Питер Годфри-Смит

Метазоа. Зарождение разума в животном мире

Переводчик Галина Бородина

Научные редакторы Анна Винкельман, Михаил Никитин

Редактор Андрей Захаров

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры О. Петрова, Е. Рудницкая, Е. Сметанникова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Обработка иллюстраций А. Фридберг

Иллюстрация обложки Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Peter Godfrey-Smith, 2020

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Посвящается всем погибшим в австралийских лесных пожарах 2019–2020 годов и героям, которые боролись с огнем

Я должен также от всей души предупредить вас, о судовладельцы Нантакета! Остерегайтесь нанимать на ваши промысловые корабли бледных юношей с высоким лбом и запавшими глазами; юношей, склонных совершенно некстати погружаться в задумчивость…

– Эй ты, мартышка, – сказал однажды гарпунщик одному такому юноше. – Мы уж скоро три года как промышляем, а ты еще ни одного кита не поднял. Когда ты стоишь наверху, киты попадаются реже, чем зубы у курицы.

Может быть, они в самом деле не попадаются, а может быть, наоборот, плавают целыми стаями; но, убаюканный согласным колыханием волн и грез, этот задумчивый юноша погружается в такую сонную апатию смутных, рассеянных мечтаний, что под конец перестает ощущать самого себя; таинственный океан у него под ногами кажется ему олицетворением глубокой, синей, бездонной души, единым дыханием наполняющей природу и человека; и все необычное, еле различимое, текучее и прекрасное, что ускользает от его взора, всякий смутно мелькнувший над волнами плавник невидимого подводного существа, представляется ему лишь воплощением тех неуловимых дум, которые в своем неустанном полете посещают на мгновение наши души. В этом сонном очаровании дух твой уносится назад, к своим истокам; он растворяется во времени и в пространстве, подобно развеянному пантеистическому праху Крэнмера[1], и под конец становится частью каждого берега по всему нашему земному шару.

Герман Мелвилл.

Моби Дик, или Белый кит[2]

1. Одноклеточные

Вниз по ступенькам

Лесенка, сложенная из валунов волнолома, спускается в море. Прилив достиг максимальной высоты, и поверхность моря тиха и спокойна. Миновав десяток ступеней, вы погружаетесь в воду. Гравитация слабеет, звуки глохнут, краски выцветают в бледно-зеленый. Вы слышите только свое дыхание.

Минута – и вы уже в саду губок самых причудливых форм и расцветок. Одни торчат из морского дна, словно лампочки или веера, другие неровными слоями расползаются по любой доступной поверхности. Есть губки, похожие на перья и цветы, а рядом с ними растут асцидии – бледно-розовые структуры, подобные расписным кувшинчикам. Они напоминают выходы воздушных шахт, буквой Г возвышающиеся на палубе корабля, вот только носики их глядят в разные стороны. Они бывают так плотно покрыты всевозможными организмами, что кажутся скорее частью природного ландшафта, местом обитания живых существ, чем собственно живыми существами.

Но если вы подбираетесь достаточно близко, асцидии вздрагивают, смутно, словно сквозь пелену сна, ощущая ваше приближение. Иногда – и всегда немного неожиданно – тело асцидии сокращается и выталкивает воду из внутренней полости, как будто животное пожимает плечами и вздыхает. Когда вы проплываете мимо, ландшафт оживает, отзываясь на ваше появление.

Рядом с асцидиями растут актинии и мягкие кораллы. Некоторые кораллы выглядят как скопления крошечных ручек. Каждая ручка похожа на цветок – цветок, который ловит воду вокруг себя. Ручки сжимаются в кулачки и медленно раскрываются снова.

Вы будто очутились в странном, кишащем жизнью лесу. Однако в лесу земном вас по большей части окружают продукты иного эволюционного пути – пути растений. В саду губок, однако, почти всё, что вы видите, – это животные. У большинства из них (за исключением самих губок) имеется нервная система: их тела пронизывают нервные тяжи, передающие электрические сигналы. Они двигаются и чихают, вытягиваются и колеблются. Некоторые резко реагируют на ваше появление. Черви-серпулиды выглядят как пучки оранжевых перьев, приклеенных к рифу, но эти перышки покрыты глазами, и, если вы подберетесь слишком близко, серпулида моментально спрячется. Постарайтесь вообразить себе лес, в котором деревья чихают и кашляют, вытягивают руки и следят за вами невидимыми глазами.

Постепенно удаляясь от берега, вы встречаетесь с реликтами и родственниками ранних форм жизни. Но не стоит думать, будто вы плывете в прошлое: губки, асцидии и кораллы живут в наши дни, сформировавшись на том же отрезке эволюционного времени, что и люди. Вы сейчас не среди предков – вы в кругу дальних кузенов, ныне живущих родичей. Сад вокруг вас состоит из самых верхних ветвей вашего общего семейного древа.

Дальше, под уступом, виднеется пучок усиков и клешней – это полосатая креветка-боксер. Ее полупрозрачное тельце всего несколько сантиметров длиной, но усики и прочие отростки увеличивают его почти в три раза. Это животное – первое из упомянутых здесь, которое способно увидеть вас как объект, а не просто отреагировать на волну света и смутную массу. Еще немного дальше, на верхушке рифа, словно кот на солнышке – хорошо замаскированный кот, – развалился осьминог: одни щупальца вытянуты, другие свернуты в кольца. Это животное тоже следит за вами, причем, в отличие от креветки, делает это явно: когда вы проплываете мимо, он, насторожившись, поднимает голову.

Материя, жизнь и разум

В 1857 году фрегат британского королевского флота «Циклоп» поднял со дна Северного Атлантического океана нечто необычное. На первый взгляд образец напоминал илистый океанский грунт. Его заспиртовали и отослали биологу Томасу Генри Гексли{1}[3].

Образец передали Гексли не потому, что он выглядел каким-то особенным, но из-за интереса, как научного, так и практического, который в то время вызывало океанское дно. Практическая заинтересованность стимулировалась проектом прокладки глубоководных телеграфных кабелей. Первый такой кабель, который должен был посылать сообщения через Атлантику, проложили в 1857 году, однако прослужил он всего три недели, после чего изоляция нарушилась, и передающий сигналы электрический ток стал уходить в воду.

Гексли изучил полученный донный грунт, обнаружил в нем несколько одноклеточных организмов и загадочных круглых телец, а затем убрал его подальше почти на десятилетие.

Через десять лет, вооружившись новым мощным микроскопом, Гексли решил изучить образец заново. На этот раз ему удалось разглядеть диски и сферы неизвестного происхождения, а также окружающую их склизкую субстанцию, «прозрачную желеобразную массу». Гексли подумал, что обнаружил новый организм, какую-то простейшую форму жизни. Он осторожно предположил, что твердые частички – диски и сферы – продукт жизнедеятельности самой этой желеобразной живой материи. Гексли назвал вновь открытый организм в честь Эрнста Геккеля, немецкого биолога, философа и иллюстратора. Новая форма жизни получила имя «батибиус Геккели» (Bathybius Haeckelii).

Геккель пришел в восторг – как от открытия, так и от его названия{2}. Он уже давно говорил, что нечто подобное должно существовать. Геккель, как и Гексли, был ярым приверженцем эволюционной теории Дарвина, явленной миру в 1859 году в книге «Происхождение видов». Гексли и Геккель были ведущими приверженцами дарвинизма в своих странах, Англии и Германии соответственно. Обоих весьма интересовали вопросы{3}, о которых сам Дарвин, если не считать нескольких мимолетных ремарок, распространяться не хотел, а именно происхождение жизни и начало процесса эволюции. Единожды ли возникла жизнь на Земле, или она зарождалась несколько раз? Геккель был убежден в возможности спонтанного возникновения жизни из неживой материи и считал, что такой процесс должен идти постоянно{4}. Он приветствовал батибиус как изначальную форму жизни, которая, вероятно, покрывает большие участки морского дна; он считал ее звеном или мостом, соединяющим царство живого и царство мертвой, неорганической материи.

Традиционное представление об организации жизни, царившее со времен древних греков, признавало только два вида живых существ: животных и растения. Все живое следовало относить либо к одному, либо к другому из этих двух царств. Когда в XVIII веке шведский ботаник Карл Линней создал новую систему классификации, он поместил царства растений и животных рядом с третьим, неживым – «царством минералов», или Lapides{5}. Об этом тройственном делении до сих пор напоминает известный вопрос: «Животное, растение или минерал?»[4]

Во времена Линнея было уже известно о существовании микроскопических организмов. Воочию их впервые увидел голландский галантерейщик Антони ван Левенгук, который собрал самый мощный по тем временам микроскоп. Линней не обошел вниманием заметные только под микроскопом крохотные организмы и включил их в свою классификацию живых существ, определив в категорию «черви». (Десятую редакцию своей «Системы природы», в которой Линней занялся классификацией не только растений, но и животных, он завершает группой, которую называет Monas – «бесконечно малые тельца».)

По мере развития биологии ученым все чаще стали встречаться неочевидные случаи, особенно на микроскопическом уровне. Как правило, их пытались разместить либо по одну, либо по другую сторону четкой границы – в царстве растений (водоросли) или в царстве животных (одноклеточные). Но зачастую определение того, какому царству принадлежит новое существо, оказывалось нелегким делом, и тогда стандартная классификация начинала давать сбои.

В 1860 году британский натуралист Джон Хогг заявил, что разумней всего было бы прекратить попытки впихнуть в классификацию то, что туда явно не лезет, а вместо этого стоило бы дополнить ее четвертым царством, предназначенным для крошечных организмов – не растений и не животных, которых все чаще относили к простейшим{6}. Хогг назвал их «протоктистами» (Protoctista) и поместил в разряд Regnum Primigenum, или «первоначальное», которому надлежало дополнить царства животных, растений и минералов. (Предложенный Хоггом термин «протоктисты» Геккель позже сократил до более современного «протисты»{7}.) Хогг был убежден, что границы между различными царствами живого расплывчаты, в отличие от жесткой границы, отделяющей царство минералов от живой материи.

Жонглирование категориями, о котором я здесь пишу, касалось живой материи, но не разума. Однако испокон веков считалось, что жизнь и разум каким-то образом связаны, несмотря на отсутствие устоявшегося мнения об их соотношении друг с другом. В концепции Аристотеля, сформулированной более двух тысячелетий назад, представление о живом и разумном объединяется в понятии души{8}. Согласно Аристотелю, душа – это некое внутреннее образование, которое управляет жизнедеятельностью тела; душой обладают все живые существа, хотя и в различной мере. Растения поглощают питательные вещества, чтобы поддерживать свое существование, – это одна разновидность души. Животные тоже это умеют, но сверх того они еще воспринимают окружающую среду и реагируют на нее – это другой вид души. Люди, вдобавок к двум предыдущим способностям, наделены способностью к рассуждению – и это душа третьего типа. По Аристотелю, даже неживые, лишенные души объекты часто ведут себя целенаправленно, стремясь занять собственное место в мире.

Научная революция XVII века, подтолкнувшая к отказу от аристотелевской картины мира, заставила пересмотреть отношения между жизнью и разумом. В рамках нового подхода оформилось приземленное представление о материальном и укоренился механистический взгляд на материю как на нечто инертное, не имеющее ни целей, ни намерений, а душа, напротив, превозносилась и объявлялась сущностью нематериальной. Душа, которую Аристотель считал неотъемлемым атрибутом всего живого, стала представляться явлением редким, связанным сугубо с интеллектом. Кроме того, душа, спасенная милостью Божией, могла обрести жизнь вечную.

Для Рене Декарта, весьма влиятельной фигуры своего времени, между физическим и ментальным существовала четкая граница. Однако люди, по мнению этого мыслителя, комбинируют в себе и то и другое: мы и физические, и мыслящие существа{9}. Нам удалось стать такими из-за того, что две упомянутые сферы сообщаются друг с другом в каком-то небольшом органе в мозге человека. Таков знаменитый «декартовский дуализм». Иные животные, как считал Декарт, лишены души, оставаясь чисто механическими системами, – чувства у собаки не появятся, что бы с ней ни происходило. Душа – отличительное свойство человека, и ни животные, ни растения не обладают даже ее зачатками.

В XIX веке, в эпоху Дарвина, Геккеля и Гексли, развитие биологии и других наук все убедительнее показывало несостоятельность декартовского дуализма. Труды Дарвина рисовали картину, согласно которой водораздел между людьми и другими животными не так уж и непреодолим. Формы жизни, обладающие интеллектуальными способностями различного уровня, могли появиться на свет в процессе эволюции, прежде всего путем приспособления к внешним условиям и благодаря разветвлению вида-прародителя. Теперь отношения тела и разума представлялись вполне постижимыми – оставалось только понять, с чего же все началось.

Но в том-то и была загвоздка. Геккель, Гексли и другие подходили к проблеме следующим образом: они думали, что у живых существ должна наличествовать некая субстанция (stuff), которая давала бы начало и жизни, и разуму. Эта субстанция должна быть вещественной, а не сверхъестественной, но при этом, скорее всего, отличающейся от обычной материи. Если мы сможем ее выделить, ее можно будет зачерпнуть ложкой, но при этом она все равно останется особенной. Они назвали ее протоплазмой{10}.

Идея кажется странной, но отчасти она была мотивирована пристальным изучением клеток и простых организмов. Заглядывая внутрь клетки, ученые видели там довольно слабую организацию: в ней явно не хватало обособленных и дифференцированных деталей, позволявших клетке делать все то, что она, очевидно, делать умела{11}. Внутреннее наполнение клетки казалась им однородной субстанцией, прозрачной и мягкой. Английский физиолог Уильям Бенджамин Карпентер, восхищаясь способностями одноклеточных организмов, отмечал в 1862 году, что «жизненно важные операции», которые у животных «осуществляются с помощью развитого аппарата», на этом уровне жизни выполняются «крошечными частичками очевидно гомогенного желе». Комочек такого желе «захватывает пищу без конечностей, проглатывает безо рта, переваривает без желудка» и «перемещается с места на место без мускулов». Подобные наблюдения навели Гексли и других на мысль о том, что жизнедеятельность организмов объясняется не сложной организацией обычной материи, но совершенно иным ингредиентом, живым по самой своей природе: «организация материи есть результат жизни, а не жизнь есть результат организации материи».

На этом фоне батибиус казался невероятно многообещающим. Это же чистый образец материи жизни, материи, которая, возможно, возникает спонтанно и непрерывно, образуя постоянно обновляющийся органический ковер, покрывающий морское дно. Были исследованы и другие образцы. Сообщалось, например, что батибиус, взятый со дна Бискайского залива, умел самостоятельно передвигаться. Тем не менее другие биологи скептически отнеслись к этой якобы изначальной форме жизни, вокруг которой сгущался туман предположений и догадок. «Как батибиус выживает на глубине и чем он там питается?» – размышляли они.

В 1870-х годах был дан старт экспедиции «Челленджер» – проекту, организованному Лондонским королевским обществом{12}. За четыре года экспедиция собрала массу проб в сотнях точек океанского дна по всему миру. Перед учеными стояла задача составить первую развернутую опись живых существ, обитающих в глубоких водах. Возглавлявший экспедицию Чарльз Уайвилл Томсон стремился разрешить загадку батибиуса, хотя и относился к нему с недоверием. Несмотря на все усилия, участникам экспедиции не удалось раздобыть никаких новых образцов, и двое ученых на борту судна по зрелом размышлении начали подозревать, что ничего общего с живыми организмами батибиус не имеет. Проведя серию экспериментов, они показали, что нашумевший батибиус, не исключая и самого первого образца, полученного Гексли с фрегата «Циклоп», не что иное, как продукт химической реакции между морской водой и спиртом, который использовался для консервации проб.

Таким образом, батибиус испустил дух. Гексли немедленно признал свою ошибку. К несчастью, Геккель, сильнее увлеченный идеей батибиуса как недостающего звена, упирался еще как минимум десяток лет{13}. И все же этот мостик провалился.

Некоторые ученые какое-то время еще лелеяли надежду отыскать связующее звено подобного типа – особую субстанцию (substance), которая соединит жизнь и материю, но с годами такие идеи теряли популярность. Их заменил постепенный процесс открытий, который со временем разрешил загадку жизнедеятельности организмов. В конце концов объяснение жизни было найдено именно там, где Гексли и Геккель отказались его искать, – в невидимой глазу организации обычной материи.

Как мы увидим далее, упомянутую материю отнюдь не во всех отношениях можно назвать «обычной», но по базовой композиции она действительно самая обыкновенная. Живые организмы состоят из тех же химических элементов, что и все остальное во Вселенной, и ведут себя в соответствии с теми же законами физики, которым подчиняется и царство неживого. Нам до сих пор неизвестно, как зародилась жизнь на Земле, но ее происхождение перестало быть загадкой такого рода, что заставляет нас верить, будто живой мир породила некая особая субстанция.

Это был триумф материалистического взгляда на жизнь – мировоззрения, не допускающего никаких сверхъестественных вмешательств. Столь же триумфально утвердилось и представление о том, что мироздание целиком построено из одних и тех же основных компонентов. Жизнедеятельность организмов теперь следует объяснять не в терминах некоего мистического ингредиента, но в терминах сложной организации на микроскопическом уровне – таком крошечном, что его практически невозможно себе представить. Взять хотя бы рибосомы – это важные для клетки органы, станции, где собираются белковые молекулы. Рибосомы и сами по себе имеют довольно сложное строение, однако на поверхности точки, которая стоит в конце этого предложения, может уместиться больше 100 миллионов рибосом{14}.

Жизнь, в общем, нашла свое место в структуре нашего знания. Но если говорить о разуме, тут еще далеко не все понятно.

Разрыв

С конца XIX века и далее, по мере того как революция Дарвина набирала обороты, становилось все сложнее придерживаться дуалистического взгляда на разум, сформулированного Декартом. Дуализм имеет некоторый смысл в рамках общей картины, определяющей человека как уникальную, особенную часть природы, в каком-то смысле приближенную к Богу. При таком подходе все остальное, живое и мертвое, предстает чисто материальным, а вот в нас обнаруживается некий добавочный ингредиент. Придерживаясь эволюционного представления о человечестве, утверждающего неразрывную связь между нами и другими животными, отстаивать дуализм непросто, хотя все-таки возможно. Это, в свою очередь, мотивирует к формированию материалистического представления о разуме, которое могло бы объяснить мышление, память и чувства в терминах физических и химических процессов. Впрочем, несмотря на то что сам факт рассмотрения жизни в материалистических терминах вдохновляет, это отнюдь не означает, что от него будет какой-то толк и в нашем случае, поскольку далеко не ясно, какое отношение успехи материализма в биологии имеют к разгадке тайны разума.

Вновь обратившись к истории, мы можем отыскать два альтернативных подхода, здравствующих и по сей день. Аристотель, как уже было показано, выделял несколько уровней души, присущих растениям, животным и людям. То, что мы называем «разумом», он считал естественным продолжением или разновидностью жизнедеятельности организма. И хотя Аристотель не был эволюционистом, его взгляды довольно легко переформулировать в эволюционных терминах. Эволюция сложных форм жизни естественным образом порождает разум, стимулируя развитие целенаправленных действий и поощряя чувствительность к окружающей среде.

Декарт, напротив, считал, что жизнь – это одно, а разум – совершенно другое. Руководствуясь этим вторым подходом, нет оснований думать, будто прогресс в понимании жизни внесет хоть какой-то вклад в разрешение загадки разума.

На протяжении последнего столетия или около того в этой области преобладали материалистические взгляды, но в одном отношении они все же сдвинулись чуть ближе к представлениям Декарта. С середины ХХ века ученые-теоретики начали отказываться от признания неразрывной связи между жизнью и разумом. Не в последнюю очередь это происходило благодаря появлению компьютеров. Компьютерные технологии, активно развивавшиеся с середины прошлого столетия, сулили навести новый мост между психическим и физическим – мост, построенный из логики, а не из живой материи. Автоматизация мышления и памяти – вычисление – казалась более перспективным путем. По мере развития систем искусственного интеллекта (ИИ) некоторые из них стали казаться в какой-то степени разумными, но не было никаких оснований считать их живыми. Физические тела, как представлялось, не так уж и нужны разуму, более того, они стали выглядеть вовсе не обязательными. Душой материи стало программное обеспечение: мозг запускает программу, которая в свою очередь запускает другие механизмы (или, напротив, не-механизмы).

В эти же годы обострилась проблема физического и ментального, тела и разума. На смену былой «загадке разума» пришла более специфичная головоломка. В рамках сложившегося недавно нового подхода считается, что какую-то часть разума можно довольно убедительно объяснить с материалистической точки зрения, но зато ряд других его аспектов подобной трактовке не поддается. Прежде всего в этот разряд попадает субъективный опыт, или сознание. Возьмем, к примеру, память. Мы без труда обнаруживаем, что памятью обладают самые разные животные; их мозг регистрирует прошлый опыт и использует его в дальнейшем для выбора подходящего варианта поведения. Не так уж сложно вообразить, как это может быть устроено. Эта проблема еще далеко не решена, но выглядит она абсолютно решаемой; со временем наверняка удастся выяснить, как работает эта сторона памяти. Но люди, однако, не только запоминают свой опыт, но еще и некоторым образом переживают его. Как сказал Томас Нагель в 1974 году, обладать разумом – это на что-то похоже; это как-то ощущается{15}. Приятное воспоминание как-то ощущается, и неприятное – тоже. «Обрабатывающая информацию» сторона памяти – способность хранить и извлекать полезное знание – может либо сопровождаться этой добавочной характеристикой, либо нет. Сложная часть проблемы тела-разума – объяснить эту черту нашей психики, растолковать в биологических, физических или же в компьютерных понятиях, каким образом в материальном мире может существовать субъективный опыт.

Эту проблему по-прежнему нередко изучают под одним из привычных углов зрения. Это либо материализм («физикализм»), либо дуализм. Существуют, однако, и более радикальные подходы. Например, панпсихизм утверждает, что психическая сторона присуща любой материи, включая ту, из которой состоят объекты вроде столов{16}. Не путайте панпсихизм с идеализмом – представлением, согласно которому вся вселенная состоит из субъективного опыта. Панпсихисты принимают физическое существование мира как данность, но добавляют, что материи, из которой мир состоит, неизменно свойственна некая невообразимо простая форма сознания. Именно это свойство материи дает начало субъективному опыту и самосознанию, при условии что некоторая часть этой материи организуется в виде мозга. Несмотря на явную экстравагантность, у панпсихизма есть авторитетные последователи. По мнению Томаса Нагеля, которого я упоминал выше, панпсихизм не стоит сбрасывать со счетов, потому что у каждого подхода к проблеме есть свои собственные недостатки, и недостатки панпсихизма ничем не хуже прочих. Эрнст Геккель, расставшись с батибиусом, тоже склонялся к панпсихизму. Гексли же выбрал другой нетрадиционный подход{17}. Он предполагал, что сознательный опыт может возникать как продукт материального процесса, но не может выступать его причиной. Это оригинальный подвид дуализма, у которого есть сторонники и в наши дни.

Из приведенной подборки альтернативных взглядов на вселенную, как и из традиционных дискуссий, ясно одно: существует невероятное разнообразие представлений о том, где следует искать разум. Для одних разум повсюду – ну или почти повсюду. Другие считают, что им наделены только люди – и, возможно, кое-какие животные, похожие на нас. Кто-то, глядя на одноклеточную инфузорию, энергично барахтающуюся в пленке воды, скажет: «То, что происходит внутри этого создания, наделяет его чувствами. Инфузория реагирует и стремится к цели. У нее есть опыт, пусть и крайне незначительный». Но другой не просто с ходу откажет инфузории в чувствах, но и, увидев сложно устроенное животное вроде рыбы, произнесет: «Рыба, вероятно, вообще ничего не чувствует. У нее есть рефлексы и инстинкты и какая-то достаточно сложная психическая активность, но большая часть этой активности происходит как бы "в потемках" и не осознается». Если этот второй человек не прав, то почему? И если ни одна песчинка не испытывает ни намека на чувства, а панпсихисты тоже ошибаются, то в чем именно их ошибка? Разве этого не может быть? Часто кажется, что таким рассуждениям не хватает обоснованности, какой-то твердой базы. Люди могут говорить, что им заблагорассудится. Но если бы меня попросили угадать, как мои современники ответят на вопрос, какие живые существа обладают чувственным опытом, то я бы сказал, что самым распространенным ответом будет «да» для млекопитающих и птиц, «может быть» для рыб и рептилий и «нет» для всех прочих. Но вот если кто-то захочет вдруг раздвинуть эти границы (включить, например, муравьев, растения и инфузорий) или сузить их (только до млекопитающих), то дискутирующие быстро потеряют почву под ногами. Как мы вообще можем определить, кто прав?

Это чувство необоснованности сродни тому, что философ Джозеф Левин назвал разрывом в объяснении{18}. Даже если мы окончательно удостоверимся, что разум должен иметь чисто материальную основу, и ничего больше, мы все равно захотим узнать, почему такое физическое устройство порождает именно такой, а не какой-то другой вид опыта. Почему обладание разумом, которым мы наделены и в котором происходят все те процессы, что происходят в данный конкретный момент, ощущается именно так, а не иначе? Даже если трудности, с которыми сталкиваются другие подходы, убеждают нас в правоте материализма, трудно понять, почему конкретно он прав и почему все устроено именно так, а не как-то по-другому.

К этому-то комплексу проблем я и хочу обратиться в своей книге. Моя цель не предполагает ответа на вопрос Левина о конкретном опыте и выяснения того, какие процессы в мозгу отвечают за различение цветов или ощущение боли. Это задача нейронауки. Я же хочу попытаться понять, почему мы переживаем свое существование, осознаем его, будучи физическими существами, какими мы и являемся. Причем это «мы» следует значительно расширить: меня интересуют не столько особенности человеческого самосознания, сколько опыт в широком смысле, нечто, свойственное и многим другим животным. Я хочу исследовать вопросы переживания опыта так, чтобы приглушить ощущение необоснованности, о котором я писал выше, – чувство, будто можно приписать разум бактерии или отказать в нем птице в зависимости от того, что вам больше нравится.

Исследуя проблему тела-разума, я буду придерживаться биологического подхода, который не противоречит материалистической картине мира. Многие считают, что «материализм» предполагает узко практический и негибкий подход: мир меньше, чем вы думаете, он не настолько удивителен и не так свят; это просто атомы, бьющиеся друг о друга. Сталкивающиеся атомы – это, конечно, важно, но я не собираюсь рассказывать свою историю под гнетом запретов и ограничений. «Физический» или «материальный» мир есть нечто большее, чем соударение частиц и сухие формулы. Это мир энергий, полей и скрытых взаимодействий. Я уверен, он нас еще не раз удивит.

Позиция, которой я придерживаюсь в этой книге, называется биологическим материализмом, но в основе моих убеждений – более широкий подход, который иногда называют монизмом. Монизм утверждает фундаментальное единство в природе{19}. Материализм же лишь одна из разновидностей монизма, поскольку он ставит во главу угла мысль о том, что все психические феномены, включая субъективный опыт, суть проявление фундаментальных процессов, описанных в биологии, химии и физике. Идеализм – представление, что все сущее вокруг есть идеи, являет еще один вид монизма – он лишь иначе постулирует единство. (Идеалисту нужно как-то объяснить, почему то, что кажется нам физическими объектами и явлениями, на самом деле остается проявлением духа или разума.) Еще один способ быть монистом – считать, что и «физическое», и «психическое» – проявления одной и той же лежащей в их основе реальности; такой подход называется нейтральным монизмом. Вместо того чтобы объяснять психику в терминах физики или физику в терминах психики, мы объясняем и то и другое в терминах чего-то еще. Это «что-то еще» по-прежнему сохраняет налет таинственности. Если бы я не был материалистом, то стал бы нейтральным монистом, хотя это все-таки не моё{20}. Путь, на который я ступаю, начнется с самих основ жизни – понятой в материалистическом ключе; дальше я попытаюсь показать, как в процессе эволюции живых систем может зародиться разум. Мне хотелось сократить, хотя бы отчасти, разрыв в объяснении физического и психического.

Но, прежде чем начать, давайте присмотримся к психической стороне этой головоломки и к словам, которыми мы ее описываем. Свойство разума, которое пытался определить Нагель, сказав: «Это на что-то похоже…», сегодня обычно называют сознанием. (Сам Нагель тоже так его называл.) В указанном смысле вы обладаете сознанием, если ощущаете, что значит «быть вами». Но термин «сознание» часто сбивает с толку, потому что может показаться, будто он предполагает нечто более сложное. Фраза «нечто, на что похоже…» предполагает наличие неких ощущений. Быть вами – или рыбой, или мотыльком – на что-то похоже, если смутные, едва уловимые волны ощущений являются частью вашей жизни. Тот факт, что в слово «сознание» часто вкладывают более широкий смысл, может нам помешать.

Нейробиологи, например, часто говорят, что сознание возникает в коре больших полушарий, складчатом верхнем отделе головного мозга, который имеется только у млекопитающих и у ряда других позвоночных. В одной из своих статей врач и писатель Оливер Сакс рассказывает о пациенте, который перенес инфекцию мозга, в результате чего потерял всякую способность удерживать в памяти новые события{21}. Сакс спрашивает: «Какая связь существует между, с одной стороны, моделями поведения и процедурной памятью, которые ассоциируются со сравнительно примитивными частями нервной системы, а с другой стороны – сознанием и чувствительностью, которые связаны с корой больших полушарий?» Сакс здесь не только задает вопрос, он еще и делает допущение: сознание и чувствительность связаны с корой больших полушарий. Подразумевает ли Сакс, что если некто или нечто не имеет коры больших полушарий, то у него не будет и сознания во всем его «вот-он-я» богатстве, но при этом такое существо все же сможет иметь какие-то чувства? Или же Сакс думает, что в отсутствие коры свет гаснет полностью и любое лишенное ее создание будет вовсе лишено всякого опыта, даже если оно обладает какими-то моделями поведения? У большинства животных, особенно животных, описанных в этой книге, нет коры больших полушарий. Вопрос стоит следующим образом: их опыт в корне отличается от нашего или же они вообще никакого опыта не имеют?

Некоторые люди действительно думают, что в отсутствие коры больших полушарий невозможен и опыт. Что ж, может, в итоге мы все придем к такому выводу, однако я в этом сомневаюсь{22}. Нам нужно целенаправленно избегать привычки думать, будто все формы опыта должны быть во всех отношениях похожи на человеческий. Когда слово «сознание» используют для описания крайне широкого понятия чувственного опыта, запутаться очень легко. Однако термин «сознание» или какую-нибудь его модификацию («феноменальное сознание») сегодня чаще всего используют именно в этом широком смысле. Ладно, не буду привередничать, тем более что идеальной терминологии не существует. Хотя, наверное, «чувствительность» была бы хорошим термином для отсылки к этой более широкой концепции. Мы могли бы спросить: «Какие животные обладают чувствительностью?» – и это было бы не то же самое, что поинтересоваться, какие из них обладают сознанием. Но «чувствительность» часто употребляют в отношении отдельных видов опыта: удовольствия, боли и близких к ним ощущений, которые могут оцениваться как приятные или неприятные. Этот опыт, безусловно, важен, и, вероятно, есть смысл предполагать, что он может иметь место и в отсутствие высших уровней сознания. Однако не исключено, что это не единственная разновидность элементарного, простого опыта. В последующих главах я рассмотрю вероятность того, что чувственная и оценочная сторона опыта в некотором роде разные вещи: фиксировать то, что происходит, вовсе не то же самое, что оценивать, плохо это или хорошо. Слово «чувствительность» не всегда обозначает чувственный аспект опыта.

Есть еще один, причем довольно неуклюжий, термин – «субъективный опыт». Определение кажется избыточным (разве есть какой-то другой вид опыта?), и от него не произведешь удобного прилагательного вроде «сознающий» или «чувствующий». Но само понятие «субъективный опыт» указывает в верном направлении, обращая к идее субъекта. В каком-то смысле эта книга посвящена эволюции субъективности – что это такое и откуда взялось. Субъект – то место, где размещается опыт.

Иногда я буду говорить исключительно о разуме; думаю, именно это нам предстоит осмыслить в процессе повествования – эволюцию разума и его место во вселенной. Я буду переключаться между терминами без какой-то особой системы. Существующее сегодня понимание еще не позволяет настаивать на выборе конкретного языка.

Теорию, которую я пытаюсь развить, можно описать по-разному, но это непросто, с какой стороны ни посмотри. Своей работой я намереваюсь показать, что совокупность процессов – не психических и не сознательных в своей основе – каким-то образом способна организоваться так, что из нее начинает произрастать чувственный опыт. Иначе говоря, часть бессмысленной активности, которой кишит наша вселенная, как-то складывается в разум.

Дуализм, панпсихизм и многие другие философские течения считают это невозможным: нельзя создать разум – и, уж конечно, разум во всей его полноте – из чего-то другого, из элементов, которые вообще не имеют никакого отношения к психике. Либо разум у нас пронизывает все сущее, либо же его нужно добавить «сверху» – не в буквальном смысле сверху, но приплюсовать к физической системе, которая, в принципе, и без него была бы законченной. Однако я уверен, что создать разум из чего-то иного возможно – такое вполне под силу эволюции. Из слияния и соединения объектов, которые сами по себе неразумны, может появиться разум. Разум – продукт эволюции, порожденный организацией других, неразумных природных элементов. Тема этой книги – зарождение разума.

Я сказал, что разум – продукт эволюции и нечто созданное (something built), но я хочу с самого начала предостеречь от распространенной ошибки. Материалистическое мировоззрение отнюдь не подразумевает, что разум – результат физических процессов, которые происходят в мозге, их следствие или их продукт. (А вот Гексли, кажется, именно так и думал.) Напротив, смысл в том, что опыт и другие психические проявления – по сути своей биологические, то есть физические, процессы определенного рода. Наш мозг есть особая конфигурация материи, а также происходящей в ней энергетической активности. Такое устройство – продукт эволюции; формировалось оно постепенно. Но это устройство и эти процессы не основа разума – именно они и есть разум. Процессы, которые происходят в мозге, не порождают мышление и опыт; они сами – мышление и опыт.

Мне предстоит осуществить проект биологический и материалистический – показать, что описанная выше точка зрения имеет право на существование, и вполне вероятно, что все устроено именно так. Цель моей книги – продвинуться по этому пути как можно дальше. Конечно же, я не надеюсь, что загадка разрешится одним лишь росчерком пера или ответ на нее появится, как кролик из шляпы фокусника. По ходу повествования я хочу наметить перспективный путь, набросать решение, которое в первом приближении сложит три детали головоломки в картину, по моему мнению, имеющую смысл. Однако не на все вопросы найдется ответ, и не все загадки будут решены. А что будет дальше, образно описывает цитата, которая вдохновляла меня все годы моего писательства и которая послужила бы прекрасным эпиграфом к этой книге. Она вышла из-под пера Александра Гротендика, математика:

Море наступает незаметно и тихо; кажется, что ничего не происходит и ничего не меняется. … Но в конце концов оно окружает упрямый объект, который постепенно становится полуостровом, потом островом, затем островком и в итоге полностью уходит под воду, словно растворившись в океане, простирающемся вдаль насколько хватает глаз{23}.

Гротендик работал над крайне абстрактной проблемой – абстрактной даже по стандартам чистой математики. Приведенный выше абзац описывает подход, которого он придерживался в своей области исследований. Кажется, что задачу, стоящую перед нами, не решить обычными методами. Но тогда мы будем решать ее, накапливая знания в смежных областях, надеясь, что в итоге загадка трансформируется и растворится. Задача будет переформулирована и со временем станет постижимой. Образ, который Гротендик выбрал для описания этого процесса, – погружение объекта в воду.

Я держал его в голове довольно долго. Я не считаю, подобно некоторым из философов, что загадки, с которыми мы сталкиваемся, исследуя разум, – чистые иллюзии, разрешить которые можно, всего лишь думая о них иначе. Нам необходимы новые знания. И пока мы их накапливаем, сама проблема меняет форму и исчезает.

Найденный Гротендиком образ кажется таким удачным, что поначалу я даже хотел взять его в качестве эпиграфа. Но сейчас, во времена, когда тающие полярные льды быстро нагревающейся Земли крадут у нас драгоценные тихоокеанские острова, он обрел новые, малоприятные коннотации{24}. Теперь мне уже не хочется начинать им книгу. Тем не менее метафора Гротендика по-прежнему направляет ход моих мыслей, а перспектива, описанная в ней, подсказывает, как наилучшим образом выстроить повествование. «Метазоа» подходит к проблеме тела-разума, изучая природу жизни, историю животного мира и образ жизни животных, которые сегодня сосуществуют с нами бок о бок. Изучая животный мир, мы наращиваем знания вокруг центральной проблемы и наблюдаем, как она трансформируется и оседает.

Эта книга – продолжение проекта, начатого в другой моей книге, которая называется «Чужой разум». В ней я изучал эволюционный путь и разум конкретной группы животных – головоногих, в сообщество которых входят и осьминоги. «Чужой разум» начинается с описания встреч с этими животными в воде, во время погружений с аквалангом и маской. Знакомство с осьминогами в их естественной среде обитания, во всей их изменчивой и текучей сложности, пробудило во мне желание понять, что происходит у них в голове. Я принялся изучать их эволюционный путь, который уходит вглубь веков к ключевому событию в истории животных, давнему разветвлению генеалогического древа жизни. Эта развилка, наметившаяся более полумиллиарда лет назад, направила одну ветвь к осьминогу (и не только), а другую – к нам.

Некоторые идеи касательно разума, тела и опыта были очерчены уже в книге «Чужой разум», вдохновленной наблюдениями за осьминогами. Здесь эти идеи будут развиты и дополнены. Это стало возможно благодаря более пристальному вниманию к философским граням проблемы, изучению отдаленных ветвей древа жизни, а также часам погружений и наблюдений за другими нашими меньшими братьями. В «Чужом разуме» я все время возвращался к осьминогам, но в этой книге буду продвигаться вперед в компании других видов; одни находятся ближе к нам на эволюционном древе, а другие – дальше. Для некоторых из них я тоже был существом, за которым они могли наблюдать и узнавать его, для других мое присутствие было лишь смутным сном. К концу книги мы перейдем к изучению наших ближайших родичей, чьи тела и разумы напоминают наши собственные. Но все-таки в моем историческом повествовании основное внимание будет уделено ранним стадиям эволюции, и цель его – понять, как на Земле появился опыт – сначала в воде, а затем на суше.

Таким и будет наше путешествие. Мы пойдем – поползем, полетим, поплывем – сквозь историю животного мира с самого ее начала, следуя по стопам ряда ныне живущих созданий. Мы будем учиться у них, постигая, что ощущают и как функционируют их тела, как они взаимодействуют с миром. С их помощью мы попытаемся понять не только происхождение, но и различные формы субъективности, существующие в наши дни. Я не претендую на то, чтобы объять необъятное и описать все разнообразие животного мира. Я сфокусируюсь на тех его представителях, которые отмечают собой ступени эволюции разума, прежде всего те, на которых он впервые появился. Большая часть этих животных – обитатели морей. Так давайте же спустимся по этим ступеням.

2. Стеклянная губка

Башни

Сад губок обычно начинается на небольшой глубине{25}, куда легко проникают солнечные лучи, особенно в местах, где ощущается течение. Здесь, где тают краски, открывается вид на заросли неподвижных живых организмов. Одни напоминают чашечки, лампочки, вазы или ветвистые деревья, другие похожи на ручки в толстых варежках – как будто что-то огромное, спрятанное на дне морском, выпростало наружу свои мягкие лапы.

Нежась на мелководье, представьте себе море, которое гораздо холоднее: на сцену ложится тьма, сверху опускаются редкие мерцающие пылинки. На дне океана, в 1000 метров от поверхности, возвышается бледная башня цилиндрической формы примерно 30 сантиметров высотой. Ее окружает группа таких же башенок; все они крепко держатся за дно и немного расширяются кверху, частично приоткрываясь. При такой нежной наружности внутри у каждой губки жесткий каркас, собранный из крошечных деталек. Самые маленькие из них выглядят как звездочки, крючочки и неровные крестики, сплетающиеся в форме башни. Башни держатся за морское дно хрупкими якорьками. Якорьки и крестики состоят из диоксида кремния, из которого делают стекло. Губка, живущая на рифах умеренного климатического пояса или глубоко на дне океана, кажется пассивной и безжизненной, но, если присмотреться, это совсем не так. Стеклянная губка – тихий насос, прокачивающий воду сквозь свое тело. Она ощущает внешнюю среду и реагирует на нее. Тело глубоководной башни – стеклянной губки – проводит свет и электрический заряд, мерцая словно лампочка («эврика!») на дне морском.

Клетка и шторм

Основа эволюции разума – сама жизнь; не все, что с ней связано, не механизм ДНК, но другие ее свойства. Все началось с клетки.

Первобытная жизнь, до появления животных и растений, была одноклеточной. Растения и животные – это огромные конгломераты клеток. Но и до того, как эти конгломераты сформировались, клетки, скорее всего, не были полностью автономными и жили колониями и группами. Тем не менее каждая клетка была отдельной крошечной сущностью.

Клетка ограничена, у нее есть внутреннее пространство и внешний мир. Граница, отделяющая клетку от внешней среды, называется мембраной; она изолирует клетку не полностью: мембрану пронизывают каналы и отверстия. Через границу в обе стороны без остановки транспортируются различные вещества, а внутри клетки кипит бурная деятельность.

Клетка состоит из материи, из набора молекул. Я точно не знаю, что приходит вам на ум при слове «материя», но зачастую оно вызывает образ чего-то инертного и неповоротливого, а на память приходят всякие тяжелые объекты, которые приходится толкать, чтобы сдвинуть с места. В целом на суше и на соразмерном человеку уровне объектов среднего размера типа столов и стульев дела примерно так и обстоят. Но, когда мы думаем о веществе клеток, нам нужно думать иначе.

Внутри клетки события разворачиваются в наномасштабе, где объекты измеряются в миллионных долях миллиметра, а среда, в которой все происходит, – это вода{26}. Материя в этой среде ведет себя иначе, чем в нашем сухом мире объектов среднего размера. На микроуровне активность возникает спонтанно, и подталкивать события не требуется. Говоря словами биофизика Питера Хоффмана, внутри каждой клетки бушует «молекулярный шторм» – бесконечная сумятица столкновений, притяжений и отталкиваний.

Представляя себе клетку, полную замысловатых механизмов со своими функциями, нужно помнить, что эти механизмы безостановочно бомбардируются молекулами воды. Объект внутри клетки сталкивается со стремительными молекулами воды примерно каждую десятитриллионную долю секунды. Это не опечатка; уровень событий в клетке практически невозможно себе представить. Подобные столкновения отнюдь не безобидны: сила каждого превосходит силу, которую способны приложить органеллы клетки. Все, что может сделать в этой ситуации аппарат клетки, так это подтолкнуть события в одном либо в другом направлении, придавая шторму какую-то когерентность.

Вне водной среды шторм тотчас бы прекратился. На воздухе многие из объектов такого масштаба слипаются в комки, но в воде этого не происходит – там они без остановки двигаются, и активность в клетке возникает как бы сама по себе. Как я уже говорил, мы часто думаем о «материи» как о пассивной и инертной. Однако главная проблема, с которой приходится иметь дело клетке, – не подтолкнуть события, но навести в них порядок, установить некий ритм и смысл в их спонтанном потоке. В подобной ситуации материя вовсе не застывает в безделье, напротив, она рискует сделать слишком много; поэтому задача клетки – упорядочить хаос.

Практически все ассоциации, которые привычно приходят нам на ум, когда мы думаем о материи, – ошибочны, если вопрос касается жизни и того, как она могла появиться. Если бы жизни пришлось эволюционировать на суше из составляющих таких габаритов, как стол или стул, то она никогда бы и не возникла. Но ей этого делать не пришлось: жизнь зародилась в воде – скорее всего, в тонкой пленке на ее поверхности, но тем не менее в воде – в попытках укротить молекулярный шторм.

В истории Земли жизнь появилась сравнительно рано; вероятно, это случилось около 3,8 миллиарда лет назад, тогда как сейчас нашей планете уже 4,5 миллиарда лет от роду{27}. Скорее всего, изначально жизнь была не клеточной, однако все равно должен был найтись какой-то способ удержать, обособить и не дать рассеяться в пространстве некоторой цепи химических превращений. Затем на каком-то этапе появились клетки, поначалу, вероятно, проницаемые и слабо оформленные; со временем, однако, они превратились в нечто вроде бактерий – клеток, которые способны сохранять свою структуру и размножаться.

Но среди всех умений, которые обрели клетки, чтобы поддерживать процесс жизнедеятельности – преобразовывать материю, наводить порядок и методично подчинять себе хаос, ключевым достижением стало укрощение заряда.

Укрощение заряда{28}

Укрощение электрического заряда стало поворотным событием в новейшей истории человечества. В XIX веке электричество перестало быть загадочной, опасной силой, непосредственно проявляющейся в ударах молний, превратившись в технологию, которая вскоре сделала современный мир таким, каким мы его знаем. Если вы читаете эту книгу при электрическом свете или с экрана компьютера, сам акт чтения осуществляется при помощи электричества. Однако этот прорыв в сфере электричества стал не первым в истории. Впервые электрический заряд был укрощен за миллиарды лет до этого, на ранних стадиях эволюции жизни. В клетках и организмах электричество служит средством, с помощью которого осуществляется большая часть внутренних процессов. Это основа активности мозга – ведь наш мозг электрическая система, – да и любой другой активности.

Что же такое электричество? Даже многие физики считают этот вопрос трудным. Электрический заряд – базовое свойство материи. Заряд может быть положительным или отрицательным. Объекты с одинаковыми зарядами (положительным и положительным, например) отталкиваются, а с разными (положительным и отрицательным) притягиваются. Вещество обычных объектов содержит как положительные, так и отрицательные заряды. Любой атом – это набор элементарных частиц, причем одни из них заряжены положительно (протоны), другие отрицательно (электроны), а все остальные (нейтроны) не имеют заряда. Обычно атом содержит равное количество электронов и протонов, поэтому сам по себе он заряда не имеет, поскольку положительные и отрицательные заряды внутри него уравновешивают друг друга.

Способность электричества притягивать и отталкивать чрезвычайно сильна. Вот как об этом в своих лекциях по физике говорит неподражаемый Ричард Фейнман:

…все вещество является смесью положительных протонов и отрицательных электронов, притягивающихся и отталкивающихся с неимоверной силой. Однако баланс между ними столь совершенен, что, когда вы стоите возле кого-нибудь, вы не ощущаете никакого действия этой силы. А если бы баланс нарушился хоть немножко, вы бы это сразу почувствовали. Если бы в вашем теле и в теле вашего соседа (стоящего на расстоянии вытянутой руки от вас) электронов оказалось бы всего на 1 % больше, чем протонов, то сила вашего отталкивания была бы невообразимо большой. Насколько большой? Достаточной, чтобы поднять небоскреб? Больше! Достаточной, чтобы поднять гору Эверест? Больше! Силы отталкивания хватило бы, чтобы поднять «вес», равный весу нашей Земли![5]{29}

В смеси заряженных частиц, из которых состоит обычное вещество, электроны – отрицательно заряженные частицы – находятся снаружи атомов, а протоны (вместе с нейтронами) внутри. Атом может приобретать или терять электроны, и тогда он становится ионом. Ион – это атом (а иногда молекула, состоящая из нескольких атомов), заряд которого не сбалансирован из-за такого приобретенного или потерянного электрона, а следовательно, у него есть собственный заряд. Многие химические вещества, растворяясь в воде, испускают ионы, которые отправляются в самостоятельное плавание. Соленая вода – это вода с растворенными в ней ионами. Каждая капелька морской воды содержит бесчисленное множество ионов, взаимодействующих друг с другом и с молекулами воды, притягиваясь и отталкиваясь.

Электрический ток – это движение положительно либо отрицательно заряженных частиц. Когда по металлическим проводам пропускают ток, движутся только электроны, а все остальные частицы, из которых состоят атомы проводов, остаются на месте. Электрический ток, на котором основаны современные технологии (освещение, двигатели, компьютеры), по большей части работает именно так. Но ток может выглядеть и как движение целых ионов. Если положительно или отрицательно заряженные ионы, растворенные в воде, подтолкнуть к движению в определенном направлении, мы получим электрический ток. Движение ионов не запускает ток, оно само и есть ток. Любая емкость с соленой водой может проводить ток, если вам каким-то образом удастся заставить ионы нужного вида двигаться в заданном направлении. В живых системах, в отличие от человеческих изобретений, электрический ток выглядит именно так.

Электрический заряд – это еще не жизнь и не разум, но он порождает множество событий как в неживой, так и в живой природе. Все живое работает на электричестве, улавливая, всасывая, группируя и высвобождая ионы.

Клеточная мембрана отделяет внутреннюю среду клетки от внешней, не давая им смешиваться, но в мембране имеются каналы, избирательно пропускающие некоторые вещества. В основном это ионные каналы. Иногда канал просто позволяет ионам пересекать границу (возможно, при соблюдении определенных условий), но иногда клетка активно всасывает ионы через мембрану.

Та или иная разновидность ионных каналов – общая черта всех клеточных форм жизни, включая бактерии. Зачем бактериям понадобилось создавать особые проходы для ионов, не совсем понятно. Первоначально каналы могли появиться, чтобы позволить клетке регулировать уровень своего электрического заряда относительно внешней среды – настраивать его, а не только укрощать. Но коль скоро трафик сквозь границу живой системы налажен, он начинает исполнять и другие функции. Поток ионов, например, способен служить простейшей формой восприятия: предположим, контакт с неким химическим веществом снаружи клетки открывает канал, сквозь который проникают ионы; попав внутрь, эти заряженные частицы запускают в клетке определенную цепь событий.

Кроме того, ионные каналы, осуществляющие транспортировку веществ в обе стороны сквозь клеточную мембрану, одарили клетку новой, причем очень важной способностью. Она называется раздражимостью. Каналы контролируют поток заряженных частиц, но ими самими тоже можно управлять – открывать их и закрывать. Клетка контролирует активность каналов с помощью химического либо физического воздействия, но также и посредством самого электрического заряда. Потенциал-зависимые ионные каналы открываются в ответ на электрические явления, к которым они чувствительны. В результате запускается цепная реакция – поток заряженных частиц усиливается и выходит за пределы клеточной мембраны.

Новая способность не кажется какой-то особенно значимой, сфера ее применения не так очевидна, как у описанного выше механизма, в рамках которого поток ионов реагирует на химические вещества, встречающиеся на ее пути. Но потенциал-зависимые ионные каналы помогают клетке сделать следующий шаг в развитии, обеспечивая ее потенциалом действия. Потенциал действия представляет собой непрерывную цепную реакцию изменений в мембране клеток, в частности клеток человеческого мозга. Проникая в клетку, положительно заряженные ионы воздействуют на ионные каналы по соседству, те открываются, внутрь клетки проникает еще больше ионов – и так далее. По мембране распространяется волна электрической пульсации. Потенциал действия – явление сродни электрическому разряду, и клетки мозга, задетые им, как говорят нейробиологи, «вспыхивают». Это становится возможным благодаря потенциал-зависимым ионным каналам.

В потенциал-зависимых ионных каналах на внутренний контроллер клетки воздействуют электрические заряды – электрический ток контролируется электрически. Это принцип работы транзистора. В начале раздела я упоминал технологические прорывы XIX века, которые поставили электричество на службу человеку. Еще один такой прорыв случился в XX веке благодаря изобретению транзистора. Кремниевые микросхемы в компьютерах и смартфонах – это как раз набор транзисторов, крошечных переключателей. Транзистор был изобретен около 1947 года в лабораториях Белла в США, хотя их первенство и оспаривается. Первый транзистор лаборатории Белла был размером около 2,5 см, но с тех пор его постоянно дорабатывали и уменьшали. И точно такой же девайс был изобретен миллиарды лет тому назад в процессе эволюции бактерий.

Если бактерии изобрели транзисторы, что они с ними делали?{30} Зачем им-то нужно было контролировать электричество с помощью электричества? Насколько я знаю, научное сообщество не пришло к общему мнению по этому вопросу. Бактерии могли использовать свои биотранзисторы для поддержания электрохимического баланса в клетке – или для контроля передвижения в водной среде. Каналы, чувствительные к химическому составу внешней среды, могли оказаться чувствительными и к электрическому заряду, и бактерии, формирующие колонии в виде «биопленок», научились передавать сигналы от клетки к клетке с помощью ионов. Но у бактерий нет потенциала действия, подобного цепной реакции в мозге человека, и ситуация кажется мне довольно странной. Несколько миллиардов лет тому назад природа изобрела электронное устройство, без которого невозможны современные компьютерные технологии, – сложное и требующее ресурсов устройство – и оснастила им бактерии, но бактерии, похоже, не так чтобы часто используют его для вычислений.

Как бы там ни было, появление потенциал-зависимого ионного канала – поворотный момент в укрощении заряда. Как я уже говорил, у этих каналов нет какого-то одного очевидного применения. В каком-то смысле то же самое касается и транзистора; как раз в этом и заключается одно из основных преимуществ того и другого. Транзистор – простой инструмент контроля, устройство, с помощью которого можно сделать так, чтобы событие в одном месте гарантированно и быстро вызывало событие в другом. О каких событиях идет речь, не так уж важно, – сгодится все. Благодаря потенциал-зависимым ионным каналам, обеспечивающим потенциал действия, активность клетки приобретает «цифровое» качество; нейрон либо вспыхивает, либо не вспыхивает: да или нет, единица или ноль. Не у всех животных есть нейроны, способные так вспыхивать; существуют и другие типы нервных систем, которые работают на низком уровне раздражимости, но эта цифровая характеристика определенно полезна. Примечательно, что это регулировочное устройство было изобретено так давно, когда сфера его современного применения эволюции даже не мерещилась.

В дни вездесущих компьютеров и искусственного интеллекта отношения между живыми системами и электронными устройствами неизбежно вызывают интерес. Неужели живые существа и компьютеры различаются только материалом, из которого сделаны? Сходство между ними есть, и оно бывает довольно неожиданным, но не менее важно признавать и отличия. И одно из них заключается в том, что компьютеру никогда не придется заботиться о том, чем прежде всего занята живая клетка. Основная задача клетки – поддерживать свое существование, заботиться о непрерывном поступлении энергии, осуществлять привычную жизнедеятельность в условиях распада и изменения веществ. В живых системах активность, которой заняты и компьютеры, – переключение электрических цепей и «обработка данных» – только малая часть множества взаимосвязанных химических процессов. Все, что происходит в клетках, происходит в жидкой среде и подвержено превратностям молекулярного шторма; клетка вынуждена отвлекаться на химические процессы, которыми заняты все живые системы. А когда мы собираем компьютер, мы хотим, чтобы он выполнял операции унифицированные и однообразные, – мы собираем систему, которая в идеале вообще не должна отвлекаться на непродуктивные химические процессы.

Вышесказанное актуально и в том случае, если посмотреть на ситуацию шире. В первых главах книги я стараюсь описать всю сложность строения клеток и простых организмов, а также процессов, происходящих внутри них. В этой связи меня нередко посещал объяснимый соблазн использовать слово «механизм» – ведь мы изучаем механизмы восприятия, механизмы раздражимости. Я пишу и каждый раз сомневаюсь: не стереть ли его? Несомненно, в широком смысле слова потенциал-зависимые ионные каналы – это детали механизма; то же самое можно сказать как о нервах, так и о мозге. Отрицая этот постулат, мы уклоняемся в сторону дуалистических (душа плюс тело) или виталистических (жизненная сила) взглядов. Поэтому я разрешил себе его использовать. Однако нельзя упускать из виду и отличия машин от живых систем. Жизненные процессы клетки подразумевают укрощение молекулярного шторма и хаотичного движения ионов. Это совершенно не похоже на то, что происходит в любой спроектированной человеком машине. Собирая машины, мы стремимся сделать их предсказуемыми, хотим, чтобы они выполняли строго определенные функции, пусть даже потом мы используем их для симуляции хаотических событий. Ссылаться на хитроумное устройство клетки как на «механизм» в каких-то случаях уместно, а в каких-то нет.

В арсенале свойств тех форм жизни, что существовали до появления животных, есть одно, которое мне хотелось бы выделить особо. Я его уже касался, но теперь хочу поместить в центр внимания. Это свойство – двустороннее сообщение между живыми системами и средой. Здесь имеется в виду и уже упоминавшийся поток ионов, и поглощение органических веществ, и удаление отходов. Клетки обособлены, но не изолированы от мира. Клеточные формы жизни сообщаются с внешней средой, и это крайне важно.

У этого двустороннего обмена есть как метаболическая сторона – клетка получает энергию и использует ее для поддержания жизни, – так и информационная. Какие-то поступления извне важны сами по себе (прежде всего пища), зато другие могут предостеречь, подсказать или сообщить некую важную информацию. Метаболическая сторона этого двустороннего обмена – непременное условие продолжения жизни. Жизнедеятельность организма невозможна в отрыве от энергетического потока, который начинается и заканчивается вовне{31}. Моя коллега Маурин О'Мэлли великолепно сформулировала эту мысль; соединив химический термин с образом из совершенно другой области, она сказала: чтобы жить, нужно научиться существовать «на окислительно-восстановительных американских горках, постоянно отдавая и получая»{32}. (В процессе окислительно-восстановительной реакции молекулы обмениваются электронами.) О'Мэлли хотела подчеркнуть, что чувствительность к событиям и изменениям во внешней среде – неотъемлемая характеристика живых организмов. У них нет возможности задраить все люки, они открыты миру в силу своей потребности в энергии. Открывшись миру, живые системы неизбежно будут испытывать на себе его влияние. А так как происходящее снаружи влияет на живую систему, эволюция обязательно попытается как-то эту чувствительность использовать: организмам часто удается отыскать способ реагировать на происходящее так, чтобы поставить его на службу своим целям, какими бы примитивными они ни были. Все известные клеточные формы жизни, не исключая и крошечных бактерий, обладают способностью ощущать мир и реагировать на него. Ощущение, как минимум в самых его базовых формах, старо как мир и встречается повсеместно{33}.

Многоклеточные

Перечисленные идеи составляют одну из двух основных тем второй главы. Живые клетки – физические объекты, но они не похожи ни на один другой знакомый нам объект. Они окружают себя мембраной, чтобы сдержать шторм активности и придать ему форму. Они заключены внутри своих границ, но вся их жизнь зависит от того, что проникает сквозь эти границы. Самоопределяющаяся и самоподдерживающаяся клетка – это самость. Следующий поворот истории подводит нас к новой разновидности объектов и к новому виду самости, а именно к животным.

Думая о животных, мы первым делом вспоминаем тех, что похожи на нас: других млекопитающих, кошек и собак, может быть, птиц. Но животный мир простирается гораздо дальше. Животные – метазоа (многоклеточные) – формируют единую массивную ветвь на общем древе жизни, генеалогической системе, объединяющей все живое на Земле. Термин «метазоа» в конце XIX века ввел в оборот Эрнст Геккель, немецкий биолог, с которым мы познакомились в первой главе{34}. Он противопоставлял многоклеточных животных (Metazoa) одноклеточным существам (Protozoa). Корень zoa здесь тот же, что в словах зоология и зоопарк. Греческая приставка «мета» первоначально означала нечто вроде «после» или «рядом», затем приобрела смысл «выше», а сегодня часто употребляется в значении «над» – этакий взгляд сверху. Геккель, вероятно, вкладывал в свое определение такие смыслы, как «высший» и «последующий». Но одноклеточных сегодня больше не причисляют к животным, поэтому zoa в слове Protozoa может запутать. Сегодня животные – это исключительно Metazoa.

Тело животного состоит из множества клеток, существующих как единое целое{35}; более того, образ жизни различных животных может кардинально различаться. К животным относятся кораллы и жирафы, крохотные осы, которые меньше некоторых одноклеточных организмов, а также киты массой в пятьдесят тонн. Есть животные, внешне неотличимые от растений. Сегодня в биологии словом «животное» называют любой организм, располагающийся на определенной ветви генеалогического древа, независимо от того, какую жизнь он ведет и как выглядит. Коралл – не менее животное, чем волк. Это не единственный способ дать определение слову «животное», но он, в отличие от всех прочих, недвусмысленный и однозначный.

Животных не разместишь на шкале от «низших» к «высшим», хотя от привычки рассуждать о них в подобном ключе избавиться непросто. На генеалогическом древе некоторые животные расположены ниже, потому что появились раньше, но насекомые, например, которые здравствуют и поныне, не ниже нас; все, что живет сегодня, – это верхушка дерева. Поэтому нет смысла рассуждать об эволюционной «шкале» или «лестнице»: животный мир устроен иначе. Есть животные, которые в самых разных отношениях сложнее других (больше органов и конечностей, шире спектр поведения, более сложный жизненный цикл), но в биологии нет места для общей шкалы от низших к высшим – такой, которая казалась естественной до открытий Дарвина.

Генеалогическая система, частью которой оказываются животные, – «древо жизни» – не всегда похожа на дерево; на множестве ее участков не все так однозначно{36}. Но для простоты я продолжу говорить о ней как о дереве. Это дерево связывает все известные формы жизни на Земле в цепь предков и потомков. Оно уже очень старое, но все еще растет – благодаря эволюционному процессу, действующему на огромных промежутках времени. Какой-то вид однажды делится на два. Каждый из них идет по своему пути развития и приобретает свои особенности. Какие-то виды вымирают, но каждое звено – новый вид – если уж не вымерло, то может в дальнейшем опять разделиться на два. От изначальной развилки отделятся еще несколько веток, и на каждой будет представлен не один вид, а целое семейство.

Много лет назад, когда дерево было моложе и меньше, проклюнулась почка, давшая начало новой ветви. Ветвь уцелела, постоянно давая новые побеги, и стала особенно раскидистой и разнообразной. Организмы, помещающиеся на этой части генеалогического древа, называются животными. Эволюция бесконечна, и никто не знает, как далеко протянутся ветви древа – и ветвь животных, и все остальные. Но, хотя способы существования животных чрезвычайно разнообразны, всех их объединяет нечто общее, своего рода стиль, присущий исключительно животным, – образ жизни, изобретенный на нашей ветви дерева.

