахло от Каховского, жадно вдыхавшего табачный дым через сигаретный фильтр.

— А знаешь, зятёк, я ведь действительно мог его посадить, — сказал Юрий Фёдорович.

— Кого?

— Витьку Солнцева.

Каховский резким выпадом дотянулся до пепельницы, постучал по её краю наполовину истлевшей сигаретой. В воздухе перед моим лицом закружили мелкие чешуйки пепла, похожие на те снежинки, что падали с неба на улице. Я помахал рукой, отогнал их ближе к водительскому месту.

— Ты говорил, что в этом твоём долгом сне я отправил Витьку в колонию, — произнёс Зоин отец. — Сперва я подумал, что тебе привиделась ерунда. Но сегодня поразмыслил. И понял, что на строгом режиме Солнцеву самое место. Честно тебе скажу: если бы ты не утащил из учительской тот нож, то я отправил бы этого гадёныша за решётку снова. Без всякого сожаления.

Юрий Фёдорович махнул рукой, словно прогнал назойливую муху. Прижал сигаретный фильтр к губам, затянулся дымом. На меня он не смотрел — невидящим взглядом прожигал неведомую мне точку за окном. Я рассматривал его «римский профиль», дожидался продолжения монолога.

Каховский повернул в мою сторону лицо. Я заметил, что в его глазах двумя крохотными яркими точками отражался светившийся желтоватым светом кончик дымящейся сигареты. Огоньки в больших тёмных зрачках Зоиного родителя напомнили мне персонажей компьютерных игр, где орудовали ожившие мертвецы.

— Чего молчишь, зятёк? — спросил Каховский.

— Жду, когда расскажете, чем вам так насолил Виктор Егорович, — сказал я. — И почему вы считаете, что его место в колонии.

Сжал кулаки: кончики пальцев уже слегка онемели от холода (печка в «ВАЗ-2101» не спасала от мороза). Мелькнула в голове мысль о варежках. Но я поленился: не вынул их из кармана. Лишь приподнял плечи, прижал подбородок и мочки ушей к колючему шарфу. Потёр кончик носа.

Юрий Фёдорович пожал плечами.

— Мне Витёк ничего не сделал, — сказал он. — Но Елизавета Павловна о нём часто вспоминает.

Каховский посмотрел мне в глаза.

— Потому что Солнцев убил свою жену.

«Дядя Юра» сощурил левый глаз (но не спрятал светившийся там огонёк), вдохнул новую порцию дыма. Мне почудилось, что в салоне стало теплее (будто я всего за минуту согрел воздух в машине своим дыханием). Глаза привыкли к освещению — рассмотрел гладко выбритые щёки Каховского.

— Что значит: убил? — спросил я. — Жена Солнцева умерла при родах.

Юрий Фёдорович хмыкнул. Я увидел, как он скривил губы. Каховский не улыбнулся — уголки его рта сместились вниз, точно их утянули за собой налившиеся кровью щёки. Зоин отец всматривался в моё лицо, не торопился с ответом (будто раздумывал — стоит ли доверить мне непредназначенную для чужих ушей информацию).

— Всё так, — сказал он. — Официально это не было убийством. Но мы-то с женой помним, как и что произошло на самом деле. Витька прекрасно знал, что им нельзя было делать второго ребёнка. Врачи предупреждали, что ничем хорошим эта затея не закончится. Мы с женой отговаривали её рожать…

Зоин отец отвернулся, выдохнул в приоткрытое окно струю дыма. Я увидел, что шапка на его голове покачнулась, сместилась к затылку, полностью открыла лоб. Юрий Фёдорович этого не заметил (или не обратил на этот факт внимания). Он посмотрел на сигарету, будто прикидывал, как долго та будет дымить.

—…А Витька молчал, — продолжил Каховский. — Слушал бредовые размышления своей жены и не возражал ей. Никого больше не слушал. Изображал бесхребетного идиота. Хотя он обязан был повести её на аборт! Обязан! Мало ли чего она хотела! Он должен был сам всё решить! Мужчина он или нет⁈ Стукнул бы по столу!..

Он рукой ударил по рулевому колесу.

—…И настоял бы на своём!

Юрий Фёдорович покачал головой.

Он взглянул на сигарету — проверил, уцелела ли та после выплеска его эмоций. Посмотрел и на меня. Но не на лицо — будто вдруг заинтересовался моей шапкой. Несколько секунд он глядел на мой головной убор. Усмехнулся. Я не понял, что его рассмешило: «петушок» или же он так отреагировал на собственные размышления.

— Женщины странные существа, — сказал Зоин отец, — не похожие на нас, мужчин. Надеюсь, ты это уже понял, зятёк. Обо всём, что не касается денег, они нечасто думают — головой. И редко когда по собственной инициативе отказываются от своих навязчивых идей. Она мечтала родить дочь…

Каховский вздохнул.

— Лиза ведь тоже хотела подарить Зое брата, — сообщил он. — Скажу тебе по секрету, зятёк: я когда-то надеялся, что жена родит мне пацана. Но потом узнал, чем это может для нас обернуться. И запретил Елизавете даже думать о таком. «В детдоме полно мальчишек — бери любого» — сказал я ей. А Витька так не поступил. Он промолчал.

Зоин отец закашлял, вытер ладонью губы. Я наблюдал за тем, как он курит и смотрит сквозь лобовое стекло. Мне почудилось, что на самом деле Юрий Фёдорович рассматривал не торчавшие из сугробов кусты и не облепленные снегом стволы тополей — он видел картинки из своего прошлого.

— Дядя Юра, вы знали маму… Пашкину? — спросил я.

Зоин отец кивнул.

— Лиза познакомилась с ней в больнице, когда мы задумали рожать второго ребёнка, — сказал он. — У них нашли схожие проблемы — такое сближает. Подруги по несчастью. Изливали одна другой горе: посторонним ведь о таких проблемах не расскажешь. Вот они и шастали друг к другу… с жалобами и нытьём.

Каховский посмотрел на меня.

— Мы с Витькой не были даже приятелями, чтоб ты знал. Так… здоровались при встрече. Но я беседовал с ним — тогда. Вот только Солнцев к моим словам не прислушался. Дурак. И вот уже который год я едва ли ни каждую неделю утираю жене слёзы и слышу её рассуждения о том, что Витька мог спасти её лучшую подругу. Мог, но не сделал этого.

Юрий Фёдорович опять закашлял. Кулаком постучал себя по груди. Смахнул с глаз влагу и снова вдохнул через сигаретный фильтр, словно боялся задохнуться без новой порции табачного дыма. Выдохнул — струя дыма врезалась в лобовое стекло и разделилась на несколько тонких дрожащих щупалец.

— Она его с тех пор иначе, как «убийцей» не называет, — сказал Каховский.

Ухмыльнулся.

— А теперь вот, ты мне подкинул сюрприз, — сказал он. — Представь, зятёк, чего я наслушался, когда Лиза узнала, что Витька сошёлся с твоей матерью. Поначалу это был полный… кошмар. Зоя не даст соврать: она и рассказала матери о «дяде Вите». Лучше бы промолчала. Сразу предупреждаю тебе, зятёк: Солнцева и на порог к себе не пущу. Учти это… заранее.

— Учту, — пообещал я.

Лобовое стекло «копейки» не спеша покрывалось тонким слоем снежинок. Примерно раз в полминуты очередной порыв ветра сметал с него снег, позволял нам любоваться на превращённый в причудливые скульптуры кустарник. Мимо машины Каховского суетливо прошагала девица (на вид — старшеклассница), мазнула по капоту варежкой.

Я проводил девушку взглядом. А Зоин отец её будто и не заметил. Он молчал, курил (пребывал, как мне казалось, в плену собственных мыслей), изредка покашливал. Я выжидающе смотрел на его профиль («римский» — это Надино определение неизменно всплывало в моей памяти всякий раз, когда я видел нос Юрия Фёдоровича).

— Дядя Юра, вы для этого приехали? — спросил я. — Чтобы рассказать мне о Викторе Егоровиче Солнцеве?

Зоин родитель вынырнул из размышлений. Поморгал, затянулся сигаретой. Кивнул.

— И для этого тоже, — сказал Каховский. — Думал сегодня… над словами дочери. Она мне вечером много всего наговорила. И какой я негодяй — тоже объяснила. Вот и вспомнил твой рассказ о том, что я мог упрятать Солнцева за решётку. Пришёл к выводу, что действительно мог. И сделал бы это, появись у меня такой повод. До недавнего времени, разумеется.

Он поскрипел рукоятью, приоткрыл окно. Щелчком отправил истлевшую сигарету подальше от света фонарей: в кусты. Та пролетела по воздуху ярким метеором, нырнула в снег. Я невольно скосил взгляд на пепельницу, не увидел там ни одного сигаретного фильтра — лишь кучки из похожих на крупные снежинки хлопьев.

— А теперь?

— Теперь я терплю упрёки жены. Из-за него. И из-за тебя.

Каховский пошарил над приборной панелью — в его руке мелькнул нарисованный на бумаге верблюд. Юрий Фёдорович выудил из пачки новую сигарету, постучал ею по рулевому колесу и чиркнул зажигалкой — я зажмурился от яркого света. Каховский снова закурил: вдохнул дым с жадностью и видимым наслаждением, будто полдня провел без курения.

— Что изменилось? — спросил я.

Зоин родитель указал на меня сигаретой.

— Ты… появился, зятёк, — ответил Юрий Фёдорович. — Я же вижу, как ты трясёшься над мамкиным ухажёром. Целую комбинацию разработал, чтобы свести её с Витьком; не пожалел на это дело тридцать рублей. А мне теперь с тобой ссориться не с руки. Особенно после этих твоих новых фокусов. Так я жене и объяснил. Две недели после этого спал на диване в гостиной.

Он потёр щёку.

— И Зоя изменилась, — заявил Каховский. — Слышал бы ты, зятёк, как она поругалась со своей матерью: та пыталась отвадить её от общения с Солнцевыми. Но дочурка заявила, что будет ходить везде, куда ты её поведёшь. А если нас что-то не устраивает, то она переедет к тебе жить — «навсегда». Сказала, что тётя Надя ей это разрешит: она добрая, в отличие от нас.

Зоин родитель ухмыльнулся, качнул головой.

— Лиза явно не ожидала такого отпора, — сообщил он. — Это был, как говорят у вас в самбо, «чистый бросок». Потому что Зоя не шутила — мы с женой это поняли. Вот так вот, зятёк. Дома теперь о тебе говорим либо хорошо, либо когда нас не слышит дочь. Стараемся вообще не поминать вашу компанию: ни Солнцева, ни этого маленького рыжего засранца.

Юрий Фёдорович хмыкнул. Он прикрыл окно (терзал рукоять стеклоподъёмника, будто та перед ним провинилась). Оставил лишь узкую щель, в которую не залетали снежинки, но к которой устремлялся круживший в воздухе табачный дым. Каховский, не глядя, ткнул сигаретой в пепельницу. Провел рукой по рулевому колесу, будто сметал с него мусор или снег.

Сказал:

— Сегодня вечером дочь устроила мне истерику из-за этой убитой девки: из-за Удаловой. Наговорила много всего… нехорошего. Заявила, что ненавидит меня. И что ей стыдно за такого отца — за такого, как я. Честно признаюсь, зятёк: она впервые со мной так разговаривала. Таких истерик у неё раньше не случалось. М-да. И кстати: собралась переезжать к тебе. Снова.

— Сегодня?

Юрий Фёдорович дёрнул плечом.

— Нет… — сказал он. — Хотя… не знаю. Когда я уходил, Зоя рыдала в своей комнате. После нашего с ней очередного разговора. Веришь ли: до сих пор мороз по коже пробегает, когда вспоминаю эти её всхлипывания. Кошмар. Ненавижу женские слёзы. А особенно невыносимо — когда плачет моя дочь. Вот честно: лучше бы мне сегодня морду набили.

Каховский вновь прижал к губам сигарету.

Мне почудилось, что её кончик едва заметно вздрагивал.

— Жена меня выпроводила: пообещала, что успокоит дочь, — сообщил он, выпустив из ноздрей две струйки серого дыма. — Но кто бы успокоил меня. Не поверишь, зятёк: подумывал даже купить поллитровку и напиться. И наплевать на то, что завтра на работу. Ну а потом вспомнил о тебе. В конце концов, ведь это же ты и заварил всю эту кашу…

Ветер за окнами резко усилился. В этот раз он не только смахнул с лобового стекла снежинки. Но и угрожающе свистнул, пошатнул ветви деревьев. С тополя на машину обрушились охапки снега. Они гулко ударили по крыше над моей головой. Повалились и на капот «копейки» — брызгами разлетелись в стороны.

— Зятёк, ты должен поговорить с ней, — заявил Каховский. — Должен, слышишь⁈ В среду у неё день рождения. Хочу, чтобы к этому времени мы с дочерью помирились. Я справился бы и сам… но не так быстро. А у тебя получится, я уверен. Ты для неё сейчас даже больший авторитет, чем мы с женой. Объясни ей всё… про эту девку…

Он вздохнул.

Продолжил:

— Сам придумай, что сказать. Знаю: ты умеешь промывать мозги. А с Зоей в этом плане у тебя точно не возникнет проблем: ты сейчас единственный, кому она безоговорочно верит. Так что постарайся, зятёк. Чтобы к среде мы с ней если и не восстановили прежние отношения, то хотя бы нормально общались на людях. А то я её знаю…

Юрий Фёдорович не договорил — позволил мне самому вообразить, какие выходки могла устроить Зоя.

Пока я обдумывал его слова, Каховский курил. Посматривал на меня, но не торопил с ответом. Я вспомнил Зоины слова (те, что услышал сегодня утром): «Как же я его ненавижу!!» И то, с какой решимостью девочка их произнесла.

Кивнул.

— Ладно, — сказал я. — Поговорю с ней. Завтра.

И вдруг зевнул — внезапно и протяжно. Поспешно прикрыл рукой рот, помешал Каховскому увидеть мои гланды. Вспомнил, что уже началась программа «Время». А это значило, что мой юный организм готовился ко сну. И его совершенно не волновало, что сам себя я ребёнком не считал. «Время недетское», — промелькнуло в голове выражение.

— Но только в обмен на услугу, — добавил я.

Юрий Фёдорович нахмурился.

— Что тебе от меня нужно, Иванов? — спросил он.

Постучал рукой по рулевому колесу.

— Тут… скоро моего приятеля будут убивать, — сказал я. — Одного из тех, о ком вы с женой при Зое не любите говорить. Вот ваша помощь мне и понадобится — чтобы помешать этому. Я уже поразмыслил и понял, что сам я с этим делом не справлюсь — даже в компании с Достоевским. Решил обратиться к вам… чуть позже.

— «Припадок»?

Я кивнул.

— Он самый.

Юрий Фёдорович зажмурил глаз.

— Кто? Когда? Как? Где?

— Вовчик, — сказал я. — После Нового года. Забьют насмерть. Наша местная шпана — моего возраста и чуть старше. Проломят рыжему голову куском льда. Это всё, что сейчас знаю. Но обязательно узнаю больше: есть кое-какие ориентиры. Но это будет уже после праздника. Как только проясню ситуацию, так сразу же опишу её вам.

Каховский зажал сигарету между губ, протянул мне руку — для рукопожатия.

— Договорились, — пробубнил он.

Я почувствовал, как его холодная ладонь стиснула мои пальцы. Зоин отец не попытался раздавить мне руку — лишь слегка её стиснул и тут же выпустил. Вынул изо рта сигарету, поспешно стряхнул с неё в пепел. И тут же вновь содрогнулся от кашля. Я и сам уже подкашливал. От табачного дыма мне пощипывало глаза.

Юрий Фёдорович восстановил дыхание.

— Рыжий — надоедливый пацан, — сказал он. — Но дочь расстроится, если его пристукнут. А мне бы не хотелось её расстраивать… снова. Вот только в обмен на целую черепушку этого вашего болтливого засранца ты, зятёк, «посмотришь» ещё пару «криминальных» вещичек — это вдобавок к разговору с Зоей. Согласен?

— Согласен, — ответил я.

— Вот и замечательно.

Каховский приоткрыл дверь — впустил в салон свежий воздух, позволил дыму выбраться на улицу. Дышать стало легче. Я услышал, как Юрий Фёдорович сплюнул, увидел умчавшийся в кусты метеор (недокуренную сигарету). Снова сжал кулаки. Холод отогнал от моего сознания сонливость.

— Между прочим, — сказал Зоин отец, — подтвердилось ещё одно твоё «пророческое видение». Вчера во дворе того самого дома, где весной убили Оксану Локтеву, задержали некоего Алексея Чуйкина. Я задержал. Мне он показался подозрительным. Парень оказал сопротивление. При осмотре у него нашли нож и крупную сумму денег.

«Дядя Юра» закрыл дверь, поправил шапку.

— Не спрашивай, что я делал в том дворе в воскресенье, — сказал он. — Я запарился сегодня это объяснять: и в устной, и в письменной форме. Но факт в том, что вчера вечером в дежурную часть поступил сигнал об убийстве. А сегодня Чуйкин сознался в совершённом преступлении. К слову, свидетель видела его выходящим из квартиры жертвы.

Юрий Фёдорович потёр глаза.

— Поводом для убийства двоюродной сестры он назвал «внезапно возникшую личную неприязнь», — сообщил Каховский. — Но это только потому, что сегодня некому было с ним поработать. Понедельник: разгребали накопившиеся за воскресенье дела. Но завтра с Чуйкиным поговорят уже предметно: и о деньгах, и о… и обо всём остальном.

Он посмотрел на меня — устало. Только сейчас, когда воздух в машине очистился от дыма, я разглядел тёмные отёки под глазами у Зоиного отца и уже появившуюся к вечеру на его щеках и подбородке густую щетину. Подумал, что подполковник милиции Каховских сейчас (наверняка) хотел спать не меньше, чем я.

Снова зевнул.

— Вижу, зятёк, — сказал Юрий Фёдорович, — убийство Екатерины Удаловой не произвело на тебя особого впечатления.

Я пожал плечами.

Отвернулся от Зоиного отца — наблюдал за тем, как ветер снова очищал стекло от снежной крошки.

— Если тебе интересно, — сказал Каховский, — завтра выпишут из больницы Нину Терентьеву. Не вижу теперь смысла держать её на больничной койке. Тем более, за свой счёт. Я разговаривал с Ниной на прошлой неделе. И прямым текстом ей сообщил, что Удалова убила и ограбила её подружку. И что с ней, с Терентьевой, могло случиться то же самое.

— Как она отреагировала?

Юрий Фёдорович махнул рукой.

— Эта курица только ухмылялась, — сказал он. — Как киношная партизанка на допросе в гестапо. Ни об Удаловой, ни о Локтевой, ни об этом вашем учителе истории Лещике она не рассказала мне ничего нового. Дурочку из себя строила. Или не строила. Допускаю, что удар по голове не вправил этой девице мозги. Разве можно исправить то, чего нет и никогда не было?

* * *

Утром я увидел на углу дома привычную картину: Вовчик и Паша спорили — Зоя стояла чуть в стороне от них, не принимала участия в разговорах парней. Все трое поздоровались со мной. Вовчик шмыгнул носом. Солнцев нерешительно улыбнулся. Каховская пожала мне руку и кивнула. Она шагала рядом со мной к школе, понуро наклонив голову. Не походила на привычную для меня жизнерадостную Зою Каховскую. Но выглядела девочка свежей и отдохнувшей. А её лицо не показалось мне «опухшим» от слёз. Ничто в Зоином облике не намекало на ту грозу, что разразилась вчера в квартире Каховских. Зоя и словом не обмолвилась о своей ссоре с отцом. Девочка придерживала меня за локоть, подстраивалась под мои шаги. Изредка она заглядывала мне в лицо, будто искала там ответы на вертевшиеся в её голове «трудные» вопросы. Но ни о чём не спрашивала. Только вздыхала. И слушала болтовню Вовчика.

Рыжий мальчик сегодня шагал и говорил бодрее. Изредка ухмылялся. И не отказывал в рукопожатиях встречным школьникам. Но рассказывал он нам всё о том же: описывал переживания своего старшего брата. Сообщил, что Ивана Сомова вчера «допрашивали» милиционеры. Вовчик чуть ли не поминутно расписал нам, чем вчера занимался его «брательник». А я вспоминал свои первые дни в квартире тётушки. Когда я ещё не понимал, что очутился там «навсегда». Воскресил в памяти первую ночь, что я провёл без сна вдали от папы. Припомнил и то, что говорили о моём отце в школе: я выслушал множество неприятных эпитетов в адрес родителя, пока не завершилась первая учебная четверть. Голос Вовчика звучал словно за пределами моего сознания. Я хорошо его слышал. Но не слушал. Посматривал на Пашу Солнцева, который будто стеснялся того, что не мог сегодня поделиться с нами горестями и проблемами.

О размолвке с отцом Зоя не говорила и в школе. Лишь с печалью в голосе перечислила, кого пригласила на свой день рождения. Я узнал, что завтра увижу в квартире Каховских не только Леру Кравец. Туда же придёт и Олег Васильев. Зоя об этом прямо не сказала, но намекнула: пригласила Лежика по Лериной просьбе. Не входивших в наш «отряд» одноклассников она с приглашением «прокатила». На завтрашний праздник из учеников четвёртого «А» класса приглашены лишь я и Света Зотова. Но компания набралась многочисленная: Каховская не обделила приглашениями ни Пашу, ни Валеру Кругликова. Зоя опустила глаза и призналась, что хотела бы видеть за своим праздничным столом ещё и «тётю Надю» с «дядей Витей». Но она «не уверена»: поместимся ли мы такой большой компанией в гостиной. Я заверил Зою, что Надежда Сергеевна и Виктор Егорович не расстроятся, если проведут вечер наедине. Каховская почувствовала, что я сказал правду — улыбнулась.

А после уроков я объявил Каховской, что поведу её на прогулку в парк.

Но только сперва забегу домой — возьму топор.

Глава 7

На этот раз я не задержался на детской площадке — уверенно свернул к деревьям: взял за ориентир наполовину выглядывавший из сугробов валун. «Куда ты?» — спросила Зоя. Махнул рукой — указал в сторону невидимого пока берега реки. Варежкой поманил девочку к себе. Каховская нерешительно ступила на мои следы. Я повертел головой. Отметил, что после прошлого посещения мною парка снега тут стало больше (хотя прошло всего несколько дней); однако сугробы не выросли настолько, чтобы парковая зона вне расчищенных аллей стала непроходимой для двух упрямых четвероклассников. Я склонил голову, склонил яркий гребень «петушка». Сжал зубы и, утопая по колени в снегу, зашагал к оврагу. Зоя Каховская следовала за мной попятам. Не отставала. Без умолку засыпала меня вопросами. На которые я отвечал: «Скоро узнаешь».

Хватался за стволы молодых деревьев — с некоторых стряхивал себе на голову снежные шапки. Мысленно ругал себя за то, что поторопился с прошлым походом к реке. Спрашивал себя: «Почему было не повременить с ним до весны?» Мысленно ругал «дядю Юру», по чьей прихоти я снова отправился к заливу. Злился и на себя: за то, что не придумал ничего умнее, чем снова прокладывать тропу в зимнем парке. Я вновь огляделся. Не увидел и намёка на проложенную мной же (всего несколько дней назад) тропинку. Ветер и снегопады разровняли поверхность сугробов, скрыли все следы моего прошлого похода. Я покачал головой, шмыгнул носом. Бросил недовольный взгляд на кроны деревьев. Но не разглядел стрекотавших там сорок (птицы будто обрели способности хамелеонов). Зато я быстро отыскал края оврага — убедился, что взял верное направление.

В этот раз я не промахнулся — вышел к берегу точно в намеченном месте (будто ориентировался по маяку). Около речного залива, прятавшегося за поросшими деревьями и кустарником берегами. Следов своего недавнего пребывания здесь не заметил. Зато разглядел нужное мне место: приметные берёзы, что росли в трёх шагах от моего накрытого плоским камнем схрона. Юрий Фёдорович не забрал завёрнутый в полотенце нож — велел мне его выбросить. Но у меня рука не поднялась опустить орудие убийства в мусорный контейнер. Я не придумал ничего умнее, чем снова отнести его на берег залива. Вот только я не предполагал тогда, что всего через неделю отправлюсь сюда снова, да ещё и в компании Зои Каховской. Я легко отыскал под снегом плоский камень. Уже проверенным способом вырубил под ним ямку.

— Держи, — сказал я.

Вручил Зое топор.

За неделю камень не примёрз к земле — я приподнял его, отодвинул в сторону.

— Что ты ищешь? — спросила Каховская.

— Не ищу, а уже нашел, — сказал я.

Разгрёб варежками снег, извлёк из неглубокой ямки знакомый свёрток. Уложил его на камень. Развернул замёрзшее полотенце.

— Что это? — спросила Зоя.

— Это нож, которым убили Оксану Локтеву, — сказал я.

Каховская приоткрыла рот, но не сумела произнести ни слова. Она лишь помахала ресницами — стряхнула с них снежинки. Зоя походила сейчас то ли на снегурочку, то ли на вооружённого диверсанта (с топориком в руке и в присыпанной снегом одежде).

Я ответил на её не озвученный вопрос:

— Это я его здесь спрятал. А нашёл я этот нож на столе в учительской — рядом с Виктором Егоровичем Солнцевым. Вот только он не мог принадлежать Солнцеву. В день убийства Локтевой дядя Витя неотлучно находился рядом с моей мамой и её гостями. Этот факт подтвердит целая толпа народу. А значит, ему этот свёрток с ножом подбросили. Чтобы дядю Витю заподозрили в убийстве и не нашли настоящего преступника.

Каховская махнула топориком, будто волшебной палочкой. Я подумал, что на снегурочку она всё же похожа больше. Потому что диверсант не размахивал бы оружием столь неуверенно и неуклюже.

— Кто… подбросил? — спросила Зоя.

С кроны деревьев на её слова отозвалась сорока — разорвала тишину парка резким стрёкотом. С ветки над нашими головами осыпался снег — он указал мне, где пряталась крикливая птица.

— После того случая с немецким кинжалом я уже приходил сюда. И доставал из-под камня этот нож. Уверен, что ты, Каховская, понимаешь, зачем я это сделал: чтобы узнать, кто убил Оксану Локтеву.

— Ты…

— Да, я прикоснулся к ножу.

— И… узнал?

— Узнал, — сказал я.

Стряхнул с варежек снег.

— Оксану убила Екатерина Удалова.

Зоя всплеснула руками. Выронила топор. Но будто не заметила этого.

— Катюша⁈

Я кивнул.

— Ну, да. Та самая Катюша, с которой дружил брат Вовчика.

Каховская покачала головой.

— Не может быть.

С её шапки посыпались снежинки.

— Может, — сказал я. — И было. Я видел Катю Удалову в зеркале — в прихожей Локтевых. Так же ясно, как вижу сейчас тебя. Она любовалась своим отражением, держала в руке вот этот нож. Хорошо выглядела, между прочим. С косметикой на лице, с уложенными волосами. Будто пришла на свидание. Потом она вошла в комнату подружки, Оксаны Локтевой. И убила её — спокойно и неторопливо. Безжалостно.

Замолчал.

Зоя прижала к своим губам варежки.

— Не может быть, — повторила она.

А я снова сказал:

— Может.

Зоя, не моргая, смотрела мне в глаза.

Увидел, что на щеках девочки блеснули слёзы.

— Ты мне веришь, Каховская? — спросил я. — Ты веришь, что я её видел?

Зоя кивнула.

— Конечно же верю, Миша, — сказала она. — Ты бы не стал меня обманывать — я знаю. Вот только не понимаю… Зачем Катюша это сделала? Почему она убила ту девочку?

Я пожал плечами.

— Твой папа попытался это выяснить. Но пока не сумел. Я рассказал ему о своём «видении» ещё на прошлой неделе. Тебе говорить не стал: знал, что ты расстроишься, если о таком узнаешь. Юрий Фёдорович тоже тебе не сообщил — по той же причине, что и я. Он с ног сбился: всю прошлую неделю доказывал, что Удалова — убийца. Чтобы призвать её к ответу по закону. Но не смог. И понял, что уже не сумеет: слишком много времени прошло с тех пор.

Покачал головой.

— А Катя умело замела все следы, — сказал я. — Никто бы и не подумал, что она убила Оксану. Если бы я не взял в руки этот нож; и если бы не мои «видения». Мы с твоим отцом уверены, что это она хотела убить и Нину Терентьеву. И она снова попыталась бы свалить вину на другого человека — в этот раз на учителя истории. Удалова убила бы Нину. Если бы не вмешался твой отец. Нина Терентьева обязана ему жизнью. Но дядя Юра не мог прятать её в больнице вечно.

Набившийся в правый ботинок снег таял, пропитывал носок влагой. Я стойко не обращал на этот факт внимания — пристально смотрел на лицо Зои. Чувствовал, что говорил с Каховской излишне пафосным тоном. Но видел: мои слова оказывали на девочку должное впечатление.

Зоя шмыгнула носом.

Я вспомнил фразу героя голливудского фильма: «Надо бы дожать».

— Каховская, на долю твоего отца выпало трудное решение, — заявил я. — Принимать подобные решения способны только очень смелые и ответственные люди. Такие, как твой папа. Он не просто советский милиционер — он настоящий герой. Другой бы человек на его месте переложил ответственность на чужие плечи. Но Юрий Фёдорович так не поступил. Он сам сделал незавидный выбор — очень трудный. Такой, что в любом случае тяжёлым камнем лёг бы на его совесть.

Выдержал паузу.

Зоя смотрела на меня широко раскрытыми глазами, едва дышала.

— Каховская, ты обвинила своего отца в том, что он не спас Екатерину Удалову, — сказал я. — Знай: твоё обвинение справедливо. Я уверен: Юрий Фёдорович намеренно не защитил Катю. Потому что сделал выбор не в её пользу. Он спас другого человека: Нину Терентьеву. Ведь он не сомневался, что Удалова наверняка исполнила бы задуманное. Она убила бы и вторую подругу. А может, и не только Нину. Кто знает, какие ещё злодейские планы она вынашивала. Но не сумела исполнить.

Слёзы катились по Зоиному лицу, но не превращались в льдинки.

— Представь, Каховская, что твой папа поддался бы слабости, пошёл бы по простому пути, — говорил я. — В прошедшее воскресенье он спас бы Удалову. Мы бы с тобой его похвалили. Катина смерть не обременила бы его совесть. Да и потом, в недалёком будущем, ему было бы проще искать убийцу Нины Терентьевой. Разве не так? Так. По свежим следам он мог бы разоблачить Удалову. Но… может быть, сделал бы это в другой раз. А когда Катя убила бы Ивана Сомова. Или Вовчика.

Девочка тихо пискнула; но не убрала ото рта варежки.

— Ну, а почему нет? — спросил я. — Считаешь, что я сгустил краски? Уверена, что Вовчику и его старшему брату ничего не грозило? Да? А вот я считаю иначе. Оксана Локтева тоже бы с тобой не согласилась. Ведь она называла Катюшу своей подругой. Наверняка, доверяла ей свои тайны. До тех пор, пока не получила семь ударов ножом. Я видел, как Удалова их наносила: неторопливо и уверенно, без раздумий и колебаний. Будто колола клинком не подругу, а мешок с песком.

Я махнул рукой — изобразил действия Удаловой.

— Но я не знала!.. — воскликнула Зоя.

Сорока сдрейфила: соскочила с ветки и улетела в сторону парковых аллей.

Каховская судорожно всхлипнула.

И договорила:

—…Что она такая.

— Страшно не то, что этого не знала ты, Каховская, — сказал я. — Страшно то, что Катюшу не считали хладнокровной убийцей ни её подруги, ни Ваня Сомов и его родители, ни Вовчик. Оксана Локтева за своё незнание поплатилась. Вторая подружка Удаловой выжила лишь благодаря твоему папе. Сегодня её выписали из больницы, где твой отец её прятал. Иван Сомов потерял любимую девушку — сочувствую ему. Но я рад, что он выжил и не лишился ни брата, ни родителей. Ваня любил Катюшу…

Я почувствовал, что в левом ботинке тоже появилась влага — не удержался: скривил губы.

— Но вот любила ли Удалова его? — сказал я.

Развёл руками.

— Я смотрел на её отражение там, в квартире Оксаны Локтевой. Видел его так же чётко, как вижу сейчас тебя. Но не заметил в её глазах ни страха, ни злости — никаких эмоций. И это — за минуту до того, как она убила подругу: искромсала её ножом. Да, да, Каховская. Семь ударов клинком — это не случайность. Екатерина заранее спланировала своё преступление. И совершила его спокойно, уверенно, без эмоций и без сожаления. Поэтому я и спрашиваю тебя: умел ли такой человек любить?

Заметил, что слёзы проложили по Зоиному лицу дорожку в аккурат через родинку над губой.

Каховская дёрнула плечами.

— Я… не знаю, — сказала она.

Мои пальцы в ботинках стали неметь от холода.

Я едва сдерживался — не приплясывал.

— А теперь ответь мне, Каховская. Как бы ты поступила на месте своего отца? Позволила бы убить Катюшу? Или оставила на свободе хладнокровного убийцу, который уже наметил себе очередную жертву, а может и не одну. Что бы сделала ты? Ответь на этот вопрос сама себе. Подумай, на какой поступок бы решилась. Представь, как трудно было бы тебе сделать выбор: чью жизнь сохранить, а чьими жизнями пренебречь. И ты поймёшь, как тяжело сейчас твоему папе.

Последнюю фразу я произнёс тихим, трагичным тоном — Зоины губы ожидаемо дрогнули. Девочка прижала к груди руки, часто заморгала, смотрела на меня сквозь линзы из слёз. Своим покрасневшим и уже опухавшим лицом она наглядно доказывала, что слёзы не украшали ни женщин, ни даже (почти) одиннадцатилетних девочек.

— А я ему вчера такого наговорила!..

Девочка всхлипнула.

— Твой папа взрослый человек, — сказал я. — И понимает, почему ты на него разозлилась. Ты не владела всей информацией о его поступке. И судила о нём однобоко. Юрий Фёдорович не хотел вываливать на тебя всю эту историю с убийствами: жалел тебя. Но я вижу: он и сам переживает из-за того, что вынужден был выбирать между двумя трудными решениями. А теперь ещё страдает от последствий своего выбора — в том числе и от твоих слов.

— Я… больше не буду!

Зоя варежками размазала по щекам слёзы.

И вдруг спросила:

— Миша, ты думаешь, что я плохая?

На ресницах девочки набухали очередные капли.

— Почему ты так решила? — сказал я.

— Я накричала на папу…

Каховская не позволила слезам добраться до родинки.

— Но ведь ты не знала всего вот этого.

Я указал на нож.

Девочка вздохнула.

— Не знала.

Она шмыгнула носом.

— Миша, а ты на самом деле женишься на мне? — спросила Каховская. — Ну, когда закончим школу…

Спасительный крик сороки подарил мне секунды на размышления. Я отвлёкся от разговора с Зоей: обернулся. Увидел сороку на ветке берёзы, в десятке шагов от берега залива. Птица (будто сошедшая с чёрно-белого экрана) «трещала», дёргала хвостом (мне почудилось, что она отбивала такт).

— Миша!

Сорока издала резкий «треск» — точно эхом отозвалась на оклик Каховской.

— Что?

— Женишься? — повторила Зоя.

Она уже не плакала — смотрела не меня внимательно и строго.

— Если ты этого захочешь, — сказал я.

Девочка едва заметно кивнула.

— И ты не думаешь, что я для тебя слишком старая?

— Какая?

— Мне завтра будет уже одиннадцать, — сказала Зоя. — А тебе одиннадцать лет исполнится только весной. Моя мама говорила, что мужчинам нравятся девочки помоложе. И что мальчики не смотрят на старых тёток. А я завтра стану старухой: буду старше тебя на целый год. Я вчера думала: вдруг ты меня бросишь и уйдёшь к Светке Зотовой? Зотова до пятнадцатого января будет десятилетней, как и ты. Только… Вовчик расстроится…

Зоя опустила глаза.

— Не буду расстраивать Вовчика, — сказал я (не улыбнулся!). — Мне его «дама сердца» не нужна. Зачем мне эта Зотова? Ведь я дружу с тобой. Ты хорошо сохранилась для своих лет. Не выглядишь старой. Светка кажется старее тебя месяцев на пять, если не на пять с половиной. Тебе это кто угодно подтвердит… кроме Вовчика, конечно. Так что не переживай, Каховская: на чары Светы Зотовой я не поддамся.

Присыпавшие Зоину шапку снежинки сверкали, будто блёстки. С неба нечасто, но всё же падали новые белые хлопья. Гораздо чаще они сыпались с ветвей деревьев (после каждого порыва ветра). Снежинки плавно опускались на шапку и на плечи девочки, изредка приземлялись на её нос и щёки. Некоторые застревали в ресницах Каховской. Но быстро таяли, превращались в капли (не походили на слёзы). Девочка уже не рыдала. Лишь изредка шмыгала носом. Она пытливо всматривалась в моё лицо, почти не моргала. Я вдруг подумал о том, что никогда не водил девиц к этому заливчику зимой (даже в прошлой жизни). Но тут же прогнал эти мысли, словно Зоя могла их прочесть в моих глазах. Рассерженная нашим молчанием сорока возмущённо крикнула — Каховская вздрогнула, махнула ресницами: сбросила с них похожие на росу капли.

— Миша, если мы с тобой поженимся… — сказала она. — Значит: мы будем целоваться?

Говорила Зоя спокойно: будто поинтересовалась погодой на завтра или выясняла расписание уроков на пятницу.

Я дёрнул плечом (не улыбнулся!).

— Наверное.

Зоя тоже не улыбалась — напротив, она выглядела как никогда серьёзной.

— Миша, ты не считаешь, — сказала Каховская, — что нам уже пора… это делать?

Девочка сделала крохотный шаг мою сторону.

Я невольно огляделся — будто проверил: не подслушивал ли нас Юрий Фёдорович. Увидел лишь сугробы и стволы деревьев. Услышал насмешливые крики сороки.

Покачал головой.

— Думаю, что пока рано, — сказал я.

Зоя чуть сощурила левый глаз.

— А когда начнём? — спросила она.

Подобно своей маме чуть склонила набок голову.

— Позже, — ответил я. — Не в этом году! Или ты забыла, что мне только десять лет? Это тебе, Каховская, завтра стукнет одиннадцать. Станешь совсем взрослой! А я до весны останусь маленьким.

Отгородился от девочки скрещенными на груди руками.

Заявил:

— Рано мне ещё целоваться с девочками!

* * *

После тренировки мы с Зоей отвели на автобусную остановку Зотову; вместе со Светой дождались нужного троллейбуса. Помахали рукой вслед «даме сердца» Вовчика. Не спеша зашагали по освещённому фонарями тротуару. По пути от остановки до дома Каховских я с Зоей почти не разговаривал. Не вспоминали мы ни Зоину ссору с отцом, ни наш поход в парк, ни разговор о женитьбе и поцелуях. Каховская держала меня под руку. Но не смотрела мне в глаза — хмурила брови, нервно покусывала нижнюю губу, задумчиво глядела в темноту (будто прокручивала в голове не самые приятные воображаемые сцены). Я не отвлекал девочку от раздумий. Потому что догадывался о причине её волнения. После нашего разговора на берегу залива Каховская ещё не виделась с отцом (тот обычно возвращался с работы, когда дочь уже тренировалась в «Ленинском»). И сейчас девочка представляла скорую встречу с папой (раздумывала над тем, что именно ему скажет; с трепетом воображала реакцию Юрия Фёдоровича на её слова и его ответы).

Я вспомнил Зоины слова: «Миша, а ты на самом деле женишься на мне?» Скосил глаза — взглянул на Зоино лицо. Подумал, что не знаю, какой эта девочка станет в будущем: в моём «прошлом будущем» её попросту не было. Как не было там и Светы Зотовой. Да и Вовчик тогда не доучился в школе — отправился в колонию. Паша Солнцев рос без отца. А Нину Терентьеву её родители не видели с девятого декабря тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года. Фрол Прокопьевич Лукин (в том, в другом прошлом) не дожил до парада в честь сорокового юбилея Победы. Погибли совсем молодыми Валера Кругликов и Олег Васильев. Виктор Егорович Солнцев умер в тюрьме. Я с удивлением обнаружил, что почти всех окружавших меня сейчас людей я в прошлом или не знал, или же знал совсем недолго. Для многих из них приближавшийся Новый год либо не наступил, либо они не дожидались его с тем же радостным предвкушением, как теперь. Вспомнил, как я сам лил слёзы под бой курантов. Потому что не видел за столом папу; и знал, что отцу в тюрьме во сто крат хуже, чем мне у тётки.

К вечеру похолодало. Я заметил, что снег уже поскрипывал под ногами и не прилипал к подошвам. Чувствовал, как мороз покалывал нос и скулы. Видел, что изо рта валили густые клубы пара — не тот жиденький туман, который я выдыхал днём. Сильные морозы в Великозаводске случались редко (этой зимой их не будет). Но несколько раз температура всё же опустится ниже двадцати градусов по Цельсию. Пока же температура к этой отметке не приблизилось. «Но градусов тринадцать сейчас есть», — подумал я. Варежкой потёр замёрзший нос. Вновь посмотрел на Каховскую. Мне чудилось, что Зоя шла всё медленнее — будто затягивала время прогулки. Не поторопил её. Зажмурил глаза; склонил к земле лицо: спрятал его от сыпавшей с деревьев холодной мелкой ледяной крошки. Изредка на проезжей части стихал шум машин — тогда я слышал Зоины печальные вздохи. Но не пытался девочку приободрить: решил, что выполнил своё обещание — дочь с отцом теперь найдут общий язык и без моей помощи. У дома Каховская уже едва переставляла ноги. Но всё же дошла до подъезда.

— Пришли, — сказала Зоя.

Она заглянула в мои глаза и снова вздохнула. Но не попросила подняться в квартиру вместе с ней. Попрощалась со мной до завтра.

Я пожелал ей удачи.

* * *

А уже в среду утром к Зое Каховской вернулось прежнее настроение. Девочка встретила меня улыбкой; поправила мой воротник, стряхнула снежинки с моей шапки. Выслушала мои поздравления с днём рождения — поблагодарила. Решительно сблизила своё лицо с моим — поцеловала меня в щёку. Задержала взгляд на моих губах. Но тут же отвлеклась на мальчишек: те заговорили одновременно, перебивали друг друга. Фыркнула в ответ на запоздалые поздравления Вовчика и Паши Солнцева. Строгим тоном напомнила парням, что ждёт их вечером в гости. Ухмыльнулась в ответ на вопрос Вовчика (заданный на этой неделе уже в десятый или двадцатый раз). Заверила рыжего, что Света Зотова «обещала прийти». Вручила мне тряпичную сумку с угощениями для одноклассников (в четвёртом классе именинники всё ещё раздавали в честь своего праздника конфеты). Взяла меня под руку. Ни словом не обмолвилась о том, что с сегодняшнего дня стала для меня «старой».

По дороге в школу девочка свысока посматривала на снова споривших друг с другом мальчишек. О своём вчерашнем разговоре с отцом не говорила. Хотя и намекнула, что «всё хорошо». Паша Солнцев сегодня вёл себя, как обычно: выглядел немного смущённым и сонным. Да и Вовчик приободрился (будто тема страданий старшего брата уже не казалась ему актуальной). Он всё же выклянчил у Каховской сладости (та вынула конфеты для него и для Павлика не из сумки, а из кармана — будто заранее подготовилась к встрече с рыжим вымогателем). И рассказал нам, что Света Зотова тоже пригласит его к себе на день рождения (пока не пригласила, но рыжий заверял, что наша курносая одноклассница обязательно позовёт его на праздник — после Нового года). Хвастался (размахивая для убедительности руками), что непременно найдёт для своей «дамы сердца» «самый лучший» и дорогой подарок (вот только он пока не придумал, что именно ей подарит).

Быть может, эти слова Вовчика и вертелись в голове Каховской во время уроков. Потому что я не раз ловил на себе задумчивые Зоины взгляды и слушал рассказы девочки о том, как её утром поздравили папа и мама. Пришёл к выводу, что угадал с подарком. Потому что в этом году не «переплюнул» бы Зоиных родителей в плане «дороговизны» и «дефицитности» праздничного подношения. Утром Каховская получила от «предков» первый подарок (и не сомневалась: днём будут ещё и другие) — импортный кассетный плеер (Aiwa HS-P2) с набором новеньких кассет. И она уже представляла, как «обалдеет» Зотова, когда его увидит. Зоя описывала мне все прелести плеера («желтенький с маленькими чёрными наушниками») и следила за моей реакцией. Будто дожидалась, когда я воскликну: «Мой подарок будет ничуть не хуже!» Но я промолчал. Лишь прикинул нынешнюю стоимость уже полученного девочкой подарка (точнее — так и не сумел её представить).

Я уже знал, что сегодня подарят Каховской Вовчик и Павлик Солнцев: мальчишки не стали мудрить — послушались моего совета. Рыжий прогулялся вместе со мной до книжного магазина и купил там новенькое издание книги Вениамина Каверина «Два капитана» за «последний» рубль и шестьдесят копеек (десять копеек я ему добавил). Надя потом сказала, что нам очень повезло с покупкой. Потому что серию «Библиотека приключений» издательства «Машиностроение» раскупали в нашем книжном очень быстро. Хотя тираж у книги был немаленький даже по нынешним временам: четыреста шестнадцать тысяч экземпляров. Вовчику я пообещал, что обязательно включу его подарок в программу нашего «чтения вслух» — в «ближайшее время». Честно ему признался, что уже читал этот роман («несколько раз»). И заявил, что мне он очень понравился, как и снятый по нему лет пять-десять назад фильм (который, как оказалось, мой рыжий приятель пока не удосужился посмотреть).

А Павлик сам изготовил для Зои подарок (под моим чутким руководством). Он сплёл для неё брошь из красного и зелёного сутажа с люрексом (которого в «Универмаге» оказалось в изобилии). У мальчика получился вполне приличный цветок с небольшим листиком — такие я во времена перестройки плёл на продажу. После изготовления броши Солнцев всерьёз увлёкся макраме. Принёс из библиотеки книгу Марии Соколовской «Макраме» (издательство «Лёгкая и пищевая промышленность»), неизвестно каким чудом там оказавшуюся (её тираж был всего сто тысяч экземпляров). И едва ли не каждый день хвастался мне всё новыми изделиями. Я уже предчувствовал, что он (если не переключит внимание на новое увлечение) через год-два завесит все стены и окна квартиры всевозможными панно и подвесками для кашпо. А Надежда Сергеевна, Зоя и даже Света Зотова будут регулярно получать от него подарки в виде очередных брошей, кулонов и плетёных поясов.

Мой подарок для Зои (упакованный в оклеенную цветной бумагой коробку) с понедельника стоял в маленькой комнате Надиной квартиры на письменном столе. Виктор Егорович лишь аккуратно сдвинул его к стене — чтобы тот не мешал ему работать (папа всё ещё занимал Мишино «рабочее место», пока я развлекал свой отряд в квартире Солнцевых). Бант на коробке получился пышным — сегодня я поостерёгся заталкивать его в сумку. Снегопада в среду не было. Поэтому к назначенному времени я нёс коробку с подарком до дома Каховской буквально на вытянутых (вперёд) руках. Чем привлекал к нему внимание прохожих. Несколько раз у меня поинтересовались (детишки примерно моего нынешнего возраста): «А чё там, внутри?» Похожие вопросы я читал и во взглядах «взрослых» (вот только «дяди» и «тёти» постеснялись мне их задать). Однако Зоя Каховская стеснения не проявила. Распахнула передо мной дверь, уставилась на пышный бант.

— Ух, ты! — сказала она. — Это мне?

— Тебе, — ответил я.

Окинул оценивающим взглядом Зоин наряд — мысленно отметил, что в новом платье и с маминой косметикой на лице Зоя казалась похожей уже не на ребёнка, а на девушку. Сказал Каховской, что выглядит она замечательно; и совсем не старой. От моего комплимента у девочки порозовели скулы и мочки ушей. Она одарила меня счастливой улыбкой. Я вручил имениннице коробку. В очередной раз за сегодняшний день поздравил Каховскую с днём рождения (на этот раз даже чмокнул её в щёку — вдохнул пряный запах духов). Потеснил обомлевшую Зою с порога — шагнул в квартиру. Услышал доносившиеся из гостиной детские голоса (безошибочно узнал голос Вовчика). Уловил поступавшие в прихожую из кухни ароматы мясных блюд — тут же ощутил, как мой желудок замурлыкал в предвкушении скорого «праздника живота». Повесил на крючок пальто — продемонстрировал имениннице свою рубашку и галстук-бабочку (скопировал её у персонажа фильма «Трудный ребёнок»).

— Ух, ты! — повторила Каховская, при виде красной в белый горох бабочки — очередного Надиного «шедевра». — Какой ты красивый!

Я ничего не сказал девочке в отвеет: не успел.

Потому что услышал голос «дяди Юры».

— Не разувайся, зятёк, — сказал шагнувший через порог своей спальни Юрий Фёдорович. — Пойдём-ка сперва покурим.

Каховский указал на входную дверь, которую его дочь пока не удосужилась прикрыть.

Я не увидел на Зоином отце привычных треников с лампасами и вытянутыми коленками. Сегодня тот щеголял в синих джинсах (с наглаженными стрелками!), в отдалённо напоминавших туфли коричневых тапках и в чёрной тенниске с «адидасовским» логотипом (при виде которого я изумлённо вскинул брови: не знал, что Вовчик раскрутил подполковника милиции Каховского на новый заказ). Я не удержался: хмыкнул.

Юрий Фёдорович окинул меня взглядом и сказал:

— Неплохая бабочка, зятёк. Тебе идёт. В такой только Достоевского читать.

Каховский тоже ухмыльнулся.

Будто в ответ на его шутку в гостиной громко засмеялся Вовчик.

Зоя взглянула на отца поверх банта от моего подарка, недовольно нахмурилась.

— Папа! — возмутилась она. — Миша только пришёл! Он ещё даже не поздоровался с гостями!

Девочка топнула каблуком. Лишь сейчас я заметил на её ногах новенькие туфли — под цвет короткому платью, едва прикрывавшему середину бёдер. Отметил и то, что Зоя не сверкала голыми коленками: те прятались под капроновыми колготками. Юрий Фёдорович заметил, что именно я разглядывал — погрозил мне кулаком. И тут же махнул рукой (в которой сжимал сигареты и зажигалку) — будто отмёл возражения дочери.

— Позже поздоровается, — сказал Каховский. — Он всех твоих гостей сегодня уже видел.

Юрий Фёдорович заправил тенниску в брюки.

— Ну, или почти всех, — добавил он. — Подождут.

Зоя взглянула на меня — я пожал плечами.

«Дядя Юра» выудил из пачки сигарету, улыбнулся дочери.

Сообщил:

— Проведу с зятем воспитательную беседу.

— Папа!

Зоя вновь топнула.

— Да ничего с ним не случится, — заверил Юрий Фёдорович. — Разве что немного поумнеет.

«Дядя Юра» подмигнул дочери — девочка капризно скривила губы.

Юрий Фёдорович подошёл ко мне, склонил голову.

— Я выяснил, зачем Удаловой понадобились деньги, — шепнул Каховский.

Глава 8

Вслед за Каховским я поднялся на промежуточную лестничную площадку (между четвёртым и пятым этажами). Мне не показалось, что в подъезде жарко. Потому я не обрадовался, когда Юрий Фёдорович приоткрыл окно. Порыв ветра тут же посыпал мне голову ледяной крошкой — льдинки попали и за воротник. Я вздрогнул, поёжился. И пожалел о том, что оставил пальто и шапку в Зоиной квартире. «Зато они не провоняются дымом», — подумал я. Однако эта мысль меня не утешила: по коже то и дело пробегали мурашки, на руках от холода вздыбились волоски. Я скрестил на груди руки, наблюдал за тем, как Каховский щёлкнул зажигалкой и закурил. Юрий Фёдорович выпустил в окно первую струю дыма. И только теперь поднял с пола наполовину заполненную окурками консервную банку.

— Вчера вечером мне позвонила Нина Терентьева, — сообщил Зоин отец.

Он сощурил глаз, помахал рукой — отогнал от своего лица дым.

— На прошлой неделе я оставил девчонке номер своего домашнего телефона, — сказал Каховский. — На случай, если она вдруг решится рассказать, чем они с Локтевой так разозлили подружку.

Он сделал очередную затяжку.

Добавил:

— Вчера она решилась.

Дверь Зоиной квартиры приоткрылась — из ярко освещённой прихожей выглянул Вовчик. Я отметил, что рыжий явился праздновать день рождения одноклассницы в такой же тенниске, что красовалась на Каховском (только другого цвета — белой). Вовчик поморгал, привыкая к скудному свету. Мне почудилось, что над головой мальчика засветился золотистый ореол. Рыжий отыскал меня взглядом. Улыбнулся «от уха до уха». Указал на меня рукой и воскликнул: «Миха, вот ты где!» Тут же строгим тоном потребовал, чтобы я шёл «за стол» — «немедленно». Вовчик сообщил, что «Зойка» не желала «без Миши» разворачивать мой подарок. «А всем интересно, что в той коробке!» — заявил мальчик. Он добавил чуть тише: «Света тоже хочет посмотреть». Я сказал, что скоро приду. Разрешил смотреть подарок без меня.

— Скройся с глаз моих, рыжий вымогатель! — потребовал Юрий Фёдорович.

Вовчик насупился. Но не огрызнулся и не продолжил уговоры. Он послушался Зоиного родителя — вернулся в квартиру. Из-за двери донеслось его недовольное ворчание. Я улыбнулся — заметил усмешку и на лице «дяди Юры».

— Терентьева заявила, что Екатерина Удалова её обокрала, — продолжил Каховский. — Сообщила, что когда она, Нина, была в больнице, Удалова явилась к ней домой. Екатерина сказала родителям Терентьевой, что подруга попросила принести в больницу «кое-какие вещи». Подружка пошуровала в комнате Нины — утащила из тайника девятиклассницы деньги. Признаюсь, зятёк: когда эта школьница назвала мне украденную у неё сумму, я поначалу подумал, что ослышался. Терентьева сказала, что копила деньги на кооперативную квартиру. Причём: на московскую. Вот такие вот дела.

Юрий Фёдорович постучал сигаретой по краю консервной банки. От порыва ветра вздрогнули оконные стёкла, на пол вновь просыпались льдинки. Но облако вокруг Каховского стало заметно пожиже: ветер утащил дым на улицу.

— Я рассказал девице, что мы задержали убийцу Удаловой: Алексея Чуйкина, — сказал Зоин отец. — И поделился с ней информацией о том, что у преступника при осмотре нашли крупную сумму денег. Даже большую, чем Екатерина утащила из Нининого тайника. И это правда, между прочим. Ну… и предложил этой пострадавшей от сотрясения мозга школьнице сделку. Пообещал, что помогу ей вернуть пропажу. Но взамен потребовал, чтобы она рассказала мне: откуда у неё столько денег, почему убили Оксану Локтеву, и какое отношение ко всей этой истории имел ваш историк Дмитрий Григорьевич Лещик.

«…Что это было за кольцо, и что за порошок…» — позвучал в моей голове отрывок из песни группы «Несчастный Случай». Но я его не озвучил. Отступил на шаг назад (отдалился от вновь сгустившегося в воздухе облака табачного дыма).

— Рассказала? — спросил я.

— Ещё бы! — ответил Каховский. — У этой девки жадности больше, чем ума и сообразительности!

Юрий Фёдорович прижал к губам сигарету, сделал глубокий вдох. Я дожидался, пока он получит новую порцию никотина, смотрел на довольное лицо Зоиного родителя сквозь дым. Слушал тихое, протяжное завывание ветра.

— Не буду дословно пересказывать тебе всю ту пургу, что несла школьница, — сказал Каховский. — Половина её рассказа — откровенный бред. Расскажу тебе, зятёк, какие выводы я сделал на основании её слов.

Он махнул сигаретой — нарисовал в воздухе линию из дыма. Полюбовался на неё. Но тут же «затёр» эту зазмеившуюся в сторону приоткрытого окна полосу новой порцией дыма: шумно выдохнул.

— Я проанализировал, что знаю — в том числе и от тебя, — сказал Юрий Фёдорович. — Добавил к этому рассказы девчонки, но отфильтровал из них откровенную чушь и девичьи фантазии. Сложил всё это в единую картину.

Каховский взмахнул руками. От кончика сигареты отломился пепел, ударился о джинсы Зоиного отца, развалился на мелкие части, осыпался на пол. Юрий Фёдорович отряхнул штаны, носком тапка отфутболил пепел к стене.

— Возможно, моя версия событий в чем-то ошибочна… — сказал он. — Но это вряд ли. Слова Терентьевой подтвердили многие мои догадки. Но некоторые предположения они опровергли.

Юрий Фёдорович прокашлялся.

— Значится так, — продолжил он. — Вот как я сейчас вижу всю эту историю…

Виновником событий, покалечивших в прошлой жизни мою судьбу и лишивших меня отца, Юрий Фёдорович назначил… папиного коллегу: учителя истории из семнадцатой школы Дмитрия Григорьевича Лещика. Каховский заявил, что Терентьева «косвенно» подтвердила эту его догадку. Сказал, что считает Дмитрия Григорьевича «любителем маленьких девочек».

— Ты понимаешь, о чём я говорю, зятёк? — спросил он.

Я кивнул.

По словам Каховского (и по намёкам Нины Терентьевой), Лещик «совратил» Удалову два или два с половиной года назад. «Дядя Юра» повторил мне утверждение Терентьевой о том, что Екатерина «влюбилась» в учителя истории «как дура». И что якобы именно Удалова придумала, что после школы уедет со своим взрослым «возлюбленным» из Великозаводска в Москву.

— Я думаю, что это Лещик придумал схему с шантажом мужиков, — сказал Зоин отец.

Юрий Фёдорович считал: Дмитрий Григорьевич «напел» Удаловой ту же «басню», которую ему повторила теперь уже Терентьева — о том, что в Великозаводске будут «косо смотреть», если школьный учитель женится на своей бывшей ученице. А вот в Москве на подобный факт не обратили бы внимания.

— Я думаю, что он пожаловался Удаловой на размер своей зарплаты, — сказал Каховский. — И подсказал, как девчонка может раздобыть денег на ту самую кооперативную квартиру в Москве, где они «будут счастливы». Только не представляю, как он дурил девчонке голову, когда через год замутил ещё и с её подружками: с Локтевой и с Терентьевой. Ловкий мужик этот ваш учитель истории. Больше трёх месяцев крутил роман сразу с тремя хорошо знакомыми друг с другом девицами. Я удивлён, что об этом не узнала вся школа или родители старшеклассниц. Но ни коллеги, ни соседи по подъезду до сих пор не подозревают, что происходило у них под носом.

Юрий Фёдорович ухмыльнулся.

— Екатерина недовольство «изменами» всё же проявила, — сказал он. — Потому что в итоге Лещик с Удаловой «расстался». Опять же: на удивление тихо. Наверняка, чего-то наобещал девчонке. Или запугал. Позже обязательно проясню этот момент. Хотя обиженная Екатерина после этого расставания перестала общаться с подругами. Терентьева заявила мне, что Дмитрий Григорьевич «понял», что «любит» именно её, Нину. И завершил «отношения» с Удаловой. Нина говорила: «в ближайшее время» учитель собирался «порвать» и с Локтевой. Но пока «раздумывал», как это провернуть, чтобы «не рассорить» Терентьеву ещё и с лучшей подругой — с Оксаной.

Зоин отец выдохнул дым, легонько ударил сигарету о край консервной банки.

— Отношения с Удаловой Дмитрий Григорьевич разорвал, — сказал он. — Продолжил морочить головы Локтевой и Терентьевой. И почти полгода Екатерина мирилась с этим фактом. Винила в этом своём несчастье не учителя, а Оксану и Нину. Даже пакостила им по мелочи. Однако в конце весны она вроде бы остыла. И с подругами всё же помирилась. Но тут же заявила им, что историк занял у неё деньги: всю ту сумму, которую девчонка скопила на квартиру в Москве. Причём, взял он у неё накопления сразу же после того, как Удаловой исполнилось шестнадцать лет, и она лишилась возможности зарабатывать, как прежде. Удалова попросила помочь ей вернуть деньги. Но подруги Екатерине не поверили.

Юрий Фёдорович выпустил в сторону окна кольцо дыма.

— Терентьева уверена, что Удалова наговаривала на Лещика от злобы и из ревности, — сказал Каховский. — А вот мне больше верится в то, что Дмитрий Григорьевич заранее такое спланировал. Уж он-то понимал, что девица не напишет на него заявление в милицию. Скорее всего, с её подружками он собирался провернуть тот же фокус, едва им только стукнет шестнадцать. Если Лещик действительно «любитель маленьких девочек», то отношения с взрослыми женщинами ему не интересны. Да и не выгодны. С этими тремя подружками он вскоре попрощался бы: как только посчитал бы их достаточно взрослыми. Обобрал бы девчонок до нитки. И нашёл бы себе новые «игрушки».

Каховский кашлянул, сплюнул в банку.

— Дмитрий Григорьевич приехал в наш город три года назад, — сообщил он. — Эту квартиру снимает. Как мне сказал местный участковый, Лещик «присматривает» за жильём, пока хозяйка квартиры гостит у сестры в деревне. Не сомневаюсь, что на своём прошлом месте работы он оставил вот таких же подросших и обманутых Нин и Оксан. Вот только из нашего города этот историк уедет вовсе не туда, куда планировал. Можешь мне поверить, зятёк. Потому что у меня есть дочь. И я не желаю, чтобы подобные лещики расхаживали на свободе. Так что Екатерина Удалова всё же добилась своего: Дмитрий Григорьевич, действительно, скоро «очень пожалеет» и «будет страдать».

Каховский кашлянул.

— Удалова летом потребовала, чтобы Лещик вернул ей долг. Но тот заявил девице, что никаких денег у неё не брал. Нина и Оксана ему поверили: решили, что историю с «долгом» Екатерина придумала — чтобы рассорить учителя с Локтевой и с Терентьевой. Случилось это в начале июня. Вот тогда Удалова и сказала подругам, что Лещик скоро «очень пожалеет» и «будет страдать». Она попыталась занять денег у подруг — большую сумму. Но и Оксана и Нина ей отказали. Удалова наговорила им «гадостей», угрожала и снова избегала общения с этими девицами до середины августа. Ну а потом, как сказала Терентьева, девчонка «остыла» и опять наладила с ними отношения.

Зоин отец взглянул на дверь своей квартиры, прислушался.

Ничего, кроме завываний ветра и приглушённого стенами смеха Вовчика я не услышал.

Каховский кашлянул (прикрыл рот кулаком) и продолжил:

— Думаю, Удалова уже в августе решила, как раздобудет деньги и каким образом заставит Дмитрия Григорьевича «страдать», — сказал он. — Не знаю, что там щёлкнуло в её голове. Но девчонка выбрала не самый простой вариант мести. Вместо того, чтобы поднять вокруг вашего учителя и его пристрастий шум, она предпочла криминальный путь. Очевидно, что Удалова решила ограбить подружек, а заодно и упрятать Лещика за решётку. Крепко же её обидели, раз девица решилась на убийство. Или же это сработала наследственность. И девчонка изначально была предрасположена к таким вот радикальным способам решения проблем. Вот тебе интересный факт, зятёк…

Юрий Фёдорович указал на меня сигаретой.

— Помнишь тот случай в октябре, когда вашу одноклассницу едва не взорвали в машине вместе с её папашей? — спросил он.

— Свету Зотову?

— Да… кажется. Только у её отца другая фамилия.

— У отчима, — поправил я.

— Не суть, — сказал Юрий Фёдорович.

Он шумно выдохнул в потолок дым.

— Я не так давно выяснил примечательный факт, — сказал Каховский. — Преступник, что изготовил бомбу для отчима вашей Зотовой — это дядя Екатерины Удаловой: родной брат её матери.

Каховский посмотрел мне в лицо, но тут же перевёл взгляд на тонкую струйку дыма, что поднималась от кончика сигареты и улетала к окну.

— И что в этом примечательного? — спросил я.

— Может, и ничего.

Юрий Фёдорович вздохнул.

— Может, и ничего, — повторил он. — М-да.

И сказал:

— Терентьева уверена: Удалова не знала, что Дмитрий Григорьевич в пятницу двадцать первого сентября уехал в Новосибирск на похороны. Подружки в пятницу его не видели ни в школе, ни после уроков. А Екатерина в пятницу и в субботу много времени провела на репетициях: её музыкальный коллектив готовился к выступлению на празднике в честь Дня учителя. Вот и получилось так, что нож в понедельник оказался на столе не рядом с Лещиком. А отпечатки пальцев Лещика в квартире Локтевых не стали доказательством причастности учителя истории к убийству девятиклассницы. Дмитрий Григорьевич, к слову, активно общался с родителями всех трёх девиц. И даже крутил вялотекущий роман с Верой Локтевой.

Юрий Фёдорович скривил губы, повертел рукой.

— Но я сомневаюсь, что у него с Верой Ильиничной наклёвывалось что-то серьёзное. Она постарше него… была. Считаю, что Дмитрий Григорьевич попросту морочил ей голову. Опасался, что его общение с Оксаной неверно истолкуют. Ему, небось, казалось, что окружающие либо уже подозревали его в связях с несовершеннолетними, либо вот-вот могли заподозрить.

Каховский прервался на очередную «затяжку».

— А во второй раз Удалова решила сработать уже наверняка, — сказал он. — Лещику было бы сложно доказать свою невиновность после того, что произошло в твоём «видении». Это если бы тело девчонки нашли у него в квартире. Но он оказался решительным товарищем — судя по тому, что ты мне рассказал. И… в некотором смысле — везучим.

Зоин родитель покачал головой.

— Странно, что даже после второй неудачи Удалова его попросту не убила. Или всё же пыталась, но мы о тех попытках не знаем? А может, планировала, но не успела? Признаюсь честно, зятёк, мне иногда сложно понять, что творится в головах у женщин. Мужик, как бы ни обижался, так сильно бы не мудрил — прибил бы этого любителя девочек, да и успокоился. М-да.

Юрий Фёдорович взглянул на тёмно-серое небо за окном, будто силился рассмотреть за плотной пеленой облаков звёзды или луну.

Ветер забрасывал с улицы на лестничную площадку блестящие ледяные крошки. Те сыпались Каховскому под ноги — некоторые льдинки ударялись о его тенниску и джинсы.

Каховский ухмыльнулся.

— Алексей Чуйкин, вчера раскололся, — сказал он. — Признался, почему убил двоюродную сестру. А заодно и выложил нам информацию и о том, как вместе с подельниками грабил в столице ювелирные магазины. Московские коллеги будут на седьмом небе от счастья, когда получат от нас эту информацию. И сотоварищи Чуйкина теперь никуда не денутся: получат хорошие сроки за свои проделки. Братец Удаловой на допросе запел по полной программе: выложил нам, как говорится, все явки и пароли. Гору бумаги извёл на свои признательные показания — в обмен на «явку с повинной».

Юрий Фёдорович (будто бы нехотя) затушил сигарету, поставил на пол консервную банку (ногой задвинул её в угол).

— Чуйкин заявил, что Екатерина его шантажировала. Якобы, он сболтнул Удаловой осенью о своих московских приключениях. А спустя примерно месяц сестра попросила, чтобы Алексей продал ей часть украденного золота. Чуйкин отказал. Но Екатерина не смирилась с отказом — она пригрозила, что расскажет милиции о подвигах двоюродного брата. Чуйкин посоветовался с сотоварищами. Те ничего девчонке продавать не пожелали. И поставили Алексею условие: либо он «заткнёт» сестре рот, либо сам умолкнет навсегда. Чуйкин «умолкнуть» не захотел — явился к родственникам с ножом.

Зоин родитель развёл руками.

— Вот тебе, зятёк, и «личная неприязнь».

Юрий Фёдорович похлопал меня по плечу, словно с чем-то поздравил. Горделиво улыбнулся, точно только что поведал мне об удачно завершённом «деле». Но не упомянул о том, что Вера Ильинична Локтева так и осталась «официально» виновной в убийстве своей дочери. И о том, что Нина Терентьева не получит украденные подругой деньги. Я подумал, что описанная рассказом Каховского последовательность преступлений Удаловой выглядела вполне достоверно. Примерно так я её себе ещё сегодня утром и представлял. И даже догадывался о роли во «всём этом» Дмитрия Григорьевича Лещика (не знал лишь о его хитрости с «долгом»). Вообразил, как расстроилась Катя, из-за собственной доверчивости потерявшая все свои сбережения. Понимал и то, как обидело Удалову «предательство» подруг, принявших в споре не её сторону. Не понял только…

Я переспросил:

— Золото? Дядя Юра, а зачем ей понадобилось золото?

Каховский прикрыл окно. Ветер возмущённо тряхнул оконную раму, застучал ледяной крошкой по стёклам. Задержавшийся в помещении похожий на облака дым продолжил движение к форточке (но уже не столь активное).

— Чуйкин ничего вразумительного на эту тему не говорил, — ответил Юрий Фёдорович. — Он, конечно, высказал по этому поводу несколько предположений — не самых разумных и совершенно бездоказательных. В общем, нёс полную ерунду. Не буду тебе её озвучивать: подобные глупости сможешь вообразить и сам. У меня тоже нет никаких достоверных версий: подтверждённых реальными фактами. А сама Удалова нам уже ничего о золоте не расскажет.

Каховский пожал плечами.

— Так что мы теперь вряд ли узнаем, — сказал он, — для чего этой сумасшедшей девчонке понадобилось ворованное золото. Да и нужна ли нам эта информация? Не знаю, как тебе, зятёк, но мне история этих трёх подруг уже порядком поднадоела. Больше не хочу о ней даже думать. Одну девицу из трёх мы с тобой всё же спасли — не идеальный, но сносный результат. Убийцы найдены и обезврежены. А с тем золотом… пусть разбираются москвичи.

Зоин отец провёл руками по моим плечам, будто стряхнул с них пыль.

— У моей дочери сегодня день рождения, — сказал он. — Девочке исполнилось одиннадцать лет. Скоро станет взрослой. Так что выброси из головы все лишние мысли, зятёк. Пойдём-ка в квартиру, пока Елизавета Павловна не сошла с ума от вашей шумной компании. Будем пить, есть и веселиться. Не станем портить Зое праздник. Жду не дождусь, когда ты, зятёк, подрастёшь — чтобы мы с тобой «правильно» отмечали подобные события.

Я пригладил рукой причёску, поправил чуть сместившуюся вбок бабочку.

Вслед за Юрием Фёдоровичем спустился на четвёртый этаж.

Подумал, когда шагал по ступеням: «И всё-таки. Зачем Удаловой понадобилось золото?»

Глава 9

В квартире Каховских меня встретили ароматы женских духов и мясных блюд, звуки детских голосов… и Света Зотова. Курносая выглядела столь же нарядной, как и именинница (в пошитом на заказ платье и в туфлях с большими блестящими пряжками). Щеголяла золотыми серьгами и колечком. Будто мультяшная кукла помахивала длинными подкрашенными ресницами. Источала запах хорошо знакомой мне «Рижской сирени». И приехала к Зое явно не в троллейбусе: в общественном транспорте Зотова не сохранила бы свою совсем не детскую замысловатую причёску.

Девочка тихо произнесла: «Здравствуй, Миша Иванов». Она отвесила комплимент моему наряду (отдельно похвалила бабочку). Одарила меня хорошо отрепетированной симпатичной (и вполне искренней на вид) улыбкой. Будто бы случайно прикоснулась тёплой рукой к моей щеке. Зотова без умолку мурлыкала комплименты; удерживала на лице улыбку, дождалась, пока я переобуюсь в «свои» красные тапки. Потом вдруг решительно схватила мою руку, бросила вороватый взгляд в сторону гостиной. И торопливо повела меня на кухню — я удивился её поступку, поэтому не сопротивлялся.

На кухне запахи готовых блюд стали на порядок мощнее. А вот голоса Зоиных гостей притихли. Я шарил взглядом по помещению — отыскивал источники ароматов. Некоторые увидел. Но чувствовал, что далеко не все. Света подвела меня к кухонному столу, преградила мне путь к выходу. И обрушила на меня весь свой пока небогатый арсенал женских чар. Смотрела мне в глаза, улыбалась, держала меня за руку. Девочка (сама того не зная) напомнила мне о том насыщенном событиями дне (из прошлой жизни), когда я впервые… тесно сблизился со своей будущей супругой.

Вот только в этой реальности мне рановато было «тесно сближаться». Да я пока и не испытывал потребности в том «сближении». Гормоны не затуманивали мне мозг. Женские улыбки (особенно — принадлежавшие десятилетним девочкам) меня не завораживали. Прикосновения девичьих пальцев к коже моего предплечья не пробуждали в голове фантазии. А пристальный взгляд голубых глаз совершенно не смущал и не вгонял в ступор. Но все эти факторы (в совокупности) разожгли любопытство. Я едва сдержал вопрос: «Что тебе нужно, Зотова?» Потому что он показался мне грубоватым.

Но девочка не затянула «подготовку почвы» — перешла «к делу» без моих подсказок. Она опровергла мелькнувшее в моей голове предположение о том, что я не знал «некоторых вещей» из жизни советских четвероклассников. Причина Светиного поведения оказалась понятной и банальной (вовсе не та, что всплыла в моем воображении, испорченном постперестроичными реалиями и старыми немецкими фильмами). Я едва не стукнул себя ладонью по лбу, когда услышал повод для всех этих Светиных «танцев с бубном». Зотова поинтересовалась, не смогу ли я и для неё «достать» «такую же сумочку».

Я проявил чудеса выдержки: не рассмеялся. Лишь улыбнулся девочке. Взглянул на неё по-отечески, точно на несмышленого ребёнка (кем Света мне сейчас и казалась). Ответил, что подаренная Зое Каховской сумочка — это «абсолютный эксклюзив». Она «разработана» «ведущими дизайнерами» и «законодателями мировой моды» специально под вкусы и потребности Зои Каховской. Сообщил Зотовой, что «рюкзачок» существует в единственном экземпляре. И «не имеет мировых аналогов». С уверенностью заверил девочку, что в магазине «такой дамский аксессуар» купить «никак не возможно».

Света растеряно взмахнула ресницами. Сдвинула к переносице тонкие брови, поморщила курносый нос. Девочка словно в уме напряжённо переводила воспроизведённые мной рекламные слоганы будущего в понятные ей слова и образы. Я стащил из хрустальной вазы конфету (больше по привычке, нежели из желания съесть сладкое), сунул её в карман брюк. Повторил для Зотовой: «Никак не получится. Зкс-клю-зив. Вот так-то. Прости». Высвободил руку из захвата девичьих пальцев и поспешил в гостиную (пока меня наедине со Светой не застукали в кухне Вовчик или Зоя Каховская).

* * *

В гостиной меня встретили приветственные возгласы детей. Празднование Зоиного дня рождения шло полным ходом. Стучали по тарелкам вилки и ложки, позвякивали модные стаканы из «болгарского стекла» (с наклейками в виде гоночных автомобилей). Вовчик пользовался отсутствием Зотовой: наворачивал за обе щёки салаты (на столе рядом с рыжим я увидел три пустые бутылки из-под «Пепси»). Кругликов и Васильев терзали огромные отбивные (с такой жадностью, будто намеренно ничего не если с позавчерашнего вечера). Павлик Солнцев увлёчённо ковырял ложкой оливье — выбирал из салата зелёный горошек (была у меня раньше такая привычка). Лера и Зоя сидели вполоборота к столу. Расставленные на столе аппетитные блюда они будто не замечали (салаты в их тарелках выглядели нетронутыми). Девочки рассматривали мой подарок (Кравец то и дело печально вздыхала, поглаживала рюкзачок рукой — словно ласкала щенка или котёнка).

Зоя меня заметила — улыбнулась, взмахнула рукой, указала на пустовавшее рядом с ней «посадочное место». Выдернула из рук Кравец Надино изделие, прижала его к груди. Стоило мне попасть в зону досягаемости, как Зоя вскочила со стула и (уже в который раз за сегодняшний день) поцеловала меня в щёку. Сидевший во главе стола Юрий Фёдорович крякнул и опрокинул в рот рюмку водки. Елизавета Павловна поступок дочери словно и не заметила. Но нахмурила брови: наблюдала за тем, как её муж торопливо наполнял свою опустевшую посуду прозрачной жидкостью из хрустального графина. Рюмка заполнилась до краёв. Юрий Фёдорович заметил взгляд жены — виновато пожал плечами, опустил глаза. Но тут же вскочил с места и провозгласил тост «за именинницу». Дети поддержали его возгласами, схватили стаканы. Наполнил свой стакан и я (но не «Пепси», а зелёным «Тархуном»). Дружно «чокнулись» — комната наполнилась стеклянным звоном.

В день рождения дочери Каховские не устроили тематическую вечеринку, подобную той, что была месяц назад на праздновании «днюхи» Валеры Кругликова. Хотя Зое (да и всему нашему отряду) тот праздник понравился. Однако Каховская предпочла покрасоваться перед гостями в новом наряде. А отсутствие игрового сценария её родители компенсировали присутствием на праздничном столе множества дефицитных по нынешним временам продуктов. Я рассматривал расставленные на столе блюда, прикидывал «с чего бы начать». После низкокалорийной диеты, которой придерживался на закате прошлой жизни, есть «что хочу» и при этом не толстеть выглядело едва ли не чудом. И я пользовался этой особенностью своего нового юного организма (в меру возможностей, разумеется: нынешний ассортимент магазинов не баловал «разносолами», а на городской рынок без собственного автомобиля часто не поездишь).

Пока я прикидывал, чем именно наполню свою тарелку, в гостиную вернулась Зотова. Я отметил, что девочка вошла в комнату не сразу вслед за мной. Света несколько минут выждала, будто уходила вовсе не для того, чтобы со мной пообщаться (а занималась «своими делами») — словно девочка уже сейчас представляла, что такое «конспирация». Лера Кравец нехотя уступила подруге место (нехотя, потому что с грустью поглядывала на Зоин рюкзак), вернулась на другую сторону стола — к Лежику. Зотова уселась между именинницей и вдруг притихшим Вовчиком. Девочка взглянула на меня, потом на мой подарок. Вздохнула. Повернулась к своему рыжему соседу — адресовала тому «небывало тёплую» улыбку. Тут же склонилась к уху Вовчика, о чём-то прошептала мальчику. Рыжий пожал плечами и громко ответил: «Я-то откуда знаю?» И посмотрел на Зою. Я решительно придвинул к себе блюдо с курицей — переложил на свою тарелку сразу три румяных кусочка.