Животные произошли от одноклеточных организмов, которые превосходят бактерий по размерам и сложности внутреннего устройства. У этих клеток, эукариотов, есть особые приспособления для управления энергией – митохондрии – и развитый внутренний скелет (цитоскелет). Это сеть ниточек[6] и микротрубочек, которые движутся в согласии друг с другом, помогая клетке сохранять форму и контролировать движение.

Задолго до появления животных цитоскелет помог одноклеточным организмам выйти на новый уровень мобильности, в том числе начать активно охотиться{37}. Эта внутриклеточная структура позволила перейти от существования, которое, как у бактерий, поддерживается в основном химическими процессами, к существованию, основанному в первую очередь на поведении – движении и действии. Все это уже звучит очень похоже на свойства животных, но мы все еще говорим об одноклеточных организмах – протистах. Некоторые из них вырастают до довольно больших размеров. Амебы рода Chaos, например, охотятся не только на бактерий, но даже на мелких беспозвоночных.

Растения – это другая ветвь генеалогического древа, другой длительный многоклеточный эксперимент, они тоже состоят из эукариотических клеток. То же самое касается грибов. Эволюция постоянно создает новые, все более крупные единицы, сливая воедино более мелкие. Так появились и сами эукариотические клетки: одна простая клетка поглотила другую{38}; поглощенная клетка превратилась в митохондрию, которую эукариоты стали использовать в качестве электростанции.

В числе событий, благодаря которым на Земле появились растения и животные, был союз и другого типа – в этот раз не поглощение, но объединение. Например, клетка делится, а потом две ее дочерние клетки, вместо того чтобы отправиться каждая по своим делам, остаются вместе – в результате мутации, повлиявшей на их химическое устройство. Когда делятся эти клетки, их дочки тоже никуда не уходят. Поначалу из этого получился, скорее всего, просто живой объект более крупных размеров. Он не умел действовать как единое целое; непонятно, мог ли он размножаться или только увеличивался в размерах. Тем не менее это была еще одна ступенька на пути к новой форме жизни.

Многоклеточные организмы такого типа эволюционировали из одноклеточных не единожды. По линии животных это могло случиться около 800 миллионов лет назад (плюс-минус добрых 100 миллионов). Эти ранние формы не оставили следов в палеонтологической летописи, но мы можем представить себе, как они выглядели: дрейфующий в море клубок, сформированный поколениями клеток, отказавшихся расставаться со своими сестрами.

Но что же было дальше? Одна из популярных гипотез гласит, что следующим шагом в эволюции многоклеточных стало что-то вроде чаши, или полой сферы с отверстием. Клубок клеток сворачивается внутрь себя и становится полым. Впервые эту идею высказал все тот же Эрнст Геккель{39}.

Гипотеза чаши соблазнительна, и вот почему: эту форму можно обнаружить на ранних стадиях онтогенеза – развития отдельного организма из яйца во взрослую особь – у множества видов животных. Такая полая форма называется гаструла. Не стоит, конечно, думать, будто нечто, наблюдаемое на ранних стадиях индивидуального развития, обязательно должно было присутствовать и на ранних стадиях эволюции (как предполагал Геккель), но форма чаши кажется такой древней и широко распространенной, что здесь действительно может крыться важная подсказка. Геккель окрестил это гипотетическое животное «гастрея».

Эпизод с батибиусом, описанный в первой главе, не стал для Геккеля звездным часом, но вот гастрея – дело другое. Мысль о том, что самые ранние формы животной жизни могли бы выглядеть именно так, актуальна до сих пор. Незамкнутая сфера могла бы стать зачатком пищеварительной системы, а первое животное явилось бы на свет, сформировавшись вокруг желудка. Во внутренней полости гастрея могла бы удерживать пищу; туда же она выпускала бы пищеварительные ферменты, и их не уносило бы течением воды.

Человеческая пищеварительная система тоже удерживает пищу. Что интересно, в нашем кишечнике обитает бесконечное множество живых бактерий, которые – при условии их здорового баланса – приносят нам неоценимую пользу{40}. Такой вид сотрудничества очень распространен среди животных. Он мог бы наблюдаться и на ранней стадии эволюции животного мира. Геккель об этом не писал, да и позже эта мысль не была особенно популярной. Это новая идея, основанная на понимании того, что тело животного в нормальном состоянии предоставляет убежище огромным колониям бактерий, которые не только помогают ему перерабатывать пищу, но и выполняют другие функции. Признание тесного союза, связывающего наши тела с сосуществующими с ними микробами, серьезно поменяло угол, под которым биологи смотрят на животный мир. Скорее всего, союз этот уходит корнями вглубь веков. Припомните заодно историю поглощения в эволюции клетки – поглощения, благодаря которому появились митохондрии, а также хлоропласты у растений. Там метаболический союзник был перенесен внутрь клетки – или сначала попал туда, а уж затем был пристроен к делу. А здесь мы даем приют полезным микроорганизмам, которым не нужно проникать внутрь клеток, – можно сказать, что мы строим для них ферму. Различные пищеварительные экосистемы могли бы дать начало животной жизни.

Эта идея незамкнутой сферы (open-sphere idea) – оставим пока мысль о полезных микробах внутри – похожа на вторую итерацию в эволюции клеток. У клеток на этом этапе сформировалась граница с пронизывающими ее каналами, создавшая обособленную сущность, способную контролировать химические реакции. В случае животных перед нами конгломерат клеток, организовавший себя в полую сферу, – еще один объект, у которого есть внутренняя и внешняя стороны. Теперь отдельные клетки стали частью сферы и принялись контролировать движение внутрь и наружу этой новой, более крупной особи.

Начиная с этого момента – а может, откуда-нибудь еще – первые животные тела стали обретать форму. Хотелось бы представить себе следующий шаг наглядно, но, увы, палеонтологическая летопись по-прежнему ничем не может нам помочь, по крайней мере на момент, когда я это пишу. К счастью, есть животные, способные нам кое-что подсказать. Эти подсказки легко истолковать неверно; нынешние животные – это ведь не дожившие до наших дней предковые организмы, а всего лишь их дальние родственники. Они прошли через столь же длительную эволюцию, как и мы с вами. Но некоторые из них или сохраняют форму, в каких-то отношениях напоминающую древние формы, или, по крайней мере, могут сообщить о них нечто важное.

Животные, способные послужить подсказками, составляют трио – это губки, гребневики и пластинчатые{41}. Друг с другом они имеют мало общего. Губка, единожды выбрав себе место, уже никогда с него не сдвинется. В этом смысле губка больше напоминает растение. Некоторые губки вырастают до довольно крупных размеров. Пластинчатые, напротив, крошечные, плоские, бесформенные ползающие создания. Без микроскопа их толком не разглядишь. Ни губки, ни пластинчатые не имеют нервной системы. Гребневик[7], как предполагает его английское имя, напоминает медузу, но этих двоих разделяет значительная эволюционная дистанция. У гребневика имеется нервная система, а плавает он, шевеля ритмично колышущимися ресничками, крошечными волосками, расположенными по бокам животного. В общем, из наших подсказок одна – неподвижное донное существо, другая не имеет нервов и различима лишь под микроскопом, а третья прозрачная и плавает.

Почему же из всех животных именно эта троица может помочь нам раскрыть тайну ранних форм жизни? Во-первых, все они простые, однако просты они по-разному. У них не так много органов и не так много типов клеток. Во-вторых, они значительно отличаются от нас генетически. Они принадлежат к тем ветвям дерева эволюции, которые довольно рано отделились от нашей.

Здесь нам стоит остановиться и задуматься о комбинации этих двух характеристик – быть простыми и быть непохожими на нас. Эти две черты не обязательно должны быть как-то связаны. Не существует убедительной причины, по которой сегодня на Земле не могло бы жить очень сложное животное, эволюционный путь которого разошелся с нашим давным-давно. Все то время, что мы развивали наши сложные тела и мозги, они тоже могли бы предаваться этому занятию. Лучший пример иной комбинации характеристик – и сложно устроенный, и весьма далекий от нас – осьминог, с которым мы еще встретимся в конце этой книги. Но осьминоги все же не настолько далеко отстоят от нас на эволюционном древе, как губки и другие животные, о которых мы сейчас говорим.

Трудно избавиться от соблазна представить дело таким образом, будто самые древние наши предки выглядели как губки, на следующих этапах эволюции напоминали медуз, и так далее. Нельзя сказать, что это абсолютно невозможно, но при взгляде на эволюционное дерево понимаешь, что такая цепь событий неочевидна. Мыслить так – значило бы определить кого-то из троюродных братьев на роль прадедушек или же считать, что одни наши дальние родственники больше похожи на прадедушек, чем другие. Когда формулируешь эту мысль в терминах братьев и дедушек, становится очевидно, что такая цепь рассуждений не имеет смысла. Однако это не исключает вероятности, что какие-то из наших дальних родственников могут таить в себе определенные подсказки.

Человеческое тело оснащено массой эволюционных изобретений (мозг, сердце, позвоночник и так далее), которые должны были как-то возникнуть. Губки и медузы обходятся без них, хотя у нас с ними есть общие предки. Следовательно, они, во-первых, демонстрируют, какими могли бы быть мы сами, если бы вынуждены были обходиться без всех этих приспособлений. Во-вторых, губки, гребневики и пластинчатые расположены не на той эволюционной линии, которая на каком-то этапе имела эти черты, а потом от них избавилась, – очевидно, что им эти черты вообще никогда свойственны не были. Более того, отсутствующие у них черты – не просто какие-то малозначимые аксессуары. Симметричное тело, у которого есть правая и левая сторона, – это изобретение. Сложное строение тканей, из которых состоят наши внутренние органы, – это тоже изобретение эволюции. Изучая далеких от нас животных, которые всех этих характеристик лишены, принимая во внимание данные генетики и ископаемые остатки, мы сможем – хотя бы отчасти – понять, как выглядели наши очень дальние предки в нижней части дерева.

Свет сквозь стекло

Традиционно губки считались важнейшим из живых ключей к разгадке тайны самых ранних форм животной жизни{42}. Губки обширно представлены в палеонтологической летописи и отлично изучены. Давайте же, не делая далеко идущих предположений об их сходстве или несходстве с нашими эволюционными предками, рассмотрим губку внимательней как самостоятельное, ни на что не похожее животное.

Губки в море встречаются практически повсеместно: мягкие пальчики и пушистые деревца в умеренных водах, пышные веера на тропических рифах и башни на дне холодных морей, с которых начинается эта глава. Некоторые разрастаются поверх других организмов и не могут определять свою форму самостоятельно. Все, что они делают, так это всасывают воду своей нижней частью, прогоняют ее вверх по телу и выпускают через верхнее отверстие. Пищу, в основном бактерий, губки всасывают из воды. Есть губки, которые питаются чуть более разнообразно: в глубоких водах живут губки-хищники, которые ловят и едят мелких животных.

Тело губки сильно отличается от тел наподобие наших. Большая часть клеток, составляющих ее тело, находится в непосредственном контакте с водой, проходящей сквозь него. Тело губки представляет собой лабиринт тонких канальцев, выстеленных микробами-симбионтами, и оно проницаемо для внешней среды.

У губки нет ни мозга, ни нервной системы. Личинка (незрелая форма), похожая на крошечную толстенькую сигару, умеет плавать, и у нее есть кое-какие чувствительные органы, похожие на зачатки нервной системы. Чувствительные механизмы личинки обращены наружу, к миру, а не к другим клеткам тела. Личинка находит себе место, закрепляется и вырастает во взрослую особь. Но при всем том, что нервной системы у губки нет, ее не назовешь инертной. Внутри каждой клетки бушует шторм, о котором я писал выше. Губка как целое выглядит вялой, но есть у нее и активная сторона.

Вода проходит сквозь тело губки, а клетки с маленькими жгутиками (флагеллами) прогоняют ее через крошечные фильтры, отцеживая из нее бактерий. Режим всасывания может изменяться; если вода грязная, что грозит засорением канальцев, то оно может остановиться совсем. Конгломерату клеток, лишенному нервной системы, добиться этого не так-то просто. Это серьезное достижение. Видимо, трубочки, через которые проходит вода, изнутри выстелены особыми сенсорными клетками, передающими сигналы всем остальным. Учитывая, что представляет собой клетка, повлиять на другую – серьезная для нее задача. Происходит это так: клетка выделяет особые молекулы, на которые реагируют соседние клетки. В результате каналы сжимаются и закрываются. Процесс небыстрый, но торопиться губке некуда. Иногда, перед тем как сократиться, губка для начала немного расширяется, как будто бы «чихая» в полусне.

Все это напоминает нам как о возможностях, открывающихся перед многоклеточной жизнью, так и о трудностях, с которыми она сталкивается. Каждой отдельной клетке из тех, что составляют губку, не грозит опасность попасть на обед клетке покрупнее, как могло бы случиться, если бы она в одиночестве плавала в воде. Но, если бы клетка была просто прикована к одному месту вместе с группой других, перед ней замаячила бы вероятность умереть от голода. Кружево каналов и трубочек губки обеспечивает большинству ее клеток непосредственный контакт с водой. Но, если перед губкой встанет некая общая задача, ей будет очень сложно осуществить координированное действие, в особенности координированное движение. Из-за описанного устройства губка сильно напоминает растение. Большинство губок не имеют ничего против такого образа жизни и живут так же, как жили испокон веков. Но некоторые все же решились попробовать нечто новенькое.

Hexactinellida, или шестилучевая стеклянная губка, иллюстрирует собой две главных темы этой главы – единство и индивидуальность{43}. Стеклянная губка, как и все другие животные, – многоклеточный организм, но в процессе ее роста большинство клеток стеклянной губки сплавляются друг с другом, лишаясь границ. Конечно, они отказываются от границ не с внешним миром – только с соседними клетками. Со временем их тело превращается в единую сеть, которую часто описывают как «трехмерную паутину», натянутую поверх твердых элементов, на которые она опирается.

Эти твердые элементы сделаны из стекла. У разных видов губок они напоминают крестики, звездочки или снежинки.

Вместе они формируют структуры, напоминающие цветы или виноградные гроздья, но, по сути, это скелет, поддерживающий башню. (На рисунке этих крошечных структур, выполненном Ребеккой Гелернтер, воспроизведены гравюры, сделанные с образцов, собранных экспедицией «Челленджера» в XIX веке – в путешествии, которое прикончило батибиус{44}.)

Как и другие представители класса, шестилучевая губка существует в тесной связи с другими формами жизни. Внутри стеклянной губки, которая называется «корзинка Венеры», обычно живет пара маленьких креветок. Креветки проникают в башню, будучи совсем крошечными, и вырастают во взрослых особей, не выходя наружу. Со временем они становятся слишком большими, чтобы протиснуться сквозь отверстия в теле губки. В башне у креветок появляется потомство. Они содержат губку в чистоте, а в ответ пользуются защитой прочного скелета губки и питаются пищей, содержащейся в воде, которую губка пропускает сквозь свое тело.

У стеклянных губок нет нервной системы, но электрически они не инертны, и укрощение заряда принимает у них необычную форму. Эта живая паутина, натянутая на прочный скелет, проводит электрические сигналы и имеет некоторый «потенциал действия», что губкам в целом не свойственно. Как правило, стеклянная губка пропускает воду сквозь тело постоянным потоком. Однако в ответ на определенные стимулы, например если выломать из ее тела одну-единственную стеклянную звездочку, губка тут же перестает качать воду. Она делает это, запуская вдоль тела электрический разряд. Электрически губка ведет себя как одна огромная клетка – разряд в долю секунды без всяких помех пронизывает все ее тело. Стеклянная губка добивается координации действий не за счет координации сигналов между клетками, а за счет того, что в целом она является не совсем клеточной формой жизни. Она, безусловно, продукт эволюционного пути животных, но такой, который частично отказался от многоклеточной формы жизни, выбрав для себя иной вид единства.

Я говорил о заряде, коммуникации и координации внутри этих созданий. Но стеклянная губка – животное, состоящее в основном из стекла, и это не только паутина, проводящая ток, но и скелет под ней. Одна из важнейших характеристик стекла – способность пропускать свет. Скелет некоторых стеклянных губок напоминает оптоволоконный кабель, который проводит и фильтрует свет.

Интересно, делает ли губка со светом нечто биологически значимое, или это ее свойство – непреднамеренное следствие использования стекла в качестве строительного материала? Должна ли она проводить свет, или это вышло случайно? Тут открывается широкий простор для увлекательных спекуляций, и в отношении губок, принадлежащих к разным видам, высказывались и обсуждались самые разные вероятности{45}. Свет – если мы не говорим о мелководных видах губок – должен вырабатываться биомолекулами того или иного типа и может представлять собой еще один способ коммуникации внутри животного. К тому же светом могли бы питаться микроорганизмы, живущие в симбиозе с губкой: крохотные диатомы и другие создания собираются внутри губок, обитающих на такой глубине, что им не хватит света для продолжения жизни, если губка не будет проводит к ним его лучи. Свет, излучаемый стеклянной губкой, проникает даже в морское дно, пусть и неглубоко. Корзинка Венеры освещает окружающие воды, как слабая лампочка в океане, и, может, именно этим она привлекает креветок, которые селятся у нее внутри. Все это пока только предположения, и некоторые биологи думают, что испускаемый губкой свет слишком слаб, чтобы от него был какой-то прок. Намеренно ли это вышло или случайно, но стеклянная губка представляет собой накопитель и проводник биологического света.

3. Восхождение мягкого коралла

Восхождение

В заливе к северу от австралийского Сиднея, недалеко от тех самых ступенек, по которым мы спускались в первой главе, под водой есть песчаная равнина. Сформирован залив впадающей в Тихий океан извилистой рекой, которая берет начало в эвкалиптовых лесах материка.

Подводная равнина подвержена сильному влиянию приливно-отливных течений. Во время прилива морская вода заходит в реку, а с отливом возвращается в океан. Течение привлекает сюда самых разнообразных животных, но оно же ограничивает время возможного погружения с аквалангом лишь парой часов в день между приливом и отливом, когда вода спокойна. Каждая такая пауза длится примерно час. Погружаться можно в высшей точке прилива, и нужно успеть вернуться до того, как массы воды начнут двигаться.

Отлив наступает мгновенно – рывок, и вас уже куда-то уносит. Еще минута – и плыть против течения невозможно. Задержитесь немного – вас утянет в открытое море.

Там и сям на этой равнине растут поля фиолетовых и белых мягких кораллов. Они действительно мягкие и нежные, в отличие от шероховатых и окаменелых «жестких» кораллов, которые распространены в тропиках. Коралловые деревца напоминают кочанчики цветной капусты, хотя сравнение с капустой несправедливо по отношению к этому животному. Издалека кораллы похожи на белые и лиловые облачка, с близкого расстояния можно рассмотреть в них тонкие прожилки и волоконца. В ветках коралла обитают мелкие крабы и моллюски каури.

Если вы приближаетесь к кораллам со слабым течением воды – скажем, вас приносит последняя волна прилива, – кажется, будто вы летите на бесшумном планере навстречу облакам, растущим из земли на толстеньких бледных ножках. Эти деревца – не отдельные организмы, а колонии, состоящие из множества мелких животных – коралловых полипов. Из второй главы мы узнали, что внутри каждого бушует бесконечный микроскопический шторм. Но внешне коралл кажется неподвижным, лишь кое-какие животные поактивнее шныряют меж его ветвей.

Несколько лет назад местный дайвер и исследователь Том Дэвис, бессчетное число раз погружавшийся в залив в периоды затишья на вершине прилива, задался вопросом: а чем заняты мягкие кораллы, когда никто на них не смотрит? Конечно, большую часть суток течение слишком сильно, чтобы дайвер мог непосредственно наблюдать за кораллами, но ведь можно установить на дне камеры, которые будут снимать, что происходит, когда течение сильное, а людей поблизости нет.

С помощью жены Николы Том установил несколько камер в местах, где встречаются кораллы. Через какое-то время они их достали, просмотрели записи и обнаружили нечто удивительное: когда вода, сменив направление движения, ускоряется, кораллы медленно вытягиваются, раздуваясь, пока не станут раза в три больше, чем в спокойной воде{46}. Скорее всего, они встают во весь рост, чтобы уловить как можно больше пищи, которую несет с собой течение. Когда течение замедляется, кораллы сдуваются, и в те краткие часы, когда человек способен к ним вернуться, прижимаются ко дну.

В поисках первых действий

Кораллы относятся к книдариям, или стрекающим, – к той же группе животных, что и медузы и актинии{47}. Эта группа отделилась от нашей эволюционной линии на одном из самых ранних этапов истории животного мира. Последний наш общий предок жил около 650–700 миллионов лет назад. Точные цифры неизвестны, но он определенно жил позже, чем общий предок человека и губки.

Тело стрекающих мягкое, радиально симметричное, то есть имеет форму диска или чаши; часто оно обрамлено щупальцами, которые могут выглядеть и как длинная бахрома, и как короткие пальчики. У стрекающих есть мускулы и электризуемые нити нервной сети.

У многих стрекающих сложный жизненный цикл, по ходу которого они претерпевают ряд изменений{48}. Эти переходы немного похожи на метаморфозу, сопровождающую превращение гусеницы в бабочку, но аналогия не вполне точная, поскольку тело стрекающего не просто изменяется, но в несколько приемов размножается, как если бы из одной гусеницы получалось много бабочек, а из одной бабочки – множество гусениц. Во взрослом состоянии стрекающие выглядят либо как медузы, либо как полипы. Полип, как правило, прикрепляется к поверхности и часто имеет форму чашечки. Медуза выглядит как обычная медуза, плавающая в толще воды и окруженная развевающимися щупальцами. Многие книдарии поочередно принимают эти две формы. Кораллы и актинии существуют только в виде полипов.

На рифе, чуть дальше от похожих на облачка коралловых деревьев, обитает другой вид мягкого коралла. Эти кораллы тоже бывают похожи на кусты, но часто образуют и бесформенную массу. Каждый полип – словно белый цветочек с восемью длинными, похожими на пальчики щупальцами. От каждого пальчика, в свою очередь, отходят маленькие отростки. Пальчики на пальчиках! Они называются пиннулы. Нередко колония кораллов обрастает оранжевой губкой: губка укрывает ее как одеяло, а те части полипов, что напоминают цветочки, высовываются наружу.

Так как щупалец у такого коралла восемь, его еще называют восьмилучевым кораллом. Колонии восьмилучевого коралла напоминают лес крохотных ручек. Если проявить терпение, можно увидеть, как полипы медленно открываются, как будто разгибая и сгибая пальчики.

Иногда сворачивается какое-то одно щупальце, а остальные остаются выпрямленными, иногда кулачок сжимается полностью. Можно наткнуться на место, где все ручки сжаты, в то время как на соседних полях большинство ладошек раскрыты. Похоже, что щупальца коралла вытягиваются, будто пытаясь ухватить что-то, но долгое время было неясно, что же они ловят, если ловят вообще. Канадский биолог Джон Льюис, изучив тридцать видов восьмилучевых кораллов, обнаружил, что некоторые из них действительно ухватывают своими ручками пищу, причем не только планктон, но и крошечных беспозвоночных животных{49}. Когда я пишу, что коралл вытягивает щупальце и что-то там хватает, есть соблазн представить себе быстрое движение, какое мог бы совершить человек, но у коралла весь процесс происходит в замедленном темпе: быстрее, чем могло бы шевелиться растение, но гораздо медленнее, если сравнивать со знакомыми нам активными действиями животных. В этих движениях – попытках дотянуться и схватить – кроются важные намеки и подсказки, звучит далекое эхо самых первых и самых простых видов движений, свойственных животным.

Что заставляет меня так думать? Во-первых, книдарии – очень древние существа, а присущее им строение тела, скорее всего, можно отыскать и в далеком прошлом нашего собственного вида. Конечно, нельзя утверждать, что какое-то современное стрекающее – актиния, коралл или медуза – выглядит как наш общий предок, но их радиальное устройство, скорее всего, действительно напоминает строение тел животных, живших на заре времен.

Во-вторых, они способны к действию. Конечно, действие как таковое изобрели не книдарии. Многие одноклеточные организмы умеют плавать, используя в качестве пропеллера жгутики или реснички толщиной с волосок. Некоторые умеют обволакивать собой жертву и менять форму тела. Зачатки движения обнаруживаются у всех кандидатов на роль первых животных. В предыдущей главе мы читали, как губка прокачивает воду сквозь свое тело. Это умение, уже довольно близкое к действию, может быть очень древним.

Эволюция полна серых зон и неполных примеров – чаще всего трудно сказать наверняка, что было первым в некоторой цепи событий. Эволюция частенько изобретает нечто давно известное заново, но уже на новом уровне или в новом масштабе. В жизни одноклеточных движение уже присутствует: они плавают, ловят и поглощают. Появление таких действий могло быть важным шагом в эволюции многоклеточной жизни{50}. Мир до появления животных был миром одноклеточных хищников и жертв, а одна из возможностей избежать поглощения – увеличиться до размеров, которые поглощение затрудняют. Позже, когда клетки объединились в многоклеточное животное, эволюции пришлось изобретать действие заново – уже на новом уровне. Многоклеточному организму потребовались новые виды координации. Губки, стоявшие на пороге этого открытия, представляют собой как раз такой неполный пример. У книдарий действие опять появляется во всей его полноте, с движением и перегруппировкой частей тела животного.

Стрекающие умеют не только вытягиваться и хватать. Еще одна важная их способность – это древнее действие иного типа: активация стрекательных клеток нематоцитов. Стрекательные клетки есть у всех или почти у всех книдарий. У актиний, например, они так слабы, что человек может даже не почувствовать укола. Другие, например кубомедуза, способны убить на месте. Жала у стрекающих бывают разные, но все они достаточно похожи, чтобы допустить их происхождение от одного новшества, давным-давно появившегося в линии книдарий, а затем распространившегося по ветвям эволюционного древа.

Что же происходит в этих порой действительно опасных случаях, когда книдарии жалят? В спокойном состоянии жало стрекающего свернуто внутри клетки. Клетки с жалами окружены чувствительными клетками и вместе с другими «наводчиками огня» составляют единую батарею (это, кажется, артиллерийская метафора, но весьма подходящая). Выпущенное жало достигает невероятного ускорения и моментально преодолевает крошечную дистанцию. Но само это поведение – непосредственное движение – осуществляет одна-единственная клетка. Конечно, она окружена помощниками, чувствительными (и некоторыми другими) клетками, но никаких координированных усилий для производства действия от них не требуется. Сравните это с хватательным движением мягкого коралла. Здесь мы наблюдаем работу уже не одной-единственной клетки, но совокупность сокращений множества отдельных клеток – движений, которые должны осуществляться совместно и согласованно. Я хочу подчеркнуть здесь важность этого «изобретения» эволюции – действия, которое с точки зрения отдельной клетки требует масштабной координации{51}. В хватательном движении мягкого коралла прослеживается эволюция именно этого новшества.

Даже если поведение коралла хранит память о первых действиях, которым научились животные, почему я выбрал именно его? Почему не какое-нибудь другое координированное действие, плавание медузы например? Стадия медузы часто считается более поздним дополнением к образу жизни стрекающих: полипы появились раньше{52}. Но есть аргумент и поважнее: посмотрите, как плавает медуза и как ловит пищу мягкий коралл, и вы увидите, что, по сути, это одно и то же действие. И плавательные движения колокола медузы, и хватательные движения чашечки полипа – это сокращения тела радиальной формы. Кажется, что полип не похож на медузу, но по большому счету медуза – это полип вверх дном. Сокращения купола медузы помогают ей плавать; полип же – животное неподвижное, и у него то же самое движение превращается в хватательное.

Когда мы пытаемся отыскать «первое действие», возникает и другой вопрос: почему мы вообще фокусируемся именно на движении, а не на другом базовом умении живых организмов, а именно на химических реакциях? И меняя положение тела в пространстве, и осуществляя химические превращения, живое существо добивается эффектов, необходимых для достижения стоящих перед ним целей. Это верно; однако появление управляемого движения на уровне тела – все-таки серьезная веха. И хотя стрекающие создали действие не на пустом месте, именно у этих животных впервые возникает действие нового вида и иного масштаба. Тела, позволившие осуществлять такие действия, были для нашего мира в новинку и сами по себе стали фактором, подтолкнувшим развитие событий.

Тропою животных

Побег на древе жизни, ставший со временем ветвью животных, довольно быстро обзавелся целым рядом эволюционных новшеств. Вероятно, важнейшим из всех была нервная система.

Из тех, с кем мы уже знакомы, нервная система есть у стрекающих и у гребневиков, а вот губки и пластинчатые ее лишены. Нервная система появилась на ранних стадиях эволюции – возможно, однажды, а может быть, пару раз{53}. Работа нервной системы основывается на двух свойствах живых организмов, существовавших задолго до появления животных. Это, во-первых, электрическая «раздражимость» клеток – способность быстро изменять свои электрические характеристики, известная нам из второй главы, а во-вторых, умение клеток обмениваться химическими сигналами. Нервная система срастила две этих древних способности. Когда клетка возбуждается – внезапно меняет свои электрические свойства, это событие обычно ограничивается только ее внутриклеточным пространством, не выходя вовне{54}. Выходу мешают границы, выделяющие клетку в отдельную единицу. Однако такой спазм способен спровоцировать выделение химических веществ на мембране клетки, на которые может среагировать соседняя клетка. Это, в свою очередь, может повысить (или понизить) вероятность того, что она тоже претерпит какие-то электрические изменения. Обмен химическими сигналами вкупе с раздражимостью – основной механизм работы нервной системы.

Нервные системы состоят из клеток, которые специализируются на подобного рода взаимодействиях. Они похожи на раскидистое дерево, тонкие веточки которого обеспечивают одной клетке возможность вступить в химический контакт с конкретной группой других клеток. Считается, что нервная система есть только у животных (причем не у всех), однако клетки, способные возбуждаться и передавать химические сигналы, имеются и у других организмов. Что делает нервную систему животных особенной, так это те самые ветвящиеся клетки – нейроны{55}. Ими обладают исключительно животные. Наличие таких клеток полностью меняет способ передачи импульса в теле живого существа. Нейроны передают сигнал быстро и целенаправленно, в отличие от более размытых схем взаимодействия, в которых клетки рассеивают химические сигналы наудачу. Нервная система по-новому объединяет тело в единое целое. Ларс Читтка – биолог, изучающий пчел, – наглядно описывает ее возможности. Объем мозга пчелы не превышает кубического миллиметра. Он крошечный. Но, как добавляет Ларс, один-единственный нейрон пчелы ветвистее огромного дуба – и каждый способен контактировать с десятью тысячами других.

Нервная система – это вторичная разработка мощностей, присущих практически всему живому, но животные развили их и укрепили. Чтобы осознать, сколько всего делает для нас нервная система, полезно вспомнить о «нейротоксинах» – быстродействующих ядах, которыми пользуются и животные типа змей, и преступники. Зловещее оружие типа зарина, VX и «Новичка» – это нейротоксины, нервно-паралитические яды. В детстве, услышав о нейротоксинах, я подумал: и что же? Человек ничего не чувствует? Он цепенеет? Не может думать? Но нейротоксины блокируют не только эти функции. Смерть обычно наступает в результате асфиксии или остановки сердца. Наша уязвимость перед такими химическими веществами – которые объективно не так уж вредоносны, ведь они не разрушают ткани, а только препятствуют передаче сигнала между клетками – выразительно демонстрирует, как нервная система связывает тело животного в единое целое. Если нацелиться на службу передачи сообщений и, следовательно, помешать координации, это тело можно убить.

Еще одно приспособление, тесно связанное с нервной системой с точки зрения эволюции, – мускулатура{56}. Поведение стрекающих, которое разительно отличается от едва заметных движений морских губок, управляется мускулами. В предыдущей главе мы говорили об «изобретении» цитоскелета – подвижного каркаса из микротрубочек, который есть у некоторых одноклеточных организмов. Координация этих опорных конструкций, расположенных внутри множества связанных друг с другом клеток, лежит в основе эволюции мышечной системы животных. Мускулы отвечают за согласованное сокращение и расслабление обширных слоев клеток.

Какие-то действия животные могут осуществлять и без помощи мускулов. Тело гребневика расчерчено полосками, покрытыми тонкими ресничками, которые есть и у многих одноклеточных организмов. Реснички ориентированы вертикально, напоминая гребешок (в честь него животное и получило свое имя). Гребневик, как и многие одноклеточные, плавает, шевеля ресничками. (У гребневика есть и мускулы, которые он использует для руления, а также для захвата пищи.) Другие животные тоже осуществляют мелкие движения при помощи ресничек. Но крупные действия – захватывание пищи восьмилучевым кораллом, плавание медузы и другие, появляющиеся на более поздних этапах эволюции, – осуществляются при помощи мускулов.

Обсуждая приспособления, которые позволили животным со временем занять свою уникальную нишу, я делал упор на новых возможностях действия. Еще одно свойство животных, о котором я нечасто упоминал в этой главе, – способность ощущать (sensing). Ощущение дано не только животным – это общая характеристика всех известных форм клеточной жизни, но у нас есть серьезные основания полагать, что ключевым, поворотным событием первых этапов эволюции животных стало именно появление действия на многоклеточном уровне. То был поистине трансформирующий фактор.

У современных книдарий есть разные органы чувств – так же, как и у их вероятных предков на всех стадиях эволюции. Но способность стрекающих ощущать уступает их же способности действовать{57}. У кораллов и актиний нет глаз, а у других стрекающих они присутствуют разве что в зачаточном состоянии. (Из этого правила есть одно крупное исключение – кубомедуза, которая считается более поздним продуктом эволюции.) Полип ловит пищу, колония кораллов расширяется и сжимается, стрекающие клетки выстреливают жала – все эти действия представляют собой реакцию на стимулы определенного типа; кроме того, книдарии, похоже, обрели чувство равновесия или научились ощущать гравитацию. Медуза ориентируется в воде посредством особых органов, внутри которых есть маленькие кристаллы – статоцисты{58}. Эти кристаллы тяжелее воды; они смещаются, реагируя на меняющееся положение тела медузы, и их перемещение можно отследить. Может, у книдарий есть и другие слабые формы ощущения, но способность стрекающих ощущать нельзя назвать их сильной стороной, прорывом или отличительной чертой. Действительным достижением книдарий стал новый вид действия – крупное движение, осуществляемое посредством мускулов.

Не теряя из виду основной темы этой главы, которая, напомню, посвящена изменению образа жизни животных, давайте на минуту задумаемся о психофизиологической проблеме (mind-body problem), которая упорно маячит на заднем плане. Общепринятые подходы к ней обеспечивают нас рядом концепций, помогающих определить, что же делает разум. Одна из таких концепций – субъективность, которая тесно связана с идеей агентности. Субъективность касается «присвоения» опыта, ощущения самости. Она описывает опыт как нечто, что с человеком случается. Агентность же связана с активным действием и инициативой. Агентность – то, что происходит благодаря мне самому, это источник действия. Агентность фиксирует внимание на результатах действий человека. Интересно, что слово «субъект» (хотя и не субъективность) имеет и другой набор коннотаций, где субъект обозначает инициатора, автора действия – субъект здесь противопоставлен объекту. И это не единственный пример того, как переплетены эти понятия.

В общепринятом понимании субъективность и агентность указывают на разные аспекты бытия животного или человека – на то, что он ощущает, и на то, что он делает. Однако с эволюционной точки зрения субъективность и агентность тесно связаны. Задача ощущения – контролировать действие{59}. С биологической точки зрения нет никакого смысла воспринимать информацию, которую нельзя использовать. В эволюции разума агентность и субъективность развивались параллельно, хотя и не обязательно в жесткой сцепке друг с другом. На каких-то стадиях, вероятно, эволюция действий могла вырваться вперед. Новый вид агентности мог возникнуть и на фоне ограниченных сенсорных возможностей.

На мои взгляды, изложенные здесь, повлияли размышления голландского психолога и философа Фреда Кейзера, который уделяет особое внимание порождению действия как центральной задаче начального этапа эволюции нервной системы{60}. Все, что обсуждается в этой главе, – возникновение действия на многоклеточном уровне, роль и значение этого достижения и его связь со строением тела животных – написано под влиянием этого автора. Кейзер выдвинул интересное предположение о связи ощущения и действия у самых первых животных. Он думает, что какие-то новые виды ощущений могли достаться животным случайно, практически «в нагрузку», в качестве побочного эффекта эволюции сложного действия. Представьте, что вам нужно сконструировать систему, которая могла бы выполнять некое координированное, слаженное движение. Для этого потребуется, чтобы одни части системы были чувствительны к тому, чем заняты другие ее части. Но что случится, если такая система испытает на себе внешнее воздействие, скажем ее что-то коснется? Это событие будет автоматически зарегистрировано, поскольку вмешается в привычный сценарий взаимодействия отдельных частей системы. Чувствительность, обращенная внутрь системы, будет – или с легкостью может начать – фиксировать, что снаружи тоже что-то происходит. Даже если бы нервная система направляла свое внимание исключительно внутрь (Кейзер никогда не предполагал ничего подобного, но допустим), она неизбежно реагировала бы и на происходящее вне ее. Можно даже сказать, что такая система не могла бы этого не делать. Новые, крупные действия провоцируют расширение границ чувствительности.

Кажущаяся асимметрия сложного действия и простого ощущения на первых этапах эволюции животных может быть чистой иллюзией. Сложное ощущение может не лежать на поверхности. Но, если рассуждать о первых формах опыта или о том, чем располагали животные до опыта, было бы интересно представить себе существо, чьи моторные навыки развиты лучше сенсорных, и подумать, действительно ли, как утверждал Кейзер, ощущение автоматически подтянется до нужного уровня.

Давайте теперь вернемся к основной теме главы и посмотрим, как она выглядит в свете всех этих абстрактных рассуждений. Все живые существа что-то делают. Они приспосабливают свое поведение к среде и сами, в свою очередь, воздействуют на окружающий мир. Но у животных это происходит по-новому. На эволюционной линии животных появились многоклеточные существа, а с ними и многоклеточное действие – действие, осуществляемое слоями клеток, которые сокращаются, перекручиваются и хватают. Все это стало возможным благодаря нервам и мускулам; губка ничего подобного не умеет. Действие такого типа стало поворотным пунктом эволюции: оно изменило все.

Оно изменило все, но не сразу. Когда эта трансформация началась и что за животное стояло у ее истоков? Как оно выглядело – как стрекающее или как существо, жившее еще раньше? Как мы увидим далее, движок, запустивший эволюцию действия у животных и создавший Землю, какой мы ее знаем, завелся не с первого раза.

От авалона до намы

В предыдущей главе мы искали подсказки, способные навести нас на мысли о том, какими были древние формы животных, – с этой целью наше внимание было сосредоточено на современных животных, максимально отличающихся от человека. С того места, где мы с вами находимся сейчас, внешние побеги ветви животных видны плохо. Но, если посмотреть на ветки, расположенные ближе к нам, многое становится более ясным. На рисунке, где линия времени направлена вверх, некоторые эволюционные связи будут выглядеть примерно так.

Нервная система появилась где-то ниже того разветвления справа, что ведет к млекопитающим и головоногим, с одной стороны, и к стрекающим – с другой. Есть вероятность, что в ходе эволюции нервная система появлялась дважды, но, чтобы утверждать наверняка, нам нужно больше знать о тех сегментах дерева, которые на рисунке заменены пунктирными линиями.

Все разветвления и эволюционные новшества, о которых мы говорили прежде, случились задолго до того, как в палеонтологической летописи появились записи, касающиеся животных. Первый геологический период, сохранивший для нас ископаемые остатки животных, – это эдиакарий, начавшийся около 635 миллионов лет назад{61}. Занавес, медленно поднимающийся над первобытным миром, открывает взгляду сцены, которые совершенно не похожи на жизнь, окружающую нас сегодня.

Итак, место действия – морское дно, иногда мелководье, иногда океанские глубины, населенные различными мягкотелыми созданиями; среди них есть и совсем крошечные, и достигающие даже метра. Некоторым, несмотря на мягкое тело, удалось оставить ископаемые следы. Следы эти – самых причудливых форм: растительные узоры, завитки и диски, спирали и фракталы.

Но можем ли мы быть уверены, что эти следы действительно оставлены животными? В некоторых случаях это и вправду неясно: какие-то ископаемые могут представлять собой канувший в Лету эксперимент – или эксперименты – эволюции многоклеточных, не имеющий к животным никакого отношения. Но как минимум иногда это действительно останки животных. В 2018 году студент Илья Бобровский это подтвердил: он спускался по веревке со скалы на севере России, где были обнаружены крупные и отлично сохранившиеся окаменелости известного эдиакарского существа, дикинсонии{62}. Бобровский подозревал, что скала таит в себе не обычные окаменелости, но остатки, которые подверглись естественной мумификации и законсервировались более чем на полмиллиарда лет. Мумифицированные тела содержат холестерин – химическое вещество, которое производят только животные. Дикинсония – плоское создание длиною до метра, почти наверняка обитавшее на дне моря и похожее на коврик для ванной. У него не было ни глаз, ни конечностей, ни каких-то других знакомых нам органов, но для эдиакарских животных это типично. У них уже было тело определенной формы – листок или диск, трех- или пятилопастный, – но не было ни ног, ни плавников, ни когтей. Признаки сложных органов чувств типа глаз тоже отсутствовали.

Более того, среди эдиакарских животных не удалось отыскать таких, кого можно было бы без сомнений отнести к губкам или стрекающим, в которых мне виделся ключ к разгадке. Но обнадеживающие признаки все же есть. Некоторые эдиакарские существа весьма напоминают современное животное под названием «морское перо»{63}. Эти организмы, полностью оправдывающие свое имя, относятся к той же группе, что и мягкие кораллы, к которым мы спускались в начале главы, только напоминают они скорее не дерево, а старое перо для письма, воткнутое в морское дно.

Пока неясно, являются ли какие-то эдиакарские существа близкими родственниками морского пера, поскольку при ближайшем рассмотрении они во многом отличаются. Другие эдиакарские организмы были похожи на пальмовые ветви, а это также позволяет предположить, что их можно отнести к книдариям, однако сходство может быть обманчивым.

Поначалу многих обитателей эдиакария называли медузами – так их окрестил Рег Спригг, который первым обнаружил эдиакарские окаменелости в заброшенной шахте на юге Австралии в 1946 году{64}. Большую часть тех окаменелостей сегодня классифицируют иначе, но вполне вероятно, что в эдиакарских морях действительно обитали настоящие медузы; правда, тела их не сохранились, распавшись в прах.

Биологи обычно представляют себе эдиакарский период тихим и мирным временем, когда организмы очень мало взаимодействовали друг с другом. Нам практически не встречаются признаки хищничества – никаких покусов и погрызов, никаких намеков на средства защиты или нападения, которые есть у современных животных. Не было ни когтей, ни шипов. Не встречаются, кстати, и признаки половых различий (тут сложно утверждать наверняка, но пока еще ни одному эдиакарскому существу не определили пол). Скорее всего, половое размножение уже было, хотя и существовало, вероятно, наряду с различными формами размножения бесполого (как у сегодняшних губок и стрекающих){65}. Плотность жизни была высока; встречаются обломки камней, на которых хаотично отпечатались десятки или даже сотни организмов нескольких различных видов. Но даже в этих, достойных кисти Иеронима Босха, сценах незаметно, чтобы все эти животные хоть как-то взаимодействовали. Может, конечно, они контактировали посредством несохранившихся мягких частей тела, но большей части известных нам механизмов взаимодействия, которыми пользуются животные сейчас, в те времена, похоже, не существовало.

В общем и целом эта мирная картинка похожа на правду. Однако в последние годы ученым стало известно чуть больше, и мирный эдиакарий стал обретать несколько более драматичный вид; во всяком случае, превращения и изменения там присутствовали.

Сегодня принято выделять в эдиакарском периоде три отдела. Такое деление было предложено молодым биологом Беном Ваггонером около двадцати лет назад, и новые данные пока его теории не противоречат{66}. Отделы получили славные имена (спасибо Ваггонеру и географии). Я говорю «отделы», но формально они называются «комплексы» (уже не такое приятное имя); комплекс – это совокупность видов, представленных в окаменелостях, относящихся примерно к одному и тому же периоду.

Первый из этих комплексов – авалонский, он сложился примерно 575 миллионов лет назад. Но даже этот первый отдел расположен ближе к концу эдиакарского периода. Эдиакарий, который начался 635 миллионов лет назад, отсчитывается от окончания ледникового периода – обширного оледенения, которое, как считается, сковало Землю льдом от полюса до полюса. Сначала ничего не происходило, затем миновал очередной ледниковый период, и через некоторое время в палеонтологической летописи появляются первые многоклеточные ископаемые. После второго ледникового периода в атмосфере значительно вырос уровень кислорода. Тем не менее на протяжении всего эдиакария кислорода на Земле было все еще недостаточно. Это могло ограничивать активность животных вплоть до полной ее невозможности.

Авалонский комплекс, названный так по имени местечка в Канаде, представлен неподвижными организмами, похожими на растения, на ветки и листья. (Удачное этимологическое совпадение: слово «авалон» на древневаллийском означает «остров фруктовых деревьев»{67}.) Эти организмы чаще всего выглядели как крупные листья или пучки листьев, торчащие из морского дна. Если присмотреться, видно, что каждый такой лист представляет собой веер замысловато ветвящихся сегментов.

В авалонских отложениях найден даже кандидат на роль губки – существо подходящей конической формы, хотя и не похожее ни на один современный вид губок. Губки вообще загадка{68}. Химические свидетельства, которым вторят и генетические, предполагают, что губки тогда уже существовали и даже были распространены, но среди окаменелостей пока нашлось только одно конусовидное существо, и еще одно было обнаружено недавно – оно похоже на перевернутую старую телеантенну, из центра которой торчат какие-то прутики.

По всей видимости, авалонская биота жила на большой глубине, там, где слишком темно для фотосинтеза, в сотнях или даже тысячах метров от поверхности. Сегодня такие зоны плохо пригодны для жизни и малообитаемы, но когда-то давно они, видимо, послужили колыбелью для малоподвижных, но, безусловно, прогрессивных видов. Эти создания могли питаться растворенными в воде крошечными частичками органического углерода – их ветвящиеся сегменты организованы фрактально, что максимально увеличивает площадь поверхности, позволяя постоянно поглощать органический туман вместе с кислородом, необходимым для его сжигания{69}.

Затем случилось что-то вроде скачка. Беломорский комплекс, расположенный на территории России, сформировался примерно 560 миллионов лет назад. У местных ископаемых строение тел уже гораздо разнообразнее. У них по-прежнему нет плавников или ножек, но в ряде случаях строение тела ископаемых и оставленные ими следы позволяют с большой долей вероятности предположить, что эти животные умели передвигаться.

В отличие от авалонских, существа беломорского комплекса жили не на глубине, а на дне мелководных участков. Причем само это дно было в некотором роде живым. Его иногда называют «цианобактериальными матами», но Мэри Дроузер из Калифорнийского университета в Риверсдейле, авторитетнейший исследователь этого периода, говорит о них как о «текстурированных органических поверхностях». Они состояли не только из бактерий; скорее всего, в их состав входили водорослеподобные организмы и даже мелкие прикрепленные животные. Ископаемые остатки сохранили для нас их текстуру – «волнисто-складчатый пласт, напоминающий кожу слона». Мешанина мертвых и живых организмов образовывала практически двумерную поверхность, плоский мир морей.

Новые условия способствовали появлению новых тел и стилей жизни. В беломорском комплексе присутствуют и уже знакомые нам неподвижные организмы, прикрепленные вертикально, подобно морскому перу, но появляются и плоские формы, приспособленные пастись на живых коврах. Кое-кто из них даже умел передвигаться. Похоже, что дикинсония (найденная в России мумия которой содержит холестерин) паслась на одном месте, затем перемещалась на другое, оставляя за собой еле заметные следы, повторяющие форму ее тела. Два других существа вели более активный образ жизни. Кимберелла считается родственником моллюсков. Она выглядела как пирожное-макарон, ползала по поверхности мата и скребла его длинным хоботком в виде совка.

Другая загадка – гельминтоиды (Helminthoidichnites). Эту окаменелость, получившую свое труднопроизносимое имя еще в XIX веке, поначалу находили в отложениях помоложе и считали ходами мелких роющих животных, скажем червей или рачков{70}. Со временем, однако, похожие отпечатки отыскались и в эдиакарских отложениях: Мэри Дроузер и Джим Гелинг тщательно изучили образцы, найденные в Южной Австралии, недалеко от того места, где были обнаружены первые ископаемые эдиакарского периода.

Раскопки проводились новым способом, который позволяет изучать нижнюю поверхность огромных пластов горной породы одним куском. При ближайшем рассмотрении в некоторых пластах были обнаружены следы сложных передвижений. Некое животное пробиралось сквозь слои подводного мата, оставляя за собой холмики разрыхленного материала. Ходы ведут к телам других животных, в том числе дикинсоний. Это первое ископаемое свидетельство некрофагии, то есть поедания останков умерших организмов, а заодно и первый вещественный след ориентированного движения – движения в сторону цели, определенной ощущениями. Первоначально такой целью были мертвые тела, однако от падальщиков уже не так далеко и до хищников, особенно если жертвы неподвижны или передвигаются медленно.

Я назвал гельминтоиды загадкой. Вообще говоря, все эдиакарские существа до некоторой степени загадка, но гельминтоиды поистине тайна тайн. Долгое время в нашем распоряжении имелись одни только следы и никаких остатков самого животного. Но вот, когда я уже завершал работу над книгой, на эту роль появился кандидат – крошечное фасолеобразное существо, которое, возможно, и было автором следов, приписываемых гельминтоидам. Отыскалось существо в Южной Австралии, в этой колыбели эдиакария.

Таким образом, в период беломорской фоссилизации произошел качественный сдвиг: появились новые варианты строения тела животных, расширился их поведенческий репертуар, изменилась окружающая среда. Вероятно, некоторые другие обитатели этого периода тоже были способны к передвижению. Форма тела сприггины (Spriggina) полностью подтверждает это предположение: сприггина невероятно похожа на суетливого трилобита. О следах, оставленных сприггиной, ничего не известно, но это неудивительно, поскольку, чтобы оставить след, животное должно было рыть или скрести. Если же оно просто скользило по поверхности цианобактериального мата, никаких следов за миллионы лет не могло сохраниться.

В этот период уровень кислорода продолжал расти, медленно и неустойчиво. Вероятно, последовательность событий была такой: повышение уровня кислорода способствовало развитию текстурированных органических поверхностей. Поверхности превращались в пищевой ресурс, поощряя животных передвигаться вдоль мата. Кормление приводило к накоплению питательных веществ в телах животных, которые затем погибали. В результате окружающая среда становилась неоднородной – где-то пищи было больше, где-то меньше. В таких условиях движение, а также умение следовать запахам, распространяющимся в воде, становится просто необходимым.

Третий отдел эдиакария, следующий за авалонским и беломорским, называется намским, по имени места раскопок в Намибии, в Африке. Это ближайший к нам, завершающий период эдиакария. Учитывая, как развивались события до этого, можно было бы предположить, что в намском комплексе мы увидим еще больше следов сложного ползания. Ничего подобного, эти окаменелости спокойней. Ползающие существа, к нашему удивлению, исчезли. Гельминтоиды, однако, присутствуют, и иногда этот период даже называют миром червей: предполагается, что на этой стадии царили роющие и копающие твари. Однако крупные подвижные животные, смутно напоминавшие моллюсков, как будто испарились. Если не считать роющих организмов, жизнь в намском отделе вернулась к стадии колышущихся и прикрепленных ко дну существ, напоминающих листья (они, однако, отличались от тех, что жили прежде). Никто не знает, почему так произошло. Похоже, что намский комплекс представляет собой стадию, предвещавшую конец эдиакария.

Три отдела эдиакария. Организмы на рисунке: А – чарния (Сharnia); В – тектардис (Thectardis, возможно, губка); C – фрактофузус (Fractofusus); D – дикинсония (Dickinsonia); E – арборея (Arborea); F – коронколлина (Coroncollina, еще одна губка?); G – сприггина (Spriggina); H – гельминтоид (Helminthoidichnites); I – кимберелла (Kimberella); J – сварпунтия (Swarpuntia); K – клаудина (Cloudina); и L – рангея (Rangea). Чарнию и рангею часто сравнивают с морским пером

И какое отношение все это имеет к теме главы, к попыткам найти ключ к разгадке эволюции движения у животных? У нас есть стадия форм жизни, напоминавших растения и обитавших на глубине, – авалон; затем наблюдается переход к подвижным существам, жившим на мелководье. Генетические свидетельства предполагают, что нервная система появилась еще до того, как образовались какие-то из этих фоссилий, или, в крайнем случае, на первой, авалонской стадии; генетическая датировка очень приблизительна. Затем последовал этап, на котором появились новые виды ощущения и действия, – беломорский. Намский отдел, похоже, стал периодом упадка.

Если у известных нам авалонских существ (не считая тех, что могут быть губками) имелась нервная система, то как они ею пользовались? Заманчиво было бы предположить, что они координировали свои попытки дотянуться или схватить, как это делает современный нам мягкий коралл. Но даже в тех случаях, когда ископаемые остатки этих организмов прекрасно сохранились, нет никаких свидетельств того, что в их телах имелись какие-то отверстия, – в отличие от мягкого коралла, у них не была рта, к которому можно было бы поднести пищу. Скорее всего, они всасывали питательные вещества всей поверхностью тела – тогда, по крайней мере, понятно, зачем им нужны были тела с такой большой площадью поверхности.

Авалонские организмы типа листьев могли вообще не быть животными. Но, даже если так, нервная система, скорее всего, в каком-то виде существовала и до появления ползающих существ позднего эдиакария. Есть все основания полагать, что она эволюционировала в радиально-симметричном теле{71}. Мы могли бы поискать ее у донных существ, напоминающих цветы, но я думаю, что нам стоит поднять взгляд повыше.

Я уделил столько внимания морскому дну, потому что именно там сохранились ископаемые остатки. Но выше, в толще воды, вполне могли дрейфовать какие-то другие формы жизни – мягкотелые пловцы, похожие на медуз и гребневиков. Возможно, эволюция нервной системы началась именно здесь. Палеонтологии ничего неизвестно о первых плавающих существах, поскольку их нежные тельца не оставили материальных свидетельств своего существования. Высказывались предположения, что первые животные, умеющие ползать, развились из личинки (незрелой формы) существа, родственного стрекающим, которая добралась до морского дна и научилась по нему передвигаться. Если это так, можно представить себе, как произошел переход от кормления на цианобактериальных матах до поведения, направленного на других животных.

При обсуждении эдиакарского периода часто наблюдается понятное желание составить связную историю, учитывая только персонажей, что сохранились в виде окаменелостей, то есть тех, которые обитали на дне моря. Задумываясь об эволюции поведения и взаимодействия организмов, я часто задаюсь вопросом: а не было ли происходящее на дне океана всего лишь верхушкой айсберга и не случилась ли большая часть того, что нас интересует, в толще воды и с животными, которые не оставили или почти не оставили по себе следов?{72} Если это так, сложно представить, какими они были, эти недостающие детали головоломки, призванные заполнить пустые места. Но в сфере эволюционной биологии то, что казалось непостижимым, удивительно часто в конце концов поддается познанию благодаря техническому прогрессу, обнаружению мумифицированной дикинсонии или появлению новой теории.

Этот разговор, касающийся перехода от плавания к ползанию, заставляет меня вспомнить об одном эволюционном новшестве, о котором я еще не упоминал, но к которому нам стоит присмотреться внимательней. В мутных водах древности можно разглядеть событие, повлекшее за собой колоссальные последствия, а именно появление тела нового типа – билатерального, или двусторонне-симметричного. Билатеральными называют тела, у которых есть правая и левая сторона, а также верхняя и нижняя часть. Билатеральным телом обладают, например, муравьи, улитки, морские коньки – и люди. У нас есть по руке и ноге с каждой стороны, правый и левый глаз, правое и левое ухо и другие парные органы. Большинство современных нам животных – билатерии (это верно, как ни считай). Билатеральная симметрия была свойственна и ряду древних существ: кимберелле, сприггине и другим. А вот книдарии (кораллы и медузы), а также гребневики, губки и пластинчатые, к билатериям не относятся.

Билатеральная симметрия тела появилась до беломорского отдела эдиакария. Иначе быть не могло, поскольку в какой-то форме билатеральное строение тела должно было существовать еще до расхождения видов, которому мы обязаны таким разнообразием билатеральных животных; к тому же в беломорском комплексе найдено несколько непохожих друг на друга билатерий. Последний общий предок человека и бабочки, человека и осьминога жил как минимум в тот период, а может, и еще раньше.

Усилие

Билатеральное тело, обладающее право-левой симметрией, было новшеством, особенно важным в контексте действия. Само его строение подразумевает, что билатеральное тело должно куда-то двигаться. На суше вообще нет не билатеральных животных – никаких ползающих или ходячих медуз или актиний, шевелящих в воздухе щупальцами (хотя в приливно-отливной зоне такие живут). Вполне вероятно, что первые билатеральные животные появились на морской версии земной тверди – на дне моря. Эти тела созданы, чтобы, прилагая усилия, ползти по поверхности в определенном направлении.

Самые первые билатерии были, вероятно, устроены проще эдиакарских существ Беломорья и, скорее всего, уступали им по размерам, но больше мы ничего о них не знаем. И тем не менее у нас имеется живая подсказка – животное, которое может быть похоже на какой-нибудь древний вид. Это плоский червь – маленькое, простое существо, с названием, которое очень ему подходит.

Насколько полезную подсказку представляет собой червь?{73} Вероятно, не слишком полезную. Нынешние плоские черви, неважно, насколько простые, существуют уже довольно давно. Скорее всего, форма тела, свойственная плоскому червю, возникала в процессе эволюции не единожды, и тому есть убедительная причина. Плоские черви часто паразитируют на других организмах, а образ жизни паразита способствует упрощению. В силу этого плоские черви не могут служить идеальной моделью ранних билатерий. Но, сделав на это скидку, давайте присмотримся к плоскому червю как к самостоятельному животному, которое может быть похоже на живших в древности существ.

Морских плоских червей можно встретить на рифах и на полях подводного хлама. Те, что заметнее, это поликладиды (polyclad), а не бескишечные турбеллярии (acoel), которых считают наиболее близкими к ранним билатериям.

Животное действительно кажется простым. Длина его, как правило, не превышает сантиметра, хотя встречаются черви как побольше, так и поменьше. По форме они напоминают плоский, очень тонкий овал с волнистым краем и немного похожи на обрывки бумажной салфетки.

Но уделите им минутку внимания, и вы увидите, что эти существа на многое способны. Они передвигаются быстрее многих донных животных. Некоторые умеют плавать, но и ползающие перемещаются энергично и целенаправленно. «Может, я и выгляжу как клочок туалетной бумаги, но сейчас мне есть чем заняться».

Их тела устроены так, чтобы добиваться многого малыми средствами. У червей нет «сквозной кишки» – что с одного конца входит, через него же и выходит – и нет кровеносной системы. Многочисленные глаза обычно расположены посредине спины, хотя эти крайне простые органы чувств могут вскочить практически где угодно, в том числе на крошечных щупальцах, чуть приподнятых над плоским тельцем.

Сексуальная жизнь плоских червей сложнее, чем можно было бы подумать. Плоские черви – гермафродиты, но иногда две особи, так сказать, «скрещивают пенисы», пытаясь выстрелить спермой друг в друга. Удивительно, но часто это изящные и нарядные создания, покрытые разноцветными узорами. Сначала биологам было непонятно, зачем червям такая яркая окраска, ведь увидеть друг друга своими простыми «глазами» они не могут. Оказалось, многие виды плоских червей мимикрируют, и, как правило, под других маленьких ползающих существ – голожаберных моллюсков{74}.

Отряд голожаберных – это слизни, или, иначе, брюхоногие моллюски. Они близкие родственники сухопутных слизней и улиток, но морские виды бывают удивительно красивыми, их цвета и узоры просто завораживают. Голожаберные часто питаются трудно перевариваемой пищей типа губок, что делает их невкусными для рыб и других хищников. Яркая окраска, вероятно, призвана об этом факте сообщать.

Две основные группы голожаберных называются доридами и эолидами. Первые выглядят как типичные слизни, что очень удобно с точки зрения плоского червя, который под них мимикрирует, а последние получили свое имя благодаря выростам, которыми покрыто все их тело, – они напоминают тонкие ленточки и колышутся под водой, словно подхваченные легким бризом. (В греческой мифологии полубог Эол был владыкой ветров.) Каждую весну на рифе недалеко от того места, с описания которого началась эта глава, появляются на свет крошечные эолиды. Чаще всего их можно увидеть на мшанках – это животное напоминает клубок ниток. Новорожденные эолиды почти незаметны глазу. Словно крошечные – не больше миллиметра – яркие пташки, они прячутся в веточках мшанки, которые и сами не толще волоска.

Близкие родственники эолид называются тритониидами (Tritoniidae). К этому семейству, кроме ряда крупных и хорошо изученных животных, принадлежат и эфемерные крошки, обитающие в губках и мягких кораллах. Это очень маленькие, жемчужно-белые существа, тела которых покрыты заостренными выростами, похожими на иголочки. На этих длинных отростках расположены более мелкие – иголочки на иголочках. Кажется, будто их конструировал миниатюрный архитектор, крошечный Антонио Гауди.