Зоя Каховская тоже вспомнила о своём салате. Но мой подарок без присмотра не оставила — набросила лямки на плечи, примостила рюкзачок у себя за спиной. «Там у меня плеер лежит, — шепнула мне девочка. — Возьму его завтра в школу. Послушаем на переменах музыку». Прикоснулась к моей руке — я вздрогнул: пальцы Каховской были не теплее, чем у Снежной королевы. Заметил, что Зоин жест повторила Света: она будто бы случайно коснулась предплечья своего соседа — уши Вовчика порозовели, но контакт с рукой соседки рыжий не прервал. Компанию куриной грудке в моей тарелке составила свиная отбивная. Потом я добавил в композицию ещё и разрезанное пополам яйцо, фаршированное жареными грибами и сыром. Зотова тем временем без устали нашёптывала свои желания Вовчику. Рыжий внимал пожеланиям «дамы сердца» — пожимал плечами, кивал, хмурил брови, усмехался (будто выслушивал качественный пересказ шекспировской пьесы).

Паузу в поедании «вкусностей» поставил Олег Васильев. Лежик отодвинул от себя тарелку и заявил: «Не могу больше». Лера Кравец будто дожидалась этого сигнала: тут же предложила «устроить танцы». Зоя радостно встрепенулась. Но парни скривили недовольные рожицы. Вовчик громко отрыгнул и предложил «сыгрануть» в «гангстеров» (в «гангстеры» я переименовал «мафию»: часто наблюдал, как в неё играли гости на детских праздниках у моего младшего сына). Юрий Фёдорович икнул и поинтересовался правилами игры. Восседавший по его левую руку Кругликов охотно проинформировал Зоиного отца. Тот выслушал Валеру — поднял руки, будто сдавался в плен. Юрий Фёдорович заявил, что вдоволь наигрался в «гангстеров» на работе. Он вынул из кармана сигареты и спешно ретировался из квартиры. А вот Елизавета Павловна от «детского развлечения» не отказалась — во время игры не раз проявила небывалую наблюдательность.

О чём рассказывала своему «рыцарю» Светлана Зотова я узнал, когда девчонки удалились в Зоину комнату «посекретничать». При разговоре со мной Вовчик не выдавал желания «дамы сердца» за свои. Он прямо заявил, что «Светка» хотела бы знать, где «Иванов» купил для «Зойки» такой «клёвый» рюкзак. Я не выдал ни одной шутки на тему Светиного любопытства и упрямства. Но повторил рыжему все те выражения, что не так давно на кухне у Каховских озвучил для Зотовой. Вовчик почесал затылок (взъерошил волосы) и поинтересовался: «Так чё мне делать?» Я заверил мальчика, что он может «расслабиться», предложил ему «не грузиться», вручил рыжему в качестве утешительного приза бутылку «Пепси». Вовчик пожал плечами, от напитка не отказался. И уже через четверть часа передал суть нашего разговора «даме сердца» — девочка недовольно нахмурилась. Но через пару секунд Света сменила гнев на милость: вновь улыбалась и нашёптывала «рыцарю» новые инструкции.

В этот день Вовчик меня о рюкзачке больше не расспрашивал (вопреки моим ожиданиям). Я не поверил в то, что Зотова отступила, так и не добившись цели. Потому что Света сегодня у Каховских не прекращала «промывать мозг» своему рыжему кавалеру. И даже трижды потанцевала с Вовчиком, положив руки ему на плечи и гипнотизируя рыжего взглядом (девочки всё же уговорили парней «потерпеть» полтора часа танцев). Станцевал и я — с Зоей. В начале нашего первого медленного танца Юрий Фёдорович вынул из кармана сигареты и сбежал на перекур. А вот Елизавета Павловна посматривала на нас с любопытством и умилением (будто на танец молодожёнов). Я не растерялся, станцевал под пение Аллы Пугачёвой и с «тётей Лизой» (помассировал руками её талию). Зоиной маме танцевать с «зятем» явно понравилось. Я заметил, как игриво блестели её глаза — даже заподозрил женщину в том, что она тайком от нас и от мужа потягивала на кухне вино или ликёр.

А вот Зоя наблюдала за нашим танцем с недовольством: хмурила брови, покусывала губы. Заметил это не только я. Зотова и Кравец тоже обратили внимание на поведение подруги. И повели себя совсем не по-женски: ни Света, ни Лера ни разу за весь вечер не приглашали меня на танец — довольствовались своими «полуофициальными» спутниками, хотя пару раз увлекали на «танцпол» и первоклашек (Лера Кравец станцевала даже с Юрием Фёдоровичем — заставила хмурить брови непривычно молчаливую сегодня Елизавету Павловну). «Дядя Юра», вопреки моим ожиданиям, не покинул детское сборище. Быть может, он не решился оставить наедине с нами свою супругу (или же: нас наедине с ней). Активно прикладывался к рюмке, шутил «на грани фола» (несколько раз удостоился грозного «папа!» от дочери) и увлечённо распевал песни вместе со звёздами современной советской эстрады (чьи голоса звучали из динамиков импортного двухкассетного магнитофона).

Зоин плеер я сегодня так и не испытал. Взглянул на него издалека (будто на музейный экспонат). Припомнил, что подобное «чудо техники» появилось у меня ещё до распада СССР: в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году (купил по случаю «бэушный» у одноклассника). Ездил потом вместе с Валеркой Кругликовым на рынок, покупали там кассеты с музыкой (ужасного качества). Но фанатом музыки я в прошлой жизни себя не считал — не особенно интересовался музыкальными веяниями и сейчас. И всё же удивился, заметив на письменном столе у Каховской кассету с альбомом («The Works») группы «Queen». Название группы и альбома были написаны от руки, кривыми латинскими буквами, словно их срисовывали «на глазок». «Маме привезли вместе с „нормальной“ музыкой», — прокомментировала мою находку Зоя, небрежно бросив кассету в ящик стола. Схватила меня за руку и потащила в гостиную, где снова зазвучала «медленная» музыка.

«Неплохо советские школьники празднуют дни рождения», — думал я вечером, шагая по освещённой фонарями улице домой. В очередной раз в этой новой жизни возвращался с праздника (трезвый и не очень уставший)… чтобы уснуть в своей кровати в одиночестве. Подозревал, что подобные последствия у моих «гулянок» будут ещё года три-четыре, если не больше. Сегодня даже глоток вина у Каховского не выпросил (гадский «дядя Юра» в ответ на мою просьбу сунул мне под нос свой пропахший табачным дымом кулак). А вот участившиеся Зоины поцелуи (пока только в щёку) настораживали. Потому что они могли перерасти в нечто более «серьёзное» (когда у девочек наступало половое созревание?). Как бы я не выглядел со стороны, но идея целоваться со школьницей не казалась мне… здравой. Я успокаивал себя лишь тем, что со временем привыкну к своему новому статусу. Да и ожидавшая меня в недалёком будущем «гормональная буря» могла изменить мои взгляды.

* * *

В четверг Зоины рюкзак и плеер стали предметом зависти для учеников четвёртого «А» класса. Да и сама непривычно серьёзная (на год повзрослевшая) председатель Совета отряда класса на переменах находилась в центре внимания одноклассников. Она ни на секунду не оставалась в одиночестве. Помимо меня и Зотовой рядом с ней постоянно вертелись ещё несколько человек — и в классе, и в школьном коридоре. Школьников сегодня будто магнитом притягивало к Зое. Дети не выпускали из виду полученные Каховской на день рождения вещи (желали взглянуть на них «поближе»). Но девочка не жаловалась на назойливость одноклассников — лишь устало вздыхала и в очередной раз отвечала на однотипные вопросы.

Акценты интереса к Зоиным подаркам разделились «по половому признаку». Мальчишки заваливали Зою просьбами «дать послушать» музыку. Спрашивали: «Какие кассеты есть? Музыка играет в два уха или в одно? Можно сделать тише или громче? Сколько такая „штука“ стоит? Где достала? Не боишься оглохнуть?» Парни наперебой заявляли, что им скоро тоже «такие» купят («и даже лучше!»): родители подарят на день рождения или на… следующий Новый год. Прислушивались, пытались определить, какую песню слушала Зоя или Света, получавшая иногда от подруги возможность прослушать новинки современной эстрады (я от подобной чести отказывался: наслушался этих песен, пока жил у тётки).

Девочки (во главе со Светой Зотовой) плеером и музыкой интересовались вяло. Но тоже вертелись поблизости от Каховской: прожигали взглядами надпись «Christian Dior» на Зоином рюкзаке. Громким шёпотом обсуждали, «настоящая» ли у Зои сумка. Прикидывали, сколько «такой» рюкзак стоил в комиссионке. Выспрашивали у Каховской, может ли она «достать» ещё один. Председатель Совета отряда лишь поводила плечом. Вместо неё отвечала Света Зотова: почти слово в слово пересказывала мой вчерашний монолог. Я мысленно похвалил превосходную память Светланы. Сдерживал улыбку и слушал выражения: «абсолютный эксклюзив», «ведущие дизайнеры», «законодатели мировой моды» и «не имеет мировых аналогов».

* * *

После уроков я не пошёл в квартиру Солнцевых (даже в мыслях уже не называл её ни «своей», ни «папиной — не иначе как 'квартирой Солнцевых»). Потому что сегодня утром к генерал-майору Лукину нагрянуло всё его семейство: дочь с мужем и детьми, приехал и Серёжа с сыновьями. Фрол Прокопьевич позвонил мне вчера поздно вечером (когда я уже задремал), напомнил пенсионер о себе (и о моём обещании) и сегодня утром. Я заверил его, что «наш договор в силе». Пообещал, что «загляну» в гости к Фролу Прокопьевичу «после школы». И непременно поздороваюсь со съехавшейся к нему роднёй: каждому потомку Лукина «персонально» пожму руку. Проговаривал обещание и мысленно скрещивал пальцы: очень ух не хотел перед самым Новым годом «снова умирать».

Жилище генерал-майора сегодня впервые показалось мне тесным и шумным. Ещё в подъезде я услышал громкий монолог хозяина квартиры (о разновидностях опунций), детские голоса, топот ног и звуки музыки. Около двери я успокоил дыхание, но не угомонил панически трепыхавшееся в груди сердце (категорическое нежелание падать на пол от очередного «приступа» вынудило меня нервничать). Я расстегнул пальто, поправил узел пионерского галстука. Уставился на стекляшку глазка — дослушал рассказ Лукина о мелковолосистой опунции (покрытой «тончайшими» колючками, напоминавшими «шерстинки»). Фрол Прокопьевич сделал паузу в монологе — я нажал на кнопку звонка. Несколько секунд из квартиры доносилась лишь музыка. Потом скрипнули дверные петли.

— А вот и Мишаня пришёл! — воскликнул укутанный в «парадный» халат генерал-майор.

Фрол Прокопьевич схватил меня за руку (будто испугался, что сбегу), дохнул мне в лицо запашком мятных капель, втянул в квартиру. Где я тут же попал под прицел шести пар детских глаз — те рассматривали меня в упор, без смущения, но с любопытством (будто диковинного зверя). Поинтересовались «кто пришёл» и взрослые. Я увидел бледное лицо Серёжи и незнакомого мужчину (лет двадцати) — очень походившего на молодого Фрола Прокопьевича Лукина (каким я его видел на висевших в гостиной фотографиях). Серёжа меня узнал — громко поприветствовал (обозвал «юным тимуровцем»). Он-то и стал первым Лукиным, которому я сегодня пожал руку (и не свалился без чувств). Серёжа похлопал меня по плечу — я заметил, как разгладились невиданные мной раньше морщинки на лице Фрола Прокопьевича.

Я подумал, что если родственники генерал-майора и будут обо мне потом вспоминать, то не иначе как о «том мальчике с потными ладошками». Потому что моя рука при рукопожатиях сегодня неизменно становилась влажной и холодной (сколько бы я не вытирал её о брюки школьной формы). Я бесстрашно протягивал её очередному отпрыску Фрола Прокопьевича (невольно задерживал при этом дыхание). И тут же улыбался, сообразив: «припадок» не случился. Моё упрямое желание пожать всем руки показалось гостям Лукина странным (особенно женщинам и девочкам). Они прятали усмешки, посматривали на генерал-майора и будто мысленно спрашивали: «Он всегда такой?» Но они не обидели меня отказом: все (и дети, и женщины) хотя бы однажды прикоснуться к руке «странного мальчика» (к моей).

Последним мне пожала руку невысокая полноватая дама — дочь Фрола Прокопьевича. Она тут же засыпала меня вопросами о своём отце (будто приняла меня за его лечащего врача). Спрашивала, вовремя ли тот принимает лекарства, ходит ли на прогулки, хорошо ли спит. Шпаргалку ответов на подобные вопросы мы с Лукиным не составили (а я плохо представлял, что именно Лукин наговорил обо мне дочери). Поэтому я изобразил смущение и растерянность (в образе «странного» десятилетнего мальчика были и преимущества) — покосился на хозяина квартиры. Генерал-майор по-родственному обнял меня за плечи и громогласно заявил я «великолепный тимуровец». Пообещал, что непременно поблагодарит руководство моей школы за «шефскую помощь». Подмигнул мне и объявил о том, что «пора обедать».

У Лукина я побыл меньше часа. Пообедал. Пообщался с мальчишками примерно моего (нынешнего) возраста. Увеличил свои познания в сфере домашнего растениеводства. Получил от сына Лукина подарок на новый год (небольшой бумажный пакет — сразу в него не заглянул: постеснялся). Фрол Прокопьевич подтвердил, что я своё обещание выполнил (подмигнул мне, кивнул головой). Поэтому я выбрался из-за стола и объявил, что «мне пора». Сказал, что на завтра мне задали много уроков (Зоя действительно жаловалась, что придётся решать к завтрашнему дню «аж три» задачи по математике: ей такое количество заданий показалось «огромным»). Прихватил новогодний подарок и побрёл в прихожую. Фрол Прокопьевич проводил меня до двери. Помог мне застегнуть пальто, поправил мою шапку, прикрыл мне горло шарфом.

— Спасибо, Мишаня, — сказал он. — Теперь со спокойной душой встречу Новый год. С наступающим праздником тебя!

— И вас тоже с наступающим, — пробормотал я.

* * *

К Солнцевым я сразу не пошёл — заглянул домой. Переоделся, взял сумку с кимоно: решил, что от Паши сразу же пойду во Дворец спорта на тренировку. И заглянул в полученный от Серёжи пакет. Ухмыльнулся, высыпал его содержимое на кровать. Поначалу удивился тому, зачем сын Лукина привёз мне из Ленинграда конфеты (да ещё в подарок на Новый год). Те походили на ириски. Но явно импортные. С разноцветными фантиками и одинаковым рисунком. Взял одну из «ирисок» — повертел её в руке: разглядывал картинку на обёртке (мальчик в большой шляпе, похожей на сомбреро). Прочёл: «Pedro. Velim. Bubble gum». И улыбнулся, словно увидел старого знакомого. Сообразил, что получил в подарок не конфеты (и уж точно не ириски). А мечту советских школьников: импортную жевательную резинку (около сотни жевательных резинок, упакованных в яркие обёртки с выполненными латиницей надписями).

— Педро, — пробормотал я.

Поднёс жевательную резинку к лицу, понюхал. Фруктовый аромат жевательной резинки я не почувствовал, но вспомнил его. Потому что точно такие же «жвачки» мы с Валерой Кругликовым покупали в чехословацком луна-парке, который приезжал в Великозаводск в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году. Мы часто туда бегали. Но не только для того, чтобы прокатиться на «американских горках». А потому что в билетных кассах там продавали эту самую жевательную резинку «Педро» — «жвачку», из которой великозаводская детвора выдувала «пузыри» (большие, какие «ни в жизнь» не надуть из советских жевательных пластинок). Я вспомнил даже стоимость той жевательной резинки: руль за штуку. На фантике так и написали цену: «1,-». Я уже потом узнал, что эта единичка означала вовсе не советский рубль, а чехословацкую крону (до тысяча девятьсот девяностого года по курсу стоившая десять советских копеек).

Я не удержался, развернул фантик (вкладыш с картинкой под ним не обнаружил) — как и ожидал, нашёл под ним знакомое розовое «тельце» жевательной резинки. И уже наяву почувствовал её аромат. А затем и вкус (фруктовый, как мне и запомнилось). Тут же представил, как отреагировал бы на эту жвачку Валера Кругликов. В прошлой жизни он проявил чудеса выдержки: сохранил одну жевательную резинку нетронутой — на память. Приятель показывал мне её незадолго до своей гибели (у той был голубой фантик с точно таким же мексиканско-чехословацким мальчиком в большой широкополой шляпе); мы вместе с ним тогда вспоминали, как наскребали по сусекам монеты, чтобы собрать рубль (не на билет аттракциона — на «жвачку»). Я хмыкнул, помял жевательную резинку челюстями. И уже вскоре выдул из неё пузырь… который тут же лопнул: с приглушённым хлопком выпустил воздух.

Собрал в горсть десяток разноцветных «ирисок» — представил, как порадую сегодня приятелей. Сам я теперь не считал себя любителем подобных «вкусностей». Выдувание пузырей меня уже не развлекало, как в прошлом детстве. Хотя когда-то я облепил дверцы тётушкиного шкафа наклейками-вкладышами, что находил под фантиками жевательной резинки (динозаврами, машинками, терминаторами и прочими шреками). И даже собирал коллекцию вкладышей из серии «Love is…» Но в этой жизни Педро меня порадовала, прежде всего, теми воспоминаниями, что она навеяла. А вот её вкус теперь уже не приводил меня в восторг. То ли потому что пока свежи были воспоминания о других «вкусностях», которые я пробовал в прошлой жизни. То ли потому, что со временем у меня сменились предпочтения. Не получалось у меня смотреть на «Педро» с прежним искренним детским восторгом.

Я разжал пальцы — уронил жевательные резинки обратно на кровать. Потому что сообразил: «Педро» — действительно великолепный презент для нынешней детворы (Серёжа Лукин, должно быть, думал примерно также, раз осчастливил меня подобным подарком). Усомнился, найду лучший способ поздравить приятелей с Новым годом. Я тут же разложил разноцветные «ириски» на кучки. Прикинул: ни о ком ли не забыл. Выдул большой пузырь — тот лопнул и прилип к моему подбородку. Мысленно перечислил представителей своего отряда: «Вовчик, Паша, Валера, Зоя и Света». На долю каждого выходило примерно по двадцать жевательных резинок — по нынешним детским мерка, невероятное богатство. Прикинул, не угостить ли и самбистов из «третьей» группы. Но отказался от этой идеи: уж очень сильно уменьшились бы лежавшие сейчас на покрывале кучки. «Наде и папе по две штуки оставлю, — подумал я. — Пусть старички тоже порадуются».

* * *

Вечером, после тренировки я застал в Надиной квартире гостя. Шагнул через порог — меня встретила не Мишина мама (как обычно) и даже не Виктор Егорович (как бывало). В прихожую, где я стряхивал с себя тяжёлую зимнюю одежду, вышел Вовчик. Я повесил на крючок пальто и пристально взглянул на конопатое лицо. Отметил, что рыжий не улыбался; он не осыпал меня сходу тысячей слов. Мальчик тоскливо вздохнул и нерешительно поздоровался (хотя мы с ним сегодня уже виделись: и утром, и после школы, и у Солнцевых). Я хмыкнул от удивления. Придвинул к стене небрежно очищенные от снега ботинки. Рассматривал Вовчика — мои брови приподнимались всё выше. Понял: меня удивил не сам факт приветствия. А то, с какой неуверенностью и с каким печальным видом мальчик его озвучил. И это Вовчик — ребёнок, который всегда и везде источал бурную энергию и уверенность в себе (часто переходящую в самоуверенность).

— Что стряслось? — спросил я.

Вовчик пожал плечами.

Из гостиной вышла Надежда Сергеевна, застыла позади рыжего гостя.

— Мишутка, Вова дожидался тебя, — сказала Иванова. — Точнее, твоего разрешения взять у меня деньги.

Ещё выше мои брови приподняться уже не смогли.

— Какие деньги? — переспросил я.

Вовчик то ли вздохнул, то ли застонал. И скороговоркой объяснил мне цель своего визита. Он пришёл… чтобы договориться с Надеждой Сергеевной о пошиве «сумки, как у Зойки» — для своей «дамы сердца». Рыжий напомнил, что у Зотовой в январе будет день рождения. Сказал: Света пожелала получить в подарок от своего «рыцаря» сумочку от «Christian Dior» (школьники упрямо не называли Надино творение рюкзаком). Девочка уже сообразила, что я не покупал этот рюкзак. Она отправила Вовчика договориться о пошиве сумки напрямую с Мишиной мамой (в обход меня). Велела проделать этот манёвр сегодня, пока я занимался самбо в «Ленинском». Я едва сдержал улыбку: представил, как Зотова уговаривала мальчика — небось, и за руку его подержала, и улыбкой осчастливила, и даже в щёку поцеловала (благословила на подвиг). Конопатый «рыцарь» послушался «даму сердца». И даже побеседовал на тему рюкзака с Надеждой Сергеевной.

— Но я… это… ещё тебя, Миха, решил спросить, — сказал Вовчик.

Он посмотрел мне в глаза.

От его взгляда у меня тоскливо сжалось сердце.

— Если ты, Миха, скажешь, что нельзя — подарю ей чё-то другое, — заявил мальчик.

Он зажмурил глаза — будто ждал, что я ударю его по лицу.

— А моя мама тебе что ответила?

— Да пошью я ещё один рюкзак! — сказала Надя. — Не проблема! Было бы из чего.

Вовчик шмыгнул носом.

— Ты объяснила ему, что для этого нужно? — спросил я.

Надежда Сергеевна кивнула, погладила Вовчика по затылку.

— Объяснила, — сказала Надя. — И предложила дать денег, чтобы он уже завтра купил эти сумки. Нужно начинать работу сразу после праздника, чтобы пошить рюкзак до Светиного дня рождения.

Иванова положила руки на плечи рыжего мальчика.

— Вот только Вова их не взял, — пожаловалась она. — Сказал: сперва получит на это твоё разрешение.

Вовчик снова вздохнул.

— Миха… можно? — спросил он. — Я вам всё отдам — до копейки! Клянусь!

Рыжий вытянулся по струнке.

— А если не смогу… — сказал он. — То никогда не стану пионером! Вот увидишь!

После слов Вовчика я не улыбнуться — нахмурился.

Произнёс:

— Ну, если так…

Кивнул.

— Тогда ладно, — сказал я.

Глаза на конопатом лице радостно блеснули.

Надежда Сергеевна тоже улыбнулась, словно это ей я адресовал своё разрешение.

— Пусть и у Зотовой будет такой же рюкзак, — сказал я. — Надеюсь, девчонки из-за этого не поссорятся.

Хмыкнул.

— Ты знаешь, где продаются сумки?

— Ага.

— Я объяснила.

— Ну, и прекрасно, — сказал я. — Тебе понадобятся семнадцать рублей и пятьдесят восемь копеек. Возьмём их у моей мамы, раз она сама предложила. Завтра вместе с тобой схожу в магазин. Чтобы ты ничего не перепутал.

Я покачал указательным пальцем — будто пригрозил.

И добавил:

— Только купим сумки другого цвета! Не бежевого. Чтобы девчонки различали рюкзаки.

— Ага, — повторил Вовчик.

Он кивнул.

И тут же воскликнул:

— Миха! Тётя Надя! Спасибо!

Рыжий резко развернулся и стиснул в объятиях взвизгнувшую от неожиданности Иванову.

* * *

В пятницу, я вместе с Вовчиком отправился в «Универмаг» (не рискнул отпустить парня с деньгами одного: побоялся, как бы моё «видение» не стало реальностью до Нового года, а не после). Купили там две сумки с логотипом олимпиады — бордового цвета (расцветку будущего рюкзака выбрал Вовчик). А уже вечером мальчик явился к нам с новым вопросом. Он показал Надежде Сергеевне вырезку из газеты с рисунком (две чёрные боксёрские перчатки). И поинтересовался: сможет ли Надя вышить такую же «картинку» на «рубашке».

— Токо не там, где «Адидас», — уточнил он. — С другой стороны. Но и «Адидас» тоже надо!

Мишина мама заявила, что рисунок простой; заверила: сделать такой для неё не составит большого труда.

— Дорого будет? — спросил Вовчик.

Я посмотрел на Надю.

Иванова пожала плечами.

— Ничего сложного, — сказала она. — От силы: четверть часа работы.

— А если таких рубашек будет восемнадцать штук? — сказал Вовчик.

— Ого! — сказала Надя.

— Тогда мы сделаем скидку за объём заказа, — ответил я. — Тенниски будут стоить не двадцать, а девятнадцать рублей.

Рыжий нахмурился, заглянул мне в глаза.

— А мой рубль? — спросил он.

— Всё, как всегда, — сказал я. — За каждую тенниску получишь обычные комиссионные.

Мальчик улыбнулся.

— Получится ровно восемнадцать рублей! — сказал он. — Хватит, чтобы вернуть все деньги за сумки!

Рыжий победно вскинул руки.

«Получится триста сорок два рубля, — подумал я. — Серьёзная сумма — не мелочь на школьные обеды. Похоже, в том моём „видении“ Вовчика убили именно из-за этих денег».

Глава 10

Подготовка к Новому году напомнила мне поездки на рыбалку (не на рыбную ферму — на «дикие» озёра в карельской тайге). Чтобы отыскать «рыбное место» приходилось много ездить и ходить (а потом ещё и ждать). Потому что (как оказалось) майонез в советских магазинах редко соседствовал с зелёным горошком (их не «выкидывали» одновременно). А селёдка и яйца почти всегда продавались в разных магазинах (где стояли бочки с селёдкой, там обязательно «только-только разобрали» куриные яйца) — да ещё и не рядом с домом. Поиски консервных банок с прибалтийскими шпротами так и вовсе показались сродни «охоте» за трофейной щукой (трофей мне не дался: по просьбе Нади я сходил «на поклон» к Елизавете Павловне — та великодушно «выдала» мне три банки из собственных солидных запасов). Но найти нужные продукты — ещё полбеды. Приходилось отстаивать за ними немаленькие очереди (которые ближе к тридцать первому декабря становились всё длиннее).

Чего я только ни наслушался, пока проводил время в душных помещениях, в толпе советских граждан. Узнал, что в колбасу стали добавлять туалетную бумагу («ещё при Андропове»), что сливочное масло теперь производят из нефти, и что в пиво насыпают стиральный порошок (для образования хорошей пены). Услышал: в «магазинском» пирожке «знакомая знакомой» нашла лапку крысы (другая — крысиный хвост). Пропахший табачным дымом пенсионер просветил меня, что пачка сигарет «Космос» состояла из маленьких квадратиков с цифрами, и если собрать те квадраты «по порядку» и предъявить «где надо» — выдадут блок сигарет («по непроверенным данным» — велосипед). А маленькая женщина со строгим лицом (в очереди за майонезом) пересказала нам услышанную от соседки «абсолютно правдивую» историю о том, что в Первомайском районе перевернулась бочка с квасом — жидкость из неё вытекла и на дне «все увидели» «целую кучу» живых опарышей.

На покупку свинины или говядины мы не замахнулись: решили, что на праздничном столе нам хватит и птицы. Надину идею запечь утку я отверг: усомнился, что приготовлю её съедобной — с имевшимся у меня в наличии набором специй (и с жёстким лимитом на майонез). Ведущую роль на кухне при подготовке праздничного ужина я не доверил ни Мишиной маме, ни Виктору Егоровичу (те со мной и не спорили — легко позволили мне завладеть гордым званием «шеф-повар»). Поэтому мы посовещались, и я решил ограничиться куриным мясом — тремя тушками (или двумя, но большими). Куриц мы покупали на городском рынке, где у Надежды Сергеевна уже появилась «своя» «проверенная» продавщица. Продавщица нам взвесила «самых свежих» птиц и с важным видом кивнула в ответ на Надино робкое поздравление с наступающим Новым годом. Уже к Надиному выходному (тридцатого декабря) мы закупили весь записанный на тетрадный лист набор продуктов.

Ёлку Виктор Егорович установил в Надиной комнате ещё неделю назад. «Настоящую — живую», купленную на ёлочном базаре неподалёку от «Универмага». С одной стороны та выглядела вполне прилично. Другой (лысоватой) мы развернули её к стене. Павлик сказал: «Здорово. Красивая. Даже лучше, чем наша». И вызвался в Надины помощники: украшать колючее зелёное дерево игрушками и мишурой. Надежда Сергеевна пригладила хохолок на Пашкиной голове, улыбнулась. Извлекла из антресоли коробку с ёлочными украшениями («бабушкиными»). Вынула из неё большую красную звезду — взглянула на меня. Я доверил водрузить звезду на верхушку ёлки папе… Пашкиному. Виктор Егорович принял игрушку из рук невесты с заметным волнением. Поблагодарил Надю… и меня, словно мы не просто разрешили ему украсить вершину праздничного дерева, а прописали в свою квартиру. Без помощи стула или стремянки водрузил звезду на ёлку — под самый потолок.

Тридцать первого декабря я не подпустил к приготовлению праздничных блюд ни Виктора Солнцева, ни Надежду Сергеевну. Указал «взрослым» за порог кухни. Потому что пространства около плиты хватало лишь для единственного повара. Да ещё за столом и около раковины поместились по одному поварёнку — Паша и Вовчик. Ещё вчера Вовчик и Зоя Каховская с неподдельной печалью в голосе сообщили, что будут праздновать дома (и завистливо взглянули на Павлика, которому предстояло встретить тысяча девятьсот восемьдесят пятый год в моей компании). Зою родители «припахали» сегодня с самого утра. «Расслабься, зятёк. Не раскатывай губу. Пока она работает на моей кухне», — ответил мне Юрий Фёдорович, когда я попытался «отпросить» Зою «хотя бы на пару часиков» (по её просьбе). А вот Вовчика «отпрашивать» не пришлось. Со слов рыжего, его родители лишь обрадовались, что он утром и днём не будет у них «вертеться под ногами».

С ассортиментом новогоднего стола я не мудрил. При нынешнем «разнообразии» продуктов особых «извращений» не приготовишь. Да и «не поймут-с» их мои нынешние современники (я усомнился, что Иванова обрадуется, когда увидит на столе вместо оливье рулеты из риса с «морской гадостью» внутри). Поэтому воскресил в памяти рецепты, по которым готовила папина старшая сестра (а та готовила вкусно и «много из ничего»). Разбавил этот ассортимент парочкой блюд, которые опробовал осенью, во время застолья в честь Надиного дня рождения. Согласовал меню с Надеждой Сергеевной (Виктор Егорович пока не претендовал на роль «главного авторитета»). Предоставил «взрослым» самостоятельно «разбираться» с «винной картой» новогоднего стола. Лишь потребовал купить нам с Пашей «Тархун» и «Буратино» (можно «Дюшес»). Овощи я отварил ещё тридцатого декабря. А тридцать первого дирижировал «поварским концертом», в котором ещё и солировал.

В качестве вознаграждения за помощь я под вечер выдал мальчишкам по одной жевательной резинке «Педро». Детишки обалдели от моей щедрости (они не знали, сколько «жвачек» получат от меня завтра) и хором выдали: «Где достал?» Я сочинил для них сказку о «случайной» встрече с Дедом Морозом. И о том, что я выпросил у «доброго дедушки» подарки для своих друзей. «Надо было по две штуки просить, — сказал Вовчик. — А чё? У него их, небось, ещё много осталось». А Паша поинтересовался: оставил ли Дед Мороз «Педро» для Кругликова, для Зои и для Светы. Я уклончиво ответил: «Разберёмся». А потом наблюдал, как парни соревновались: кто надует самый большой пузырь (победу себе приписал Вовчик, хотя Паша с ним не согласился). Перед уходом рыжий помощник сплюнул жевательную резинку на ладонь и завернул этот розоватый комок в фантик. «Потом дожую, — заявил мальчик. — Парни говорили: жвачка, когда немного полежит, снова станет сладкой».

* * *

«Мы столпились у двери со скромной надписью „Тысяча девятьсот восемьдесят пятый год“, — говорил с цветного экрана телевизора Олег Ефремов. — Время открывает. А жизнь говорит: „Войдите“. Входим сразу и стоим друг от друга на расстоянии возраста…» Надя, папа и Пашка сидели за столом в гостиной (вполоборота к телевизору). Они слушали телевизионное поздравление — я смотрел на них и пытался понять: таким ли представлял себе когда-то «Новый год с папой». В этот раз Солнцевы не пошли к папиной сестре, как в прошлом и позапрошлом годах (но я мог бы им рассказать, что именно тётушка выставила сегодня на стол). И не выглядели недовольными наступившими в их жизни переменами. Паша улыбался (а не лил слёзы, как я тогда). А Виктор Егорович держал за руку невесту, грел в ладони бокал с «Советским шампанским» и смотрел телевизор (в тёплой Надиной комнате, а не в тюремной камере).

Я мысленно подводил итог «уходящего года» — понимал, что главною мечту прошлого тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года выполнил: папа вновь был рядом со мной. Теперь я даже наглядно видел разницу между праздником «с папой» и «без него». Потому что смотрел на себя со стороны (на себя прошлого). Не замечал на лице Павлика блеск слёз. Мальчик выглядел спокойным и даже… счастливым (каким я точно не был тогда, когда Ефремов зачитывал это своё поздравление в другой моей жизни). Да и отец сейчас выглядел по-прежнему молодым и полным сил, а не осунувшимся и внезапно постаревшим, каким я видел его в зале суда (всё же кампания красивой невесты подходила ему больше, нежели общество сокамерников). Солнцевы, как и в прошлый раз, начинали новую жизнь. Но только теперь они готовились объединить свою семью с семьёй Ивановых. А не расколоть пополам свою и без того крохотную «ячейку общества» (состоявшую лишь из двух человек).

«…А всем нам — удовольствия от работы, наслаждения от личной жизни и немного юмора, чтобы вспомнить о себе», — завершил свою речь Ефремов. Виктор Егорович и Надя подняли бокалы — к их праздничному салюту присоединили свои заполненные лимонадом стаканы и мы с Павликом. На экране телевизора зазвучала музыка: начинался «Новогодний огонёк». Я на миг представил, как встречали сейчас Новый год Елизавета и Юрий Каховские: сидели за столом рядом с живой дочерью и тоже готовились есть салаты и слушать песни советский эстрадных исполнителей. Мысленно увидел я и семейство Лукиных, собравшееся в (ставшей на несколько дней тесной) четырёхкомнатной квартире рядом с живым Фролом Прокопьевичем (в окружении бесчисленных кактусов). И подумал о том, что пусть я местами и потоптался в этой новой жизни, будто слон в посудной лавке, но привнёс в неё и немало хороших перемен: хороших для меня и окружавших меня людей.

— Ну, теперь-то можно пробовать все эти вкусности? — спросил Виктор Егорович.

Он неуверенно указал на стол (его живот при этом громко заурчал — хором с нашими животами).

Надежда Сергеевна кивнула.

— Теперь можно, — сказала она.

* * *

Ещё в последних числах декабря мы с Ивановой решили, что Дед Мороз принесёт под елку подарки только Павлику. Хотя я помнил, что уже в первом классе заподозрил: «никакого Деда Мороза нету». Мальчик не обращался ко мне с просьбой «пояснить ситуацию» с новогодними подарками. Поэтому я пока допускал, что «волшебство» не ушло из его жизни. Осень этого года Паши Солнцева сильно отличалась от той, что запомнилась мне: мальчик не сменил школу, не переехал на ПМЖ к папиной старшей сестре. А значит, добрые люди могли и не разрушить для него сказку. Я согласился с Надей: подарки от Дедушки Мороза будут — для Павлика. Узнал, что Надин сын ещё год назад тоже получал их подобным образом. Но теперь, по мнению Ивановой, Миша повзрослел — от «подъёлочных» подарков для меня Надежда Сергеевна отказалась.

Однако совсем меня без подарков она не оставила: все мужчины её пока неофициально увеличившегося семейства получили от Ивановой новые джинсы (пусть и не «фирменные»). Надя вручила нам их под звучавшую из динамиков телевизора музыку. Выдала брюки «по старшинству», но в обратном порядке: сперва Павлику, потом мне и уже напоследок — своему долговязому жениху (и всех троих «чмокнула» в щёки). Она прогнала нас в маленькую комнату переодеваться: пожелала узнать, «угадала ли с размерами». В гостиную мы вернулись в одинаковых синих штанах (будто в спецодежде). Надя сощурилась и кивнула (пробормотала сама для себя несколько фраз: «здесь немного ушью», «тут укорочу», «сойдёт»). Но я не заметил, где именно наши джинсы следовало ушить, затянуть и укоротить — признал, что Надин пошив не хуже фабричного (если не лучше).

После «Надиного» подарка мы вручили Павлику «персональный» — три набора солдатиков Донецкой фабрики игрушек. Те самые наборы, о которых в его возрасте мечтал я (некоторые потом и приобрёл, когда учился уже в четвёртом или пятом классе). Мы вручили мальчику игрушки — любовались тем, с каким восторгом он разглядывал фигурки римских легионеров, пиратов и ковбоев. При этом Пашка пока не догадывался, что «Дед Мороз» уже положил под ёлку в квартире Солнцевых четыре других набора: «Викингов», «Индейцев», «Рыцарей» и «Египтян». Все эти игрушки я в счёт своих услуг «эксперта-криминалиста» «стряс» с Юрия Фёдоровича Каховского (а тот, как я подозревал, задействовал для их поиска свою жену). Я не сомневался: Павлик обрадуется подарку. Не ошибся (даже позавидовал мальчику: у меня таких солдатиков «тогда» не было).

Получил «персональный» подарок и я. Ещё за месяц до праздника «слёзно» попросил Надежду Сергеевну не покупать мне игрушки. Поэтому мне вручили небольшой листочек с надписью «Министерство связи СССР 'Союзпечать» абонемент на…«. Я пригляделся. Надпись 'газета» оказалась перечёркнута. Поэтому прочёл: «…на журнал 'Техника — молодёжи». Увидел «крестики» под всеми цифрами, обозначавшими месяца. Выходило: мне оформили на журнал годовую подписку. Чему я искренне порадовался. Потому что опасался, что не изображу «правильный детский» восторг при виде подарка. Но меня по-настоящему порадовала возможность ежемесячно вынимать из почтового ящика журнал с интересными публикациями (в теперь уже прошлом году в «Технике — молодёжи» напечатали роман Артура Кларка!), о чём я и сообщил Наде Ивановой.

А вот для Виктора Егоровича мы с Надеждой Сергеевной приготовили «совершенно особенный» подарок: немецкую (ГДР) электрифицированную пишущую канцелярскую машину «Роботрон-202». «Слегка неновую» (купленную в комиссионном магазине, где начальствовала Зоина мама), но в хорошем состоянии. Обошлась она нам в сто восемьдесят пять рублей (плюс двадцать рублей сверху — для придержавшего её нам оценщика). Надя, услышав такую цену, едва не схватилась за сердце. Однако я сказал: «Берём». Потому что будущий «известный молодой писатель» из Великозаводска не должен был писать свои «шедевры» в обычных разлинованных ученических тетрадях (а уж «член Союза писателей СССР» — и подавно). Поэтому я бессовестно уговорил Иванову расстаться с немалой частью денег, заработанных Надей на пошиве «адидасовских» теннисок.

Мы извлекли пишущую машину из-под журнального стола (где прятали «Роботрон-202» от папиных глаз за стопкой старых газет). И предложили Виктору Егоровичу немедленно её опробовать. Отцу и самому не терпелось пробежаться кончиками пальцев по клавишам с буквами (я прочёл это желание в его взгляде). Но Виктор Солнцев не поддался искушению (сразу) — вспомнил о подарке для невесты. Виктор Егорович не удивил меня выбором сюрприза-поздравления для Мишиной мамы. Отец пошёл проверенным (многими поколениями мужчин) путём: он вручил Надежде Сергеевне маленькую коробочку с золотым кулоном (небольшим, с розовым камешком). И тут же был зацелован и затискан радостной Надей Ивановой. Надина реакция на подарок порадовала даже меня. Я подумал: «Как же мало некоторым женщинам нужно для счастья».

Переждал вспышку чувств чуть охмелевшей от бокала шампанского Ивановой; и напомнил «взрослым», что «не мешало бы» опробовать «в деле» «Роботрон-202». Виктор Егорович охотно согласился на моё предложение — бережно перенёс чудо немецкой техники на письменный стол в маленькой комнате. Вынул машинку из чехла; приласкал её взглядом, погладил клавиши руками (Наде впору было ревновать). Вынул из верхнего ящика стола лист бумаги (два из трёх Мишиных ящиков я освободил от хлама и предоставил папе в пользование). Виктор Солнцев уселся на скрипучий стул (с видом пианиста-виртуоза). Мы замерли в узком проходе около кровати. Справа к моему локтю прижался Паша; а Надежда Сергеевна стала за моей спиной, положила руки мне на плечи. Несколькими уверенными движениями отец подготовил машинку к работе.

Первого января тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, в первом часу ночи, соседи Надиной квартиры услышали те самые звуки, что отныне будут сопровождать появление на свет папиного «шедевра» (повести-сказки «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства»). А так же будут сопутствовать созданию всех пока неисчислимых продолжений. По выражению лица Виктора Егоровича Солнцева я увидел, что шум электрифицированной пишущей канцелярской машины «Роботрон-202» звучал едва ли ни ангельской музыкой для его слуха. Надежда Сергеевна умилённо вздохнула (будто тоже наслаждалась «мелодией»). Павлик вздрогнул, зажмурился от резкого звука возврата каретки. А я подумал о том, что у Надиной швейной машины появился достойный соперник: теперь неочевидно, какой из шумных агрегатов наши соседи возненавидят сильнее.

Свой подарок для Мишиной мамы я извлёк из тайника, когда Надежда Сергеевна и Солнцевы вернулись в гостиную к праздничному столу.

При виде коробочки в моей руке Надя приоткрыла рот.

— Это… настоящие? — спросила она.

— Конечно…

…Найти подарок для Нади Ивановой мне помог Фрол Прокопьевич Лукин. Именно к генерал-майору я обратился с просьбой подсказать мне «нечто интересное», что порадовало бы Надежду Сергеевну. Семью Каховских этим вопросом я не побеспокоил (рядом с Надей в глазах Елизаветы Павловны теперь маячила тень «ненавистного» Виктора Солнцева). Все мои идеи и шаблоны для «подарков маме» в нынешние времена оказались либо «фантастическими» (как, например, тот же видеомагнитофон, о покупке которого Иванова мечтала после приобретения цветного телевизора), либо труднодоступными (как билеты на концерт солиста-вокалиста эстрадного жанра Ворошиловоградской филармонии Валерия Яковлевича Леонтьева, что состоится в ДК «Строитель» в конце января).

К Лукину с вопросом о подарке я обратился неспроста: надеялся, что тот всё же раздобудет пару билетов «на Леонтьева». Потому что убедился, что Фрол Прокопьевич решал подобные «проблемы» одним звонком. Но о концерте я заговорить не успел. Потому что генерал-майор резво вышел из кухни (лишь только я упомянул о том, что задумался над поиском подарка «для мамы»). Я едва успел доесть смазанный мёдом блин, как пенсионер вернулся. В кухню Фрол Прокопьевич вошёл уже не с пустыми руками — с неяркой коробочкой, на которой красовалась надпись (чёрным шрифтом) «№5 CHANEL» и буквами поменьше — «Paris». Пенсионер небрежно поставил свою ношу на столешницу, будто обычную бутылку кефира или банку с майонезом. Придвинул её ко мне.

— Мишаня, ты мамке вот эту штуковину подари, — сказал он. — Поверь старику: Надежде Сергеевне эта склянка понравится — даже больше, чем иное золотишко. Точно тебе говорю. Не раз на своих девках такие подарки опробовал. Не помню, чтобы хотя бы одна такому сувенирчику не обрадовалась. В подарок для старшей невестки эти духи припрятал. На Новый год собирался ей вручить. А видишь, как случилось: тебе они тоже пригодились. Забирай.

Пенсионер шумно отхлебнул из чашки.

И тут же махнул рукой в ответ на мои возражения.

— Перестань, Мишаня, — произнёс Лукин. — Сегодня же позвоню Серёже, и он к Новому году ещё одну такую французскую коробку привезёт — можешь в этом не сомневаться. У него в Ленинграде заграница под боком. Да и Серёжа в городе на Неве — не последний человек. По секрету мне сказал, что и не хочет перебираться весной в Москву вслед за своим начальником. Но кто ж его будет спрашивать? Скажут — отправится в столицу, как миленький. Рано ему пока на пенсию.

Фрол Прокопьевич вздохнул.

И добавил:

— А такие бабские бутылки его супруге на каждый праздник десятками дарят. Серёжа сам мне об этом рассказывал. Говорил: его жене столько духов за всю жизнь не использовать — хоть в ванну их добавляй для запаха. Так что этих французских коробок у него дома гора и маленькая кучка. Вот он мне их временами и привозит, чтобы я их то врачам дарил, то хорошим знакомым в горкоме, то невестке — та уж тоже, небось, эти духи складирует: не успевает использовать.

Лукин хитро улыбнулся.

Мне почудилось, что генерал-майор замыслил некую шалость (что было не в его характере).

— Для тебя, Мишаня, мне подобной ерунды не жалко, — сказал Фрол Прокопьевич. — Я днями и ночами голову ломаю, как тебя к себе привязать — чтобы ты от нас с Юрой не убёг в Москву или в Ленинград. Мне в радость будет порадовать твою маму. Может, ты опосля вспомнишь старика Фрола добрым словом; да и лишний раз пожмёшь руки моим детишкам и внукам. Так что бери, Мишаня, не стесняйся. А понадобится что ещё — смело обращайся. Мы с Юрой Каховским тебе завсегда поможем.

Я не отказался от подарка…

…Надя приподняла коробку, будто крышку торта (основание осталось на столе). Она проделала эту манипуляцию медленно, затаив дыхание (словно обезвреживала бомбу). Явила на свет приплюснутую прозрачную бутылку с похожей на разбавленный чай жидкостью внутри. Надежда Сергеевна снова ахнула, при виде содержимого коробки, прижала к груди руки, покачала головой. Она смотрела на флакон с духами, точно на великую и желанную драгоценность. Зоя Каховская утверждала, что подобные духи можно приобрести и в магазинах Великозаводска (не добавила: «по знакомству»). Но я ничего подобного в «Универмаге» не увидел. Должно быть, потому что не умел заглядывать под прилавки. Или же запасы «Шанель» к Новому году закончились: советские граждане расхватали коробки с французским парфюмом заодно с колбасой и майонезом.

Надежда Сергеевна всё же решилась: откупорила флакон, поднесла к своему лицу впитавшую аромат духов крышку — блаженно зажмурилась. Я тоже понюхал духи (когда принёс их в Надину квартиру от генерал-майора Лукина). И отметил, что запах «№5 CHANEL» очень напоминал с детства запомнившийся мне аромат любимых тётушкиных духов «Красная Москва». Но Иванова ничего подобного не отметила (во всяком случае, не вслух). Она поспешно закупорила флакон, спрятала его в коробку (будто испугалась, что тот испортится на свету). Всплеснула руками и выдала цитату из фильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром!»: «Это же настоящие французские духи! Они такие дорогие!». И тут же поинтересовалась, где и как я «раздобыл» «такое чудо». Я честно признался, что получил их «для подарка маме на Новый год» от Фрола Прокопьевича Лукина.

Махнул рукой в ответ на Надины «вернуть» и «слишком дорого».

— Мама, да перестань, — сказал я. — Ему для будущих соседей подобной ерунды не жалко.

— Ничего себе ерунда! — воскликнула Иванова.

А Виктор Егорович переспросил:

— Для будущих соседей?

— А разве я вам не рассказывал? — притворно удивился я.

И вкратце пересказал предложение (скорее, распоряжение) генерал-майора Лукина: поменять уже этим летом две наши тесные двухкомнатные квартиры на одну четырёхкомнатную — ту, что находилась на этаж выше «хором» Фрола Прокопьевича. Я объяснил Наде и папе, что «квадратура» нашего будущего жилища превышала суммарную площадь двух нынешних квартир. Заверил, что квартира «над Лукиным» — тёплая и не требовала ремонта. Сходу потребовал выделить «нам с Пашей» в новом жилище отдельную комнату («ту, где окна смотрят во двор»). Полюбовался на изумление и растерянность на лицах «взрослых» и на радостно заблестевшие глаза Павлика. «Добил» Виктора Егоровича известием о том, что «ради переезда» ему придётся в кратчайшие сроки издать две книги и стать членом Союза писателей СССР.

Развёл руками.

— Иначе никак, — заверил я. — Абы кто в том доме не живёт. Так что придётся вам, дядя Витя, ударно поработать. Для этого у вас есть всё: и сюжет книг, и фантазия, и «Роботрон-202». Фрол Прокопьевич сказал, что журнальный вариант вашей первой повести-сказки «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства» увидит свет уже весной. Так что вам нужно её срочно дописывать. Вы уж постарайтесь, дядя Витя: нам с Пашей очень хочется переехать в большую квартиру.

Виктор Егорович тыльной стороной ладони почесал нос.

— Я… постараюсь, — пробормотал он.

Папа взглянул на свою невесту (Надя застыла с приоткрытым ртом, словно изображала ледяную скульптуру).

— Дядя Витя, у вас в новой квартире будет отдельный кабинет для работы, — сказал я. — А в гостиной мы сможем принимать много гостей: да вы и сами видели, какая она огромная — когда были у Фрола Прокопьевича.

Ожила Надежда Сергеевна — она посмотрела на жениха.

— Витя, ты можешь трудиться зимой у нас, — сказала она. — Чтобы не отвлекаться на детей. Я помогу тебе… если захочешь. Тебе много ещё работать… над первой книгой?

Виктор Егорович взглянул на сына.

— Пап, ты когда уже свою книжку допишешь? — спросил Павлик.

Виктор Солнцев вздохнул.

— Скоро, сынок.

Он пошарил взглядом по столешнице, заставленной тарелками с моими кулинарными творениями.

— Я… предлагаю вернуться за стол, — сказал папа.

Он неуверенно улыбнулся, взял в руку бокал с шампанским.

— У меня созрел тост, — сообщил Виктор Егорович. — Давайте выпьем… за Новый год!

* * *

Солнцевы ночевали в Надиной квартире. Павлик остался здесь на ночь впервые. Для него Надежда Сергеевна ещё тридцатого декабря взяла у соседей скрипучую раскладушку. Та не поместилась в моей комнате. У «взрослых» хватило совести не ставить раскладушку в прихожей. Поэтому Паша спал в гостиной вместе с папой и Надей (те с печальными вздохами пересмотрели свои планы на новогоднюю ночь). Мальчик и разбудил нас первого числа: он поинтересовался, когда будем завтракать (сперва у меня, но я спросонья отправил его с этим вопросом «к родителям»). Папин топот я легко отличил от почти беззвучных Надиных шагов. Поэтому неохотно выбрался из постели и отправился на кухню (пока Виктор Егорович «не натворил дел»). Отметил, что утром после праздника проще простого готовить завтрак: всего-то и дел было — подогреть воду в чайнике и принести из холодильника «прошлогодние» салаты.

Вовчик и Зоя явились к нам утром (Виктор Солнцев только-только сложил и прислонил к стене раскладушку). Они выглядели свежими и отдохнувшими (зеркало в ванной сегодня показывало меня таким же). И стали свидетелями того, как мы с Надей (по молчаливому согласию) в первый же день нового года не сделали зарядку. Вместе с приятелями я позавтракал во второй раз, хотя четверть часа назад думал, что до завтра не съем «ни крошки». Зоя из любопытства перепробовала все оставшиеся со вчерашнего праздника блюда. А Вовчик показывал ей на салаты и горделиво заявлял, что это он их «резал». Каховская и рыжий поведали нам, как встретили тысяча девятьсот восемьдесят пятый год. Похвастались подарками. Зоя продемонстрировала нам новые серьги. Вовчик объявил, что у него теперь есть новые кеды и «настоящий» футбольный мяч («мне его брательник подарил»). И тут же умчался в спальню — посмотреть Пашиных солдатиков.

Зоя вдруг встрепенулась и тоже выбежала из кухни. Но не отправилась разглядывать игрушки Павлика — вернулась с сумкой, которую позабыла в прихожей. И вынула из неё кубик Рубика — протянула его мне. Заявила, что это «настоящий, венгерский». «Маме два таких в магазин принесли, — сказала девочка. — Второй я оставила у себя. Папа пообещал, что научит меня его собирать. А я потом обучу тебя. И всех наших — тоже. Будем соревноваться: кто быстрее соберёт кубик. Весело будет! Вот увидишь!» Я принял подарок, поблагодарил. Не признался, что сам когда-то объяснял сыновьям, как решать эту головоломку. «Собирать» кубик Рубика меня «натаскали» в спортивном лагере — летом, после седьмого класса. Мы с Кругликовым тогда тоже соревновались — почти всегда побеждал Валерка. Зоя тут же подставила мне румяную щёку для поцелуя — я покорно прикоснулся к ней губами. И отправился в гостиную за подарком для Каховской.

Надежда Сергеевна ещё в ноябре одолевала меня вопросом, что я подарю на Новый год «Зоиньке». Я заявил тогда, что Каховская получит подарок на день рождения. Сказал, что два «дорогущих» подарка за неделю — «жирно будет». Но Надя со мной не согласилась. Хотя узнал я об этом не сразу, а лишь две недели назад, когда Иванова показала мне новенькую юбку из джинсовой ткани. Она сказала: «Это подаришь Зоиньке на Новый год». Стойко вытерпела моё ворчание. Поинтересовалась, какую сделать на юбке вышивку. Поначалу я подумал о мультяшной тематике. Но потом мы с Мишиной мамой решили, что юбка пойдёт в комплект к рюкзаку. Постановили, что она обзаведётся такой же нашивкой, какую мы уже запланировали тогда для подарка на день рождения девочки: с надписью «Christian Dior». На Надин подарок Каховская отреагировала громким радостным визгом. Я стойко вытерпел серию её поцелуев (в щёку). Отправил девочку в примерочную — в ванную комнату.

Каховская вышла в прихожую одновременно с появившимся из маленькой спальни Вовчиком. Рыжий с любопытством взглянул на Зоину юбку. А девочка мазнула взглядом по джинсам рыжего мальчишки — и тут же рванула к зеркалу в моей спальне, чтобы рассмотреть себя в новом наряде. А вот я уставился на Вовчика, который вышагивал по прихожей в точно таких же штанах, какие мы с папой и Пашей получили ночью в подарок от Надежды Сергеевны. На конопатом лице Вовчика застыла счастливая улыбка. Мальчик дефилировал по прихожей и повторял: «Миха, позырь! Настоящие, ковбойские! Как у Пашкиных солдатиков!» Я встретился взглядом с раскрасневшейся то ли от духоты, то ли от смущения Ивановой — та хитро усмехнулась и тут же отвела взгляд. Надя мне не рассказывала о том, что пошила для Вовчика джинсы. Вероятно, справедливо полагала: я не одобрил бы этот её благородный, но расточительный порыв. «Но Вовчика она порадовала, — подумал я. — С этим не поспоришь».

* * *

В квартире Солнцевых мой отряд собрался в полном составе только в среду второго января. Вот тогда я им и вручил бумажные пакетики с жевательной резинкой «Педро». Поделил свои запасы на пятерых: для троих мальчишек (Вовчика, Паши, и Валеры) и для девочек (Зои и Светы). Рыжий тут же убедился, что всем досталось одинаковое количество «бубльгумов» (две «не поделившиеся» «жвачки» я ещё перед Новым годом выдал помогавшим мне на кухне парням). Вовчик объявил о том, что никто не надует пузырь больше, чем он. Рассказы о полученных подарках, новогодних застольях и планах на зимние каникулы проходили на фоне соревнований по выдуванию пузырей из жевательной резинки (к которым присоединились даже девочки) — мне детишки предоставили роль судейской коллегии.

У Солнцевых мы засиделись до девяти часов, пока под звуки программы «Время» нас не потревожил Светин отчим — он приехал за падчерицей на машине. Вслед за Зотовой увезли и Кругликова (за Валерой явилась мама). Я домой не торопился: там вовсю грохотал «Роботрон-202» — это Виктор Егорович прокладывал себе путь в Союз писателей СССР. Вовчик утверждал, что родители о нём сегодня «и не вспомнят». Каховская дважды звонила домой — отпрашивалась «ещё на полчасика» и заверяла маму, что «мальчики» её доведут до подъезда. А вот Паша Солнцев весь день просидел дома. Он совершенно не расстраивался из-за этого факта. Потому что в отличие от моего «прошлого», шумная компания приятелей появилась у Павлика не в третьем-четвёртом классе (как у меня), а уже в прошедшем году.

Каховскую я провожал вместе с Вовчиком. Мальчик шагал чуть впереди нас и не очень-то на нас отвлекался. Потому что всю дорогу до Зоиного дома наш рыжий спутник ставил на морозе эксперименты с жевательной резинкой: проверял, замёрзнет ли надутый пузырь (а если замёрзнет, то как скоро такое случится). О результатах исследований Вовчик извещал нас громкими комментариями (не только меня и Зою — всех, кто находился на освещённой редкими фонарями улице неподалёку от нас). К подъезду Каховских рыжий не пошёл — он махнул нам рукой и вприпрыжку помчался по двору. Я проводил взглядом стремительно удалявшуюся фигуру мальчика. И повёл всё ещё державшую меня под руку Каховскую к двери подъезда. Но вовсе не для того, о чём (судя по его прощальной ухмылке) подумал рыжий.

Ещё вчера я выяснил, что первая тренировка в этом году будет у Вовчика в среду девятого января (а вот самбисты собирались во Дворце спорта уже восьмого). Вчера беспокоить Юрия Фёдоровича я не стал (позволил тому отдохнуть в первый выходной нового года). А вот сегодня решил: пора поговорить с Каховским о прошлогоднем «видении» (в котором убивали моего рыжего приятеля). Прежде всего, меня интересовал совет подполковника милиции: каким именно способом мне «разрулить» ситуацию с Вовчиком. После случая с Оксаной Локтевой я уже понимал, что в подобных делах склоняюсь не к самым оптимальным решениям. Поэтому сейчас отчаянно нуждался в подсказке «профессионала». Да и «решать вопрос» я тоже надеялся при помощи Зоиного отца: всё же четвероклассник и подполковник милиции (вместе) — это грозная сила.

О своём желании сегодня же переговорить с Юрием Фёдоровичем я сказал Каховской — когда девочка со мной уже попрощалась.

— Так… папы нет дома, — ответила Зоя.

Она улыбнулась — смотрела мне в глаза.

Невольно засмотрелся на её родинку.

— Где он? — спросил я. — Во сколько вернётся?

Девочка дёрнула плечами, варежкой стряхнула с моего пальто снег (тот осыпался с козырька над подъездом).

— Папа уехал в командировку, — сообщила она. — В Москву. Сегодня утром.

Вздохнула.

— До следующей субботы мы его не увидим, — сказала Зоя.

Я вскинул брови.

Переспросил:

— До субботы? Это… до двенадцатого числа?

Каховская кивнула.

— Ну, да… — сказала она. — А что?

— Ничего, — произнёс я. — Всё замечательно. Всё просто прекрасно.

Улыбнулся: заставил себя это сделать.

И подумал: «Капец. Каховский вернётся двенадцатого. А Вовчика убьют девятого января».

Прикусил язык. Тряхнул головой. Мысленно произнёс: «Никто его не убьёт! Потому что я этого не допущу. Что-нибудь придумаю… и без участия Каховского».

Глава 11

Домой я возвращался неторопливо. Брёл по засыпанному свежим снегом тротуару, оставлял позади себя хорошо заметную даже в полумраке цепочку следов. Подставлял лицо холодному ветру, будто надеялся, что тот «освежит» мне голову. Невидящим взглядом скользил по сугробам (таким же высоким, какие я видел во время того «припадка», в котором Рудик Веселов убил Вовчика). Не смотрел на лица редких прохожих. И размышлял о том, что до девятого января осталась ровно неделя. А я пока не определился, как именно буду спасать своего рыжего приятеля. Идея сделать спасителя из «дяди Юры» с треском провалилась. Радовало то, что я узнал об этом факте заранее: пока ещё мог придумать иной план (не впопыхах). А лучше, решил я, иметь не один, а два плана. На случай, если один снова «провалится» (как это случилось с тем, где главным действующим лицом я намеревался сделать подполковника милиции).

Я уже не допускал мыслей о том, что мои «видения» могут «не сбыться». Потому что не однажды убеждался: «приступы» — не обычные сны. Вот только как именно они «работают», я не разобрался до сих пор. Взять, к примеру, случай с Оксаной Локтевой. Девчонка умерла — не смотря на то, что своими действиями я «сместил» время её убийства. Но «приступ» на изменения не сработал: обновлённую версию «видения» мне не показали. Я мог как угодно объяснять себе «физику процесса» своих «припадков». Но по каким законам и правилам работали доставшиеся мне от Миши Иванова умения, я лишь догадывался — точно не знал (и сомневался, что отыскал бы подсказки в библиотеке или даже в интернете). Тестировать свои «сверхспособности» именно сейчас я не хотел: не желал платить за ошибку жизнью Вовчика. Потому теперь пытался предугадать любые «неожиданности» и исключить «случайности».

Изначально я вынашивал идею отменить «встречу» Вовчика с деньгами. Такой вариант спасения поначалу казался мне очевидным, простым и надёжным. Я предположил: если рыжий не понесёт мне деньги, то не попадёт в неприятности. Подумывал: встречу мальчика девятого января около Дворца спорта (возможно, сделаю это вместе с Виктором Егоровичем Солнцевым) и поведу его к автобусной остановке (обойду компанию подростков, что поджидала Вовчика на пути между «Ленинским» и домом, где проживал мой рыжий приятель). Прикидывал я и возможность, что вовсе отговорю мальчика связываться с заказом на тенниски (прощу ему долг за сумки). Ведь в моей прошлой жизни младший брат Ваньки-дурака не умер третьеклассником. А значит, нынешние перемены в судьбе Вовчика стали моей «заслугой». Вот только с каждым шагом по скрипучему снегу я всё больше сомневался, что эти «перемены» связаны именно с деньгами.

Мне по-прежнему казалось, что причиной для нападения станет ограбление. Но оно уже не виделось мне единственным возможным мотивом. Я вновь прокрутил в памяти «видение», в котором убили конопатого третьеклассника. Припомнил, что началось оно за пару секунд до проведённой рыжим боксёром «двоечки». Рудик Веселов помахал перед лицом Вовчика ножом — схлопотал «по морде». Вовчик стремительно и без долгого промедления наказал Весло за оскорбления — точно так же, как поступал с теми, кто плохо отзывался о Свете Зотовой. Я вдруг подумал: «А ведь Зотова — это тоже „перемены“, которые я привнёс в жизнь Вовы Сомова». В этой изменённой реальности Светлана Зотова не погибла при взрыве машины своего отчима. И стала «дамой сердца» конопатого «рыцаря». Не явилась ли именно Зотова причиной нападения на Вовчика? Скольким парням рыжий боксёр «настучал по лицу» за косые взгляды на предмет своего обожания?

Вариант с ограблением казался мне более вероятным, чем тот, где участвовала Зотова. Но версия с местью за обиду тоже выглядела «возможной». Особенно, если Вовчик перешёл дорогу тому же Веслу (Рудик такое бы ему не простил). Не имело смысла спрашивать о Веселове самого Светиного «рыцаря»: рыжий агрился на обидчиков «дамы сердца», не спрашивая имён и фамилий — не тушевался даже перед старшеклассниками. Да и не факт, что от рук моего приятеля пострадал именно Весло. Удар в нос мог схлопотать любой из тех парней, которые девятого января подстерегут Вовчика на пути из Дворца спорта. Логика подсказывала, что если исключу деньги из «формулы видения», то это не сведёт вероятность нападения на мальчишку до «приемлемого минимума». В случае с угрозой для жизни моего юного рыжего приятеля вообще не существовал «минимум», который я назвал бы «приемлемым»!

Я нахмурился, отвлёкся от рассуждений о Зотовой и о деньгах. И сходу придумал ещё парочку вариантов причин, по которым в следующую среду могло случиться нападение. Прикинул: отсутствие в «формуле» денег или неявка Вовчика на место встречи с хулиганами исключали лишь некоторые. Но не гарантировали, что такими способами я не сменю только время и место убийства. И не сделаю его последствия такими же, как в случае с Оксаной Локтевой: в «этот» раз погибла не только девятиклассница, но умерла и её мама. Я представил, что случится, если в Вовчик встретится с теми подростками не один, а в компании со Светой Зотовой. Увижу ли я такой «поворот» во время нового «приступа»? Или лимит «видений» с участием Вовчика уже исчерпан? Подумал: достаточно ли прошло времени после того несостоявшегося октябрьского взрыва машины, чтобы мне «показали» новую опасность, что грозила Зотовой в случае неявки Вовчика в среду на рандеву с хулиганами?

От догадок и предположений разболелась голова. Я потёр виски, поборол желание снять шапку и подставить давно нестриженую шевелюру под холодные порывы ветра, чтобы остудить «вскипавший» от размышлений мозг. И снова пожалел о том, что уже не вплету в свои ближайшие планы Каховского. Подумал, не воспользоваться ли и мне «гениальным» планом Юрия Фёдоровича — тем, что «дядя Юра» провернул для спасения Нины Терентьевой. Но тут же отмёл эту мысль: решил, что вряд ли нанесу столь же выверенный удар, чтобы «сотрясти» мозг, прятавшийся под рыжей шевелюрой мальчика. Вариант с больницей и сотрясением мозга я отмёл. Но задумался над тем, кого из «взрослых» могу привлечь для спасения Вовчика. Сразу же вспомнил об Иване Сомове и о Викторе Егоровиче Солнцеве. Кандидатуру Фрола Прокопьевича Лукина благоразумно исключил. Но тут же задал себе вопрос: не станет ли и вмешательство этих «взрослых» лишь отсрочкой гибели Вовчика?

Представил, что вечером девятого января я встречу Вовчика у ступеней Дворца спорта. Встречу не один — в компании с папой. Каким способом Виктор Егорович справлялся с хулиганами, я уже видел. И не сомневался: отец не стушуется при виде агрессивной компании подростков. Вот только я вдруг усомнился в том, что присутствие учителя физики («Витюши») испугает приятелей Веселова. Я допускал, что парни не нападут на нас. Но не верил в то, что они не перенесут нападение на следующий раз (такое возможно, только если именно деньги станут главной и единственной целью их нападения). Вряд ли парни побоятся рассердить физика. Я покачал головой и подумал, что в случае с Юрием Фёдоровичем Каховским ситуация выглядела бы иначе. Подполковник полиции — не «Витюша». Милиционер увидел бы хулиганов «в лицо» — этот факт мог «охладить» обидчиков рыжего боксёра. Одним только своим присутствием Каховский показал бы парням, что Вовчик находится под его защитой.

Я решил, что перенос нападения на другую дату меня совершенно не устраивал. Потому что именно осведомлённость в том, что и когда произойдёт с Вовчиком, давала мне шанс спасти мальчику жизнь. Раньше девятого января рыжий не пойдёт вечером по улице со спортивной сумкой на плече. Я в очередной раз поговорил с приятелем на тему сумки — тот заверил меня, что носит её исключительно в «Ленинский» на «треню». Я проконтролирую, что бы парень до среды вообще не бродил лишний раз в одиночку по городу (на всякий случай). Неизвестные мне советские граждане уже скоро пометят облысевшей ёлкой место, где хулиганы нападут на Вовчика. Я не сомневался, что опознаю ту ёлку, когда пойду во вторник на самбо. Мне оставалось лишь явиться через недёлю на это место. И объяснить приятелям Веселова (и самому Рудику), что Вовчик под защитой, что любое нападение на моего рыжего приятеля в перспективе обойдётся нападавшим очень и очень дорого.

Вот только эту самую «защиту» для Вовчика ещё нужно организовать. Я покачал головой. Подумал, что подростки вряд ли испугаются лишь моих утверждений. Поэтому мне предстояло решить, чем именно подкреплю свои слова. Снова промелькнула мыслишка «просто убрать деньги». Но я опять прогнал её — не в последнюю очередь, потому что вспомнил слова Каховского. «Знаешь, зятёк, что стало твоей главной ошибкой в случае с Оксаной Локтевой? — спросил меня Юрий Фёдорович. — Ты обрёк девчонку на смерть, когда решил, что сумеешь спасти её в одиночку. Но у тебя не было шансов. Тебе могло помочь её уберечь только чудо. Но оно не случилось». Я снова мысленно согласился с Зоиным отцом: в случае с Оксаной Локтевой у меня «не было шансов». Задумался: а есть ли шанс справиться «в одиночку» теперь? Представил, сколько раз мне в будущем предстоит «спасать». Подумал: пора задействовать то, что в будущем спасёт не только Вовчика.

Я остановился, запрокинул голову — позволил вновь посыпавшимся с неба снежным хлопьям приземлиться мне на нос, на лоб, на щёки. Слизнул с губ большую снежинку, но не почувствовал её вкус — лишь ощутил холод на языке. Вспомнил, как в прошлой жизни мы с Валеркой Кругликовым после удачных выступлениях на городских соревнованиях ели в кафе мороженое вместе с парнями из «третьей» группы (и с Лерой Кравец). Старшие над нами в кафе подшучивали. Но мы на них не обижались. Да и частенько отвечали на шутки «третьих» своими «подколками» (особенно удачно подтрунивал над «старшаками» Кругликов). Спортсмены из «третьей» группы уже тогда считали нас своими. Об этом знали не только мы с Валерой, но и наши недоброжелатели (которых у нас с Кругликовым хватало). Я ухмыльнулся. Подумал, что в те годы я бы не задумывался над тем, кого позову на помощь, и к кому на помощь (без раздумья) приду сам.

Многие мои воспоминания о событиях из прошлой жизни были так или иначе связаны с воспитанниками Дениса Петровича Верховцева — не только детские и подростковые. С той же Лерой Кравец (Валерией Владимировной Васильевой) я общался до самой свой смерти. Часто виделся я и с парнями из бывшей «третьей» группы — теми, кто пережил девяностые и не погиб позже, как Эдик Ковальски. В ресторан, где я отмечал своё сорокапятилетие, явились многие бывшие верховцевские самбисты (приехал из Карелии и Слава Дейнеко). Не забыл я, и как мы с парнями буквально просеивали город в поисках убийц Олега Васильева. Воскресил в памяти рассказы о том, как искали Рудика Веселова, который застрелил Кругликова. Сохранил в памяти, и как выглядели могилы моих приятелей на Огоньковском кладбище. Вспомнил, с какой грустью смотрел на меня с фотографии на памятнике Валерка. Мысленно увидел улыбку Лежика (которая встречала тех, кто посетил его могилу).

Вздохнул.

«Первый способ спасения Вовчика более-менее понятен, — мысленно произнёс я. — Надеюсь: он сработает».

Посмотрел на видневшиеся впереди ярко освещённые окна Надиного дома — в некоторых заметил разноцветные огоньки ёлочных гирлянд.

Ускорил шаг.

— Но рисковать не буду, — сказал я вслух. — Одного варианта мало. Нужен и второй.

* * *

Вариант «Б» я придумал ночью: уже после полуночи чётко оформил в своём воображении подходившую для моей цели идею (лёжа на кровати, разглядывая в темноте потолок и слушая громкое тиканье будильника). А уже утром приступил к её реализации — несмотря на то, что при свете дня второй способ спасения Вовчика показался мне безумным. Но я признал вариант «Б» рабочим. Поэтому проводил Надежду Сергеевну и тут же рванул к своему письменному столу. Гнал из головы сомнения и пробуждавшие неуверенность мысли. Извлёк из папиного ящика серые листы бумаги и папку с копиркой. Подготовил к работе «Роботрон-202»: в точности повторил все те манипуляции с немецким аппаратом, которые совершал с ним будущий знаменитый великозаводский писатель Виктор Егорович Солнцев. Я откинулся на спинку скрипучего стула, размял пальцы. И застучал по клавишам пишущей машины — посылал не ушедшим сегодня на работу жильцам соседних квартир пожелания «с добрым утром».

* * *

Я выбрался из-за стола, когда уже рассвело. Бегло просмотрел плоды своего труда: пять машинописных страниц текста. Подивился тому, какие подробности перенёс на бумагу из своей памяти. Будто не рылся в воспоминаниях при написании этого пятистраничного доклада, а попросту скопировал его из готового сценария, который сам же и составил в прошлой жизни перед съёмкой очередного документального видеоролика. В том своём видео я не рассказал зрителям своего канала ничего, что не сообщали журналисты до меня. Но чётко расписал последовательность событий; заострил внимание на интересных мелочах, о которых прежде упоминали вскользь; добавил свидетельства очевидцев — даже те, которые прежним исследователем этих событий показались малозначительными.

Шариковой ручкой я подчеркнул некоторые строки — чтобы будущие читатели их не пропустили, обратили на них особое внимание. Созданный (точнее: частично воссозданный) за утро текст не вызвал у меня нареканий. Хотя и промелькнули мыслишки о том, что я не указал несколько деталей. Но я махнул на них рукой: признал, что позабытые в пылу создания этого пятистраничного «шедевра» подробности не имели особого значения для достижения моей нынешней цели. При просмотре текста я убедился и в том, что не «сболтнул» лишнего — того, о чём пока не стоило упоминать (чего в нынешней реальности пока не случилось). Ведь в ином случаем заставил бы себя перепечатывать это «творение» заново, чтобы не вызвать у читателей ненужных вопросов и подозрений.

Я встал со стула, по-стариковски потёр поясницу (хотя побаливала не она, а копчик). Желудок радостным урчанием напомнил, что уже справился с завтраком — предложил прогуляться к холодильнику. Но я оставил без внимания его призывы. Посмотрел на будильник. Обнаружил, что просидел за столом больше двух часов — почти три школьных урока, включая перемены. Смутно припомнил, как за это время соседи неоднократно стучали по батареям: надеялись усмирить мой творческий порыв. Мне почудилось, что промелькнули воспоминания и о звонках в дверь, и о дребезжании телефона. При мысли о телефоне я устремился в гостиную. Позвонил Паше Солнцеву. Узнал, что к нему уже явились Вовчик и Зоя — ко мне они «не дозвонились». Я сообщил, что обязательно приду сегодня. Но немного задержусь.

* * *

Около непрезентабельной двери в квартиру Сомовых я простоял больше четверти часа. С упорством фанатика нажимал на кнопку дверного звонка — «соловьиные» трели за дверью не умолкали. Я знал, что родители Вовчика сегодня работали (как и Надежда Сергеевна, и Виктор Егорович — школьных каникул у них не было). А сам Вовчик, как я уже убедился, сейчас спорил и в шутку ругался с Павликом — дома у Солнцевых. Но вчера он рассказал, что его старший брат теперь являлся домой ночью и просыпался после полудня. На этот факт я и рассчитывал, когда безостановочно разрывал тишину за дверью «птичьим» пением. И мысленно скрещивал пальцы: надеялся, что разбуженный моими стараниями Иван Сомов выглянет из квартиры, а не попросту отключит звонок и завалится на кровать, чтобы досматривать послеполуденные сны.

Витавший в подъезде запах табачного дыма напомнил мне о Каховском. Я в очередной раз недобрым словом помянул «дяди Юрину» командировку. Ведь если бы не она — я бы сейчас преспокойно продолжил чтение вслух книги Вениамина Каверина «Два капитана». Уже после Нового года мы с моим детским отрядом с перерывами одолели две части романа и приступили к третьей. Вовчик и вовсе «убежал вперёд»: он выпросил книгу у Павлика (не ту, что подарил Каховской) — дочитывал роман дома (рассказывал нам, как прячет книгу от отца). По этой причине я зачитывал вслух о приключениях Сани Григорьева не со страниц того издания, который в прошлой жизни неоднократно перечитывал у тётки. А с новенького Зоиного экземпляра, который едва слышно поскрипывал листами, источал приятный для любителей чтения аромат свежей типографской краски и клея.

У меня уже побаливал палец, нажимавший на кнопку около двери Сомовых. Но я не сдавался. Посылал за дверь мысленные посылы: «Вставай. Открой глаза. Вставай…» Между делом слушал доносившиеся с верхних этажей приглушённые стенами и расстоянием голоса, детский плач, монотонные бормотания телевизоров — будто жильцы этого подъезда не работали: были детьми или пенсионерами. Я слышал и ругань, что звучала в квартире соседей Вовчика. Различил пение Кобзона — повторение новогоднего концерта. Уже не обращал внимания на то, как позади меня на промежуточной лестничной площадке грозно дрожали от порывов ветра оконные стёкла. Сжимал в руке шапку, переминался с ноги на ногу. Прислушивался — из квартиры Сомовых доносилась только трель дверного звонка. Но вдруг загрохотал замок — я пугливо отпрянул в сторону.

Дверь резко распахнулась. И первым делом я увидел похожие на красное знамя семейные трусы — единственный предмет одежды, красовавшийся на худощавой фигуре Ивана Сомова. Парень почёсывал покрытую немногочисленными рыжеватыми волосками грудь, сонно потирал глаза. Он хмурил брови и тихо бормотал… приветствия (наверное) — их заглушало пение дверного звонка. Я убрал руку от кнопки. «…Охренели совсем», — расслышал я окончание монолога Сомова. Логично предположил, что слово «охренели» не имело ко мне никакого отношения — потому что его употребили во множественном, а не в единственном числе. А я пришёл к старшему брату Вовчика в одиночку. О чём вдруг пожалел, когда представил, какими последствиями грозила обернуться эта моя самонадеянность. Тут же изменил свои планы.

— Чё те надо, пацан? — спросил Сомов.

Он сфокусировал на мне взгляд — недовольно поморщил нос: узнал меня. Я почувствовал, что к пропитавшему воздух подъезда запаху табачного дыма добавился спиртной душок и лёгкое амбре немытого тела. Брезгливо скривил губы.