Этих белых тритоний, как я уже говорил, нелегко заметить, отчасти из-за того, что их трудно отличить от полипов мягкого коралла – таких же жемчужно-белых и покрытых остренькими отростками. Я не сразу сообразил, что это тоже может быть примером мимикрии. Я однажды видел тритонию по соседству с колонией мягких кораллов. Но подумал почему-то не о мимикрии или камуфляже, но о феодальной присяге. Двое приняли одну и ту же форму и встали рядышком, гармонично друг друга дополняя. Коралл протягивает щупальце, а тритония повторяет за ним. «Мое тело, – как будто бы говорит она, – приносит клятву верности первым формам движения животных».

4. Однорукая креветка

Вероятно, краб был бы глубоко оскорблен, если бы услыхал, как мы бесцеремонно распоряжаемся им, без спросу относя к ракообразным. «Никакое я не ракообразное, – мог бы он сказать. – Я – это я, и не что иное».

Уильям Джеймс.

Многообразие религиозного опыта

Маэстро

Недалеко от того места, с которого началась предыдущая глава, – песчаной равнины со стремительными приливами и встающим во весь рост мягким кораллом – по дну моря от берега вглубь залива тянутся старые тонкие трубы. Наполовину вросший в песок трубопровод покрыт всевозможными формами подводной жизни. Когда плывешь вдоль трубы, видно, как губки беззвучно регулируют поток воды, проходящий сквозь их тела, а мягкие кораллы расправляют свои пальцы-щупальца. Миновав животных, которым доступны лишь очень древние, медленные формы движения, чуть дальше, под рифом, вы вдруг видите нечто совершенно иное. Перед вами – движение усиков и суета множества ножек. Более того, существо внимательно следит за вашим приближением.

Тело креветки-боксера расчерчено красными и белыми полосками, напоминая шест, который издревле ставили у цирюлен. Креветка, как и краб и омар, относится к ракообразным. Сам этот термин – «креветка» – не научный, а обиходный: он не описывает какую-то определенную ветвь эволюционного дерева, животные, которых называют креветками, относятся к нескольким соседним его ветвям. Но если уж на то пошло, ракообразные – это тоже не какая-то определенная ветвь. Однако все эти животные – членистоногие, а такая ветка на эволюционном древе имеется, причем довольно крупная и значительная{75}. В длину креветка-боксер (Stenopus hispidus) примерно шесть сантиметров; у нее есть две впечатляющие клешни, а также несколько пар белых усиков-антенн, длина которых превышает длину тела. Я заметил место, где наблюдал пару этих животных, и несколько месяцев спустя, оказавшись поблизости, отправился посмотреть, нет ли там тех же или каких-нибудь других креветок.

Добравшись до места, я увидел креветку-боксера, сидящую на рыльце асцидии. Животное где-то потеряло одну из своих длинных клешней. Креветку это не особенно беспокоило, поскольку у нее осталась еще масса других конечностей, в том числе несколько клешней поменьше в помощь единственной большой.

Креветка провела какое-то время, стоя перед маленькой акулой, дремлющей под уступом рифа, и как будто бы ощупывая ее. Акула чуть сдвинулась, не обращая на креветку внимания. Затем креветка забралась под уступ и, видимо, свесилась вниз головой, потому что наружу теперь торчали только длинные усики, похожие на кошачьи.

Я подумал: а почему бы их не потрогать? Если креветка испугается, она сможет заползти поглубже. Акулы креветка явно не боялась. Так что я протянул руку и осторожно погладил усик. К моему удивлению, креветка тут же спустилась ниже и уставилась на меня.

Я был восхищен. Годами наблюдая за осьминогами, я привык к мысли о возможности какого-то контакта с этими потрясающими животными, но был захвачен врасплох прямым взглядом в лицо, которым одарила меня эта креветка.

Животное занялось своими делами. Что происходило в этот момент в его внутреннем мире? Креветка заметила меня и не убежала, когда я потрогал ее еще раз. Животное стояло перед спящей акулой, подняв вверх единственную клешню, словно дирижер оркестра, крошечный маэстро.

Из всех животных, о которых я вам рассказывал, это первое, способное вас увидеть; первое, глаза которого различают объекты (если не учитывать одну удивительную медузу, которую я уже упоминал, – кубомедузу, глаза которой почти не уступают глазам креветки). Это также первое из описанных здесь животных, которое передвигается быстро. Оно может вскарабкаться вам навстречу или стремительно улизнуть. Оно умеет манипулировать объектами. Оно способно направить действие на объект точно так же, как направляет на него взгляд. Креветка вступает в сложные отношения с окружающей средой; ее образ жизни резко отличается от всего, что мы обсуждали до сих пор. Как это стало возможным?

Кембрий

Животные такого рода – порождение кембрия, еще одного важнейшего периода в истории животного мира. В предыдущей главе рассказывается про предшествовавший кембрию период, эдиакарский, к которому относятся первые ископаемые животные. В эдиакарии животные совершили переход от практически растительной жизни к ползанию и рытью. На кембрий, начавшийся около 540 миллионов лет назад, пришелся внезапный эволюционный скачок, практически взрыв{76}. Среди кембрийских ископаемых встречаются животные с твердыми частями тела, с ножками и раковинами, даже с глазами. Пионерами эволюции стали древние предки креветки.

Резонно ли говорить об этом сдвиге как о внезапном (да и «внезапный» он лишь по шкале в миллионы лет) – вопрос, который все еще обсуждается. Теорий, объясняющих появление в кембрии такого разнообразия животных, несколько, однако зачастую они ссылаются на факторы, которые могли действовать в совокупности. Изменились внешние условия, кислорода стало больше. Химический состав океанов менялся в благоприятную для животных сторону. К тому же – возможно, под действием кислорода, хотя одним только изменением химического состава атмосферы этого не объяснишь, – сама эволюция пошла другим путем.

В беломорской фазе эдиакарского периода животные начали перемещаться по поверхностям и рыть ходы в донном иле. Тогда же появились и падальщики. Эволюция движения вырисовывается все отчетливей – она начинается с медленного перемещения в сторону пищи. Со временем животные учатся двигаться быстрее, чтобы опередить конкурентов. Примерно в это же время падальщики превращаются в хищников. Начинается «гонка вооружений». Животные едят друг друга, выслеживая по запаху и преследуя, а значит, все теперь заинтересованы в развитии органов чувств и средств передвижения. Ведущую роль в этом процессе играла эволюция глаза, но вскоре животные обзавелись и другими органами чувств, и новым поведением.

Идеальным ископаемым свидетельством такого процесса были бы остатки проигравших гонку эдиакарских существ, разгромленных новичками. Но, увы, никаких ископаемых доказательств активного вытеснения одних другими до сих пор не найдено, потому что, насколько нам известно, к моменту появления первых животных кембрия обитатели эдиакария уже полностью исчезли. Похоже, они попросту сошли со сцены, уступив ее другим действующим лицам{77}.

Первыми, видимо, появились членистоногие. Сегодня в эту таксономическую группу входит огромное множество насекомых, но они выделились позже, и до них мы доберемся в свое время. Первые членистоногие были очень похожи на ракообразных, хотя самые яркие представители типа, трилобиты, были скорее ближе к паукам. Членистоногие кембрия, судя по всему, изобрели новый способ животного бытия: они обзавелись каркасом, который поддерживает и организует сложные действия. Они же первыми разжились клешнями, а также глазами, формирующими изображение.

Креветка-боксер – превосходный пример этой новой разновидности животных; она яркая представительница членистоногих, воплощающая в себе их образ жизни. Из-за безостановочного мельтешения конечностей мне потребовалось время, чтобы в них разобраться. Обычно у креветки есть две большие длинные клешни, если только она не потеряла одну, как случилось с той, с которой я познакомился поближе. Еще у нее имеются две пары клешней поменьше – итого четыре дополнительные клешни. Наконец, у нее наличествуют ножки и какие-то странные отростки, напоминающие раздвижной гребешок, – и это не считая всего остального. На фотографиях видно, что обычный набор конечностей включает в себя шесть клешней, четыре ножки, шесть усиков и две дополнительные пары выростов, напоминающие гребешок. Всего шестнадцать конечностей или, по крайней мере, отростков. Не тельце, а швейцарский нож.

За таким телом нелегко уследить. В какой-то момент описанной выше встречи единственная клешня креветки как будто начала хватать одну из конечностей животного, но быстро остановилась, выпустив суетящуюся ножку. С помощью своих разнообразных конечностей, прежде всего маленьких клешней, креветка ощупывает пространство вокруг себя и подбирает кусочки пищи. Эти действия – большой шаг вперед по сравнению с медленным выпрямлением мягкого коралла и фильтрацией воды, которой занята губка.

Такой внешний вид, приводящий на ум вывернутый наизнанку ящичек с инструментами, типичен для членистоногих. Если уж мы конструируем рака-отшельника, почему бы не поместить ему на лицо парочку аксессуаров, похожих на лопатки? Почему бы и нет? Таков путь эволюции, которым шли членистоногие: если сомневаешься, добавь еще ножек. Или добавь лопаток на голову. Моя одноногая креветка принадлежит к виду, у которого больших клешней обычно две. Но есть ракообразные, у которых от природы одна маленькая клешня и одна огромная, такая несуразная, как будто бы животное ухватило ее в последний момент на онлайн-распродаже.

Животные кембрия. A: аномалокарис (Anomalocaris), хищник, а не миролюбивый гигант, упомянутый в тексте, – тот появился позже; B: пикайя (Pikaea), с которой мы встретимся в седьмой главе; C: опабиния (Opabinia), еще один хищник, родственный членистоногим; D: хейрур (Cheirurus), трилобит

Членистоногие буйно эволюционировали на протяжении полумиллиарда лет. Самые большие членистоногие из обнаруженных до сих пор – гигантские аномалокарисы{78}. В эту группу, процветавшую в кембрии, входят плавающие хищные формы, но самый крупный из видов, достигающий более двух метров в длину, мирно питался планктоном, напоминая в этом отношении усатого кита.

Сегодня мало кто из членистоногих умеет плавать – их конкуренция в водных экосистемах на протяжении длительного времени была и трудной, и опасной. Нынешние членистоногие пловцы обычно маленькие, изящные и красивые. Ныряя в проливе Лембе, в Индонезии, я видел анемоновых креветок рода Periclimenes. Я думаю, что их назвали в честь внука Посейдона, греческого бога Периклемена, который умел принимать разные обличья. Надо сказать, что теперь многие виды этих креветок перенесены в род Ancyclomenes. (Имя образовано от греческого слова «гнуться», хотя и звучит как название антибиотика.) Это креветки-чистильщики, они очищают другие организмы от паразитов, а для безопасности живут среди актиний (морских анемонов). Они крошечные, почти прозрачные, и только кое-где на тельце можно заметить полоски и брызги ярких цветов. Суетясь вокруг актинии, они напоминают стайку счастливых ангелочков.

Креветки, благодаря своему хорошему зрению и ловким клешням, взаимодействуют с внешними объектами как в плане восприятия, так и в плане поведения. Они могут видеть объекты и манипулировать ими. И хотя знакомая мне особь одной своей клешни лишилась, из всех участников подводной сценки только у нее одной имелись в наличии такие инструменты, как клешни или ножки. Поблизости, кроме моллюсков и червей, была только акула, а у этих животных нет никакой возможности манипулировать объектами. (Осьминогов в тот день поблизости не оказалось.) Ни один другой обитатель морского дна не мог бы сравниться с этим членистоногим – настоящим маэстро – в умении производить с объектами действия. Так обстояли дела и в кембрии; к тому же тогда в мире не существовало никаких зубастых хищников вроде нашей сонной акулы. Как говорится, в стране безруких и однорукая креветка – король.

Ощущение у животных

В третьей главе мы рассмотрели первые этапы эволюции действия у животных. Теперь же, под внимательным взглядом креветки, обратимся к кое-каким эпизодам эволюции ощущений.

Ощущение, как и действие, изобрели не животные; ощущение имеется у всех известных клеточных форм жизни. Одноклеточные организмы ощущают прикосновения, химические вещества, свет и даже магнитное поле Земли. Но у животных ощущение претерпело трансформацию, причем, если быть точным, не одну.

В предыдущей главе мы рассматривали действие, которое требует координации при движении частей тела в пространстве. Похожим образом видоизменилось и ощущение{79}. Животные обзавелись чувствительными поверхностями, выростами и пленками, способными сформировать осязательный или зрительный образ. Сетчатка глаза человека, например, – это структурированный слой клеток. Свет, попадающий в глаз, формирует на сетчатке изображение предмета. Мозг не видит этого изображения, в мозг по зрительным нервам передается пространственная схема – взаимное расположение объектов. Клетки кожи, чувствительные к прикосновению, работают примерно так же, регистрируя форму оставленного отпечатка и текстуру объекта.

Ранее я высказывал идею, что эволюция действия несколько опережала эволюцию ощущения. Это всего лишь предположение. Нам неизвестно, в каком порядке шла эволюция новых видов ощущения и новых видов действия. Если говорить о кембрии, то в этот период стремительно развивалось и то и другое. Как бы там ни было, овладев действием на многоклеточном уровне, животные качественно изменились; однако то же самое случилось и с появлением многоклеточного ощущения, превратившего какие-то части тела животных в своего рода карту или зеркало, отображающее элементы окружающей среды.

Глаза – хрестоматийный пример; их строение усложнилось уже в раннем кембрии. У членистоногих глаза, как правило, фасеточные, образованные большим числом простых глазков, каждый из которых оснащен собственным хрусталиком. В каждом из наших глаз, напротив, только один хрусталик и одна сетчатка – они устроены как камеры. Но и среди членистоногих есть исключения: глаза некоторых видов пауков больше похожи на наши (а кое у кого к тому же оснащены телескопическими линзами). Однако самые совершенные глаза среди членистоногих, а по определенным критериям и самые совершенные глаза в мире, достались раку-богомолу.

Раки-богомолы, или ротоногие, принадлежат к числу самых активных современных морских членистоногих. Это не очень большие животные, но они в какой-то степени напоминают о кембрийском периоде доминирования членистоногих. Я однажды увязался за одним таким раком в индонезийском проливе Лембе. Длиною рак был 15 см, выглядел как небольшой омар и, не изменяя общему для членистоногих стилю, имел голову, украшенную клюшками для гольфа и новогодними гирляндами.

Он удирал от меня по дну, а я следовал за ним, не очень быстро, но настойчиво. Рак улепетывал, время от времени останавливаясь и оглядываясь. Я воображал, что каждый раз он раздраженно вопрошает: «Да чего тебе надо?» (Точная интерпретация скорее звучала бы как «проверка… проверка…».) Обычно в таких случаях ожидаешь, что животное, чтобы посмотреть, что происходит, будет поворачивать назад голову или все тело, но глаза рака-богомола – это два шарика на стебельках, которые вертятся во все стороны, причем независимо друг от друга. Он может раздраженно оглядываться, не оглядываясь.

Рак-богомол умеет смотреть на объект разными частями одного и того же глаза и благодаря этому одним глазом обеспечивать себе пространственное зрение. В рачьих глазах имеется больше десятка различных цветовых рецепторов, а у человека их только три. Эти животные к тому же серьезно вооружены. В основном в их арсенале – булавы и копья, оснащенные «пружинами, защелками и рычагами» (я цитирую статью, одним из авторов которой был Рой Колдуэлл, биолог из Беркли и заклинатель ротоногих, который внес огромный вклад в изучение этих существ{80}). Когда вся эта машинерия высвобождает булаву, та на какое-то мгновение достигает такой невероятной скорости, что испаряет воду вокруг себя.

У креветки-боксера более мирный нрав. Когда я натыкался на них во время погружений и креветки проявляли ко мне интерес, я поначалу списывал это на их любопытство. Позже я понял биологический смысл такого поведения. Креветка-боксер, как и крошечные анемоновые креветки, которых я видел в Индонезии, это животные-чистильщики{81}. Они объедают паразитов с животных покрупнее – рыб и черепах. Креветка, приветствовавшая меня в начале главы, скорее всего, спустилась посмотреть на потенциального клиента, кандидата на чистку.

Итак, теперь у нас есть и действие, и ощущение на многоклеточном уровне. И это не только усложнение каждого из аспектов, не просто пара дополняющих друг друга усовершенствований. У многоклеточных животных отношения между этими двумя древними способностями – ощущением и действием – приобретают новый вид.

Идеальный пример для иллюстрации этой темы – усики, или антенны, креветки-боксера. Они длинные, в несколько раз длиннее тела. Усики активно двигаются во всех направлениях и обладают чувствительностью. Если я протяну палец и усик его заденет, животное среагирует моментально. Но креветки часто копошатся в тесных расселинах рифа. Их усики постоянно на что-нибудь натыкаются в результате собственных движений креветки. Одно и то же ощущение может быть вызвано разными причинами, и одна из них – поведение самого животного. Похоже, креветка умеет отличать, какие прикосновения – следствие ее перемещения в пространстве, а какие вызваны действиями других существ, таких как, например, я.

Мне не попадалось каких-либо научных работ, посвященных усикам креветки и тому, как ей удается различать два вида событий: те, что вызваны ее собственными действиями, и те, что вызваны действиями других{82}. Однако было показано, что у животных того же класса, раков и мух, есть анализаторы, которые интерпретируют сенсорную информацию с учетом поведения животного в данный момент{83}. Такое умение характерно для животных – не всех, но для подавляющего их большинства, в том числе для тех, чья нервная система устроена проще, чем у членистоногих. Это своего рода координация между чувствующими и действующими частями тела. Вы определяете, каких изменений в ощущениях можно ожидать вследствие тех действий, которые вы в настоящий момент совершаете (двигаетесь или замерли на месте, и так далее), и обращаете особое внимание на другие – те, что регистрируются помимо ожидаемых. Избыточные изменения в ощущениях – признак, что вокруг вас что-то происходит, например кто-нибудь тянет руки, чтобы потрогать ваш усик.

Если животное ничего подобного не умеет, собственные движения будут мешать его попыткам понять, что происходит. Если же умеет, то оно воспринимает мир, ощущая разрыв между собой и другим, между самим животным и всем остальным. Порой нервная система справляется с этой задачей очень простыми средствами, но, как бы там ни было, животное теперь выполняет целенаправленные действия, относя одни события к внешним, а другие – к обусловленным его собственным поведением. Вычленяя себя из внешнего мира, животное теперь по-новому с ним взаимодействует.

В научной литературе это описывают как метод решения проблемы, с которой сталкиваются животные. Я с этим согласен. Нейробиолог Бьерн Меркер в своей авторитетной работе рассуждает так же{84}. Движение – это прекрасно, пишет Меркер, но у движения есть издержки, или «затраты». Одна из них заключается в том, что мир вокруг приходит в беспорядок и сбивает с толку. Однако можно взглянуть на ситуацию иначе. Тот факт, что ваши действия влияют на ваши же ощущения, – это не только проблема, это еще и новая возможность. Действие позволяет обследовать среду и обеспечивать себе новые стимулы. Вы можете высовываться и встревать, заставляя мир отвечать на ваши действия. Усики креветки четко дают это понять. Действие обеспечивает ощущение не только неудобствами, но и уроками – простыми они будут или сложными, зависит от того, что вы умеете делать и сколько способны ощутить.

Ощущение, позволяющее отличить себя от другого, – важная характеристика образа жизни, свойственного животным. Оно дает начало новому способу бытия в мире. Этот способ подразумевает возникновение точки зрения, перспективы, которой до того не существовало.

До сих пор я говорил об ощущении в целом, но ощущения, поступающие от разных органов чувств, отличаются друг от друга. Что касается зрения и осязания, действия влияют на ощущения моментально и сильно. Легкий поворот головы целиком меняет поле зрения, и, если бы вы не регистрировали своего движения, это сбивало бы с толку. То же самое касается и осязания. Однако слух – дело другое: ваши действия влияют на то, что вы слышите, но гораздо слабее{85}. Если, прислушиваясь, повернуть голову, мир, воспринимаемый на слух, изменится не слишком существенно. Мелкие движения слабее влияют на слуховое восприятие. Запах и вкус – химические ощущения – имеют свои особенности: можно сказать, что они занимают промежуточное положение между двумя крайностями, зрением и слухом.

Ископаемые остатки определенности не добавляют: нам до сих пор неясно, когда зародились эти новые способы ощущать мир. Вряд ли какой-то из органов чувств образовался сразу в готовом виде. Одно известно наверняка: кембрию в этой истории отведена особая роль, потому что и глаза, и новые способы передвижения появились именно в этот период. У некоторых кембрийских трилобитов уже имелись усики. Креветка-боксер и здесь являет собой прекрасный пример. Эти креветки, со всеми их усиками и ловкими хелицерами на длинных конечностях, очень, можно сказать, «трехмерные» существа. Они занимают много места; их тела громко заявляют о своем присутствии в пространстве. Креветка – и автор действий, ощупывания и манипулирования с окружающими объектами, и средоточие ощущений. Я думаю, что опыт, доступный креветке, – это опыт существования в многомерном мире, в том числе опыт четкого различения того, что есть креветка и что есть не-креветка: вспомните, как она ухватила и тут же отпустила собственную ножку.

Животные-чистильщики, кстати говоря, особенно заинтересованы в умении вычленять себя из окружающего мира. Чистильщикам требуется ювелирная точность при взаимодействии с объектами, поскольку они имеют дело с самым сложным из факторов окружающей среды – с другими субъектами действия. «Зеркальный тест» – эксперимент, с помощью которого ученые определяют, способно ли животное узнать себя в зеркале, – считается успешно пройденным, если испытуемый начинает прихорашиваться или вычищать с себя пятно, увидеть которое можно только в отражении. Справляются с тестом очень немногие животные. Сообщалось, что единственным существом, не принадлежащим к классу млекопитающих или птиц (кстати, очень немногие из птиц проходят тест), которое справилось с адаптированной версией теста, стала рыба-чистильщик{86}.

Любопытный рак

Ракообразные – это активные создания с хорошо развитыми органами чувств; к тому же они достаточно долго живут. Многие считают ракообразных чем-то вроде маленьких роботов и относятся к ним соответственно. Такому впечатлению немало способствуют их твердые панцири. Однако в голове у этих животных происходит гораздо больше, чем можно было бы предположить.

Особенно интересное исследование провел Роберт Элвуд и его коллеги из Королевского университета Белфаста{87}. Раки-отшельники подбирают сброшенные моллюсками раковины и устраиваются внутри. Они расхаживают по дну, забравшись в ракушку, которая служит им и доспехом, и передвижным домиком. Элвуд собрал убедительные доказательства того, что эти животные чувствуют боль. Здесь важно не то, что они уклоняются от каких-то кажущихся неприятными воздействий или реагируют на них, их реакция предполагает, что происходящее не просто рефлекс – рак действительно ощущает нечто вроде боли.

С этого момента мы будем часто говорить о боли, поэтому я познакомлю вас с некоторыми терминами. Словом ноцицепция обозначают обнаружение повреждения, а также реакцию на него. Ноцицепция широко распространена среди животных, но часто ее проще интерпретировать как нечто вроде рефлекса. Поэтому биологи обычно считают, что самой по себе ноцицепции недостаточно, чтобы говорить о боли, и ищут признаков чего-то большего, чего-то, что связано с ощущением боли. Но поскольку животные не могут сказать нам, что чувствуют, все такие признаки в некоторой степени сомнительны. К этим признакам относят уход за поврежденными частями тела и стремление их поберечь, поиски обезболивающих (часто это те же вещества, которые помогают и людям), а также что-то типа умения делать выводы из благоприятных или неблагоприятных последствий предпринятых действий. Элвуд и его коллеги показали, например, что креветки ухаживают за раненой конечностью. Если усик трогают уксусом или отбеливателем, животное чистит его и трет о стенки аквариума.

В другом эксперименте изучалась способность взвешивать плюсы и минусы поведения. Идея заключается в том, что, если животному что-то не нравится и животное это к тому же довольно умное, оно, не поддаваясь первому порыву, станет выбирать оптимальный вариант поведения, взвешивая все плюсы и минусы сложившейся ситуации. Такое поведение будет резко отличаться от рефлекторной реакции. И раки-отшельники действительно принимают сбалансированные решения. В своих экспериментах Элвуд наносил ракам слабые удары током. Такие удары обычно заставляют рака вылезти из раковины. Само по себе это еще ничего не доказывает. Однако ученые обнаружили, что раки, которым повезло разжиться особенно удобной раковиной, бросают ее неохотно и терпят удары до последнего. Если поблизости ощущается запах хищника, рак также с большой неохотой выползает наружу и терпит удары током, которые иначе заставили бы его бросить свой домик. Все это предполагает, что рак взвешивает вероятности и боль от слабого удара током, как бы она ни была неприятна, учитывается в уравнении наряду с другими обстоятельствами, которые рак принимает во внимание, решая, как ему поступить. В этой работе описаны и другие потрясающие находки – потрясающие, потому что они предполагают наличие чувства. Иногда раки, выбравшись наружу после удара током, внимательно осматривают свою раковину, явно пытаясь определить источник проблем.

Насколько мне известно, в этой работе впервые было убедительно доказано, что беспозвоночные животные тоже испытывают боль. Как признает сам Элвуд, его выводы не бесспорны. Можно, например, усомниться в обоснованности выбора экспериментов. Элвуд утверждает, что применял только те тесты, которые считаются надежным доказательством ощущения боли у близких к нам позвоночных животных. На это можно было бы возразить: «Да этот тест даже креветка прошла. С ним явно что-то не так». Возражение резонное, противопоставить ему нечего. Но в существующем виде, не подкрепленное серьезными доводами, оно явно притянуто за уши и кажется простой попыткой увернуться от необходимости менять свое мнение. Исследование Элвуда дает нам право думать, что ракообразные все-таки способны ощущать нечто вроде боли.

Самый распространенный аргумент против предположения, что ракообразные ощущают боль, высказывают и в отношении множества других животных, и это ложный аргумент. Суть его в том, что в мозгу ракообразных отсутствуют зоны, которые отвечают за ощущение боли у людей. Но, как парирует Элвуд, в мозгу у ракообразных нет и зрительных зон, которые были бы похожи на человеческие, однако никто не сомневается, что раки могут видеть{88}. Эволюция нередко порождает целый спектр разных приспособлений, выполняющих одну и ту же функцию. Очевидно, что для зрения это так; весьма вероятно, что это верно и для боли.

Большинство стран мира не предпринимает никаких усилий по защите ракообразных; никого не волнует, как с ними обращаются: живьем бросать раков в кипяток – обычное дело. Может, раки-отшельники и исключение среди себе подобных – они действительно ведут довольно сложный образ жизни, – но доказательства способности ракообразных испытывать боль не ограничиваются только ими. У ракообразных есть умения, о которых люди не подозревают.

Недавно я фотографировал под водой нечто абсолютно неспособное к движению – актинию в расщелине рифа. Актинию окутывала губка, создавая практически идеальную сферу. Это было похоже на фиолетовую луну, подвешенную в бездонном космическом пространстве. Я тихо возился со своей камерой, когда рядом поднялась какая-то суматоха. Большой рак-отшельник кубарем скатился с уступа и приземлился прямо передо мной. Вместе с домиком животное было размером почти с апельсин. Все произошло настолько внезапно, что я сильно подозреваю, что эта особь шпионила за мной, потеряла равновесие, кувырком полетела вниз, плюхнулась рядом и в то же мгновение подпрыгнула и скрылась под уступом[8].

Поколебавшись, – обычно я так не поступаю – я осторожно достал ее и поставил на открытое место. Она моментально устремилась обратно в расселину.

Когда я ее поднял, наружу, как крошечный фейерверк, повалила ярко-оранжевая бахрома. Это защитный механизм – жалящие жгутики под названием аконции, только выпустил их не рак, а морской анемон – актиния. Кроме того, что раки ищут себе удобные раковины, некоторые к тому же подбирают клешнями актиний и осторожно устраивают их наверху своего домика. Они используют актиний для защиты от хищников, прежде всего осьминогов. Запах осьминога заставляет некоторых раков-отшельников спешно подбирать актиний, а доминантные особи порой даже отнимают актиний у других раков.

Наша же рачиха целенаправленно заползла обратно под уступ, настолько глубоко, насколько позволяла ей раковина. Глаза на длинных ножках вовсю таращились на меня.

Выводы Элвуда касаются не одних только ракообразных. Как-то я погружался с аквалангом в месте, просто кишевшем деловитыми раками, и, выбравшись на сушу, пережил момент внезапного осознания: как только начинаешь смотреть на раков и креветок как на чувствующих существ, начинаешь иначе относиться и к другим животным, прежде всего к насекомым.

Раки и креветки – животные, которые явным образом демонстрируют признаки субъективного опыта. Их темп жизни и размеры близки к нашим, и проблемы их нам понятны. Ракообразные принадлежат к членистоногим, к той же большой группе, что и насекомые, которые, вероятно, представляют собой побочную ветвь, отделившуюся от древних «пан-ракообразных» (Pancrustacea). На суше насекомые нас буквально окружают, и мы без всякой задней мысли регулярно убиваем их в колоссальных количествах. Раньше я, как и многие другие, считал насекомых бесчувственными механизмами. Но их симпатичные родственники, ракообразные, заставляют нас взглянуть на насекомых иначе. Неужели они тоже отдают себе отчет в своем существовании?

Одно не вытекает из другого автоматически. Выбрав жизнь на суше, насекомые отправились по иному эволюционному пути. Но, когда эта мысль меня посетила, я испытал своего рода шок. Раз уж мы не отказываем в субъективном опыте ракообразным, нам стоит всерьез задуматься о такой вероятности и в отношении насекомых. Конечно, они мельче ракообразных и обычно не делают ничего особенно примечательного. Но мозг насекомых нисколько не проще мозга ракообразных, более того, у многих видов он заметно сложнее. Раки наглядно и доступно демонстрируют нам, на что способны такие животные и что может происходить у них в голове.

Другой путь

Мы стремимся понять способ бытия животных, который отличает их от всех других живых существ. Этот способ бытия появился благодаря особому строению тела животного – он возник в результате эволюции действия наряду с сопровождавшим и подталкивавшим его развитием новых видов ощущения. Но, несмотря на то что здесь просматривается определенная схема, довольствоваться таким упрощенным представлением нельзя. Наряду с теми этапами эволюции животных, которые мы изучали в двух предыдущих главах, существует и другой путь – путь, которым шла прежде всего эволюция растений, но и некоторых видов животных тоже{89}.

Представьте себе простое животное, которое может выиграть – в эволюционном смысле – от того, что станет больше. Добиться этого можно двумя способами. Первый: сохраняя привычную форму, попытаться вырастить такое же тело, но большего размера. Этот подход порождает новые требования к обмену веществ и координации. Но есть и иной способ: раз за разом дублировать имеющееся тело, снабжая его близнецами, остающимися в тесной связи друг с другом. Такое строение организмов биологи называют модулярным.

Так появляется тесно связанная колония, мозаика, состоящая из одинаковых, повторяющихся элементов. Это несколько напоминает жизненный цикл клеток, которые многократно делятся, формируя тело, подобное нашему, но теперь повторяющиеся элементы – это отдельные животные (или другие похожие единицы). Так заведено у кораллов и в значительной степени у растений.

При взгляде на модулярные организмы непонятно, что считать отдельной особью – то ли ветвящийся коралл целиком, то ли отдельные полипы, из которых он состоит. Составные элементы модулярного организма, как правило, пользуются значительной автономией. Зачастую они даже способны самостоятельно размножаться, хотя и не способны существовать в отрыве от целого.

Модулярные организмы нередко принимают ветвящийся вид, свойственный деревьям{90}. Образ жизни, а точнее, поведение существ, ступивших на этот путь, дальше обычно не усложняется, а зачастую становится еще проще. Кораллы, которые только и умеют, что расширяться и сжиматься, – типичный пример. Но есть существа, в некотором смысле дошедшие до крайности.

В предыдущей главе мы познакомились со мшанками – кустообразными созданиями, в чьих веточках находят себе приют голожаберные моллюски{91}. Так вот, мшанки, которые долго шли по тому же эволюционному пути, что и муравьи, осьминоги и другие животные, в итоге свернули в сторону формы, свойственной растениям. На самом деле мшанки (даже их название происходит от слова «мох») – близкие родственники моллюсков. Мшанки – билатерии, у них есть правая и левая сторона и даже нервная система. Однако в какой-то момент они дружно шагнули к иному образу жизни. Многие виды мшанок образуют колонии, которые выглядят точь-в-точь как подводные мхи или кустарники.

Какой будет окончательная форма тела у таких организмов, в особенности у ветвящихся, можно предсказать лишь отчасти. Дуб всегда принимает форму дуба, но число веток у деревьев разное – в отличие от людей, у которых, за редким исключением, по две руки и по две ноги на каждого.

Человек, как и креветка, и осьминог, – унитарный организм. У нас есть конкретная форма, повторяющаяся из поколения в поколение; органы, из которых мы состоим, не самодостаточны. Унитарное строение важно для овладения действием: предсказуемая форма тела создала условия для постепенной его эволюции. Нервная система получила шанс поколение за поколением оттачивать одни и те же координированные движения.

Модулярные же организмы, как правило, неподвижны. Очень немногие умеют плавать – скорее дрейфовать. Но если какие-то из модулярных морских животных начинают овладевать движением, они обычно приобретают унитарный вид. Актиния, которая неплохо плавает, – это один большой полип. Модулярные организмы не способны производить сложные действия как единое целое, и в этом отношении они напоминают растения.

Растения, как мы узнаем далее, далеко не инертны. Они ощущают и реагируют. Однако они применяют эти свои способности не так, как животные. Растения используют их для формирования тела. В форме тела растения отражена история его ощущений – с какой стороны светило солнце, и так далее. Если тело менее интегрировано, его форма может варьировать, свободно приспосабливаясь к обстоятельствам.

Однажды я рассматривал под водой колонию мшанок. Том Дэвис – дайвер, который снимал на видео мягкие кораллы, – сопровождал меня в этом погружении; он и показал мне ее. На ножках мшанок жили крохотные голожаберные, каждый не больше пары миллиметров в длину. Этот вид мшанок – клубок полупрозрачных нитей, по виду неотличимый от стеклянной лапши, – называют мшанкой-спагетти. Она совершенно не похожа ни на животное, ни на колонию животных и действительно напоминает слипшуюся в комок лапшу.

Стараясь поймать в объектив животное, на которое указывал Том, я нащелкал уйму фотографий. Позже, просматривая их на экране компьютера, я заметил в переплетении нитей крошечных моллюсков и подивился, насколько же мшанка, со всеми ее стебельками и веточками, похожа на куст. Но все эти стебельки, повторюсь, есть крохотные животные, обладающие собственной нервной системой, навечно связанные со своими соседями. Хотел бы я знать, что происходит в их внутреннем мире. Неожиданно я заметил тонкий красный штришок. Приблизив картинку, я понял, что это клешня, крохотная, как коготок. Коготок торчал на конце того, что я сначала принял за стебелек мшанки, но этот «стебелек» цеплялся за соседний чем-то явно инородным – крохотным крючочком. Глядя на клешню, уцепившуюся за стебелек, я понял, что смотрю не на элемент колонии мшанок, но на членистоногое.

Сегментированное тельце и ножки животного были такими тоненькими, что с первого взгляда его трудно было отличить от ниточек мшанки. Приглядевшись, я смог различить головку и само тельце. Оно было хрупким, почти прозрачным, с острыми, как иголочки, клешнями. Потом я заметил еще одного такого же, а за ним и третьего. Когда я пролистал остальные фото, то понял, что эти создания пребывали в постоянном движении. Это были капреллиды, или креветки-скелеты[9]. Среди веточек мшанки сновала стайка хрупких зловещих скелетиков. И бледные неподвижные стебельки, и ползающие по ним скелетики – животные, обладающие мышечной и нервной системами, просто они эволюционировали разными путями.

Через пару недель я вернулся в то же место, теперь уже специально, чтобы увидеть капреллид. «Увидеть» их оказалось не так-то просто: они практически невидимы. Часто мне удавалось разглядеть их только на фотографиях, и тогда я понимал, что они были буквально повсюду. Сгибаясь, свешиваясь вниз головой, касаясь друг друга своими крошечными коготками, они наводняли кадр; еле различимые, креветки постоянно присутствовали на заднем плане. Теперь, рассматривая сделанные при погружениях фотографии, я часто замечаю маленькие стада морских козочек. Они словно крошечные призраки ушедших в небытие поколений, населяющие свой участок моря.

Декоратор

Мы с вами уже существенно продвинулись вперед по дороге, которой шла эволюция животных. Все началось, когда несколько клеток-эукариотов, почти ничем не отличавшихся от других таких же, ступили на путь, который позже привел к слиянию воедино несметного числа клеток и к возникновению нового вида живых существ. Когда у первых животных появились нервная система и мускулатура, появилось и действие на многоклеточном уровне. Затем возникли первые билатерии и стартовала серия ветвлений. Все это случилось еще до кембрия, а основная масса событий произошла до того, как отложились первые фоссилии. В кембрийском периоде началась гонка вооружений – развитие действия и ощущения. Начало новому способу бытия положили членистоногие, чьи суставчатые конечности и жестко заданная форма тела способствовали эволюции действия.

Перед вами рисунок участка древа жизни, вмещающий в основном те стадии эволюции и тех животных, о которых мы говорили до сих пор.

Как и на первом таком рисунке, линия времени направлена вверх, а огромному числу животных места не нашлось. На подобных схемах роль первых билатерий отражена наглядно. Мы не знаем, как эти животные выглядели; неплохим ориентиром принято считать плоских червей. Как видно на иллюстрации, ветвление началось с какого-то похожего животного. До этого момента наша история была одновременно историей муравья, краба и осьминога. После все эти линии развивались независимо друг от друга.

Однажды, ныряя недалеко от подводного трубопровода, с описания которого начинается эта глава, я заметил губку – темно-красную массу с плоскими мягкими отростками, которые заставили меня вспомнить детский фильм «5000 пальцев доктора Т». Губка ничего не делала – обычное занятие губок, если смотреть на них невооруженным глазом. Но вдруг она ни с того ни с сего пришла в движение. В то же мгновение я догадался, что передо мной краб-декоратор.

Краб-декоратор – еще один представитель членистоногих. Для маскировки он использует губку: помогает губке вырасти у себя на панцире, для чего отращивает там специальные крючочки, способные удержать дополнительный вес. Крабы-декораторы маскируются даже самоотверженней раков-отшельников с их актиниями. Отшельник забирается в пустую раковину моллюска и пересаживает на нее актинию. Краб-декоратор помещает представителя иного вида на свое собственное тело, прямо на панцирь. Нередко он разводит на панцире целый сад, украшая себя губками, кораллами и другими стрекающими. Все эти сидячие формы жизни несъедобны для большинства других животных. Так краб защищается. Его убранство служит для маскировки, а заодно и отпугивает хищников, прежде всего осьминогов.

Теперь то, что я сначала принял за губку, ползло по морскому дну. Показалась клешня. Крабы-декораторы передвигаются гораздо медленнее других крабов. Они тяжеловесные и медлительные, потому что ткани неподвижной губки, покрывающие тело и сочленения конечностей, затрудняют движения. Краб поднял голову и замер, демонстрируя мне два очень разных продукта эволюции животных.

Прощание

Примерно через две недели после встречи с однорукой креветкой, дирижировавшей акулой, я вернулся на то же место, надеясь еще раз повидать маленького маэстро. По дороге я наткнулся на довольно агрессивную осьминожиху, которая пыталась отогнать меня от своей берлоги. Когда я приближался к расщелине, где жила креветка, я забеспокоился, что осьминог, по крайней мере этот, мог съесть креветку за то время, что прошло с моего последнего визита. Но он был там, однорукий дирижер, прятавшийся под уступом. Акулы не было видно.

В этот раз он был менее активен и не особо мной интересовался, но в конце концов вылез, чтобы посмотреть на меня и помахать клешнями. Сегодня он выглядел не слишком ухоженно: к тельцу и ножкам прилипли какие-то водоросли. Тем не менее я был рад его видеть.

Между погружениями я постарался больше узнать об этих креветках{92}. Я прочел, что живут они долго, что они территориальные и моногамные и пару создают на всю жизнь. В неволе они доживают до пяти лет. Более того, креветки-боксеры узнают друг друга. В исследовании, проведенном в 1970-х годах, брачных партнеров разлучали на ночь или две, а потом воссоединяли и сравнивали их поведение с поведением особей, которых подсаживали к посторонним креветкам. Чужаки были того же пола и размера, а по виду (насколько могли судить люди) не отличались от прежних партнеров испытуемых, однако креветки чувствовали подвох. Незнакомцы, ссаженные в один аквариум, чаще любезничали друг с другом и чаще дрались. Воссоединившиеся пары возвращались к привычному поведению.

По данным того же исследования, в дикой природе пары креветок-боксеров, как правило, проводят весь день в пределах досягаемости усиков, но ночью иногда удаляются на несколько метров (чаще всего так поступают самцы), а к рассвету возвращаются. Большую часть жизни креветки проводят на территории площадью около одного квадратного метра.

Я вспомнил, что пару месяцев назад видел тут двух креветок. Обе они энергично двигались, и все их клешни были на месте. У меня даже сохранилось видео, на котором они, стоя лицом к лицу, активно взаимодействовали при помощи усиков. Казалось, что они трогают и ощупывают друг друга безо всякой цели и системы. Что это было? Общение? Груминг? В статье 1977 года написано, что, скорее всего, креветки-боксеры узнают друг друга по выделяемым химическим веществам. Но меня заинтересовало активное соприкосновение множества конечностей, которое я наблюдал у этой пары.

Самки крупнее самцов, и это единственное внешнее различие полов. Я не мог с уверенностью определить пол моей одинокой однорукой креветки. Мне стало жаль животное, которое явно потеряло брачного партнера, даже если оно и не принадлежало к той паре, которую я встречал раньше. Кроме отсутствия клешни, тело его демонстрировало типичные для подводного мира признаки увядания: он обрастал водорослями. И тогда я подумал: а не была ли виденная мною сценка грумингом?

Еще через две недели я снова туда вернулся, хотя мне и пришлось три часа добираться до побережья, чтобы навестить креветку. Море было неспокойно. Все вокруг казалось темнее и неприветливей, чем в прошлый раз. Асцидии кашляли и чихали{93}. Я добрался до знакомого уступа и ровно на том же месте увидел одинокую креветку того же вида и размера, но уже без обеих рук. Скорее всего, это была та же самая особь, лишившаяся второй своей длинной клешни.

Сначала я заволновался: как маэстро сможет прокормиться, если у него теперь нет ни одной большой клешни? Но у него оставалось еще достаточно конечностей – как минимум некоторые из четырех клешней поменьше. Этими маленькими клешнями он довольно ловко подбирал съедобные кусочки и отправлял их себе в рот. Однако двигался он уже не так энергично, как раньше. Он выглядел усталым, очень одиноким, и дни его, вероятно, были сочтены.

5. Происхождение субъекта

Субъект, агент, самость

Ну и где же мы сейчас? Что касается эволюции, мы уже прошли путь от зарождения жизни до первых животных, а затем до появления действия, нервной системы и зрения. Сейчас мы в кембрии. Мы изучаем царящих здесь деятельных членистоногих, но в их тени уже появляются животные, которые в следующих главах окажутся в центре внимания: позвоночные и головоногие – уникальные моллюски, которые перевернут наше представление обо всех затронутых здесь темах.

Далеко ли мы продвинулись в философском плане, насколько мы близки к заявленной цели: осмыслить эволюцию разума и связь между телесным и ментальным? Что ж, какой-то путь мы преодолели; идеи, представленные выше, помогли нам перекинуть мостки через эту пропасть. Позже я познакомлю вас и с другими теориями, а сейчас настал подходящий момент, чтобы подвести промежуточный итог и посмотреть, как все вышесказанное выглядит под философским углом. В этой главе я буду тянуться вперед и возвращаться назад – тянуться, чтобы показать, что мы достигли определенного прогресса, возвращаться, чтобы опровергать заблуждения, в свете которых проблема разума и тела кажется более неподатливой, чем она есть на самом деле.

Эволюция, как стало ясно из последних глав, породила не только новые организмы, крупнее и сложнее прежних, но и новый способ бытия, новый вид самости. Новые организмы обладали иной внутренней организацией и иначе взаимодействовали с окружающей средой.

Ведущую роль в эволюции животных сыграло появление новых видов действия, а именно координированного перемещения миллионов клеток, осуществляемого при помощи мускулатуры и нервной системы. Чтобы направлять эти действия, возникли новые виды ощущений. Когда оба эволюционных новшества действуют сообща, мы имеем дело с существами, которые реагируют на окружающую среду как на нечто внешнее, отдельное: они чувствуют и действуют, опираясь на безотчетное самоощущение (вспомните креветку, которая перестала хватать себя за ножку заблудившейся клешней).

Ранее я ввел два понятия – субъективность и агентность. Они описывают две стороны единого целого, знакомого нам из повседневного опыта. Это целое – индивид, действующий и ощущающий, что происходит вокруг. Субъективность включает в себя то, что ощущается и кажется; агентность связана с поведением и инициированием. Все живые существа (или все клеточные формы жизни) демонстрируют нечто вроде субъективности и агентности, но у животных эти свойства видоизменяются.

В философских спорах о связи разума и тела главным камнем преткновения выступает как раз субъективность – выражение «субъективный опыт» используют в качестве одного из названий того, что так трудно объяснить. Как представляется, агентность понять проще. Но мы уже знаем, что в реальной жизни чувство и ощущение множеством нитей сплетены с действием. Философ Сьюзен Хёрли придумала яркий образ, помогающий лучше понять отношения субъективности и агентности{94}. Хёрли говорит, что общепринятое представление на этот счет ошибочно. Обычно мы рисуем себе картину, в которой человек «видится как субъект и агент, стоящие, так сказать, спина к спине». Индивид превращается в расколотый, расщепленный объект, две грани которого независимо друг от друга соприкасаются с внешним миром. Со стороны субъекта мир воздействует на человека через ощущения. Со стороны агента человек выбирает, как отреагировать, и действует. Субъект и агент воспринимаются как две половины личности, чуть ли не как два отдельных человека. Но эти роли связаны теснее, утверждает Хёрли, и картинка «спина к спине» вводит в заблуждение. В каждом из нас субъект и агент спаяны воедино.

Есть и другой способ охарактеризовать то новое, что появляется в процессе эволюции животных. Животные становятся точкой пересечения, узлом вселенской сети причин и следствий. Получая информацию через органы чувств, живое существо превращается в центр, к которому эти линии сходятся, а инициируя действие, оно становится центром, от которого они расходятся и распространяются и зачастую закольцовываются, воздействуя на его же органы чувств. Кроме того, в этой же точке настоящее пересекается с прошлым: предыдущий опыт и то, насколько успешными были прежние действия, влияет на поведение в текущий момент. Информация, полученная здесь и сейчас, переплетается со следами минувшего.

Эти свойства, а также место, которое животные занимают в мире, – универсальные, хотя и не безусловные следствия их образа жизни. У животных имеется точка зрения, они действуют, исходя из нее. Кое-какие из загадок под собирательным названием «субъективный опыт» представляют собой ожидаемые и вполне постижимые следствия эволюции животных. Грубо говоря, эволюция агентности порождает субъекта.

Квалиа и другие загадки

В первой главе я писал, что одна из задач этой книги – обрести почву под ногами в дискуссиях об опыте животных. Если этого не сделать, ничто не помешает нам с равным правом приписывать чувства инфузории или отказывать в них рыбе. Я попробую распутать этот узел. Для этого нам кое-чего не хватает, в частности знаний об отдельных животных, о том, что они умеют и что происходит у них в голове. Это вполне конкретные научные вопросы. Но загвоздка не только в них: все запутывается из-за отсутствия ориентиров, затрудняющего осмысление подобных вещей. Оно родственно одной очень старой проблеме, проявляющейся в традиционных аргументах против материализма.

Рене Декарт, живший в XVII веке, воображал, что может быть бестелесной душой, и аргументировал это так: а вы уверены, что физическое тело у вас вообще есть?{95} Может, это иллюзия? А вот сомневаться в наличии разума вы не можете (чем вы тогда будете сомневаться?), поэтому разум и тело – совершенно не одно и то же. Невозможно быть только лишь телом и не более, если это тело – нечто для вашего существования не обязательное[10].

В современном виде эта цепь рассуждений представляет собой тот же мысленный эксперимент Декарта, только наоборот. Обдумайте возможность существования тела, не обладающего душой или разумом. Представьте, например, точную физическую копию обычного человека. Если материалисты правы, двойник обязательно должен обладать опытом. Однако это опять-таки не очевидно. Ваша физическая копия может оказаться чем-то вроде «зомби», как выразился Дэвид Чалмерс, чем-то полностью лишенным сознания{96}. Если такое на самом деле возможно, тогда действительно тело и разум никак не одно и то же; разум оказывается неким довеском. Разум в этом случае может являться продуктом физических процессов, происходящих в мозге и теле, но не может быть ими.

Согласен, в таком разрезе разум кажется чем-то таким, что можно отделить от тела. Но подобное впечатление – следствие одной из причуд нашего воображения. Томас Нагель, несмотря на свое критическое отношение к материализму{97}, заметил эту особенность и показал, каким образом она вводит нас в заблуждение. Существует несколько разновидностей воображения. Одну из них называют «перцептивной» – с ее помощью мы представляем, как что-то слышим или видим. Другую называют «сопереживающей» – с ее помощью мы можем представить, что значит быть кем-то. Сопереживающее воображение включается только в отношении другого разума – мы не способны поставить себя на место того, что (как мы думаем) не обладает разумом или по крайней мере опытом. Перцептивное воображение, напротив, запросто направляется на тела – объекты, которые можно увидеть, услышать, потрогать. В мысленных экспериментах объекты, которые мы представляем себе, используя перцептивное и сопереживающее воображение, можно соединять, разделять и менять местами без ограничений. Составив одну комбинацию, мы представляем душу без тела (выключая перцептивную сторону); составив другую – воображаем тело без души (на этот раз выключив сопереживающую сторону). Сам факт, что мы так умеем, никоим образом не показывает, какие объекты действительно можно разделить, поскольку они отдельны по своей природе.

Сам Нагель считал, что психика, скорее всего, непостижима с материалистической точки зрения, но при этом отрицал, что ошибочность материализма можно доказать мысленными экспериментами такого рода, и тут я с ним согласен.

Подобная неопределенность, пусть и не такая явная, наблюдается и в других областях. Вы можете взглянуть на инфузорию и, используя тот тип воображения, о котором писал Нагель, наградить ее внутренним миром, а при взгляде на рыбу вообразить, что внутри у рыбы – тьма. Такое ничем не ограниченное фантазирование не поможет нам узнать ничего нового. Воображение – полезный инструмент, и по ходу повествования я с его помощью не раз пытался вжиться в миры самых разных животных. Но цель этой книги – отыскать недостающие концепции, которые зададут нашим фантазиям рамки, повысив тем самым шансы приблизиться к истине.

Выше я писал, что некоторые аспекты того, что мы называем «субъективным опытом», – закономерное следствие эволюции животных, эволюции ощущения и действия, появления точки зрения и так далее. Однако другие философы могут заметить, что ничто из упомянутого ни на шаг не приближает нас к пониманию опыта как такового, потому что не помогает справиться с труднейшей из проблем в этой области. Как объяснить качества, присущие опыту, – красноту красного, «кларнетное» звучание кларнета? Когда вы видите перед собой зелень листвы, это как-то ощущается. Это так называемое «сырое ощущение» совершенно отчетливое, но объяснить его с биологической точки зрения практически невозможно. Общепринятый и печально известный термин для обозначения этих свойств опыта – «квалиа». Как определить место квалиа в мире и какая роль отведена им в эволюционном процессе?

Некоторые критики, в частности философ Дэниел Деннет, пытаются показать, что сама идея квалиа – ошибка и иллюзия{98}. Другим, для кого нет ничего более неоспоримого, чем ощущаемые краски и звуки, такая критика кажется чистым безумием. Я же считаю, что некоторые из проблем, которые ставят перед нами квалиа, реальны; их нельзя просто так сбросить со счетов. Я хочу поставить этот кусочек головоломки на место, снизив тем самым уровень научной радиоактивности квалиа.

Когда человек с нормальным зрением смотрит на помидор и воспринимает его цвет, биологические процессы, которые в этот момент происходят у него внутри, обладают определенными физическими свойствами и отличительными чертами; они «присущи» опыту и наделяют его конкретными ощущениями, испытываемыми человеком, который и есть вся эта биологическая активность. Основная трудность здесь – объяснить, почему эти процессы наделяют человека ощущением красного, а не, скажем, синего. Это действительно проблема – настоящая научная проблема. Однако ряд представлений о роли науки в разрешении загадки квалиа, ряд требований, предъявляемых материалистам, чрезмерны и нерациональны. Научным описаниям не под силу отразить или вместить опыт, который их призывают описать; знать об опыте не то же самое, что испытывать его, даже если знание помогает его вообразить. Кое-кто из критиков материализма, кажется, хочет, чтобы описание опыта человека или другого животного, которое нельзя дать иначе как от третьего лица, волшебным образом превратилось в нечто, чем оно в принципе стать не может, – в повествование от первого лица{99}.

Когда люди задумываются о квалиа, они порой ставят вопрос похожим образом: предполагается, что материалист станет описывать физические процессы от третьего лица, но при этом воссоздаст квалиа. Иными словами, краснота, зелень и звучание цимбал каким-то образом появятся внутри описываемой системы. Но это грубая ошибка. Квалиа – не побочные явления, которые нужно объяснить и которые образуются в процессе работы физической системы. Квалиа – неотъемлемая характеристика того, что значит быть этой самой системой. Опыт – это точка зрения сложной живой системы, а вовсе не нечто, порожденное ее активностью.

Представление о квалиа выходит за разумные пределы и в другом отношении. Примеры, на которых зациклены философы, превращаются в модель для описания всех видов опыта. Если все время думать только о красноте красного, любой опыт будет казаться лишь чередой сменяющих друг друга звуков и красок. Типичным примером опыта становится восприятие чистого цвета. Мы могли бы назвать это «ощущениями Ротко» – в честь американского художника Марка Ротко, одного из основоположников «живописи цветового поля». Название не только запоминающееся, но и хорошо отражающее суть дела. Я думаю, что картины Ротко производят такое своеобразное впечатление из-за того, что процесс их восприятия идет вразрез с обычным актом видения. Наше зрение исследует, «ощупывает» объекты; зрительный образ формируется по контрасту с фоном, и это позволяет человеку делать выводы о расположении предметов в пространстве. Но цветовые поля не существуют ни внутри нас, ни снаружи. Да, мы способны их воспринимать, но обычно зрение работает не так. Я думаю, именно оторванность от телесного опыта и делает творения Ротко такими притягательными и популярными.

Чтобы развить эту мысль, я опять воспользуюсь идеями Сьюзен Хёрли, которая настойчиво исследовала эти вопросы до своей безвременной кончины в возрасте пятидесяти двух лет. Хёрли ввела в философию представление из физиологии и нейробиологии зрения, где принято различать в мозге две системы: систему «что» и систему «где»{100}. Система «что» имеет дело с формой и цветом, система «где» – с расположением в пространстве. Эти два вида информации действительно обрабатываются в разных зонах мозга, поэтому такое разграничение хотя и грубое, но уместное. За восприятие формы, например, отвечает система «что», но представление о форме предмета невозможно получить, не учитывая пространственного взаиморасположения его частей (а за это несет ответственность система «где»). Обычно системы работают в тесной связке.

Каждая из этих сторон зрения по-своему связана с действием и с поступающими от него сигналами. В обычных обстоятельствах вы определяете, «где» находятся объекты с поправкой на собственные движения; к тому же информацию, поступающую от органов зрения, можно перепроверить осязанием. Этот аспект зрения – неотъемлемая часть ощущения себя в противопоставлении миру. Вы – объект, изменяющий свое положение относительно других движущихся объектов. Цвет – контрасты и тени, подчеркивающие форму, – помогает вам ориентироваться, но само по себе восприятие цвета обычно не так сильно увязано с действием, как восприятие формы. Цвет прикосновением не перепроверишь, а если говорить о картинах с цветовыми полями, то формы там еле просматриваются и системе «где» практически нечего делать. Хёрли считает, что работа, которую выполняет для нас система «где», «лежит в основе общей перспективы или точки зрения воспринимающего субъекта и агента, даруя ощущение присутствия в мире и в конечном итоге – чувство обладания разумом»{101}. Я не отрицаю, что, рассматривая цветовые поля, в которых системе «где» не на что опереться, мы получаем реальные ощущения, однако они далеко не настолько типичны, как некоторые думают.

Какими путями шла человеческая мысль, которая в итоге поставила перед нами проблему в существующем виде? Почему квалиа оказались в центре внимания?

Предшественники квалиа зародились и укрепили свои позиции в XVII, XVIII и XIX веках. Все началось с «простых идей» и «впечатлений» философов-эмпириков, в частности Джона Локка, Джорджа Беркли, Дэвида Юма и Джона Стюарта Милля{102}. Под простыми идеями и впечатлениями они понимали чистые ощущения, наподобие пятен цвета или кратких звуков. Считалось, что разум складывается из них, как из кубиков. В некоторых философских доктринах было принято считать, что кроме простых идей в психике больше ничего и нет, но и во всех остальных учениях простые идеи тоже доминировали в представлениях о восприятии и опыте. Понятие чистых ощущений выполняло в философии две функции. Во-первых, была сделана попытка определить через него содержание разума и принципы его работы, а во-вторых, оно помогло сформулировать новую теорию познания и избавиться от устаревших догм. Если мы сводим познание к распознаванию повторяющихся паттернов в ощущениях, то от значительной части сбивающего с толку интеллектуального мусора можно отказаться.

Англоязычная философия длительное время придерживалась именно такого представления о разуме (с небольшими изменениями). В начале ХХ века место простых идей заняли чувственные данные, игравшие ту же двойную роль. В современной философии нет места «простым идеям» или «чувственным данным», однако они продолжают жить – теперь уже в виде квалиа.

Примерно с конца XVIII столетия представление о том, будто разум и познание можно полностью свести к ощущениям, все чаще сталкивалось с возражениями. Его критиковали за то, что оно изображало разум абсолютно инертным. Высказывались и другие претензии, но основной была именно пассивность разума. Немецкая идеалистическая философия отрицала такие атомистические представления об опыте и склонялась к другой крайности, утверждая примат самоопределяющегося, независимого сознания{103}. В этой области противоречащие друг другу сверхценные идеи сменяли одна другую.

Современным дебатам об ощущении и действии не чужды столь же разительные контрасты. Подход под названием энактивизм пытается, по крайней мере в некоторых своих версиях, представить само восприятие как вид действия: «видение – это образ действия», а опыт – это «то, что мы делаем»{104}. Энактивисты упирают на обратную связь между действием и ощущением – на тот факт, что действия влияют на ощущения, – и пытаются перетащить ощущение целиком на сторону действия. Исходя из моей интерпретации, может показаться, что энактивисты перегибают палку; именно так я и думаю. Они пытаются как можно дальше отойти от картины, в которой воспринимающий ум представляется простым экраном или пассивным сосудом, где возникают квалиа, но заходят так далеко, что полностью отрицают воспринимающую сторону разума, которая между тем абсолютно реальна.

Неотъемлемая черта философии как науки – формулирование утрированных теорий. Как колко заметил американский философ Джон Дьюи, студент философского факультета поначалу ошарашен полной несовместимостью соперничающих подходов (все меняется; нет-нет, перемены – просто иллюзия), а потом уже и сам привычно передвигает эти неустойчивые конструкции по шахматной доске{105}. Это болезнь философии, но это же и метод обретения новых идей: одна гипертрофированная и упрощенная картина противопоставляется другой. Что касается конкретной области осмысления опыта, то здесь нам по непонятной причине сложно признать очевидное: живые системы сообщаются с внешним миром, а ощущение и действие – две стороны одного процесса. Внимание философии, как кажется, произвольно перескакивает с одного на другое.

За пределами ощущений

Тема этой главы – опыт и субъективность, но пока мы в основном говорили о чувственном опыте. Я раскритиковал ряд философских воззрений на ощущение, но главная ошибка большинства недавних работ по философии – это мысль о том, будто ощущение не только важная часть опыта, но чуть ли не единственная его составляющая. Если мы хотим лучше понять роль и место опыта, эту гипотезу тоже нужно оставить в прошлом.

Философы, которые считают любой опыт чувственным, не спорят с тем, что какие-то чувства рождаются и внутри нас. Они называют «ощущением» распознавание не только внешних процессов, но и внутренних (таких как голод или лихорадка). У нас есть ощущения, приходящие извне – и изнутри. Те же философы иногда говорят не об ощущении, но о перцепции, однако эти понятия очень близки. Приведу два примера высказываний, принадлежащих философам схожих взглядов, но разных поколений. Джесси Принц, с которым я работал в Нью-Йорке, прямо говорит: «Сознание целиком перцептивно»{106}. Фред Дрецке, один из тех философов, кто особенно повлиял на меня, когда я был студентом, и с кем мне довелось работать в Стэнфорде перед тем, как он ушел на покой, думает так же, но формулирует менее безапелляционно: может быть, сознание не полностью таково, но «нагляднейшие и самые убедительные» его примеры – это «чувственный опыт и убеждения».

Но согласны ли вы считать чувственный опыт и убеждения «нагляднейшими и самыми убедительными» примерами сознания? Честно говоря, эмоции, желания, настроения и потребности представляются не менее наглядными и убедительными. Я бы даже сказал, что в качестве примеров сознательного опыта они кажутся несколько нагляднее убеждений.

Предположим, эмоции и настроения отражают гормональную активность и прочие состояния организма. При таком подходе любой опыт сводится к ощущению, либо отражению, либо фиксированию чего-либо. С этой точки зрения плохое настроение сигнализирует, что у вас внутри что-то происходит. При этом альтернативная гипотеза упорно игнорируется, хотя и лежит на поверхности: настроение – это не предъявление какого-либо факта или состояния; это и есть ваше состояние в настоящий момент.