— Нету Вовчика, — устало выдохнул Иван. — Малой усвистал куда-то с утра пораньше.

Сомов попятился (дважды ударил пятками по полу). Попытался прикрыть дверь — у меня перед лицом. Он посчитал, что мы закончили разговор. Но ошибся. Ваня не отгородился от меня дверью: я помешал это сделать — наступил на порог. Парень опустил взгляд, посмотрел на мой ботинок. Почесал… красные трусы (будто таким действием он надеялся пробудить погруженный в дремоту мозг). Зевнул. И тут же вздрогнул от резких звуков моего голоса — я объявил ему, что пришёл сейчас вовсе не к Вовчику. Иван оставил свои трусы в покое, потёр глаза. Я сунул руку под пальто, достал сложенные пополам листы бумаги (слегка мятые и испачканные копировальной бумагой). Протянул их Сомову. Произнёс: «Держи. Это тебе». Но парень не отреагировал на мои слова — спросонья таращил на бумаги глаза.

— Что это? — спросил он.

Устало вздохнул. Но не оттолкнул меня.

— Это рассказ о неких гражданах с немецкими фамилиями, которые задумали угнать советский пассажирский самолёт в Турцию, — ответил я.

Посмотрел Ивану в глаза. Улыбнулся.

— О чём?

Мне почудилось, что сонливость (будто по взмаху волшебной палочки) бесследно испарилась из взгляда Сомова.

— О самолётах, — сказал я. — Об оружии. О планах нарушить закон. И о придурках.

— О каких… придурках? — спросил Иван.

Я пожал плечами.

— Сам почитай! Тут всё доступно изложено. С подробностями и пояснениями.

— Ладно.

Сомов всё же взял у меня бумаги: осторожно, точно те жглись, как листья крапивы. Развернул их, посмотрел на машинописный текст. Зашевелил губами — в точности, как это делал при чтении его младший брат. И теперь уже попятился я. Попятился — это неверно сказано: я торопливо спустился на лестничный пролёт вниз. Потому что опасался, как бы Сомов не схватил меня за воротник и не затащил в квартиру — чтобы пообщаться со мной лицо к лицу, задать вопросы (которые у него после прочтения моего «шедевра» непременно возникнут). Я предчувствовал, что моё лицо от подобного «общения» могло пострадать. Порадовался, что понял это заранее. Хотя ещё утром надеялся обсудить с братом Вовчика мои пожелания уже здесь, в квартире Сомовых. Однако вовремя передумал — точнее, одумался.

Я посмотрел на застывшего в дверном проёме полуголого парня.

И крикнул:

— Иван! Будь дома, никуда не уходи! Я позвоню тебе ровно в полдень!

Глава 12

От дома Сомовых я пошёл к Солнцевым. Где меня встретили Вовчик, Паша и Зоя Каховская. Детишки перекинулись со мной парой фраз и вручили мне книгу Вениамина Каверина — усадили меня в мягкое кресло.

— Мы дочитали вторую часть, — напомнил Павлик.

— Вот, Миша, я приготовила для тебя кружку с водой, — сообщила Зоя.

— Там это… «бороться искать, найти и не сдаваться», — сказал Вовчик. — В последней главе Саня Григорьев спрашивал, с каких лет берут в лётчики…

* * *

—…Что это была за экспедиция? — прочёл я. — Что за человек был Катин отец? Я знал только, что он был моряк и что он умер. Умер ли? Катя никогда не называла отца «покойным»…

Перевернул страницу книги — мальчишки тут же вытянули шеи: заглядывали, нет ли на новых страницах картинок. От звуков собственного монотонного голоса меня клонило в сон. Не однажды за почти полтора часа непрерывного чтения я замечал, что делал неуместно длинные паузы между предложениями и «клевал носом» — это напоминали о себе мои долгие ночные размышления (когда таращил в потолок глаза, вместо того, чтобы смотреть сны). Я посмотрел на циферблат часов. Отметил, что до полудня осталось три минуты. Положил в книгу закладку — поздравительную открытку («С Новым годом!») от теперь уже не моёй, а Пашиной тётки (вспомнил, как сам разбрасывал похожие открытки по почтовым ящикам: по просьбе тётушки отыгрывал роль почтальона). Потёр глаза.

— Он был капитаном! — заявил Вовчик. — Этот… Катькин батя. Точно вам говорю!..

Рыжий затолкал в рот очередную шоколадную конфету, бросил на диван смятый фантик (конфеты в квартиру Солнцевых почти ежедневно приносила Каховская).

— Это мы и без твоих подсказок знаем, — сказала Зоя. — Умник!

Она несильно ткнула Вовчика локтем в бок — мальчик этого будто и не заметил (он нарочно громко жевал конфету, чтобы разозлить девочку, ненавидевшую его чавканье).

— Ну, это только если в книжке всё так же, как в фильме… — произнёс Павлик.

Рыжий снисходительно усмехнулся, похлопал первоклассника по плечу (за что получил локтем в рёбра уже от Солнцева: тот не любил подобные «похлопывания»).

— Конечно, там всё точно так же! — сказал Вовчик. — Балбес! Кинчики же по книгам снимают!

Павлик поёрзал в углу дивана (он и Зоя Каховская занимали углы — конопатый третьеклассник расселся, скрестив ноги, в центре). Мальчик нахмурился. Исподлобья посмотрел на своего соседа по дивану.

— Папа говорил, что иногда снимают не по книге, а по… «по мотивам» — это когда от книжки в фильме остаётся только название и имена главных героев, — сообщил Солнцев.

Паша скрестил на груди руки, словно отгородился от доводов рыжего приятеля. Я улыбнулся (потому что вспомнил эти папины слова — слышал их от Виктора Егоровича ещё в прошлой жизни).

Вовчик вдохнул полной грудью: намеревался вступить с Павликом в спор. Но не успел. Он шумно выдохнул и растеряно посмотрел на книгу «Два капитана», которую я ему вручил.

— Читай вместо меня.

— Я?

Рыжий мальчишка вытаращил глаза. Выронил книгу себе на ноги, будто обжёг об неё пальцы. Едва ли не с испугом взглянул на серебристые буквы, что блестели на синей обложке.

— Чё это — я?

Вовчик помотал головой.

— Неее, — проблеял он. — Я плохо читаю!

Протянул книгу мне.

— У тебя, Миха, лучше получается.

Но я книгу не взял.

— Мне позвонить нужно. Ровно в полдень. Я обещал.

Показал на настенные часы — сидевшие на диване дети дружно взглянули на циферблат.

— Сам же говорил, что читаешь теперь каждый день — перед сном, — сказал я. — Вот и покажи нам, каких успехов ты добился в этом нелёгком деле. Светки сегодня нет — стесняться тебе некого.

Вовчик бросил книгу на диван (между собой и Зоей). Выставил перед собой руку (как тот парень на известном советском плакате) — отгородился ладонью от романа Каверина. Но я не принял его отказ.

Показал рыжему указательный палец.

— Одну главу, — сказал я. — И всё.

Махнул руками — изобразил жест футбольного судьи, отменявшего своё предыдущее решение.

— А потом я вернусь и продолжу чтение.

Вовчик вздохнул и неохотно потянулся за книгой.

— Ладно, — пробормотал он. — Но только одну!

Мальчик торопливо дожевал конфету.

— И ещё: я сяду в твоё кресло! — заявил он.

* * *

—… Так и долж-но… должно быть, — доносился из гостиной громкий голос Вовчика. — И папа сам на-пи-сал… написал, что писем больше не будет. Но всё-таки это было очень грустно…

Я невольно вспомнил, как читал этот рыжий мальчик ещё полгода назад, когда мы вместе с ним лежали в больнице. Тогда я не понимал и половины предложений, которые Вовчик зачитывал (он тогда мучил «Сто лет тому вперёд» Кира Болычева). Его чтение походило на скрип пенопласта: оно так же травмировало мою нервную систему. Однако теперь Вовчик проговаривал текст книги пусть и медленно, но понятно. Чем очень меня удивил и порадовал. О чём я ему и сказал, прежде чем покинул большую комнату. Но в спальню Павлика я пошёл не сразу (хотя стрелки настенных часов уже минуты три назад встретились на цифре двенадцать). Несколько минут я стоял в прихожей, около приоткрытой двери гостиной — прислушивался к вполне сносному чтению конопатого третьеклассника.

—…Эти слова пов-то-ря-лись… повторялись каждый день, — читал Вовчик, — особенно по вечерам, когда Катька ложилась спать, а мама с бабушкой всё говорили и говорили…

«А ведь он уже читает вполне прилично для своего возраста, — подумал я. — Хоть что-то хорошее Вовчик получил от общения со мной — не только карамельку в горле и ледышкой по голове…»

Я на цыпочках отошёл от двери. Взял с полки в прихожей украшенный переводными картинками зелёный телефонный аппарат, перенёс его в маленькую комнату (длина шнура позволяла носить телефон из комнаты в комнату). Прикрыл дверь — голос конопатого боксёра стал тише. Я установил телефон на столе. Уселся на скрипучий деревянный стул, похожий на тот, что был и в Мишиной спальне. Скользнул взглядом по знакомым царапинам на полированной столешнице, вспомнил их происхождение (не всех, но многих). Представил, как сейчас посматривал на телефон Иван Сомов, дожидаясь обещанного звонка. «Или же он не понял, что именно я ему принёс, и завалился спать», — подумал я. По тут же отмёл эту мысль, как маловероятную. Потому что помнил, как взглянул на меня старший брат Вовчика после упоминания «самолёта» и «Турции».

Я пальцем повертел телефонный диск — по памяти набрал номер телефона квартиры Сомовых.

В трубке прозвучал лишь один длинный гудок.

— Слушаю, — сказал голос Ивана Сомова.

Я хмыкнул. Подумал: «Не уснул». Потёр пальцем царапину на столе.

Пару секунд слушал шорохи от дыхания на другом конце телефонного провода.

— Пацан, это ты? — сказал Сомов. — Не слышу тебя!

Мне почудилось, что парень подул в динамик трубки.

Неприятный звук вынудил меня заговорить.

— Прочёл? — спросил я.

— Прочёл, и что дальше? — сказал Иван.

— Сразу тебе говорю: тот экземпляр, что я отдал тебе — это вторая копия.

— И что с того?

Сомов не повышал голос.

Но и не говорил спокойно — я чувствовал в его словах тревогу.

— Первую копию моего рассказа отдадут Юрию Фёдоровичу Каховскому, подполковнику милиции, заместителю начальника Великозаводского УВД, — сообщил я. — Если со мной… случится неприятность. Или если мы с тобой не договоримся.

— Какая ещё неприятность, шкет? Ты что несёшь?

— Твои приятели немцы — резкие парни, как мне кажется. Поэтому я подстраховался.

Я говорил по телефону и смотрел при этом на детский рисунок, что висел на стене. Смутно помнил, как я его рисовал. И точно знал, что рисовал его для мамы — той, что была у меня в прошлой жизни (пусть и недолго).

— Ты бредишь, пацан, — сказал Иван.

— Рассуждаю здраво, — возразил я.

Сомов молчал, дышал в трубку.

Я дожидался его вопроса — и парень оправдал мои ожидания.

— А второй экземпляр для чего? — спросил он.

— Оригинал моего сочинения отправится по правильному адресу, не сомневайся. И попадёт именно к тем людям, которые по долгу службы интересуются угонщиками самолётов.

Иван Сомов молчал. За стеной, в большой комнате раздавался громкий голос его младшего брата. Слова Вовчика я почти не различал. Но надеялся, что мальчик не дочитает главу, пока мы с его «брательником» не договоримся.

— Тебе никто не поверит, — сказал Иван.

— Зато поверят тем людям, у которых вы заказывали детали для оружия, — сказал я. — И тем, кто покупал в охотничьих магазинах пачки пороха для ваших гранат. Их имена и фамилии я перечислил в своём рассказе — убедись сам, если сразу не заметил.

— Ну, допустим…

Я порадовался, что Сомов не пустился в спор, как это наверняка бы сделал его младший брат. Чувствовал, что парень отчаянно искал выход из угла, куда я его загнал. Но пока не находил его.

— Если так много знаешь о наших делах, — сказал Сомов, — то почему сразу не настучал на нас этому своему подполковнику? Или уже рассказал ему?

«О наших делах», — мысленно повторил я его слова.

— Не рассказал… пока. И не расскажу, если мы с тобой договоримся.

— О чём договоримся⁈ — повысил голос Сомов. — Пацан, ты можешь говорить понятно? По делу! Без этих своих дурацких намёков!

Я снова порадовался, что говорил с Иваном по телефону, а не с глазу на глаз, как планировал изначально. Потому что сейчас непременно получил бы по шее от Вовчикового «брательника» — если бы тот до меня дотянулся.

— В своём рассказе я указал, что вы приготовили оружие для захвата самолёта: смастерили два самодельных пистолета, гранаты и купили немецкий «Вальтер П38». Вот он-то мне и нужен.

— Кто? — переспросил Сомов.

— Пистолет «Вальтер П38», — сказал я. — И один снаряжённый восемью патронами магазин к нему

На несколько секунд в динамике телефонной трубки стих даже шум дыхания. Благодаря этому я расслышал слова Вовчика: «…Никакой надежды. Никогда не вернётся. Никогда не скажет…»

— Ты рехнулся, пацан⁈ — спросил Иван. — Ты пошутил?

— Я говорю серьёзно.

— Зачем тебе «Вальтер»?

— Нужен. Как и восемь патронов.

Я услышал, как Сомов хмыкнул.

— В кого ты собрался стрелять, пацан?

— Вполне вероятно, что ни в кого.

— Училка не ставит тебе пятёрку? Или старшеклассники обижают?

— Не твоё дело, — сказал я. — Твоя задача — принести мне оружие.

— И ты всерьёз думаешь, что я его принесу? Десятилетнему пацану?

Иван Сомов хмыкнул.

Но я чувствовал, что ему не до смеха.

— Принесёшь. Ну, а что ещё тебе остаётся?

— Уши тебе надрать — вот что!

Я покачал головой, хотя и понимал, что Иван этот мой жест не увидит. Нашёл на стене взглядом мамину фотографию. Подумал вдруг, что мама внешне очень походила на Надежду Сергеевну: похожий разрез глаз, тот же овал лица…

— Вот потому я и написал свой рассказ, — сказал я. — Чтобы ты поменьше размышлял. Уши мне надрать несложно. Вот только в таком случае ты будешь много лет подряд ездить в Карелию, возить своим приятелям немцам передачки.

Сомов ответил не сразу.

— Почему в Карелию? — спросил он.

Я вздохнул.

— Долго объяснять. Да и не это сейчас важно. Так что, Ваня, мы договорились?

Несколько секунд слушал звуки дыхания в динамике трубки.

— Оружие мне понадобится примерно на неделю, — сказал я. — Потом я тебе его верну в целости и сохранности. Если не возникнет непредвиденных ситуаций.

Сомов спросил:

— И патроны? Их тоже вернёшь? Все?

— Скорее всего, — ответил я.

Ощупывал подушечками пальцев столешницу: вмятины, царапины. Вспомнил вдруг, что рисовал рисунок для мамы именно на этом столе. Забрызгал его тогда красками и залил водой…

— Может, тебе нужен ещё автомат Калашникова и гранатомёт? — сказал парень.

«Никто не услышит, как он поёт по утрам, одеваясь: 'Что наша жизнь? Игра!» — услышал я слова Вовчика.

— Чего молчишь? — спросил Иван Сомов.

— Автомата у вас нет, — сказал я. — А вот «Вальтер» ты мне принесёшь. Послезавтра вечером. Завтра днём я позвоню тебе: в это же время, что и сегодня. И уточню, где именно мы с тобой встретимся.

* * *

В своём пятистраничном рассказе я подробно расписал всю подготовительную работу, которую проделали Валерий и Семён Миллеры вместе со своим двоюродным братом — перед летним угоном самолёта. Братья осенью приобрели тот самый «Вальтер П38», на который я нынче положил глаз. Следствие не установило, кто им продал оружие — поэтому в своём ролике я об этом не упомянул. Зато следователи выяснили историю двух других пистолетов, что использовали советские немцы для совершения преступления. То были «самоделки» — двоюродный брат Миллеров собрал их в домашней мастерской из выточенных на Великозаводских предприятиях деталей. Парень оказался умельцем — его изделия ранили стюардессу и пассажира самолёта. Самодельные пистолеты обошлись парням едва ли не на порядок дороже, чем «Вальтер». Потому что за каждую деталь рабочим заводов немцы платили большие деньги — чтобы те не задавали вопросов.

В создании самодельных пистолетов поучаствовали больше двух десятков человек — будущие угонщики не заказывали одному мастеру больше двух-трёх деталей. Имена этих людей позже выявило следствие. Раздобыл тот список и я. Некоторых рабочих отыскал спустя много лет: взял у них интервью и вставил их рассказы в свой видеоролик (для придания ему большей документальной достоверности). Сегодня утром, стоило мне лишь порыться в памяти, как отыскал в воспоминаниях не только список имён и фамилий «невольных сообщников». Я даже припомнил лица и голоса людей. И подробности рассказов бывших рабочих о том, как они «помогали» «тем самым» знаменитым «великозаводским немцам». Всё это я отразил в своём пятистраничном докладе. Как и имена имевших охотничьи билеты граждан, что приобрели для братьев Миллеров пачки с порохом (от идеи делать гранаты парни позже отказались — при захвате самолета взрывные устройства они не использовали).

Мои пятистраничные откровения не доказывали коварные замыслы Миллеров (в записях я упомянул лишь о том, что уже случилось — без «предсказаний»). Но их хватило бы, чтоб тем замыслам помешать — они обратили бы на братьев внимание советских правоохранительных органов. Я не уверен, что Миллеры объяснили бы свои потребности в порохе. Да и детали для самодельных пистолетов тоже выглядели более чем подозрительным фактом (особенно в совокупности с прошлыми «заслугами» родителей Миллеров). Поездка в Сегежскую колонию парням за подобные деяния не светила (если её им не «придумают» «на всякий случай») — Карелией я Сомова лишь запугивал. Но моё сочинение, если дам ему ход, наверняка подпортит парням жизнь (и точно: «обнулит» их приготовления к побегу из страны). В этом не сомневался даже я. И очень надеялся, что это же поймёт Сомов. Перспектива потерять «Вальтер» — ерунда в сравнении с «возможными проблемами».

Я предвидел «проблемы» от своей затеи и для себя. Но совсем иные — не те, которыми грозил великозаводским немцам. Я знал: уже летом Миллеры докажут, что не боятся крови. В салоне самолёта они без раздумий открыли стрельбу (в пока ещё не наступившем грядущем). Поэтому я опасался, что стану для парней тренировочной целью перед будущим «серьёзным» делом. Ведь в реальности оба оставшихся у меня экземпляра с «выжимками» из моего бывшего сценария о «подвигах трёх братьев немцев» лежали сейчас под матрасом на пружинах Мишиной кровати. И неизвестно, сколько они там пролежат, если Миллеры свернут мне шею. Вот только ничего умнее, чем требовать «Вальтер», для плана «Б» я не придумал. Пистолет в моём представлении был именно тем фактором, который гарантировал: при любом повороте событий Вовчика не убьют. Оружие преспокойно полежит у меня в сумке — на всякий случай. Даже если оно не «пойдёт в дело», то не задаст и ненужные вопросы.

Мне не нравилась собственная идея идти с пистолетом на встречу с детьми (старшему пареньку из той компании, что встретит в среду вечером Вовчика, вряд ли уже исполнилось шестнадцать лет). Но я считал свой шаг необходимостью. Хотя в том же Рудике Веселовском я ребёнка не видел. Прекрасно помнил, что этот «ребёнок» прострелил мне плечо и застрелил Валеру Кругликова (а в моём «видении» Весло убил Вовчика). За декабрь я насмотрелся на то, какими способами некоторые советские граждане решали свои проблемы: избавлялись от неугодных им личностей. И понимал: один лишь выстрел Рудольфу в голову сделал бы этот мир лучше… во всяком случае, для меня. Безумно манил и пример Славки Дейнеко. Повод для убийства тоже казался хорошим: не месть — защита друга. Я подумал: «Фигня всё это. Полнейший бред. Я не поэтому решил вооружиться. Пистолет — лишь „последний довод“. Которым я вряд ли воспользуюсь. Я достану его из сумки только в крайнем случае».

Именно пистолет братьев Миллеров я сделал своим планом «Б» — запасным вариантом, гарантировавшим: если моя основная задумка провалится, то Вовчик всё равно не повторит судьбу Оксаны Локтевой. Мне и самому эта идея казалась безумной. Но рисковать жизнью Вовчика я не желал. И не боялся «сорваться». Ведь в прошлой жизни посмотрел множество боевиков и поиграл в компьютерные игры, где расстреливал похожие на реальных людей мишени. Не превратился от этого в маньяка. Считал: не стану таковым и после нынешних «видений» (не буду палить в людей без раздумий). Когда-то я пострелял из «Вальтера» (опустошил магазин). С десяти шагов попал в пивные бутылки пятью пулями из восьми (три бутылки уцелели). Вот только было мне тогда не десять лет. При моих нынешних хилых детских ручонках отдача «Вальтера» слабой мне не покажется — это точно. Зато грохот пистолетного выстрела (при необходимости) наверняка охладит головы и Веслу и его спутникам.

В пятницу я снова позвонил Сомову. Из Надиной квартиры. Как и обещал: в полдень.

— Встретимся завтра в «Универмаге», — сказал я. — Около лестницы на второй этаж. Там мне его и отдашь.

— Я ещё не согласился на твои условия, пацан, — ответил Иван.

Его голос в динамике казался то далёким (будто доносился едва ли не из другой вселенной), то громким (словно Сомов сейчас находился в шаге от меня).

— Соглашайся, Ваня, — сказал я. — Это оптимальный вариант. Для всех.

Иван повысил голос:

— Дать малолетнему пацану… такую вещь⁈

«Малолетний пацан, — мысленно повторил я. — Вот, кто я сейчас. И не только для него».

— Дай её мне. Об этом никто не узнает. Даже в том случае, если я с ней засвечусь. Я почти уверен, что обойдусь без неё. Почти — это не на сто процентов. Потому у тебя её и прошу.

Я замолчал. Ждал, пока Иван обдумает мои слова.

— Ну… допустим, — сказал Сомов. — А что будет потом?

— Ничего не будет.

Я пожал плечами.

— В каком смысле? — спросил Иван.

— Больше я тебя по этому поводу не побеспокою.

Иван хмыкнул.

— Думаешь, я в это поверю?

Я покачал головой.

— Вот именно. Не думаю, что ты поверишь мне снова. Поэтому и не стану нарываться — позабуду обо всём… об этом.

В динамике раздалось шипение — Сомов выдохнул.

Я вдруг представил, как «брательник» Вовчика хмурил сейчас брови.

— Семён и Валерка вряд ли бы тебе поверили даже в этот раз, — сказал Иван. — Я им пока не говорил. Может, и не скажу.

«Не скажет, потому что „Вальтер“ у него?» — промелькнула у меня догадка.

— Потому и обратился к тебе, — сказал я. — Мне наплевать на ваши дела. Затея твоих приятелей меня не касается — пусть валят… на все четыре стороны. Мне нужен… нужна лишь эта штуковина. На время. Для уверенности, что у меня всё получится. Вот и всё. Но обязательно нужна, понимаешь? И я не знаю, где ещё смогу такую же раздобыть.

— Что ты затеял, пацан? — спросил Сомов.

Голос Ивана вновь зазвучал отчётливо.

— Ничего незаконного.

Из трубки донеслось шипение, будто Сомов дунул в микрофон.

— Зачем тогда тебе… штуковина?

— Для душевного спокойствия, — сказал я. — Положу вашу штуковину под подушку — пугану пару раз бабайку. Но только тихо, чтобы не напугать маму и соседей. К тому же, всегда мечтал подержать в руках… подобную игрушку. Недельку ею побалуюсь и верну вам. А вы за это время даже не соскучитесь по… своему имуществу.

* * *

Пришлось солгать, чтобы Павлик остался в своей квартире вместе с Вовчиком и Зоей (наплёл приятелям о том, что выполняю «просьбу» генерал-майора Лукина — только так смог «вырваться» от Солнцевых в одиночку). Я нарочно назначил Ивану Сомову встречу в субботу вечером (за час до закрытия «Универмага»). Потому что на это время я договорился пойти в магазин вместе с Виктором Егоровичем. Мы с ним запланировали приобрести новую настольную лампу: позавчера я заявил, что прежняя меня больше не устраивала. От моих претензий «взрослые» не отмахнулись. Надя тут же выделила деньги на новую (не назвала меня капризным ребёнком). А Виктор Солнцев согласился составить мне в магазине компанию — чтобы «выбрать самую лучшую» лампу на замену «неугодной».

Папа ждал меня около магазина — не опоздал. Он сутулился, близоруко щурил глаза (всматривался в прохожих, будто искал знакомые лица). Я помахал ему издали. Снял на ходу варежки — спрятал их в карман. Изобразил смущённого присутствием чужих людей ребёнка — взял отца за руку (чем смутил уже Виктора Егоровича) — «приступ» не случился. Я заглянул папе в глаза, искренне улыбнулся и повёл Солнцева к массивным деревянным дверям. Зажмурился от яркого света (на улице уже стемнело, а фонари горели не все, будто руководители города экономили электроэнергию). Окинул взглядом всё ещё украшенные мишурой и ёлочными игрушками стены и прилавки. Носком ботинка отбросил к стене мандариновую корку. Вдохнул ароматы парфюмерии, смешанные с запахом хлорки.

Сомов не заставил себя ждать. Я увидел его там, где и рассчитывал. Иван нервно переминался с ноги на ногу рядом с широкой лестницей на второй этаж, поглядывал на немногочисленных в столь позднее время посетителей «Универмага», помахивал явно не пустой тряпичной сумкой. Меня он заметил не сразу — поначалу узнал Виктора Егоровича. Парень поприветствовал Солнцева: кивнул. И лишь потом опустил взгляд на меня. И словно удивился. Я поспешно снял шапку («петушок»), сунул её в незанятый варежками карман — убедил Сомова, что он не обознался. Направился к «брательнику» моего рыжего приятеля — увлёк за собой Виктора Егоровича (тот не сопротивлялся: привык к моей привычке здороваться за руку). Ваня недолго меня рассматривал — быстро переключил внимание на Солнцева.

— Я так и знал: пацан не сам это придумал, — заявил Сомов, прожигая взглядом лицо Виктора Егоровича.

— Принёс? — спросил я.

По пути к магазину предполагал, что Иван поиграет с нами в шпионские игры. Думал: парень устроит в магазине «закладку» (спрячет пистолет). И лишь шепнёт мне на ухо, где её искать. Я бы на его месте так и поступил — исключил бы «поимку с поличным» при передаче оружия. Но мы с Сомовым смотрели разные фильмы.

— Вот, — сказал Иван.

Он передал мне свою ношу — нехотя. Парень не сунул руки в карманы — держал их на виду. Я заглянул в сумку (увидел свёрток из тёмной ткани с красной полосой), взвесил её в руке (отметил, что «Вальтер» тяжелее игрушечных пистолетиков, которые я видел в Мишиной коробке с игрушками), кивнул.

— Спасибо, — сказал я.

Понадеялся, что брат Вовчика не подсунул мне бомбу. Заметил, что Сомов пристально смотрел в глаза Виктору Егоровичу: будто «бодался» с тем взглядами. Солнцев, озадаченный поведением парня, хмурил брови. И Ваня, и папа не выказывали радости от встречи. Я не позволил «старшим» начать диалог.

Буркнул:

— Увидимся.

Не попрощался с Иваном.

Повёл отца покупать настольную лампу.

* * *

Надежда Сергеевна дважды за вечер заглядывала в мою комнату: желала мне «спокойной ночи». Я изобразил спящего, когда она заглянула в третий раз. Долго лежал с закрытыми глазами; дожидался, когда за стеной умолкнет телевизор (по второй программе показывали двухсерийный фильм «Не бойся, я с тобой»). Наде не спалось. Слышал, как она долго ворковала по телефону с Виктором Егоровичем — потом тоскливо вздыхала, поскрипывая пружинами дивана. Пение Полада Бюль-Бюль Оглы прекратилось в гостиной уже после полуночи: телевизор умолк. Я полежал ещё около часа и лишь тогда выглянул в прихожую — услышал громкое Надино сопение. Прогулялся в гостиную, убедился, что Иванова уснула. Поправил на Мишиной маме одеяло, убрал с её лба прядь волос.

Вернулся в свою комнату. Плотно прикрыл дверь. Достал из-под кровати полученную от Ивана Сомова сумку. Вынул из неё свёрток, положил его на письменный стол, включил новую лампу. Тыльной стороной ладони потёр кончик носа. Убедился, что красная полоса на ткани свёртка мне не померещилась (там, в «Универмаге»). Свёрток опоясывала не просто полоса — широкая красная лента с синими сердечками, нарисованными на ней чернилами шариковой ручки. Я развязал ленту, поднёс её к лицу. Пробежался взглядом по синим сердечкам. Отметил, что лента очень походила на ту, которой Оксана Локтева в моём «видении» перевязала пачку банкнот. Я разложил ленту на столешнице, направил на неё свет лампы. «Не похожая, — подумал я. — Это и есть та самая лента».

Глава 13

Красную ленту я пока отодвинул в сторону — придвинул к себе свёрток. Почувствовал запах оружейного масла. Ощутил, как участилось биение моего сердца. Бросил взгляд на дверь спальни, прислушался. Тишину нарушали лишь уличные звуки, да тиканье секундной стрелки будильника. Я снова посмотрел на свёрток. Аккуратно развернул ткань — не касаясь того, что спрятали под ней. Увидел знакомые формы немецкого пистолета «Walther P.38» и набитый девяти миллиметровыми патронами магазин к нему. Внимательно осмотрел «Вальтер». Отметил, что пистолет не новый, но и без следов ржавчины. Тот, из которого я когда-то стрелял, был почти такой же; только накладки на рукояти у него были из ореха. Я вынул из-под матраса заранее припрятанные там медицинские перчатки (купил в аптеке) — надел их. Улыбнулся «Вальтеру», будто давнему приятелю. И уже в перчатках прикоснулся к оружию.

Приступил к разборке. Отделил подвижную систему: опустил флажок предохранителя вниз, отвёл затвор в заднее положение и поставил на затворную задержку, подняв её флажок. Повернул вперед флажок замыкателя ствола и, придерживая затвор, снял его с затворной задержки. Отделил затвор со стволом вперед. Отделил ствол от затвора, утопив отпирающий стержень. Повертел детали в руке — удивился их хорошему состоянию. Если этот пистолет и стал находкой копателей, то над его реставрацией хорошо и со знанием дела поработали. Я не заметил у оружия никаких дефектов. Признал, что за ним ухаживали. Не усомнился, что «Вальтер» в рабочем состоянии. Не спеша выполнил сборку. Прикрытыми слоем резины подушечками пальцев поглаживал плохо отполированные детали (такие немцы производили в начале сороковых годов: спешили вооружиться для борьбы с Советской армией).

Собранный пистолет положил на ткань. Проверил состояние магазина. Вспомнил, что в той, в прошлой реальности из этого пистолета ранили пассажира самолёта (мужчину сорока восьми лет — почти моего одногодку). Вполне возможно, что то же случится и этим летом — если верну пистолет Сомову. Я вздохнул. Снова посмотрел на дверь. Надя редко вставала ночью. Поэтому у меня оставалось около шести часов, чтобы понять: смогу ли касаться «Вальтера» без перчаток. Оружию, которое мне передал Иван Сомов, исполнилось больше сорока лет. Наверняка, не всё это время оно пролежало без дела. Вполне возможно (и даже вероятно), что оно уже прерывало человеческие жизни. Но меня интересовал другой вопрос: если я просмотрю предыдущее убийство, совершённое этим оружием — покажут ли мне потом другие. Или я смогу преспокойно орудовать пистолетом без прокладки в виде резиновых (или любых других) перчаток.

«Одно убийство точно посмотрю… наверное, — подумал я. — Небось, опять буду разговаривать по-немецки. „Хенде хох“, „дас ист фантастишь“ и прочая белиберда. Так я скоро и в реальности на „дойче“ заговорю». Положил магазин с патронами на столешницу (рядом с красной лентой), накрыл пистолет тканью, стянул с правой руки перчатку. Выбрался из-за стола, прихватил с собой газету (как и в случае с ножом из квартиры Локтевых) — чтобы не испачкать постель. Решил не просматривать «видения», сидя на стуле (подумал, что в таком случае могу очнуться на полу с травмой головы). Перебрался на кровать. Поправил трусы, расстелил на простыне «Аргументы и факты» (те, что уже использовал для политинформации — ещё до Нового года). Положил на газету свёрток с пистолетом. В очередной раз отметил: «Вальтер» тяжелее, чем мне запомнилось в прошлой жизни. «Возьму его перед стрельбой двумя руками, — подумал я. — Если придётся стрелять…»

Убрал с пистолета ткань. Вспомнил вдруг интересный факт: короткий затвор на этом пистолете сделали, чтобы военные могли стрелять через смотровую щель бронетехники. Я усмехнулся: мне эта особенность «Вальтера» вряд ли пригодится. Пробежался взглядом по лежавшему рядом со мной оружию. Отметил, что деревянные накладки на рукояти не выглядели новоделом. Если этот «Вальтер» и извлекли из земли, то случилось это давно: не год и не два назад. Как бы ни обращались с оружием его бывшие владельцы, но в настоящий момент пистолет был «в полном порядке». «Не помешало бы его пристрелять», — промелькнула у меня мысль. Я усмехнулся и сам себе мысленно ответил: «Ага, постреляю сейчас. С балкона по прохожим». Взглянул на стрелки будильника — засёк время (чтобы понимать потом, как долго был «в отключке»). Успокоил дыхание, но не угомонил колотившееся о рёбра сердце. Прикоснулся к «Вальтеру».

Мне почудилось, что погас свет…

* * *

…Я почувствовал в левой руке тяжесть пистолета. Сжимал в ладони рукоять — ощущал её, будто сквозь тонкую кожу перчаток. Вдохнул ароматы мочи и табачного дыма. Прислушался к тихим звукам, доносившимся словно из-за стены. Различил монотонное постукивание (будто бы это ветер стучал ветвями деревьев по стенам). Почудилось, что неподалёку от меня хлопнула дверь автомобиля: не «мягко» закрылась — её намеренно «захлопнули». Темнота перед глазами всё не рассеивалась. Но перестала быть абсолютной. Я увидел впереди (прямо перед собой, на расстоянии десятка шагов) разделённое рамой на три части окно. Разглядел, как за его стеклами покачивались похожие на кроны деревьев тени. Увидел рассеянный неяркий свет — не солнечный, искусственный.

Правой рукой (будто левша) я отвел затвор до отказа, отпустил его (услышал позвякивание). Почувствовал прикосновение к щеке холодного воротника. Смотрел на качавшиеся ветки деревьев за окном. Будто ждал, что те подадут мне сигнал. И словно действительно что-то услышал. Потому что снял пистолет с предохранителя (снова правой рукой), взвёл курок. Проделал манипуляции с оружием, не глядя на него. Да я бы его толком и не рассмотрел в темноте (увидел бы лишь смутные, но знакомые очертания «Walther P.38»). Я опустил руку — направил «Вальтер» дулом в пол. Обтянутым кожей перчатки пальцем прикоснулся к спусковому крючку. Но не нажал на него, а словно проверил, на месте ли тот. Поправил шляпу на голове, переступил с ноги на ногу. И снова застыл, затаил дыхание.

Услышал, как где-то внизу скрипнули дверные петли. Буквально тот час же зажмурился: меня едва не ослепил яркий желтоватый свет. Но я не закрыл глаза. По-прежнему смотрел на окно. Но уже не видел деревья. Теперь в стекле отражалась висевшая под потолком на изогнутом толстом проводе электрическая лампа, серые ступени узких лестничных пролётов, обшарпанные стены, тёмные прямоугольники дверей и укутанная в чёрный плащ мужская фигура. Пару секунд я разглядывал в оконном отражении бледное лицо мужчины. Взглянул на его плащ, на старомодную шляпу, на чёрные до блеска начищенные туфли, на кожаные перчатки, на зажатый в левой руке мужчины пистолет («Walther P.38»). Спрятал руку с оружием за спину — отражавшийся в стекле мужчина повторил моё действие.

Скрип петель сменился на шарканье шагов. Звуки доносились снизу. Они приближались. Я уже сообразил, что нахожусь в подъезде жилого дома: стоял на лестничной площадке второго этажа. Чего-то ждал. Или кого-то. Я снова поправил головной убор (натянул его едва ли не до глаз). Опустил взгляд — посмотрел на видневшиеся за металлическими прутьями перил ступени. В тот же миг увидел человека: серую шляпу, прикрытые плащом плечи, серые штанины брюк, коричневые ботинки и (под цвет обуви) кожаный портфель. Мужчина поднимался по ступеням не спеша. Шагал легко — не пыхтел и не вздыхал при ходьбе. Смотрел себе под ноги, не замечал чужое отражение в стекле. Я не шевелился. Едва дышал. Выждал, пока мужчина взберётся на промежуточную лестничную площадку. Мой палец лёг на спусковой крючок.

Мужчина заметил меня, замер. Запрокинул голову. Не испугался — удивился.

Удивился и я. Потому что узнал лицо этого молодого человека. Я не однократно видел его на чёрно-белых фотографиях (но не вживую).

— Миша? — спросил мужчина. — Что ты здесь делаешь?

Я не ответил — вскинул руку (отражение в оконном стекле повторило мой жест). Выстрел показался мне невероятно громким. Пистолет в моей руке дёрнулся.

Мужчина выронил портфель, прижал руку к груди. Удивление не исчезло из его глаз. Но его губы скривились — от боли.

— Зачем? — произнёс мужчина и упал на колени.

Я едва расслышал его вопрос из-за звона в ушах. Отметил, что выстрел из «Вальтера» в тесном помещении звучал подобно грому. Я наклонился, поднял с пола гильзу. Спрятал её в карман. Мужчина завалился на бок, прислонился плечом к стене (его шляпа упала на пол). Он убрал от груди руку. Я заметил, что ладонь мужчины потемнела от крови. Указал на раненого стволом пистолета, будто волшебной палочкой. Но не стрелял. Мужчина не пытался встать. Он смотрел на меня (я по-прежнему видел в его взгляде лишь удивление — не страх и не обиду) и шевелил губами (беззвучно). Мне почудилось, что он спрашивал: «Миша, зачем?» Я загрохотал каблуками по ступеням: спустился к мужчине, посмотрел ему в глаза. Пробормотал: «Прости». Приставил ствол пистолета к его виску. И снова нажал на спусковой крючок…

* * *

…Я прикасался плечом к холодной стене. В точности, как тот мужчина, которого только что в своём «видении» застрелил из пистолета (из «Вальтера», что лежал сейчас передо мной на клочке промасленной ткани). Вот только я сидел не на холодных ступенях — на кровати. И смотрел не на чужое отражение в оконном стекле, а на стоявший около настольной лампы будильник. Стрелки на циферблате показывали: «приступ» длился чуть больше трёх минут (хотя мне казалось, что я простоял там, на лестничной площадке, гораздо дольше). Я пошевелился, скользнул плечом по обоям, улёгся поверх смятого одеяла. Вдруг вспомнил, как вздрагивала при выстрелах рука — мужская, не детская. Приподнял руку, посмотрел на свои пальцы — тонкие и совсем не такие сильные, как те, в которых буквально только что держал рукоять пистолета. «Двумя руками нужно держать», — мысленно повторил я уже посещавшую меня идею. Поморгал — убрал с глаз влажную пелену.

Смотрел в потолок. Мне чудилось: я по-прежнему плохо слышал после тех выстрелов, что раздались в тесном подъезде дома (вспомнил: на открытом пространстве грохот «Вальтера» не звучал столь оглушающее). Но звона в ушах не было. Я отметил, что тиканье будильника сейчас различал вполне отчётливо. «До Надиного пробуждения ещё полно времени», — подумал я в ответ на собственные мысли о том, что «нечего валяться». Напомнил себе, что не завершил эксперимент с пистолетом. Все предметы, вызывавшие у меня прежде «приступы», становились орудиями убийства лишь однажды. Они «награждали» меня «видениями» лишь один раз. А вот как будет в случае с «Вальтером» я пока не выяснил (и не чувствовал сейчас желания прояснять особенности своих «припадков»). Скольких человек застрелили из этого пистолета? Я увижу все эти случаи, или только тот, в котором уже «поучаствовал»? Я нехотя повернул голову — взглянул на пистолет.

— Есть такое слова: «надо», — прошептал я.

И снова прикоснулся к холодной рукояти.

Мне почудилось, что настольная лампа погасла…

* * *

Я ворочался на кровати, прижимал к ноздрям носовой платок, гипнотизировал взглядом «Вальтер». Тот лежал на тёмной тряпке, в которой мне его принёс Иван Сомов, поверх газеты. При прошлом контакте я его слегка развернул. Ствол пистолета теперь указывал на письменный стол, где горела лампа, и отсчитывал время будильник. Стрелки на циферблате будильника подсказали: у меня на эксперименты осталось ещё больше трёх часов. А вот хлынувшая после предыдущего «приступа» из носа кровь заявила, что с «припадками» сегодня пора заканчивать. Я взглянул на платок — свежих кровавых пятен не увидел. Шмыгнул заложенным носом. Перед глазами на мгновение потемнело (не как перед «приступом», а словно у меня «скакнуло» артериальное давление).

За эту ночь я «просмотрел» четыре убийства. Стрелял левой рукой, стрелял и правой. Совершил три «контрольных» выстрела (дважды в висок — один раз в затылок). Но так и не добрался до разговоров на немецком языке. Хотя чувствовал: будут и они — если продолжу свой эксперимент. Однако хлынувшая уже в реальности кровь намекнула: на сегодня с экспериментами покончено. Четыре «припадка» (за пару часов) привели к тому, что я уже почти не понимал, что делал. Лишь красные пятна на ладони (как и у тех, убитых мной людей) послужили сигналом «стоп». Я посмотрел в потолок. Прикинул, как объясню ночное кровотечение Наде. И в то же время представил, как направлю дуло «Вальтера» промеж глаз Рудику Веселовскому. И как нажму на спусковой крючок.

Прекрасно представлял, что случится… если попаду. Улыбнулся. «Нужно целить чуть ниже», — вспомнил я полученный во время «видений» опыт. Мысленно сместил мушку вниз (на кончик носа своей воображаемой цели). Не смотрел Веслу в глаза — только на точку, куда целил. Палец нажал на невидимый спусковой крючок. В этот раз я был правшой. Мне почудилось, что правая рука дёрнулась (в точности, как после выстрела). Воображение дополнило выстрел грохотом (который прозвучал лишь у меня в голове, не заглушил даже тиканье будильника). Оно же показало: я не промахнулся. Нарисованная моей фантазией фигура Веселовского пошатнулась (как тот мужчина, убитый в подъезде). На лбу у Рудика открылся третий глаз — пулевое отверстие. Я вздохнул и снова приложил к носу платок.

Взглянул на пистолет. Не ощутил желания прикоснуться к нему снова. Но не испытал и страха перед новыми «приступами». Чувствовал усталость и безразличие ко всему (даже к новым убийствам). Я этой ночью просмотрел четыре преступления, связанных с полученным от Ивана Сомова «Вальтером». Ни одно «видение» не повторилось дважды (и ни в одном убийце я не опознал Сомова или братьев Миллеров). Я не разобрался в хронологии увиденных событий. Понял лишь, что у немецкого пистолета как минимум трижды менялся владелец. Прочувствовал отличие случайных вещей, ставших орудиями преступлений (кухонный нож, телефонный провод, молоток) от настоящего смертоносного предмета (изначально предназначенного для прерывания человеческих жизней).

— Хватит на сегодня стрельбы, — пробормотал я. — Да и на завтра тоже.

Накрыл пистолет тканью. Зевнул. Посмотрел на будильник.

Секундная стрелка на циферблате монотонно отсчитывала секунды, точно намекала: на сон у меня этой ночью оставалось всё меньше времени.

Я покачал головой. Перевёл взгляд на окровавленный платок. Хмыкнул.

— Никаких больше экспериментов, — произнёс я.

И подумал: «После школы загляну в аптеку. Куплю ещё одни перчатки. Послезавтра они мне не помешают».

Снова взглянул на будильник.

Вздохнул.

— Хотя… вру, — вслух сказал я. — Перчатки мне понадобятся уже завтра.

* * *

В воскресенье Виктор Егорович Солнцев совершил очередной шаг к будущей «славе» (и к удостоверению члена Союза писателей СССР): он дописал заключительную главу своей первой повести-сказки (в честь такого события они с Надей немедленно распили бутылку вина — мне и Павлику досталось по бутылке «Тархуна»). А в понедельник (в Рождественское утро) я зачитал концовку повести юным фанатам папиного творчества. И вместе со своими приятелями порадовался тому, что Игорь Гончаров завершил первый год обучения в Школе магии и волшебства. Я объявил: Виктор Егорович пообещал, что приключения героев его повести продолжатся уже на следующей неделе (папа сказал, что в субботу приступит к написанию второй части, а пока он «обдумывал сюжетные ходы»). И сообщил собравшимся в квартире Солнцевых детям, что сегодня в честь окончания повести «моя мама и Пашкин папа» устроят для нас праздничное застолье.

После работы Надя принесла в квартиру Солнцевых два масленых торта. А Виктор Солнцев на радость прожорливому Вовчику купил в кулинарии три десятка булочек и пирожков. К приходу «взрослых» я запёк две тощие курицы. Павлик, Валерка, Зоя и Света помогли мне накрыть на стол (Вовчик в это время «следил, чтобы куры не пригорели»). За стол мы уселись, едва пришли Надя и папа. Обсуждали ожидаемые события первого учебного дня (новогодние каникулы пока не завершились) и папину повесть. Дети наперебой подсказывали Виктору Егоровичу, что, по их мнению (и согласно уже озвученному мной ранее варианту), произойдёт на второй год обучения с Игорем Гончаровым и его приятелями. Потребовали, чтобы автор добавил в своё творение больше «любви» (посоветовали девочки) и «драк» (на этом настояли мальчишки). Я же предложил отцу подробнее осветить в книге роль пионерской организации в воспитании будущих волшебников.

Вечером после застолья мы шумной компанией прогулялись до автобусной остановки: посадили в троллейбусы Валеру Кругликова и Свету Зотову. Потом мы с Вовчиком проводили до подъезда Зою Каховскую. Вот только в этот раз я не позволил рыжему болтуну идти домой в одиночку — заявил ему, что прогуляюсь вместе с ним («подышу воздухом» и «растрясу набитый живот»). Зоя поцеловала меня в щёку и побежала домой отогревать замёрзшие пальцы и щёки. А Вовчик обрадовался моей компании. Охотно отвечал по пути к своему дому на мои вопросы, болтал без умолку. Подтвердил мне, что ближайшая тренировка у него послезавтра. Сообщил, что уже «обзвонил парней»: напомнил тем, чтобы принесли в среду деньги «за боксёрские рубашки». Но дозвонился он не до всех (у некоторых и вовсе не было дома телефона) — к этим «ребятам» он «прогуляется» завтра, лично напомнит их родителям, что нужно «сдать» по девятнадцать рублей на «адидасы».

* * *

Ещё утром я задумался над вопросом: в первый ли раз я в этом году пойду в школу (зимние каникулы заканчивались десятого января). С одной стороны, в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году в прошлой жизни я уже учился (те учебные дни почти не запомнил: они были лишь фоном для других событий в моей тогдашней жизни). Вот только в «тот» раз в школу пошёл другой я: Павел Солнцев, а не Михаил Иванов. Нынешний Павлик уже не походил на меня. Он не пережил всех тех кошмаров, что выпали на мою долю «той» осенью. Не помню, чтобы в «те» зимние каникулы я так часто улыбался — чаще плакал. А у «этого» Павлика в начале января я ни разу не видел на лице слёз; зато не раз слышал его звонкий смех. Вот и сегодня, восьмого января, по пути к Дворцу спорта я размышлял о том, что шёл в «Ленинский» не в сотый и даже не в тысячный раз. Однако Миша Иванов всё ещё казался там новичком. И я гадал: скажется ли этот факт на осуществлении моего плана по спасению Вовчика.

В нынешнем тысяча девятьсот восемьдесят пятом году первая тренировка по самбо началась для меня на сутки раньше, чем в прошлом (занятия в младшей группе стартуют завтра). Моя память не сохранила информацию о том, что в том году первое занятие в секции у Дениса Петровича Верховцева чем-то сильно отличалось от прочих. Мне казалось, что тогда «всё было, как обычно». Поэтому я удивился, когда обнаружил: на первую «треню» в новом году из всей «третьей» группы пришли только двенадцать спортсменов — включая меня и трёх девчонок (Зою Каховскую, Свету Зотову и Леру Кравец). «Восемь человек», — подсчитал я столпившихся в углу зала парней (не учёл себя). Вспомнил окружившую Вовчика в моём «видении» компанию: в ней было около десятка парней разных возрастов (большая и шумная стая, при мысли о которой я вновь ощутил в руке тяжесть «Вальтера» и даже пальцем поискал спусковой крючок). Меня заметил Лежик, махнул рукой.

— Миха, иди к нам! — крикнул Васильев. — Покажи ещё разок этот свой хитрый приёмчик! Тот, что с поворотом плеча. Лера говорит, что я делаю его неправильно…

После декабрьских соревнований спортсмены «третьей» группы заинтересовались «хитрым» приёмом, что помог Зое Каховской одолеть обидчицу Светы Зотовой. Особенно заинтересовались им Лежик и Лера Кравец. Они насели на Каховскую, требуя «показать» и «объяснить». Зое явно понравилось такое внимание со стороны «опытных» спортсменов. Но она не присвоила себе все лавры — поделилась ими со своим учителем: со мной. Девочка заявила, что это я её «всему научил». И уже перед первой же после соревнований тренировкой мы с Зоей демонстрировали коллегам борцам, как правильно выполнить «узел плеча». А вслед за первым болевым приёмом последовали и другие. Достижения серебряной медалистки Каховской не давали юным самбистам покоя — мальчишки (и Лера) требовали обучать их всё новым «хитрым приёмчикам». Просили «дать почитать» те книжки и журналы, в которых я «всё это» вычитал.

Пару раз мои объяснения прослушал и тренер. Денис Петрович проворчал, что перед освоением «книжных премудростей» детям следовало усвоить «базу». Но не запретил мне делиться с группой знаниями — лишь потребовал «не маяться ерундой» во время тренировок (и тоже изъявил желание взглянуть на «литературку по теме» — я направил его в библиотеку). Поэтому на занятия по борьбе многие юные спортсмены теперь приходили раньше положенного времени. И требовали от меня и от Каховской всё новые «хитрые приёмы». Зоя с удовольствием демонстрировала коллегам навыки, полученные за время наших с ней «домашних» занятий (мы решили возобновить их после зимних каникул). А я рассказывал «третьим» о якобы вычитанных в «умных книжках» хитростях — в том числе и о тех, которые узнал в прошлой жизни от них же (только уже опытных призёров областных соревнований): от того же Олега Васильева, от Славы Дейнеко и от Эдика Ковальски.

«Восемь человек — это тоже неплохо, — подумал я. — Маловато, конечно, для моего основного плана. Но лучше, чем ничего. Да и потом… у меня ведь есть ещё и план 'Б».

* * *

После тренировки я чувствовал себя выжатым лимоном (и не только я: даже двужильный Лежик брёл по залу после «финального» свистка, едва переставляя ноги). Я никогда не любил долгие перерывы в занятиях спортом: ни в школьные времена, ни потом, когда поддерживал физическую форму в «зрелые» годы. Потому что «вкатывался» в занятия после них с превеликим трудом, будто растеряв все навыки. Да и Денис Петрович Верховцев всегда (и сегодня тоже) ворчал, что долгий отдых — враг хорошего спортсмена. Тренер полагал, что всего должно быть в меру: тренировок побольше, «безделья» поменьше. И я с ним в этом всегда соглашался (в том числе и на нынешнем, первом в наступившем году занятии). Заметил усталую улыбку на лице Зои Каховской. Увидел, как смахнула со лба капли пота Света Зотова. Дождался, пока все мальчишки соберутся в раздевалке. И лишь после этого вошёл туда сам.

Я переступил порог, пробежался взглядом по лицам неторопливо переодевавшихся юных спортсменов (ни у одного самбиста из «третьей» группы не нашлось сил на баловство и беготню по раздевалке — мальчишки и короткими фразами-то сейчас обменивались едва ли не через силу, будто вынужденно).

И громко сказал:

— Парни, мне нужна ваша помощь!

Глава 14

После моих слов в мужской раздевалке самбистов стихли все разговоры. Юные спортсмены замерли. Мальчишки меня услышали — повернулись в мою сторону, скрестили на моём лице взгляды. Застыл Олег Васильев (он лишь до колен натянул штаны). Лежик поднял лицо, вопросительно вскинул брови: дожидался моих пояснений. Всегда молчаливый Слава Дейнеко небрежно и неторопливо сворачивал самбовку (пока эту куртку дети называли «кимоно» — «самбовкой» она для нас станет лишь через пару лет). Я не ждал от него вопросов: Слава всегда ограничивался лишь скупыми жестами (если была возможность): кивком головы или пожиманием плеч. Обычно говорливый Эдик Ковальски сейчас выглядел обессиленным: сидел на скамейке, прижавшись спиной к шкафчикам. Он не засыпал меня сходу уточняющими вопросами — пока лишь вздыхал и потирал ушибленный во время тренировки бок.

— Парни, мне нужна ваша помощь, — повторил я.

Сунул большие пальцы за пояс — всегда так делал на соревнованиях, пока дожидался сигнала к началу поединка.

— Это мы уже поняли, — заговорил Ковальски. — Давай, Миха, выкладывай. Что случилось?

Он вновь прижал к рёбрам ладонь (во время тренировочного поединка неудачно врезался в колено Леры Кравец), скривил губы от боли. Денис Петрович осмотрел на тренировке его ушиб — заявил, что «ничего серьёзного, заживёт». Но всё же усадил Эдика на лавку до конца занятия (Ковальски этому не воспротивился).

— Эдя, ты бы заглянул в травму, — посоветовал приятелю Лежик. — Может, повезёт: получишь справку и на недельку продлишь себе каникулы.

Ковальски покачал головой, отмахнулся. И вновь потрогал ушибленное место. Я вспомнил, что в седьмом классе меня вот так же приголубил коленом по рёбрам Валера Кругликов. Тогда я пропустил из-за этого ушиба весенние городские соревнования: в двух моих рёбрах на рентгеновских снимках заметили трещины.

— Все нормально, — процедил сквозь зубы Ковальски. — До твоей свадьбы заживёт.

Стоявшие и сидевшие около шкафчиков мальчишки улыбнулись, будто услышали очень остроумную шутку (в том числе и Олег Васильев), обменялись ироничными взглядами. Но тут же вспомнили обо мне. Слава Дейнеко достал из шкафчика спортивную сумку (лишь он не отреагировал на остроту Эдика). Дёрнул головой — будто предложил мне пояснить просьбу о помощи.

— Да, — вспомнил обо мне Лежик. — Миха, так что у тебя стряслось?

Я рассказал самбистам, что у моего «хорошего друга» возникли неприятности со «шпаной»: те собрались завтра с ним «разделаться». Сказал, что узнал об этом «совершенно случайно» (не пояснил, как именно). Объявил: мне «достоверно известно», что эти «плохие парни» подстерегут «моего друга» «большой толпой». И «сведут с ним счёты» — это «совершенно точно». «Никакого честного поединка не будет», — заверил я. — Потому что эти трусы не дерутся, как правильные пацаны: один на один — только давят массой'. «Мой друг крутой парень, — сказал я. — Но он не справится в одиночку. Да и никто бы на его месте не справился, даже наш тренер». Объяснил, что только в кино один человек побеждает сразу десятерых. А завтра на «моего друга» набросится именно десяток «отморозков» («может, и больше»). Среди которых будут и «пацаны», что на три-четыре года «старше меня». «Так что там без вариантов», — сказал я.

И тут же заверил: «Но он не сбежит. Будет стоять до конца. Это точно: я его хорошо знаю». Сказал, что «шпане» завтра тоже «достанется на орехи». Но «это дело» «плохо кончится» — «к гадалке не ходить». Предположил, что только нашим избиением оно не завершится. Потому что «кое-кто» из «шпаны» грозился проткнуть моего друга «пером». Я объявил: «тот парень», что угрожал зарезать моего друга — трус и слабак, но «полный отморозок». «Он может, — сказал я. — Ударит в спину. Запросто. Если за нашими спинами никто не присмотрит». «Дело серьёзное, — добавил я. — Если „шпана“ не струсит — будет серьёзный бой». Я высказал сомнения в том, что два человека (я и мой «друг») испугают десятерых «придурков». Пожал плечами. Сообщил, что буду завтра драться вместе с «другом» «плечо к плечу»: «буду руками и зубами рвать всех, до кого дотянусь». Сказал юным самбистам, что их «плечи» нам бы в этой «схватке» тоже «пригодились».

Я замолчал — парни загалдели, комментируя друг другу моё сообщение. Молчал только Дейнеко: Слава неторопливо переодевался. Посматривал на приятелей, слушал их рассуждения.

— А что за друг-то у тебя, Миха? — спросил Васильев. — Мы его знаем?

Он всё же натянул штаны. Заправил в них майку. Застегнул ремень — широкий кожаный с большой звездой на блестящей пряжке («солдатский», купленный в «Военторге»).

Я махнул рукой.

Сказал:

— Лежик, а какая разница? Сейчас не важно, кто он. Я не за него прошу. Он завтра не дрогнет и не побежит — в нём я уверен, как в самом себе. Парни, помощь нужна мне. А меня вы хорошо знаете. Как и я вас. Поэтому к вам и обратился. Я подумал, что точно впрягся бы за любого из вас. И ни секунды бы не раздумывал. Ведь для того и существуют друзья. Ведь так? Я правильно говорю, парни? А я считаю себя вашим другом. И пусть все местные отморозки об этом знают и помнят!

Я указал пальцем на стену. Будто за ней сейчас толпились будущие обидчики Вовчика. Мальчишки повернули головы — взглянули на кирпичную кладку.

— Только в этом случае мы сможем жить спокойно, — сказал я. — И будем без оглядки ходить по улицам в любое время. Случится это, когда шпана поймёт: задевать нас небезопасно — отдача замучает. Так что я не брошу его там одного — тут без вариантов. Я в любом случае туда приду. Завтра. Примерно в это же время, как сейчас. Даже если сам он меня и не позовёт. Потому что я должен так поступить. По совести. И встречусь с теми уродами — вместе с вами, или в одиночку.

— Вместе с нами, конечно, — сказал Эдик.

Он взмахнул руками, но тут же скривился от боли и схватился за бок. Прикусил губу. На его лбу вздулось тонкая синяя извилистая вена.

Ковальски добавил:

— Если меня не упрячут сегодня в больницу.

Лежик несколько секунд наблюдал за Эдиком. Будто дожидался: не грохнется ли тот без чувств. Он убедился, что Ковальски не упал в обморок — взглянул на меня.

— А что за пацаны-то ему угрожали? — спросил Васильев. — Старшаки? Или местные пионеры? Серьёзные пацанчики? Или так — шавки подзаборные?

Я развязал пояс от кимоно. Складывал его неторопливо, посматривал при этом на мальчишек. И мысленно видел их не такими, как сейчас: не детьми — взрослыми.

Пожал плечами.

— Лично с ними я не знаком. Но некоторых видел. Старшим из этой компании примерно по четырнадцать лет — младшим около десяти. На спортсменов не похожи. Слышал только одно имя: Рудик Веселовский. Знаю, что кличка у него — Весло. Он не главный в той шайке. Но именно этот Веселовский обещал пырнуть ножом моего друга. Так что завтра он там точно будет.

Эдик Ковальски перестал обнюхивать свои кеды — поднял на меня взгляд. Нахмурился (будто о чём-то вспоминал). Уронил потёртые кеды на лавку рядом с собой.

— Весло? — переспросил Ковальски. — Ты сказал: Веселовский?

— Знаешь этого пацана? — спросил Лежик.

Эдик ухмыльнулся. Покачал головой — не в знак отрицания, а словно от удивления. Помассировал травмированный бок — снова скривил губы: от боли.

— Он из моей школы, — сказал Ковальски. — Из пятого «Г» класса. Там такие… «г» собрались! Такие же, как и Веселовский. Сам я с этим пацаном не ручкался. Но кое-что слышал об этом Рудике. Точно Миха сказал: Весло полный придурок. Говорили: у него с башкой проблемы: псих он недолеченный. Такой может и «пырнуть» — без шуток.

Мальчишки замолчали — задумались над словами Эдика. В раздевалке вновь стало тихо. Лишь слышалось шарканье снимаемой и надеваемой одежды.

— Весло под Шпуней ходит, — едва слышно сказал Дейнеко.

Слава один за другим поставил свои кеды в сумку. Поверх обуви уложил кимоно. Резким рывком застегнул молнию — будто поставил размашистый росчерк.

— Он из Шпуниных шестёрок? — переспросил Васильев.

Все собравшиеся в раздевалке спортсмены, точно по команде, взглянули на Славу. Дейнеко кивнул — уверенно. Олег разочарованно махнул рукой.

— А вот это уже фигово, — сказал он.

Сразу в несколько голосов самбисты поинтересовались:

— Что за Шпуня такая?

Я тоже вопросительно поднял брови: моя память не ответила на этот вопрос.

Лежик хмыкнул.

— Кореш мой… бывший, — сказал он. — Вместе с ним…

Он покачал головой. Натянул свитер — выгадал для себя несколько секунд на размышления. Поправил рукава, посмотрел на дожидавшихся его ответа мальчишек — пожал плечами.

— Это уже не важно, — сказал Васильев. — Что было — то прошло. И быльём поросло. Теперь я сам по себе. Чемпион города по самбо — это вам не хухры-мухры! И не мелкий уголовник какой-то. А у Шпуни — вон, всякие вёсла в банде появились. Теперь мы с ним гребём по-разному. И в разных направлениях. Я нынче не с ними, а с Денисом Петровичем. И с вами.

Олег улыбнулся. В точности, как на той фотографии, которую его вдова в прошлой моей жизни выбрала для портрета на памятнике. Подмигнул мне правым глазом.

— Ты не пойдёшь завтра? — удивил меня очередным вопросом Дейнеко.

Слава сидел на лавке, смотрел на Васильева снизу вверх. Выглядел он (как почти всегда) спокойным, чуть уставшим и слегка рассеянным. Застёгивал пуговицы на рубахе.

— Из-за Шпуни-то? — спросил Олег. — А чего мне его стесняться? Долгов у меня перед ним нету. Я теперь не по бандитским законам живу. Говорил же вам: я со всей этой уголовщиной завязал. Всё! Я уже в люди выбился. Через год-два уделаю всех на «области». А там, глядишь, буду бороться на «республике». Нафига мне эти бандитские заморочки?

— А если будем драться? — уточнил Слава.

Я не уловил в его голосе никаких эмоций. Будто говаривал не человек, а машина. Слава не изменил манеру разговора даже в колонии — на «свиданиях» со мной заключённый Дайнеко разговаривал в точности таким же тоном, как и сейчас.

Лежик махнул рукой.

— Не станут они с нами связываться, — сказал он. — Шпуня же не идиот, в отличие от этого вашего Весла. Нет, Миху и его дружка они бы не испугались — морды они бы им набили. Но одно дело — когда толпой против двоих. А когда против всех нас — это уже почти один на один. Нет. Шпуня на такое не согласится. Побазарим с ним немного и разойдёмся.

Васильев заправил свитер в брюки. Он делал так же и в той, в другой реальности. Лежик всегда заправлял свитер: даже несмотря на возмущённые возгласы своей подруги, а потом и жены (Леры Кравец).

— А если… — раздались голоса.

— Тогда я сам Шпуне рыло начищу! — заявил Олег. — И пофигу, что он старше меня — я же с ним не годами мериться буду! Это раньше он меня на «раз-два» уделал бы. А теперь я его в бараний рог скручу! И все его вёсла тоже. Скажу потом, что так и было. Так что не ссыте, пацаны! Я с вами. Потому что так будет, как Миха говорит: по совести.

Лежик скомкал кимоно и затолкал его в свою сумку. Туда же сунул и сменную обувь.

Я будто наяву представил голос возмущённой этими его действиями Леры. Васильев его тоже услышит через пару лет, когда Кравец «возьмётся» за Лежика «всерьёз».

— А если в партию сгрудились малые — сдайся, враг, замри и ляг, — сказал Эдик (процитировал Маяковского).

— Почему это мы — малые? — поинтересовались у него.

— Сам ты малый!.. — возмутились спортсмены.

В Эдика полетел бесхозный носок — из тех, что скопились в раздевалке (и наполняли её незабываемым ароматом). Ковальски увернулся от него. Схватился за бок.

— Мы не малые — мы верховцевские, — произнёс я.

Сперва подумал, что меня не услышали. Но тут же понял, что ошибся: на меня посмотрели все — в том числе и Эдик, морщивший от боли лицо. Мальчишки притихли.

— Как ты нас назвал? — сказал Лежик.

— Верховцевские.

Олег ухмыльнулся и покосился на приоткрытую дверь в спортзал. Будто проверил, не подслушивал ли кто наши разговоры. Почесал подбородок.

— Клёво звучит, — заявил Ковальски.

Дейнеко кивнул — всё с тем же скучающим видом. Он будто нехотя достал из-под лавки ботинки. Перевернул их и потряс, словно избавлялся от неизвестно как попавшего в уличную обувь зимой песка.

— Неплохо, — согласился Васильев. — «Верховцевские» — мне нравится. Лишь бы только Денис Петрович Верховцев не решил, что мы тут свою банду организовали. Сами знаете, парни, как он относится… ко всему такому. Разгонит нас к чёртовой бабушке. Он может. Кто потом из меня чемпиона Советского Союза по самбо сделает?

Он усмехнулся — будто пояснил, что сказал шутку.

«На „союз“ ты не ездил, — мысленно сказал я Лежику. — А вот область выигрывал дважды. И едва не победил на „республике“ — не хватило настойчивости, как сказал о том случае Верховцев».

— Не ссы, — сказал Слава.

Он застегнул сумку, уселся на лавку. Прижался спиной к двери шкафчика. Рассеяно поглядывал то на меня, то на Васильева, то на других всё еще не переодевшихся самбистов. Поглаживал свою шапку, будто живого ручного кролика.

— Нас и на сориках так иногда называли, — сказал Эдик. — Да и какая у нас банда? Мы команда — Петрович сам об этом говорил. А раз так, то у нас должно быть своё название. Как у тех же хоккеистов или футболистов. А так… сразу всем понятно, кто мы такие и откуда. Так что тренера самоназвание нашей секции точно не разозлит — я так думаю.

— Он нормально это воспримет, — сказал я.

Мысленно добавил: «В моей прошлой жизни Петрович не разозлился. Хотя, в прошлый раз мы верховцевскими стали уже во времена перестройки. Да и не сами себя мы тогда таким именем окрестили».

— Ну что, верховцевские? — сказал Васильев. — Кто завтра пойдёт вместе с Михой беседовать со Шпуниными приятелями? Только учтите: там у вас будет возможность и о ножичек порезаться. Эдя вон говорит, что не все новые Шпунины кореша дружат с головой. У тех парней будут ножи. А может и арматурины. Повеселимся. Кто с нами?

Мальчишки переглядывались, усмехались, шутили.

Кто-то обронил:

— У моей сестры завтра день рождения…

Услышал я и такую фразу:

— Блин, а я в кино собирался…

— Все пойдут, — тихо сказал Слава Дейнеко.

Он отложил на скамью шапку — поправил шнурки на ботинках.

Никто ему не возразил. Мальчишки закивали головами и вразнобой заверили, что придут. Хотя уверенности в принятом решении я на их лицах не заметил. Я поблагодарил парней. Не поленился — подошёл к каждому, пожал серьёзным и чуть смущённым мальчишкам руки. Самбисты продолжили переодевание. Но прислушивались к моим разговорам с Лежиком и с Ковальски. Я снова, но уже вкратце описал ожидаемые мной завтра события. Не назвал имя и фамилию Вовчика: не хотел, чтобы рыжий заранее узнал, как самбисты завтра будут его спасать. Объяснил, что на «моего друга» нападут неподалёку от «Ленинского». Послушал рассуждения Олега Васильева на тему «как правильно общаться со шпаной». Похожие лекции я от него уже слышал, но в другой жизни. Тогда негласный предводитель «третьей» группы втолковывал «правила общения» с «бандитами» не Мише Солнцеву, а двум юным борцам: Павлику Солнцеву и Валере Кругликову.

Договорился с самбистами, что встречусь с ними завтра: «в восемнадцать пятнадцать около Дворца спорта».

Очень надеялся, что «верховцевские» меня не подведут.

* * *

Из раздевалки я вышел последним.

В коридоре меня дожидалась только Зоя Каховская.

— Вовчик? — спросила она.

Схватила меня за рукав.

Я кивнул.

— Завтра?

— Да.

Каховская вздохнула.

— Мальчишки говорили, что помогут тебе, — сказала она.

— Они помогут, — сказал я. — Даже не сомневаюсь в этом.

— Я тоже пойду с вами, — заявила Зоя.

Я снова кивнул.

Сказал:

— Обязательно. У тебя завтра будет особая роль.

— Какая?

— Очень важная. Завтра тебе всё объясню.

Каховская взяла меня под руку, шмыгнула носом.

— Миша, я боюсь. За Вову.

Девочка плаксиво скривила губы.

— Всё будет хорошо, Зоя, — сказал я. — Ничего плохого с нашим Вовчиком не случится.

* * *

В среду девятого января мы собрались в квартире Солнцевых вчетвером. Валера Кругликов и Света Зотова не приехали. Валерка редко приезжал к Павлику перед треней (с сегодняшнего дня начинались занятия у младшей группы самбистов). А Зотова заявила ещё утром (позвонившему ей домой Вовчику), что у неё «дела». «Дама сердца» не объяснила своему «рыцарю», какие у неё «дела». Поэтому Вовчик до полудня вымещал своё раздражение на окружающих. Паша Солнцев за утро трижды на него обиделся (долго ни он, ни я обижаться не умели). А вот Зоя Каховская будто бы не замечала язвительных замечаний рыжего мальчика, охотно выполняла его просьбы, немного грустной улыбкой отвечала на его не всегда смешные шутки. Вовчик удивился непривычному поведению Каховской. И нашёл ему объяснение.

Он вдруг позабыл о собственных обидах, сказал:

— Да чё ты переживаешь? Скоро вернётся твой батя. Всего-то три дня его ждать осталось. Сама же говорила: в субботу явится. Лучше представь, Зойка, чё он тебе из Москвы притаранит!

Каховская взъерошила Вовчику волосы на макушке — рыжий отшатнулся, удивлённо вытаращил глаза, покосился на меня (будто спрашивал, почему так странно вела себя наша подруга).

— Конечно, вернётся, — сказала девочка. — И обязательно что-нибудь привезёт. Я даже знаю, что: много-много шоколадных конфет. С тёмной начинкой и с орехами! Мы все вместе их съедим. Обязательно!

Зоя вздохнула.

Вовчик нерешительно прикоснулся к её плечу, заглянул в заблестевшие глаза девочки.

— Успокойся, Зойка, — сказал он.

И повторил мои вчерашние слова:

— Всё будет хорошо.

* * *

Зоя настояла, чтобы мы с ней сегодня сопроводили Вовчика от квартиры Солнцевых до его дома. Потом мы побродили с Каховской по двору пятиэтажки, где проживали Сомовы. И следом за беспечно шагавшим по тротуару Вовчиком прогулялись к Дворцу спорта. Я подобные предосторожности считал излишними. Но уступил Зоиным уговорам. «Свору» Шпуни мы по пути к «Ленинскому» не встретили. Рыжий боксёр преспокойно добрался до цели своего путешествия (он поздоровался и перекинулся фразами со всеми встречными), не заметил нашу слежку. А вот Валера Кругликов и Паша Солнцев нас поприветствовали: помахали нам руками. Мальчишки встречались перед тренировками на автобусной остановке. Они поинтересовались, что мы «забыли» сегодня около Дворца спорта. Мы наплели своим юным приятелям, что «просто проходили мимо».

Но от «Ленинского» мы не ушли — поднялись по широким припорошенным снегом ступеням, зашли внутрь здания. Погрелись, полюбовались на стенды с наградами. Я в очередной раз поведал Зое истории самых «ценных» призов (добытых юными воспитанниками Петровича на «республике»). На этот раз дольше всего Каховская разглядывала кубок, полученный Лежиком на декабрьских соревнованиях. Она вздохнула и заявила, что тоже могла получить «такой же» — «если бы не та девка». Я заверил Зою, что у неё весной, в мае, снова будет возможность добыть золотую медаль. Спрогнозировал, что Васильев там опять победит. «Но вот на областных, — сказал я. — Олег в этом году пролетит, как фанера над Парижем». Каховская снова стребовала у меня обещание, что уже в эту в пятницу мы возобновим «индивидуальные занятия» у неё в гостиной.

Я преспокойно топтался в фойе Дворца спорта. Никуда не спешил: знал, что тренировка у Вовчика будет длиться не меньше часа. Приготовления к встрече с Рудиком Веселовским я завершил. Теперь ждал, когда у «Ленинского» соберутся самбисты из верховцевской «третьей» группы, что бы привести в действие мой основной план по спасению Вовчика. А «амуницию» для плана «Б» я сегодня с самого утра носил в школьной сумке (ещё дома вставил в «Вальтер» магазин, завернул пистолет в ткань, но красную ленту спрятал в ящик письменного стола). За окнами уже темнело. Я помнил, что на Вовчика нападут после захода солнца (при свете фонарей). Но всё же изредка посматривал на улицу — будто окутывавший кусты и деревья мрак, подобно таймеру, отсчитывал время до окончания занятий у боксёров.

«Ту самую» ёлку я увидел рядом с тротуаром ещё вчера. Она торчала из высокого сугроба в сотне метров от Дворца спорта — в точности, как в моём прошлогоднем «видении». Я нарочно вчера повёл Зою Каховскую на занятия по самбо не прямым путём, а словно мы шли к «Ленинскому» со стороны дома Сомовых. Давно уже выведал, по какой дороге Вовчик трижды в неделю шагал на тренировку по боксу и обратно. И мысленно наметил на его маршруте места, где «правильно» бы смотрелась ёлка. Потому и заметил её. Тут же отыскал взглядом место, где рыжего боксёра в моём «видении» повалили на тротуар. Нашёл я и сугроб, из которого Веселовский достанет ледышку — там лежало с десяток похожих (я вчера вечером не поленился — вернулся на это место, когда проводил Зою, зашвырнул ледышки подальше: к деревьям).

Я много раз прокручивал в голове сценарий спасения Вовчика. Давно нарисовал в уме цепочку событий, что привели к увиденному мной во время «приступа» результату («нежелательному»). Неоднократно прикидывал, как её изменю. Мысленно представлял инструменты, доступные мне для получения «правильного решения проблемы». Определял, какие ещё мои действия повлияли бы на ожидаемые девятого января события. Представлял варианты развития тех событий: их вероятные отклонения от «стандартного хода» в зависимости от моих действий. Пришёл к выводу, что идеальным вариантом стало бы решение конфликта путём переговоров. Вот только вероятность такого исхода встречи с шайкой Шпуни едва ли не напрямую зависела от количества воспитанников Дениса Петровича Верховцева, что откликнутся на мой вчерашний призыв.

Мы с Зоей покинули Дворец спорта, когда стрелки настенных часов известили: до назначенного самбистам времени встречи осталась четверть часа. Мы вышли из «Ленинского» через парадную дверь, вдохнули морозный воздух (к вечеру похолодало). Каховская сегодня надела свою старую красную куртку (сказала Елизавете Павловне, что мы будем кататься с горки). Мне она заявила, что в новой куртке ей «неудобно драться». Я ещё во дворе пятиэтажки, где жили Сомовы, узнал: Зоя всерьёз рассчитывала сегодня «биться со шпаной». И рассуждала об этом, будто об очередной тренировке. Вот только я приготовил для Каховской иную роль (и только в запасном плане). Но до поры до времени настроенной на поединок с «хулиганами» девочке об этом не рассказывал: надеялся всё же, что мой план «Б» не понадобится.

— И где они все? — спросила Зоя.

Девочка остановилась в паре шагов от центрального входа во Дворец спорта, повертела головой. Мы никого не увидели около ступеней — там, где надеялись встретить парней из «третьей» группы. Улица выглядела безлюдной. Вечерние занятия пока не завершились — поток спортсменов хлынет из здания примерно через полчаса. А те дети, которые отзанимались, давно разбежались по домам: зимой школьники редко задерживались у входа в «Ленинский» (сейчас тут было холодно и темно). Никого не заметил я и на освещённых фонарями островках, которые отыскал взглядом на очерченных заснеженными кустами и высокими сугробами аллеях. Зоя дёрнула плечами, развела руки. Взглянула на меня — будто бы виновато. Резкий порыв ветра стряхнул с козырька над входом снежинки — посеребрил ими плечи и шапку Каховской.

— Света и Лера говорили, что тоже придут, — сказала Зоя. — Я звонила им сегодня, напоминала…

Я поправил на плече лямку сумки. Подошёл к девочке. Мне вдруг почудилось, что моя ноша потяжелела. Я расстегнул молнию, сунул в сумку руку. Нащупал свёрток с пистолетом.

— Времени ещё полно, — сказал я. — Подождём.

* * *

Больше получаса мы с Зоей простояли на углу здания. Из дверей «Ленинского» всё чаще выходили дети. Юные спортсмены разрывали вечернюю тишину громкими голосами. И будто стаи мальков, шустро разбегались по сторонам. Одни спешили к многоэтажным домам, что виднелись за деревьями маленького сквера. Другие торопливо шагали в направлении проезжей части: к автобусной остановке. В компании с другими самбистами (из младшей группы) спустились по ступеням Паша Солнцев и Валера Кругликов (в этот раз они нас не увидели). То здесь, то там я замечал на освещённых фонарями пятачках детские фигуры — вот только те двигались не в нашу сторону. Но никого из «третьих» рядом с Дворцом спорта я пока не заметил. Всё чаще посматривал на часы. Парни опаздывали: на двадцать минут.