Возьмем другой пример. Подумайте об уровне энергии, в частности об усталости. Пусть это будет не физическая усталость, возникающая вследствие перенапряжения мускулов, но психологическая. Предположим, вы управляете автомобилем и постепенно ваш уровень энергии снижается. Вас охватывает чувство тяжести и вялости. Это как-то ощущается; это часть опыта. Похоже ли, будто эти ощущения сигнализируют о состоянии вашего тела подобно датчику топлива, который сообщает, что в баке кончается бензин? Альтернатива, повторюсь, в том, что ваш опыт просто включает в себя этот туманный, тяжелый способ бытия, словно бы пропитывается им. Существует ощутимая разница между теми мыслительными процессами, которые замедлены и затруднены, и теми, которые подвижны и свободны. Уровень энергии – характеристика вашей жизнедеятельности, причем такая, какую можно ощутить.

Подумайте и о всплесках решимости. Они также противоречат представлению, будто опыт – это перцепция и регистрация событий, и ничего более. Они заставляют считать опыт одной из сторон жизнедеятельности как таковой. Опыт не просто сообщает некую информацию. Большая часть жизни просто ощущается нами.

Насколько большая? Вот слова философа Джона Сёрла:

Представьте, что вы очнулись ото сна без сновидений в абсолютно темной комнате. Вы еще ни о чем не успели подумать и почти ничего не почувствовали. Кроме давления тела на кровать и прикосновения одеяла, которым вы укрыты, вы не получаете никаких внешних сенсорных стимулов. И все равно должна быть разница в состоянии мозга между состоянием минимального бодрствования, в котором вы находитесь сейчас, и полностью бессознательным состоянием, в котором вы пребывали раньше… Такое состояние бодрствования представляет собой базальное, или фоновое, сознание{107}.

«Базальное» в этом контексте означает первичное или базисное, то есть базовый уровень. Похоже, что Сёрл в этом отрывке описывает нечто существующее на самом деле. Но вот значение описанного не так очевидно. Если продолжить эту цепь размышлений, можно прийти к выводу, что в сознании не обязательно должно что-то происходить, – это просто состояние. Это заметно отличается от большинства современных подходов в психологии и философии, которые считают сознание чем-то вроде способа предъявления информации разуму. Если так, то какая-то информация в нем обязательно должна присутствовать. Приверженец такого подхода мог бы возразить Сёрлу, что в его примере с пробуждением в сознании всегда будет иметь место какой-нибудь внутренний монолог, ощущаться легкий голод или что-то подобное. С другой стороны, в противовес философам и психологам некоторые видные ученые-нейробиологи, в том числе Рудольфо Льинас, в общих чертах описали такой подход, в котором сознание рассматривается как что-то вроде «состояния», о котором пишет Сёрл, – с этой точки зрения сознание отражает информацию, поступающую от органов чувств, но не зависит от нее{108}.

Возможно ли как-то иначе описать то, что происходит, когда вы просыпаетесь в темной комнате и ощущаете слабые проблески сознания? Давайте, например, скажем, что вы вновь ощущаете свое присутствие.

Идея чувства присутствия ютится на периферии последних дискуссий об опыте, и смысл ее ясен не до конца{109}. Иногда это просто выразительный оборот, с которым связаны туманные надежды. Чувство присутствия принято определять как ощущение того, что вы существуете и присутствуете в действительности. Наполнить эту идею конкретным содержанием довольно трудно, но есть неплохой способ почувствовать, какую роль она способна сыграть: надо пойти от обратного. Пару страниц назад я критиковал представление, будто любой опыт – это всего лишь восприятие, регистрация происходящего. Сторонники такого подхода обычно соглашаются и с тезисом «прозрачности» сознания{110}. Суть его в том, что, воспринимая, мы не отдаем себе отчета в своем «я» и не осознаем процесса восприятия, но воспринимаем лишь объекты, на которые направлено наше внимание. Сознание прозрачно, и мы видим мир (в том числе собственное тело) как бы сквозь него. Похожие идеи выдвигают и некоторые авторы, которые пишут о медитации, утверждая, что занятия медитацией открывают неожиданное отсутствие «я»{111}. Если идея прозрачности верна, тогда сознательный опыт всегда направлен на что-то еще, а сознание – не более чем ориентация или репрезентация.

Тезис «прозрачности» – пример стремления избавиться от «я», которое прослеживается во множестве суждений об опыте. Идея присутствия опровергает этот тезис, а вместе с ним и представление о субъекте как о носителе сознания или сосуде, куда помещается опыт. Пусть «я» – это не центр и не фокус восприятия в обычных условиях, оно все же никуда не исчезает. Как минимум для некоторых из нас чувство присутствия в окружающей реальности – важная часть опыта.

Но что это за чувство? Признавая его наличие, трудно противостоять соблазну считать его характеристикой, которая по умолчанию присуща бытию в качестве любого живого организма, существующего в мире{112}. На каком-то базовом уровне все мы способны ощущать некоторые биологические характеристики собственного существования. В таком случае во всем живом некий базовый опыт возникает как бы «в нагрузку».

Идея привлекательная, но, вероятно, слишком примитивная. За чувством присутствия кроется нечто большее; кажется, что оно сильно зависит от замысловатой обработки данных, которая безостановочно идет внутри нас – в основном в фоновом режиме. Сюда относится постоянный мониторинг состояния тела, а также то, как внутренние события соотносятся с происходящими снаружи. Если что-то идет не так, эти фоновые процессы проникают в сознание.

Чувство присутствия, которое похоже на ощущение своего тела «своим», подвержено ошибкам: существует масса способов обмануть его и сбить с толку. Взять хотя бы классическую «иллюзию резиновой руки». Когда испытуемый видит, как фальшивую руку гладят кисточкой (настоящую руку, которую он не видит, гладят тоже), человек испытывает реальное ощущение прикосновения и переживает иллюзию, будто резиновая рука и есть его настоящая рука. Иллюзия резиновой руки – только верхушка айсберга{113}. Повреждение мозга может вызывать в сознании самые разнообразные иллюзии, которые до некоторой степени можно воспроизвести в экспериментах, – и тогда человек чувствует, что находится не там, где он находится на самом деле. Нарушений образа тела не счесть. Показательный пример – чувство полного отделения от тела, а также эксперименты, в которых испытуемого заставляют частично видеть и частично ощущать тело, образ которого проецируется в его поле зрения. Для психиатрии нарушение чувства присутствия, такое как ощущение нереальности происходящего, может оказаться тревожным симптомом.

Если чувство присутствия всегда возникает в результате сложных фоновых процессов, это не просто автоматическое следствие существования в живом теле. Можно предположить, что чувство присутствия существует как в простых и изначальных формах, так и в более сложных, которые опираются на внутренние ощущения и тому подобное. Тогда у животных, чьи тела и нервные системы отличаются, простое и постоянное ощущение собственного существования будет принимать разные формы. Идея соблазнительная, но пока я не вижу причин в нее верить. Присутствие ощущается как нечто изначально данное, но полагаться на это ощущение не стоит.

Похоже, что чувство присутствия не является неотъемлемой частью сознательного опыта. Ведь можно почувствовать и «ощущение нереальности» – те, кто его испытывал, говорят, что оно отличается от чувства присутствия. Однако в этом месте можно нащупать важную деталь, необходимую для преодоления разрыва между биологическим и эмпирическим (данным в опыте). Чувство наличного существования придает опыту особенные, отличающие черты – это важная часть субъективности как таковой. Изучая процессы, происходящие в мозге и в организме в целом, процессы, которые наделяют нас чувством реальности существования, мы продвигаемся к нашей цели – к определению места опыта в биологическом мире.

Допустим, нам известна биологическая основа зрения. Мы объясняем его работу через свойства света, устройство глаза, передачу сигнала в мозг и так далее. И все равно нам кажется, что объяснение неполное – оно не отражает того, как зрение ощущается. Я думаю, что объяснение кажется неполным потому, что опыт видения включает в себя чувство присутствия или сопровождается им. Именно чувство присутствия – слабое, трудноуловимое, практически полностью фоновое – объясняет, почему видение определенным образом ощущается.

Философ, ученый – любой человек, склонный к рефлексии, может рассказать об определенных видах опыта, которые, как ему кажется, проливают свет на природу сознания или субъективности. Личные впечатления такого рода ненадежны, но иногда бывает трудно не пойти у них на поводу. Мне самому особенно красноречивыми представляются такие впечатления, где наличествует определенное равновесие между ощущением моего собственного присутствия и восприятием окружающего мира. В этом состоянии разум не поглощен собою, не обращен внутрь себя и не замкнут на себе. Но «я» при этом не становится прозрачным, не исчезает. Напротив, в такие моменты я ощущаю равновесие между собственным присутствием и присутствием окружающих меня вещей. Похожее «равновесие» можно иногда почувствовать при медитации. Вот он, окружающий мир – плюс ощущение того, что вы являетесь его частью. Это полезное чувство, способное вернуть мыслителя к реальности, учитывая, что бытующие в этой сфере теории, особенно философские, впадают в одну из двух крайностей: они либо раздувают роль независимого «я», либо стремятся полностью от него избавиться. Люди вечно пытаются преувеличить одно и проигнорировать другое. В качестве альтернативы мы можем отказаться от заблуждений «прозрачности», не отрицая реальности внешнего мира.

Выше я писал, что в этой главе буду тянуться вперед и возвращаться назад – тянуться, чтобы преодолеть разрыв между телесным и психическим, и возвращаться, чтобы опровергать ошибочные концепции, из-за которых проблема выглядит хуже, чем она есть. Сначала я попытался стянуть разрыв. Эволюция животных сделала их не только сложной совокупностью клеток, но и центром агентности и субъективности. Не появись животные – не было бы и опыта. В этой области существует разнообразие идей и тем, однако я не могу с уверенностью ранжировать их по значимости. Одна из них – появление нового вида живых систем и возникновение жизнедеятельности, присущей животным, то есть такой, которая руководствуется ощущением. Вторая – способ, каким ощущение совместно с действием вызывают к жизни тайное – или явное – чувство себя в противопоставлении другому. В зрительном опыте человека – примере, который так любят философы, – все это сходится в одну точку: мы определяем, с чем мы столкнулись и где оно находится, ощущаем мир и себя в нем, чувствуем свое тело своим и так далее. Неудивительно, что видеть – это не просто получать информацию, не просто снимать окружающий мир на кинопленку; видение как-то ощущается{114}. И хотя философы потратили немало сил на размышления о сенсорной стороне опыта, особенно о пятнах цвета наподобие картин Ротко, тому, что зрение как-то ощущается, мы обязаны и другим свойствам живого. Какие же из процессов, которые мы относим к «подсознательным», оказывают слабое влияние на чувственный опыт?

Эта история все еще далека от завершения, но начало уже положено.

Ночное погружение

Уже стемнело, и в этот поздний час никто, кроме нас с Томом Дэвисом, исследователем мягких кораллов из третьей главы, не погружался в спокойные воды залива. Мы пробирались по мелководью, прокладывая путь через заросли морской травы, в которой кто-то шастал и где время от времени вспыхивали таинственные красные огоньки. Когда мы ушли на глубину, меня поразила пустота и одиночество ночного моря. Если на мгновение выключить фонарик, тебя тут же поглощает давящая тьма. На суше даже ночью всегда есть хоть какой-то свет. Сюда же, на глубину 10 метров, свет практически не проникает. Животных, обитающих здесь, окружают лишь запахи, вкусы и прикосновения.

Том искал редких рыбешек – гостей из тропиков, которые на ночь притулились у рифа. Нескольких он приметил, но каменные уступы были полны спящих рыб, знакомых по дневным погружениям, – больших губасов и морвонгов. Нелегко было разглядеть мелких чужаков среди спящих вповалку местных.

Ближе к концу предыдущей главы я описывал маленькую сценку с участием краба-декоратора. Крабы-декораторы, которых встречаешь днем, обычно покрыты губкой. Во тьме же можно наткнуться на декораторов, украшенных мягкими кораллами. Они словно члены тайного общества, ордена ракообразных, узнать которых можно лишь по отличительным знакам, а увидеть – только ночью. Как раз такой декоратор и вышагивал по рифу. Вдоль его тела стелились жадные пальчики мягкого коралла. Половина ручек коралла была открыта, вторая – сжата в кулачки.

Под уступом дремала большая рыба, поверху маршировал краб, а два рака-отшельника любезничали, стоя лицом к лицу. Раковина одного из них была полностью покрыта актиниями; у второго их было поменьше. Актинии, которым раки подарили мобильность, столкнулись с неожиданным. Вытянутыми щупальцами они касались раковины другого рака и отдергивались, реагируя на прикосновение. Я не заметил, чтобы одна из актиний дотянулась до подружки, восседающей в соседней запряженной раком коляске, но в какой-то момент это наверняка случилось. Кого только не встретишь в темноте!

6. Осьминог

Приступ ярости

Недавно, в тот спокойный час, когда меняется направление приливно-отливного течения, я нырял с аквалангом в одном из тех мест, где растут мягкие кораллы из третьей главы. Обычно в это время все в море затихает, лишь немногие существа странного вида выбираются по своим делам – эти оригиналы друг другу не мешают. Но в тот раз одной осьминожихе не сиделось на месте; когда я ее увидел, она стояла, готовясь ринуться в бой. Похоже, это была самочка средних размеров, не больше софтбольного мяча. Для своего вида она была мелковата, но невероятно активна.

Я последовал за ней. Не вполне уверен, кстати, что это была самка. Пол осьминога на глазок определить трудно, но самцы при движении обычно оберегают одно из щупалец – у большинства видов оно третье справа. Восемь конечностей осьминога расположены вокруг его рта. Если смотреть спереди, те два, что находятся по центру, считаются первой парой – соответственно первым правым и первым левым щупальцами, за ними находятся второе правое и второе левое щупальце, и так далее, до четвертой пары. В нижней части третьего правого щупальца у самцов расположен особый проток, необходимый для спаривания, и самцы обычно не так активно его используют.

Третье правое щупальце осьминога двигалось так же свободно, как и остальные, поэтому я решил, что передо мной самка. Она раз за разом обхватывала и крепко сжимала всеми восемью щупальцами участок коралла или губки, откуда выскакивали самые разные существа. Было интересно наблюдать, кто всполошился, а кто нет. Сильнее всех пугались маленькие прятавшиеся среди кораллов осьминожки: одни осторожно отползали подальше, другие удирали на реактивной тяге. Крабы-декораторы, облаченные в защитный маскхалат из губки, похоже, чувствовали себя в безопасности{115}. Несколько раз щупальце осьминога касалось наряда декоратора, и осьминог двигался дальше, никак на краба не реагируя.

К моему удивлению, морским конькам тоже, по-видимому, ничего не угрожало. Когда осьминожиха нарушала их покой, коньки, взмахивая плавничками, грациозно взмывали вверх, словно фарфоровые пташки. Иногда осьминог случайно касался морского конька, и никто из них, казалось, не обращал на это внимания.

А вот зарывшейся в песок камбале было явно не по себе. Рыбы стремглав удирали. Но заметнее всех нервничали ракообразные, не защищенные плащом из кораллов и губок. Они проворно выскакивали из своих укрытий, а осьминожиха бросалась в погоню. Один краб поплыл прямо ко мне, и осьминог ринулся за ним. Краб запутался в моем снаряжении, и его преследовательница на какой-то момент тоже. Осьминожиха высвободилась, но краб, видимо, от нее улизнул, потому что погоня продолжилась.

Слон в посудной лавке – осьминожиха в зарослях мягкого коралла. Наконец она резко остановилась и зарылась в кучу ракушек и другого мусора. Я не знаю, увенчалась ли успехом ее охота, длившаяся около часа, но она явно задала жару подводным обитателям.

Как я уже сказал, это была не очень большая осьминожиха, но в тот день она была крупнее всех в округе – и не только крупнее, но и активней, и агрессивней: животные улепетывали от нее врассыпную. Сценка казалась реминисценцией времен, когда в морях царили головоногие.

Владычество головоногих

Осьминоги – моллюски, они относятся к той же большой группе животных, что и улитки, устрицы и морские гребешки. Вместе с каракатицами, кальмарами и несколькими другими диковинными существами они составляют класс головоногих.

Появились моллюски, скорее всего, в эдиакарии, и уж точно не позже кембрия. Тело моллюска мягкое, у него нет ни костей, ни внешнего скелета. Но начиная с кембрия многие из них обзаводились серьезной защитой – твердой минерализованной раковиной.

Кажется, имея такое странное тело, трудно стать активным и развить сложное поведение. Но вскоре после окончания кембрия одни древние головоногие оторвались от морского дна и устремились в открытые воды, а другие, вероятно, научились ползать{116}. Раковины обеспечили им плавучесть, а пучок щупалец вокруг рта снабдил новым инструментом поведения.

В последовавший за кембрием ордовикский период некоторые из головоногих увеличились в размерах до 5,5 метра в длину, спереди у них была голова с пучком щупалец, а сзади – длинная коническая раковина. Это были крупнейшие хищники своего времени, отобравшие первенство у членистоногих. Такие головоногие заполонили моря на несколько сотен миллионов лет, но сейчас практически все они вымерли, оставив нам последнего мелкого представителя этого эксперимента эволюции – моллюска наутилуса, который и сегодня обитает в Тихом океане, неспешно поднимаясь к поверхности и опускаясь на дно, следуя своему ежедневному ритму.

Во времена господства динозавров ряды ракушечных форм поредели, но зато другая группа головоногих изобрела оригинальный способ вести жизнь более амбициозную, чем та, что доступна обычному моллюску. Двужаберные (coleoids) – группа головоногих, которая отделилась от остальных еще во времена расцвета ракушечных форм. В следующую геологическую эру – мезозойскую – двужаберные совершили шаг, который имел удивительные и далеко идущие последствия: они переместили твердую ракушку внутрь тела, лишившись панциря, но сохранив плавучесть. Эта эволюционная линия разветвлялась еще несколько раз, в результате чего некоторые головоногие полностью отказались от раковины. До конца процесса добралась только одна группа головоногих, которая лишилась как внутренней, так и внешней раковины, а заодно и почти всех прочих твердых частей тела. Так примерно 100 миллионов лет назад на свет появился осьминог{117}.

Животные ордовикского периода. А: ортоцерас (Orthoceras), крупное головоногое с прямой раковиной; В: астраспида (Astraspid), щитковая рыба того типа, который подробнее описан в главе 7; С: морская лилия, родственница морской звезды (Glyptocrinus); D: трилобиты

У осьминогов самая крупная нервная система среди всех беспозвоночных, и они очень непросты в поведенческом плане. Причем их сложность проявляет себя вполне определенно: осьминоги демонстрируют поисковое поведение, оперируют предметами, проявляют любопытство ко всему новому. Им доступно несколько разных способов передвижения, включая реактивное движение, различные виды «ходьбы» и ползания. Осьминоги настолько активные и сложные существа и так далеки от нас в генеалогическом смысле, что представляют собой особенно примечательный эволюционный эксперимент. В четвертой главе я познакомил вас с основными ветвями дерева животных. Особое место на нем занимает последний общий предок билатеральных (двусторонне-симметричных) животных. От этого неизвестного существа примерно 600 миллионов лет тому назад отпочковались два крошечных побега, которые со временем разрослись в раскидистые ветви. Одна из этих ветвей наша, на другой расположены моллюски, членистоногие и почти все остальные беспозвоночные. Среди всех потомков первого существа с двусторонне-симметричным телом только в трех группах представлены виды, обладающие крупной нервной системой и сложным поведением. Это класс моллюсков под названием «головоногие», членистоногие и позвоночные – взбесившаяся осьминожиха, разбегающиеся от нее крабы и увешанный подводным снаряжением человек, наблюдающий за ними.

Насколько сложным был наш последний общий предок – тема продолжающихся дискуссий. Много лет ученые представляли в этой роли кого-то вроде плоского червя. Но недавние исследования указывают на возможность того, что предковое животное было устроено сложнее, чем предполагалось ранее. Некоторые биологи, изучающие насекомых, предполагают, что слабое сходство в строении человека и членистоногих показывает, что небольшим «исполнительным мозгом» обладали уже самые первые билатерии, – об этом пишут Ник Штраусфельд и Габриела Вольф, и если это так, нам придется серьезно пересмотреть свои представления{118}. Исполнительный мозг, о котором они говорят, не что-то из ряда вон выходящее – это мог быть ограниченный набор управляющих структур в передней части животного, – но это уже больше, чем предполагалось ранее. Однако, как признает Штраусфельд, если исполнительный мозг существовал уже на этой ранней стадии, тогда моллюски, получается, от него отказались. Моллюски нашли убежище в своих раковинах и не особенно нуждались в нервной системе, рассчитанной на активное поведение. Головоногие воссоздали сложный мозг гораздо позже, и его конструкция порядком отличается от нашей. Что касается химии мозга, здесь отличия несущественны. В 2018 году подопытным осьминогам дали экстази (MDMA), чтобы посмотреть, как они отреагируют{119}. К удивлению (по крайней мере, моему), животные стали более дружелюбными и контактными – на людей этот наркотик влияет так же. Но даже если основные вещества химии мозга у осьминогов и других животных общие, строение мозга у них отличается кардинально.

Осьминоги очень далеки от нас на эволюционном древе; эволюция осьминогов, одарившая их развитым мозгом, шла независимо от нашей – и в этом одна из причин, почему я нахожу этих моллюсков такими интересными. К тому же осьминоги заставляют нас задуматься о разных способах быть животным и о различных видах опыта, который может зависеть от строения тела.

Подумайте о разнице между осьминогом и креветкой-боксером, которую я навещал в четвертой главе. Членистоногие и головоногие были первыми крупными хищниками, доминировавшими в морях – каждые в отведенный им период. Сравним их живущих ныне родственников. Образ жизни членистоногих, в частности насекомых, ракообразных и им подобных, обусловлен наличием твердых частей тела, которые организуют действия животного и служат ему опорой. Такому телу доступно множество видов эффективного поведения, и все же оно в некотором смысле замкнутое, ограниченное. Выше я сравнивал тело членистоногих, состоящее из усиков, лопаточек, клешней, ножек и прочих отростков, со швейцарским армейским ножом. Это хорошая аналогия: швейцарским ножом можно сделать массу вещей, и при этом у него есть ограничения, определенные его предназначением и жесткостью конструкции. Точно так же и тело членистоногого полно твердых частей, которые выполняют то, для чего предназначены, но не более. А вот осьминог, напротив, может схватить практически любой объект и манипулировать им, а кроме того, эти животные умеют распластываться подобно блинчику и растягивать щупальца так, что они становятся в два раза длиннее. Форма тела практически не накладывает ограничений на их поведение.

Схема управления

Тело головоногого, гибкое и мускулистое, на многое способно в плане действий; при этом, однако, оно предъявляет владельцу особые требования. «Степеней свободы» у щупальца осьминога несметное количество. Управлять таким телом, заставить его действовать так, как нужно, – непростая задача, но, если вам удастся взять его под контроль, вы сможете вытворять что угодно.

Возможно, именно поэтому осьминоги устроены совершенно иначе, чем мы с вами. Нервная система осьминога децентрализована; около двух третей нейронов находится не в головном мозге осьминога (четкие границы которого тоже непросто определить), но в его щупальцах, прежде всего в передних. Щупальца осьминога работают не только как периферийные сенсорные системы, передающие информацию в мозг, – мозг делегирует функцию контроля некоторых действий непосредственно щупальцам.

Такое устройство можно рассматривать и как решение стоящей перед животным проблемы, и как новую возможность. Более двадцати лет назад Роджер Хэнлон и Джон Мессенджер предположили, что крупная и децентрализованная нервная система осьминога существует как раз благодаря сложности управления таким телом{120}. Но она же обеспечивает животному и новые возможности. Если уж ты отрастил себе вокруг рта восемь свободно двигающихся рук, почему бы не оснастить их органами чувств и не делегировать им кое-какие полномочия?

Чаще всего осьминоги ведут себя как единое целое, но какие отношения связывают центральный мозг и нейроны, расположенные в щупальцах, долго не удавалось выяснить. Поначалу ученые предполагали, что централизованное управление щупальцами крайне слабо и осьминог, вероятно, даже не знает, где его конечности находятся в каждый конкретный момент. Такой вывод исследователи сделали на основании того, что осьминоги, во-первых, плохо справлялись с некоторыми неестественными для этих животных лабораторными заданиями, а, во-вторых, их нервные тяжи, связывающие щупальца с мозгом, кажутся довольно тонкими.

Сегодня в изучении этого вопроса дальше всех продвинулись ученые из лаборатории Бенни Хохнера в Иерусалиме{121}. Они осуществили остроумный эксперимент, который показал, что осьминог с помощью зрения может контролировать продвижение щупальца по новому для него маршруту – из воды и обратно – в попытках достать пищу. Эксперимент демонстрирует довольно высокий уровень централизованного управления. В статье об этом эксперименте Тамар Гутник и ее коллеги заметили, что щупальца осьминогов, которые успешно справлялись с задачей, по ходу движения словно бы исследовали незнакомое место, – хотя это всего лишь впечатление, сложившееся у наблюдателей. Эта же лаборатория опубликовала статью по нейробиологии, в которой предполагается, что в мозгу осьминога – в отличие от человеческого – нет четкой карты собственного тела. Отсюда следует, что, если осьминог и понимает, где в настоящий момент находятся его конечности, он добивается этого иными, отличными от наших средствами.

Децентрализованная система управления телом характерна не только для осьминогов. В каких-то формах она есть у многих животных, включая и нас с вами, и тому есть причины. Свойства животных, обеспечивающие ощущение и действие, – свойства, историю которых я описываю, – комплексные и требуют наличия множества органов. Зрение невозможно без слоев светочувствительных клеток, для передвижения требуются ткани, состоящие из других клеток, а регулировать их взаимодействие должна нервная система, в которой клеток еще больше. Обзаведясь всеми этими механизмами, обретаешь и новые эволюционные возможности. Можно изолировать ряд проводящих путей, создав локальные контуры управления. Это своего рода эволюционный выбор: или обособить нервные импульсы, контролирующие действия, или же объединить все в один поток. Можно пойти на компромисс: пусть разобщенные проводящие пути обмениваются информацией друг с другом.

Это по ряду причин важно для осмысления поднятых в книге тем. Чтобы донести до вас смысл понятия субъективности, я говорил о «точке зрения». И хотя выражение «точка зрения» всегда употреблялось метафорически, сам термин предполагает высокий уровень интегрированности. В реальности многие животные интегрированы лишь отчасти. Разделяя потоки информации, вы что-то приобретаете – обычно скорость, но и что-то теряете. Как правило, в ряду потерь оказывается способность объединять различные виды информации, которую стоило бы учитывать в совокупности, подобно посылкам аргумента или деталям головоломки. Если разрешить частям собственного тела действовать независимо, есть риск попасть в ситуацию, где действующие части решат заняться несовместимыми вещами. В самом крайнем случае вы рискуете распасться на части, на субагентов, каждый из которых видит ситуацию по-своему и принимает собственные решения. Идея кажется крайне неудачной, но не стоит и думать, будто все на свете устроено по примеру корпорации с генеральным директором и подчиненными ему структурами.

Актуальный и близкий к теме пример – латерализация, или специализация полушарий мозга у животных вроде нас{122}. Люди, как уже было сказано, двусторонне-симметричные существа, у которых есть правая и левая сторона. Это значит, что многие части и органы нашего тела парные, в том числе ноги, легкие и большая часть зон нашего мозга – хотя и не мозг целиком. Кора двух полушарий головного мозга человека соединена мозолистым телом – плотным сплетением нервных волокон. Кроме того, у позвоночных эти нервные волокна часто перекрещиваются. Образы, попадающие в правое зрительное поле, обрабатываются в левом полушарии мозга, и наоборот. У двусторонне-симметричных беспозвоночных есть зоны мозга, которые можно назвать парными, но подобного перекрещивания не наблюдается. Например, у осьминога за каждым из глаз расположена обширная «оптическая кора», которая имеет дело с глазом с той же стороны.

Вследствие симметричного устройства мозга животных у них наблюдается довольно неожиданное иногда разделение труда между двумя половинами. Например, некоторые позвоночные предпочитают социальное взаимодействие с другими животными своего вида рассматривать левым глазом, а пищу – правым. Напомню, что в случае позвоночных информацию, поступающую от левого глаза, обрабатывает правая сторона мозга, и наоборот. Каракатица, которая, как осьминог, относится к головоногим, правым глазом пользуется в основном при кормлении, а левым – когда имеет дело с хищниками{123}. Зрительные проводящие пути у головоногих не перекрещиваются, поэтому левый глаз означает левую часть мозга. Несмотря на разное устройство мозга позвоночных и головоногих, разделение труда между полушариями очень похоже.

Красноречивый пример из жизни, который (практически никогда) не бывает вызван естественными событиями, но возникает в результате хирургического вмешательства, – пациенты с «расщепленным мозгом». Людей, страдающих от тяжелой эпилепсии, иногда подвергают операции рассечения мозолистого тела – моста между левым и правым полушариями мозга, что мешает патологической электрической активности перекинуться с одного полушария на другое, поскольку судорожный приступ в половине мозга не так опасен, как в целом. В экспериментах над такими пациентами иногда создается впечатление, будто у них два разума в одном черепе, но чаще всего они ведут себя вполне нормально. Я еще расскажу вам подробней о феномене расщепленного мозга; он может стать ключом к разгадке опыта, доступного осьминогу. Но прежде давайте немного понаблюдаем за этими удивительными животными.

Наблюдение за осьминогами

В Австралии есть две площадки, где все странности и обаяние осьминогов видны как на ладони{124}. В этих декорациях я наблюдаю за ними вот уже более десяти лет. На одно из этих мест в 2008 году случайно набрел Мэтт Лоуренс, когда проводил разведочное погружение в крупном заливе. Это уже другой залив, не тот, где разворачивались события предыдущих глав; называется он заливом Нельсона. Чтобы туда добраться, нужно проехать еще часов шесть на юг по тому же побережью. Слоняясь с аквалангом по песчаной равнине, населенной морскими гребешками, Мэтт набрел на местечко, где среди гор пустых ракушек обитало около дюжины осьминогов. Мы назвали его Октополисом, городом осьминогов.

Считается, что осьминоги ведут одиночный образ жизни, и многие виды действительно одиночки, но находка Мэтта показала, что в некоторых обстоятельствах и осьминоги могут жить в тесном соседстве. Однажды мы насчитали там сразу шестнадцать особей. На ракушечных кучах попадаются как самцы, так и самки, причем самых разных размеров. Можно сказать, что встречаются там осьминоги и «всех возрастов», но жизнь осьминога поразительно коротка – всего год или два{125}. За время наших наблюдений в Октополисе сменилось немало поколений. Тело самых крупных обитающих там осьминогов размером примерно с футбольный мяч, а длина щупалец достигает метра. Самые маленькие – не больше спичечного коробка, при этом разница в возрасте между ними чуть больше года.

Как появился Октополис, точно неизвестно, но пара идей у нас есть. Это место изобилует пищей для осьминогов, однако там встречаются опасные для них хищники: акулы, тюлени, дельфины и целые косяки агрессивных рыб. Песок на дне мелкий и илистый, в таком трудно выкопать нору, чтобы обеспечить себя надежным убежищем. Само это место иллюстрирует всю сложность осьминожьего существования: жизни в качестве хищника и жертвы одновременно. Мы думаем, что некогда сюда упал с лодки какой-то искусственный объект. Был он, скорее всего, металлическим, размером около 30 сантиметров и сейчас погребен где-то под горами ракушек. Он-то, вероятно, и послужил своеобразным центром кристаллизации. Осьминог (а может, и не один) вырыл рядом с этой железякой хорошую берлогу и стал приносить туда добытых на обед гребешков. Осьминог(и) ели гребешков и бросали ракушки. Гора ракушек росла, а ракушки – строительный материал получше илистого песка, и со временем уже новые осьминоги стали рыть в них берлоги и жить припеваючи. Они тоже приносили гребешков и оставляли ракушки, и вскоре запустился процесс «положительной обратной связи»: каждый новоприбывший непреднамеренно обеспечивал товарищей удобными квартирами.

Так ли все началось или же как-то иначе, бесспорным остается одно: осьминоги приносили гребешков, ели их и бросали ракушки, а ракушки, в которых так удобно рыть норы, привлекали новых осьминогов. Норы осьминогов похожи на вертикальные колодцы чуть больше полуметра в глубину, с ровными стенками из ракушек. Это надежные и безопасные убежища.

Когда я говорю «надежные», я имею в виду прежде всего защиту от хищников, а не от соседей-осьминогов; это место повидало немало внутривидовых территориальных конфликтов и экспроприаций. Осьминог залезает в чужую нору и вытаскивает хозяина наружу. Эти двое мутузят друг друга, и проигравший удирает на реактивной тяге. Иногда победитель занимает его нору, но нередко и просто убирается восвояси.

Это место представляет исследователю массу возможностей узнать этих животных поближе, потому что осьминогам здесь приходится иметь дело друг с другом, выдерживать постоянное присутствие других особей своего вида. Для большинства животных самый неоднозначный объект окружающей среды – это другое живое существо, особенно существо того же вида. Обычно осьминоги редко вступают в контакт друг с другом, но в Октополисе они постоянно окружены себе подобными. Нашим осьминогам приходится как-то ориентироваться в этой запутанной ситуации. Они справляются с ней с некоторой долей агрессии, но уровень враждебности обычно невысок. Осьминоги демонстрируют поведение, цель которого, по всей видимости, выяснить, что собой представляет сосед и кто есть кто, особенно с оглядкой на пол. Когда осьминог приближается к другим особям, так сказать, прогулочным шагом или медленно проплывает мимо, они тянут к нему щупальца, шлепают гостя или касаются его. Иногда такие контакты выглядят как краткие суматошные потасовки, что-то вроде пробных стычек, – или же быстро перерастают в таковые. Но чаще бывает по-другому: один осьминог тянется навстречу другому (или оба тянут щупальца друг к другу), затем следует короткое прикосновение, и животное следует дальше. Второй осьминог усаживается на свое место или снова прячется в берлогу.

Иногда такие контакты превращаются в настоящие драки, но у меня сложилось впечатление (субъективное, поскольку не подтверждено статистикой), что серьезные баталии начинаются не так. Крупных разборок стоит ждать, когда один осьминог украдкой или в открытую подбирается к Октополису извне, а другой выходит ему навстречу – и противники сплетаются в многоруком неистовстве.

Я наблюдал там множество стычек, но ни разу не видел, чтобы они завершились гибелью или тяжелым ранением. Я думаю, что осьминогам непросто серьезно навредить друг другу, учитывая их слабую вооруженность, – разве что один из них намного больше. О гибели осьминогов в драках, впрочем, тоже сообщалось – обычно такое происходит в результате удушения. Я подозреваю, что в этих случаях один из противников намного крупнее другого. Если же животные не сильно отличаются по размеру, большая часть осьминожьих конфликтов выглядит (как заметила Миранда Мобрей, посмотрев одно из моих видео) как яростная драка подушками между самими подушками.

Бывает, что самцы активно выгоняют других самцов, и кажется, что осьминоги умеют с одного прикосновения понять, каких особей они прогонять не намерены. Узнать пол прикосновением можно, но только приблизительно – кажется, иногда наши осьминоги ошибаются. Самец прокрадывается под носом у всех остальных и устраивается рядом с «самкой», но быстро прекращает попытки спариться из-за того, что, как я подозреваю, неверно определил пол. Часто все это сопровождается бесконечной толкотней, пиханием, тычками и рукопашной борьбой.

Мы не уверены, что наблюдаемое нами поведение абсолютно ново или как минимум нетипично для этого вида. Возможно, в данном случае животным, которые обычно ведут одиночный образ жизни, пришлось существовать в непривычной близости и учиться ладить с окружающими. А может, дело обстоит иначе: осьминоги – и этого вида, и некоторых других – более социальные животные, чем считалось раньше{126}.

Положение дел в Октополисе, со всеми его загадками, не меняется уже несколько лет: я писал о нем в другой книге, «Чужой разум». Однако в 2017 году произошло событие, которое помогло глубже проникнуть в тайны города осьминогов. Два других дайвера, Марти Хинг и Кайли Браун, исследуя тот же залив, наткнулись на еще одно место, где обитает примерно столько же осьминогов, демонстрирующих похожее поведение{127}. Вторую площадку окрестили Октлантидой, и для ее появления не потребовалось никакого искусственного объекта, она полностью природного происхождения.

В Октлантиде, где тоже много еды, много опасностей и мало материала для строительства надежной берлоги, процесс положительной обратной связи запустила пара торчащих из дна скальных обломков. Осьминоги приносили гребешков и ели их, бросая раковины где попало. Одни осьминожьи норы здесь примыкают к скалам, а другие вырыты прямо в усыпанном ракушками морском дне. В свете новой находки Октополис больше не выглядит уникальным местом, появившимся благодаря ненамеренному вмешательству человека. Октлантида доказывает, что процесс может повториться. Численность обитателей Октлантиды близка к числу жителей Октополиса; мне удавалось насчитать там максимум четырнадцать особей, распределенных между тремя центрами притяжения на небольшой территории.

И в Октополисе, и в Октлантиде спектр поведения осьминогов гораздо шире, чем можно наблюдать в обычных условиях: животные чаще и активней взаимодействуют друг с другом. Мы не проводим там экспериментов; осьминоги делают, что хотят, а мы за ними наблюдаем. Но годы наблюдений – как организованных и спланированных, так и случайных – помогают нам точнее оценить диапазон доступного им поведения. И когда я смотрю на осьминогов, я всегда задаюсь вопросом о центральном управлении и «умных» щупальцах.

Многое из того, что мы наблюдаем, – координированное поведение, в котором участвует все тело целиком. Осьминогам доступны различные виды передвижения. При движении с помощью реактивной струи щупальца сложены вместе, и животное превращается в изящную ракету. При ползании щупальца разбредаются во все стороны. Некоторые виды поведения объединяются в акты, которые кажутся социальной демонстрацией. Агрессивное животное часто стоит максимально прямо, вытянув щупальца, с мантией (крупной задней частью тела), устремленной строго вверх. При этом осьминог окрашивается в самый темный свой цвет (осьминоги умеют полностью менять окраску меньше чем за секунду). Теперь животное выглядит максимально большим и очень грозным. Мы называем эту позу «демонстрацией Носферату».

Особенно интригующее поведение – броски{128}. Иногда осьминоги берут что-нибудь щупальцами и либо немного поносят и выпускают, либо бросают слаженным, порой очень зрелищным жестом. Сначала они собирают ракушки, водоросли или ил (иногда что-то одно, иногда все подряд). Удерживая предметы щупальцами, осьминог помещает переплетенные конечности перед сифонной трубкой и мощной струей воды отправляет в полет все, что держал в «руках». Мусор может улететь на расстояние, в несколько раз превышающее длину тела животного, и нередко попадает в другого осьминога.

Мой коллега Дэвид Шил первым предположил, что такое поведение выполняет какую-то социальную роль. Может, осьминоги специально целятся в других? Может, это еще одна форма мягкой агрессии, которую мы нередко наблюдаем на этих двух площадках? Сказать трудно, потому что мы не знаем, что осьминог намеревался сделать. Нам сложно оценить намерения даже очень близких к человеку животных, что уж говорить об осьминогах. Мы с Дэвидом немало времени потратили на попытки интерпретировать намерения осьминога, столкнувшись в процессе с множеством как научных, так и философских загадок. И вот что я об этом думаю сейчас.

Чаще всего осьминоги бросаются мусором, когда роют нору или наводят в ней порядок. Они тратят массу времени на очистку берлоги от скапливающегося мусора, и броски – часть этой деятельности. Если осьминог кидается мусором, держа в поле зрения (как это часто бывает) соседствующего осьминога, неудивительно, что некоторые броски случайно в него попадают. Самки, похоже, бросаются чаще, чем самцы, – факт интересный, но самки, как правило, и берлоги устраивают лучше, и ухаживают за ними тщательней. Это и понятно, ведь самкам придется когда-нибудь высиживать яйца.

Но я думаю, что некоторые броски все равно выполняют какую-то социальную функцию. Самки часто кидаются в надоедающих им самцов. У нас есть видео, где самка осьминога снова и снова кидает мусор в одного и того же самца, причем на протяжении нескольких часов. Около половины бросков достигли цели, а остальные пролетели мимо только потому, что самец приседал и уворачивался. Под конец самец видимо приспособился к атакам: он приседал, как только самка начинала собирать мусор, и последние залпы пролетали (в основном) над его головой.

Броски, выполняющие социальную функцию, проще понять, если рассматривать их как модификацию двух более распространенных видов поведения. Первый – это использование сифонной трубки для очистки норы от мусора, а второй – нацеливание трубки на собратьев-осьминогов и других животных. Если дайвер зависает у осьминожьей берлоги и начинает надоедать – как-то досаждая или просто слишком долго находясь поблизости, – он может почувствовать, как осьминог резко выпускает в его сторону струю воды. Учитывая, что таким поведением осьминоги уже владеют, можно представить себе ход событий: осьминог бросает мусор, случайно попадает в другого осьминога и замечает, что действие произвело эффект, причем немалый; если бросить что-нибудь побольше, докучливый самец, опешив, отступит. Самки часто бросаются мусором и в соседок, что, вероятно, является примером агрессии низкого уровня, о которой я писал выше. Конечно, полной уверенности у меня нет; имея дело с осьминогами, трудно понять, что вообще происходит.

Броски интересны не только благодаря их социальной функции, но и потому, что представляют собой скоординированное поведение, которым управляет центральный мозг. Как и реактивное движение, они требуют особенной организации щупалец, иначе осьминог не сможет удерживать предметы. Строительное поведение, которое мы наблюдаем на двух наших площадках, тоже любопытно – прежде всего в плане взаимодействия щупалец с мозгом. Конечно, Октополис как целое возник случайно, но вот все берлоги, в которых живут осьминоги, были построены намеренно, и за ними обычно заботливо ухаживают. Понятно, что осьминоги, принося в город моллюсков, поедая их и разбрасывая раковины, не догадываются о том, что тем самым создают условия для безопасной жизни других осьминогов. Каждый из них – прекрасный инженер, но, насколько нам известно, устраивая свои жилища, они даже по двое не кооперируются.

Я однажды видел, как осьминог необычным образом использовал найденный им предмет. Маленький моллюск, сидя в норе, сначала пялился на одну из наших автоматических камер на треноге, а затем исчез из кадра и вернулся, притащив с собой кусок мертвой губки. Он пристроил его сверху своей берлоги, соорудив нечто среднее между крышей и шлемом, и спрятался под ним, выглядывая наружу. Губка подходила для этой цели лучше всего: она была нужного размера, жесткая и легкая. Я не знаю, беспокоило ли маленького осьминога присутствие камеры и хотел ли он от нее отгородиться, но со стороны это выглядело именно так.

Такое поведение – быстрое и согласованное, в котором участвует все тело и которое направляется зрением, – предполагает довольно высокий уровень централизованного контроля. К тому же у этого вида осьминогов отличное зрение, они не настолько близоруки, как считалось раньше. Я сам видел, как осьминоги с большого расстояния замечали приближение других осьминогов и реагировали иначе, чем если бы к ним подбирался скат или какой-нибудь другой чужак. Осьминоги, целенаправленно за кем-нибудь наблюдающие, часто специфически двигают головой: вверх-вниз и немного в стороны. Как заметила Дженнифер Мазер, похоже, что таким образом – меняя угол зрения – осьминогам удается лучше оценивать расстояние до объекта, его удаленность{129}. Из-за характерной формы головы осьминоги обычно видят объект только одним глазом, и по-другому им сложно обеспечить себе пространственное зрение. Такой активный поиск зрительной информации требует от осьминога обработки едва уловимой разницы между реафферентацией (сенсорными изменениями, вызванными собственными действиями) и экзафферентацией (изменениями в ощущениях, вызванными внешними событиями).

Осьминоги регулярно демонстрируют такое слаженное, хорошо организованное поведение, но, кроме него, им свойственны и действия другого типа: щупальца осьминога непрерывно разведывают обстановку. Когда осьминог ползет по своим делам, но никуда не торопится, он часто позволяет щупальцам разбредаться в стороны. В покое пара-тройка щупалец осьминога отползает от него подальше; их изящные любопытные кончики похожи на маленьких угрей. В Октополисе и в Октлантиде я фиксировал такое поведение реже, чем в других местах, например в той части залива Нельсона, где бушевала осьминожиха, с которой начинается глава. Причина, как я подозреваю, в том, что там мы чаще встречаем осьминогов-одиночек, которым не приходится иметь дело с собратьями. Они более спокойны и расслаблены. А вот в Октополисе и Октлантиде, по-видимому, осьминогам постоянно приходится быть начеку – из-за социальной сложности окружения и всегда актуального полового вопроса.

Складывается картина, предполагающая, что тело осьминога подчиняется своего рода смешанному контролю. Частично телом может управлять и распоряжаться центральный мозг, но у этого тела есть части, занятые непрерывным зондированием местности и взаимодействующие с окружением самостоятельно. Действия, координируемые из центра, могут сменяться разведывательной активностью щупалец. Наблюдая за осьминогом, приходится постоянно переключаться: только что мы смотрели на животное как на целое, каждая конечность которого – инструмент, а через мгновение уже видим, как щупальце отправляется по своим делам, независимо реагируя на то, что ощущает.

Известен случай неврологического больного с подходящим именем Иэн Уотермен[11], который в результате перенесенной в девятнадцать лет инфекции полностью утратил проприоцепцию, то есть перестал ощущать собственное тело и не чувствовал, где находятся его руки и ноги{130}. Ему пришлось учиться контролировать свое тело, опираясь на зрение. Ситуация была бедственной: вернуть себе способность двигаться и действовать слаженно было непросто. Однако Иэн справился. Ассоциация с осьминогом в этой связи приходила ученым на ум не единожды – как сказал мне Фред Кейзер, возможно, осьминог «от рождения Уотермен». Опираясь на данные исследования, предполагающего, что осьминоги лишены внутренней схемы тела, можно сказать, что сравнение оправданное. Но если осьминоги действительно Уотермены, то справляться с собственной ситуацией для них проще простого. Этого, в общем, следовало ожидать в том случае, если такое состояние для осьминогов естественно и они всегда такими были. Но вот если бы оказалось, что осьминог может заставить щупальца действовать слаженно, только если видит, где они находятся, я бы очень удивился. Когда осьминогу нужно действовать быстро, он кажется абсолютно цельным.

Многие люди сегодня считают осьминогов «умными», и в какой-то мере это правда. Но это слово не из тех, что первым приходит мне на ум, когда я думаю об осьминогах. Осьминоги – животные, обладающие широким спектром поведенческих реакций; кроме того, я считаю их чувствующими животными и полагаю, что они в полную силу ощущают свою жизнь. Однако слово «умный» предполагает определенный образ жизни. Называя осьминогов умными, мы сверх необходимого интеллектуализируем их поведенческую сложность. Осьминоги демонстрируют поисковое поведение и используют все способности своего сложноорганизованного тела, чтобы справиться со стоящими перед ними задачами. Они орудуют предметами, пробуют и крутят проблему так и сяк – но только в действии, а не в уме. Осьминоги одарены сверхъестественной чувствительностью, телом, которое живет по собственным законам и поощряет их стремление к новизне, но по большому счету их нельзя назвать мыслящими или «умными» существами.

В каком-то смысле они, безусловно, умны: известны случаи, когда осьминоги поистине непостижимым образом удирали из аквариумов, а такое поведение требует чего-то вроде планирования; кроме того, осьминоги приспосабливают для защиты раковины и скорлупу кокосовых орехов, что можно трактовать как использование орудий труда. В некоторых случаях такие действия кажутся ситуативно-обусловленными, творческими – как в случае с осьминогом из Октополиса, который притащил губку, чтобы спрятаться от нашей камеры. Такое поведение предполагает некоторые умственные изыскания, а не только предметно-действенные. Впечатление может быть обманчивым: вероятно, все примеры использования ракушек, скорлупок, губок и тому подобного – это давно существующее поведение, сформированное в процессе эволюции для защиты от хищников. Но если уж искать признаки «ума», то я бы искал их именно здесь – и в кое-каком другом контексте

Я говорю о контексте социальном. Осьминоги уделяют неожиданно много внимания тому, чем заняты другие окружающие их акторы, в том числе люди. Они часто пытаются удрать именно тогда, когда вы на них не смотрите. То же самое можно сказать и о каракатицах. Брет Грасс, который занимается осьминогами и другими головоногими в Лаборатории морской биологии в Вудс-Хоул, штат Массачусетс, провел с этими животными времени больше, чем кто бы то ни было{131}. У Брета сложилось впечатление, что они прекрасно знают, чем он в данный момент занят. Иногда они выпускают в него струю воды, причем когда он на них не смотрит. Однажды, когда Брета облили в очередной раз, он обернулся и увидел стайку каракатиц, с невинным видом плававших у самого дна бассейна. Брет включил камеру на телефоне и демонстративно отвернулся. Несколько каракатиц тут же поднялись на поверхность и опять облили его водой.

Что еще мне нравится в осьминогах – помимо их сообразительности, – так это просто подкупающий факт: представители одного вида проявляют массу индивидуальных различий даже в самых обычных занятиях. За неимением лучшего слова я бы сказал, что у каждого из них есть свой персональный стиль. Недалеко от места яростной атаки осьминожки, которой открывается эта глава, я наткнулся на крупного осьминога, сидевшего в своей берлоге. Мне не хотелось его беспокоить, но, пока я его разглядывал, он вылез из норы, и мы отправились на променад. Для начала он вытолкал какого-то осьминога из его норы, а затем спарился с другим. И все это время он двигался в очень необычной манере, как будто рисуясь: он сплющивал щупальца до состояния лезвия, размахивал ими над головой, ни с того ни сего забрасывал их назад и сворачивал в кольца. Я никогда раньше не видел, чтобы осьминог вытворял такое, причем безо всякой причины. Это выглядело милой эксцентричностью, причудой, наподобие тех, что осьминоги частенько проявляют при строительстве своих берлог. Все, что он делал, он делал с размахом.

Осьминог и акула

Членистоногие и головоногие были первыми крупными хищниками, по очереди державшими моря в страхе. Но осьминоги никогда не господствовали в своей экологической нише. Когда они появились на свет, золотой век первых головоногих был давно уже позади, и с самого начала им приходилось конкурировать с опасными соперниками – рыбами, от которых им было никуда не деться. Осьминоги никогда не правили морями, какое бы впечатление ни складывалось из рассказа о налетчице, с которого начинается эта глава.

Однажды я нырял в заливе Нельсона днем; когда кислород у меня был уже на исходе, я повернул к берегу и тут заметил крупного, внушительных размеров осьминога, распластавшегося среди камней и растущих там и сям водорослей. Я сделал несколько фотографий и только потом заметил, что осьминог что-то делает теми щупальцами, которые спрятаны под его телом. Я подумал, что стал свидетелем спаривания, но, присмотревшись, понял, что, хотя под этим осьминогом в расщелине действительно был еще один, я наблюдал не спаривание, а затянувшуюся борьбу. Осьминоги сражались за приличного размера рыбу. Они неторопливо мерились силами не менее десяти минут. Вообще говоря, дислокация действительно напоминала спаривание: самка сидит глубже в норе, самец нависает над ней – обычно так все и происходит. Кажется невероятным, чтобы какие-нибудь брачные партнеры стали бы десять долгих минут препираться из-за рыбы. Но только не осьминоги. Исходя из ряда признаков, я подозреваю, что осьминог сверху, которого я увидел первым, действительно был самцом, а второй – самкой, но я лучше расскажу эту историю в нейтральном ключе, называя действующих лиц первым и вторым осьминогами.

Первый осьминог в конце концов отвоевал рыбу, которую тут же отправил в рот. Он чуть отплыл и устроился поблизости. Второй осьминог сидел в норе.

И тут появилась ковровая акула. Это акулы с широким плоским телом и маскировочным окрасом по типу старого бомбардировщика: оливково-зеленый, коричневый и серый. Обычно они прячутся в засаде, сливаясь с дном в ожидании ничего не подозревающей жертвы, но иногда и просто слоняются по окрестностям. Для человека они обычно опасности не представляют, но если их потревожить, они могут укусить, и тогда дело плохо, потому что, укусив, они не разжимают челюсти. Это была еще не взрослая акула: длина ее тела составляла всего около одного метра. Взрослые особи раза в три больше.

Первый осьминог встревожился и осторожно отполз подальше. Пока акула плавала туда-сюда, он все время держался от нее на расстоянии. Второго осьминога я не видел, потому что он глубоко забился в нору. Внезапно акула атаковала, нырнув в расщелину, где прятался второй осьминог. Хвост ее торчал почти вертикально и яростно дергался: акула пыталась протиснуться в нору. Однако, несмотря на все усилия, атака, казалось, не увенчалась успехом. Через некоторое время акула замедлила рывки и остановилась, а затем немного отплыла, но недалеко. Первый осьминог не удрал и не спрятался – на самом деле он даже подобрался чуть ближе. Я отправился взглянуть, что сталось со вторым осьминогом, и увидел, что он ранен и почти не двигается. К моему удивлению, он не выпустил в акулу облако чернил. Он просто забился поглубже и замер. Немного погодя акула снова атаковала и снова безуспешно.

Затем акула сдалась и переключила внимание на первого осьминога. И снова я удивился, заметив, что первый осьминог отреагировал не особенно бурно: он отступил без всякой спешки. Акула ринулась вперед, и мне стало понятно, почему осьминог сохранял спокойствие. Включив реактивную тягу, он без труда очутился на безопасном расстоянии. Казалось, осьминог знает, что может улизнуть в любой момент.

Дело, похоже, шло к ничьей. Акула скрылась за камнем. Она выбрала интересную диспозицию, потому что осьминог, скорее всего, не мог ее видеть. Голова акулы была направлена в сторону осьминога. Зависнув сверху, я задумался, не было ли это довольно умной попыткой напасть из засады: похоже, акула прекрасно понимала, кто кого видит, а кто кого нет. Но если и так, осьминог не купился. Акула сдалась и скрылась в водорослях.

Второй осьминог совсем не двигался. Казалось, он был серьезно ранен, но все еще дышал. Он выжил – как осьминоги делали тысячелетиями, несмотря на то что делили море с акулами.

Целостность и опыт

Десять лет наблюдений и общения с осьминогами, особенно в Октополисе и в Октлантиде, где можно увидеть самое разнообразное поведение, избавили меня от всяких сомнений, что осьминоги сознают свое существование, обладают сознанием, причем в широком смысле этого слова. В основе моей уверенности не только их невероятная сложность, хорошее зрение и крупный мозг. Даже те теории, в рамках которых множество видов поведения животных относят на счет бессознательных процессов, имеют все основания утверждать, что осьминоги перешагнули этот порог. Осьминоги проявляют активный интерес ко всему новому, включая новое поведение людей, и многое из того, что они делают, отнюдь не рутина. Похоже, что они испытывают настроения: тревогу, любопытство, игривость. В Октополисе я видел, как крупный самец пытался уследить за несколькими осьминогами сразу и иногда, казалось, не мог решить, кого преследовать, а кого игнорировать. Похоже, что осьминоги действительно сознательные беспозвоночные. Их случай – самый очевидный (ну, или второй такой, если считать раков-отшельников, которых изучал Элвуд). Учитывая строение генеалогического древа, осьминоги могут поведать нам нечто важное об истории сознания. Вариантов здесь два: либо в процессе эволюции сознание независимо появилось дважды, а то и трижды – один раз по линии человека, второй – по линии осьминогов и третий – по линии раков (а может, и еще где-нибудь); либо, если оно возникло единожды, случилось это на заре времен и сознание может принимать очень простые формы.

Осьминоги ставят перед нами и другие загадки. В предыдущей главе я писал, что какую-то часть эволюции опыта можно объяснить через появление нового вида самости – самости, организованной таким образом, который обеспечивает ей точку зрения и превращает в субъекта. Об этом феномене можно говорить как о своего рода интегрированности животного. Интегрированности уделяется немало внимания в современных размышлениях о материализме и сознании. Иногда ее считают важнейшим элементом ответа на вопрос, как физическая система может обладать опытом. Однако в случае с осьминогом перед нами крайне сложное, но не слишком интегрированное животное. Безусловно, во многих отношениях осьминог являет собой единое целое, средоточие действия и ощущения, однако организовано оно крайне необычно. Поиску ответов на такие вопросы мешает вечная неопределенность: мы не очень хорошо знаем, на что способны животные и как устроена их психика, но для целей исследования предположим, что истинна картина, которую я в общем виде обрисовал выше. С этой точки зрения поведение осьминогов рождается во взаимодействии центрального и периферийного контроля. Но как ощущает это сам осьминог?

Первый вариант: необычное устройство осьминога ничего не меняет. Даже если пристальное изучение животного обнаруживает слабую интегрированность, может быть, с точки зрения целого это не имеет большого значения. Осьминоги часто ведут себя как вполне целостные существа. Однако проблемы это не снимает, потому что к слаженному поведению можно прийти разными путями. Колонии муравьев-легионеров, пчел и другие тесно связанные сообщества, так называемые суперорганизмы, в каком-то смысле тоже действуют как одно целое, но это целое состоит из отдельных агентов, каждый из которых ощущает и действует. Суперорганизмы – это напоминание: коллективные действия, выполняемые отдельными индивидуумами, вполне могут порождать целостное поведение.

В таком случае мы должны как минимум учесть вероятность того, что осьминог – существо со множеством «я». У него есть основное или самое сложное «я» – центральный мозг – плюс восемь «я» помельче. Они не обязательно должны быть чувствующими или сознающими, но в общем виде ситуация будет выглядеть как «1+8». И это вторая опция.

Есть и еще одна возможность, третий вариант: осьминог – это не «1» и даже не «1+8», но «1+1». Нейроны, расположенные в щупальцах осьминога, соединяются не только с центральным мозгом, но и друг с другом – в верхней части щупалец, минуя центральный мозг. Ряд ученых высказывал предположение, что нейроны щупалец соединены между собой таким образом, что составляют единую нервную систему, формируя второй мозг, который по сумме нервных клеток даже превосходит центральный. Биолог и робототехник Фрэнк Грассо написал статью «Осьминог с двумя мозгами», где довольно осторожно обсуждает эту идею{132}. Философ Сидни Карлс-Диаманте обдумывает, что в таком случае может представлять собой опыт, доступный подобному существу. Возможно, у осьминога два отдельных потока сознания, по одному для каждого мозга.

Карлс-Диаманте обсуждает эту идею наряду с вариантом «1+8» как две равновероятных возможности. Однако на самое глубокое исследование гипотезы «1+1» я наткнулся в научно-фантастическом романе «Дети погибели» Адриана Чайковски{133}. В этой книге осьминоги (благодаря вмешательству человека) эволюционировали в по-настоящему разумных существ. Чайковски описывает психику осьминога как триединство Корона – Держава – Мантия. Корона – это центральный мозг, а Держава – объединенная нервная сеть щупалец. Мантия же – не отдельная сущность, это часть тела, кожа осьминога, способная менять цвета. Чайковски изображает поведение и содержание сознания осьминогов как взаимодействие, практически диалог, между Короной и Державой, которые обладают разными талантами и вкусами. Трудно сказать, предполагает ли автор, что Держава – чувствующий субъект, но это явно что-то на него похожее.

Вдобавок к этим трем вероятностям есть и другие: а что, если необычная организация осьминога полностью лишает его опыта? Ее я рассматривать не стану, поскольку у нас полно надежных свидетельств, что каким-то опытом осьминоги, безусловно, располагают. Кроме того, можно предположить, что на месте единицы в формуле «1+8» могла бы стоять двойка, обозначающая две стороны животного, левую и правую. Я же хочу со всей осторожностью высказаться в пользу гипотезы, представляющей собой комбинацию двух первых, а именно «1» и «1+8». Я уверен, что их можно совместить, не сваливаясь в противоречие.

Я хочу проанализировать идею, согласно которой осьминог переключается между более и менее интегрированным модусом существования. Утверждать, что животное переключается между существованием в качестве одного или девяти чувствующих субъектов, я не берусь, но менее экстремальная версия этой гипотезы может оказаться верной. Эту мысль – не детально проработанную, но в общих чертах – предложил мне Джордан Тейлор, который, будучи еще студентом, присутствовал на моем выступлении в Пенсильванском университете. Я сравнивал вероятности «1» и «1+8», рассматривая их как несовместимые, но Тейлор спросил: «А почему животное не может между ними переключаться?» Я исследую эту возможность на другом примере, более известном и эффектном, – феномене расщепленного мозга у человека.

В общих чертах я рассказывал о нем выше. У нас есть пациенты, которым, с целью купирования приступов эпилепсии, рассекли связи между левым и правым полушариями головного мозга{134}. Обычно они ведут себя совершенно нормально, но в экспериментальных условиях иногда кажется, будто у них два разума в одном теле. Такое впечатление складывается, когда в правое и левое зрительные поля, соединенные с противоположными половинами мозга (для краткости я буду называть их «половинами мозга», хотя на самом деле рассекаются только связи между его верхними отделами – момент, важность которого станет ясна позже), поступает разная информация. У человека, как я уже писал, зрительные пути перекрещиваются: информация от левого глаза поступает в правую часть мозга, и наоборот. В рамках эксперимента разным половинам мозга показывали разные вещи, и, когда испытуемых просили сказать, что они видят, люди давали самые странные ответы. Речевой центр обычно расположен в левом полушарии, поэтому человек может назвать только те объекты, что попадают в правое зрительное поле. Но правая сторона мозга, управляя левой рукой, способна дать собственный ответ, например показав пальцем или нарисовав картинку.

Такие случаи ставят нас перед вопросом не только о том, можно ли иметь два разума в одном теле, но и о том, каким образом таким пациентам удается большую часть времени вести себя абсолютно нормально. Как правило, пациенты с расщепленным мозгом вне искусственных условий эксперимента не производят впечатление «расколотых». Они справляются с жизнью не хуже обычных людей (впрочем, не всегда – есть и исключения). Нам нужно объяснить прежде всего, каким образом несомненная целостность, в которой такие пациенты пребывают большую часть времени, сочетается с очевидной расщепленностью в особых условиях.

При обсуждении таких случаев были сформулированы четыре основные гипотезы (со множеством вариаций). Первая утверждает, что есть только один сознающий агент, один разум, и сосредоточен он, скорее всего, в левом полушарии. Этому противоречит тот факт, что в определенных экспериментах правое полушарие может показать себя довольно умным. Вторая гласит, что обе половины мозга обладают сознанием, то есть у таких пациентов действительно два разума. Но почему тогда пациенты в большинстве ситуаций ведут себя нормально? В рамках этого последнего подхода целостность поведения рассматривается как результат скрытой координации действий двух агентов.

Третья вероятность – переключение. Это может быть переключение между сознающим правым полушарием и сознающим левым, но гипотеза, к которой склоняюсь я, – переключение между состояниями одного и двух разумов. Возможно, особые обстоятельства эксперимента заставляют разум раздваиваться, а остальное время всем управляет единый центр. Я буду называть свою гипотезу быстрым переключением. И последнее предположение – идея частичной целостности. Возможно, в таких случаях не стоит рассуждать о количестве разумов. Пациенты с расщепленным мозгом, безусловно, разумны, но, задумываясь, два у них разума или один, мы некорректно ставим вопрос: опыт не всегда организован настолько четко.

Я думаю, верной может быть какая-то из разновидностей гипотезы быстрого переключения{135}. Твердой уверенности у меня нет: расщепленный разум – многогранная проблема, а конкретные случаи сильно отличаются. Однако гипотеза быстрого переключения поможет нам подобраться к тайне субъективного опыта осьминога.

Чтобы подвести базу под гипотезу быстрого переключения, для начала я дам обоснование мысли о том, что в ряде ситуаций в одном теле действительно присутствуют два разума. Здесь я опираюсь на работы философа Элизабет Шехтер{136}. Лучший аргумент в защиту гипотезы двух разумов основывается на случаях спонтанной коммуникации между двумя половинами мозга, коммуникации, которая осуществляется вовне. Задокументированы, например, случаи, когда правая сторона мозга пациента, не имеющая доступа к речевому центру, передавала послание левой стороне, выписывая буквы левой рукой на внешней стороне правой кисти. Если правая половина знает ответ на вопрос, а левая нет, правая может попытаться таким способом донести информацию. Иногда это даже мешало эксперименту, по условиям которого нужно было показывать картинки правому полушарию, чтобы понять, что может сказать о них левое. Когда экспериментатор видел, что палец испытуемого пытается что-то написать, ему приходилось говорить: «Не пишите!»

Это разумное поведение, совершенно не похожее на рефлекс. Оно позволяет нам говорить о «разумности» правого полушария, которое стремится передать информацию левому. Иногда в одной голове действительно помещается два разума. Шехтер считает, что это перманентное состояние. Однако это не единственная возможность.

Повторюсь, есть и другая: большую часть времени обе половины мозга работают вместе, порождая единый субъект опыта, но иногда этот субъект раскалывается надвое{137}. Кажется, есть что-то дуалистическое в мысли, что целый разум может появиться и исчезнуть вследствие сравнительно небольших физических изменений, таких как попадание в условия психологического эксперимента. Но если разум – это паттерн нейронной активности, почему же он не может моментально возникать и пропадать, менять форму, начинать один процесс и переключаться на другой? Узкое место такого подхода – вопрос, как вообще может существовать паттерн активности, порождающий единый разум и поддерживающий его практически постоянно, учитывая, что два высших отдела мозга физически разделены.

В первых дискуссиях о быстром переключении этим вопросам не уделялось достаточно внимания. Сьюзен Хёрли, на чьи размышления я опирался в пятой главе, предложила свое объяснение целостности разума в мозге, лишенном связей между полушариями{138}. Хёрли не отстаивала гипотезу быстрого переключения, она хотела понять, как в расщепленном мозге может существовать единый разум. Она писала, что некоторые из физических связей, объединяющих мозг в сознающий субъект, могут представлять собой не проводящие пути внутри черепной коробки, от нейрона к нейрону, но проводящие пути, которые простираются во внешний мир и возвращаются назад по петлям обратной связи. Надежная и быстрая обратная связь между действиями человека и его ощущениями может быть одним из средств достижения этого эффекта. Как выразительно формулирует Хёрли, физическая основа целостного сознания может существовать как «динамическая сингулярность» «в поле причинно-следственных потоков», которые простираются за границы тела. Другой философ, Эдриан Доуни, недавно показал, что идеи Хёрли не противоречат гипотезе быстрого переключения от одного разума к двум и обратно у пациентов с расщепленным мозгом{139}.

Предположим, нечто подобное в принципе возможно. Стоит ли воспринимать эту идею всерьез? Да – и чтобы доказать это, я расскажу о еще одной медицинской процедуре.

Тест Вады, названный в честь его изобретателя, канадского доктора японского происхождения Юн Ацуши Вада, практически не имеет противопоказаний (тем не менее он инвазивный и отнюдь не рутинный{140}). Его цель – определить, какая половина мозга контролирует речь. Правое и левое полушария по очереди «выключают» анестетиком и на каждой стадии проверяют речевые функции пациентов, чтобы выяснить, как они будут справляться с заданиями, когда половина мозга инактивирована. Как правило, пациент с «выключенным» левым полушарием говорить не может. При этом на обеих стадиях он находится в сознании или как минимум так ему кажется:

Во время теста он демонстрировал мне какой-нибудь предмет, просил назвать его и ответить, показывал ли он его раньше… Когда экспериментировали с выключенной правой половиной мозга, я не заметил ничего необычного. Но с левой – вот это да! Когда он показывал мне предмет, я смотрел на него и испытывал то чувство, какое бывает, когда слово вертится на кончике языка, но вспомнить его ты не можешь. Только теперь я не мог вспомнить вообще ни единого слова – невероятно! У меня не было слов.

Выходит, когда одна половина мозга спит, вторая может пребывать в сознании самостоятельно. (Два полушария мозга дельфина спят не одновременно, а по очереди; дельфины словно сами себе проводят тест Вады.) О тесте Вады и вероятных следствиях из него мне рассказал философ Джеймс Блэкмон. Он считает, что тест демонстрирует нам удивительную вещь. По мнению Блэкмона, если одна половина мозга может оставаться в сознании, когда другая спит, это значит, что и до проведения теста каждое полушарие уже обладало собственным отдельным сознанием. Видимо, половина мозга уже имеет все, что необходимо, чтобы быть в сознании; и тогда на одну половину мозга не сильно повлияет тот факт, что отдельное от нее другое полушарие погружается в сон. Для бодрствующей половины ничего не поменяется. Поэтому Блэкмон считает, что в таком случае обе половины мозга изначально должны обладать собственным сознанием. Следовательно, сознание обычного человека в состоянии бодрствования представляет собой некую смесь или сплав сознаний двух полушарий или, возможно, сплав множества еще более мелких сознаний.

Тем не менее здесь есть место для еще одной возможности – все того же быстрого переключения. Действительно, погрузив левую (например) половину мозга в сон, мы не сможем серьезно повлиять на его правую половину, но наверняка изменим общий паттерн активности в системе тело-мозг. Я думаю, что в процессе проведения теста Вады бодрствующая часть мозга становится такой, как нужно, чтобы обеспечить человеку сознательный опыт. До процедуры необходимый паттерн активности поддерживался целым мозгом. При проведении теста Вады левая сторона теряет связь с функционирующей правой, и физическая основа разума «сокращается». Активность, которая прежде охватывала весь мозг целиком, ограничивается только одной его половиной. Теперь эта половина обладает сознанием, но это еще не значит, что и до того она была сознательной.

Здесь я должен сделать оговорку. Из моего описания идей Блэкмона можно сделать вывод, что проба Вады погружает в сон все полушарие целиком, но на самом деле это не так. Нижние отделы мозга не выключаются при проведении теста Вады, и связь между ними сохраняется даже в расщепленном мозге. Привычка говорить о расщеплении мозга зародилась в то время, когда считали, что чуть ли не за все мышление и восприятие отвечает исключительно верхняя часть мозга, то есть кора больших полушарий. Сегодня к нижним отделам мозга, которые ни в одной ни в другой процедуре не разделяются, относятся серьезней. Вероятно, обычный сознательный опыт человека порождается сочетающейся активностью верхних и нижних отделов мозга. Когда правая или левая часть коры погружена в сон, активной остается не только вторая половина коры, но и нижние отделы мозга целиком, и сознательный опыт рождается в процессе их совместной деятельности. Это не противоречит гипотезе «быстрого переключения», но теперь мы говорим о переключении между двумя модулями, имеющими общие части.

Если это так, тогда тест Вады показывает, что физической основой опыта является определенный паттерн нейронной активности, который может формироваться и рассеиваться очень быстро. Понимая под переключением именно это, разумнее говорить, что в расщепленном мозге происходит быстрое переключение между одним и двумя сознающими «я», и это может случиться в результате эксперимента по разделению потоков информации, поступающей к каждой из половин мозга.

Это не все, что происходит в расщепленном мозге; я думаю, нашей головоломке недостает еще одной детали. Два разума, живущие в одном теле, не могут быть полностью отделены друг от друга. Видимо, они сохраняют некоторую частичную целостность.

Идея «частичной целостности» предполагает, что подсчитать число разумов в расщепленном мозге в принципе невозможно{141}. В некоторых отношениях разделение действительно присутствует: какая-то часть опыта и памяти распределена по двум полушариям, при этом доступ к другим мыслям и впечатлениям есть у каждой из половин мозга. Многие врачи и ученые считают, что расщепленный мозг пребывает в состоянии «частичной целостности» постоянно, потому что оба полушария испытывают одни и те же настроения и эмоции, разделяя их предположительно через нижние, общие зоны мозга. Какое-то состояние, например нервозность, может охватывать и один и другой разум, а это значит, что на самом деле двух отдельных разумов не существует. Идея здесь в том, что оба разума не случайно совпали по настроению, – нет, их охватывает одна и та же нервозность. По мнению ученых, так происходит потому, что стимул, продемонстрированный одной половине мозга и недоступный другой, может тем не менее повлиять на ее настроение, даже если причина этого останется для нее неясной.

Теперь у нас есть общее представление о людях с расщепленным мозгом. Они быстро переключаются между целостным разумом и двумя отдельными; существование единого разума отчасти обеспечивается петлями причин и следствий, выходящими за границы тела; и даже в расщепленном разуме наблюдается частичная целостность в отношении некоторых явлений, таких как настроения и эмоции, означающая, что «два» разума разделены не полностью. Я отдаю предпочтение двум более спорным вероятностям, быстрому переключению и частичной целостности, и хочу их объединить. Это не так сложно себе представить, как многие предполагают.

Расщепленный мозг – сплошная загадка, и моя интерпретация может быть ошибочной{142}. Вероятно, как минимум иногда пациенты не переключаются, а перманентно пребывают в состоянии «двух разумов» (хотя я думаю, что у этих «двух» все равно в какой-то мере будет наблюдаться и частичная целостность, и одинаковый настрой.) Мы вернемся к этим вопросам позже, когда еще одна деталь головоломки встанет на свое место. Но я думаю, что проработка этой интерпретации загадки расщепленного мозга поможет нам в размышлениях об опыте, субъективности и мозге. А теперь давайте вернемся к осьминогам. Тут мы уже говорим не о последствиях хирургического вмешательства и не о каких-то особых условиях, но об обычной жизни в теле осьминога. Может статься, здесь мы отыщем ту же комбинацию особенностей, но, так сказать, в мягкой форме – без эффектных пробуждений к жизни сознательных «я». И вот о чем я думаю.

Иногда осьминог – это единый целостный агент. Когда он бросается мусором или мчится на реактивной тяге, животное целостно, и его опыт это отражает. Но в те моменты, когда щупальцам позволено блуждать и разведывать, есть вероятность, что «центральный» осьминог не «владеет» этими периферийно направляемыми движениями.

Блуждая, щупальца ведут себя как очень простые агенты. Они ощущают и реагируют действием. Но есть ли у них собственный субъективный опыт? Я думаю, это было бы слишком. Может, они действительно достаточно сложны, чтобы получать опыт, в них достаточно нейронов – мозг пчелы состоит из миллиона нейронов, а в каждом осьминожьем щупальце их десятки миллионов, – но, учитывая их связь с нейронной сетью других щупалец и центрального мозга, конечности осьминога, скорее всего, никогда не обретают собственного «я» интересующего нас типа. В конце концов, у нас есть не только гипотеза «1+8», но и «1+1» – она отражает то обстоятельство, что нейронная сеть отдельного щупальца не самостоятельна, даже когда ему позволено шастать вокруг и заниматься собственными делами. Возможно, ни вся многорукая сеть целиком, ни отдельные конечности не обладают достаточным уровнем интегрированности, чтобы выступать подлинными субъектами. Но щупальца действительно обладают какой-то крупицей того, что я описывал как основу субъективности. Если бы у всех или у каких-то конечностей возникали проблески сознания, имело бы смысл говорить о частичной целостности. Стресс, уровень энергии, возбуждение и тому подобные состояния могли бы распространяться на все животное целиком, даже если щупальца ощущают внешний мир и реагируют на него независимо. Я должен заметить также, что, хотя я и писал о восьми щупальцах как о равноценных, первая и вторая пара конечностей осьминога обычно активнее прочих.

Как бы там ни было, когда осьминог «группируется» и берет тело под общий контроль, щупальца своей автономности лишаются. Тогда эти свойства щупалец, какими бы они ни были, поглощаются, растворяются в целом. Значительные сдвиги в субъективности, которые мы изучали на примере человека (тест Вады, расщепленный мозг), возникают в результате внешнего воздействия. Но, если осьминог тоже перескакивает от целостности к расщеплению, это происходит иначе. Можно предположить, что осьминог «сосредоточивается» в реакции на ситуацию, которая требует координированных действий, возвращая себе контроль над щупальцами, которым до этого было позволено блуждать.

Если это верно, то чем же такая психическая группировка отличается от того, что происходит с человеком, когда он внезапно концентрируется на собственном дыхании, пережевывании пищи или ходьбе, на которые за секунду до этого не обращал внимания? И не похож ли осьминог на музыканта, который механически наигрывает мелодию и вдруг фокусируется на процессе? Я думаю, это разные вещи. Когда центральный мозг осьминога не контролирует ситуацию, щупальца ведут себя как отдельные агенты, и их активность регулируется на местном уровне их же собственными ощущениями. Движения щупальца влияют и на то, что оно почувствует в следующий момент. Примеры, касающиеся человека, больше напоминают включение-отключение автопилота.

Сравните ситуацию, в которой вы ощущаете, что ваша рука случайно коснулась чего-то необычного. Информация поступает в головной мозг, и (если только это не рефлекс или не другой особый случай) сама по себе рука никак не отреагирует, пока мозг ей не прикажет. Как это происходит у осьминога, мы точно не знаем, но представляется, что в тех случаях, когда конечность чего-то касается, информация тоже поступает в центральный мозг, однако щупальце самостоятельно реагирует на прикосновение. Животное как целое знает, что щупальце чего-то коснулось, может увидеть и, скорее всего, ощутить, что происходит, но реакцию определяет сама конечность. Поэтому, когда осьминог фокусируется и берет управление на себя, от него требуется больше, чем от человека в подобных случаях. Осьминогу нужно интегрировать частично независимые процессы, происходящие в разных частях тела, причем в условиях, когда части тела, предоставленные сами себе, стремятся к чему-то вроде независимой агентности. Следовательно, осьминог в обычном своем состоянии может переживать слабое подобие эффекта расщепленного мозга – переключаться от состояния целостности к проблескам автономности всех или отдельных конечностей. Когда осьминог фокусирует внимание, чтобы осуществить координированное действие, эти проблески сознания поглощаются или растворяются. Выше я высказывал опасение, что интегрированность кажется непременным условием существования субъективности и, следовательно, опыта, а осьминогов не назовешь особенно цельными. Мы буквально в реальном времени наблюдаем, как они повышают и понижают уровень своей интегрированности.

Осьминог ставит под вопрос множество деталей гипотезы, которую я пытаюсь сформулировать. Может быть, его организация по формуле «1+8» в один прекрасный день вынудит нас пересмотреть всю идею субъективности целиком, как и ее зависимость от степени интегрированности животного. Даже учитывая огромный объем непроясненных вопросов, само обсуждение проблем, которые ставят перед нами расщепленный мозг, тест Вады и жизнь осьминогов, во многих отношениях меняет наше представление о том, как может психическое существовать в физическом. Во-первых, переключение не такая уж экстравагантная идея. Если разум – это паттерн нейронной активности, он может стремительно зарождаться и прекращаться, трансформироваться, расширяться и сжиматься. Выразить какое-то, так сказать, официальное признание этого постулата несложно, но тест Вады демонстрирует некоторые из его следствий. Идею частичной целостности тоже считали в высшей степени сомнительной, но и она может стать ориентиром в размышлениях об опыте животных. У многих животных сенсорные потоки в известной мере изолированы друг от друга, но состояния, подобные настроению, насыщению или стрессу, могут охватывать все их существо целиком.

Если мы откажемся от, надо признать, чрезвычайно соблазнительной идеи крошечных добавочных «я» осьминога и предположим, что общий центр опыта у этих животных активен постоянно, то и в этом случае строение тела осьминога довольно экзотическим образом будет влиять на его опыт. Осьминоги могут довольно долго тихо лежать, как это делают кошки, и, вероятно, дремать. Иногда же они, напротив, проявляют взрывную активность: носятся на реактивной тяге, кидаются мусором, роют норы. А иногда поведение животного представляет собой нечто среднее, и такие моменты особенно интересны в свете вопросов о воспринимающем «я». Осьминог может разгуливать по ровной местности, и кажется, что действиями его щупалец управляет центральный мозг, но при этом они – явно по собственному почину – отклоняются и совершают массу необязательных действий. Когда осьминог находится в покое, две или три его конечности могут одновременно расползаться в разные стороны. Хотя осьминог многие свои действия направляет, прибегая к помощи зрения, другие органы его чувств также прекрасно развиты. Присоски на щупальцах усыпаны химическими датчиками. Когда осьминог касается щупальцем вашего пальца, он пробует его на вкус; осьминог различает прикосновение руки в латексной перчатке и обнаженной кожи. Кроме того, оказалось, что кожа осьминога чувствительна к свету. Конечно, нельзя сказать, что он видит кожей, – поверхность его тела не способна сформировать и обработать изображение, – но эти животные буквально кожей ощущают не только интенсивность света, но и его изменение, тени и, возможно, даже цвета и оттенки.

Если сложить все вместе, то получается, что перед нами опыт, данный в форме, весьма отличной от нашей собственной. Учитывая, что сенсорная информация от кожи и присосок на щупальцах поступает не только в периферические нейронные сети, но и в центральный мозг, осьминог кажется существом, оснащенным обширной ощущающей поверхностью и довольно непредсказуемым с точки зрения центрального мозга. Блуждая, щупальца меняют очертания тела, наталкиваются на предметы, поверхности и химические вещества, которые вызывают сенсорные впечатления, причем случиться это может в нескольких щупальцах одновременно. Осьминог действительно имеет точку зрения, но изменчивую и порой, вероятно, хаотичную. Пытаясь поставить себя на место этого животного, я начинаю галлюцинировать, но для осьминога это проза жизни{143}.

Вниз, к звездам

Как-то раз в середине австралийской зимы я спустился вдоль закрепленного на дне троса в Октополис. Меня сопровождал Мэтт Лоуренс, обнаруживший это место десять лет назад.

На поверхности светило солнце, но по мере того, как мы спускались, краски выцветали, а свет мерк. Скоро мы оказались над плоской равниной, которая окружает город осьминогов. Добравшись до Октополиса, мы увидели, что вокруг него дежурят четыре акулы, словно бы взяв город в оцепление. Акулы принадлежали к тому же виду, что фигурирует в части «Осьминог и акула», но были гораздо больше. Одна была длиной как минимум два с половиной метра. Осьминоги затаились и старались не высовываться, поэтому мы с Мэттом отправились дальше.

Дно в этой части залива покрывают мягкий серый песок и водоросли всех оттенков зеленого – от оливкового до почти черного. Когда мы чуть удалились, я заметил полянку морских звезд; их там было неожиданно много. При ближайшем рассмотрении это оказались морские лилии. Их нечасто называют морскими звездами, поскольку имя зарезервировано для близкородственного вида с толстыми лучами. Но и те и другие – иглокожие и принимают форму звезды. Морские лилии с их изящными лучиками оправдывают свое название: они действительно напоминают пышные бутоны.

Тип иглокожих делится на два больших подтипа. Кринодеи (Crinoids), к которым принадлежат и морские лилии, относятся к одному из них, а знакомые нам морские звезды и морские ежи – к другому. В класс кринодей входят как самые подвижные, так и наименее мобильные виды иглокожих. Одни, как морские лилии, держатся за дно стебельком. Другие умеют плавать.

Морские лилии, поселившиеся рядом с городом осьминогов, маленькие, с лучиками не больше пяти сантиметров в длину. Цвета они в основном белого или серебристо-белого, но встречаются и темно-фиолетовые. Не то чтобы они были повсюду, но нельзя было продвинуться хотя бы на несколько метров, чтобы какая-нибудь из них не появилась в поле зрения, вынырнув из тусклого света. Мы плыли над полем звезд.

Продолжая наше путешествие по истории эволюции животных, в этом месте мы совершим следующий важный шаг и перейдем с одной ветки древа жизни на другую. На эволюционном древе животных есть большая ветвь билатеральных видов, к которым мы перешагнули от кораллов с их радиально-симметричными телами. Ветвь билатерий, в свою очередь, делится на две. К линии первичноротых принадлежат членистоногие, в том числе раки и крабы, а также моллюски, в том числе осьминоги и брюхоногие. Вторая линия, к которой относятся позвоночные, в том числе человек, – это вторичноротые. За исключением нежелательных вторжений акул, пары встреч с рыбами и асцидиями, мы в этой книге на ветвь вторичноротых еще не забирались. Но с этого момента и дальше мы плотно ее оседлаем. И первой нас здесь встречает – неожиданно – морская звезда.

Иглокожие существуют как минимум с кембрия{144}. Реконструкции изображают первых иглокожих в виде плоских ползающих существ, похожих на других ранних билатерий, как мы их себе представляем. Они эволюционировали, принимая самые разные несимметричные, а затем спиралевидные формы, но остановились в итоге на теле в виде звезды, что кажется шагом назад, возвратом к мягкому кораллу из третьей главы.

Некоторые морские звезды довольно ловко ползают, а морские огурцы меня вообще поражают: как-то раз я видел, как по дну перемещались несколько крупных особей, лихорадочно набивая рты пищей. Но многие иглокожие предпочли неторопливую жизнь в теле, похожем на цветок.

Мы плыли над полем этих животных. Но жили здесь не только звезды. Когда мы добрались до места, которое можно назвать выселками Октополиса, появился крупный тюлень. Он стремительно приблизился к нам, остановился, чтобы рассмотреть, и умчался прочь. Двигался он с невероятным проворством, вращаясь вокруг своей оси и с легкостью рассекая пространство.

Тюлень подплыл так близко, что чуть не ткнул меня головой. Затем он еще раз развернулся, поднялся вверх и исчез в направлении воздуха и света, оставив нас внизу среди звезд.

7. Желтохвост

Сила

Я возвращался к берегу после спуска в «трубу» залива Нельсона и остановился в последнем глубоком месте перед мелководьем. Внезапно, даже не успев осознать своего движения, я повернул голову и оказался в гуще проносящихся мимо ракет. Их было несколько дюжин, каждая около метра в длину, с тонкими серповидными хвостами; бока рыбок отливали серебром. Меня окружила стайка желтохвостов (эту рыбу называют еще золотистой лакедрой). Хвостики рыб казались слишком изящными, чтобы вырабатывать энергию, которая от них исходила. Движущая сила позвоночных как она есть!

Я был посреди косяка, когда рыбы резко и дружно развернулись, описав дугу, похожую на полумесяц их хвостов, и исчезли из виду. Мне казалось, я могу в буквальном смысле услышать электричество, гудящее в их мускулах, – потоки ионов, с усилием сокращающиеся клетки. Ощущение звука было иллюзией, в море по-прежнему было тихо; все, что я ощутил, – содрогание воды вокруг моего тела.

Скоростью и силой славятся самые разные представители животного мира, и с некоторыми мы уже встречались: медуза, стреляющая крошечными гарпунами стрекательных клеток, рак-богомол с его подпружиненными булавами. Но генерировать быстрое движение на уровне целой большой рыбы, проталкивать тело такого размера сквозь плотные слои воды – совсем другое дело. На примере желтохвостов мы наблюдаем торжество мускулатуры и строения тела позвоночных, у которых мышцы прикреплены к костям. Стремительные рыбы – яркий пример того, сколь мощная двигательная энергия доступна животным.

История рыб

Рыбы играют особую роль в моем повествовании о путях эволюции, потому что принадлежат к нашему типу животных. Хотя, если выражаться точнее, это мы принадлежим к их типу. Ветка млекопитающих – побег на той ветви древа жизни, которая представляет рыб. Мы произошли от рыб; о животных, встреченных нами в предыдущих главах, этого не скажешь. В книге, написанной биологом Нилом Шубином, читателя просят подумать о «внутренней рыбе», поскольку рыба – наш прямой предок и анатомия рыб во многом определяет нашу собственную анатомию{145}. О внутренней креветке или внутреннем осьминоге в этом смысле говорить не приходится.

Мы произошли от рыбы, не похожей на желтохвоста или форель – они появились позже, когда наша линия уже отделилась от линии рыб. Ближайшие родственники человека со стороны рыб – неуклюжие, пузатые лопастепёрые рыбы, представленные сегодня глубоководной латимерией.

Начинали рыбы со вторых ролей{146}. Впервые они появляются в кембрии: невзрачная мелочь длиной 3–5 см. В конце предыдущей главы мы переместились на ветвь вторичноротых, к которым относятся люди, иглокожие и некоторые другие животные. Вторичноротые, как и многие другие, отпочковались от ранних червеобразных билатерий. На какой-то стадии из животных этого типа выделились более подвижные и обтекаемые формы. Умели они немногое, у них даже зубов не было. Это была неприметная морская мелюзга вроде пикайи, помеченной буквой «В» на рисунке на с. 103. Но у этого нового существа имелся ряд интересных качеств, в том числе обтекаемая форма, нервный ствол вдоль спины, контролирующий работу мышц, и зачатки твердых тканей – не снаружи, как у членистоногих, но внутри.

В кембрии, когда членистоногие изобрели хищничество, такие рыбы были легкой добычей. Вероятно, именно по этой причине они быстро обзавелись хорошим зрением. Глаза у рыб устроены по типу камеры: одна линза и одна сетчатка, а не целая гроздь, как у большинства членистоногих. Первыми эволюционными новообразованиями на линии позвоночных животных стало созданное для движения тело и глаз-камера.

Начиная с ордовикского периода рыбы постоянно увеличивались в размерах. Появились рыбы, покрытые костными пластинками и до метра длиной – теперь от хищников их защищали и размер, и броня. Некоторые выглядели устрашающе, но на самом деле никакой опасности не представляли. При всей своей пугающей внешности укусить они не могли и питались, скорее всего, всасывая, фильтруя и зачерпывая. Поворотное эволюционное новшество появилось примерно 420 миллионов лет назад, и это была челюсть.

Челюсть, выкроенная из жаберных дуг по бокам рыбьей головы, – классический пример того, что французский биолог Франсуа Жакоб называл «халтурой» эволюции{147}. Эта халтура повлекла за собой серьезные последствия: рыбы научились кусаться. По удачному сравнению (сделанному Джейн Шелдон), челюсть устроена наподобие отстоящего от ладони большого пальца, только на лице. Обзаведясь умением плавать, глазами и челюстью, рыбы стали претендовать на большее. Около 360 миллионов лет назад, к концу девонского периода, челюстные рыбы размножились, а бесчелюстные начали постепенно вымирать. Те, что дожили до наших дней, – миксиновые и миногообразные – вытеснены на задворки эволюции.

В девоне челюстные рыбы приросли акулами. Как пишет Джон Лонг в книге «Расцвет рыб», акулы быстро приобрели свой окончательный вид и с тех пор почти не менялись. В 2018 году австралийский палеонтолог-любитель нашел несколько необычно крупных зубов{148}. Это были зубы акулы – нисколько не затупившиеся за 25 миллионов лет, что прошли со смерти их обладателя, девятиметрового охотника на китов.

Плавание, глаза и челюсти составили выигрышную комбинацию. Дополнила ее еще одна черта, которая кажется мне важным наследием всех позвоночных. Строение тела и способы передвижения рыб сделали их особенно централизованными животными, и это отразилось на мозге позвоночных. Здесь, как и везде, может крыться неожиданное расщепление: мозг рыбы состоит из двух довольно разобщенных половин. Но, если сравнивать строение рыбы с устройством других, уже изученных нами тел, рыба – целостное, централизованное существо. Мозг управляет движениями тела как единого целого – практически все рыбы двигают всем телом сразу, потому что у них нет ни лап, ни клешней, ни щупалец. Однако позднее, когда позвоночные обзавелись ловкими конечностями, контролировать их стал мозг того же типа.

Однажды я видел, как охотились желтохвосты. Я следил за кальмарами на мелководье. Кальмары занимались своими делами, не выпуская меня из виду и время от времени меняя узоры на коже. Внезапно появился крупный желтохвост с типичным серпообразным хвостом. Он возник словно ниоткуда, двигаясь в дерганой, отрывистой манере. Конечностей у желтохвоста нет, как нет и щупалец, как у кальмара, и движение рыбы представляло собой рывки всем телом. Кальмары, бросившись врассыпную, выпускали облака чернил, которые висели в воде, как клубы дыма над зенитной установкой.

Плавание

Я задумал эту часть как главу, посвященную открытой воде и океанским просторам. Ныряя с аквалангом в процессе работы над книгой, я погружался в густые заросли жизни и двигался со скоростью ползающих и карабкающихся существ. В подводном снаряжении я не могу двигаться быстро, но и крабы, кораллы и даже осьминоги тоже не развивают высоких скоростей. Кальмары – исключение, однако до сего момента мое повествование в основном касалось существ, живущих в неразрывной связи с небольшим участком моря.

Сравните с рыбами, с их стремительными путешествиями под водной гладью планеты. Это животные, чья вотчина – весь океан. А для некоторых и не один: они рождаются в одном месте, мигрируют за пропитанием в другое, а затем, ориентируясь по магнитным полям Земли, возвращаются назад, чтобы дать жизнь следующему поколению{149}.

Я начал главу с желтохвоста. Но, если говорить о силе позвоночных, я не видел ничего внушительней хвоста китовой акулы. Китовая акула – крупнейшая рыба современных океанов{150}. Сегодня акула Rhincodon typus – единственный вид в роде, единственный в семействе – самое крупное животное на планете, если не считать отдельных китов. Типичный представитель вида достигает как минимум 12 метров в длину. Тело китовой акулы темно-серое, расчерченное полосками бледно-серого цвета и испещренное белыми пятнышками. Его приводит в движение огромный вертикально ориентированный хвост.

Верхняя часть этого хвоста представляет собой треугольник примерно два метра в высоту и под водой выглядит как парус, однако, в отличие от паруса, акулий хвост самостоятельно вырабатывает энергию. К хвосту сходится гигантское тело с массивными, бегущими вдоль рифлеными обводами, которые напоминают сварные швы на корпусе самолета.

Китовые акулы проводят жизнь в путешествиях по тропическим морям всего мира. Никто и никогда не видел, как они спариваются. В настоящее время предполагается, что все китовые акулы спариваются в одном месте, недалеко от Галапагосских островов{151}. Отсюда они отправляются к берегам Австралии, Мексики и Филиппин. Китовые акулы, как и многие киты, питаются планктоном и часто курсируют у поверхности, а значит, человек с маской и трубкой вполне может составить им компанию; я плавал с акулами в Западной Австралии, недалеко от Эксмаута.

Когда плаваешь в окружении акул, в какой-то момент можно оказаться сверху. Первый раз, увидев внизу это огромное тело характерной окраски, я почувствовал, будто парю над поверхностью далекой планеты. Акул в их путешествиях часто сопровождают стайки рыб поменьше: они вьются под, рядом и даже внутри разверстой пасти акулы. Акула их не глотает, рыбки снуют туда и обратно, заплывая в пасть размером с врата кафедрального собора. Постоянная суета акульей свиты резко контрастирует со спокойствием и невозмутимостью самой акулы.

Иногда акула снижается и ныряет. Голова ее медленно наклоняется, и животное уходит в темные воды. Акулы могут погружаться на глубину более 1500 метров. В отличие от китов, им не нужно через определенные промежутки времени подниматься к поверхности: акулы не млекопитающие, которым нужно всплыть, чтобы глотнуть воздуха. Когда я плавал с акулами, у меня было чувство, будто они такие же млекопитающие, как и я сам, но китовые акулы, которые умеют дышать в воде, по-настоящему морские животные.

Однажды ясным днем я дважды с близкого расстояния видел, как самец китовой акулы наклонился и нырнул головой вниз. Через мгновение он был уже на 10 метров глубже, но мы могли наблюдать за ним сверху. Проплывая в прозрачной воде над рифом, я явственно видел грацию его движений, практически незаметные взмахи хвоста, снова и снова продвигающие тело вперед.

Здесь, как и на примере желтохвоста, мы наблюдаем триумф мускулатуры и позвоночника – мышц, которые крепятся к внутреннему каркасу. У акул нет костного скелета, их скелет хрящевой, легкий и гибкий, однако кое-где кости у них все же есть. Вероятно, переходу к костному скелету способствовало удвоение гена, кодирующего синтез костной ткани, – благодаря этой мутации кости расширили свои функции{152}. Скелеты большинства известных нам рыб состоят из костей.

Недалеко от того места, где водятся китовые акулы, я видел станцию очистки серых рифовых акул. Там живут мелкие рыбешки; они ждут прибытия крупной рыбы, в данном случае – акул-«клиентов», которых надо почистить. Рыбки-чистильщики объедают крошечных паразитов с кожи акул и изнутри пасти. Уничтожая паразитов, они порой отщипывают и кусочки кожи клиента. Акулы до какой-то степени готовы с этим мириться. Здесь я видел, как акулы к концу чистки коротко встряхиваются, вероятно реагируя на лишний щипок.

Эта станция очистки находится над огромными куполообразными буграми коралла. Рифовые акулы всегда появляются внезапно, причем непонятно, за счет чего они двигаются. Они пронзают толщу воды с помощью практически незаметных движений. Китовая акула, ритмично размахивающая своим двухметровым хвостом, такого впечатления не производит.

Водная среда

С самого начала у рыб было хорошее зрение. От далеких предков они унаследовали отличные химические ощущения. Но эволюция рыб одарила их – и опять-таки очень давно, еще во времена бесчелюстных рыб – уникальным чувствительным органом, боковой линией.

Боковая линия обеспечивает рыбам тактильные ощущения – грубо говоря, что-то вроде осязания{153}. Основные ее элементы – небольшие группы волосковых клеток; каждая группа находится внутри мягкого желеобразного колпачка – купулы. Такие рецепторы, расположенные на поверхности тела рыбы, называются невромастами. Они чувствительны к вибрации воды и передают информацию связанным с ними нервам.

Одни невромасты располагаются на поверхности тела, а другие лежат в тонких, заполненных жидкостью каналах непосредственно под кожей. Эти каналы, которые тянутся в разных направлениях, но чаще всего спереди назад, через поры открываются в воду. Невромасты, расположенные в каналах, чувствительны к самым незначительным перепадам давления и мелким вибрациям. Вода, обтекая тело рыбы и контактируя с отдельными порами, создает разность давления.

Я написал, что боковая линия – это что-то вроде осязания, но у рыб движение и прикосновение сливаются в звук. Слуховое восприятие – это распознавание звуковых волн, которые давят на чувствительные к ним части тела. У людей это движение передается от барабанной перепонки через волосковые клетки улитки во внутреннее ухо. Боковая линия рыб – это и осязание, и слух одновременно. Ее эволюционная история выглядит примерно следующим образом. Волосковые клетки очень древние – они были, вероятно, уже у наших простейших предков{154}. Волоски можно приспособить и к продвижению тела – активная роль, и к ощущению, распознаванию прикосновения и движения в окружающей среде. Если поискать подобный пример у животных, то чувствительные к гравитации органы медузы, упомянутые в третьей главе, действуют по тому же принципу: особые волоски регистрируют изменение положения кристаллов, когда тело медузы накреняется. Может быть, каналы боковой линии дали начало ушам человека, но не менее вероятно, что волосковые клетки, регистрирующие движение, попали в наши уши другим путем.

У рыб прекрасный слух. Кроме боковой линии у них есть и уши, причем бывают они нескольких видов. Есть рыбы, которые умеют слышать плавательным пузырем – это такой наполненный воздухом мешочек, основная задача которого – поддерживать плавучесть.

Боковую линию называют еще «осязанием на расстоянии». Она регистрирует движения и близкие, и далекие и покрывает такую значительную часть поверхности тела рыбы, что, видимо, обеспечивает ей мощную телесную осознанность. Нас, сухопутных животных, воздух надежно отделяет от событий внешней среды. Вода передает вибрацию гораздо лучше, к тому же каналы боковой линии открываются прямо в море. В результате рыба контактирует со средой в основном через ощущения, подобные осязанию. Вспомните, как бывает, когда вы ныряете и ваши уши заполняет вода. Воздух из уха с журчанием вытесняется водой, и все звуки становятся громче и ближе, а гудение лодочного мотора не только слышно, оно еще и осязается. Боковая линия обеспечивает рыбе похожие ощущения, вот только распространяются они на все тело. Мы знаем, что кожа осьминога в какой-то мере чувствительна к свету. Нельзя сказать, что все тело осьминога – один большой глаз: устройство осьминожьей кожи для этого слишком простое, она не может сформировать образ. Однако не будет преувеличением сказать, что все тело рыбы – огромное, чувствительное к давлению ухо.

Чувствительность боковой линии предполагает активное взаимодействие между ощущением и действием, взаимодействие такого рода, что анализировалось в четвертой и пятой главах. Когда рыба движется, она воздействует на окружающие ее струи воды и ощущает это. Движение любых объектов в воде оставляет долгоживущие следы. Даже мелкая рыбка создает волну, которая сохраняется и обнаруживается на протяжении нескольких минут{155}. Чтобы разобраться в происходящем, рыба должна отсеивать эффект собственных движений от эффектов, производимых движением других объектов. Кое-что делается автоматически; среди нервов, соединенных с волосковыми клетками боковой линии, есть такие, которые подавляют сенсорный сигнал, когда рыба сама тревожит воду. Как я уже писал в предыдущих главах, влияние собственных действий на ощущения не только создает проблемы, но и позволяет изучать окружающую среду, узнавать о ней больше, чем если довольствоваться лишь пассивными ощущениями. Слепая пещерная рыба, как намекает ее название, полностью слепа и ориентируется только при помощи боковой линии{156}. Она специально баламутит воду, генерируя волны, которые сталкиваются с соседними объектами. С помощью полученной информации рыба может проскользнуть мимо препятствий, не касаясь их – выруливая с помощью боковой линии, которую она использует как сонар. Оказавшись в незнакомом месте, эти рыбы начинают плавать намного быстрее, видимо чтобы обеспечить боковую линию бóльшим объемом информации.

У некоторых рыб, в частности у акул, боковая линия усовершенствовалась, одарив их новым видом ощущений: они чувствуют электрические поля{157}. Разные виды рыб используют как пассивное, так и активное электрическое чувство. Разница в том, посылает ли рыба собственные электрические импульсы или же только воспринимает те, что возникают по иным причинам. Бесчелюстные рыбы и акулы одарены пассивным электрическим чувством. Акулы находят зарывшуюся в песок рыбу, засекая ее по испускаемому жертвой электрическому сигналу. Зачем акуле-молоту голова такой странной формы, точно неизвестно, но, возможно, именно для того, чтобы повысить электрическую чувствительность. Недавно ушедший от нас исследователь акул Эйдан Мартин описывал, как акула-молот скользит вплотную ко дну и по дуге поворачивает голову направо-налево, как если бы орудовала металлоискателем: «…несколько раз я наблюдал, как гигантская акула-молот, "разминировавшая" дно, внезапно давала задний ход и выдергивала одного из нескольких скатов, закопавшихся в ил»{158}.

Интересно, что костные рыбы, распространившиеся в поздние периоды эволюции, практически утратили электрическое чувство. Однако потом кое-кто из них изобрел его заново, в частности сомы, электрическое чувство которых настолько развито, что помогает им предсказывать землетрясения{159}. Ряду костных рыб доступно и активное электрическое чувство: генерируя собственное электрическое поле и регистрируя изменения в нем, они определяют расположение объектов.

Некоторые рыбы, в частности скаты, могут генерировать значительный электрический заряд и использовать его не как средство ощущения, но как оружие. Пару лет назад, находясь под водой, я опрометчиво протянул руку к, как мне показалось, пустому песчаному участку дна. И тут же: ХЛОП! Я подумал, что это был толчок: что-то довольно сильно меня ткнуло. Я собирался обернуться, чтобы посмотреть, и тут снова: БАЦ! На этот раз гораздо сильнее. Тут уж я понял, что это был электрический удар. Точный, резкий и крайне неприятный. В песке прятался то ли обычный электрический скат, то ли короткохвостый гнюс, который хотел меня прогнать.

Не менее электрических свойств боковой линии интересна и связь ее осязательных свойств с другим поведением рыб – скосячиванием.

Когда видишь скосячивание воочию, оно кажется чем-то сверхъестественным: в мгновение ока косяк рыб резко разворачивается – первый становится последним, а последний первым. Увидев такое, неизменно начинаешь подозревать влияние каких-то скрытых полей или гигантского разума. Скосячивание выглядит так, будто сотни рыб в один момент принимают коллективное решение повернуть в ту или иную сторону. Однако, как бы оно ни выглядело, осуществляется скосячивание путем очень быстрого восприятия, решения и действия каждой рыбы в отдельности.

Как только я узнал об осязании на расстоянии, скосячивание тут же лишилось львиной доли своей таинственности; боковая линия – как раз такая система, которая может помочь рыбам скосячиваться. Что меня в этой связи удивляет, так это противоречивые результаты исследований, где непосредственно изучалась роль боковой линии в скосячивании{160}. Ряд авторов заявляет, что практически все аспекты скосячивания обеспечиваются зрением, – утверждение, которое снова ввергает меня в растерянность относительно того, что же там на самом деле происходит. Некоторые виды рыб способны скосячиваться, как минимум частично, даже если ученые выключают их боковую линию, но вот другие, по всей видимости, на нее полагаются. Вероятно, самые развитые формы скосячивания устроены отлично от всех остальных. Не все его аспекты обеспечиваются скоростной координацией в долю секунды.

Я провел массу времени под водой, наблюдая за беспозвоночными, а рыбами, если честно, всерьез заинтересовался, только взявшись писать эту книгу. Однажды, начиная работать над этой главой, я нырял в холодном зимнем море недалеко от Сиднея. Там я наткнулся на необычно большую стаю рыб, которых и раньше здесь встречал, – флейторылов{161}. Флейторылы – почти гротескно тонкие рыбки длиной около 60 сантиметров. Я решил понаблюдать за группой из четырех особей.

Четверть тела флейторыла составляет голова и собственно рыло, половина длины приходится на тело, а остальное – это длиннющий, тонкий, как ниточка, хвост. У головы расположена пара крошечных, практически невидимых плавничков; чуть ближе к хвосту есть еще одна. Плавнички эти почти прозрачные, не больше картонного конвертика для спичек – маленькие для шестидесятисантиметрового тела. За парой хвостовых плавников, которые еще меньше, подобно антенне тянется серебряная нить хвоста. Крошечными плавничками рыба мягко проталкивает себя сквозь воду. Флейторылы – коварные хищники, к жертве они подкрадываются незаметно: их крошечные плавнички трудно увидеть, кроме того, я думаю, они практически не тревожат воду. Подобравшись ближе, они нападают.

В воде флейторылы неуловимы: только что ты их видел, и в то же мгновение они ускользают, хотя и недалеко. Иногда я терял их из виду, но тут же снова замечал: четыре каллиграфические линии, будто начерченные сначала под одним углом друг к другу, а затем сразу под другим. Почитав про них, я узнал, что хвост-антенна – это продолжение боковой линии. То, что выглядит как антенна, и есть антенна, настроенная на тончайшие вибрации, дрожания и завихрения воды. Не успел я представить себя на месте существа с телом как одно огромное ухо, опущенное в плотную воду, я наткнулся на рыбу, которая носит при себе радарную вышку – боковую линию на тонком, как ниточка, хвосте.

Я уже пытался представить себе, как ощущают мир осьминог и креветка. Креветка заполняет пространство телом, из которого во все стороны торчат разнообразные твердые части. Среди всех этих тросточек и лопаточек есть и полдюжины чувствительных антенн. Мягкие щупальца осьминога обладают хорошо развитой чувствительностью – все, к чему прикасается осьминог, он пробует на вкус, и реакция на вкусовое ощущение частично определяется самой конечностью. И вот мы добрались до рыб. Рыба ощущает мир не в категориях вкуса, но в категориях движения, она чувствует, как ее тело рассекает воду, ей доступно осязание на расстоянии, похожее на слуховое восприятие. Движение – призвание рыб; движение, свободное, как полет в трехмерном пространстве, движение, воспринимаемое всем слушающим телом.

Другие рыбы

Мы проследили несколько стадий эволюции рыб, которая началась с трехсантиметровой рыбешки, обитавшей в кембрии, продолжилась пластинокожими рыбами покрупнее и сделала гигантский шаг вперед с появлением челюсти. По пути некоторые рыбы стали довольно умными{162}. Поначалу, особенно в свете вопросов, рассматриваемых в этой книге, их путь к сообразительности несколько озадачивает.

Я уже писал, что единственным животным, за исключением некоторых птиц и млекопитающих, одолевшим адаптированную версию зеркального теста на самосознание, стал губан – рыба-чистильщик. В лабораторных экспериментах рыбы демонстрируют умение считать объекты. К счету они явно прибегают как к последнему средству, только если не могут использовать другие подсказки, но дельфины и люди поступают точно так же. Рыб учили узнавать музыкальные стили – отличать блюз от классики, причем смена исполнителя не сбивала их с толку, а значит, они ориентировались не на стиль конкретного музыканта. Чтобы уметь такое, нужно обладать зачатками абстрактного мышления. Внутри рыбы не так уж и мало всего происходит.

С первого взгляда непонятно, для чего рыбе такая сложность, учитывая, что управлять ей нужно телом, которое не слишком много способно делать. Подход к эволюции разума, который я здесь разрабатываю, придает особое значение эволюции действия. Рыбы плавают и умеют двигать челюстью (что еще раз подчеркивает ее важность), но это и всё – их поведенческий репертуар крайне ограничен: они практически не способны манипулировать предметами, особенно если сравнивать их с другими животными, прежде всего членистоногими и головоногими.

Почему же тогда рыбы (пусть и не все) стали такими умными? Для начала нам нужно правильно сформулировать вопрос. «Для чего рыбам нужно быть умными?» – вопрос неверный. Дело тут не в необходимости, но в превосходстве над другими. Если бы вы были рыбой чуть умнее среднего по популяции, смогли бы вы тогда добиться чуть большего успеха, особенно учитывая затраты на построение и поддержание работы крупного мозга? Если это действительно пошло бы вам на пользу, то что послужило бы толчком для развития такого преимущества?

Ответ на этот вопрос в значительной степени кроется в том факте, что рыба – в гораздо большей степени социальное животное, чем кажется с первого взгляда. Рыбы постоянно взаимодействуют с себе подобными. Интенсивное социальное взаимодействие усложняет среду и очень часто становится двигателем эволюции разума. Первоначально этот принцип был выявлен для приматов: среди них особенно крупным мозгом обладают виды, которые ведут общественный образ жизни, но похоже, что рыб это тоже касается{163}.

Большинство известных нам видов рыб как минимум какую-то часть жизни проводят в компании себе подобных{164}. Они оказывают предпочтение своему виду, и особенное – кровным родственникам. Во многих случаях рыбы способны узнавать конкретных особей; некоторые виды рыб предпочитают сбиваться в косяки с теми, кто им знаком. Поехав понырять перед самой отправкой рукописи в издательство, я заметил под небольшим уступом рыб четырех разных видов. Крупный сом, мурена, пятнистая желто-зеленая треска и колючая скорпена отдыхали в такой близости друг к другу, что соприкасались телами. Вообще, рыб там было немного, а свободного места хоть отбавляй, но эти рыбы явно предпочитали общество друг друга. Мое появление нарушило идиллию; довольно скоро треска раздраженно встрепенулась и удалилась, проскользнув мимо меня. Можете ли вы себе представить, чтобы какие-то дикие животные стали бы так поступать – мирно соседствовать с представителями трех других видов? Жан-Полю Сартру (который, по странному совпадению, страдал от сильной, усугубленной наркотиками боязни раков, осьминогов и прочих морских созданий) принадлежит известное высказывание: «Ад – это другие люди»{165}. Но для рыб, похоже, другие рыбы – это рай.

Сообразительность рыб особенно ярко проявляется в их общении с себе подобными{166}. Пример тому – подражание. Подражание само по себе довольно редко наблюдается у животных, и еще реже они подражают избирательно, то есть не всем подряд, а лишь особям, которые хорошо справляются с задачей. Так поступают некоторые колюшковые, когда решают, куда отправиться в поисках пищи. Но, пожалуй, самый яркий пример подражания у рыб показывает рыба-брызгун. Брызгун стреляет водой в жучков, сбивает их и ест. Брызгуны обычно охотятся на сидящих жучков, но могут научиться сбивать движущиеся мишени. Что примечательно, если один из группы обучается сбивать жучков в полете, то рыбы, наблюдавшие за ним, перенимают это умение, причем сбивают движущуюся мишень не хуже, чем рыбка-новатор, которая научилась всему на практике. По мнению специалистов, особенно впечатляет здесь то, что рыбы-наблюдатели, по всей видимости, способны «сменить точку зрения» – заметить угол, под которым ведет стрельбу другая рыба, и применить его к себе. Это один из самых удивительных экспериментов с участием животных из всех мне известных.

Я несколько раз упоминал чистильщиков – небольших рыбок, которые объедают паразитов с кожи тех рыб, что не прочь воспользоваться их услугами. В конце процедуры чистильщики часто откусывают у «клиентов» кусочки кожи; чуть выше я описывал, как наблюдал нечто подобное на станции очистки акул. Если чистильщик откусывает слишком много, он нарушает условия сделки, но мелкие щипки – это нормально. На станциях очистки часто собираются рыбы, ожидающие своей очереди. Рыбы-чистильщики определенного вида в присутствии наблюдателей мошенничают реже, но, когда поблизости никого нет, они могут позволить себе лишнего{167}. Похоже, рыбы заботятся о своей репутации. И действительно, те клиенты, которые оказались свидетелями жульничества, стараются избегать мошенничающих чистильщиков.

Социальные связи рыб не ограничиваются другими рыбами. Рыбы заинтересованы в самом широком сотрудничестве и часто объединяют усилия с животными, которые способны на большее или, по крайней мере, умеют делать вещи, недоступные рыбам. Довольно большая доля сложного поведения рыб, похоже, специально нацелена на преодоление ограниченных возможностей тела рыбы в области действий.

На дне моря нередко можно наблюдать альянс бычка и креветки{168}. Бычок, маленькая рыбка с длинным тельцем, часто живет в тесном соседстве с креветкой, буквально в одной норке. Нору в песке роет креветка, чье тельце – швейцарский нож замечательно подходит для такой работы, а рыбка выполняет роль сторожа. Потрясающе удачное объединение сил членистоногих и позвоночных: рыбий глаз-камера, великое изобретение в сфере ощущений, настолько полезен креветке, что она соглашается делить с бычком жилье, несмотря на очевидную бесполезность рыбки в качестве строителя.

Похожее сотрудничество, причем хорошо развитое, демонстрируют и некоторые крупные рыбы, в частности морские окуни, обитающие в Красном море и на Большом Барьерном рифе у берегов Австралии. Эти рыбы охотятся в компании мурены и координируют действия, обмениваясь сигналами, понятными обоим видам{169}. Случается, что окунь обнаруживает добычу, спрятавшуюся в расщелине рифа. Окунь – крупная рыба, добраться до жертвы он не может. У него нет ни щупалец, как у осьминога, ни клешней, как у краба. Поэтому окунь кивками и выразительными телодвижениями подает сигнал мурене, которой не составит труда пролезть внутрь и вытащить или спугнуть жертву. Александр Вейл, который подробно изучил это поведение, пишет, что рыба может караулить жертву до двадцати пяти минут, прежде чем найдет напарника, которому подаст сигнал. Кроме всего прочего, Вейл обнаружил, что эти рыбы отлично его запоминали. Он несколько раз покормил окуня, а затем около трех недель не показывался в месте его обитания. Когда он вернулся, рыба подплыла к нему необычно близко и замерла в ожидании. Вейл считает, что рыба запомнила его в качестве источника пищи. Окуни чаще всего охотятся в компании мурены, но описаны случаи, когда на призыв окуня о помощи реагировал осьминог и тоже нырял за жертвой в расщелину.

В первом приближении эволюция сообразительности у рыб может выглядеть следующим образом. Рыбы – стадные животные, поскольку стадность полезна им во многих отношениях, особенно для защиты от хищников. Сложная социальная среда поощряет развитие распознавания, памяти и стратегических навыков, после чего эти свойства находят себе применение и в других условиях, например когда рыба, что по природе ей несвойственно, обучается вещам, которым вряд ли найдется какое-то полезное с точки зрения биологии применение, например различать музыку разных стилей. К тому же рыбы необычайно часто сотрудничают с другими видами, даже если им приходится преодолевать значительный межвидовой разрыв, например между рыбами и креветками. У рыб такое поведение закрепляется, потому что настроенная на сотрудничество особь получает преимущество перед другими рыбами той же популяции. (То же самое верно и для креветки.)

Все это в какой-то мере объясняет сообразительность рыб. Я же хочу вынести на обсуждение еще одну идею и поговорить не о причине смышлености рыб, но о той форме, которую она обрела, и о вытекающих из нее следствиях. Тело рыбы – единое целое, в отличие от осьминога с его восемью конечностями. Оно создано для движения и для других координированных действий тела как целого. Нервная система централизована, а мозг располагается в голове между глазами-камерами.

Как нередко случается в ходе эволюции, животное, определенным образом сформировавшееся в конкретных обстоятельствах, попадает затем в совершенно другие условия. В этом случае оно наследует способ бытия и связи с окружающим миром, сложившиеся в другом контексте. В таком положении дел есть как плюсы, так и минусы. Ситуация повернется той или иной стороной; какие-то двери откроются, ну или приоткроются, а какие-то нет. У мозга позвоночных, начало которому положили рыбы, все еще было впереди.

Ритмы и поля

Ганс Бергер, работавший в Германии в начале 1920-х годов, верил в телепатию, или экстрасенсорное восприятие, и был твердо намерен понять, как оно работает{170}.

Его вера укрепилась после одного случая в 1892 году, когда Бергер служил в армии. Ганса сбросила лошадь, он чудом не попал под колеса тяжелого артиллерийского орудия. Тем же вечером он получил телеграмму от отца: у сестры Бергера возникло сильное чувство, будто с ним случилось нечто ужасное. Бергер был убежден, что это происшествие доказывает существование телепатической связи, – ужас, обуявший его в момент, когда к нему приближалось орудие, каким-то образом передался сестре. Стремление раскрыть эту загадочную связь между разумом и материей переросло в настоящую исследовательскую страсть. Большую часть экспериментов он проделывал в одиночку, часто втайне; при этом Бергер занимал высокую должность в клинике Йенского университета и выполнял обычный круг обязанностей. Младший коллега Рафаэль Гинзберг, на котором Бергер проводил некоторые из своих экспериментов, описывал его потом как человека, одержимого рутиной: «Дни его были похожи друг на друга, как две капли воды. Год за годом он читал одни и те же лекции. Он был олицетворением постоянства»{171}. Впрочем, «постоянство» не совсем удачное слово; профессора, который каждому потоку читает одни и те же лекции, я бы назвал «циклическим».

Бергер пытался раскрыть связь мозга и разума, изучая энергетические потоки и превращения. Он пробовал то одно, то другое и в какой-то момент, вспомнив о работах английского физиолога Ричарда Катона, обнаружившего электрическую активность мозга, стал измерять ее с помощью гальванометра – иногда на открытом мозге пациентов, получивших черепно-мозговую травму, а иногда на поверхности головы. Со временем он начал замечать нечто поразительное. Это были постоянные волны электрической активности, которые генерировались мозгом, но регистрировались и на небольшом расстоянии от него. Среди них отчетливо выделялись два вида волн: медленные и глубокие появлялись, когда испытуемый закрывал глаза, когда же глаза были открыты, регистрировались волны быстрые и мелкие. Первые он назвал альфа-волнами, а вторые – бета-волнами. Бергер начал записывать электроэнцефалограммы. Не он первый до этого додумался – как часто случается, в истории отыскались практически забытые предшественники{172}. Но Бергер первым записал ЭЭГ человека и дал своему «зеркалу мозга» общепринятое теперь имя: электроэнцефалограмма, по-немецки Elektrenkephalogramm.

Реальностью, которая крылась за наблюдениями Бергера, или реальностью, как мы ее сегодня понимаем, была вовсе не телепатия, но нечто еще более странное. Загадки окружают ее даже сейчас. Основа происходящего такова.

Во второй главе мы рассматривали электрический заряд и его значение для живого организма. Ионы – это атомы или небольшие молекулы, обладающие положительным или отрицательным зарядом. Их движение туда и обратно через ионные каналы составляет часть непрерывного трафика сквозь клеточную мембрану – с помощью этого движения живые организмы укрощают заряд. Нервные клетки, открывая и закрывая ионные каналы, генерируют потенциал действия – внезапный спазм по типу цепной реакции. Импульс передается от одного нейрона другому (как правило) с помощью химических веществ, выброшенных в синаптическую щель, чтобы возбудить или затормозить потенциал действия в соседней клетке. Принято считать, что электрическая активность мозга представляет собой сумму всех этих связанных друг с другом событий.

Но электрический заряд выполняет и другие функции. Ионы проходят через мембрану нейронов медленными, иногда ритмичными потоками. Они накладываются на внезапные волны возбуждения – кратковременные изменения мембранного потенциала, или «спайки». Медленное движение ионов, в свою очередь, изменяет потенциал действия, потому что влияет на заряд клетки в каждый конкретный момент. Часть этих медленных ионных потоков возникает вследствие воздействия одного нейрона на другой, но другая часть – это «естественная», или генерируемая самой клеткой, фоновая активность, которая служит причиной «спайка» и в каком-то смысле напоминает «электрическое дыхание».

Предположим, мы взглянем на картину шире и попытаемся зарегистрировать эту активность с некоторого расстояния. Эффект большого числа электрических событий всегда ощущается и на некотором расстоянии от источника. Это следствие двойственности заряда как природной силы{173}.

У электрической активности есть локальный аспект – токи и химические реакции, которые мы исследовали до настоящего момента; однако это еще не все. Вторая ее сторона – поля, невидимо пронизывающие пространство. Поле – это особого рода распределенная в пространстве закономерность, которая оказывает влияние на объекты, в него попадающие. Кроме электрического поля существуют и другие. Вокруг любого электрического заряда, в том числе в мозге, возникают электрические поля, ослабевающие с расстоянием. Как я уже писал, нейроны мозга генерируют слабую, но постоянную электрическую активность. Предположим, мы можем прослушать всю эту активность в сумме, в целом – и слушаем ее по всей поверхности черепа. Можно было бы ожидать, что мы услышим нечто вроде беспорядочного потрескивания или жужжания. Но нет, вместо этого перед нами слаженный ритм, и не один, а несколько разных – именно их и обнаружил Ганс Бергер в поисках телепатии.

Чуть выше я написал, что клетки мозга словно электрически дышат. Теперь нам известно, что некоторые из них дышат в унисон – не все и не большинство, но их число достаточно, чтобы, слушая целое и отсекая посторонние шумы, можно было зафиксировать ритм. Ритмы головного мозга сложные: волны накладываются на волны, но их реальность не подлежит сомнению. Мы слышим их потому, что электрические события генерируют поле, а поле меняет паттерн движения ионов сквозь мембрану. (Я нахожу эту акустическую метафору – слышать – неотразимой, но ритмы мозга, как правило, отображаются визуально, на дисплее или на графике.) Паттерны ЭЭГ в основном возникают вследствие тех самых медленных изменений, а не потенциала действия, хотя они и влияют друг на друга{174}. Бергер описал два вида волн: альфа и бета. Позже были найдены и другие, в том числе более быстрые гамма-волны и ряд очень медленных, характерных для сна.

Эти ритмы кажутся чем-то вроде сигнала. Помимо и сверх сигналов, которыми обмениваются клетки, мозг как целое, очевидно, что-то транслирует. Но кому и зачем?

Первый вариант объяснения: все это ничего не значащий побочный продукт – забавный артефакт, мелодичное гудение машины. Когда-то нейробиологи так и думали. Но для возникновения ритма требуется множество условий, а кроме того, похожие ритмы наблюдаются у самых разных животных, в том числе у тех, которые очень далеки от нас. Мы не можем сделать ЭЭГ беспозвоночному, нацепив сетку с датчиками ему на голову, зато можем ввести электроды непосредственно в мозг и послушать активность соседних клеток – не миллионов, создающих ритмы ЭЭГ, но сотен или тысяч. (Это называется записью потенциала локального поля.) Подобные эксперименты проводились над плодовыми мушками, лангустами, осьминогами и многими другими животными – у всех были зафиксированы ритмы, часто очень похожие на человеческие{175}. Одни ритмы ассоциируются со сном, другие с вниманием и так далее. Ритмы мозга осьминогов особенно похожи на наши. Учитывая схожесть ритмов в таких разных мозгах, трудно поверить, что весь феномен целиком – ничего не значащая случайность.