— Где же они? — плаксивым голосом уже не в первый раз спросила Каховская. — Почему никого нет? Ведь не могли же они позабыть или опоздать все сразу?

Девочка дёрнула меня за рукав, будто потребовала объяснений.

Но «объяснений» у меня пока не нашлось.

— Не знаю, — сказал я.

Я предполагал, что на мой зов явятся не все: кого-то не отпустят с «дня рождения сестры», кого-то родители оставят дома «залечивать рёбра», кто-то отправится «в кино». Но был уверен, что придут Слава Дейнеко и Олег Васильев (не сомневался в этом). Рассчитывал, что прибежит и Эдик Ковальски (если его не привяжут к больничной койке). Зотову и Кравец я не хотел бы застать здесь сегодня: считал, что подобные «дела» не для девочек. Однако к «Ленинскому» не подошли и они, хотя Каховская клялась, что договорилась с подружками о встрече. «А вот это уже фигово», — всплыли в моей памяти слова Лежика. Я вдруг заподозрил в них иной смысл — не тот, что обнаружил в этой фразе вчера. И выражение Васильева «кореш мой… бывший» тоже заиграло вдруг в моём воображении иными, не «вчерашними» красками.

Точку в своих размышлениях я поставил, когда увидел Вовчика. Рыжий вышел из Дворца спорта вместе с дюжиной других мальчишек его возраста. Парни спустились по ступеням, около минуты оглашали окрестности громкими возгласами, обменялись рукопожатиями. Шумной гурьбой направились в сторону проезжей части — все, кроме Вовчика и двух мальчишек. Ражий во главе своего маленького отряда пересёк площадь перед «Ленинским». Но около аллей и эта троица разделилась. Мой конопатый приятель свернул в направлении своего дома и оставленной неизвестными людьми в сугробе лысоватой ёлки. От угла Дворца спорта я не видел, поджидали ли Вовчика около сугроба с ёлкой Шпуня и его компания. Но не сомневался: Рудик Веселовский со своими «корешами» уже готовился к встрече с рыжим боксёром.

— Ладно, — пробормотал я.

Спрятал в карман варежки. Расстегнул пуговицу на пальто. Достал из-за пазухи медицинские перчатки (хранил их там уже несколько часов: боялся, что они «задубеют» на морозе).

— Зачем тебе эти штуки? — спросила Зоя.

Она смотрела, как я совел пальцы в перчатки.

— Запускаю план «Б», — сообщил я.

Перчатки натянул, но с превеликим трудом. Мои пальцы едва гнулись: то ли от холода, то ли от волнения. Живот вдруг затянул тихую тревожную песню, будто я внезапно проголодался.

— План «Б»? — переспросила Каховская.

Она стряхнула иней с ресниц.

— Ага, план «Б», — повторил я.

Достал из сумки свёрток. Мне всё ещё казалось, что спрятанный под тёмной тканью «Вальтер» тяжелее того, из которого я убивал людей в своих «видениях». Хотя понимал: держу в руках то же самое оружие.

— Что это? — сказала Зоя.

— Это он и есть: мой запасной план, — ответил я.

Сердце пропустило удар, когда я прикоснулся к холодной рукояти. Но картинки перед глазами не погрузилась во тьму: перчатка уберегла меня от нового «приступа». Я убрал скомканную ткань, передёрнул затвор.

— Пистолет⁈ — вскрикнула девочка.

Каховская отшатнулась, прикрыла рот варежкой.

— Тихо ты! — сказал я. — Не кричи.

Спрятал оружие, но рукоять не выпустил — так и сжимал её внутри сумки. Окинул взглядом пространство перед Дворцом спорта. Дети появлялись из центрального входа всё реже, на нас никто не смотрел.

Зоя не убирала от лица рукавицу, будто сдерживала рвавшиеся наружу вопросы.

— Диктую задачу, Каховская, — сказал я. — Слушаешь меня?

Девочка кивнула.

— Ступай на автобусную остановку, жди меня там…

Зоя вскинула брови.

— Но ты же…

— Молчи! — сказал я. — Некогда препираться.

Бросил взгляд на кусты, за которыми больше минуты назад скрылся Вовчик.

— Жди меня на автобусной остановке, — сказал я. — Никуда оттуда не уходи, чтобы ни случилось. Поняла меня?

— Да.

— Когда всё закончится…

— Что закончится? — спросила Зоя.

— Когда всё закончится, отдам тебе свою сумку, — сказал я.

Левой рукой подёргал за широкую лямку на груди.

— Отнесёшь её домой. Спрячешь. Никому о ней пока не говори. Ни-ко-му. Поняла?

Зоя произнесла:

— Да.

Варежка приглушила звуки её голоса.

— Зайду к тебе за ней… потом. А если не смогу… в субботу отдашь пистолет своему отцу.

Я спросил:

— Каховская, тебе всё понятно?

Зоя тряхнула головой.

— Да. Но что ты…

— Некогда объяснять! — сказал я. — Жди меня на автобусной остановке. Всё поняла?

Каховская снова кивнула.

— Вот и молодец, — сказал я.

И повторил уже набившую оскомину фразу:

— Всё будет хорошо.

Но в этот раз добавил к ней:

— Честное пионерское!

Заглянул девочке в глаза. Подумал вдруг, что большие чёрные зрачки Каховской походили на пистолетные дула. Не удержался — левой рукой стряхнул с Зоиной приметной родинки никак не желавшую таять снежинку.

— Ступай! — сказал я.

Взял девочку за плечи, развернул её спиной к Дворцу спорта. Легонько подтолкнул Каховскую в спину. Зоя послушно зашагала туда, откуда доносился гул автомобильных моторов.

А я поспешил к аллее, на которую свернул Вовчик.

Не оглядывался.

Правую руку удерживал внутри сумки.

Глава 15

Под подошвами моих ботинок скрипел снег. Подобно звукам марша, он помогал мне удерживать взятый на старте темп. Ветер подталкивал меня в спину, швырял под ноги им же поднятые с земли крохотные льдинки. Ветер не добирался до пальцев моей правой руки, что внутри сумки через слой резины прикасались к холодной рукояти пистолета. Но те постепенно замерзали и без его помощи. Моя левая рука от холода страдала меньше: я спрятал её в карман пальто. На неё тоже не надел варежку. Потому что помнил: стрелять следовала «с двух рук». Я осторожно вдыхал морозный воздух. Уже слегка онемевший от холода кончик носа подсказывал: температура на улице сегодня опустилась едва ли не ниже двадцати градусов по Цельсию — нечастое явление для Великозаводска, далеко не самого северного города СССР.

Я по диагонали пересёк площадь перед Дворцом спорта. Изо рта вылетали клубы пара: густые, похожие на табачный дым. Они напомнили мне о Зоином отце. Я мысленно помянул Юрия Фёдоровича Каховского нехорошим словом: тот будто нарочно уехал в командировку в «неподходящее» время. Мимо меня прошла шумная ватага детей (как и я, детишки «дымили», будто паровозы). Мальчишки удостоили меня равнодушных взглядов. И торопливо проследовали к ведущей в сторону дома Каховских аллее. Я не пошёл за ними — свернул на другую дорогу, по которой сегодня уже проходил вместе с Зоей (полтора-два часа назад). Всё же обернулся, прежде чем зашёл за высокие, похожие на стену снежной крепости кусты. Зою не увидел. Понадеялся, что девочка вняла моим указаниям: дошла до автобусной остановки.

Я изначально планировал задействовать Каховскую лишь при старте запасного плана. Не собирался впутывать Зою в разборки со шпаной. Ни в одном из моих планов не выделил ей место на острие атаки. Однако наметил для девочки важную роль при запуске резервного варианта «спасения Вовчика». Решил, что «скину» ей пистолет (после того, как «всё закончится»). Неважно, как я добьюсь своей цели: со стрельбой, или без применения оружия. Меня вполне устраивал и тот вариант, в котором хулиганы испугаются одного только моего грозного вида (и «Вальтера», разумеется). Но даже он предполагал, что оружие после завершения «операции» следовало либо выбросить, либо хорошенько спрятать (от греха подальше). Выбрасывать пистолет не стану (ни в коем случае). Доверю его временное хранение дочери подполковника советской милиции.

Свернул на очередном перекрёстке. Порадовался, что Паша и Валера Кругликов возвращались с занятий в «Ленинском» иным маршрутом. Первым делом Солнцев провожал приятеля к остановке — оттуда уже топал к своему дому. Его путь не пролегал мимо «той самой» выброшенной после праздника ёлки. Да и мы с Каховской обычно тут не шли. Я подумал, что ёлку будто специально воткнули около самой малознакомой для меня аллеи. Словно рассчитывали, что там я её не отыщу. Прислушался (затаил дыхание). Услышал голоса. Слов не различил. Но узнал интонации Вовчика. Рижий, как и всегда, не мямлил и не шептал: мой конопатый приятель говорил громко, будто с вызовом. Я подавил желание вынуть из сумки руку, чтобы подышать на заледеневшие пальцы. Не перешёл и на бег — лишь склонил голову и нахмурил брови.

Представил, какую увижу перед собой картину, ещё до того, как свернул на ведущую к пятиэтажке Сомовых дорожку. И не ошибся. Точно, как в моём «видении»: трое парней уже зашли Вовчику за спину, отрезали ему путь к отступлению (будто действительно верили, что рыжий отступит). Рудик Веселовский не размахивал ножом. Ножа в его руке не было: Вовчик носком ботинка отбросил клинок в сугроб. Весло поднимался с земли. Размазывал по лицу кровь (юный боксёр уже «двинул» ему «в пятак»). Рудик с удивлением посматривал на свои окровавленные ладони. Старшие парни мне не показались напуганными или озадаченными; они посмеивались над Веселовским, щёлкали семечки. Те, кто помладше, не улыбались: поглядывали на Вовчика и на пятна крови (что остались на месте падения Весла) — в свете фонаря кровавые следы казались почти чёрными.

Вовчик смотрел на противников исподлобья, словно готовый к атаке молодой бычок. Меня он либо не увидел, либо не узнал (не взглянул в мою сторону). Он сыпал на противников угрозами и оскорблениями. Я удивился его изобретательности (не зря мы прочли столько книг). Мальчик не использовал для своих восклицаний ни одного слова из словаря Ожегова — заменял их вариациями тех слов, о которых Сергей Иванович в своей книге забыл или постеснялся упомянуть. Я отметил, что Рудик Веселовский едва ли не на четвереньках полез в снег за ножом (в «тот» раз он клинок не нашёл). «Ледышки я убрал», — промелькнула у меня мысль. Старшие парни ухмылялись; и будто наслаждались красочными выражениями Вовчика. Младшие хмурились. Они дожидались сигнала от вожака, чтобы атаковать рыжего мальчишку — одновременно, с четырёх сторон.

Я вспомнил, как быстро в моём «видении» подручные Шпуни повалили Вовчика лицом в снег. Почувствовал, что момент нападения близок. Видел: противники бросятся на рыжего боксёра уже через пару секунд — в точности, как «тогда». Но в этот раз Шпуня не подал сигнал к нападению. Потому что я шагнул на свет. И прокричал: «Стоять!» Не вынул из сумки пистолет. Но и не выпустил рукоять. Мальчишки вздрогнули. Младшие пугливо шарахнулись в стороны. Старшие убрали с лиц ухмылки — уставились на меня с нескрываемым удивлением, будто на инопланетянина. Посмотрел на меня и Вовчик. Он недоверчиво произнёс: «Миха?» Не обернулся лишь Веселовский: Рудик шарил в снегу, бормотал неразборчивые фразы. Я почувствовал себя неловко: будто очутился в неглиже на королевском приёме в Букингемском дворце.

Поэтому не затянул паузу — сдвинул на затылок «петушок»: подставил холодному ветру лоб, макушку и уши.

И прокричал первое, что пришло на ум:

— Вы кто такие⁈ Я вас не звал!!

Жестом подозвал к себе Вовчика. Не вспомнил, как именно планировал запугать хулиганов. Но был уверен: точно не испугаю парней видом своих впалых щёк и чуть оттопыренных ушей. Похоже: я рассчитывал только на «Вальтер». Рыжий не тормозил — подхватил с земли спортивную сумку и рванул ко мне. На ходу он бортанул застывшего с приоткрытым ртом мальчишку. Вырвался из окружения он до того, как соратники Шпуни сомкнули ряды. И замер рядом со мной: плечо к плечу. «Как кучка спартанцев перед фиговой тучей персов», — промелькнуло в моей голове сравнение. Вот только я не чувствовал себя царём Леонидом. Сообразил, каким видели меня сейчас Шпуня с сотоварищами: тощим десятилетним мальчишкой с дурацкой шапкой на затылке и со странной перчаткой на левой руке (правую я из сумки не вынимал — сдавливал рукоять пистолета).

Шпуня будто позабыл о семечках. И о Вовчике. Смотрел на меня. Не ухмылялся. Не шутил над моей перчаткой или шапкой. Подросток пробежался по моей одежде глазами. Я отметил, что раньше этого парня не видел (только во время «приступа», когда убили Вовчика). Во времена перестройки и в «девяностые» Шпуня не «отирался» в моём районе. Тогда я вёл активную социальную жизнь — знал в лицо едва ли не всех местных более-менее «авторитетных» людей. Но со Шпуней сейчас встретился впервые. Словно этот парень не проживал в конце восьмидесятых годов и после развала СССР в Великозаводске. «Если вообще он тогда всё ещё 'проживал», — подумал я. Заметил, что парень опустил взгляд на мою сумку: её боковая стенка чуть топорщилась из-за упиравшегося в неё ствола «Вальтера». Шпуня сплюнул сквозь зубы себе под ноги.

— Для кого интересуешься? — спросил он.

Шпуня будто озвучил отзыв на пароль.

Ещё в прошлой жизни (в юности) я выучил с полдюжины «правильных» ответов на подобные вопросы (каждый соответствовал определённому случаю — «по понятиям»). Но не повторил сейчас ни один из них. Потому что услышал топот шагов: за спиной. Он становился всё громче. Почудилось, что к освещённому пятачку под фонарём (что стоял рядом с торчавшей из высокого сугроба ёлкой) приближался табун лошадей… или взвод обутых в тяжёлые ботинки солдат. Я шагнул в сторону — не повернулся к шайке Шпуни спиной. Краем глаза заметил появившуюся из-за поворота знакомую красную куртку. Вслед за красной вынырнула бежевая, потом синяя. Из-за поворота появлялись всё новые цветные пятна курток, полупальто и шапок. Они были хорошо заметны даже в полумраке — на фоне белой стены из припорошенных снегом кустов.

По правую руку от меня мальчишки тоже зашевелились: шустро сбились в кучу рядом со своим насупленным предводителем. Они словно временно позабыли и обо мне, и о конопатом боксёре. Парни вглядывались в полумрак, смотрели на приближавшиеся к нам фигуры. Оглянулся и Вовчик — рыжий растеряно заморгал, сжал кулаки (так он реагировал на любые неожиданности). Лишь только я один улыбнулся: понял, кого увидел, ещё до того, фонарь осветил лица самбистов. Впереди всех к нам не шла — бежала Каховская (она шумно дышала, едва ли не постанывала). На шаг от неё отстали Света Зотова и Лежик. Увидел я и куртку Леры Кравец. Заметил блеск «настоящей, военной» кокарды на кроличьей шапке Эдика Ковальски. Каховская подбежала ко мне — шумно выдохнула и улыбнулась, будто первая пересекла финишную черту.

Она вцепилась в мой рукав, точно передала эстафетную палочку.

— Фууух, — выдохнула Зоя. — Успели.

Она улыбнулась Вовчику. Бросила строгий взгляд на Шпуню и его приятелей. Я обменялся приветствиями с Васильевым — устными (руку я Лежику не подал). Смотрел, как из-за поворота появлялись всё новые фигуры. Пока не видел всех. Но уже понял, что мне на помощь пришли не восемь и даже не двенадцать человек. К помеченному полысевшей ёлкой участку аллеи явилась едва ли не вся «третья» группа самбистов в полном составе — даже те, кто не был на вчерашней тренировке. Шпуня сунул руку в карман куртки. Сощурил глаза — сквозь узкие щели между веками смотрел на приближавшихся к нам самбистов. «Какого…» — начал он вполне ожидаемую фразу. Но тут же прервался. Дёрнул головой, скосил взгляд на выбравшегося из сугроба Рудика Веселовского. И будто позабыл, о чём хотел сказать.

Я тоже взглянул на Весло. Отметил: выглядел тот в точности, как в моём «видении» — за пару секунд до того, как ударил по голове Вовчика. Вот только теперь Рудольф держал в руке не ледышку — он сжимал рукоять ножа. «Нашёл всё-таки», — мысленно удивился я. Почувствовал холод в груди. Потому что понимал, что именно сейчас произойдёт. С губ Рудольфа капала слюна. В глазах Веселовского на фоне огромных чёрных зрачков отражалась лампа фонаря. Рудик тихо рычал: будто не человек, а зверь. Смотрел на лицо Вовчика. Шёл на рыжего, всё ускорял шаг, будто атакующий носорог. Я щёлкнул предохранителем (так же, как и во время своих «приступов»), взвёл внутри сумки курок. Взглядом отыскал давно намеченную мишень: мелкую морщинку между бровей Рудика Веселовского.

Выдернул из сумки пистолет.

И тут же услышал:

— Не надо!

Фигура в красном рванула навстречу «носорогу». Заслонила мою цель. Вскрикнула, будто не тренировке перед броском. Я не вскинул оружие, не зафиксировал «Вальтер» двумя руками, как планировал. И не нажал на спусковой крючок. Потому что снова увидел Рудольфа, лишь когда тот уже упал на землю. Из носа мальчишки вновь хлынула кровь — она брызгами разлетелась по сторонам, оросила белую поверхность заснеженного тротуара и одежду Каховской. Я затаил дыхание. Прижал пистолет к сумке. Заметил, что шапка слетела с Зоиной головы и приземлилась на снег рядом с Рудиком, распластавшимся после чётко выполненной передней подсечки. Каховская тоже не устояла на ногах. Приземлилась рядом с Веслом. Двумя руками девочка удерживала так и не выпустившую нож руку Веселовского. Ногой она прижала шею Рудика к земле.

«…Первое базовое правило контроля рычага — это плотность, — воскресил я в памяти собственные слова. — Если ты чуть отпустила от себя противника, дала ему пространство, то ты его не удержишь — он провернётся, и ты потеряешь позицию. Смотри. Выравниваешь ногу — контролируешь его голову…» Зоя прижала локоть мальчишки к своему паху. Вторым бедром надавила Веслу на рёбра. «…Ноги у тебя не в постоянном напряжении. Но если соперник поднимается — ты тут же отсекаешь его вниз…» Девочка резко вывернула не выпускавшую нож руку Веселовского. «Большой палец на руке соперника всегда смотрит на потолок…» Рудик рванулся, но лишь слегка пошевелил туловищем. Зоя притянула к лицу нож — клинок прошёл в паре сантиметров от её щеки. «…Таз поднимаешь вверх, — вспомнил я свои наставления. — Лучше — резко. Делаешь рычаг…»

Треск в суставе Весла услышали все, кто столпился на островке света под фонарём. Хотя он прозвучал негромко. Но заставил вздрогнуть даже меня. Я увидел, как внезапно побледнел рыжий Вовчик, как дёрнулся Шпуня, как попятились от Зои ещё недавно намеревавшиеся напасть на рыжего боксёра мальчишки. А потом у меня зазвенело в ушах после громкого вопля — это прокричал Рудик. Веселовский всё же выронил нож. На его губах пузырились слюна и кровь. Тёмные брызги орошали красную Зоину куртку («Хорошо, что не новую», — подумал я). Девочка этого словно не замечала. Она не сразу ослабила хватку. Сперва убрала «контроль» с шеи противника. После секундного раздумья выпустила руку Веселовского. И тут же резво вскочила на ноги — грациозно, будто во время танца. Отряхнула с одежды снег.

Я опомнился: сунул пистолет в сумку. И уже там сдвинул курок и предохранитель. Мои действия словно никто и не заметил. Все смотрели на Весло — тот корчился на земле, прижимал ладонь к плечу. И орал, будто Каховская всё ещё не ослабила «рычаг». Зоя склонилась, подняла с земли нож. Рукоятью вперёд протянула его мне… но тут же передумала, отдала нож Олегу Васильеву. Лежик кивнул (будто поблагодарил девочку за доверие). Мазнул взглядом по лицу Вовчика, по корчившемуся на земле от боли Рудику Веселовскому. Зоя тем временем (под прицелом множества взглядов) заняла место по мою правую руку. Накрыла ладонью мою сумку и прошептала: «Миша, не надо». Васильев решительно шагнул вперёд. Позади него, словно тень, тут же встал Слава Дейнеко (в старенькой меховой ушанке со свисающими потёртыми «ушами»).

— И что тут у вас происходит⁈ — пробасил Олег. — Какого хрена вы прицепились к нашим парням⁈

Он пристально взглянул на предводителя противников. Но Шпуня ответил ему не сразу. А лишь когда отвёл взгляд от лившего слёзы, баюкавшего руку и сыпавшего угрозами в Зоин адрес Рудика.

— Лежик, а ты-то что здесь забыл? — сказал он.

Голос парня прозвучал глухо, но словно по-приятельски.

— Я задал тебе вопрос, Шпуня! — сказал Васильев. — Какого хрена вам понадобилось от наших пацанов⁈

Он указал на меня и на Вовчика.

— Неужто ты, Лежик, сколотил собственную банду? — сказал Шпуня. — А мне базарил, что стал спортсменом.

Он развёл руками.

— Мы не банда — мы команда, — ответил Олег. — И своих пацанов в обиду не даем!

Многочисленные голоса подтвердили слова Васильева.

— Мы «верховцевские»! — сообщил Эдик Ковальски.

Его поддержал гул голосов.

— Так это ты своих самбистов привёл? — спросил Шпуня.

Он медленно вынул из кармана руку — продемонстрировал пустые ладони.

Стрельнул взглядом в сидевшего на земле Рудика (тот не умолкал), улыбнулся Олегу Васильеву.

— Ну… так я ваших и не трогаю, — сказал Шпуня.

Он пожал плечами и заявил:

— Этот рыжий не самбист. Пацыки сказали, что он боксёр. А борцы, как я слышал, с боксёрами не контачат. Или я что-то не так понял?

Шпуня сплюнул.

— Наш он! — воскликнула Света Зотова.

Подошла к Вовчику и взяла мальчика под руку.

— Теперь он наш! — сказала она. — Верховцевский!

Рыжий боксёр дёрнул плечом… но промолчал. То ли не решился спорить с «дамой сердца». То ли, как и я, понял: быть ему теперь самбистом.

«Энергии у Вовчика много, — подумал я. — Сможет ходить в обе секции, если захочет. Мы уговорим Дениса Петровича взять рыжего боксёра в „третью“ группу — занятия в секциях будут идти в разные дни. Вовчик и сам и не откажется заниматься вместе со Светкой. Быть ему теперь бойцом „смешанных“ единоборств!»

— А скажи-ка мне, Лежик…

Я не особенно прислушивался к дальнейшим переговорам Васильева и Шпуни. Потому что заметил, с какой ненавистью (пускавший сопли и слёзы) Весло посматривал на Зою Каховскую. Рудик прижимал к груди правую руку. Уже не скулил. Но и не умолкал. Я различал не все слова, которыми сквозь пузыри из слюны и струившуюся из носа кровь сыпал Веселовский. Но понимал, что Весло угрожал Зое. И (как никто другой) понимал опасность этих угроз. Я вспомнил, боль в простреленном плече. И Валерку Кругликова, лежавшего на земле рядом с похожей на нимб лужей крови. Напомнил себе, что Веселовский не прощал обид. Не сомневался: Рудик не забудет, как Вовчик и Зоя его прилюдно «унизили». Сиюминутная месть уже не случится. Но это не значило, что Веселовский не отомстит.

Мой большой палец невольно прикоснулся к курку «Вальтера». Но не взвёл его. Я вспомнил слова Юрия Фёдоровича Каховского о том, что он «оторвёт голову» любому, кто будет угрожать жизни и здоровью его дочери. «А Рудик ей угрожает, — подумал я. — Зоя и Вовчик это подтвердят. Да тут полно свидетелей! Весло сам вырыл себе яму». Я решил, что обязательно объясню «дяде Юре»: угрозы Веселовского — это не пустые слова. Расскажу, к чему привели прочие обиды Рудольфа. Вспомню о своём… о плече Павлика Солнцева, о простреленной голове Кругликова и о смерти Вовчика в моём «видении». Скажу только правду. «Тут и лгать не понадобится, — мысленно произнёс я. — И не придётся стрелять из пистолета». Взглянул на морщинку между бровей Веселовского — прикинул, попаду ли в неё с расстояния в пять шагов.

Зоя будто прочла мои мысли. Девочка прижала к своей куртке мой локоть. Поднесла губы к моему уху. Я почувствовал тепло её дыхания. Услышал её слова.

— Миша, не надо, — прошептала Каховская.

Я кивнул. Выпустил рукоять «Вальтера» (пистолет упал на смятую ткань), вынул из сумки руку. Застегнул молнию (затруднил для себя доступ к оружию), снял перчатки.

— Не буду, — сказал я.

Принял решение. Но не испытал облегчение — почувствовал разочарование. Подумал о том, что я не Александр Великий: рубить мечом Гордиев узел — не мой подход.

—…Я не запугиваю — я предупреждаю… — звучали будто бы вдалеке слова Олега Васильева.

—…Не много ли ты на себя берёшь? — вторил словам Лежика Шпуня.

— Не я, а мы…

Веселовский поднялся на ноги (не так ловко и грациозно, как это недавно проделала Зоя). Никто из приятелей ему не помог. Рудик пошатнулся, но устоял. Взвизгнул от боли, схватился за правую руку. Вскинул ненавидящий взгляд на Каховскую. Краем глаза я заметил, что Зоя отшатнулась. Порадовался, что закрыл сумку (потому что молния не пустила мою незащищённую перчаткой руку к рукояти пистолета). Сжал кулаки. Но Веселовский не пошёл на нас «носорогом». Лишь по-шакальи пролаял ругательства и угрозы. Я подумал о том, что Юрий Фёдорович вернётся из Москвы только в субботу. Вдруг усомнился в обещаниях Каховского. «А если не оторвёт?» — подумал я. Вспомнил, что скоро избавлюсь от пистолета — уже не повторю поступок Александра Македонского (и уж точно, не сделаю это при помощи «Вальтера»).

Правой рукой я сжал сумку, передвинул её на бок. Рывком высвободился из Зоиного захвата — будто вырвался на свободу. Услышал: «Миша!» Пальцы Каховской не уцепились за мой рукав: не успели. В четыре шага я преодолел отделявшее меня от Веселовского расстояние. Никто не рванул ко мне на перехват. Но Лежик и Шпуня умолкли на полуслове. Я на них не взглянул. Смотрел в глаза Рудика: на его огромные чёрные зрачки — раньше я часто их вспоминал, и вздрагивал от этих воспоминаний. Но теперь вздрогнул Весло. Он замолчал — мне показалось, что Рудик и не дышал. Я уловил запах мочи, но не опустил взгляд на штаны Веселовского. Не видел уже и пятна зрачков: смотрел на морщинку между бровей Весла. Я так и не узнал, попаду ли в неё с пяти шагов… первым выстрелом. Подумал: «Опять упаду на тротуар». Схватил Весло за левое запястье.

И увидел знакомую разноцветную вспышку…

* * *

…Боль исчезла. Но не стёрлись мои воспоминания о ней: они оставались яркими и «свежими». Сердце трусливо пропустило удар при одной только мысли о том, что боль вернётся. «Она вернётся, — подумал я. — Обязательно вернётся. Не ко мне». Я вдохнул холодный воздух. Лежал в темноте. И вспоминал мудрые слова о том, что счастье — это когда ничего не болит. Я наслаждался таким счастьем (хотя и чувствовал, как мороз покалывал щёки и кончик носа). Понимал, что помню не свою — чужую боль. Потому что уже сообразил: «приступ» завершился. Об этом говорили звуки голосов (в «видении» их не было); и свет фонаря, что постепенно рассеивал темноту. «А Юрий Фёдорович фантазёр, — промелькнула в голове мысль. — С таким будущим тестем от женитьбы не увернусь. Иначе, чего доброго, повторю судьбу Веселовского».

—…Я же говорил: с Михой всё будет нормально! — говорил Вовчик (я его пока не видел, но прекрасно слышал). — Чё вы испугались-то? Вон, уже глаза таращит. Ничё страшного! С ним такое бывает. Обычный «припадок». Ща Миха поваляется малёха и встанет. Всегда так случается — точно вам говорю.

Моё лицо онемело от холода (я уже сообразил, что очнулся на аллее около Дворца спорта: рядом с сугробом, где торчала облысевшая ёлка). Холодок прокатывался и по ногам. Но пальцы будто очутились рядом с тепловой пушкой: их то и дело обдувало тёплым воздухом. Слышал голоса парней и девчонок из «третьей» группы самбистов Дениса Петровича Васнецова. Голос Шпуни не различил. А громче других (как и всегда) говорил Вовчик: в этот раз рыжего не смутило даже присутствие «дамы сердца» (Светы Зотовой). Свету я тоже услышал — девочка разговаривала с Лерой Кравец. Обменивались фразами Эдик Ковальски и Лежик. Голос Славы Дейнеко я не надеялся услышать. Насторожился: мочала и Каховская. Причину её молчания понял, когда вернулось зрения. Увидел, что своим дыханием Зоя согревала мне пальцы.

— Спасибо, — произнёс я.

Девочка улыбнулась.

— Пальцы у тебя были холодными, как ледышки, — сказала она. — Я испугалась, что ты их отморозишь.

Я сообразил, что лежу не на земле. Но на чём-то твёрдом и неудобном (будто мне под спину затолкали мешок с камнями). И лишь затылком прижимался к Зоиным бёдрам (как уже не раз бывало после «приступов»).

— Я же говорил: сейчас очнётся! — сказал Вовчик.

Голова рыжего мальчишки заслонила фонарь.

Торчавшие из-под шапки волосы Вовчика сейчас походили на языки пламени.

— Прикинь, Миха! — сказал мой конопатый приятель. — Я уж подумал, что они меня толпой запе́нают! Пока ты не появился. А когда тебя увидел — понял, что пронесло!

Рядом с рыжим боксёром я увидел Олега Васильева.

— Мы тебя на автобусной остановке ждали, — сказал Лежик. — Договорились ведь, что встретимся на «Дворце спорта»! Полчаса там простояли. Задубели совсем. Так бы и говорил, что собираемся около «Ленинского»! Повезло, что Зою увидели. Она нам и сказала, где тебя искать. Бежали потом к тебе, как стадо бизонов на водопой! Ну… хоть согрелись — и то хорошо.

— Спасибо, — сказал я.

Зоя будто случайно прикоснулась губами к моей руке. Или, действительно, случайно? Я увидел на лице Каховской улыбку — улыбнулся девочке в ответ. Приподнял голову, огляделся. Взглянул на собравшихся вокруг меня мальчишек и девчонок — те притихли, словно по команде. Замолчали даже Вовчик и Ковальски (Эдик прижимал руку к боку, ушибленному вчера на занятиях по самбо). Я пробежался взглядом по румяным от мороза лицам. Дети разглядывали меня с любопытством — мои «припадки» были для них в новинку. Слава Дейнеко мне подмигнул (сдвинул на затылок ушанку). Света Зотова и Лера Кравец поглядывали на меня с жалостью в глазах, будто на раненого котёнка. Я сообразил, что вижу всю «третью» группу в полном составе: и тех, кого не встретил на вчерашней тренировке.

— Как вас много, — произнёс я.

— Мы с Эдей вчера вечером всех пацанов из нашей группы обзвонили, — сообщил Олег Васильев. — Ещё бы! А как иначе? Если бы мы их с собой не позвали — парни бы на нас обиделись! Точно тебе говорю! Я бы и сам такого не простил. Да и ты, Миха тоже. Ведь так? Это ж не в школу идти; и не на тренировку!..

Я понял, что уже слышал от Лежика похожие слова — это было в той, в прошлой жизни. Сообразил: я ещё утром очень надеялся, что услышу их снова. Мысленно обратился к Каховскому. Сообщил «дяде Юре», что больше не действую «в одиночку». Напомнил ему о словах Архимеда: о том, как учёный намеревался «сдвинуть Землю». Сказал, что у меня теперь есть «точка опоры» — вот эти мальчишки и девчонки из «третьей» группы (а ещё Вовчик, Паша Солнцев и Валера Кругликов): «верховцевские». «Дядя Юра, — отправил я Каховскому мысленный посыл, — буду ли сдвигать Землю, я ещё не решил. Но теперь точно знаю, что способен на это». А ещё я понял, что именно сейчас сделаю. Поднялся на ноги. Справился с головокружением (Зоя Каховская придержала меня под руку). И пожал руки всем юным спортсменам.

«Стану пожимать им руки хотя бы раз в месяц, — пообещал я сам себе. — И все эти мальчики и девочки проживут много лет». Будут они счастливы или нет — то, как получится (гарантировать им счастье я не мог). Но я не сомневался: они продолжат жить. Даже те, кто не сумел это сделать в «тот» раз. Они сами помогут мне их спасать. А ещё я подумал о том, что Лежик правильно сказал: мы — команда. Пообещал сам себе: постараюсь, чтобы наша общая «опора» с каждым годом становилась всё прочнее. И чтобы мы уберегли жизни всех, кто нам не безразличен. Я решил, что в этой жизни не буду бродить среди памятников с портретами и фотографиями моих друзей и родственников. Близким мне людям места на кладбище понадобятся нескоро. Не раньше, чем мне. «Теперь прослежу за этим», — мысленно произнёс я.

* * *

После прогулки по скудно освещённым аллеям около Дворца спорта самбисты из «третьей» группы не разошлись по домам: я пригласил их «пить чай». Согласились почти все (даже Слава Дейнеко, и даже Эдик Ковальски, который безостановочно потирал ушибленный бок). Вовчик сунул мне мятый конверт с деньгами («тёте Наде за боксёрские рубашки») — мальчик избавился от денег, словно те обжигали ему руки. Я выдернул из конверта пять рублей — отправил Вовчика в кулинарию за пирожками. И повёл говорливую компанию юных спортсменов не к Наде Ивановой, а в квартиру Солнцевых. Надеялся, что не сильно ошарашу Павлика нашим визитом. Но решил, что уже сегодня «волью» в команду верховцевских двух борцов из младшей группы: Павла Солнцева и Валерия Кругликова (на несколько лет раньше, чем это случилось в «прошлый» раз).

По дороге к папиной квартире, я всё же заскочил домой — оставил там набитый купюрами конверт и сумку с «Вальтером». А заодно поинтересовался у печатавшего на машинке Виктора Егоровича, можно ли сегодня привести к нему домой (ненадолго) нескольких приятелей-спортсменов. Я не уточнил количество детей, скрывавшееся за словом «нескольких». Поэтому Виктор Солнцев согласился. А я взглянул на торчавший из печатной машинки лист бумаги. Вверху наполовину заполненной печатными буквами страницы заметил короткую надпись: «Глава 1». Улыбнулся: отметил, что Надя всё же усадила своего жениха за работу — не позволила ему «тянуть» с началом новой книги до субботы. Вспомнил о шумной ватаге ребятни, что дожидалась меня внизу (около подъезда) — подумал, что количество поклонников папиного таланта скоро прибавится (ещё до «выхода» книг).

Паша встретил нас, приоткрыв рот. Но не испугался и не растерялся. Мальчик тут же достал с полок серванта пыльные чашки из чайных сервизов, подаренных его родителям на свадьбу. Поставил на плиту оба эмалированных чайника. Зоя и Лера Кравец вызвались «накрыть на стол». Вслед за нами явились Вовчик и Света Зотова («дама сердца» проконтролировала, чтобы её «рыцарь» не потратил деньги «на всякую ерунду»). Они выгрузили на кухонный стол с полсотни пирожков и булочек. А потом случилось то, чего я сегодня никак не ожидал: меня снова заставили читать вслух. Пока другие гости Солнцевых уминали выпечку, я сидел в кресле и озвучивал папину повесть-сказку «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства» — с самой первой главы. И мысленно ругал себя за то, что шепнул Вовчику: «Виктор Егорович уже работает над второй книгой».

* * *

Домой я вернулся охрипшим, но довольным. И озадаченным: самбисты из «третьей» группы (все, кто был сегодня в гостях у Павлика) изъявили желание прослушать продолжение истории о приключениях юных советских волшебников. Причём, они решили, что «дружным коллективом» наведаются к Солнцевым уже в эту субботу: после тренировки в «Ленинском». Пашка им в ответ нерешительно улыбнулся… и кивнул. А вот я сомневался, что папу порадует это известие. Потому что такое количество народу едва помещалось в его квартиру. А «любимый мамин» сервиз уже сегодня недосчитался одной чашки. Но выход из создавшейся ситуации по дороге домой я так и не придумал. Решил посовещаться с «родителями». А те, словно прочли мои мысли: встретили меня в прихожей. Надежда Сергеевна нервно заламывала руки. Виктор Егорович указательным пальцем поправлял очки (он редко надевал их дома) и тыльной стороной ладони потирал нос.

— Миша, что это? — спросила Надя.

Я сбросил ботинки — не поленился: руками поставил их на обувную полку.

— Миша, ты меня слышишь⁈ — сказала Иванова.

Она повысила голос, что делала редко (и никогда — на меня).

— Слышу, — сказал я.

Посмотрел на часы (программа «Время» только началась). Осмотрел свою одежду (не обнаружил на ней ни грязи, ни грязных пятен). Заглянул в зеркало (не красавец, но и без синяков и ссадин).

Спросил:

— Что не так?

Надя схватила меня за руку и потащила в маленькую комнату. Грубо и бесцеремонно. Ногтями оцарапала мне запястье. Я удивлённо вскинул брови. Не сопротивлялся (от неожиданности). Едва не распластался на полу, когда задел ногой деревянный порог. Едва ли не ввалился в свою спальню (врезался ногой в кровать — зашумели пружины). Услышал, как за моей спиной смущённо покашлял Виктор Егорович. Надежда Сергеевна подвела меня к письменному столу. Я почувствовал в воздухе запах оружейного масла ещё до того, как увидел расстеленную на столешнице тёмную тряпку и лежавший на ней пистолет. Сердце дрогнуло, но тут же успокоилось. Потому что я вспомнил, что разрядил оружие (вынул магазин) перед тем, как повёл самбистов в гости к Павлику (и даже убедился, что не оставил патрон в патроннике). В свете настольной лампы пистолет выглядел вовсе не грозно — походил на красивую (пусть и не новую) игрушку.

— Что это? — повторила Надя.

Она указала на «Вальтер».

— Это немецкий самозарядный пистолет калибра девять на девятнадцать миллиметров, — ответил я. — «Вальтер П38». Серийно выпускался с тысяча девятьсот тридцать девятого по весну тысяча девятьсот сорок пятого года…

— Миша!..

Надя Иванова топнула ногой.

Виктор Егорович вновь кашлянул.

— Откуда он у тебя⁈ — спросила Мишина мама.

Она пальцем указала на рукоять пистолета.

Я вздохнул.