Второй вариант объяснения: что-то из того, что мы наблюдаем, важно с биологической точки зрения, а что-то – нет. Синхронизированная активность клеток, тот факт, что они делают одно и то же «одновременно», – важен. Возникающее в результате электрическое поле, пронизывающее пространство, и волнообразные изменения в нем – просто побочный эффект активности клеток и никакой особой роли не играет.

Ход мысли, описанный выше, ставит под сомнение и это предположение тоже. Чтобы получить волны на ЭЭГ, требуется не только синхронизировать активность клеток во времени, но и особым образом выстроить эти клетки в пространстве. Если бы клетки, суммарная активность которых генерирует волны на ЭЭГ, были беспорядочно разбросаны и по-разному ориентированы, то мы не увидели бы волн, даже если бы клетки вели себя ритмично, поскольку они взаимно нивелировали бы свое влияние на поле.

Сказанное предполагает вероятность того, что поля и их закономерности существуют не просто так – они выполняют какую-то задачу. Однако интересующая нас пространственная организация нейронов могла появиться и по другим причинам, например естественным образом в процессе формирования мозга. Возможно, нейроны, построенные колоннами, лучше обрабатывают информацию. При таком раскладе мозг по-прежнему генерирует электрическое поле, но само это поле не выполняет никаких функций. Подобный ход рассуждений опять же подразумевает, что синхронизация клеток влияет на работу мозга, а общее электрическое поле – нет.

Идея, согласно которой синхронизация активности играет важную роль в работе мозга, обретает все большую популярность{176}. По всей видимости, мозг генерирует и каким-то образом использует ритмы активности, они присутствуют на многих уровнях и встроены один в другой. Ряд исследователей (в том числе Рудольфо Льинас и Дьёрдь Бужаки) видят в таком представлении о мозге философский или близкий к нему аспект: оно поддерживает идею, что мозг активен по своей природе и не нуждается в поступлении сенсорной информации, чтобы «включиться». Роль сенсорной информации – модулировать активность, генерируемую мозгом. Это контрастирует с «эмпиристским» представлением о пассивном, «реактивном» мозге, паттерны активности которого задаются извне.

Подобное представление о ритмической активности действительно меняет наше понимание того, что же такое мозг, – но это еще не все. Есть еще и третья, довольно спорная вероятность: электрические поля мозга все-таки играют какую-то биологическую роль. И если так, то Бергер зарегистрировал не побочный продукт, но некую функцию мозга. Даже не будучи нейробиологом, я бы, пожалуй, поставил на этот вариант. Думаю, его еще будут оспаривать, но на настоящий момент все выглядит именно так.

Наша история продолжается еще одним открытием, сделанным в необычных обстоятельствах. Анжелика Арванитаки – французский нейрофизиолог греческого происхождения{177}. Она изучала нервную систему моллюсков на французской морской станции недалеко от Тулона в конце 1930-х и в 1940-х годах. Работать ей приходилось в сложных условиях: когда в самом начале Второй мировой войны Франция пала, станцию захватила итальянская армия. Арванитаки – одна из тех женщин-ученых, чья работа кажется недооцененной – либо из-за гендерной дискриминации в науке, либо потому, что была несвоевременной, либо же из-за того и другого сразу (тут вспоминается Барбара Макклинток и «прыгающие гены», а также Линн Маргулис и симбиотическое происхождение митохондрий{178}). Ученые того времени сосредоточили все внимание на синапсе – промежутке между двумя нейронами в цепочке, пытаясь понять, как сигнал преодолевает этот разрыв. Арванитаки начала свою самую важную статью, опубликованную в 1942 году, с заявления, что нервные клетки способны влиять друг на друга не только через синапсы, и доказала это экспериментально{179}. Сегодня это влияние (основываясь на ее терминологии) называют эфаптическим связыванием нервных клеток.

Открытие, сделанное Арванитаки, не связано с волнами Бергера напрямую: Арванитаки прежде всего интересовало эфаптическое влияние на межклеточном уровне. Однако недавно между открытиями Арванитаки и Бергера обнаружилась связь. Иногда ритмический рисунок полей, генерируемый крупными областями мозга, способен влиять на активность отдельных клеток{180}. В частности, эти поля регулируют время активности нейронов, в том числе моменты «спайков», – похоже, это один из способов, какими мозг синхронизирует активность составляющих его клеток. В экспериментах в чашках Петри такие сигналы преодолевали промежуток между двумя разделенными хирургически, но размещенными вплотную слоями мозга. Как утверждают Кристоф Кох и Костас Анастасиу, это ранее неизвестный механизм обратной связи, когда «электрические поля регулируют активность тех же нейронов, что изначально их и создали»{181}. Выше я писал, что течение ионов через границу клетки напоминает электрическое дыхание, потом уточнил, что некоторые клетки дышат в одном ритме, а теперь мы узнали, что каждая отдельная клетка способна электрически ощущать общее слаженное дыхание.

С точки зрения физики здесь нет никакой загадки. Мы можем понять, что происходит, прибегнув к аналогии, предложенной колумбийским нейробиологом Рудольфо Льинасом, одним из ведущих исследователей ритмических паттернов мозга. В книге, изданной пару десятилетий назад, Льинас знакомит читателя с темой ритмов в природе на примере хора цикад{182}. Когда огромные стаи цикад поют вместе, ритмический, пульсирующий рисунок мелодии может возникать спонтанно. Аналогия отличная, но Льинас здесь не проводит явного различия между цикадами и нейронами. Нейроны способны «слышать» только соседние нейроны, с которыми они непосредственно контактируют, а цикадам слышен весь хор сразу. Льинас сам пишет, что связь клеток, расположенных по соседству, – то самое средство, с помощью которого устанавливаются ритмы мозга. Новые исследования эффектов полей, проведенные уже после выхода книги Льинаса, принесли неожиданное открытие: иногда нейроны могут услышать совокупную активность – благодаря общему электрическому полю. Оказывается, активность мозга напоминает хор цикад даже сильнее, чем предполагал Льинас.

Работая над этой главой, я как-то вечером отправился на прогулку по летнему лесу. В какие-то годы в Австралии цикад больше, в какие-то меньше. В тот год их было много. Цикада издает звук, похожий на «брик-брик». Легкий ритм заметен уже и в этих двух нотах, но хор цикад периодически выдает крещендо, которое нарастает около пятнадцати секунд, затем чуть быстрее убывает, и примерно через двенадцать секунд все цикады замолкают. После паузы стрекотание возобновляется. Этот ритмический рисунок, занимающий чуть больше тридцати секунд, довольно устойчив.

Я немного почитал о том, почему поют цикады и подобные им насекомые{183}. Есть разные объяснения и, возможно, даже разные причины: иногда сотрудничество, иногда соперничество. В качестве иллюстрации представлю вам гипотетический сценарий. Предположим, каждая цикада пытается выделиться – петь громче и заметнее других, чтобы привлечь партнершу. Тогда, если какая-то цикада чуть увеличивает громкость, остальные пытаются ее перепеть, и все вместе повышают звук до максимума. Затем нарастает усталость, запевала стихает, а за ним и все остальные. В наступившей тишине кто-то один заводит песню заново, и весь цикл повторяется. Предположим, дело обстоит именно так. Тогда каждая цикада подстраивается не только под ближайших к ней, но и под громкость хора в целом. Каждая цикада и участвует в общем хоре, и реагирует на него. Мелодический рисунок возникает не потому, что хором руководит дирижер, а как результат устойчивого ритма.

Как я уже говорил, недавние эксперименты предполагают, что поля, генерируемые мозгом, влияют на его работу. Отдельные нейроны «прислушиваются» или как минимум испытывают на себе действие полей, созданных суммарной активностью нервных клеток. Строго говоря, все это может быть какой-то незначительной деталью, случайной находкой, которая практически не влияет на работу мозга. Конечно, тот факт, что я настойчиво муссирую эту тему, выдает мое сомнение в таком положении дел, но я вполне могу ошибаться. Давайте посмотрим, как представленные здесь теории влияют на вопросы, которым посвящена эта книга.

Первый ряд вопросов касается ритмов и синхронизации, второй – самих полей. Современный научный консенсус не отрицает важности синхронизации и ритмической активности, но с полями не все так однозначно. Как я заметил выше, похожие ритмы наблюдаются у многих животных, включая рыб, мух, осьминогов и даже плоских червей. Интересно, были ли похожие ритмы в нервной системе нашего общего предка, жившего в эдиакарии? Или они возникли позже, в разных эволюционных линиях, независимо друг от друга? Их развитие могло идти одинаковыми путями в силу фундаментальных свойств самих нейронов. Как бы там ни было, нейрон, появившись в процессе эволюции, с самого начала был не только возбудимой клеткой, способной вступать в контакт с себе подобными, но и осциллирующим устройством, ритмам которого нашло применение огромное множество животных.

Углубившись в историю, мы не можем обойти вниманием одно очень старое – и неожиданное – научное открытие. Кристиан Гюйгенс, живший в XVII веке, был ученый-универсал – в духе своего времени. Он изобрел маятниковые часы{184}. В 1665 году он заметил, что пара поставленных рядом часов сама собой синхронизирует колебания маятника и бьет в одно время, как если бы между ними существовала некая физическая связь и циклы их были бы одинаковой длины. В том же году в письме в адрес Лондонского королевского общества Гюйгенс писал, что ритмические явления «странным образом гармонизируются». Как заметил нейроученый Вольф Зингер, это предполагает, что, если в мозге присутствуют генераторы колебаний, они, скорее всего, могут с легкостью синхронизироваться естественным образом. Синхронизируясь, ритмы начинают играть определенную роль, работая, возможно, в качестве разнообразных кодов. К тому же некоторые синаптические связи в мозге выглядят так, будто они специально были созданы эволюцией в качестве синхронизаторов или водителей ритма, закрепляющих эти тенденции. В свете недавних работ по эфаптическому связыванию можно добавить: когда клетки нужным образом расположены и их активность синхронизирована, может случаться так, что создаваемые ими электрические поля начинают выполнять какую-то новую функцию. Поля могут дополнительно консолидировать мозг, позволяя ему функционировать как единое целое.

Вернемся ненадолго к Гансу Бергеру, с которого все началось: он неизбежно разочаровался бы в своих поисках телепатии на этом пути, хотя бы потому, что электрическому полю нужен проводник, а воздух – проводник плохой. А вот вода, кстати, прекрасно проводит электричество. Если так рассуждать, почему бы рыбам и не овладеть электрической телепатией? Препятствием может стать разве что сила сигнала. Если бы сигнал был достаточной силы, чтобы преодолеть разделяющее рыб расстояние, волны в поле, генерируемом одной из них, вполне могли бы воздействовать на нейроны другой, но сигнал очень быстро ослабевает с расстоянием и, скорее всего, затеряется в активности мозга «принимающей» рыбы. Некоторые рыбы действительно контактируют друг с другом посредством сильных, активно генерируемых электрических полей, но в целом они и без этого прекрасно обходятся своим осязанием на расстоянии.

Какое значение все это имеет для проблем чувствительности и опыта? Что это – просто способ функционирования мозга? Или же все описанное как-то влияет на важные вопросы, касающиеся разума и тела?

Поля – та самая деталь, которая заставляет нас взглянуть на проблему под другим углом. Кажется, что они обеспечивают нас совершенно новым кандидатом на роль физической основы разума. Похоже, сложность ответа на вопрос, как может существовать в мозге сознательный опыт, отчасти порождена тем фактом, что поначалу мы принимали во внимание только часть того, что в мозге происходит. Я думаю, в последнем размышлении содержится большая доля истины, но некоторым из соблазнительных возможностей, которое оно нам открывает, мы должны противостоять.

Действительно, кажется, что именно поле есть такая вещь, которая поможет нам разрешить загадку самосознания – невидимой теплой сияющей зоны с центром в мозге, простирающейся вовне, этого размытого сгустка энергии под черепом. Среди всего, что мы отыскали у себя в голове, именно он, как представляется, больше всего похож на вместилище опыта. Однако тот факт, что поле – особый вид материи, сам по себе проблемы не решает. Требуется, чтобы оно еще и выполняло определенные функции.

Пытаясь представить себе эти поля, мы вызываем в воображении образ, подобный телесно выраженному опыту Ротко, – что-то вроде расплывчатого всплеска квалиа. Сам этот факт должен нас насторожить: а не впадаем ли мы в заблуждение, близкое к описанному в пятой главе, когда от материалистов требовали найти способ выжать цвет и звук из темного и безмолвного механизма? Мы частично избавились от этой ошибки, заметив, что сознательный опыт представляет собой выраженную от первого лица точку зрения живой системы определенного рода, а не что-то, возникающее в результате происходящих в этой системе процессов и открывающееся – если мы знаем, куда смотреть, – наружному наблюдению. Полностью избавиться от этой ложной установки непросто: обнаруженные в мозге невидимые поля представляются нам перспективной материальной основой для извлечения цвета и звука, и нам трудно устоять перед искушением сделать еще одну попытку в этом направлении. Соблазнительная, но тем не менее ошибка.

Как бы там ни было, я считаю, что эти открытия – вне всякого сомнения, ритмы и поля, возможно, тоже – вносят изменения в наш проект: объяснить существование опыта. Прежде всего они меняют наше представление о том, что же такое мозг.

Чтобы это прояснить, мы прибегнем к самому резкому противопоставлению. До сих пор широко распространено старое представление о мозге как о крупной и сложно устроенной сети передачи сигналов. Многие, например, привыкли сравнивать мозг с автоматизированной телефонной станцией. Аналогия почти так же стара, как и сами телефонные станции; английский ученый Карл Пирсон придумал это сравнение в 1900 году, в те давние времена, когда и автоматизации еще не существовало: он представлял себе людей-операторов, вручную соединяющих абонентов{185}. Позже бытовало представление о мозге как о коммутационной сети, самостоятельно формирующей внутренние связи. Нейроученые сходятся в общем мнении (вспоминается, как в 2010 году я услышал его из уст гарвардского специалиста), что если бы нам были известны все сигнальные пути, все межнейронные связи мозга, то у нас появилось бы полное понимание того, что же этот мозг делает. Многие из тех, кто изучает мозг, похоже, не в силах отказаться от представления о мозге как о сети передачи сигналов, но оно не подходит для объяснения феномена сознательного опыта. И, насколько я могу судить, это представление постепенно меняется.

Научный подход, описанный в этой главе, рисует нам иную картину{186}. Мозг – это биологический орган, генерирующий электрическую активность – ритмичную, часто синхронизированную, модулируемую посредством ощущений. Такие клетки нервной системы, как астроциты (не нейроны), играют в этом процессе слабую, однако заметную роль. Конечно, нейроны постоянно обмениваются сигналами, но это еще не все, что происходит в мозге. Предлагаемая альтернативная картина мозга и лучше обоснована научно, и перспективнее в плане поисков основы опыта. Если вам не нравится мысль, что материальная основа вашего субъективного опыта – всего-навсего сеть передачи сигналов типа телефонной станции, я с вами, пожалуй, соглашусь. Вы – явление иного рода.

Эти предположения о нервной системе и мозге – важная деталь головоломки тела-разума. Причем это уже вторая деталь, способная помочь нам преодолеть «разрыв» между физическим и психическим. Первую мы отыскали в пятой главе, где я описывал субъективность как характеристику самости животных и способа их взаимодействия с внешним миром, – точка зрения, «я» и все остальное, субъективность и агентность. Вторая – понимание, что нервная система сформирована эволюцией агентности у животных. Эта вторая деталь подтверждает важность того, что я буду называть крупномасштабными динамическими свойствами мозга. Под этим термином я имею в виду ритмы и паттерны синхронизации, неоднозначные эффекты самих полей и, вероятно, другую активность того же рода. Какие-то из этих паттернов глобальные – свойства мозга как целого, а какие-то локальные, хотя и связывают воедино тысячи клеток. Чтобы понять, как возник субъективный опыт и как он может существовать в материальном мире, нам нужно учесть и эти факторы тоже. Смысл не в том, что опыт или сознание – это какое-то физическое поле{187}. Я думаю, что все дело в паттерне активности, формируемом в том числе и под воздействием полей. Эволюция породила животных, которые взаимодействуют с миром как субъекты, а кроме того, создала удивительный биологический орган, который опосредует это взаимодействие.

Повторюсь, что я имею в виду не только мозг человека или млекопитающих. Речь идет о широком диапазоне животных. Удивительно, что в абсолютно разных мозгах совершенно непохожих друг на друга животных протекают процессы, следующие одним и тем же ритмам. Этот факт подталкивает меня к чему-то вроде резкой смены гештальта. Несколько лет назад ряд ученых и философов выдвинул идею, согласно которой определенный вид волн высокой частоты (гамма-волн) особым образом связан с сознанием{188}. Первыми об этом заговорили Фрэнсис Крик (первооткрыватель ДНК) и Кристоф Кох. Как я полагал, эта мысль может быть важна в нашем случае – применительно к субъективному опыту человека, но считал, что вряд ли она поможет нам с решением более общих вопросов. Оказалось, однако, что ритмы такого рода свойственны не только мозгу, подобному человеческому, – они широко распространены в животном мире. (Бруно ван Свиндерен – исследователь, который разрабатывает эту тему, – пожалуй, активней всех прочих. Например, ван Свиндерен и Ральф Гринспан обнаружили, что конкретный волновой паттерн позволяет идентифицировать внимание к объекту, или что-то вроде внимания… у мушек{189}.) Узнав об этом, я понял, что подобная информация кардинальным образом меняет наши представления о том, что такое активность мозга, причем не только у нас, но и у животных в целом, – и, следовательно, какой может быть физическая сторона опыта.

Уже ясно, что эти свойства мозга имеют значение. Но какое? Какую роль в объяснении опыта (чувствительности, сознания и т. д.) играет разделение труда между двумя обсуждаемыми факторами – взаимодействием с миром в качестве субъекта и крупномасштабными динамическими свойствами мозга? Если мы будем сейчас углубляться в детали, то завязнем в спекуляциях на тему нерешенных научных проблем. Тем не менее я постараюсь в общих чертах набросать гипотезу, которая может иметь смысл.

Исследователи, подчеркивающие значение крупномасштабных динамических паттернов для восприятия и мышления, особенно роль ритмов, часто расценивают их как фактор, связывающий воедино множество процессов и позволяющий мозгу объединять различные аспекты опыта в общую картину или сцену. Такая интегрированность имела бы множество последствий для субъективного опыта. Наш опыт в конкретный момент может включать не только визуальный образ, но и настроение, ощущение присутствия и многое другое. Видимо, эти распространенные динамические паттерны не просто объединяют различные виды информации. Вероятно, они еще и порождают особую манеру, в какой все эти события объединяются в единый опыт. И, возможно, отчасти именно они придают нашему опыту присущее ему своеобразие.

Это связано с тонким моментом – еще одним, в котором я далеко не уверен. Когда мы задаемся вопросом, почему акт зрительного или слухового восприятия определенным образом ощущается (или может ощущаться), мы, вероятно, запутываемся в тот момент, когда пытаемся представить, что делает мозг, получая зрительную или слуховую информацию. Мы представляем, как зажигаются нейроны, как они передают импульс соседним нейронам, которые в свою очередь тоже вспыхивают, и так далее. Предположим, теперь мы станем представлять этот процесс так, как предлагают нам нейробиологи, чьи идеи мы обсуждаем в этой главе{190}. В любой момент времени мозг уже охвачен активностью, в том числе и этими крупномасштабными, но интегрированными паттернами, а новый визуальный образ или звук модулирует – переключает, преобразовывает – эту активность. Неужели мы и теперь будем удивляться или недоумевать, что эти процессы как-то ощущаются?

Далее напрашивается вопрос: а что, если бы вы – или другое существо – обладали бы только каким-то одним из двух описанных выше качеств? Точнее, что, если бы вы были животным, способным на ощущение и действие того типа, какое описано в пятой главе, но ваш мозг был бы лишен дополнительных динамических свойств, описанных в этой?

Подобный мысленный эксперимент может оказаться ловушкой. Нам кажется, что мы способны представить себе точную копию человека, со свойственным людям поведением, но с совершенно иными физическими процессами, протекающими внутри. Но ведь если у какого-то человека или животного отсутствуют крупномасштабные динамические свойства, которые мы здесь обсуждаем, то этот человек или животное будет иначе воспринимать окружающий мир и вести себя не так, как тот, у кого они есть. И тем не менее признаки субъективности, описанные в пятой главе – ощущение, действие, точка зрения, в известном смысле схематичны; кажется, что организм может обладать какой-то их разновидностью, отличной от нашей, одновременно отличаясь и крупномасштабными динамическими свойствами мозга. Об этом свидетельствует тот факт, что когда мы рассматриваем эти схематические признаки субъективности и размышляем, что должна сделать нервная система, чтобы вызвать их, то осознаем, что нейроны вполне способны дать им начало, действуя в качестве простых сигнальных путей и переключателей. Очевидно, что базовые признаки субъективности могут проявиться и в отсутствие особых динамических свойств, о которых идет разговор. И тогда мы можем спросить, перефразируя Нагеля: есть ли что-нибудь, на что похоже быть таким существом? Будет ли оно иметь опыт?

Ну, когда этот организм ощущает и действует, что-то в нем точно происходит. Внутри любого организма, обладающего базовыми признаками субъективности, много всякого имеет место. Но будет ли то, что происходит, дано организму в опыте? Похоже, это следующий вопрос, которым нам стоит задаться, но что он на самом деле означает? Если мы спрашиваем, не ощущает ли этот организм того же, что и мы сами, может быть в каком-то ослабленном виде, то ответ на этот вопрос, скорее всего, «нет» – в конце концов, сценарий предполагает, что это существо будет отличаться от нас биологически. Следовательно, поставив вопрос таким образом, мы проблемы не решим – тут требуется формулировка, не так прочно привязанная к нашей с вами реальности. Предположим, мы спросим, есть ли у организма точка зрения, ощущает ли он предметы и явления какими-то и так далее. Тогда ответ будет «да» – то же самое «да», которым мы отвечали на вопрос, обладает ли такой организм основополагающими признаками субъективности, изложенными в пятой главе.

Но может, нам стоит поискать в пространстве между этими двумя вопросами? Я бы, наверное, спросил о чувстве присутствия, хотя само это чувство не является неотъемлемой чертой опыта как такового. Предположу, что многие захотят поинтересоваться насчет квалиа. Есть ли квалиа у существа, которое мы пытаемся себе представить? Если эти квалиа должны быть чем-то вроде цветовых полей, которые люди обычно и имеют в виду, когда говорят о квалиа, то тут мы опять пытаемся провести параллель, слишком близкую к опыту человека. Если же мы спросим, есть ли «что-нибудь, на что похоже быть этим существом», то вернемся к тому, с чего начинали. Самих возможностей языка не хватает, чтобы сформулировать ключевые вопросы в интересующей нас области. Но я не думаю, что проблему можно решить, предложив термины получше: здесь наши размышления заводят нас в глухие дебри тотальной неопределенности.

Но и в дебрях мы упорно рвемся вперед: выше я спрашивал, каково быть организмом, который взаимодействует с миром как субъект и при этом лишен крупномасштабных динамических свойств, характерных для мозга человека. Теперь давайте представим обратную ситуацию, вообразив организм, у которого есть крупномасштабные динамические свойства, но который как субъект с миром не взаимодействует. Скорее всего, такого не может быть, поскольку эти самые динамические свойства отчасти определяют, как именно мы делаем все те вещи, что обсуждались в предыдущих главах. Если организм ничего подобного не делает, то и крупномасштабных динамических свойств у него не будет{191}. Если перед нами просто физическая система, полная ритмов и электромагнитных полей, – автомобильный мотор, например, – то у нас нет никаких оснований считать, что такая система будет способна думать или осознавать. Предположить обратное – значит вернуться к ошибочному взгляду на электрические свойства как на нечто психическое в своей основе, а это неверно. Точно так же и сознающий разум – это не просто система, все виды активности которой необычно тесно увязаны друг с другом, даже если они увязаны энергетически{192}. Мне такой подход кажется привлекательным, но это неверный путь.

Как связаны факторы, которые мы здесь обсуждаем, точно неизвестно, но вариантов масса. У Рудольфо Льинаса, нейроученого, которого я уже не первый раз упоминаю в этой главе, есть пара идей{193}. Он предполагает, что сознание – это нечто вроде сновидения, созданного ритмами, петлями обратной связи и резонансами в активности мозга. Пребывание в сознании отличается от настоящего сновидения количеством ощущений, которые могут вторгнуться в это состояние или модулировать его. Такое понимание сильнее упирает на крупномасштабные динамические свойства мозга и меньше значения придает взаимодействию с миром в качестве субъекта. Резко противоположного мнения придерживается Бьёрн Меркер, нейроученый, повлиявший на мои представления о первой из поднятых тем. Меркер утверждает, что значение как минимум некоторых ритмов мозга, а точнее, ритмов частотой 40 Герц, о которых говорили Крик, Кох и другие, сильно преувеличено, по крайней мере в том, что касается «когнитивной» стороны – мышления, восприятия и осмысления мира. Меркер считает, что эти ритмы могут играть важную роль в поддержании активности мозга: они помогают ему устойчиво функционировать, предотвращая неконтролируемые состояния типа эпилептических припадков{194}. Вероятно, крупномасштабные динамические свойства мозга выполняют разные функции у разных животных и на разных стадиях эволюции. Но даже если они не так много значат в плане «разумности», разве не могут они влиять на то, как живые существа ощущают мир?

Разорванный поток

Мы снова в Западной Австралии, на территории белых акул, в открытом море. При погружении мне показали местечко на коралловом рифе, испещренное глубокими расщелинами. По расщелинам струился поток маленьких серебристо-зеленых рыбок. Несметные их стаи шныряли сквозь проходы. Рыбки казались очень целеустремленными, но сновали туда и обратно без всякой системы. Они напоминали стремительный лавовый поток, постоянно меняющий направление. Местные называют их «стеклянными рыбками», и издалека они действительно похожи на серебристо-зеленые стекляшки. Но вблизи видишь прежде всего непрерывное движение.

Их атаковали десятки – может, даже около сотни – рыб покрупнее: отливающие серебром каранксы, несколько небольших барракуд и других хищников. Здесь были явственно видны и преимущества тела рыб, и пределы их возможностей. Крупная рыбина делала выпад, и серебристо-зеленая река расступалась перед ней либо в ту же секунду, либо за момент до броска – хищник ловил пустоту. Иногда большая рыба пыталась всем телом ввинтиться в поток, рванувшись вбок – хлясь! Я думаю, это были попытки оглушить мелких рыбешек. При атаке хищника рыбы в потоке дружно вздрагивали, а затем плавно его обтекали.

Среди каранксов и прочих хищников я заметил несколько особей каменной трески, рыбины с печальной мордой и выступающей нижней челюстью. Треска отиралась у рифа с разочарованным видом, поскольку не могла сравниться с каранксами в ловкости. Но определить, увенчалась ли охота хоть каким-то успехом, было практически невозможно, потому что зеленый поток, ни на секунду не останавливаясь, тек сквозь переплетенные ветви коралла.

Вот он, образ жизни рыб во всей красе: скорость и сила, чувствительность в форме осязания на расстоянии и скосячивание, которое им обеспечивается. Акробатический этюд на тему жизни и смерти на крошечном участке бескрайнего Мирового океана.

8. На суше

Оранжерея

Солнце, резкий слепящий свет обрушивается на голову, стоит лишь взрезать гладь воды, выныривая на поверхность. Когда медленно выходишь из моря и поднимаешься по ступеням волнолома, о себе заявляют три феномена. Гравитация – подводное снаряжение весит теперь, кажется, целую тонну. Испарение – капли морской воды падают на темные камни и тут же высыхают. И – яркое, горячее солнце.

Жизнь и разум зародились в воде, и мы носим море в своих клетках. Но выход на сушу – особый, переломный момент. Модели поведения здесь иные: то, что легко удается в воде, на суше провернуть труднее, а иные трудные в воде вещи на суше становятся проще. Земля – это оранжерея, царство растений. Солнце – основной источник энергии практически для всего живого, но интенсивность фотосинтеза у наземных растений, особенно у цветковых, намного выше, чем у любых морских, а для экологии суши характерен крайне высокий уровень энергетических потоков. Ощущение, которое вы испытываете, выбираясь из воды на берег, – будто солнце буквально обрушивает на вас поток энергии – отнюдь не иллюзия. Суша не скупится на энергетические посулы. Если у вас получится здесь выжить, вы сможете многого добиться.

Снова в первых рядах

Первыми из моря на солнышко выползли членистоногие{195}. Причем это были не насекомые – группа, знакомая нам сегодня лучше всех, – но, скорее всего, родственники пауков и многоножек. Членистоногие царили в животном мире кембрия – и выбились в лидеры снова.

Жизнь на суше сложна, однако членистоногие обладали качествами, которые могли им помочь{196}. Испарение начинается с первых шагов под солнцем; экзоскелет членистоногих взял на себя функцию кожуха, удерживающего влагу внутри. Двигаться на суше сложнее, но членистоногим посчастливилось иметь ноги. Членистоногие оснащены массой конечностей, но именно эти отростки обеспечили им преимущество – протянули, так сказать, ногу помощи для жизни на суше.

Если родичи современных пауков и многоножек и сделали первый шаг, это было только начало. Членистоногие переместились на сушу в семь – а может, и больше – приемов{197}. Побег на ветви членистоногих, который сегодня называют Pancrustacea, объединяет ракообразных, знакомых нам из четвертой главы, и ряд других. Только представители одной этой группы несколько раз приступали к освоению суши, и одна из вылазок (время которой – вопрос дискуссионный) дала начало насекомым. На новом месте жительства они добились колоссального, безграничного многообразия. Львиная доля всех известных нам современных видов животных – насекомые.

Насекомые – существа в основном сухопутные, и огромную роль в их истории сыграла коэволюция с наземными растениями. Связь двух гигантских групп изобилует примерами сотрудничества и соперничества, принимающего самые разные формы. Мы привыкли считать растения «старыми» в эволюционном смысле, но они моложе многих животных, о которых я вам рассказывал. Растения происходят от зеленых водорослей – одной из множества разновидностей древних морских водорослеподобных организмов, но к многоклеточной жизни они шли своей, отдельной дорогой. Некоторые из видоизменившихся водорослей проложили себе путь на сушу, видимо, вскоре после окончания кембрийского периода, а около 350 миллионов лет назад, к каменноугольному периоду, растения приобрели привычный нам вид, превратившись в прочные зеленые структуры. В те времена царство растений состояло из папоротниковых, саговниковых и хвойных, а позже, во времена динозавров, к ним присоединились цветковые.

Наземные растения, особенно цветковые, потребляют солнечную энергию с интенсивностью и эффективностью, которая и не снилась морским{198}. Насекомые влились в этот энергетический поток не просто как нахлебники, но как часть процесса, в ходе которого наземные растения обрели свои характерные черты. Насекомые питаются растениями, но они же стали их опылителями, без которых невозможно само существование цветковых.

Жизнь насекомых в этой богатой, но требовательной среде породила ряд необычных способов существования. Морские членистоногие в процессе эволюции совершенствовали свои тела – внутри и снаружи. Сухопутные членистоногие, хотя среди них тоже нет недостатка в причудливых созданиях, смело экспериментировали с жизненным циклом. У некоторых насекомых (крошечных паразитических клещей) яйца вылупляются прямо в теле матери – целый выводок самок и единственный самец. Самец оплодотворяет самок, материнская особь погибает, и уже беременные самки проедают себе путь наружу. Образ жизни самок червецов настолько близок к прикрепленному, насколько это вообще возможно на суше: всю жизнь они практически не сдвигаются с места. Самцы червецов летают, ничего не едят и живут не больше пары дней. Эти и другие странности – способ достичь максимальной плодовитости и эффективно использовать недолговечные источники пищи. Судьба насекомых предлагает им широкий выбор вариантов скоропостижной гибели.

Хотя многие насекомые – чудо миниатюризации, они демонстрируют сложное поведение и мыслительные процессы. Пчелы – особенно яркий пример. Обученные, они способны обращаться с отвлеченными понятиями совершенно нехарактерным для животных образом. Некоторые из умений, которыми они овладевают, настолько трудны для понимания, что в двух словах о них не расскажешь{199}. В исследовании 2019 года пчелам пришлось выучить следующий алгоритм: если, попадая в экспериментальную камеру, они видят желтый экран с тремя (например) объектами, то в следующей точке принятия решений им нужно будет выбрать экран, где на один объект больше (в данном случае четыре), но если они видят голубое пятно, то должны будут выбрать экран, где объектов на один меньше (в нашем случае два). Пчелы отлично справляются с этой задачей.

Как и рыбы, с которыми мы познакомились в предыдущей главе, пчелы учатся, подражая поведению других. Когда шмелей обучали выбирать пространственное расположение, представленное запахами, они могли экстраполировать это знание и выбрать то же расположение, но уже представленное визуально. Дисциплинированные вегетарианки-пчелы демонстрируют, на что способны и другие, менее организованные насекомые.

Самое впечатляющее – и эстетически привлекательное – поведение пчелы приберегают для строительных проектов{200}. Это было продемонстрировано в ряде легендарных экспериментов по строительству медовых сот, которые Франсуа Юбер начал еще в 1814 году. Пчелы строят соты между поверхностями, к которым может приклеиться воск. Крепить соты к стеклу пчелам неудобно, и они стараются этого не делать. (Юбер заметил, что пчелы не строят соты на стеклянных смотровых панелях, которые он поместил в ульи, чтобы наблюдать за насекомыми). Если им все же приходится иметь дело со стеклом, пчелы конструируют соты необычной формы. В одном из экспериментов Юбер поместил стеклянную панель в стену улья, когда пчелы уже начали пристраивать к ней соты, но задолго до окончания работ. Пчелы изменили план и грациозно обогнули стекло, прикрепив соты к ближайшей деревянной поверхности.

Порой пчел сравнивают с осьминогами, устраивая своего рода интеллектуальные состязания среди беспозвоночных. Мозг пчелы гораздо меньше – всего один кубический миллиметр, но в этом крошечном пространстве умещается немало сложных структур. Безусловно, любые подобные сравнения бессмысленны. Эти животные кардинально отличаются по образу жизни и строению тела, не говоря уже о реакции на поставленные перед ними поведенческие проблемы и задачи. Пчелы – мастера (точнее, мастерицы) логической абстракции и замысловатых строительных конструкций. Они ведут строго упорядоченное существование, выполняя каждая свою роль. Один исследователь пчел однажды сказал мне, что нам так много известно о поведении пчел не в последнюю очередь потому, что они всегда делают именно то, на что мы и рассчитываем, снова и снова повторяя одно и то же поведение, – к вящей радости редакторов научных журналов. Безусловно, они пробуют и новые варианты поведения (как добавил еще один исследователь пчел), что только подтверждает их сообразительность{201}. Однако пчелы крайне задачно-ориентированы, и в этом есть смысл, учитывая их образ жизни: заготовка меда и поддержание жизни колонии. Осьминог – совершенно иное создание. Несколько лет назад исследователи из группы Йонаса Рихтера давали осьминогам проблемный ящик – чтобы выполнить задачу, осьминогам нужно было научиться выполнять два действия в определенной последовательности (толкать, а затем тянуть){202}. Некоторые из них справились с задачей – эксперимент увенчался успехом, – но правильное поведение тонуло в случайных манипуляциях. Осьминоги освоили верную последовательность, сопровождая свои действия хаотической жестикуляцией. Я не уверен, можно ли сравнивать логику этой задачи и той, которую пришлось решать пчелам, но эти животные справились с заданием по-разному: пчелы – с помощью расчетов в уме, осьминоги – с помощью пробных манипуляций.

По стандартам животных, поведение пчел отличается сравнительно низким уровнем дезорганизации или путаницы; поведение осьминогов – в основном дезорганизация и путаница, но каким-то образом им тоже удается добиваться цели. Модель поведения осьминога напоминает мне о стихотворении Теда Хьюза «Вудву», которое посвящено воображаемой твари, пытающейся понять смысл своего существования и поступков. Хьюз вещает от имени существа, которое кажется мне чем-то типа сухопутного осьминога, заинтересованного, но словно бы лишенного опоры исследователя («…я не привязан ни к чему/ и ни единой нитью могу идти на все четыре/ похоже, мне дарована свобода / от мира этого, но что такое я тогда?…»)

Чувство, боль, эмоция

Насекомые – самые многочисленные животные на суше и на планете в целом. Какое место отведено им в повествовании об эволюции опыта?

Вопрос о сознающем насекомом непростой и довольно острый{203}. Многим пришлось бы полностью изменить мировоззрение, чтобы допустить мысль, что насекомое хоть что-то ощущает, что ему тоже дан опыт. Подобная смена парадигмы могла бы лишить нас покоя, стоило только вспомнить об истреблении насекомых-вредителей или о привычных бытовых расправах над ними. В этом контексте и сам термин «сознание» представляется спорным. Люди обычно ставят вопрос так: есть ли у насекомых сознание? Я же хочу для начала поинтересоваться, дан ли им чувственный опыт, хотя бы в зачаточном виде.

Чуть раньше я описывал таких ракообразных, как крабы и креветки. Некоторые из них, скорее всего, действительно обладают опытом. Насекомые принадлежат к той же ветви древа жизни – это отпочковавшийся от ракообразных эволюционный побег, больше приспособленный к жизни на суше. Тела насекомых и ракообразных устроены похожим образом. Но само по себе родство дела не решает: эволюция насекомых шла отдельной дорогой.

Способности многих насекомых к ощущению впечатляют, у них отличное зрение, к тому же они умеют летать{204}. Полет – это поведение, невозможное без многоуровневой обратной связи между действием и ощущением, причем обратной связи такого рода, которая способствует появлению точки зрения. Давайте теперь обратимся к другому аспекту опыта – к боли, удовольствию и тому подобным чувствам. Хотя философы неизменно одержимы зрительным восприятием, люди, не погруженные в текущий философский дискурс, при мысли о базовых формах опыта у животных, скорее всего, вспомнят о боли и удовольствии. Что же нам известно о насекомых с этой точки зрения?

Тут открывается очень неоднозначная картина. Несколько десятилетий назад Крейг Эйсманн и группа его коллег из австралийского университета Квинсленда отстаивали идею, согласно которой насекомые не чувствуют боли, потому что никого из известных нам насекомых, по всей видимости, совершенно не беспокоят повреждения тела, причем даже самые серьезные{205}. Ученые никогда не видели, чтобы какое-то насекомое оберегало рану. Получив травму, эти животные продолжают – как могут – свои обычные занятия. Они разве что некоторое время корчатся, а затем снова берутся за дело.

Узнав о таком открытии, мы могли бы снова сменить парадигму и решить, что насекомые целиком помещаются за гранью какого бы то ни было опыта. Но такое заключение было бы преждевременным. Существует вероятность того, что опыт может принимать разные формы, – я буду называть их чувственным и оценочным опытом. (Можно было бы даже говорить о чувственном и оценочном сознании.)

Чувственный аспект связан с восприятием, точкой зрения и регистрацией происходящего. Оценочный аспект связан с болью, удовольствием и отнесением событий к разряду благоприятных и неблагоприятных. Можно сказать, что в обоих случаях речь идет о том, какими вещи кажутся животному; одно и то же явление можно рассматривать как с чувственной стороны («холодает…»), так и с оценочной («… и это неприятно»). Наш человеческий опыт включает в себя обе эти стороны, и, скорее всего, у многих других животных это тоже так. Но разве не могут два этих аспекта опыта существовать по отдельности? Возможно ли иметь одно и не иметь другого? В этой книге я практически никогда не разделял чувственную и оценочную стороны опыта. Пришло время разобраться в вопросе подробнее.

Из идеи о разделении чувственной и оценочной стороны опыта вытекают некоторые следствия, касающиеся общих философских загадок, имеющихся в этой области{206}. В мысленных экспериментах предыдущей главы я представлял себе организм как физическое существо, но такое, у которого субъективный опыт «выключен». Бытует мнение, будто простота и естественность такого мысленного эксперимента доказывает, что с материализмом что-то не в порядке. Так это или нет, но, принимая во внимание разницу между чувственной и оценочной сторонами опыта, сталкиваешься с новыми вопросами. Можем ли мы выключить только одну из сторон опыта, не трогая другой? Создается впечатление, что «выключить» оценочную сторону, оставив животному опыт плоский и механический, довольно просто. Но и тут не все понятно, поскольку примитивность опыта сама по себе может быть чем-то вроде оценки. Тем не менее я считаю, что ничто не мешает нам обдумать вероятность отсутствия оценочного опыта у существа, обладающего опытом чувственным. Но, возможно, представить обратную ситуацию будет сложнее? Когда кто-нибудь отказывает в сознании насекомому или какому-то другому животному, способному на сложное поведение, неужели он действительно думает, будто у него нет чувственного опыта? Когда мы видим в кинофильмах героев-роботов, мы можем, в порядке бреда, думать, будто их опыт начисто лишен оценочной стороны, – но представить их себе без богатого чувственного опыта, без точки зрения мы вряд ли способны.

Эта разница между тем, как мы представляем себе чувственный и оценочный опыт, подводит нас к следующему философскому выводу: возможно, реальные проблемы в этой области касаются оценочной стороны опыта (как может физическая система ощущать боль или удовольствие?), а чувственная сторона не так уж и важна. Но ведь чувственный опыт есть даже у губок и бактерий: они тоже ощущают окружающую среду, а значит, и у них есть чувственный опыт – вещи и им тоже кажутся какими-то и так далее. Это, однако, еще не доказывает, что они способны оценить эти вещи как приятные или неприятные. Такой вывод кардинально изменил бы видение проблемы целиком, но я думаю, что это было бы ошибкой. Камеры, телефоны и градусники тоже «ощущают», но это еще не значит, что им доступен какой бы то ни было опыт. Не только оценочный, но и чувственный аспект опыта ставит нас перед загадками тела-разума.

Теперь, держа в уме разницу между двумя сторонами опыта, давайте внимательнее присмотримся к насекомым и некоторым другим существам. Еще в четвертой главе я представил некоторые идеи касательно боли. Ноцицепцией называют регистрацию повреждения и поведенческую реакцию на него. У животных ноцицепция не редкость, но ничто не мешает считать ее обычным рефлексом. Поэтому ученые ищут признаков чего-то большего, чего-то, что можно связать с чувствами, например: (1) оберегание и забота о поврежденном месте, (2) поиск обезболивающих веществ, (3) научение избегать определенных ситуаций или поведения в будущем, (4) взвешивание плюсов и минусов в ситуации выбора, где животное как будто пытается уравновесить неприятный опыт какими-нибудь приобретениями и выгодами{207}. (В одной из предыдущих глав мы изучали такое поведение у раков.) Все это считается поведенческими тестами на наличие чувства боли или чего-то ему подобного.

Если подойти с этой меркой к насекомым, мы обнаружим, что единственный тест, который им под силу пройти, – тот, где фигурирует научение. В частности, некоторые насекомые научаются избегать ситуаций, где могут подвергнуться чрезмерному нагреву. Однако никто и никогда не видел, чтобы насекомые оберегали место травмы или ухаживали за ним, – в этой части выводы старой статьи о неспособности насекомых испытывать боль не опровергнуты. Как мы уже знаем, ракообразным и осьминогам такое поведение свойственно. Джулия Гроунинг и ее коллеги (также из Университета Квинсленда) решили проверить, станут ли легкораненые пчелы искать обезболивающие лекарства{208}. Тесты такого рода проводились на цыплятах и других животных: они служат достаточно убедительным доказательством боли. А значит, нам стоит поинтересоваться, станут ли такие умные животные, как пчелы, искать морфин, если им, например, оторвать ножку или зажать ее скобой. В итоге группа Гроунинг обнаружила, что пчелы ничего подобного не делают. Читая между строк, я думаю, что эта исследовательница и ее команда были обескуражены результатом.

Такой результат подталкивает нас к выводу о том, что насекомые обладают богатым чувственным опытом, но оценочная его сторона у них не выражена или даже полностью отсутствует. В этой связи привлекает внимание другой корпус работ. Если нас интересует оценочный опыт, то боль и удовольствие не единственные вещи, на которые стоит обратить внимание, есть еще эмоции и настроения. В отличие от ощущения боли – острого и ярко выраженного состояния, эмоции и настроения длятся дольше и влияют на все виды выбора, который делает животное. К таким состояниям относят страх и тревогу, а также противоположные им положительные эмоции, хотя в исследованиях прежде всего изучались отрицательные. Было показано, что у насекомых, как и у некоторых других беспозвоночных, эмоции и настроения достаточно явно выражены. Такие исследования позволяют по-новому взглянуть на оценочную сторону опыта животных.

Терри Уолтерс из Техасского университета много лет изучал похожее на страх состояние, ноцицептивную сенсибилизацию{209}. Так называют повышенную чувствительность, следующую за травмой и изменяющую реакцию животного на другие предпочтения и стимулы. В таких случаях кажется, что животное целиком погружается в генерализованную настороженность, которая, в зависимости от ситуации, может длиться часами, днями и даже неделями. Подобное состояние Мелисса Бэйтсон с коллегами наблюдала у медоносных пчел{210}. Они обнаружили, что, если пчелу потрясти, насекомое охватывает нечто вроде пессимизма: пчела станет пессимистично относиться к неоднозначным стимулам (средним между теми, что в предыдущем опыте расценивались как приятные и как неприятные), предполагая худшее. С другой стороны, положительные стимулы способны поднять пчеле настроение и вернуть ей оптимизм. Куин Сольви и ее коллеги из лаборатории Ларса Читтки показали, что неожиданное вознаграждение вызывает у шмелей состояние, обратное пессимизму, спровоцированному экспериментами Бэйтсон. Хорошее настроение наблюдали и у рыб.

Работа выглядит убедительной. Реакции животных совершенно не похожи на рефлексы – они затрагивают все, что бы животное ни делало. Его будто бы целиком охватывает положительный или отрицательный настрой. Еще одна обсуждаемая в этой связи тема – разница между немедленной реакцией, которая может быть симптомом острой боли (или опять же признаком рефлекса), и научением, которое кажется признаком чего-то посложнее{211}. На временной шкале эмоциональноподобные состояния находятся примерно посредине – длятся дольше приступа боли и действуют не так долго, как научение. Изучая подобные промежуточные состояния, можно получить довольно убедительные свидетельства в пользу наличия опыта.

Какие же выводы мы должны из этого сделать? Можно, например, заключить, что выводы Эйсманна и его коллег об отсутствии у насекомых боли ошибочны и боль у насекомых – или что-то очень на нее похожее – реальна и глубока, хотя и скрыта от поверхностного взгляда. Или же мы можем решить, что травмированные насекомые не ощущают ничего похожего на боль, но испытывают нечто, больше напоминающее настроения и эмоции. Эволюция вполне могла подавить и модифицировать некоторые черты опыта у насекомых, приспособив их к коротким, однообразным жизням этих существ. Мое предположение о разнице между болью и эмоцией тоже можно поставить под сомнение. Недавно была опубликована работа, в которой изучались эмоциональноподобные состояния у мух; ее авторы утверждают, что наблюдаемые у этих животных состояния применительно к человеку расценивались бы как хроническая боль. Конечно, мы не должны переносить близкую нам человеческую категорию «боли» на жизнь насекомых; эмоции, настроения и боль могут перетекать друг в друга какими-то неизвестными нам способами. Возможно, насекомые существуют в телах-машинах (утерянная ножка в этом случае подобна сдутому колесу или разбитому лобовому стеклу), но ощущают нечто вроде общего болезненного состояния, когда дела идут плохо, и это ощущение влияет на принимаемые ими решения.

В попытках разобраться в происходящем даже в самом первом приближении не видно конца сбивающим с толку зацепкам и интригующим наблюдениям. В исследовании Джулии Гроунинг пчелы, которым сжимали лапку тугой клипсой, не употребляли морфин, зато очень узнаваемым образом пытались от клипсы избавиться. «Тем не менее мы наблюдали, как некоторые особи наступали на клипсу и пытались столкнуть ее вниз другой ножкой, предположительно желая снять». И хотя это наблюдение упомянуто в статье мельком, оно очень показательно и позволяет нам мысленно проникнуть в крошечный мозг пчелы. Я предполагаю, что клипса на ножке была новой для пчелы проблемой, но, может, я ошибаюсь; может, если что-то естественным образом прилипнет к ножке, пчела будет делать то же самое. Однако если это поведение – импровизация, то оно очень похоже на человеческое и позволяет нам на мгновение представить себе, на что похоже быть пчелой.

Многообразие

Эмоциональноподобные состояния наблюдаются не только у насекомых, но и еще у одной группы животных, которые уже несколько раз забредали на эти страницы, – у брюхоногих моллюсков – слизней и улиток (таких как причудливые голожаберные тритонииды из третьей главы). С этих животных начались исследования эмоций и настроений у беспозвоночных.

Брюхоногие – моллюски, как и осьминоги, но их нервную систему составляют, как правило, десятки тысяч нейронов, а не миллион, как у пчелы, и не полмиллиарда, как у осьминога. Глаза их тоже гораздо проще. Зато у брюхоногих отлично развиты обоняние и вкус. Я видел, как голожаберные в море издалека двигались навстречу друг другу – очень медленно, но по прямой, несмотря на неровный грунт и сбивающие с толку течения.

У насекомых, как мы уже знаем, ощущение развито хорошо, а способность к оценке сомнительна. У брюхоногих, скорее всего, все ровно наоборот. Дайвер Стив Винкворт, который часто посещает те же подводные локации, что и я, записал на видео сценку, иллюстрирующую такую вероятность{212}. Морская улитка-«пузырек» – нечто среднее между слизняком и улиткой; у нее маленькая, ярко окрашенная раковина и эффектное волнистое, светящееся тельце. Улитка ползла по рифу и вдруг оказалась на территории креветок-капреллид, крошечных членистоногих с острыми коготками, которые в четвертой главе прятались в колонии мшанок. Капреллиды иногда формируют плотные кластеры или ковры, и как раз там и очутился «пузырек» – посреди копошащихся и щиплющихся агрессоров. Когда капреллиды начали хватать улитку клешнями, та отшатнулась, как будто бы в тревоге, и неуклюже попыталась выбраться из ковра креветок. Я подозреваю, улитка не соображала, что стряслось, – ее глаза совершенно не подходят для такой задачи, – но происходящее ей в любом случае не понравилось.

Пару раз в том же месте, на мелководье, я натыкался на гигантского морского зайца (Aplysia). Эти слизни отличаются от других брюхоногих размерами. Самый большой из тех, что я видел, был около 70 сантиметров в длину. Передвигаются они весьма необычным способом – больше всего это напоминает лошадиный галоп: сначала передняя часть внизу, а задняя поднята, затем поднимается перед, а зад опускается. Так как в качестве «переда» выступает не грудь, а морда животного, это все-таки не обычный галоп. Спина слизня украшена двумя похожими на крылышки выпуклостями: перед нами Пегас из мира моллюсков. Я знаю, что у этого животного крошечная нервная система, но, когда он галопирует передо мной (опираясь на морду), я не могу удержаться и не приписать ему какой-никакой опыт. Мне напомнили о комментарии, сделанном Дэниелом Деннетом, который заметил: когда мы видим животных, совершенно на нас не похожих, на наше отношение к ним очень сильно влияет «темп и ритм их поведения»{213}. Если животное движется медленно или неуклюже, нам, как правило, не приходит в голову считать его сознающим существом. Но если оно передвигается в нашем темпе, реагирует с соразмерной человеку скоростью и действует целенаправленно, мы смотрим на него другими глазами. Нервная система морского зайца не отличается от таковой у бесчисленных крошечных слизней, которых я неоднократно видел в море. Встречи с ними не вызывали во мне желания поставить себя на место брюхоногого моллюска. Но стоит лишь увеличить слизня до размера морского зайца и заставить его двигаться не ползком, а галопом, и в ту же секунду наличие опыта у такого животного кажется практически несомненным или, по крайней мере, гораздо более правдоподобным.

Перед нами начинает вырисовываться картина многообразия субъективности, разных способов быть субъектом, которые соотносятся с образом и условиями жизни животного. Животное может быть очень сложно устроено с чувствующей стороны: летать, ловить, приземляться, – но цели его будут настолько просты и конкретны, что планировать свои действия ему почти и не требуется, а повреждение тела воспринимается как неощущаемое неудобство, что-то вроде спустившей шины. По словам зоолога Эндрю Бэррона, насекомые на взрослой стадии часто не более чем «одноразовые репродуктивные машины». Травмы у них заживают плохо, а жизнь подчинена столь жесткому графику, что, как говорит Бэррон, нет никакого смысла защищать или оберегать поврежденную область тела – нужно просто «стоять до конца». Если это так, насекомым действительно было бы мало толку в остром чувстве боли; эти ощущения никакой пользы бы им не принесли. Если набор черт, которые насекомые унаследовали от своих ракообразных предков, включал способность ощущать боль, эволюция на суше могла со временем подавить ее.

Как заметил Терри Уолтерс, брюхоногие извлекают несомненную выгоду из связанного с болью поведения – и я бы добавил, из ощущений, которыми оно сопровождается (Уолтерс с осторожностью высказывается о «чувственном» аспекте). Мягкие тела брюхоногих очень чувствительны, но их раны успешно рубцуются, а продолжительность жизни обычно составляет от одного до двух лет. Следовательно, брюхоногий моллюск может улучшить свою участь, если, получив травму, станет оберегать место повреждения и даст телу шанс исцелиться. Для морских ракообразных, жизнь которых исчисляется не годами, а десятилетиями и не подчинена такому жесткому, как у насекомых, графику, в боли, по всей видимости, тоже больше смысла.

Когда мы принимаем к сведению идею глубоких различий между разновидностями субъективности, выясняется, что насекомые и брюхоногие – не единственные интересные примеры из этой области. У акул и скатов, в отличие от прочих рыб, похоже, нет болевых рецепторов, а их поведение предполагает, что они не способны ощущать боль{214}. Они, например, кажутся совершенно равнодушными к уколам электрического ската. Как заметил Майкл Тай, в этом отношении акулы, вероятно, похожи на насекомых. Но акулам, как и насекомым, тоже свойственно поведение, имеющее отношение к оцениванию и к ощущениям, в том числе обучение с помощью подкрепления. Рифовые акулы на станции очистки, описанной в предыдущей главе, заметно вздрагивали, будучи укушены маленькой рыбкой, – не похоже, чтобы они не обращали на укусы внимания. К тому же Кулум Браун из Университета Маккуори – эксперт, с которым я консультировался по всем вопросам, касающимся акул, – совершенно не убежден, что акулы не чувствуют боли.

В отношении костных рыб, таких как, например, форель, накоплен обширный массив данных, подтверждающих их способность испытывать боль и удовольствие. На станциях очистки некоторые рыбки-чистильщики при помощи плавничков делают своим клиентам что-то вроде массажа. Такой массаж не избавляет рыб от паразитов и не приносит им других явных выгод. Однако приятный (во всех отношениях) эксперимент, проведенный под руководством Марты Соарес, показал, что у рыб, которых в искусственных условиях «очищали» движущейся моделью, добавляя к процедуре массаж, уровень гормонов стресса был ниже, чем у тех, кому массажа не досталось{215}.

В этой главе мы повстречались с животными, чьи нервные системы так малы, что их так и хочется исключить из числа потенциальных субъектов опыта. Мое исследование, похоже, обращается ко все более простым животным. Может, настал момент провести черту? Я думаю, это было бы преждевременно. Меня в этом убеждает пример раков-отшельников и других ракообразных. Ракообразных вообще не принимали во внимание, когда шла речь об опыте, но, как оказалось, мы их недооценили. Не исключено, что мы так же недооцениваем и брюхоногих, и многих других. Брюхоногих часто используют как экспериментальных животных: с ними легко работать, они простые и не привлекают особого внимания комитетов по исследовательской этике. Но в последнее время некоторые ученые стали выражать обеспокоенность сложившейся ситуацией. Робин Крук и Терри Уолтерс замечают в обзорной статье о моллюсках: раз мы тратим время и деньги на эксперименты над ними, значит, считаем, что они в достаточной мере похожи на нас{216}. Но чем больше сходства между нами обнаруживается, особенно в том, что касается боли и всего, что с ней связано, тем более сомнительным выглядит наше решение продолжать эксперименты. Крук и Уолтерс – признанные ученые, работающие в основном русле современной науки, не какие-нибудь аутсайдеры или огульные критиканы – в конце статьи призывают к бережному отношению и контролю, применению анестетиков и к снижению числа экспериментальных животных. Если бы кто-нибудь сказал такое о слизняках лет сорок назад, заявление сочли бы просто смехотворным.

Как и эксперименты Элвуда на раках, изучение боли у моллюсков может принести огромную пользу самим животным. Без них ничто не помешает человеку, не задумываясь, причинять страдания огромному количеству живых существ. Сегодня их чувственный опыт хотя бы появился в повестке дня и предпринимаются шаги в сторону изменений. Поэтому я рад, что Элвуд проделал такую работу. Для нее потребовалось не так много раков, и обращались с ними достаточно хорошо. По тем же причинам я соглашаюсь – с оговорками – на эксперименты с моллюсками, хотя в них животным часто причиняют больше вреда. К тому же эксперименты с моллюсками в значительной степени мотивированы желанием глубже понять механизмы боли у человека, а это заставляет смотреть на ситуацию под другим углом. В любом случае я, как и Крук с Уолтерсом, хотел бы, чтобы такие эксперименты в большей мере учитывали интересы животных.

Увидев признаки чувствительности у насекомых, улиток и им подобных, всегда можно сказать: «Отлично, а вот так вот они умеют?» – и установить новое требование или квалификацию, сбросив со счетов все, чего мы от них хотели прежде{217}. Пытаться узнать больше – полностью разумное стремление, но важно помнить, какой долгий путь мы уже прошли. Я подозреваю, что сначала многие из нас считали пчел и мух, например, крошечными летающими машинками, а слизней – бесформенными не-субъектами. По контрасту с такими представлениями мысль, что они испытывают эмоциональноподобные состояния, просто поразительна. Но мы сейчас именно в этой точке: мы проделали большой путь. Это не значит, что мы должны развернуться на 180 градусов и решить, что насекомые и слизняки ничем от нас не отличаются, а значит, и обращаться с ними нужно как с людьми. Мы должны ответственно подойти к идее многообразия субъективности и понять, что из нее вытекают самые разные практические и этические следствия.

Жизнь растений

Растения – важная часть декораций, на фоне которых разворачивается эта глава. Давайте выведем их из тени и рассмотрим отдельно.

Энергия, питающая жизнь на Земле и обеспечивающая рост живой материи, практически полностью исходит от Солнца и обуздывается при помощи фотосинтеза. В море фотосинтез используют бактерии, которые его и изобрели, некоторые другие микробы, водоросли, включившие бактерий в состав своих клеток, а также все те, кто их эксплуатирует или сотрудничает с ними. Давным-давно, вероятно в ордовикский период, какие-то зеленые водоросли проложили путь из пресных вод на сушу, дав начало мхам, папоротникам и огромным деревьям{218}.

На уровне клетки растения и животные располагают схожими ресурсами, за исключением остатков бактерий, которые позволяют растениям осуществлять фотосинтез. Хотя в их клетках много общего, растения встали на отдельный эволюционный путь, путь неподвижности и роста, потребления воды, воздуха и света, стремления одновременно вверх, чтобы улавливать энергию солнца, и вниз, чтобы добывать влагу из-под земли.

Могло ли все пойти совершенно иначе? Могли ли на нашей планете появиться подвижные любители солнечных ванн, ползающие в поисках света и воды? Жизнь такого рода вполне могла бы возникнуть, причем несколькими разными способами. Есть организмы, которые предприняли шаги в этом направлении, отступив от эволюционного пути животных. Животные осуществляют фотосинтез, вступая в симбиотическую связь с водорослями или присваивая себе их части, – большинство из них (в том числе кораллы) ведут прикрепленный образ жизни, но некоторые могут двигаться, как, например, родственники морских слизней из третьей главы. Все такие животные обитают в море – солнце для них скорее добавочный, чем основной источник энергии. При этом организмов, которые пришли бы к похожему результату, отступив от эволюционного пути растений, не существует. Ближайший известный мне пример – вольвокс (Volvox). Эта зеленая водоросль обитает в пресной воде; некоторые виды образуют подвижные колонии, похожие на крошечные сферические космические корабли, плывущие к свету. Смешанный образ жизни, соединяющий движение с фотосинтезом, нетипичен для многоклеточных организмов. Ступив на путь фотосинтеза на суше, где так сложно передвигаться, выгоднее оставаться на месте и превратиться в питающуюся светом башню.

В клетках растений есть все, что нужно, чтобы ощущать и реагировать, в них даже может возникать биоэлектрический потенциал, но ничего похожего на нервную систему в обычном смысле у растений нет. Несмотря на медленный и ограниченный в плане движения образ жизни, кое-какую активность растения все же проявляют. Некоторые, перегоняя воду и меняя степень жесткости отдельных частей, могут производить движения, заметные взгляду. Самый известный пример – венерина мухоловка. Так называют небольшую группу растений, которые ловят и едят насекомых. Подобные примеры редки, и, если обсуждать поведение растений с каким-нибудь неравнодушным ботаником, он изо всех сил будет пытаться убедить вас, что рост тоже нужно считать действием – медленным, но вполне реальным. Сюда же можно отнести химические реакции. С помощью двух этих механизмов растения делают большую часть того, на что способны.

Если вы заодно спросите ботаника, какие из растений «умнее», в ответ наверняка услышите: «вьющиеся и ползучие»{219}. Основная активность растений сосредоточена под землей: их корни постоянно зондируют почву. Уже Дарвин это понимал; он говорил, что «мозг» растений нужно искать не на свету, а внизу, под землей{220}. Но, если говорить о том, что происходит выше, именно ползучим растениям приходится чаще «принимать решения», и не случайно, что они чаще других становятся объектами экспериментов и фигурируют в удивительных ускоренных видео. Вьющиеся и ползучие растения появились на поздних этапах эволюции. Почти все они – цветковые, метаболически мощная группа, которая возникла в век динозавров и во многих экосистемах пришла на смену древним хвойным (голосеменным) растениям. Ползучие кажутся довольно бодрыми для растений – похоже, они заново открыли таящиеся в клетках способности к действию, способности, никак не проявлявшие себя у спокойных предковых форм.

Внутри растений происходит активный обмен химическими сигналами. Приведу пример, который меня удивил{221}. В исследовании 2018 года было обнаружено: если лист резуховидки (Arabidopsis) – мелкого сорняка, основного «модельного организма» в ботанике – жует гусеница или отрывает экспериментатор, соседним листьям тут же посылается сигнал, побуждающий готовить химическую защиту. Сигнал транслируется с помощью цепной реакции событий, очень похожих на соответствующие процессы у животных. Клетка выделяет глутамат, популярное сигнальное вещество, которое воздействует на ионные каналы соседних клеток. В результате нетронутый лист, располагающийся на некотором расстоянии от поврежденного, может за считаные минуты приготовиться к отражению атаки.

Какое место в нашем повествовании об опыте занимают растения? Изучая животных, мы выявили две темы для обсуждения: активность живой материи и как она складывается в «самость» со своей точкой зрения, а также интегрированная активность нервной системы, лежащая в основе этой самости. Если важно именно это, растениям тут нечем похвастаться. Они ощущают и реагируют, их клетки обмениваются сигналами, но вряд ли этого достаточно для возникновения даже самого примитивного чувственного опыта.

Тут важно, что собой представляет растение как таковое. В четвертой главе я писал о модулярных организмах, состоящих из множества одинаковых и в некоторой степени независимых единиц; там же я сравнивал их с интегрированными (или «унитарными») организмами – такими, как мы сами. По пути модулярного строения пошли растения, грибы и отдельные животные. Индивидуальность присуща модулярному организму в меньшей мере; это скорее сообщество или колония, чем цельное существо.

Модулярность растений признавалась как минимум с конца XVIII века, со времен Эразмуса Дарвина, деда Чарльза, а также немецкого поэта и натуралиста Гёте{222}. Единицей строения дуба, например, можно считать модуль, состоящий из листа, пазушной почки и прилегающего участка стебля – дерево устроено как структурированная колония таких единиц. Это представление можно с легкостью обосновать опытом обрезки и регенерации; оно верно и в том, что касается жизнедеятельности растений в целом, хотя корни, что интересно, не модулярны в том смысле, в котором это можно сказать о надземной части дерева.

В некоторых отношениях растение скорее напоминает сообщество, чем единый организм. Члены сообщества обмениваются сигналами и координируют свои действия; вы и я тоже можем тесно общаться, будучи двумя отдельными существами. Социальное взаимодействие не заставляет вашу и мою субъективность сливаться воедино. В отдельных случаях связь может стать настолько тесной, что коммуникация между двумя агентами превращается во взаимодействие составных единиц нового целого{223}. Но сам факт обмена сигналами еще не приводит к слиянию самостей.

Я сказал, что растения в некоторых отношениях напоминают сообщества; границы между единицами строения у них не настолько четкие, как у таких модулярных организмов, как, например, кораллы. Однако растению в меньшей мере свойственна самость того типа, что присуща животным, за которыми мы наблюдали в предыдущих главах. Субъективность предполагает взаимодействие с внешним миром в качестве отдельного «я» и подразумевает, что вещи определенным образом воспринимаются вами. У растений гораздо меньше этого самого «вы». В некотором смысле растение – «они»: побеги и ветки, обменивающиеся сигналами. Но и это, конечно, тоже упрощение; растение – отчасти сообщество и отчасти цельный организм.

Когда, работая в саду, вы обрезаете или отрываете побеги и листья от ствола, вы можете считать, что отделяете один живой модуль от других, и в то же время думать о растении в целом как о едином организме, у которого вы удаляете часть. Я считаю, что смотреть на растения нужно именно так: постоянно меняя угол зрения. Растения не интегрированы в той же мере, что животные, о которых мы привыкли думать как об идеальной модели цельного организма, и я не согласен с мнением биолога Джека Шульца, который утверждает, что растения – просто «очень медленные животные»{224}. Однако растения, в отличие от колонии отдельных живых существ, прочнее связаны воедино. Эволюция растений, двигаясь параллельно эволюции животных, сформировала иную разновидность внутреннего устройства. Так как самости у растений меньше, вопрос опыта растений труден не только из-за отсутствия у них нервной системы, но и вследствие того, что растение – совершенно иное существо. У растений агентность присутствует и на уровне клетки, и на уровне побега или модуля, и на уровне целого куста или дерева, а в ряде случаев еще и на уровне клона – группы растений, которые вышли из одного зерна или соединены корнями.

Так как у растений нет нервной системы, нет у них и крупномасштабных электрических паттернов, которые она генерирует. Здесь мне стоит высказываться с осторожностью, поскольку растения пронизаны электрической активностью – нам регулярно становится известно о всё новых ее формах. Может, электроботаника преподнесет нам новые сюрпризы{225}. Но сама по себе электрическая активность растений еще не доказывает, что у них есть опыт. Электрические паттерны человеческого мозга сливаются, формируя состояние активности, которое изменяется под влиянием воспринимаемых нами событий внешнего мира. Чтобы доказать, что у растений есть чувства, электроботанический сюрприз должен будет иметь такой же вид.

Сама мысль о том, что у растений может быть какой-то опыт, настолько шокирует, что самые слабые свидетельства в ее пользу заставляют нас упорно возвращаться к этому вопросу. Представление о деревьях – огромных, неподвижных, немых – как о чувствующих субъектах, существующих в своем временном режиме, пока мы суетимся вокруг, потрясает. Какое-то время я жил в Калифорнии, у секвойного леса. В XIX веке лес вырубили для строек Сан-Франциско, и деревья, которые растут там сегодня, в основном не старше ста лет. Уцелело лишь несколько одиноких гигантов, чей возраст исчисляется тысячелетиями. Глядя на них, я понимал, что эти особи интегрированы не в той же степени, что животные, но сама мысль, что передо мной – живые свидетели веков, ошеломляет. Эксперимент, обнаруживший, что листья при повреждении посылают друг другу предупредительные сигналы, показал, что доступные растениям ощущения и сигналы просты по стандартам животных, однако вряд ли кто-то ожидал, что нечто подобное вообще возможно. У нас появился шанс взглянуть на растения иначе. Но если нас интересует чувственный опыт, недостаточно показать, что растения ощущают происходящее и реагируют на него. Так даже одноклеточные организмы умеют. Растение, состоящее из несметного количества клеток, осуществляющих сложные химические превращения, должно быть способно на большее, чем бактерия или простейшее, и это «большее» может перевернуть наши биологические представления. Однако это «большее» должно быть нужного нам типа.

Прогресс в изучении ощущения и передачи сигнала у таких организмов, как растения, подарил нам термин «минимальная когниция», описывающий то, что внутри них происходит{226}. Минимальная когниция – это совокупность способностей, в том числе способность ощущать и реагировать, а также, вероятно, умение соотносить прошлое с настоящим с целью выбора поведения (в пределах, доступных растениям и бактериям), с учетом значения этой информации для выживания организма. В настоящий момент принято считать, что какие-то умения из этого набора доступны любым клеточным существам, в том числе грибам, растениям и одноклеточным. Оказалось, что минимальная когниция тесно связана с двусторонним трафиком сквозь мембрану клетки – необходимым условием самой жизни.

Идея минимальной когниции не пуста – ее нельзя применить ко всему без разбора. Сравните, как реагируют на воду корни растения и чайная ложка соли. Корни меняют направление роста; соль растворяется. Изменяется и то и другое – можно сказать, что и то и другое «реагирует». Но реакция растения – больше, чем просто какое-то событие, это еще и изменение, отражающее важность воды для жизненных процессов растения, для его существования и репродукции. Растения выработали сигнальный путь – с помощью гормонов и генов, – который определяет совершенно конкретную реакцию на обнаружение воды. У чайной ложки соли никакой минимальной когниции нет.

Можно сказать, что «точка зрения» присуща любому существу, обладающему минимальной когницией. Но подразумевает ли минимальная когниция некую минимальную чувствительность, минимальный опыт? Можно ли утверждать, что они идут рука об руку и, когда когниция принимает простейшие формы, то же самое происходит и с опытом? Я признаю привлекательность подобного подхода, но считаю его упрощением. Для возникновения минимальной когниции не всегда требуется оформленная самость, а значит, истинной субъективности просто неоткуда взяться. Растение может использовать сенсорную информацию, может прислушиваться к событиям и реагировать на них, но не иметь при этом никакого чувственного опыта вообще.

Трудно даже представить себе пограничные случаи, самые незначительные примеры существ, располагающих чем-то вроде слабых проблесков опыта. Взгляд, которого я придерживаюсь, подразумевает, что подобные случаи, несомненно, должны быть. Кто-то эти окраины населяет; вопрос в том, кто именно. Может, это растения, но я сомневаюсь. Дело не в том, что они устроены проще животных, – дело в том, что у них свой путь.

Растения – альтернативный способ приспособить к делу ресурсы, которыми обладают сложные клетки; эта альтернатива обеспечила им кое-какую чувствительность и ловкость, но не чувственный опыт. Оговорюсь: у меня нет твердой уверенности в отсутствии у растений опыта, особенно учитывая, что они не перестают нас удивлять. Я говорил о насекомых: «Посмотрите, какой путь мы прошли – кто бы мог подумать, что у насекомых отыщется нечто, хотя бы отдаленно напоминающее эмоции?» С растениями до этого этапа мы еще не добрались, но какую-то часть пути все же одолели.

9. Плавники, ноги, крылья

Трудные времена

На каком-то из этапов этого путешествия, примерно 380 миллионов лет назад, на сцену вышла другая группа животных – наша группа, позвоночные.

Членистоногие переходили к полностью наземному существованию отдельными группами. У позвоночных другая история{227}. Упрощая, можно сказать, что позвоночные вышли на сушу в один прием, совершив единственный судьбоносный шаг. Рыбы, принадлежавшие к древней группе лопастепёрых, выбрались из воды и дали начало огромному разнообразию наземных позвоночных. Если же углубляться в детали, то рыбы атаковали сушу не раз, с переменным успехом – предпринимали, так сказать, вылазки через границу, – но однажды им удалось зайти глубже. Предприимчивые лопастепёрые запустили процесс непрерывного распространения наземных животных, в том числе млекопитающих и птиц.

Переезд дался позвоночным нелегко. Перед членистоногими, с самого начала в избытке оснащенными ножками и таким полезным панцирем, расстилалась широкая дорога. А вот торпеда с плавниками кажется существом, вероятность которого преуспеть на суше очень невысока.

И действительно, с точки зрения позвоночных, суша – бесконечная череда препятствий, первейшее из которых – нужда передвигаться под весом гравитации. Добывать пропитание тоже во многих отношениях непросто, в том числе из-за такой непредвиденной проблемы, как глотание. Когда рыба питается, она глотает пищу, всасывая ее в желудок вместе с водой. Это возможно благодаря почти одинаковой плотности воды и тела жертвы. Но на суше такое всасывающее движение заполняет желудок воздухом, а продвижению пищи не способствует. Сама по себе челюсть тут не поможет, ее возможности ограничены. Эту проблему прекрасно иллюстрирует угрехвостый сом, который охотится на суше, а чтобы проглотить добычу, утаскивает ее под воду{228}.

Самой очевидной адаптацией, позволившей позвоночным полностью перейти к наземному образу жизни, стало изменение формы тела – эволюция тел тетраподов, которые, как и наши, снабжены четырьмя конечностями. Однако мы не должны думать, что оно появилось только тогда, когда рыбы попытались выползти на пляж. Появилось оно еще в воде; это было тело, предназначенное для ползания и лазания в заросших травой ручьях. Кажется, что легкие – еще одно очевидное требование жизни на суше, но карманы, подобные легким, имелись у некоторых рыб уже длительное время, они использовались для поддержания плавучести и иногда для дыхания. Согласно Дженнифер Клэк, из чьей книги 2012 года «Обретая почву» я многое позаимствовал для этого раздела, у рыб к моменту выхода на сушу легкие уже были.

Считается, что древние лопастепёрые рыбы обитали в основном на мелководье. К числу лопастепёрых, доживших до наших дней (если не считать нас самих), относятся двоякодышащие рыбы (они действительно водятся в основном на мелководье) и латимерии, которые вернулись в глубокие воды. Видео с подводных лодок, где запечатлены латимерии, собирающиеся группами на отдых в пещерах, дают основания считать их довольно социальными животными. Дженнифер Клэк пишет, что рисунок пятен у латимерий уникален, а группа рыб сохраняет стабильность таким образом, который предполагает, что они друг друга узнают.

На суше позвоночные столкнулись с еще одним вызовом: их яйца никуда не годились{229}. Изначально все наземные позвоночные вели жизнь амфибий, пока одна группа – амниоты – не обзавелась яйцами, которые обеспечивали эмбрион «миниатюрным прудом». Это дополнительно ослабило связь позвоночных с водой. Вскоре после этого эволюционное дерево претерпело очередное ветвление – поначалу, как это всегда и бывает, незначительное: ранние амниоты разделились на две линии. В этой точке берут начало две ветви позвоночных во всем их многообразии. Сначала больше, многочисленнее и разнообразнее была группа под названием «синапсиды»{230}. Однако они серьезно пострадали в колоссальном массовом вымирании, в результате которого исчезло подавляющее большинство видов земных животных. В итоге на первый план вышла другая группа позвоночных, которые до того были менее заметными. К этой группе, завропсидам, принадлежали динозавры.

Да, именно так: перед самым известным массовым вымиранием, которое убило динозавров и очистило путь млекопитающим, случилось еще одно, которое поразило и перетасовало всех сухопутных животных. До этого вымирания, которое случилось примерно 252 миллиона лет назад, на суше в основном преобладали родичи млекопитающих, близкие к ним генеалогически и внешне. Это были травоядные и плотоядные животные всех видов и размеров, некоторые величиной с крупного медведя. Причин выкосившего их массового вымирания могло быть несколько: вулканическая активность, падение метеоритов и все прочее, что меняет климат. В тот период вымерло свыше двух третей наземных видов животных, а морских и того больше. Тогда-то из тени вышла неприметная прежде группа, которая, стремительно разветвившись, произвела на свет таких непохожих друг на друга динозавров.

Уже у первых известных нам динозавров тело было расположено вертикально, что позволяло освободить передние лапы для хватания. Динозавры и синапсиды, к которым относятся млекопитающие, обрели такую форму тела независимо друг от друга. На первых этапах жизни на суше позвоночные противостояли внешнему миру, отращивая конечности по бокам – растопыренные лапы на расположенном горизонтально теле, как у саламандр и крокодилов сегодня. Им предстояло измениться – поднять тело над лапами, чтобы можно было ходить на четырех или на двух ногах. Похоже, тело динозавров было вертикально ориентированным с самого начала и самые первые из них уже опирались на две задние лапы; головой и передней парой конечностей они могли манипулировать объектами.

Получив свободу действий, динозавры осваивали самые разные формы и размеры вплоть до массового вымирания, которое настигло их прямо на пике могущества, в век Tyrannosaurus rex, около 66 миллионов лет назад. В этот раз вымирание спровоцировал один-единственный катастрофический удар астероида, в корне изменивший климат на планете.

Предыдущее вымирание, расчистившее путь динозаврам, уничтожило и крупных родственников млекопитающих, однако ряд мелких видов уцелел. Второе же вымирание унесло с собой чуть ли не всех динозавров независимо от размера. В первый период царства динозавров – триасовый – млекопитающие собирались с силами. Всю эру динозавров они провели, оставаясь небольшими особями, не крупнее барсука, и некоторые пережили массовое вымирание, положившее ей конец. Из динозавров же уцелела лишь одна небольшая группа – та, что превратила крылья и перья, появившиеся первоначально для других целей, в средство полета. Это были птицы.

Восстав из пепла очередного крушения, млекопитающие размножились, заняв самые разнообразные экологические ниши. В отложениях, датируемых парой миллионов лет после вымирания динозавров, было обнаружено любопытное древнее млекопитающее; называется оно Torrejonia wilsoni. Это было маленькое существо с длинными передними и задними лапами, жившее на деревьях; теплокровное, ловкое животное, умеющее моргать; примат.

В главах, посвященных подводному миру, перед нашим взором прошла череда морских жителей, чьи тела иллюстрируют стадии эволюции действия. Стрекающие демонстрируют мускульную организацию движения на новом уровне. Членистоногие выработали новые виды мобильности и умение манипулировать предметами, опираясь на информацию, поступающую от хорошо развитых органов чувств, однако жесткая конструкция тела ограничивает их свободу действий. Тело осьминога, напротив, не сковано практически никакими ограничениями. Осьминог может без труда манипулировать предметами, с которыми ни один его сородич прежде дела не имел. Головоногие к тому же обзавелись крупной нервной системой, хотя и децентрализованной. Нервная система позвоночных централизована в большей степени, но на стадии рыб делать они умели немногое. Несмотря на то что эволюция, протекавшая в море, обеспечила возможность манипулировать предметами, свободно двигаться и сформировать центральный мозг, ни одному морскому животному не довелось объединить в себе все эти свойства сразу. Такую комбинацию мы встречаем только у наземных позвоночных, особенно часто – в триасовом периоде и позже, когда три эти черты наконец слились воедино. Эта совокупность черт появилась независимо у двух крупных ветвей эволюционного древа – у первых динозавров и у млекопитающих. У уцелевших динозавров – птиц – она претерпела еще одну трансформацию, но ярче всего проявилась у приматов, подобных нам.

Наша ветка дерева

В предыдущих главах мы пытались рассмотреть во тьме веков общего предка человека и осьминога (а заодно человека и пчелы) и представляли себе кого-то вроде плоского червя, населявшего моря примерно 600 миллионов лет назад. Общего предка человека и птицы вообразить гораздо проще: у него было четыре конечности и отличное зрение и жил он на суше. Хорошей иллюстрацией здесь, пожалуй, будет коротколапая ящерица, ковылявшая по болоту чуть больше 300 миллионов лет назад. Как нам уже известно, две линии дальнейшего эволюционного ветвления, синапсиды (наша ветвь) и завропсиды (ветвь динозавров), различаются тем, как справились с выпавшими на их долю потрясениями. Если говорить в эволюционных терминах, синапсиды и завропсиды через некоторые изменения прошли параллельно, независимо приобретя ряд схожих черт, а в других отношениях остались очень разными. Как мы знаем, вертикально ориентированные тела, способные манипулировать объектами, появились на каждой линии отдельно. Другой важной чертой, независимо сформировавшейся у синапсидов и завропсидов, была эндотермия.

Говоря простыми словами, эндотермия – это теплокровие, внутренние процессы, поддерживающие стабильную температуру тела, которая обычно выше температуры окружающей среды. Теплокровие затратно, требует огромного количества энергии, но у него есть серьезные преимущества. Теплокровные животные могут выжить и сохранить активность в большем диапазоне сред обитания, а их мускулы сильнее и выносливей. Все те жизненно важные процессы, которые мы называли молекулярным штормом и над которыми ломали голову во второй главе, при разных температурах протекают по-разному, и обычно осуществляются успешнее, если температура тела выше температуры окружающей среды. Тело и мозг теплокровных – высокоэнергетическая система, потребляющая много кислорода.

Полноценная эндотермия развилась у млекопитающих и у птиц независимо друг от друга{231}. Однако теплокровие – не одна черта, а целый спектр характеристик. У млекопитающих и птиц приблизительно постоянная температура обеспечивается непрерывным регулированием метаболических процессов. Есть животные, поддерживающие свою температуру на уровне, лишь немного превышающем температуру окружающей среды, а есть такие, которые обогревают только часть тела. Такое поведение, как дрожь, одышка и поиск теплых или холодных зон, тоже может использоваться для регулирования внутреннего огня. Задолго до млекопитающих и динозавров первые шаги к эндотермии сделали, скорее всего, насекомые, и сейчас они используют целый спектр трюков, помогающих им регулировать температуру. Пчелы и мухи быстро бьют крылышками, согревая средний сегмент тельца, и часть этого тепла передается голове и мозгу. Скрупулезная работа лаборатории Саймона Лофлина в Кембридже показала: чем теплее глаза мухи, тем точнее и быстрее они реагируют на движение{232}. В тепле муха четче различает образы, которые на холоде кажутся ей размытыми.

В море теплокровие встречается редко{233}. Сегодня оно есть у той группы лучепёрых рыб, к которой принадлежат тунцы и меч-рыбы, а также у двух групп акул, в том числе у большой белой акулы. Лучепёрые выработали разные способы регулировать температуру тела, причем обзавелись они ими не за один раз. Тунец обогревает все тело; меченос – только глаза и мозг. Меч-рыбы добились практически того же эффекта, что и мухи: если глаза теплые, они лучше различают движение. Температура важна для когнитивной стороны разума – для обработки данных; она влияет как на межклеточные связи, так и на трудноуловимые глобальные динамические свойства мозга и, следовательно, должна иметь значение в плане опыта.

Возможно, когда-то давно некоторые хищные морские рептилии – ихтиозавры и им подобные – тоже были теплокровными{234}. Но подавляющее большинство рыб и все морские беспозвоночные (включая осьминогов) не способны поддерживать повышенную температуру тела. В море контролировать температуру труднее, потому что вода отводит тепло от тела гораздо лучше воздуха. Неразрывная связь насыщенных водой тел и внешней водной среды не помогает морским животным, а лишь усложняет их задачу – в этом плане, будучи жидкой системой, выгоднее существовать в воздушной среде. Температура внешней среды на суше обычно более изменчива, и это может представлять отдельную трудность, но обогревать тело тут проще.

Температура тела у динозавров – тема горячих споров{235}. Птицы теплокровны, но это не дает оснований предполагать, что и все динозавры были такими же. Эволюция птиц превратила их в суматошную высокоактивную форму жизни. Ряд исследователей утверждает, что активная жизнь, которую вели классические плотоядные динозавры, предполагает теплокровие, однако ученым пока не удалось прийти к согласию в вопросах о том, как давно динозавры развили эндотермию и насколько широко она была распространена. Кроме того, как нам уже известно, теплокровие – не тот вопрос, на который можно ответить просто «да» или просто «нет».

Если нас интересуют вопросы типа «Каким был опыт динозавров?» или «Каково это, быть динозавром?», то тогда птицы – наш лучший модельный организм. В конце концов, птицы и есть динозавры: сегодня вымерших динозавров мезозоя считают гораздо более близкими к птицам, чем еще пару десятилетий назад. Опыт классического вымершего динозавра мог быть подобен опыту крупной и не очень энергичной птицы.

Птицы – более близкий и понятный пример, но сюрпризы преподносит даже наша собственная ветвь эволюционного дерева. Один из них возвращает нас к теме шестой главы – интегрированности нервной системы, в частности двух половин мозга.

Как мы уже знаем, позвоночные относятся к билатеральным животным, придерживаются древней схемы строения тела, которой свойственна симметрия правой и левой стороны. У таких животных органы и части тела часто имеют пару с противоположной стороны, и мозга это тоже касается. Одна и та же информация не всегда доступна обоим полушариям мозга в той мере, как можно было бы ожидать.

Теперь, когда мы добрались до позвоночных, полезно будет иметь под рукой рисунок самых верхних ветвей «древа жизни», чтобы нам было на что опереться.

Латимериевые – наши ближайшие родственники из числа ныне живущих рыб. Слева от них располагается множество других рыб, таких как, например, представленный на схеме глубоководный удильщик из семейства лучепёрых. За морским удильщиком вне поля нашего зрения помещаются морские звезды, осьминоги, крабы и так далее. Справа от латимериевых находятся амфибии (пример – лягушки), а еще правее мы видим две крупные ветки, упоминавшиеся в предыдущем разделе, – это синапсиды и завропсиды.

Все эти позвоночные унаследовали строение мозга от рыб. У всех мозг помещается по центру – в голове, но у многих связи между правой и левой его половинами развиты слабо. Кроме того, полушария такого мозга используют разные «стили» обработки информации и имеют разную специализацию{236}. (Я коротко упоминал об этом в шестой главе.) У целого ряда животных левая половина мозга лучше распознает пищу, а правая – социальные отношения и угрозы. Ученые порой осторожно предполагают, что на самом деле эта разница глубже: левая половина мозга лучше справляется с сортировкой объектов по категориям, а правая успешнее обрабатывает отношения и связи. Джорджо Валлортигара и Люка Томмази закрывали цыплятам глаза окклюдером, побуждая их решать проблемы с помощью одной только левой, либо одной только правой половины мозга (или подключая мозг целиком, если оба глаза открыты){237}. Сначала цыплята исследовали экспериментальную площадку без окклюдеров на глазах в поисках пищи, которую они могли отыскать как по ориентиру, так и по общему расположению в пространстве. Затем цыплятам закрывали один глаз и ставили их в ситуацию, когда ориентир и пространственные ключи противоречили друг другу, поскольку ориентир был передвинут. Цыплята, использовавшие левый глаз, то есть правую половину мозга, игнорировали ориентир и опирались на пространственные ключи; цыплята, использовавшие правый глаз, то есть левую половину мозга, поступали ровно наоборот и искали пищу там, где теперь помещался ориентир.

Что удивительно, цыплята без окклюдера точно так же не обращали на ориентир никакого внимания. Похоже, при решении подобных задач у них доминирует правая половина мозга. Несмотря на то что достоверная информация доступна и левой его половине, она не может вставить ни слова, если не отстранить от управления правую.

Жабы демонстрируют довольно странное право-левостороннее поведение, несмотря на то что глаза у них расположены спереди головы, а не по бокам (это означает, что у них широкое бинокулярное поле зрения). Если жертва появляется в поле зрения жабы с левой стороны, откуда большая часть информации поступает в правую половину мозга, жаба, как правило, не нападает на жертву, пока та не переместится в другую половину зрительного поля, откуда информация поступает в левую половину мозга. Напомню, что левая половина мозга специализируется как раз на распознавании пищи. Если же в поле зрения жабы попадает не пища, а конкурирующая особь, ситуация, грубо говоря, развивается с точностью до наоборот.

Специализация половин мозга – их особый интерес к пище, или к конкуренции, или к чему-то еще – не так уж удивительна. Что действительно поражает, так это случаи, где вдобавок к такой специализации правая и левая половины мозга еще и слабо связаны друг с другом; так, специалисты по ящерицам и рыбам без околичностей сравнивают этих животных с неврологическими пациентами с расщепленным мозгом{238}. Хотя правая и левая половины мозга у этих животных все же соединены, связи эти довольно слабые: ничего похожего на мозолистое тело – широкополосную связь между полушариями головного мозга человека. Такая схема организации, где у каждой половины мозга своя специализация, а связи между ними слабые, имеет, по всей видимости, конкретную цену: пища, предъявленная слева, игнорируется, опасности, подступающие справа, ускользают от внимания. Однако игра явно стоит свеч, потому что специализация значительно повышает эффективность обработки информации: если пища предъявляется справа, она распознается гораздо лучше.

Как обычно, зрение в этой области исследований изучено лучше всего, но, может, вы помните слепых рыб из седьмой главы, которые ориентируются посредством боковой линии? Они прокладывают маршрут в сложной обстановке, ощущая расположение препятствий посредством «осязания на расстоянии». Как я уже говорил, левая половина мозга позвоночных, похоже, особенно интересуется вопросами типа «что?»; целый ряд животных предпочитает рассматривать незнакомые объекты правым глазом (не забывайте про перекрещивание проводящих путей). У слепой пещерной рыбы те же предпочтения{239}. Когда ей приходится иметь дело с новыми ориентирами, она обращается к ним латеральной линией правого бока. Как только рыба запомнила ориентир, она больше не демонстрирует такого предпочтения. Боковые линии рыб латерализованы.

Здесь я чуть отвлекусь от позвоночных и расскажу о предположении, которым обязан своим наблюдениям за осьминогами. Если какой-нибудь осьминог в Октополисе с угрожающим видом подбирается к другому, а тот решает ретироваться, то тело беглеца обычно покрывается бледными мраморными узорами. Но иногда бледнеет только половина осьминога, а другая цвет не меняет{240}. Может быть, осьминог по какой-то причине намеренно окрашивает лишь половину тела. Но есть вероятность, что в этой реакции задействована только половина мозга. Может, угрозу видит только один глаз, и соответствующая ему половина мозга возбуждает реакцию изменения окраски с той же стороны. (Зрительные проводящие пути в мозге осьминога, в отличие от нашего, не перекрещиваются.) Если это так, тело осьминога в очередной раз намекает, что мы еще не всё знаем о нервных системах.

Среди позвоночных самые слабые связи между правой и левой половинами мозга наблюдаются у рыб, амфибий и рептилий; птицы – случай неоднозначный и в некоторой степени отдельный. Эксперименты показали, что иногда птица, выучившая задание (правило выбора), пользуясь одним глазом, с задачей не справляется, если ей приходится использовать другой глаз{241}. На линии млекопитающих мы наблюдаем эволюцию мозолистого тела, крупной области мозга, связывающей два полушария, – именно ее хирургически рассекают у людей с расщепленным мозгом. Я сказал «млекопитающие», но и среди них есть исключения. Я с удивлением узнал, что у сумчатых, например у кенгуру и однопроходных яйцекладущих (утконос), нет никакого мозолистого тела{242}. Похоже, его функции берут на себя какие-то другие межполушарные связи; эти удивительные австралийские животные – пережиток, устаревший дизайн. Мозолистое тело имеется только у плацентарных млекопитающих.

Пробираясь по ветвям эволюционного дерева, я с удивлением понял, что слабо интегрированная конструкция – норма для огромного числа животных. Выше я писал, что ученые сравнивают крайние случаи – рыб и особенно ящериц – с людьми с расщепленным мозгом. В предыдущей главе говорилось, что многие исследователи считают, что у таких пациентов два разума в одном теле. Может, у рыб или ящериц их тоже два?

Будь так, это могло бы подкрепить представление, в пользу которого я осторожно высказывался в шестой главе. В некоторых случаях разум поддерживает свою целостность необычными средствами, например используя проводящие пути, которые выходят во внешнюю среду и возвращаются назад, – они обеспечивают мозгу обратную связь на основе движений тела. Нет сомнений, что рыбы и ящерицы действуют как единое целое; это целостные агенты; эти животные отлично справляются со своими задачами. Они ощущают и действуют как самость. Вспомните, что мы узнали об их поведении в предыдущих главах, – вспомните, например, рыбу-брызгуна, которая учится сбивать летящее насекомое, наблюдая, как это делает другая рыба. Это довольно сложный навык – рыба участвует в нем вся целиком, – и навык, вне всяких сомнений, приобретенный. Видимо, идея, что в телах бесчисленных отдельных особей такого типа кроется не один, а два разума, все-таки противоречит тому факту, что эти животные проживают свои жизни как вполне интегрированные существа.

С другой стороны, в нашем распоряжении есть факты, которые кажутся странными, как их ни интерпретируй. С точки зрения правой стороны рыбы мир, по всей видимости, заполнен упорядоченными по категориям объектами, а вот левая ее сторона реальными объектами интересуется меньше, зато выстраивает системы отношений и более «загружена» социально. Джорджо Валлортигара, о работе которого с цыплятами я упоминал выше, несколько десятилетий изучает латерализацию функций головного мозга{243}. Он считает, что основная разница между полушариями заключается в том, каким каждое из них видит мир.

Вопросы латерализации связаны с темой седьмой главы, которая познакомила нас с крупномасштабными динамическими свойствами мозга. В шестой главе, где я впервые упомянул о расщепленном мозге, мы еще не принимали во внимание ритмы и поля, хотя они уже вовсю о себе заявляли. Операции по рассечению мозолистого тела делаются для облегчения эпилептических приступов и призваны помешать их распространению с одного полушария на другое. Приступ – тоже своего рода крупномасштабный динамический процесс. Обычно такие операции достигают поставленной цели, а это значит, что рассечение связей между двумя полушариями мешает синхронизации крупномасштабной динамической активности мозга. Эффект не ограничивается припадками, характерные для сна медленные волны левого и правого полушарий у пациентов с расщепленным мозгом синхронизируются хуже.

У животных, у которых связи между двумя половинами мозга слабее, крупномасштабные динамические паттерны согласуются слабее. Конечно, они не исчезают полностью, но заметно отличаются, и, скорее всего, эти отличия имеют непосредственное отношение к опыту. В каких-то случаях расщепленный мозг способен работать как целое, связанное воедино петлями обратной связи, которые опираются на поведение и телесную целостность, но возможности таких связей ограничены. Даже если животное ведет себя как целое, действует и реагирует на то, что видит, опыт менее интегрированного мозга будет другим. Величину этой разницы можно будет оценить, ответив на вопросы, касающиеся сравнительного значения тех имеющих отношение к «я» свойств, о которых мы говорили в пятой главе, и динамических характеристик мозга, которых коснулись в седьмой{244}. Напрашивается вопрос, могут ли особые условия жизни рыбы или рептилии, чей мозг фактически наполовину расщеплен, спровоцировать разделение разума надвое, как это, по всей видимости, происходит у людей в условиях эксперимента. Возможно, процессы, протекающие в двух половинах мозга существ, так непохожих на людей, сильно отличаются от того, что происходит в гораздо больших по размеру полушариях мозга человека, и их недостаточно, чтобы вызвать к жизни сразу двух субъектов. К тому же верхние – разделенные – зоны мозга этих животных составляют гораздо меньшую долю целого, чем кора больших полушарий у человека.

Я не стану углубляться в эту тему здесь – приберегу ее для своей следующей книги, где, среди прочего, собираюсь изучить факторы, которые в сумме своей делают человека таким уникальным существом, а именно язык, технологии и социальную жизнь, а также, безусловно, наш крупный, энергетически емкий и пронизанный связями мозг. Завершая раздел, я хочу проанализировать еще один эволюционный путь, соединяющий сушу и море.

Дельфины – млекопитающие, которые на каком-то этапе своей эволюции вышли на сушу, а потом снова вернулись в океан. Вместе с кашалотами и некоторыми другими морскими млекопитающими они составляют отряд «зубатых китов». Линия, ведущая к дельфинам и китам, разошлась с линией приматов еще во времена динозавров, около 90 миллионов лет назад. По всей видимости, предки дельфинов вернулись в море примерно 49 миллионов лет назад; ближайший сухопутный родственник дельфина – бегемот. Другая группа китов – усатые киты – откололась от зубатых примерно 34 миллиона лет назад.

Некоторые дельфины мастерски выдувают под водой воздушные колечки (немного похожие на кольца табачного дыма) и играют с ними. Видеозапись такого поведения, сделанная Дианой Рейсс, не только поражает, но и вызывает какое-то щемящее чувство. Колечки эти идеальной формы, и дельфины активно с ними взаимодействуют: вьются вокруг и забавляются вовсю. Но, глядя на них, невозможно не думать, что, если бы только их тела позволяли, дельфины – как и рыбы – могли бы делать гораздо больше. Дельфины, подобно птицам, отказались от возможности манипулировать объектами ради своей удивительной подвижности. Интересно, на что был бы способен дельфин, имей он руки?

У дельфинов очень большой мозг – и в абсолютном измерении, и относительно размера тела{245}. Таким мозгом они обзавелись уже после своего возвращения в море. Удивительно, но исследований, посвященных вопросу, почему так произошло, совсем немного – дельфины изучены гораздо хуже приматов. Судя по всему, мозг дельфинов увеличился в два приема: сначала один скачок, затем другой. Первый может быть связан с эволюцией эхолокации – ощущения с помощью излучения и восприятия отраженных звуковых сигналов. Но в целом эволюция дельфинов вполне удовлетворяет гипотезе «социального интеллекта». Их социальная жизнь крайне сложна и полна запутанных союзов.

Как у всех плацентарных млекопитающих, полушария мозга дельфинов соединяет мозолистое тело, но дельфинья его разновидность меньше, чем можно было бы ожидать, принимая во внимание размер их мозга{246}. Дельфины умеют спать половиной мозга: пока одно полушарие спит, другое – бодрствует (как я писал в шестой главе, они сами себе проводят процедуру Вады). В случае дельфинов возвращение в море ослабило или даже развернуло вспять тенденцию к интегрированности, присущую мозгу млекопитающих, даже притом что этот мозг стал очень крупным. Интересно, не могло ли так случиться из-за чрезвычайной важности сна? Возможно, мозолистое тело уменьшилось, чтобы крупномасштабные динамические паттерны могли возникать в каждом из полушарий отдельно, обеспечивая сон в непростых условиях, когда животному нужно дышать воздухом в воде?

Дикие дельфины иногда удивительно тесно взаимодействуют с людьми. Несколько лет назад я наблюдал одинокого дельфина, который регулярно навещал залив Кэббидж-Три, морской заповедник неподалеку от Сиднея, где разворачивались события, описанные в моей предыдущей книге, «Чужой разум». Этот дельфин, хорошо известный всему побережью, – самка; я уверен, что с ней до сих пор все в порядке, хотя, насколько мне известно, в тех местах ее не видели уже пару лет. Потеряв свою стаю, она живет сама по себе, но не похоже, чтобы такой необычный для дельфина образ жизни как-то особенно ее беспокоил. В тот день в воде болталась толпа купальщиков, многие – исключительно с целью увидеть дельфина. Мы держались на расстоянии, но дельфиниха без опаски приближалась к людям. Особенно ей понравился молодой человек с рыжими волосами. Когда он нырял, она стремительно подплывала и чуть ли не тыкалась в него носом снова и снова, словно хотела поцеловать. Я не знаю, почему она выделила его из толпы{247}. Некоторые люди как-то по-особому движутся в воде – может, дело в том, что они не суетятся, но похоже, что у них есть какая-то особенность, которая привлекает животных. У Мэтта Лоуренса, первооткрывателя Октополиса, она точно есть. Осьминоги всегда не прочь поиграть с ним и так и норовят по нему полазать. Видимо, рыжий парень вызывал у одинокой дельфинихи те же чувства.

Роль суши и роль моря

Как только входишь в море и с головой погружаешься в воду, кое-что меняется моментально – мир окрашивается в другие цвета, ощущается давление воды. Однако в верхнем, переходном слое, толщина которого зависит от конкретных условий, жизнь все еще может напрямую питаться энергией солнца.

Фотосинтезирующий планктон, разнообразные водоросли и кораллы, живущие с ними в симбиозе, во множестве населяют эту неглубокую, освещенную солнцем зону. Животным, обитающим ниже, солнце помогает видеть, но энергии поставляет мало; единственный доступный ресурс здесь – другая живая материя. Ныряя под крутыми утесами в заливе Джервис, мы резко преодолели эту грань: свет померк, как только мы прошли сквозь тонкий освещенный слой. Рядом был скальный отвес, населенный прикрепленными животными, отфильтровывающими органические частицы. Погрузившись на небольшую глубину, мы оказались в совершенно другом мире.

Абиссальные глубины океана расположены гораздо ниже уровня, доступного дайверам. Исследователь осьминогов Брет Грасс провел годы, просматривая видеоданные, полученные с дистанционно управляемых подводных аппаратов, работающих на глубине около 750 м. Обычно на экране как будто бы идет снег: во тьме дрейфуют бледно-серые частички. Этот снег – органический материал, опускающийся из верхних слоев воды: панцири зоопланктона, другие отброшенные за ненадобностью части, мусор и остатки тел.

Адский вампир, которого изучает Брет, обитает в зоне, крайне бедной кислородом. Выжить здесь способны немногие – уединение обеспечивает кальмарам безопасность. Они питаются, вытягивая длинные нитеподобные щупальца, которыми собирают частички органического снега. Гости на экране появляются нечасто; за четыре года Брет увидел всего семь или восемь вампиров.

Суша занимает треть поверхности Земли, но обитает на ней около 85 % всех видов живых существ, по крайней мере если считать только многоклеточные организмы{248}. (Пока не очень ясно, как обстоит дело с бактериями и им подобными.) Поворотный пункт – момент, когда суша обогнала море по разнообразию видов, – случился где-то в последние 100 миллионов лет, относительно недавно по временной шкале этой книги, и с тех пор дисбаланс сохраняется.

Естественным образом напрашивается предположение: несмотря на то что первые стадии эволюции прошли в воде, после колонизации суши ее темп ускорился. Герат Вермей, выдающийся биолог из Калифорнийского университета в Дэвисе, посвятил этой теме целую серию статей. Вермей работает в основном с моллюсками. Этот ученый весьма оригинально мыслит: он проводит ряд неоднозначных аналогий между биологической эволюцией и деятельностью человека. Вермей описывает эволюцию в терминах экономической конкуренции, гонки вооружений, вторжений и набегов. Я, превращающийся в любителя, оперируя столь гигантскими временными шкалами, порой сомневался, стоит ли описывать ход биологической эволюции в терминах, заимствованных из наук о людских конфликтах, особенно в последних главах, где речь идет как раз о вторжении и колонизации. Вермей, напротив, не стесняется в сравнениях, и не потому, что считает их безобидной образной формулировкой, но потому, что убежден, что степень сходства здесь действительно высока и в обоих случаях действуют одни и те же закономерности.

Еще один интересный факт: Вермей ослеп в возрасте трех лет. Всю свою научную деятельность, в том числе превосходные исследования раковин моллюсков, он осуществляет без опоры на зрение.

Применяя свой экономический подход, Вермей утверждает, что по сравнению с морем эволюция на суше проявляет больше изобретательности, порождает больше «высококачественных инноваций» и это закономерно. Одна из причин – высокая продуктивность суши с ее мощными энергетическими потоками. Другая причина – простор для действий: «Воздух не так сильно ограничивает активность, как плотная, вязкая водная среда».

В статье 2017 года Вермей доказывает это, перечисляя эволюционные новшества и отмечая, где они возникли: в море, на суше или же и там и там{249}. Он начинает с ордовикского периода – с момента выхода животных на сушу – и движется вперед во времени. Согласно нарисованной им картине, детство жизни прошло в благоприятной морской среде, но эволюция развернулась во всю мощь только после того, как организмы столкнулись с трудностями обитания на суше.

Ряд несовпадений между моделью Вермея и моей – всего лишь вопрос перспективы. Он начинает с той стадии, где базовые основы эволюции уже заложены и их можно принимать за данность, а вот моя книга посвящена этим самым основам. И тем не менее я думаю, что в своих сравнениях он не всегда «справедлив» по отношению к морской специфике. Например, одним из эволюционных новшеств, которое рассматривает Вермей, выступает полет – активное передвижение по воздуху. Полет, пишет Вермей, появился и там и там, но на суше – раньше. Однако самые разные морские животные научились «летать» давным-давно. На суше полет (наряду с рытьем и карабканьем) – единственный способ покинуть поверхность и освоить трехмерное пространство. В море плавание и дрейф трехмерны изначально. Еще до появления рыб в море «летали» медузы.

Другие примеры из тех, что приводит Вермей, такие как теплокровие, кажутся более адекватными в плане сравнения суши и моря. Но я не согласен с выводом о том, что условия в море, как он говорит, «сдерживают инновации». Альтернативная гипотеза утверждает, что место творчеству есть как на суше, так и в море, и расставляет эволюционные новшества в хронологическом порядке.

В море, причем в силу необходимости уже на ранних этапах, появилось множество важных новинок – именно там животные совершенствовали свои тела, органы чувств, конечности, нервную систему и мозг. Море было той реальностью, в которой эволюция сделала свои первые шаги. И только после того, как способ бытия животных оформился окончательно, они смогли воспользоваться возможностями, которые сулила им залитая солнцем оранжерея суши. Чтобы приспособить их к жизни на земле, эволюции пришлось изобретать все новые и новые решения. В результате появились млекопитающие и птицы, строгий контроль температуры тела, новые виды социальной организации и новые способности, позволяющие менять окружающую среду под свои нужды. Мы должны сказать морю спасибо – за наши нервные клетки, за мозг, в котором сейчас отдаются эти слова, за наши живые тела и за опыт как таковой. Но выход на сушу открыл эволюции новые двери.

10. Постепенный итог

…когда я просыпался среди ночи, то, не соображая, где я{250}, я не сознавал также в первое мгновение, кто я такой; у меня бывало только, в его первоначальной простоте, чувство существования, как оно может брезжить в глубине животного; я бывал более свободным от культурного достояния, чем пещерный человек; но тогда воспоминание – еще не воспоминание места, где я находился, но нескольких мест, где я живал и где мог бы находиться, – приходило ко мне как помощь свыше, чтобы извлечь меня из небытия, из которого я бы не мог выбраться собственными усилиями: в одну секунду я пробегал века культуры, и смутные представления керосиновых ламп, затем рубашек с отложными воротничками мало-помалу восстанавливали своеобразные черты моего «я».

Марсель Пруст.

В поисках утраченного времени. Том 1[12]

1993

Никогда не забуду, как впервые услышал пение китов. Это был лет двадцать пять тому назад на Большом Барьерном рифе недалеко от островов Уитсанди; пели горбатые киты. Я помню лицо своей спутницы, когда мы, погрузившись под воду, услышали этот звук. Она обернулась ко мне, и глаза у нее стали большими, как блюдца.

Казалось, что звук шел откуда-то издалека. Слышно было хорошо, даже очень, но звук доносился как будто бы с большого расстояния. Это была энергичная песня: высота тона то повышалась, то понижалась. Мне вспоминается, что она сопровождала нас все время погружения, хотя за давностью лет я в этом уже не уверен.

Сейчас эта часть рифа хранит жалкие остатки былой красоты, но речь не об этом. Речь о памяти – об одной из ее разновидностей. Эпизодическая память – это память о конкретном опыте, которая не просто фиксирует происходившее – «я был недалеко от Уитсанди и слышал, как поют киты», – но сама по себе является опытом или, по крайней мере, имеет к нему какое-то отношение и сопровождается зрительными, слуховыми и другими чувственными образами. Воспоминание о важном событии как-то ощущается, оно на что-то похоже. Я могу восстановить в памяти часть впечатлений и настроений того дня, когда я услышал песню китов, хотя с тех пор прошло уже много лет. Эпизодическая память – важная часть человеческого опыта и нить, которая приведет нас к следующей большой теме.

Не здесь

Память – основа разума и познания. Иногда память представляют чем-то вроде склада: единицы информации отправляются туда на хранение для последующего использования. В предыдущих главах этой книги память упоминалась в основном применительно к научению; научение невозможно без запоминания, запечатления информации в нервной системе.

В психологии различают четыре или пять основных видов памяти. Есть память семантическая – память о фактах: Париж находится во Франции. Процедурная память хранит навыки, например умение ездить на велосипеде, а эпизодическая память создает воспоминания о пережитых событиях. Все они сохраняют информацию на длительное время. Кроме того, существует еще «рабочая», оперативная память, удерживающая в сознании идеи и образы, которыми человек в настоящий момент оперирует.

Считается, что у эпизодической памяти есть две отличительные черты: во-первых, она сохраняет не генерализации, а конкретные события, а во-вторых, она каким-то образом ощущается или переживается. Во множестве научных текстов описывается, насколько обескураживающе ненадежной бывает человеческая память в самых разных обстоятельствах, причем эпизодическая подводит нас особенно часто.

Канадский психолог Эндель Тульвинг, который в 1970–1980-х годах выделил и описал основные виды памяти, автор термина «эпизодическая память», наблюдал пациента с тяжелой амнезией, затронувшей его эпизодическую память{251}. У этого пациента, Кента Кокрейна, была и другая проблема: он не мог представить себе будущее. Кокрейн стал первым из нескольких пациентов, у которых два эти нарушения наблюдались в комплексе. Англичанин Клайв Веаринг, специалист по средневековой музыке, начал страдать амнезией с 1985 года, после перенесенной инфекции: его семантическая и процедурная память почти не были затронуты, но эпизодическая серьезно пострадала{252}. Клайва практически постоянно преследует болезненное ощущение, будто он только что проснулся. Он тоже не может ни вспомнить прошлое, ни вообразить будущее.

Около 2007 года вышла серия статей, где были представлены новые данные об этой взаимосвязи, а также теория или, скорее, группа теорий, которая их объясняет{253}. Новые данные получены на основе нейровизуализаций, продемонстрировавших, что области мозга, ответственные за эпизодическую память, активны и в тот момент, когда человек пытается представить себе будущее. Согласно этой теории, одна и та же способность «мысленного путешествия во времени» помогает нам и заглядывать вперед, и оглядываться назад. В свете нового знания становится понятно, что признаки этой связи все время лежали на поверхности – их нужно было просто заметить. Мы ведь и вправду можем без особых усилий «вспомнить» события так, будто смотрели на них из другой точки пространства. С помощью эпизодической памяти мы можем даже увидеть себя со стороны.

Новый взгляд на эпизодическую память изменил и наше представление о целях, которым она служит. Современные теории рассматривают память в контексте ее функций. Предполагается, что мысленные путешествия во времени помогают нам планировать свои действия путем моделирования ситуаций, которые могут случиться в будущем. Дела не обязательно должны обернуться именно так, как мы себе нафантазировали, – это просто вероятности, завтра все может измениться. С этой точки зрения эпизодическая память, обращенная в прошлое, – всего лишь побочный продукт умения предвидеть будущее. (Такой подход называют гипотезой «первичности будущего» или «конструирования эпизодов».)

Почему мы должны этому верить? Во-первых, потому, что эпизодическая память очень ненадежна. Если бы она предназначалась исключительно для записи событий, можно было бы ожидать, что она будет записывать их с большей точностью. Воспоминания, хранящиеся в эпизодической памяти, сомнительные, но при этом яркие, и это подтверждает предположение, согласно которому она представляет собой побочный продукт умения обдумывать вероятные сценарии будущего. Способность заглянуть вперед помогает нам заодно и состряпать себе прошлое.

Некоторые положения этой гипотезы, скорее всего, заходят слишком далеко, противопоставляя ориентированную в будущее задачу планирования обращенному в прошлое акту припоминания. Даже от семантической памяти было бы мало толку, если бы она не помогала планировать будущие действия, но это не мешает ей хранить знания, полученные в прошлом. Семантическая память тоже бывает неточной, несмотря на то что ее основная задача – сохранять следы прошлого, чтобы опираться на них, принимая решения относительно будущего; и, скорее всего, эпизодическая память не так уж от нее отличается. Попробуйте покопаться в своей эпизодической памяти о каком-нибудь недавнем насыщенном событии, например о бурной вечеринке. Вы можете вернуться к этому воспоминанию и попытаться – может, нечетко – припомнить какой-нибудь факт, на который в тот момент не обратили особого внимания («Да эти двое просто не отходили друг от друга!»).

Сохранение информации может быть не единственной функцией памяти независимо от ее вида. И семантическая, и неточная эпизодическая память выполняют еще одну задачу: они оформляют нарратив, помогающий нам сохранять целостное представление о себе. Это предположение основывается на давних исследованиях ненадежности эпизодической памяти. Оно до сих пор кажется разумным, и нужно понимать, что эта функция памяти не равна созданию картины будущего при планировании.

Эти данные можно интерпретировать иначе – предположить, например, что эпизодическая память, вкупе с воображением и рядом других умений, обеспечивает способность к автономной обработке информации, или, другими словами, «офлайн-обработке». Эту способность можно направить как вперед, в будущее, так и назад, в прошлое, или же вообще в сторону (в альтернативное настоящее). Быть «онлайн» в этом смысле – значит находиться в обычном потоке информации, текущем от ощущения к действию. Мы находимся «офлайн», когда конструируем и тасуем вероятности, при условии что они не являются непосредственной реакцией на происходящее вокруг и мы не предпринимаем никаких действий, руководствуясь ими, – как минимум в данный конкретный момент. К такому взгляду склоняется и Донна Роуз Эддис, одна из ведущих ученых, работающих в этой области психологии{254}.

Офлайн-обработка, умение отвлечься от того, что происходит в окружающей реальности, – важная характеристика человеческого мышления. В каком-то смысле ее появление привело к возникновению разума в его высшем проявлении – свободного, творческого, не ограниченного лишь «здесь и сейчас». Офлайн-моделирование полезно – это инструмент, имеющий практическое значение для принятия решений. Но, кроме всего прочего, оно еще и наделяет человеческий опыт его чувственным своеобразием.

Мысль, что офлайн-обработка есть цельная, хотя и многосторонняя способность, касается и сновидений. Веками их, что не удивительно, трактовали в религиозном и духовном ключе, но первую убедительную теорию сна с хорошим нейробиологическим обоснованием (я не касаюсь фрейдизма) разработали в 1970–1980-х годах гарвардские психиатры Аллан Хобсон и Роберт Маккарли{255}. Они предположили, что человек видит сны, когда в стволе мозга (самой нижней и древней его части) происходит всплеск активности, а кора больших полушарий пытается ее как-то осмыслить. Позже Френсис Крик и Грэм Митчисон предположили, что сновидения – это своего рода мусор, в смысле, знакомом каждому пользователю компьютера{256}. Сновидения помогают избавиться от ненужной и разрозненной информации, перетаскивая ее в «корзину», чтобы не засоряла мозг. На этом фоне ряд недавно сформулированных теорий сновидений кажутся наиболее адекватными тому, что сны, как считается, делают{257}. Сны в них представляются своего рода моделированием, рекомбинацией и сопоставлением вероятностей, а кроме того, они консолидируют память путем воспроизведения фрагментов прошлого опыта. Сторонники такого подхода считают, что сновидение неразрывно связано с другими видами офлайн-активности, к которым причисляют мечты, размышления в полусне и саму эпизодическую память.

Очевидно, что сны – это слабоуправляемая форма взвешивания вероятностей и моделирования сценариев. Возможно, в наше представление о снах нужно добавить и мысль Хобсона и Маккарли о хаотической активности, которая передается из нижних областей мозга в кору, – а та, в свою очередь, пытается ее обработать. Может, эта активность – своего рода полезный шум, перемешивающий обрывки информации, и на этом фоне ее целенаправленная обработка протекает успешнее.

Все вышесказанное дополняет картину, согласно которой мыслительная деятельность человека включает в себя совокупность ощущаемых или частично ощущаемых офлайн-процессов – внутренних событий, которые как-то переживаются, и граница, отделяющая их от сновидений, размыта. Но какое отношение эти феномены имеют к моему повествованию о теле и разуме?

Рассказывая об опыте в предыдущих главах, я прежде всего говорил о месте «я» в мире, о взаимодействии с ним в реальном времени, здесь и сейчас. Здесь же будет уместна емкая фраза, там и сям всплывающая в философии со времен Мартина Хайдеггера и использованная Энди Кларком в заглавии его легендарной книги: до сих пор речь шла в основном о «здесь-бытии»{258}. Теперь, когда мы вынесли за скобки чувственный опыт, мы имеем дело уже не со «здесь-бытием», но с «не-здесь-бытием».

Вероятно, эта сторона опыта присуща не только человеку; не исключено, что она есть и у многих других животных. Сновидения – вот ключ. Сон как таковой невероятно широко распространен среди животных, и, скорее всего, он очень древнего происхождения{259}. Зачем он нужен, мы понимаем плохо, но, очевидно, не только для того, чтобы дать отдых телу. Каракатицы, разноцветные родственники осьминогов, послужили объектами двух замечательных исследований сна{260}. Благодаря первому мы узнали, что этим животным свойственно состояние, очень похожее на парадоксальный сон (стадию быстрого движения глаз) у человека. У спящего человека так называемый медленноволновой сон чередуется с периодами парадоксального сна, характеризующегося повышенной активностью мозга, причем парадоксальный сон у человека ассоциируется со сновидениями. Второе исследование на каракатицах показало, что виды сна у них чередуются похожим образом, несмотря на огромную эволюционную дистанцию, которая разделяет людей и головоногих. Переходя к стадии быстрого сна, каракатицы подергивают щупальцами, двигают глазами и воспроизводят на коже необычные узоры. У каракатиц, как и у осьминогов, цвет кожи контролируется мозгом – они могут полностью сменить окраску меньше чем за секунду. Узоры на коже каракатиц – прямое отражение текущей активности мозга животного. Ощущает ли эти процессы сама каракатица – как человек, который видит сны, – неизвестно, но кожа этих созданий буквально служит окном в их мозг.

Головоногие, особенно каракатицы и осьминоги, меняют узоры и цвет кожи без всякой очевидной цели, причем как бодрствуя в покое, так и в состоянии, напоминающем сон. Эволюционная история этих животных заставляет внимательнее присмотреться к подобным фактам. Последний общий предок человека и головоногих жил примерно 600 миллионов лет назад. Даже гипотезы, предполагающие, что он был устроен сложнее, чем принято считать (о них я писал в шестой главе), подразумевают, что головоногие собрали свой сложный мозг практически с нуля, причем уже после того, как какое-то время вели довольно скучную жизнь в теле улиток. Тот факт, что эти животные развили четко выраженное и схожее с нашим чередование двух режимов сна, не говоря уже о том, что они демонстрируют на своей коже процессы, происходящие в мозге в периоды парадоксального сна, особенно примечателен.

Может, эти процессы у каракатиц выполняют те же функции, что и офлайн-процессы у человека? Мы понятия не имеем. Но вот если говорить о крысах, то мы, благодаря ряду блестящих научных работ, можем предположить, что сходство здесь имеется. «Нейроны места» – хорошо изученная система, которая рисует в мозге крысы карту мест, где крыса побывала{261}. Эти нейроны, как предполагает их название, вспыхивают, когда крыса оказывается в определенном месте. Наблюдая за последовательной активацией этих клеток, ученые могут проследить, какой путь в пространстве крыса себе представляет, даже если она в этот момент не двигается с места. Недавно было показано, что во сне крысы воспроизводят у себя в голове маршруты, которыми передвигались наяву. Но и это еще не все: крысы не только воспроизводят привычные тропки, но и планируют новые, ведущие к местам, где они уже находили пищу. Крысы умеют мысленно прокладывать новый путь к цели, и вспыхивающие один за другим нейроны места показывают, что именно этим они и заняты. Проснувшись, крысы нередко отправляются по проработанному во сне маршруту.

Человеку, которого интересуют загадки офлайн-обработки, существование системы нейронов места у крыс кажется таким же чудом, как и окно в душу каракатицы, расположенное прямо у нее на коже. Переживают ли как-то крысы воспроизведение и предварительное проигрывание маршрутов, подобно тому как люди переживают сны? Или же это просто внутренний процесс, решающий проблему, не заявляя о себе, – как в тех случаях (пока я писал эту книгу, со мной раз десять так было), когда просыпаешься утром, а у тебя уже есть ответ на вопрос, над которым ты вчера безуспешно ломал голову, а ты и понятия не имеешь, откуда он там взялся? Трудно сказать – мы ведь даже не знаем, какие из процессов, протекающих по ночам в наших собственных мозгах, доступны для восприятия, учитывая, как быстро забываются сны. К тому же большая часть исследования, изучавшего офлайн-навигацию у крыс, была посвящена медленному, а не парадоксальному сну, который у крыс тоже есть (что не так удивительно, как в случае с каракатицами). Но здесь у нас имеется как минимум одна хорошая подсказка. Можно сравнить, как осуществляется воспроизведение маршрута в быстром сне и как оно происходит в медленном сне{262}. В медленном сне крыса мысленно воспроизводит маршрут в мгновение ока – почти в двадцать раз быстрее, чем ей требуется, чтобы пройти его на самом деле. Во время парадоксального сна маршрут воспроизводится на скорости, близкой к реальной. Периоды поведенческой активности длительностью в несколько минут – путь, прохождение которого в реальном мире занимает несколько минут, – локация за локацией воспроизводится спящим мозгом примерно на такой же скорости.

Окончательные выводы делать рано, но эта находка устанавливает связь между опытом животных и прикладными функциями офлайн-процессов в том виде, в каком они наблюдаются у человека.

Все вышесказанное предполагает, что офлайн-обработка вероятностей и офлайн-опыт присущ не только человеку. Многие животные проводят значительные промежутки времени в покое. Я не думаю, что в голове у них в это время пусто или что весь их опыт сводится к статичной однообразной картинке, отражающей состояние «здесь и сейчас». Наличие в мозгу животных самоорганизующихся динамических паттернов предполагает, что в их сознании происходит гораздо больше. Я думаю, многие животные проводят довольно много времени «не здесь»; вероятно, разница между людьми и не-людьми заключается не в наличии опыта «не-здесь-бытия», но в степени сознательного контроля над ним. Чем мышление человека действительно сильно отличается от процессов, происходящих в сознании других животных, так это свойством, которое психологи называют исполнительным контролем, – умением настроить себя на дело, подавить сиюминутные порывы и мобилизовать все свои разнообразные способности ради достижения цели, которая сознательно удерживается в фокусе внимания. Это свойство человеческого мышления, вкупе с такими инструментами, как язык – средство упорядочить мысли, помогает нам целенаправленно инициировать и контролировать свои офлайн-трипы, а не переживать их как что-то, возникающее помимо нашей воли. Мы умеем по желанию отправляться в конкретное «не здесь», но можем и витать в облаках, мечтать и грезить без всякой цели.

По степеням

Давайте посмотрим, какая картина открывается взгляду теперь, когда мы уже приближаемся к концу книги. Основная ее идея заключается в следующем: эволюция разума и чувственного опыта стала следствием эволюции животного мира. Эволюция животных создала новую сущность, взаимодействующую с миром по-новому, а именно посредством ощущения и действия. Она дала начало субъективности и агентности. Она же породила животных, переживающих свои отношения с внешним миром способом, подразумевающим неуловимое ощущение собственного «я». Я не думаю, что это самоощущение и есть решение проблемы, что именно оно «включает свет» опыта. Но оно важно как одна из сторон «формы» ощущения и действия, присущей животным, и, бесспорно, имеет отношение к субъективности. В пятой главе я задавался вопросом, какое место в общей картине занимают эти части головоломки: просто быть существом нового типа, средоточием ощущения и действия, – и иметь это самое чувство осознания себя. Теперь ситуацию можно описать так: эволюция животных поощряет координированное действие, и с какого-то момента, чтобы действовать эффективно в качестве «самости», необходимо себя осознавать. Самоощущение, поначалу полностью неосознанное или неявное, по мере нарастания сложности поведения начинает проникать в сознание.

Наряду с этими идеями важна еще одна. Эволюция, сделав тело животного средоточием ощущения и действия, снабдила его нервную систему уникальными свойствами, позволяющими контролировать такое тело. Физическая основа субъективного опыта – не просто набор клеток, объединенных в сеть и обменивающихся сигналами, но орган, проявляющий активность и целостность высшего уровня, – я имею в виду распределенные ритмы, поля и, возможно, другие крупномасштабные динамические свойства.

Пока неясно, как эти идеи совмещаются друг с другом – какое значение имеет появление «я», самости, вступающей в контакт с внешним миром и воздействующей на него, какую роль играет зарождающееся ощущение «я» в противопоставлении «не-я» и скольким мы обязаны уникальным способам, какими нервные системы укрощают силы природы. Каждый из этих вопросов по-своему помогает устранить зазор между разумом и материей, между опытом и биологией, но я воспринимаю всерьез откровение, оставленное нам Гротендиком (несостоявшийся эпиграф), о котором я писал в первой главе, – мысль о том, что стоящая перед нами проблема по мере накопления знаний будет постепенно видоизменяться.

В центре такого подхода – нервная система (он в некотором смысле нейроцентристский), а значит, он ставит под сомнение существование неживотного разума. Но разве что-нибудь другое не могло бы делать все то же самое, что и нервная система? Возможно, могло бы, но вы только посмотрите, что она делает на каждом из нескольких уровней. Нейроны на уровне сети влияют друг на друга; вместе они медленно осциллируют, синхронизируя свою активность; активность генерирует поля, распространяющиеся в пространстве и в свою очередь воздействующие на нейроны. Размышляя о мозге и об опыте, люди обычно рисуют себе одну из двух картин. Либо мозг – одни только переключения и сигналы, которыми обмениваются клетки (и каким-то образом этого должно быть достаточно), либо, вспомнив о глобальных динамических свойствах, можно представить себе облако сознания, облако чувств, «испускаемое» мозгом. В каком-то смысле первый подход делает проблему слишком трудной, а второй излишне ее упрощает. Мозг обязан своей уникальностью комбинации межклеточных связей на местном уровне, упорядочивающих стимулы от чувствительных поверхностей и обеспечивающих координированное действие, и крупномасштабных паттернов активности. Таким его сделала эволюция; это не какое-то случайное, непреднамеренное творение природы. Мозг эволюционировал, чтобы сделать возможным действие и контроль над ним.

Если материализм не ошибается, тогда внутриклеточный шторм, волны возбуждения, проносящиеся по цепочкам нейронов, ритмы их электрического дыхания, а также крупномасштабная координация этой активности и есть материя разума. Посыл, с которым нас просят согласиться, состоит в том, что наш разум не следствие, но сама эта активность. Здесь прослеживается нить, ведущая к монизму – философскому подходу, о котором я рассказывал в первой главе. Монизм утверждает общность базового строения всего сущего во вселенной, несмотря на очевидную несхожесть разума и материи. Нить ведет нас к мысли, что мы не привесок, не приложение к физическому миру, но детали его механизма. Мы состоим из этой активности, а не просто связаны с нею или ею созданы.

До этого момента мы пытались выяснить, кому присущ субъективный опыт и почему. Здесь пришла пора спросить – а что же такое опыт? Первое и основное: опыт – это описанная выше активность, как она ощущается изнутри. Опыт – это то, каким кажется мир системе, внутри которой бурлит активность нужного типа. Опыт – это то, на что похоже быть этой системой; не изучать нее, не описывать, но быть ею. Это то, каково паттерну активности нужного типа быть вами.

Если углубляться в детали, ситуация выглядит следующим образом. Если вы живое существо нужного типа (и бодрствуете и т. д.), то в каждый момент времени у вас есть некий эмпирический профиль – срез ощущений{263}. Эмпирический профиль есть сумма всех ваших ощущений в данный конкретный момент. На него влияет многое из того, что происходит у вас внутри, – что-то сильнее, что-то слабее. Эмпирический профиль непрерывно изменяется.

У разных животных эмпирический профиль может сильно отличаться. В типичном для человека случае его частью будет сенсорное табло, на которое выводится все, что человек слышит, видит и осязает, а еще такие элементы, как настроение, уровень энергии, неявное ощущение собственного тела. В профиле такого типа передний план значительно отличается от заднего. Если вы на чем-то концентрируетесь – на книге, звуке, на происходящем вокруг, оно выходит на передний план, а все остальное уходит в тень. Ситуация может быстро измениться. Вы вдруг заметите, что стул жесткий, а от вентилятора дует, – либо потому, что что-то изменилось в ощущениях, либо потому, что вы захотели переключить внимание. Затем эти ощущения снова могут ослабеть. Но и в этом случае они останутся частью эмпирического профиля и по-прежнему будут влиять на то, как вы себя чувствуете, на ваш уровень энергии, на настроение и так далее. Даже отступая на задний план, они вносят свой вклад в ваше самоощущение.

Теперь я добавлю к моей картине еще одну деталь, найду место последнему кусочку головоломки. Это градуализм – идея, что разум и опыт возникают в ходе эволюции постепенно, а не резким скачком.

Исследование, подобное нашему, неизбежно отталкивается от сознательного опыта человека во всем его богатстве и сложности, и это быстро подводит исследователя к вопросам о случаях попроще, к поискам той точки, где все начинается. Определяя биологические черты, обеспечивающие опыт, мы обнаруживаем, что многие из них (возможно, даже все) – вопрос степени. Интересно, что у современных организмов наличие нервной системы – вопрос, предполагающий четкий ответ. В рамках стандартного представления о нервной системе она либо есть, либо нет. Однако нервные системы, скорее всего, эволюционировали постепенно, и чуть ли не для всех важных для нашего повествования характеристик можно отыскать пограничные случаи среди ныне живущих существ.

Некоторые эволюционные изменения могут происходить довольно быстро (благодаря, например, мутациям, которые затрагивают относительную длительность стадий в жизни организма), но важные черты не врываются в мир в своем окончательном виде – они прокрадываются в бытие, отталкиваясь от пограничных состояний. В предыдущих главах мы часто встречали животных или других живых существ, которые обладали лишь малой толикой черт, обеспечивающих нам опыт: стрекающие, брюхоногие, одноклеточные, растения. Это предполагает, что эволюция опыта – постепенный процесс.

Постепенные изменения с биологической стороны выглядят естественными, но многим кажется, что для сознания или чувственного опыта такой путь невозможен. Свет в голове животного (муравья, медузы, кальмара) либо горит, либо нет{264}. В последних дискуссиях на эту тему меня поразило, сколь многие философы готовы на этом настаивать; они говорят, что у нас нет никакой возможности рассматривать вопрос о существовании опыта в категориях ранжирования – в плоскости «более или менее». Допустим, говорят они, мы выберем в качестве модели не обычный выключатель, но диммер – регулятор яркости освещения. Но и в этом случае сколь угодно тусклый свет либо есть, либо нет. Точно так же, было мне сказано, различия в сложности и богатстве опыта могут существовать только тогда, когда внутренний свет уже зажегся, – но даже если он включен в некоторой степени, он все равно уже включен.

Это убеждение должно быть развенчано. Если черты, о которых я говорю и которые являются основой опыта, в некоторых случаях могут присутствовать частично, то и субъективный опыт должен вести себя так же. Субъективный опыт не что-то такое, что появляется на определенной стадии и, начиная с нее, просто имеется в наличии; скорее его наличие – вопрос степени. Он может частично присутствовать, а частично отсутствовать.

Почему это так трудно принять? Во-первых, нам легко попасть в ловушку языка. «Включение света» – просто метафора. Люди порой неохотно отказываются от этого образа, когда говорят о сознании, а если все же отказываются, то незаметно снова к нему соскальзывают. Однако это действительно метафора, и в ряде случаев не очень удачная, потому что из нее вытекает, будто мы можем осуществить нереальный проект по высеканию цвета из тьмы мозга, который я критиковал в предыдущих главах. Выражение «на что похоже…» также порождает проблемы: тут либо есть что-то, на что похоже быть вами, либо ничего такого нет. «Что-то» против «ничего» – это жесткая дихотомия. При всем при том, что легендарная фраза Нагеля кажется мне неплохим способом подступиться к проблеме и указать на непознанное, нам не стоит привязываться к этому языку. Он ничего не может сообщить нам о том, какой должна быть разгадка этой тайны. К тому же как минимум некоторые другие способы осмысления, позволяющие частично сократить зазор между психическим и физическим, вполне совместимы с представлением о степенях и постепенных переходах. Я не сомневаюсь, что «точка зрения» могла появиться на свет и обрести четкость постепенно, шаг за шагом.

Теория эволюции побуждает нас попытаться проанализировать видение, согласно которому сознание возникает при пересечении некой черты. Животные постепенно приобретают все больше необходимых биологических свойств, и в какой-то момент происходит своего рода «фазовый переход» – свет резко включается. Если говорить о физической стороне вещей, здесь сравнительно резкие переходы действительно бывают, и им, скорее всего, найдется место в нашей истории. Но просто не может такого быть, чтобы физико-биологические изменения были бы плавными и постепенными, и тут вдруг, откуда ни возьмись, появилось сознание. Утверждение подобного равнозначно возвращению к идее, будто активность мозга каким-то образом порождает сознание. Теперь, когда мы уже выяснили, какие виды активности мозга имеют к нему отношение, мы имеем полное право сказать, что иметь такие паттерны активности – это и значит иметь сознательный опыт.

Идеи градуализма отчасти подтверждаются известным феноменом пробуждения ото сна. Пробуждение – процесс, где как минимум иногда можно наблюдать, как сознание возвращается к человеку постепенно. Философы, которым я приводил этот пример, говорят, что, хотя опыт, испытываемый при пробуждении, действительно может быть нечетким и слабым, с какого-то момента и далее он становится абсолютно реальным слабым и нечетким опытом. Видимо, они бы сказали то же самое о младенце, впервые себя осознавшем{265}. Но если к примеру младенца нам действительно трудно подступиться, то такое каждодневное и привычное событие, как пробуждение, остается серьезным аргументом в пользу градуализма. Я не утверждаю, что эволюция сознания, длившаяся тысячелетиями, и в других отношениях похожа на пробуждение, но пробуждение – неплохая модель пограничного случая.

Нам еще предстоит разработать новый язык, но я себе рисую картину примерно следующую: у людей чувственный опыт просто есть. Но, когда мы переходим к существам, у которых имеется все меньше и меньше того, чем обладаем мы сами, субъективность постепенно убывает или затухает. Что касается некоторых других животных, на вопросы «В сознании ли оно?» или «Есть ли у него опыт?» невозможно ответить просто «да» или «нет» – то, что происходит у него внутри, может быть дано ему в опыте в большей или в меньшей степени.

Я называю это взгляд градуалистским, но единой шкалы он не предполагает. Если у какого-то существа оценочная сторона опыта представлена хуже, а чувственная – лучше, это еще не значит, что оно будет более сознающим, чем животное с простыми ощущениями, но развитой оценкой. Наверное, имеет смысл говорить о нескольких измерениях, нескольких шкалах с разной ценой деления.

Независимо от того, насколько это разумный способ свести воедино идеи, представленные в книге, он идет вразрез с выводами множества современных трудов по психологии и философии. Я имею в виду не просто неприятие градуализма, о котором писал выше, но и более глубокую разницу в подходах.

Авторы большого числа новых работ пытаются объяснить сознательный опыт через подробную модель обработки информации[13], пытаясь отыскать одну важнейшую ее стадию или конкретную нейронную цепь в мозге: когда поток информации направлен отсюда туда, он воспринимается сознанием, а если в обратную сторону, то нет{266}. Человеческий мозг обрабатывает колоссальный объем информации, и какая-то действительно направляется по особым проводящим путям или нейронным цепям или же особым образом кодируется, а затем воспринимается сознательно. Возможно, опыт возникает, когда информация поступает в «рабочую память» или попадает в центральное «рабочее пространство» или «модель мира» в мозге. Возможно, в любой отдельно взятый момент времени лишь крайне малая доля поступающей в мозг информации обрабатывается сознательно.

Этот подход частично подтверждается экспериментами, порой очень эффектными, которые демонстрируют крайнюю избирательность сознательного опыта. Многие ментальные процессы не осознаются, в том числе большая часть простейшей, базовой активности: перцепция, управление действиями, даже простые виды научения. Похоже, многое из того, что имеет отношение к опыту, происходит «в темноте». Эксперименты показывают, что люди способны воспринять слово, предъявляемое так быстро, что они даже не успевают осознать, что вообще его услышали. Они не знают, что слышали это слово, но реагируют на другие стимулы так, будто услышали и поняли его смысл. Точно так же пациенты со специфическими повреждениями мозга могут обрабатывать зрительную информацию, хотя и утверждают при этом, что совершенно ничего не видят, – это называется «слепым зрением».

Я отдаю должное таким опытным данным, но не всегда согласен с их интерпретацией и местом, которое им отводится в общей картине{267}. Сторонники такого подхода нередко говорят, например, что сознательный опыт человека не может вместить более одного объекта одновременно. Французский нейроученый Станислас Деан, чья лаборатория осуществила ряд исследований из числа описанных выше, в этом убежден{268}. Он считает, что в каждый момент времени вы способны осознавать всего одну вещь, хотя и можете очень быстро переключиться на другую. Это в каком-то смысле крайний из всего семейства подобных подходов – другие утверждают, что в сознании умещается больше одного объекта, но вся информация о них должна направляться по тому самому особому проводящему пути или поступать в то самое особое место в мозге, каким бы оно ни было.

Когда я думаю о роли таких факторов, как настроение, уровень энергии и прочих, на которых акцентировал внимание выше, этот узкий взгляд на опыт кажется таким странным, что я начинаю подозревать, что мы с его приверженцами говорим об абсолютно разных вещах. Возможно, у этого вопроса действительно две стороны. Первая – общий эмпирический профиль – все, на что похоже быть вами в данный момент времени. Вторая – все, что вы в данный момент сознаете, что сейчас на первом плане и в центре вашего внимания. Для меня слово «сознавать» ближе ко второму пониманию, чем к первому, отчасти потому, что слово предполагает наличие объекта: вы сознаете…? Ладно, а что именно вы сознаете? Предполагается, что «эмпирический профиль» – это что-то другое. Многое из того, что имеет отношение к опыту, что вносит свой вклад в то, каково быть вами прямо сейчас, и близко не попадает в фокус внимания.

Если эмпирический профиль в этом смысле шире и вместительней, то какие из ментальных процессов в него включены? Ответ, который я мог бы дать в рамках своих представлений: все, даже если вклад многих крайне незначителен. Любые альтернативы возвращают нас к дуализму, к мысли, что опыт – продукт какой-то конкретной активности мозга, нечто, созданное для нас, предложенное нам мозгом. На самом деле опыт и есть эта активность, поэтому абсолютно все, что к ней относится, должно играть какую-то роль. Однако ситуация не настолько проста. Пусть для опыта важны все и каждый аспект паттерна активности, который есть ваш разум; тем не менее не все, что происходит в пределах вашего тела или черепа, будет частью этого паттерна. Но и в этом случае получившаяся картина очень далека от вышеописанного узкого взгляда на субъективный опыт. Многие внутренние процессы оказывают, пусть минимальное, влияние на внимание или, например, настроение и, следовательно, являются частью опыта.

Узкий подход, который я противопоставляю своему, враждебен идее распространенности опыта в животном мире – отчасти потому, что сформирован он, и это неудивительно, под влиянием наших знаний о человеке, а ученые в первую очередь заняты разработкой теорий, описывающих, как конкретные области нашего мозга делают то, что они делают. Вдобавок я считаю, что этот подход рисует картину, которая, при всей ее неопределенности, влияет на мнения людей по интересующему нас вопросу. Эксперименты, о которых я упоминал выше, по всей видимости, показывают, что существует обширный перечень простых операций, которые человек может осуществлять бессознательно, – это и различные виды восприятия, и обработка чувственных данных. Нам кажется, что если это так, то ничто не мешает собрать их все в один блок и вообразить животное, которое ощущает мир и реагирует на него, но при этом полностью лишено сознания. В конце концов, оно же будет делать только то, что, как мы знаем, можно делать не осознавая. В таком случае не будет ничего, на что похоже быть таким животным. А затем мы сможем распространить это заключение на настоящих животных, подобных нашему гипотетическому. Однако я считаю этот аргумент неубедительным. Объектами экспериментов, на данных которых он основан, были люди – сознающие существа, пусть они и осознавали не все, что происходило у них внутри. Благодаря таким экспериментам нам известно, что, даже если ты сознающее человеческое существо, удивительно большое число твоих ментальных процессов может осуществляться глубоко в тени. Но это еще не доказывает, что в тени может происходить все и сразу. Для любого нормального и бодрствующего человека есть что-то, на что похоже им быть, даже если большая часть происходящего протекает за сценой. То же самое может касаться огромного числа существ, прокладывающих свой путь в жизни.

Выше я писал, что многие из идей, главенствующих сегодня в сфере сознания и опыта, базируются на данных, касающихся нас самих. В этом нет ничего удивительного, потому что все эти гипотезы обычно опираются на данные экспериментов на людях, которые способны следовать инструкциям и сообщать, что они видят и чувствуют. Без сомнения, это отличный способ узнать, как выглядит опыт человека. Но как быть со всеми остальными? В мозге других животных (птиц, рыб) есть зоны, которые в первом приближении напоминают соответствующие структуры мозга человека, и это дает нам основание распространить свои представления и на них. Но что нам думать о животных, которые совсем на нас не похожи, в том числе о тех, что появлялись на страницах этой книги? Сказав: вот это (что наблюдается у человека) опыт и есть, а если у вас в голове ничего подобного не происходит, то и опыта у вас нет, – мы можем совершить ошибку. Альтернатива – мысль о том, что если их мозг не похож на наш, то и их опыт отличается, а не полностью отсутствует. Если мы соглашаемся с тем, что у раков-отшельников, осьминогов и так далее какая-то форма опыта, скорее всего, есть, нам нужно взглянуть на вещи шире – поискать, что есть в них и что есть в нас такого, что превращает нас в чувствующие существа. Именно эту мысль я и хотел развить. Кроме того, я думаю, что широкий подход, за который я ратую, поможет нам лучше понять опыт человека – наш собственный опыт. Он не позволит забыть о тех первобытных, неотчетливых элементах опыта, которые сопровождают сфокусированную, пристальную осознанность, которая ярче всего проявляется в психологических экспериментах. Человеческий опыт – смесь старого и нового.

Следствия

Предположим, что мы на верном пути и идеи, изложенные здесь, пусть неполны, но, насколько возможно, истинны. Что это значит в приложении к другим вопросам, актуальным сегодня? Каковы будут следствия? Я проанализирую два.

В предыдущих главах я писал, что многие считают пчел и мух, например, крошечными летающими роботами, а вовсе не субъектами опыта. Читатель может удивиться, отчего я недоволен этими роботами и почему списываю их со счета. Ведь пусть у современных роботов опыта быть не может, но кто его знает, что сулит нам будущее?

Здесь мы касаемся темы искусственного интеллекта (ИИ) – разнообразных систем, где якобы должен существовать разум, размещенный не в теле – обычным манером, – но реализованный в алгоритмах компьютерной программы. Я имею в виду попытки создать так называемый сильный ИИ – компьютерные программы, способные не просто вести себя или решать проблемы так, как мог бы это делать некто, наделенный разумом, но программы, которые, будучи запущены, должны стать разумом. Если разум способен существовать в виде алгоритмов программного обеспечения, можно рассчитывать, что однажды мы сумеем загрузить какие-то из них, возможно те, где будет закодирован наш собственный разум, в информационное «облако». Нам по-прежнему нужны будут материальные носители, но разум сможет перемещаться с одного компьютера на другой, как перемещается информация в современных облачных технологиях. Наши мысли и опыт, ныне существующие в ограниченном пространстве тел, после загрузки будут порхать с машины на машину.

Если идеи, изложенные в этой книге, верны, создать разум, задав машине последовательность операций, невозможно, какими бы сложными и отточенными ни были эти алгоритмы. Подход, который я отстаиваю, до некоторой степени противоречит концепциям, лежащим в основе подобных проектов ИИ.

Эти проекты опираются на представление, будто разум наличествует в виде паттернов активности и взаимных связей. Обычно эти паттерны существуют в мозге, но считается, что их можно запустить и на других физических устройствах. Я, в общем, не спорю с мыслью, что разум существует в виде паттернов активности, но эти паттерны гораздо менее «мобильны», чем порой предполагается, – они неотделимы от конкретного вида физической и биологической основы.

Против идеи сильного ИИ часто выдвигают следующее возражение: в компьютерных программах можно изобразить паттерны взаимодействия, наблюдаемые в мозге, но это не то же самое, как если бы эти паттерны существовали в компьютере. Они всего лишь закодированы, записаны, но этого недостаточно. Это важное возражение, однако защитники ИИ, как правило, просто отмахиваются от него. Тем не менее есть такая связанная с работой мозга активность, которая действительно может существовать в компьютере, причем добиться этого несложно. Предположим, что мозг – всего лишь коммутируемая сеть передачи сигналов, где нейрон А активизирует нейроны В и С, нейрон С влияет на D, E и F и так далее и, кроме этого, ничего больше не происходит. Тогда, если какая-то деталь компьютера будет играть роль нейрона А (включающего В и С), другая – выполнять функции нейрона В и так далее, у вас будет все, что нужно, – все паттерны активности мозга присутствуют в машине, а не просто воспроизводятся ею. Но ведь это еще не все, что делают нейроны – и мозг тоже. Возражение, суть которого в том, что программы ИИ просто воспроизводят то, что делает мозг, но не делают того, что он делает, становится еще актуальнее, когда речь идет о крупномасштабных динамических свойствах мозга. Они тоже должны реально существовать в компьютере. Недостаточно составить пару уравнений, описывающих, что эти ритмы и волны (и так далее) делают, и скормить эти уравнения машине. Вся эта активность должна присутствовать в машине на самом деле.

Если наша цель – разум вообще, а не конкретно человеческий разум, тогда эти паттерны не обязаны быть точь-в-точь такими же, как в нашем мозге, достаточно будет простого сходства. Но задумайтесь, сколько всего нужно, чтобы запустить подобные процессы в машине. Подумайте об активности, которая дает начало ритмам и полям, о притоках и оттоках ионов (заряженных частиц) через клеточные мембраны, в сумме вызывающих синхронную осцилляцию в отдельных областях мозга. Даже если забыть о полях, существование системы, в которой наблюдается нечто подобное динамическим паттернам мозга, но которая не была бы подобна мозгу и в других отношениях, представляется сомнительным.

Здесь настал подходящий момент обдумать смысл той разновидности материализма, которую я описываю в своей книге. В вашей голове непрерывно роятся осознанные мысли. Неужели все дело в мозге? Посмотрите, это же просто серый ком. Разве этого может быть достаточно? И тут кто-то говорит: «Нет, нет, дело не в самом этом объекте, дело в активности внутри мозга, а ее вы увидеть не можете». Вы спрашиваете: «Какой активности?» И вам отвечают: «Это обмен сигналами и коммутация, очень запутанная и сложная». Предполагается, что вы скажете: «Ну хорошо» – и подумаете, что объяснение имеет смысл. Но разве оно что-то меняет? Затем перед вами вырисовывается общая картина: кроме межклеточных связей, есть еще ритмы, поля, паттерны электрической активности, модулируемые посредством ощущений. И тут, по крайней мере для меня, все вдруг меняется. Вот такая активность действительно может быть мной, моими мыслями и опытом, моей памятью о прошлом и фантазиями о будущем. В это уже не так трудно поверить.

Современные компьютеры наделены какой-то долей разума, ничтожной крупицей того, что происходит внутри нас. Компьютеры могут создавать иллюзию агентности и субъективности, причем весьма убедительную. Но, если взять устройство, соединяющее в единое целое быстрые, надежные процессоры и вместительное хранилище информации, и снабдить его всей энергией, какая ему требуется, оно все равно будет кардинально отличаться от мозга и от живого организма, как бы мы это устройство ни программировали. Возможно, в будущем искусственные системы станут собирать из других материалов, и они смогут выполнять операции, какие сегодня подвластны только живому мозгу. В результате на свет появится своего рода искусственная жизнь или по крайней мере нечто, похожее на нее больше, чем современные системы искусственного интеллекта. Проблема не в искусственности, не в том, что ИИ создан человеком, а не эволюцией. Проблема в том, что внутри ИИ должны происходить совершенно определенные, «правильные» процессы.

Из всей проблематики ИИ больше всего возражений у меня вызывают сценарии «загрузки»{269}. Представление, будто загруженная в компьютер программа будет располагать точно таким же, как у вас, опытом и станет вашим продолжением, – чистой воды фантазия. Вы – это не какой-то там паттерн активности, способный бродить по компьютерам и облачным хранилищам. Повторюсь: компьютеры будущего могут оказаться совершенно иными, и однажды искусственная жизнь может стать реальностью. Но современным технологиям не под силу оторвать ваш опыт от биологической основы – живого тела – и заставить его продолжаться, быть вами, в информационном облаке.

Сценарии загрузки совершенно неправдоподобны. На другом конце спектра – сценарии, представляющие роботов будущего, чья встроенная управляющая система совершенно неотличима от мозга. В один прекрасный день такие устройства могут дать начало не только искусственному интеллекту, но и искусственному опыту.

Если чувствительность хотя бы приблизительно принимает такой вид, как я думаю, то как это может изменить наше поведение в отношении других животных и вообще всех живых существ? Это слишком обширный вопрос, чтобы разбирать его здесь детально, но мне удалось вложить в текст идеи, которые позволяют расширить круг внимания, включив в него гораздо больше животных. Их благополучие становится частью картинки, фактором, который стоит учитывать. Расширение круга внимания не означает автоматического расширения прав или какого-то равенства статусов; цель этой книги не убедить вас присвоить комарам, москитам и тлям гражданство и не доказать, что мы теперь должны иначе с ними обращаться. Честно говоря, расширение круга внимания не такой уж серьезный шаг, но все-таки шаг, и вполне оправданный.

Мои рассуждения спотыкаются об один неловкий момент. Как только мы отказываемся от традиционного разделения на людей и остальных животных, как только задумываемся о благополучии живых существ и других этических вопросах, возникает обоснованный соблазн оглянуться в поисках нового водораздела, новой границы. Мы можем сказать: чувствующие существа – это одно, а все остальные – другое. Недавно зазвучали предложения, согласно которым, если уж у нас есть серьезные основания считать некое животное чувствующим, мы должны немедленно встать на защиту его интересов{270}. В поддержку такого подхода можно было бы сказать немало, и в некоторых ситуациях он совершенно оправдан. Но если градуализм верен, тогда существует немало случаев (например, многие из беспозвоночных), в которых вопрос «Есть ли у этого существа чувствительность?» вообще не имеет однозначного ответа. К ним нужно подходить с какой-то другой меркой. Здесь перед нами снова встает вопрос о многообразии опыта. Когда-то я думал, что многие насекомые обладают только чувственным опытом, а оценочного, такого как боль и стресс, у них нет. Будь это так, это сильно повлияло бы на наше отношение к их благополучию. Но теперь, как ясно из восьмой главы, я считаю, что такой взгляд на опыт насекомых может быть ошибочным.

В этой связи возникает еще одна, более узкая тема. На протяжении всей книги я использовал данные, полученные прямо или косвенно в экспериментах разной степени жестокости. О научных открытиях часто сообщается без подробностей, особенно если данные были переработаны в метаисследованиях и обзорных статьях: вот так животное устроено, вот что у него внутри. Но в этой тени часто кроется море страдания. Как нам оценивать исследования, которые привели нас в эту точку? Против каких-то у меня нет возражений. Как я уже говорил, это относится и к работе Элвуда с раками-отшельниками. Но были моменты, когда я, собирая материал для книги, натыкался на эксперимент и просто не мог продолжать чтение, особенно это касается опытов на обезьянах и кошках. В книгу вошло не много материала о млекопитающих, так что мне нечасто приходилось сталкиваться с самыми неприятными примерами, если не считать исследования нейронов места у крыс{271}. Полученные в нем данные невероятно интересны – это же просто чудо, что такая система существует и мы можем ее изучать. Исследование кардинально видоизменило вопросы, касающиеся работы мозга, и было отмечено Нобелевской премией{272}. Я рад, что знаю об этом открытии, но крысы вряд ли разделили бы мою радость. Остается надеяться, что по мере накопления знаний новые данные будут придерживать руку исследователя, и нам уже не захочется рваться вперед, несмотря ни на что.

Обсуждая эксперименты на животных, мы часто говорим о незначительных цифрах. Стоит ли вообще думать о какой-то горстке животных? Но дело здесь не в количествах; нам нужно задуматься, в каких отношениях мы хотим находиться с другими чувствующими существами. Садизм, например, отвратителен – даже если страдают немногие. Я не думаю, что эксперименты, о которых мы говорим, можно назвать садистскими в буквальном смысле слова, подразумевающем наслаждение страданиями другого. Но если очевидно, что какое-то действие причиняет животному боль, а вы продолжаете просто потому, что хотите узнать, что внутри него происходит… я не знаю, как это назвать, но это точно не те отношения, которые стоит строить. Порой ученые надеются, что добытое ими знание приведет к сокращению страдания где-то еще, и это важный аргумент. Я не могу отделаться от мысли, что прогресс порой достигается случайно, как непредвиденный итог исследований, цель которых была иной. С этой мыслью можно поспорить, что только усложняет оценку ситуации. Но, даже если принять эту логику, можно многое сделать, чтобы эксперименты оставались информативными, но животные страдали бы от них меньше{273}. Можно радоваться обретению новых знаний и в свете этих знаний не желать повторения экспериментов, в которых они были добыты.

Очертания разума

В прошлом году, возвращаясь с погружения в заливе, который послужил сценой для множества событий, описанных в книге, я добрался до мелководья и остановился, когда два небольших пучка морской травы сцепились передо мной в яростной схватке: клочья летели во все стороны. При ближайшем рассмотрении это оказались два крошечных краба-декоратора, выбравшие для маскировки не губку, но водоросли. Они были страшно злы друг на друга, и ни один не собирался отступать. И пока я смотрел, никто так и не сдался. Они держались рядом и время от времени молотили друг друга лохматыми от водорослей клешнями. Это было неожиданная и несомненная демонстрация агентности.

Какое место занимает разум в мире в целом? Где и когда его можно встретить? Сколько его вокруг? Здесь можно представить и сравнить две кардинально различающиеся картины; на одной из них – пустыня, на другой – джунгли. На первой разум встречается крайне редко. Мир – ментальная пустошь практически на всем своем протяжении, не исключая и животного мира. Представления Декарта, изложенные в первой главе, – подход как раз такого типа, но, чтобы его придерживаться, не обязательно быть дуалистом, многие люди воображают себе этот пустынный пейзаж. Разум, возможно, имеется у людей и некоторого количества млекопитающих, но за пределами этой группы разума нет. Остальной мир, что касается психики, пуст. Даже большая часть живых существ – всего лишь бессмысленные оболочки.

Противоположное видение – это джунгли: разум повсюду или почти повсюду. Крайняя его степень – панпсихизм, согласно которому что-то вроде души есть даже у атомов. Близкая к картине джунглей идея – представление, что чувства есть у всех живых существ, вплоть до растений и бактерий. В таком случае чувствительность на Земле распространена практически повсеместно, за исключением полностью безжизненных зон.

Истина находится где-то посередине: наш мир и не пустыня, и не джунгли. Представление о реальности можно получить, в очередной раз окинув взглядом генеалогическое древо земной жизни, древо, сформированное эволюцией, длящейся вот уже более трех миллиардов лет. Во-первых, что удивительно, некоторая активность, напоминающая разум в широком смысле, наблюдается по всему древу, возможно даже на каждой его ветке и каждом побеге. Всё ощущает и всё реагирует. Живые клетки не могут не обращать внимания на происходящее вокруг. О самых первых этапах жизни мы сказать ничего не можем, но то, что называется «минимальной когницией», похоже, присутствует практически на всем протяжении дерева.

Это, конечно, неожиданность. Похоже, Аристотель был не так уж далек от истины, какой она могла бы представляться нам сегодня. Аристотель считал, что все живые существа наделены «растительной» душой – стремлением поддерживать в себе жизнь; у животных есть еще «животная» душа – способность ощущать и реагировать; человек же имеет вдобавок и «разумную» душу. Похоже, именно так все и могло бы быть: большая часть живых существ поддерживает в себе жизнь бессознательно, а чувства впервые проклевываются только у животных. Но, как оказалось, животная душа широко распространена и, вероятно, очень древнего происхождения.

Разделившись, разные эволюционные линии отправились каждая своей дорогой. На одной ветви дерева возникли животные тела, новые инструменты действия; на этой же ветке появилась нервная система, прочно связавшая тело в единое целое. На этой же ветви, на некоторых ее побегах и сучках, животные научились быстро передвигаться, манипулировать объектами и постигать внешний мир. Эта ветвь дала начало животному способу бытия.

Какие очертания в этой картине принимает чувствительность, чувственный опыт, сознание в широком смысле слова? Если ощущение и минимальная когниция присутствуют повсеместно, а животные вроде осьминогов и крабов считаются чувствующими, нам открывается обескураживающая картина. Перед нами простирается плавный спуск, ведущий к растениям, грибам, неневральным животным, бактериям и простейшим. Если чувствительность формировалась постепенно, почему она не могла возникнуть на этом пути? Почему минимальная когниция должна обязательно подразумевать минимальную чувствительность? Если субъективность важная идея, без которой нельзя понять эволюцию разума, тогда, может быть, все, у чего есть минимальная когниция, обладает и какой-то субъективностью: вещи кажутся им какими-то и так далее?

Эта неопределенность постоянно преследовала меня в процессе работы над книгой. Она отсылает нас не к панпсихизму, но к биопсихизму, к идее, что все живое наделено чувствительностью. (Термин придумал Геккель, который тоже ломал голову над этим вопросом, но я вкладываю в него несколько другой смысл{274}.) Как бы там ни было, я думаю, что это ложный путь. В конце концов, минимальная когниция есть даже у бактерий, но, когда смотришь, что они делают и как они это делают, кажется, что чувствам там просто нет места. Снова и снова подступая к этим вопросам, я пришел к ощущению важности нервной системы и, повторюсь, того уникального способа, каким она упорядочивает силы природы.

Конечно, это ответ не на все вопросы и он практически не сужает круг животных, с которыми нам предстоит разобраться. Здесь открываются две возможности. Первая: несмотря на то что предпосылки опыта присутствуют почти на всем протяжении ветви животных, чувственный опыт появился независимо на разных эволюционных линиях – у членистоногих, некоторых моллюсков и позвоночных, причем кое-где неоднократно. Возможно, им обзавелись и другие группы животных, которые я не назвал, но у многих беспозвоночных (кораллов, мшанок) просто нет необходимых для этого качеств. Согласно такому представлению, чувствительность возникла из небытия именно у животных, повторив этот трюк как минимум несколько раз.

Вторая вероятность: изначальная форма опыта появилась только один раз, очень давно, на раннем этапе эволюции животных. Она с самого начала имелась на всех эволюционных линиях, которые мы проследили в этой книге, но в каждом случае развивалась по-своему.

И какой же она была? Попытка ответить на этот вопрос сталкивается с массой препятствий; ответ зависит от событий, затерянных в прошлом, требует понимания, что происходит внутри животных с очень разными нервными системами, а также представления, какими могли бы быть примитивнейшие формы опыта и что вообще значит утверждение, будто чувствительность была присуща животным уже на очень ранней стадии развития.

Мы добрались до места, где я вынужден остановиться. Если бы мне нужно было побиться об заклад, я бы поставил на первый вариант, но не смогу сказать, на чем основана моя догадка; к тому же не исключено, что истина – это какое-то сочетание двух вероятностей, сочетание, которое невозможно описать с помощью имеющегося у нас языка. Как бы там ни было, я ставлю на видение, согласно которому чувствительность присуща не только позвоночным, но и животным, достаточно далеким от нас, как минимум головоногим и некоторым членистоногим. Оглянувшись из этой точки назад, мы не увидим внезапного включения света вдоль этих эволюционных линий, но сможем обозреть постепенный процесс, в котором «я» становится более четким, внутренние процессы начинают осознаваться, а субъективность обретает форму. Ощущают свою жизнь только те организмы, у которых есть нервная система, – только животные. Когда вы скользите вдоль рифа или прогуливаетесь по лесу, ощущение и минимальная когниция присутствуют во всех живых существах вокруг вас. Какие-то из них оформлены как самость и являются субъектами опыта. Чувствительность же не повсеместна, даже среди живого. И тем не менее она широко распространена: от морских ангелов (вероятно) до морских драконов (без сомнений). Наш мир изобильнее, богаче опытом, чем многие готовы допустить.

Обдумывая это заключение со всеми его неопределенностями, я писал о том типе опыта, что называют «здесь-бытием» – восприятием жизни как она есть. Другая сторона опыта, как мы уже знаем, – это способность покинуть «здесь и сейчас» и оказаться где-то еще. Это подарок эволюции, свобода, которой наделены только люди. Многие другие животные, вероятно, обладают неким подобием такого опыта, особенно в снах. Но только людям удалось взять эту способность под сознательный контроль.

Это усовершенствование, офлайн-обработка, превращает разум во что-то вроде вещи. Что это значит? Вещи в противопоставлении чему? Я имею в виду, что историю, разворачивавшуюся в предыдущих главах, наилучшим образом можно рассказать, избегая опредмечивания (о-вещ-ествления) разума и отношения к нему как к объекту. Само животное, безусловно, физический объект, как и его мозг, но разум – не столько объект, сколько аспект внутренних механизмов и мозговой активности. Если же речь идет о состоянии «офлайн», картина снова изменяется. Теперь мозг представляется чем-то вроде арены, на которой мы разыгрываем вероятные сценарии, выдумываем и жонглируем зрительными и слуховыми образами. Философ Джон Дьюи в 1920-х годах писал, что разум играет как практическую роль – руководит действиями, так и роль «эстетического поля»{275}. Это место, где возводятся декорации, рассказываются истории, а реальные обстоятельства уходят в тень. Я предполагаю, что это не базовая форма опыта, базовая – это «здесь-бытие». Но с появлением нового измерения разум достиг новых высот.

Тридцать лет назад, еще студентом, я участвовал в конференции и присутствовал на панельных дискуссиях, посвященных австрийскому философу Людвигу Витгенштейну{276}. Витгенштейн, творивший в начале и середине ХХ века, настойчиво продвигал мысль, что представление о разуме, которым оперируют философы, иллюзорно{277}. Согласно фразе, популяризованной Гилбертом Райлом, на которого Витгенштейн оказал сильное влияние, философы думали о разуме как о «духе в машине» – призрачном распорядителе, непостижимым образом населяющем физическое тело. И Витгенштейн, и Райл считали: пока вы видите разум таким, у вас не будет никакой возможности его понять. Сам этот образ бесконечно порождает мнимые проблемы – проблемы, решать которые нет никакой необходимости, о них следует просто забыть.

Развивая эту тему, один из выступавших (Криспин Райт) говорил о философской ошибке, в силу которой человеческий разум считается чем-то вроде «обнесенного стеной сада», секретного места, обозревать которое, не совершая ошибок, может только один человек – сам обладатель разума{278}. Витгенштейн считал, что разум не может быть похож на такой сад. Разум, по его мнению, присутствует в том, что люди делают, – в поведении.

Метафора «обнесенного стеной сада» должна была указывать на ошибку, изобличая ложный путь. Но, когда эта идея всплыла в разговоре, кое-кто из выступающих, похоже, оценил ее притягательность. Даже обычные люди, не только философы, часто говорят что-нибудь, предполагающее похожее видение, – они рассуждают о разуме как о тайной стране. Вот здесь нам стоило бы притормозить, потому что сам Витгенштейн призывал прислушиваться к бытовым разговорам, не отравленным философией. Он думал, что философы склонны сильнее прочих запутываться в таких вопросах (хотя любой человек без особого труда может научиться думать как философ).

Хотя люди и представляют себе разум как тайную страну, такой взгляд неверен, утверждали выступающие, этого просто не может быть. Но я думаю, что для нас дело обстоит именно так – или каким-то похожим образом. Это не общее свойство чувствительности, не что-то такое, что имеется у каждого животного, воспринимающего свою жизнь, – это касается только нас. Мы создаем арену, пространство, заполненное объектами, возникающими без нашего участия – и созданными нами. Мы входим в сад.

Благодарности

Пока эта книга писалась, она словно отращивала щупальца, протягивая их к новым и новым видам животных, запуская в безостановочно растущий список использованной литературы и ощупывая бесчисленные научные и философские тропинки и аллеи. Не раз я рисковал заблудиться, если бы не бескорыстная помощь собеседников и корреспондентов, обладающих профессиональной компетенцией в соответствующих областях. Перечисляя их в порядке расположения глав, я хочу поблагодарить Криса Шилдса, Элисон Симмонс, Гэри Хатфилда, Маурин О'Мэлли, Гаспара Шекели, Тома Дэвиса, Дэйва Харасти, Мерил Ларкин, Джима Гелинга, Джона Аллена, Стива Уэлена, Гэри Кобба, Эндрю Бэррона, Пэм Лайон, Ника Лэйна, Дерека Дентона, Бьерна Меркера, Бьерна Брембса, Мадлен Бикман, Кима Стерелни, Эндрю Нолля, Ника Штраусфельда, Джонатана Бёрча, Эвана Томпсона, Майкла Кубу, Элизабет Шехтер, Тима Бэйна, Бруно ванн Свиндерена, Ларса Читтку, Куин Сольви, Клэр О'Каллаган, Кристофа Коха, Терри Уолтерса, Кэтрин Престон, Монику Гальяно и Лесли Роджерс. Отдельная благодарность – Розе Као, которая, как и Фред Кейзер, помогла мне стать чуть менее ортодоксальным философом сознания, а также Лори Груэн, которая много лет назад заставила меня взглянуть на животных иначе.

Я с удовольствием использовал работы двух иллюстраторов, Альберто Равы и Ребекки Гелернтер. Альберто – дайвер и художник, обладающий даром улавливать пластику движений животных и понимать, как им живется в их телах; его работы появляются на страницах 69, 81, 112, 174, 216, 235, 256 и 284. Иллюстрации Ребекки, соединяющие в себе элегантность и научную точность, можно увидеть на страницах 60, 79, 88, 103, 123, 155 и 287.

Выпускающего редактора нечасто упоминают в разделе «Благодарности», но Энни Готлиб вот уже второй раз проделала для меня великолепную работу, внеся в текст небольшие, но существенные улучшения. В части морских наблюдений огромное спасибо Мэтту Лоуренсу, Дэвиду Шилу, Марти Хингу и Кайли Браун. Хочу также поблагодарить Джима Рис Мамуко, моего инструктора по дайвингу в Кункунган Бэй Резорт на Битунге, а также Криса Янсена и Кэти Андерсон, сотрудников компании «Live Ningaloo», за помощь в работе с белыми акулами. Спасибо Мику Тодду из «Let's Go Adventures», Труди Кэмпи из «Feet First Dive» и Ричарду Николлсу из «Dive Center Manly». Еще раз хочу поблагодарить смотрителей морского заповедника залива Кэббидж-Три, Национального парка Будери, морских заповедников залива Джервис и Порт-Стивенс – Грейт Лейкс за их усилия в сохранении этих удивительных мест.

Среди тех, кто направлял меня запутанными путями науки и помогал с погружениями, есть несколько человек, участвовавших в работе на всех ее этапах, от начала до конца. Это чудесная Джейн Шелдон, которую я благодарю за множество удачных формулировок и острый критический взгляд; Алекс Стар, мой редактор, который помог привести в порядок накопленный материал, действуя внимательно и с умом; а также мой агент, Сара Чалфант, без которой эта книга не была бы написана.

Фотографии

ВВЕРХУ: Два больших голожаберных моллюска Armina major на фоне мягких кораллов, с которых начинается третья глава (залив Нельсона, Австралия)

ВНИЗУ: Хор трубковидных губок (пролив Лембе, Индонезия). Это не стеклянные губки, они относятся к более распространенному классу губок обыкновенных

ВВЕРХУ: Плоский червь Cycloporus venetus ползет по губке справа налево. Следом за ним шагает практически невидимое крошечное членистоногое

ВНИЗУ: Phyllodesmium poindimiei, голожаберная эолида (залив Нельсона)

ВВЕРХУ: Прозрачная анемоновая креветка Ancylomenes holthuisi на анемоне (пролив Лембе)

ВНИЗУ: Креветка-боксер Stenopus hispidus демонстрирует свой набор приспособлений (пролив Лембе)

Осьминог потемнее, который представлен на фото вверху, описан в конце подглавки «Наблюдение за осьминогами». Этот осьминог принадлежит к виду Octopus tetricus и сфотографирован в заливе Нельсона

ВВЕРХУ: Гигантская каракатица Sepia apama (залив Кэббидж-Три, Австралия)

ВНИЗУ: А это тот самый осьминог, приступ ярости которого открывает шестую главу. Здесь хищник вцепился в мягкий коралл

ВВЕРХУ: Кошачья акула и кудрепёр отдыхают на морской губке в морском парке Флай-Пойнт (залив Нельсона). Акула принадлежит к тому же виду Brachaelurus waddi, представительница которого дремала в подглавке под названием «Маэстро»

ВНИЗУ: Морской конек Уайта, Hippocampus whitei (залив Нельсона)

ЗДЕСЬ И НИЖЕ: Белые акулы (риф Нингалу, Австралия)

Рекомендуем книги по теме

Хлопок одной ладонью: Как неживая природа породила человеческий разум

Николай Кукушкин

Биология добра и зла: Как наука объясняет наши поступки

Роберт Сапольски

Живое и неживое: В поисках определения жизни

Карл Циммер

Происхождение эволюции: Идея естественного отбора до и после Дарвина

Джон Гриббин, Мэри Гриббин

Сноски

1

В английской редакции здесь упоминается Уиклиф. Подробнее см. в примечаниях. – Прим. пер.

2

Перевод И. Бернштейн.

3

Эта книга снабжена множеством примечаний, размещенных в конце. Там приведены ссылки на источники, а также даются более подробные объяснения, отсылающие к конкретным фразам текста.

4

Фраза из популярной салонной игры «Двадцать вопросов». – Прим. пер.

5

Перевод с английского Г. И. Копылова и Ю. А. Симонова.

6

Филаменты. – Прим. науч. ред.

7

По-английски гребневик – сomb jelly, или медуза-гребешок. – Прим. пер.

8

Иногда, стремясь точнее описать животное, я буду писать о нем как о самце или самке, даже если половую принадлежность определить сложно и я не уверен, какого это животное пола. (В конце третьей главы упоминаются даже гермафродиты, но там я обошелся без местоимений, указывающих на пол.) Когда относишь животное к тому или иному полу, история становится интересней. Я стану приписывать особи определенный пол, если у меня будут для этого какие-то основания, пусть даже и ненадежные. О них я буду сообщать либо в основном тексте, либо в примечаниях. В отсутствие каких-либо аргументов я стану приписывать животным пол по своему усмотрению. В этом конкретном случае особых оснований считать, что я встретился с самочкой, у меня не было. Однако авторы одной давней статьи, посвященной симбиозу раков-отшельников и актиний, заметили, что раки, активно подбиравшие актиний и размещавшие их у себя на раковине, практически всегда были самками. Самцы же надеялись, что актиния сама туда заберется. Эта статья процитирована в примечаниях*.

* См.: D. M. Ross, L. Sutton, "The Association Between the Hermit Crab Dardanus arrosor (Herbst) and the Sea Anemone Calliactis parasitica (Couch)," Proceedings of the Royal Society B 155, no. 959 (1961): 282–91. См. также: Graeme D. Ruxton, Martin Stevens, "The Evolutionary Ecology of Decorating Behaviour," Biology Letters 11, no. 6 (2015): 20150325, где дается общий обзор декорирования тел у животных. Некоторые актинии даже строят «псевдораковины», которые растут вместе с крабом, избавляя его от необходимости все время менять обиталище. См.: Hiroki Kise et al., "A Molecular Phylogeny of Carcinoecium-Forming Epizoanthus (Hexacorallia: Zoantharia) from the Western Pacific Ocean with Descriptions of Three New Species," Systematics and Biodiversity 17, no. 8 (2019): 773–86.

9

Русское название «морские козочки». – Прим. пер.

10

Суть аргументации Декарта здесь сводится к следующему. Если человек способен помыслить тело, причем любое тело, другим, то, следовательно, статус тела не предполагает необходимости; более того, можно помыслить его отсутствие вообще, а это окончательно доказывает, что телесное и ментальное существуют как различные, обособленные субстанции. В подобных выкладках Декарт отнюдь не предавался «кабинетному развлечению»: он искал ту основу, которая обладает сверхнеобходимым и сверхобъективным статусом, – нечто такое, чего «не может не быть». Обретение такой основы, по его мнению, позволило бы ученым хотя бы по поводу чего-то соглашаться друг с другом целиком и полностью. – Прим. науч. ред.

11

Waterman – «водяной человек». – Прим. пер.

12

Перевод А. А. Франковского.

13

Так называемый информационный подход. – Прим. пер.

Комментарии

1

Основным источником сведений об истории батибиуса для меня стала статья Филипа Ф. Рехбока "Huxley, Haeckel, and the Oceanographers: The Case of Bathybius haeckelii," Isis 66, no. 4 (1975): 504–33. Работа Гексли, опубликованная в 1868 году в Quarterly Journal of Microscopical Science (n. s.) 8 (1868): 203–12, называется «О некоторых организмах, живущих на большой глубине в Северном Атлантическом океане». В ней Гексли пишет, что эта самая субстанция и есть «протоплазма», и дает ей имя Bathybius Haeckelii (используя не строчную, как принято при наименовании видов, а заглавную – как и у меня в тексте).

2

Сведения о Геккеле я почерпнул из его биографии: Robert J. Richards, «The Tragic Sense of Life: Ernst Haeckel and the Struggle Over Evolutionary Thought» (Chicago: University of Chicago Press, 2008), а также из недавно опубликованного эссе: Georgy S. Levit, Uwe Hossfeld, "Ernst Haeckel in the History of Biology," Current Biology 29, no. 24 (2019): R1276–84. Там же (pp. R1272–76) вышла работа, посвященная известным иллюстрациям Геккеля: Florian Maderspacher, "The Enthusiastic Observer – Haeckel as Artist," где в том числе обсуждаются сомнения в их точности.

Геккель, подобно многим другим биологам своего времени, верил в расовую иерархию, верхний этаж которой занимают белые европейцы. Порой ему приписывают определенную роль в становлении нацизма в Германии. Ричардс опровергает эти утверждения (не пытаясь доказать, будто взгляды Геккеля можно назвать полностью просвещенными) в работе "Ernst Haeckel's Alleged AntiSemitism and Contributions to Nazi Biology," Biological Theory 2 (2007): 97–103. К человеческим общностям высшего ранга Геккель причислял, например, евреев и берберов (ставя их в один ряд с романскими и германскими народами). Ричардс также замечает, что Геккель был близким другом одного из первых гей-активистов, исследователя сексуальности Магнуса Хиршфельда, который посвятил Геккелю свою книгу «Естественные законы любви».

3

Самое известное заявление Дарвина на эту тему – осторожное соображение, высказанное в письме 1871 года к Дж. Д. Гукеру: «Часто говорят, что все необходимые для создания живого организма условия, которые могли когда-то существовать, имеются и в настоящее время, но если (ох, какое это большое «если») представить себе, что в каком-то маленьком и теплом пруду, содержащем всевозможные аммонийные и фосфорные соли, при наличии света, тепла, электричества и так далее образовался бы химическим путем белок, готовый претерпеть еще более сложные превращения, то в наши дни такой материал непрерывно пожирался бы или поглощался бы, чего не могло случиться до того, как появились живые существа» (Дарвин – Гукеру, Даун, Кент, 1 февраля 1871 г, Darwin Correspondence Project, darwinproject.ac.uk/letter/DCP-LETT-7471.xml).

4

Согласно Рехбоку, Гексли отрицал, что из его работ можно сделать такой вывод.

5

С 1735 года и далее «Systema Naturae» Линнея издавалась во множестве редакций. В последних редакциях в нее включены не только растения, но также животные и минералы.

6

См.: Hogg, "On the Distinctions of a Plant and an Animal and on a Fourth Kingdom of Nature," Edinburgh New Philosophical Journal (n. s.) 12 (July – Oct. 1860): 216–25. Хогг, как я уже говорил, считал границы между царствами живого расплывчатыми, но между живым и неживым проводил четкую грань; на своей схеме он разделил их особенно жирной линией.

7

Даже этот термин сегодня кажется спорным, поскольку не описывает какой-то определенной ветви дерева жизни (протисты – «парафилетическая» группа). Значительная доля терминологии, используемой в этой книге, является спорной по той же причине. Но освещать поднятые темы, не употребляя слова «рыба» или «ракообразное», которые вызывают те же вопросы, – непростая задача.

8

См., в частности, труд Аристотеля «О душе». Толкования этой работы противоречивы; я не считаю взгляды Аристотеля дуалистическими, но существует и дуалистическое прочтение Аристотеля; к тому же трактат «О душе» содержит немало темных мест. См.: Christopher Shields, "The First Functionalist," в Historical Foundations of Cognitive Science, ed. J-C. Smith (Dordrecht, The Netherlands: Kluwer, 1990), 19–33.

Комментарий Джастина Смита: «До прихода Нового времени отрицание наличия души у животных оборачивалось неизбежным парадоксом. В конце концов, слово животное (animal) – производное от латинского существительного anima, что значит душа» (Justin E. H. Smith, "Machines, Souls, and Vital Principles," in The Oxford Handbook of Philosophy in Early Modern Europe, ed. Desmond M. Clarke and Catherine Wilson (Oxford, UK: Oxford University Press, 2011), 96–115).

9

Здесь я опираюсь на работу Гэри Хатфилда "René Descartes", The Stanford Encyclopedia of Philosophy, ed. Edward Zalta, Summer 2018, plato.stanford.edu/archives/sum2018/entries/descartes. Воззрения Декарта тоже толкуют по-разному; к тому же Декарт опубликовал не все свои размышления на данную тему. Хатфилд пишет: «Рассуждая о живых существах в механистическом ключе, Декарт не отрицал разницы между живым и неживым, но он действительно провел новую границу между одушевленными и неодушевленными существами. С его точки зрения, из всех земных созданий души есть только у людей. Таким образом, он уравнивал душу и разум: душа отвечала за интеллект и волю, в том числе осознаваемый чувственный опыт, осознанное восприятие образов и осознанные воспоминания». Здесь я хочу поблагодарить Элисон Симмонс, которая помогла мне разобраться в теме.

В тексте я противопоставляю взгляды Декарта взглядам Аристотеля. Важной вехой между ними был «схоластический» подход, пытавшийся примирить Аристотеля с христианством, что, естественно, повлияло на представления о душе. Центральной фигурой схоластической философии был Фома Аквинский. Статья о Фоме Аквинском из Стэнфордской философской энциклопедии, написанная Ральфом Макинери и Джоном О'Каллаганом, очень мне помогла (plato.stanford.edu/entries/aquinas).

10

Здесь я многое позаимствовал из работы Тревора Пирса «'Protoplasm Feels': The Role of Physiology in Charles Sanders Peirce's Evolutionary Metaphysics», HOPOS: The Journal of the International Society for the History of Philosophy of Science 8, no. 1 (2018): 28–61. Номинально статья посвящена философу Ч. С. Пирсу, но охватывает более широкий круг проблем. Слова Уильяма Карпентера тоже взяты из текста Пирса. Слова Гексли, что «организация материи есть результат жизни, а не жизнь есть результат организации материи», процитированы в работе Рехбока, посвященной батибиусу, и взяты из курса лекций Гексли о беспозвоночных (1868), изданного Британским Медицинским журналом. Согласно Пирсу, Геккель поначалу с осторожностью подходил к вопросам о разуме, но начиная с середины 1870-х начал приписывать чувствительность самой материи: "У каждого атома есть ощущения и способность к передвижению», – цитирует Пирс.

11

Давняя философская традиция убеждает нас, что самая обычная материя содержит в себе скрытые миры – сложные и, вероятно, бесконечные. Философ XVII века Готфрид Лейбниц утверждал, что материя должна быть устроена именно так. Съездив в Голландию, Лейбниц заглянул в один из левенгуковских микроскопов, хотя и утверждал, что у него имеются и более общие резоны настаивать на существовании миров внутри миров. В общем, идея скрытой структуры микроскопического уровня лежала на поверхности. Но я подозреваю, что люди, рассматривавшие клетки в микроскоп во времена Дарвина и Гексли, даже если и знали о существовании подобных теорий, всерьез их не воспринимали. В конце концов, они смотрели на крошечную прозрачную кляксу, и эта прозрачная клякса вытворяла удивительные вещи. Ну как тут не подумать о протоплазме!

12

На некоторых из наилучших иллюстраций Геккеля изображены представители биологических видов, обнаруженных этой экспедицией; см.: «Art Forms from the Abyss: Ernst Haeckel's Images from the Challenger Expedition», ed. Peter J. le B. Williams et al. (Munich: Prestel, 2015). Эми Райс предполагает, что батибиус все-таки мог быть органическим веществом, скорее всего остатками планктона, но, конечно, не особой формой жизни ("Thomas Henry Huxley and the Strange Case of Bathybius haeckelii; A Possible Alternative Explanation," Archives of Natural History 2 (1983): 169–80).

13

См. труд Геккеля "Bathybius and the Moners," Popular Science Monthly 11 (October 1877): 641–52. Здесь он практически слово в слово повторяет за Гексли: «Следовательно, не жизнь есть результат организации – верно обратное».

14

В заметке "How You Consist of Trillions of Tiny Machines," The New York Review of Books, July 9, 2015, Тим Фланнери пишет: "Не менее 400 миллионов рибосом может уместиться в одной-единственной точке в конце предложения, напечатанного в The New York Review." Четыреста миллионов? Я не мог не попытаться пересчитать заново. Вот результаты моих вычислений. Если сравнивать площадь (проигнорировав наложения и пустое пространство), то диаметр рибосомы эукариотической клетки составляет примерно 25 нанометров – 25 миллионных миллиметра. Круг такого же диаметра имеет площадь примерно 500 нм2. Диаметр точки равен примерно трети миллиметра, а отсюда ее площадь равна примерно 85 миллиардам нм2. Исходя из величины площади, на одну точку придется примерно 170 миллионов рибосом. Учитывая, что точки могут немного отличаться по размеру, а рибосомы могут принимать разные формы, можно утверждать, что наши вычисления в целом верны.

15

См. статью Нагеля «What Is It Like to Be a Bat?», The Philosophical Review 83, no. 4 (1974): 435–50. [Русский перевод: Нагель Т. Каково быть летучей мышью? // Глаз разума / Сост.д. Хофштадтер, Д. Деннетт. – Самара: Бахрах-М, 2003. C. 349–360. – Прим. ред.]

16

Взгляды Нагеля изложены в эссе «Панпсихизм», опубликованном в его книге «Mortal Questions», (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1979), 181–95. Гален Стросон также горячий приверженец этого подхода; см.: "Realistic Monism: Why Physicalism Entails Panpsychism," Journal of Consciousness Studies 13, no. 10–11 (2006): 3–31. Дэвид Чалмерс больше склоняется к родственному течению, которое он называет «панпротопсихизм»; см.: "Panpsychism and Panprotopsychism," в Consciousness in the Physical World: Perspectives on Russellian Monism, ed. Torin Alter and Yujin Nagasawa (Oxford, UK: Oxford University Press, 2015). Простое и понятное толкование понятия предложено в интервью Филипа Гоффа Гарету Куку в журнале Scientific American, January 14, 2020, scientificamerican.com/article/does-consciousness-pervade-the-universe.

17

Он называется «эпифеноменализм». Гексли изложил свои аргументы в его защиту (которые не всегда легко понять) в заметке 1874 года «О гипотезе, что животные – это автоматы, и о ее истории», см: "On the Hypothesis that Animals Are Automata, and Its History," Collected Essays, vol. 1 (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2011), 199–250.

18

См.: "Materialism and Qualia: The Explanatory Gap," Pacific Philosophical Quarterly 64 (1983): 354–61. Гексли иногда приписывают первое обращение к этой проблеме, но я думаю, что он имел в виду нечто менее конкретное: «Почему нечто столь удивительное, как состояние сознания, возникающее в результате раздражения нервной ткани, так же непостижимо, как явление джинна из лампы Аладдина» (Lessons in Elementary Physiology (London: Macmillan, 1866), 193).

19

Термин применяется для описания целого ряда родственных философских течений. Геккель тоже называл себя монистом; его панпсихизм был скорее разновидностью монизма. См.: "Our Monism: The Principles of a Consistent, Unitary World-View," The Monist 2, no. 4 (1892): 481–86.

20

Этот вопрос подробнее обсуждается в моей работе «Материализм в прошлом и в настоящем», планирующейся к изданию в сборнике статей, посвященных теории разума Дэвида Армстронга и развитию материализма в XX веке.

21

См.: "The Abyss," The New Yorker, September 24, 2007.

22

Если не принимать в расчет животных и сосредоточиться исключительно на людях, интересные данные приводит нейроученый Бьёрн Меркер. Он изучал детей, которым приходится жить с тяжелым диагнозом