В голове промелькнули слова из стихотворения Корнея Чуковского (изредка их повторяли мои сыновья): «Откуда? От верблюда…»

Сказал:

— Не переживай, мама. Я не украл этот пистолет. И не задумал никаких глупостей. Завтра я задержусь после школы: загляну в гости к генерал-майору Лукину. Отдам ему этот «Вальтер».

— Зачем? — спросила Надя.

Она выпустила мою руку. Шмыгнула носом. Снова похрустела суставами своих пальцев.

— Потому что при помощи этого пистолета убили несколько человек, — ответил я. — Случилось такое не вчера и не на прошлой неделе — много лет назад. Но важно не это… или… не только это…

— А что? — спросила Иванова.

Она пристально смотрела мне в глаза.

— Именно из этого оружия, — сказал я, — застрелили Якова — старшего сына Фрола Прокопьевича Лукина.

Глава 16

Телевизор молчал. Но его экран то и дело подмигивал: там мелькали лица неизвестных мне актёров (узнал только Владимира Зельдина и Олега Янковского). Раньше Фрол Прокопьевич нечасто смотрел «этот ящик». Но недавно пенсионер признался: в конце прошлого года он привык, что по квартире бегали дети, расхаживали одетые в «домашнее» его сын и дочь. Поэтому Лукин сейчас с трудом выносил одиночество. Он сам себя обманывал: создавал иллюзию чужого присутствия в квартире при помощи телевизора. Я взглядом замерил комнату — прикинул, поместятся ли в ней все нынешние поклонники повести-сказки «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства». Подумал, что если приведу сюда верховцевских, то Фролу Прокопьевичу его квартира уж точно не покажется «пустой».

Я подошёл к полке с цветами, полюбовался на новые кактусы, что привёз из Ленинграда Сергей, сын генерал-майора (откуда они прибыли в город на Неве, я не спросил). Лукин выставил новинки в одном месте (в ряд), словно боялся: они затеряются на территории его большой по нынешним временам жилплощади. Солнце сейчас хорошо освещало «ленинградские» растения, будто тоже рассматривало диковинные «колючки». А ещё оно светило на сервант, за стеклом которого по-прежнему красовался немецкий кортик. Я вспомнил, что Павлик так и не подержал этот клинок в руках. Отметил: сам я уже не желал к этому «ножику» прикасаться. Потому что не представлял, скольких человек зарезали его бывшие владельцы. И не собирался это выяснять. Услышал за спиной шаркающие шаги — обернулся.

Лукин меня сегодня встретил в своей обычной одежде: в брюках и в рубашке. Цветастый халат пенсионер вернул в шкаф — до нового появления «важных» гостей. Меня он либо не считал «важным», либо не воспринимал, как «гостя» (не зря же Фрол Прокопьевич постоянно просил меня чувствовать себя у него «как дома»). Но пуговицу около воротника генерал-майор сегодня всё же застегнул, будто намеревался надеть галстук (а может, он лишь недавно снял этот «важный» аксессуар — когда завершился ежедневный визит в его квартиру старшей невестки). Вслед за Лукиным в гостиную вторглись запахи лекарств (иногда мне казалось, что генерал-майор спрыскивается по утрам лекарствами, будто одеколоном). Пенсионер прошёл к столу и с любопытством посмотрел на принёсённую мной «важную вещь».

— Капельки выпил, таблетку проглотил, — сообщил Фрол Прокопьевич. — Как ты и просил. Так что нервишки мои теперь в медикаментозном покое. За них можешь не переживать.

Он усмехнулся и кивнул на лежавший поверх накрахмаленной белой скатерти свёрток.

— Показывай, Мишаня, что там у тебя, — сказал Лукин.

Я вздохнул.

— Фрол Прокопьевич, вы сами разверните ткань. Не хочу лишний раз прикасаться к этой штуковине.

— Даже так?

Пенсионер склонился над столешницей. Я смотрел на то, как шевелились под тонкой рубахой его лопатки. Пенсионер осторожно, двумя пальцами развернул ткань. И на пару секунд замер без движения. Я услышал, как Лукин озадаченно крякнул. Фрол Прокопьевич обернулся: бросил на меня удивлённый и встревоженный взгляд. Но промолчал. И тут же вновь повернулся к столу. Он не меньше минуты рассматривал «Вальтер». Стоял неподвижно, будто окаменел. Я не видел его лицо — разглядел только напрягшиеся жилки на тонкой шее ветерана Великой Отечественной войны. Лукин не взял пистолет в руки, словно тоже опасался «приступа». Он шагнул в сторону, к дивану. Не выпустил из поля зрения «Вальтер», но и посмотрел на меня. Я заметил, что скулы генерал-майора порозовели. Пенсионер расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке.

Мне почудилось: Лукин уже знал, о чём я ему скажу.

— Фрол Прокопьевич, — произнёс я, — из этого пистолета застрелили вашего старшего сына.

Поначалу мне показалось, что хозяин квартиры не уловил смысл сообщения. Генерал-майор никак не отреагировал на мои слова. Он молчал. Не шевелился. Дышал спокойно. Лишь трепыхалась жилка на его шее. Именно её вздрагивания и подсказали, что повторять не нужно: меня услышали. Лукин рассматривал моё лицо, словно искал на нём подтверждения неким своим догадкам. Или же он пытался прочесть мои мысли? Я не отвернулся: преодолел желание спрятать взгляд. Хотя вдруг ощутил волнение, точно перед ответом на важном экзамене. Почувствовал, что пересохло в горле. Я вздохнул — и будто подал этим сигнал пенсионеру. Фрол Прокопьевич на секунду сомкнул веки. Потом снова заглянул мне в глаза. Пальцем указал на «Вальтер» — в точности повторил вчерашний жест Нади Ивановой.

— Мишаня… ты уверен?

Лукин вскинул руку, потёр шею. Мне показалось, что он попытался угомонить на ней жилку. Пальцы пенсионера оставили на тонкой коже розоватые полосы.

Я кивнул.

И вслух добавил:

— Я уверен в этом, Фрол Прокопьевич.

Генерал-майор прижал руку к сердцу, скривил губы — улыбка у него не получилась.

— Пригодились капельки, — сказал он. — Спасибо, что напомнил о них старику.

Лукин массировал левую сторону груди и рассматривал «Вальтер».

— Мишаня… ты ведь уже видел, как это сучилось?

Я кивнул.

— Видел, Фрол Прокопьевич.

Генерал-майор тоже покивал — будто китайский болванчик.

— Хорошо… — сказал он. — Расскажи.

Я смочил языком пересохшие от волнения губы, мазнул взглядом по полке с новыми кактусами. Почудилось, что я вновь ощутил прикосновение к ладони холодной рукояти «Вальтера». Воспоминания об эпизоде с убийством ещё не помутнели от времени. Я подробно описал всё, что видел и слышал, когда убийца дожидался свою жертву в подъезде жилого дома. Озвучил всё, что запомнил о месте преступления: какими там были стены, потолок, ступени, двери квартир. Упомянул запахи, которые там почувствовал. Сказал о сильном ветре за оком. И о том, что убийца сжимал рукоять «Вальтера» левой рукой. Рассказал о наряде преступника: о его обуви, о перчатках, о длинном плаще и о старомодной шляпе — пояснил, что рассмотрел всё это, когда взглянул на отражение в оконном стекле. Описал одежду и внешность жертвы.

Говорил о том, как мужчина с портфелем поднимался по ступеням — я разглядывал при этом колючие растения, а не лицо хозяина квартиры. Словно чувствовал некую вину перед этим щуплым пенсионером. Слышал, как Фрол Прокопьевич изредка будто сам для себя вставлял фразы во время моего рассказа. Говорил: «левша», «помню эти шляпы», «не было в том портфеле ничего важного». Отметил, что после моих слов о первом выстреле Лукин болезненно скривил губы, вновь прижал к груди ладонь. И он тут же снова кивнул — то ли подтвердил правдивость моего рассказа, то ли сообщал, что меня услышал. Я сказал генерал-майору, что убийца не притронулся к портфелю; что он не взял у своей жертвы никаких вещей. «Не ограбление», — пробормотал пенсионер. После моих слов о «контрольном выстреле» он глубоко вдохнул, прикрыл глаза.

Фрол Прокопьевич дождался окончания моего рассказа.

И лишь тогда спросил:

— Как, говоришь, Яша тебя назвал? Мишей?

— Не меня, Фрол Прокопьевич — убийцу, — сказал я. — Да, он назвал его «Миша». Спросил: «Что ты здесь делаешь?» А потом… Последним его словом было: «Зачем?»

Генерал-майор взглянул на «Вальтер». Протянул к нему руку. Но остановил её на полпути, сжал пальцы в кулак.

Посмотрел на меня.

— Мишаня, ты видел его отражение…

Лукин выдержал паузу, словно вдруг задумался… или дожидался, пока утихнет боль в груди.

—…Сможешь подробно описать лицо этого человека? — спросил он.

— Разумеется, — сказал я. — Фрол Прокопьевич, я вам могу его даже показать. Прямо сейчас.

Хозяин квартиры нахмурил брови.

— Кого? Убийцу?

— Ну, да. Того самого Мишу.

Я развернулся. Не дожидаясь ответа, подошёл к висевшим на стене рамкам. Отыскал нужную (уже неплохо ориентировался в этой «фотовыставке»). И указал на фотографию, с которой смотрели два улыбчивых молодых лейтенанта. Я ткнул пальцем в грудь человека, стоявшего на фото рядом с Яковом Лукиным.

— Фрол Прокопьевич, именно это лицо я видел в отражении. Это был он. Я хорошо его рассмотрел — и узнал.

Пенсионер подошёл ко мне. Взглянул на прятавшееся под стеклом лицо мужчины. Удивлённо вскину брови.

— Миша Галустян? — произнёс он.

Он снял рамку со стены, поднёс её к своему лицу (будто силился рассмотреть на фотографии то, чего не замечал раньше).

Пробормотал:

— Не может быть… Зачем?

Я пожал плечами.

— На этот вопрос он вашему сыну не ответил. Лишь попросил у него прощения.

Фрол Прокопьевич смотрел на фотографию. Мне показалось, что смотрел он не на Галустяна, а на своего сына. Понял, что не ошибся, когда пенсионер вновь заговорил.

— Яша бы его простил… — сказал он.

Генерал-майор покачал головой.

И добавил:

— Но я не прощу.

Лукин разглядывал чёрно-бело изображение своего сына. Не шевелился, не перемещал даже взгляд (его глаза будто превратились в стекляшки). Я тоже молчал (дожидался дальнейших расспросов). Переминался с ноги на ногу. Посматривал то на хозяина квартиры (на выпиравшие из-под рубашки пенсионера костлявые плечи и лопатки). То поворачивал лицо к цветному экрану телевизора (где люди раскрывали рты, но не издавали ни звука). Тишину нарушали лишь едва различимые звуки улицы, да монотонное тиканье настенных часов — до того, как Фрол Прокопьевич снова шумно вздохнул. Он опустил руки, развернулся (скользнул по мне невидящим взглядом). Прошёлся к столу, шаркая по полу подошвами тапок. Не бросил — аккуратно положил рамку с фотографией рядом с лежавшим на тёмной ткани «Вальтером».

Обернулся.

— А не попить ли нам чайку, Мишаня? — спросил он. — Не желаешь отведать рыбный пирог, что принесла нам моя невестка? Вкусный! Я его уже попробовал. Пальчики оближешь!

— Не откажусь, Фрол Прокопьевич, — сказал я. — С удовольствием составлю вам компанию.

* * *

Лукин не преувеличил: рыбный пирог мне понравился. Я почувствовал себя Вовчиком, когда перекладывал к себе на тарелку очередной (пятый или шестой по счёту) румяный кусок. Да и чай напомнил о моём прошлом: когда я пил то, что нравилось — не то, что сумел «достать». Фрол Прокопьевич переключился на рассказы о своих внуках, о космосе… и, конечно же, о кактусах. Во время сегодняшнего чаепития хозяин квартиры ни разу не произнёс имя бывшего друга своего старшего сына и бывшего начальника Юрия Фёдоровича Каховского (Михаила Галустяна). Он больше не возвращался сегодня в разговоре со мной к теме убийства Якова Лукина. Хотя я видел: он над ней размышлял. Но я не совался к генерал-майору с советами и расспросами о его дальнейших планах. И честно признался, где раздобыл «Вальтер». Сообщил Лукину о том, что вооружился пистолетом для встречи с малолетней уличной шпаной.

Фрол Прокопьевич заставил меня повторить эти слова дважды. Мне почудилось, что он с трудом сдержался: не покрутил пальцем у виска. Генерал-майор (подбирая не самые жёсткие выражения) разъяснил мне, что я выбрал не самый удачный «выход из создавшегося положения». Он покачал головой. Попросил, что бы в следующий раз, когда меня посетит столь же гениальная идея, я прежде обсудил её со «старшими товарищами»: с ним или с Юрием Фёдоровичем Каховским. Я вздохнул и пообещал, что «так и сделаю» (хотя сам не поверил своим словам). Рассказал, что для контакта с владельцами «Вальтера» воспользовался услугами «посредника». И что не сомневался: пистолет у тех людей появился недавно: осенью прошлого года. Пообещал, что выясню имя продавца. Пояснил генерал-майору авиации: при помощи «Вальтера» новые владельцы пистолета намеревались угнать самолёт.

При этих словах Фрол Прокопьевич поперхнулся чаем, пролил несколько капель напитка на скатерть. Он поинтересовался, не «знаю» ли я о результатах той «попытки». Я расписал Лукину всё, что помнил о подвигах «великозаводских немцев». Сообщил, что во время угона самолёта получат ранения три человека: два пассажира и один член экипажа. И что Турция не выдаст угонщиков в СССР. «Великозаводских немцев» летом тысяча девятьсот восемьдесят шестого года турецкий суд приговорит к девяти годам тюремного заключения. Но уже в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году турки отравят угонщиков в Западную Германию, где все трое получат гражданство ФРГ. Фрол Прокопьевич в сердцах пообещал, что на этот раз «фашистская троица» проведёт девять лет не в Европе, а в Восточной Сибири («будут трудиться во благо приютившей их родителей страны на лесоповале»). Пенсионер яростно воткнул в пирог чайную ложку.

Но я напомнил генерал-лейтенанту, что именно благодаря этим будущим угонщикам самолёта к нам в руки попал «тот самый» «Вальтер». Согласился с тем, что это случилось лишь благодаря случайности. Подбросил мысль о том, что «в глобальном плане не все случайности случайны». И поведал Фролу Прокопьевичу (пока тот размышлял над моей заумной фразой) о неоднократных попытках семей «великозаводских немцев» покинуть нашу страну законным способом. Мысль о «прощении» угонщиков самолёта (пусть и будущих) генерал-майору Лукину не понравилась. Он хмурил брови, сверлил мою переносицу недовольным взглядом, пока я уговаривал его «просто отпустить пацанов». Ветеран Великой Отечественной войны выслушал мои доводы. И сказал: «Пусть подают документы в ОВИР. Я поговорю… с кем надо. Пускай эти потомки фашистов проваливают из нашей страны… если она им так не по нраву! Нам такие сограждане не нужны».

— Но сделаем это чуть позже, — заявил Фрол Прокопьевич. — В марте, когда там, наверху, всё устаканится.

Хозяин квартиры указал пальцем в потолок.

— Поглядим, где и какие случатся перестановки, — сказал он. — А уж потом вышвырнем за кордон твоих немцев.

Я воспользовался моментом. Попросил и за «посредника» (за Ивана Сомова). Спросил, сможет ли генерал-майор Лукин повлиять на распределение конкретного призывника в конкретную военную часть — этой осенью.

— Его тоже… в Германию? — сказал Фрол Прокопьевич. — Чтобы проще было сбежать?

Он ухмыльнулся.

— Ну… можно и не в Германию, — сказал я. — Лишь бы только не в Афганистан.

Пенсионер хмыкнул; но всё же кивнул.

— Напомни мне об этом деле в августе, Мишаня, — сказал он. — Иначе забуду. Сам понимаешь: память уже не та. Возраст… будь он проклят. Но это дело не сложное, Мишаня. Поможем твоему знакомому. Есть варианты. Разберёмся…

…У Лукина я засиделся до темноты. Узнал от Фрола Прокопьевича, что его сын Сергей в конце января всё же переедет вместе с семьёй в столицу («что бы присмотреться к городу, перед вступлением в новую должность»). Да и сам Лукин в феврале наведается в Москву («теперь-то точно»). Пенсионер пообещал, что привезёт мне «оттуда» гору подарков и сувениров. С хитрой улыбкой он сообщил, что выберет из запасов младшей невестки лучшие духи для Надежды Сергеевны и для моей «невесты». Пообещал «раздобыть» несколько пар «хороших тонких» перчаток моего размера и «на вырост» (чтобы я «не прикасался к чему мне не надо прикасаться»). А для своего будущего соседа и «уже почти состоявшегося» члена Союза писателей СССР присмотрит «парочку» хороших справочников по писательскому мастерству (я усомнился, что такие сейчас существовали, но промолчал).

* * *

Вечером я позвонил из Надиной квартиры старшему брату Вовчика. Мне повезло: застал Ивана дома. Назначил Сомову встречу на завтра (подбирал при разговоре «нейтральные» выражения: их могла услышать Надежда Сергеевна). Договорились с Иваном, что встретимся в «Универмаге» на том же месте: около центральной лестницы. Я сказал, что буду ждать там Сомова за час до закрытия магазина.

На рандеву с «брательником» Вовчика я отправился в пятницу один, без сопровождающих.

И без пистолета.

* * *

Я взобрался по высоким ступеням, с трудом распахнул массивную деревянную дверь. Отошёл на пару шагов от порога магазина, пропустил к выходу нагруженных покупками советских граждан. Замер, осмотрелся. После праздника прошло десять дней. Но я отметил: в «Универмаге» по-прежнему многолюдно. Магазин оправдывал статус центра торговли нашего района. Люди торопливо сновали по помещениям с высокими потолками, будто опаздывали. Хотя согласно увековеченному на табличке около входа расписанию магазин закроется только через час — за это время вполне реально отстоять две или три не слишком большие очереди (даже с учётом того, что к вечеру продавцы работали совсем уж… неторопливо). Наряженная в шубы группа женщин шумной толпой проследовала на свежий воздух, тараня шагавших им навстречу сограждан объёмными сумками. На десяток секунд между мной и лестницей на второй этаж не осталось ни одного человека… кроме Ивана Сомова.

Старший брат Вовчика не сразу взглянул на меня. Какое-то время он шарил рядом со мной взглядом, будто кого-то высматривал. Я махнул ему рукой — поприветствовал Ивана. Лишь после этого десятиклассник посмотрел мне в лицо. Он не помахал в ответ и не улыбнулся — нахмурился. И тут же в пространство между нами вклинились две нагруженные барахлом пенсионерки. Они встали, как вкопанные, обрушили друг на друга шквал «важной» информации. Я двинулся к Сомову. Обошёл женщин по дуге. Едва не столкнулся с шагавшим мне наперерез мужчиной. Но вовремя сбавил ход, когда заметил его красное, словно после бани, лицо. Мужчина всё же чиркнул локтем по моему плечу; и раздражённым тоном обронил серию едких фраз в адрес обменивавшихся ценными сведениями пожилых женщин — те дружно рявкнули в ответ. Я не следил за начинавшимся скандалом. Неторопливо подошёл к Ивану Сомову; на ходу перебирал в уме вопросы, которые хотел задать этому парню.

Но вопрос Сомова прозвучал раньше, чем мои.

— Ты один? — спросил Иван.

Он снова взглянул поверх моей головы — туда, откуда доносились голоса скандалистов.

— Ты ждал кого-то ещё? — сказал я.

Сомов повертел головой — будто прикидывал, кто из посетителей «Универмага» за нами следил. Я не понял, рассмотрел ли он в толпе подходящие на роль моих сопровождающих кандидатуры. Потому что парень ухмыльнулся, нервно дёрнул плечом и снова уставился на меня.

— Принёс? — спросил он.

Я покачал головой.

— Нет. «Вальтер» я тебе не отдам. Прости…

— Что⁈

Сомов шагнул ко мне. Но он тут же замер и с опаской взглянул на вдруг прекративших скандал граждан.

Сказал:

— Мы же с вами договорились!..

Я развёл руками.

Не обернулся, хотя испытал желание узнать, чем завершилась ссора краснолицего мужика и пенсионерок (почти не сомневался, что женщины «победили»).

— Непредвиденная ситуация, — сказал я. — Случился так называемый «форс-мажор». «Вальтера» у меня нет…

Вскинул руку — жестом предложил Сомову повременить с претензиями.

—…Но у меня есть кое-что получше.

— Мы с вами договаривались!.. — повторил Иван.

Он сунул руки в карманы, насупился.

Я повернул к нему свои ладони в знак открытости намерений.

— Меня попросили передать, что ваша затея с самолётом теперь не имеет смысла.

— Кто попросил⁈ — спросил Иван.

Я вскинул руку.

— Дослушай!

Десятиклассник снова посмотрел мимо меня — точно проверил: не движется ли в нашу сторону «группа захвата».

— Мне пообещали, что семьи твоих приятелей немцев преспокойно уедут из Советского Союза, — сказал я. — Законным способом. Так что пусть Миллеры готовят документы, пишут заявления… и всё такое прочее.

— Кто пообещал?

Сомов отступил на полшага: так ему проще было смотреть мне в глаза.

— Те люди, которым я отдал пистолет.

— Какие… люди? Витюша?

Иван нервно усмехнулся.

— Мы с Виктором Егоровичем — лишь вершина айсберга, — сказал я. — А другую его часть тебе видеть не положено. Для твоей же собственной…

Не договорил — вынужденно сделал паузу.

Потому что Сомов недоверчиво хмыкнул.

— Мне не известны детали процесса эмиграции, — продолжил я. — Но твои друзья наверняка с ним хорошо знакомы. Передай им, чтобы выждали с подачей документов до десятого марта этого года. Запомни: до десятого марта. А после этой даты двери на выход из СССР приоткроют — специально для них.

Иван недоверчиво дёрнул головой. Скривил губы. Вновь напомнил мне о Ваньке-дураке.

— И кто же такое сделает? — спросил он. — Витюша?

Он проводил взглядом устремившееся на второй этаж семейство: молодую пару с ребёнком детсадовского возраста. Те мазнули по нашим лицам равнодушными взглядами. На ходу расстёгивали пуговицы на верхней одежде.

— Ваня, а тебе не всё ли равно? — ответил я. — Кто поможет твоим приятелям покинуть СССР — не имеет значения. Важно, что эти люди исполнят своё обещание. После десятого марта ты сам поймёшь, что моим словам можно верить. Пойми: это не лично мои заверения — я передал тебе то, что меня попросили передать.

Сомов стрельнул взглядом поверх моей головы.

Спросил:

— И что же случится десятого марта? — спросил он.

Я улыбнулся.

Пообещал:

— Скоро ты об этом узнаешь. Не сомневайся. Числа одиннадцатого… марта, конечно… об этом будут кричать все радио- и телеприёмники страны. А потом напишут и все газеты. Эту новость ты точно не пропустишь. И посмотришь на мои сегодняшние заверения уже под иным углом. Поймёшь, что они — не пустые звуки.

Сомов глубоко вдохнул — будто попытался успокоиться.

И тут же выдохнул.

— Пацан, и это всё, о чём тебе вели мне сказать? — спросил он.

Я покачал головой.

— Нет.

По примеру своего собеседника огляделся — людей в магазине за минуты, прошедшие с начала нашего с Иваном разговора, не стало меньше. Я вынул из кармана красную ленту с синими сердечками. Показал её старшему брату Вовчика.

По взгляду парня понял: Сомов её узнал.

— Из пистолета, который ты мне дал, убили человека… — сообщил я.

Десятиклассник вскинул голову и прервал меня.

— Что ты несёшь, пацан⁈ — сказал он.

В его глазах отразился блеск огромной стеклянной люстры, что висела под потолком первого этажа «Универмага».

— Спокойно, — произнёс я. — Это случилось много лет назад. Вас в том преступлении не обвинят. Ни ты, ни твои приятели попросту не могли тогда никого застрелить. Но факт убийства именно из вашего пистолета подтвердила экспертиза. Поэтому мне поручили спросить: у кого… Екатерина Удалова приобрела этот «Вальтер»?

Сомов отреагировал на имя своей покойной подруги спокойно — вопреки моим ожиданиям. Парень плотно сжал губы, не торопился с ответом. Вновь отгородился от меня скрещенными на груди руками.

Он взглянул на ленту.

— Ваня, они всё равно узнают имя продавца, — сказал я. — Это неизбежно. Убитый был очень важным человеком. В поимке его убийцы заинтересованы «большие» люди. Те, кто смогут «приподнять» для вас «железный занавес». Так что советую ответить сейчас. Иначе в другой раз этот вопрос тебе задаст уже не десятилетний мальчик. Понимаешь?

Я намотал ленту на кулак.

Десятиклассник усмехнулся.

— Я догадывался, что нас с Катей вы нарочно не указали в той писульке, — сказал он. — Сразу понял, что если уж пронюхали про парней, то знаете и о нас. О Миллерах вы столько всего понаписали!.. Настоящих злодеев из них слепили. Даже их тихоню братца до кучи приплели. Но о себе или о Катюше я в ваших бумажках не нашёл ни слова. Пожалели меня? Понадеялись, что я свалю всю вину за нашу затею на Сёму и Валерика?

Сомов шаркнул ногой.

— Но вы не учли, что нам с Катей уже всё равно! — сказал он. — Понимаешь меня, пацан? Всё равно!

Иван скривил губы.

— Катенька умерла, — сообщил он. — А мне без неё… всё это… уже не нужно.

Парень пожал плечами.

— Я ещё перед Новым годом сказал Миллерам, что не буду участвовать в этой затее, — заявил он. — Хотя я сам же парней и подбил на этот дурацкий угон. Катя хотела уехать из нашей страны в ФРГ. Она немка по матери. Через дядю раздобыла имена заграничных родственников. Мы мечтали, что уедем из СССР, станем свободными. Сможем играть ту музыку, какая нравится нам, а не этим тупым тёткам, которые не признают никого, кроме своего… Утёсова.

Иван хмыкнул.

Продолжил:

— Это была Катина идея. Она придумала про самолёт и про оружие — не Миллеры. Так что зря вы всё свалили на парней. Если уж винить кого-то во всём этом, то меня и Катю. Но Катеньке теперь плевать на ваши обвинения…

Парень вздохнул.

Добавил:

— Да и мне тоже.

Сомов махнул рукой.

— Но парней жалко, — сказал он. — Брательник Миллеров только в этом году решил лететь вместе с братьями — когда я отказался. Раньше он не подозревал, для чего именно нам понадобилось оружие. Догадывался, конечно, что мы не по белкам будем стрелять. Но он не знал о полёте в Турцию. Он-то вам нафига понадобился? Чтобы надавить на меня? Чё… молодцы, конечно. Но только я парней в обиду не дам! На себя всё возьму. Скажу, что парни тут не причём. Так и передай… своим.

Десятиклассник снова взглянул на ленту в моей руке. Я подумал, что не замечал подобное выражение лица у почти всегда улыбчивого Ваньки-дурака. Но видел похожий взгляд у собаки, потерявшей хозяина.

— А «Вальтер» где взяли? — напомнил я.

— Не знаю.

— Ваня!

— Правда, не знаю, — сказал Сомов.

Он покачал головой.

— Его купила Катя, — сказал Иван. — Весной. Я не спрашивал, у кого. Катюша не любила, когда мы лезли к ней с такими расспросами. Знаю только, что продавца она нашла через своего двоюродного брата — она так сказала. Через этого… урррода, который её потом убил. Если бы я знал, что так всё обернётся… не позволил бы ей с ним связываться. Этого её… Лёшечку я выгораживать не буду. Он знает имя продавца — вот у него и спросите.

Я кивнул.

— А на счёт пороха вы в своей записке фигню написали, — сказал Сомов. — Так и передай… им. Не собирались мы делать никакие гранаты. Мы же не идиоты, чтобы тащить такие вещи в самолёт! Катя сделала бы из пороха бомбы — весной. Говорила, что дядя её этому научил. Мы бы взорвали их летом в Москве, около посольств Турции и ФРГ. Катя говорила, что если убьём или раним нескольких иностранцев, то Турция нас после этого точно не выдаст властям СССР.

Он скривил губы.

— Теперь-то парни такое уже не сделают, — произнёс Иван. — Им и раньше эта Катина идея не нравилась…

Хмыкнул.

—…А теперь, после Катюшиной смерти, и бомбы собрать некому.

Десятиклассник развёл руками, снова ухмыльнулся. Я посмотрел парню в глаза. Отметил, что они очень походили на глаза Вовчика. И в то же время… совсем другие. На языке у меня вертелся вопрос о том, знал ли Иван Сомов, где и каким способом Екатерина Удалова раздобыла деньги на покупку «Вальтера» и на финансирование подготовки к побегу из страны. А главное: понимал ли брат Вовчика, кто на самом деле убил Оксану Локтеву. Я гадал и о том, догадывался ли Сомов, что участь Локтевой грозила и Нине Терентьевой. Но я не озвучил свои вопросы. Потому что не представлял, как отреагирую на ответы. Мысленно повторил Ванины слова: «…А теперь и бомбу собрать некому». И тут же вспомнил взгляд своего юного рыжего приятеля, когда тот говорил: «Но я… это… ещё тебя, Миха, решил спросить…» Продумал о том, что браться Сомовы во многом очень походили друг на друга; но далеко не во всём.

«Но в этот раз ты всё же не отправишься в Афганистан, — мысленно сказал я Ивану Сомову. — И вовсе не из-за Вовчика. И не из-за этого пистолета. А потому что я помню: ты единственный, кто пришёл на помощь девчонке — тогда, в моём прошлом. Ты ещё тогда заслужил свой шанс на другую жизнь. И я тебе его предоставлю. Как и многим другим. Как и самому себе».

Эпилог

«Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, — вещал из радиоприёмника приятный мужской голос, — Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР с глубокой скорбью извещают партию и весь советский народ, что десятого марта тысяча девятьсот восемьдесят пятого года в девятнадцать часов двадцать минут после тяжелой болезни скончался Генеральный секретарь Центрального Комитета КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Константин Устинович Черненко. Имя Константина Устиновича Черненко — выдающегося деятеля Коммунистической партии и Советского государства, стойкого борца за идеалы коммунизма, за мир — навсегда сохранится в сердцах советских людей, всего прогрессивного человечества…»

«Ну, вот и всё, — подумал я. — Знакомая мне часть истории СССР завершилась». Я выключил радиоприёмник, одним глотком допил из чашки остатки чая. Не гадал, что будет с Советским Союзом дальше. Но не сомневался, развитие страны пойдёт теперь по иному пути — но по тому, который помнил я (потому что в этой реальности Генеральным секретарём ЦК КПСС станет не Горбачёв). Лучше этот путь будет для советских граждан (и лично для меня), чем известный мне, или хуже — покажет время. Я прислушался. Из гостиной квартиры Солнцевых доносился голос Вовчика — рыжий мальчишка неторопливо зачитывал своим друзьям главу из новой книги Виктора Егоровича Солнцева «Игорь Гончаров — пионер-волшебник». Он уже не растягивал и не повторял слова. Теперь дети слушали его чтение с интересом.

Я посмотрел на часы. Прикинул, что сеанс чтения продлится ещё около часа. Вслед за новой главой папиной книги в дело пойдёт менее популярная у моих юных друзей книга: «Таинственный остров» Жюля Верна. Потом рыжий умчится на тренировку по боксу; Павлик Солнцев и Валера Кругликов отравятся на занятия к Денису Петровечу Верховцеву; а мы с Каховской задержимся в квартире Солнцевых — буду готовить Зою к весенним городским соревнованиям. Вовчик не бросил занятия боксом. Но уже два месяца (вместе со своей «дамой сердца») занимался ещё и борьбой в составе «третьей» группы. Мы уговорили Дениса Петровича принять рыжего к нам, а не к малышам. Тренер поддался на уговоры. Потому что сразу разглядел в неугомонном конопатом парнишке будущего чемпиона.

Первая тренировка в секции самбо была у Вовчика в субботу двенадцатого января. В тот день, когда вернулся из командировки Юрий Фёдорович Каховский. После той тренировки я заглянул в гости к Зое. Где встретился с её отцом. Я рассказал «дяде Юре» о Рудике Веселовском: всё, что знал об этом парне из своего «больничного видения», сообщил и как в моём «не исполнившемся видении» завершилась встреча Весла с Вовчиком. В красках описал Зоин бросок. Едва ли не дословно пересказал Каховскому те угрозы, которыми сыпал Веселовский в адрес его дочери. Дополнил их собственными неутешительными комментариями. В итоге услышал от «дяди Юры» слова: «Не переживай, зятёк. Я разберусь». А примерно через две недели узнал от Эдика Ковальски, что Рудик Веселовский «сбежал из дома».

Со слов Ковальски, Рудик сбежал примерно через четыре-пять дней после моего разговора с Зоиным отцом. Парень ушёл в школу… и не вернулся вечером домой. Никто из его школьных приятелей не заметил в его поведении в тот день ничего необычного. Родители Рудика обратились в милицию лишь на третьи сутки после исчезновения сына (Весло исчезал на день-два и раньше). Ковальски подозревал, что Весло «свинтил» на юг; предположил, что Веселовскому попросту надоел снег и холод. А я после рассказа Эдика подумал: «В этот раз „сбежала“ не Терентьева, а Весло. История изменилась, но лишь в деталях». Вспомнил боль, которую испытал вместе с Веселовским в своём «видении». И тёмную безликую фигуру, которая наносила удары. Подумал: «дядя Юра» нарочно проделал всё так, чтобы я во время «приступа» не увидел его лицо.

О случившемся с Веселовским я Юрия Фёдоровича не расспрашивал. Но набросился на Каховского с расспросами, когда в феврале по школе пробежал слух: нашего историка Дмитрия Григорьевича Лещика арестовала милиция. Зоин отец неохотно сообщил мне, что родители Нины Терентьевой обвинили школьного учителя истории в развратных действиях в отношении их несовершеннолетней дочери. А в съёмной квартире Лещика при обыске нашли крупную сумму денежных средств в советских рублях, сто долларов мелкими купюрами, свёрток с наркотическими веществами и пистолет «Вальтер» (из которого, как позже показала экспертиза, был убит Яков Лукин — сын генерал-майора авиации Лукина). «Сядет он, — заверил меня Каховский. — От всех обвинений не отмажется. А следом за ним и весточка на „зону“ полетит о его любви к маленьким девочкам…»

Мои размышления прервал заглянувший в кухню Павлик Солнцев. В левой руке мальчик держал телефонный аппарат (от того тянулся в прихожую длинный тонкий провод) — в правой он сжимал телефонную трубку (соединявший её с аппаратом витой шнур покачивался). Солнцев поставил телефон на кухонный стол.

— Миша, тебя к телефону, — шёпотом сообщил Павел.

Он передал мне трубку.

«Иван Сомов или Лукин?» — мысленно прикинул я.

И сказал:

— Слушаю.

В динамике раздалось шипение, будто в него подул ветер (мне почудилось, что я уловил запах табачного дыма).

— Привет, зятёк, — сказал Каховский. — Собирайся. Минут через десять жди меня у подъезда.

— Здравствуйте, дядя Юра, — сказал я. — Что-то случилось?

— Случилось. Знакомца твоего нашли: Рудольфа Веселовского. Помнишь такого? Сегодня около Верхних прудов отыскали его тело. Парень недалеко сбежал. И не по собственному желанию. Понадобится твоя помощь.

Я снова услышал шипение.

— Дядя Юра, какая помощь?

Павлик Солнцев замер около стола, не уходил.

— Да всё, как обычно зятёк. Изучишь одну вещицу. Расскажешь мне, что увидел. Я нарочно позабыл её в своей машине. Сегодня же передам её экспертам… но чуть позже.

Мне показалось, что Юрий Фёдорович надо мной насмехался.

— И что я должен буду увидеть?

Представил ухмылку, что появилась сейчас на лице Зоиного родителя.

— Не что, а кого, — сказал Каховский.

И добавил:

— Мне нужен убийца этого вашего Весла. Разве не понятно? Ты у меня самый лучший эксперт… внештатный, так сказать. Вот о тебе я первым делом и вспомнил.

Я будто наяву увидел, как Юрий Фёдорович поднёс к губам сигарету, как он вдохнул табачный дым.

А ещё вспомнил безликую фигуру, что избивала Веселовского.

Повторил:

— И… кого я должен увидеть?

Услышал в ответ шипение; а потом и голос Юрия Фёдоровича.

— Убийцу, зятёк! — сказал Зоин отец. — Я непонятно сказал, или у тебя сегодня… было много уроков?

Мне почудилось, что он надо мной издевался.

Я неторопливо наматывал на палец телефонный шнур.

— Дядя Юра, а разве… это не вы его…

Не договорил.

Смотрел на лицо застывшего в шаге от меня Павлика; слушал шипение в динамике.

Каховский не отвечал секунд десять. Потом всё же подал голос.

— Не я его… что? — переспросил он.

Я не уловил в голосе подполковника милиции нотки иронии.

— Дядя Юра, вы обещали, что «разберётесь» с ним. Вот я и подумал…

Не продолжил фразу при Павлике.

— Херню ты подумал!

Он громкого голоса Зоиного отца у меня зазвенело в ухе.

— Зятёк, да ты с дуба рухнул! — сказал Юрий Фёдорович. — «Разберусь» — это не значит… что так разберусь! Чтоб ты знал, это уже третий подобный случай в нынешнем году! И все в Октябрьском районе. Два тела с похожими ранами мы нашли в феврале. Твой Веселовский — третий. Ты понимаешь, что это значит?

«Серия, — мысленно ответил я. — Серийный убийца. Которого в известном мне прошлом не было — иначе бы я обязательно снял о нём видеоролик для своего канала».

Вздохнул.

— Понимаю, дядя Юра.

Тыльной стороной ладони я почесал нос.

— Вот и прекрасно, раз понимаешь.

Голос в трубке больше не кричал.

— В этот раз рядом с жертвой мы нашли и орудие преступления, — сказал Каховский. — Не в службу, а в дружбу, зятёк — помоги! Чувствую, что уже завтра всё наше Управление из-за этих случаев поставят… ты сам знаешь, как. Кровь из носу нужно разобраться с этим делом поскорее! А лучше — уже сегодня.

От порыва ветра вздрогнули стёкла на кухонном окне.

— Конечно, дядя Юра, — сказал я. — Помогу. Сейчас спущусь.

В трубку на другом конце телефонного провода тоже «подул ветер».

— Что бы ты так себе ни нафантазировал, зятёк… — сказал Юрий Фёдорович Каховский. — Но я этого вашего Рудика Веселовского не убивал. Слышишь? Под «разобраться» я тогда подразумевал совсем иные действия, не столь радикальные. И даже пообщаться с этим парнем не успел! Как ты там говоришь? Честное пионерское!

Конец

Уважаемые читатели! Спасибо Вам за поддержку!

Если история о пионере Мише Иванове развлекла Вас, не забудьте нажать на сердечко («нравится»).

А чтобы не пропустить начало публикации новых книг, подписывайтесь на мою страницу АТ!

До встречи!

Content

Честное пионерское! Часть 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог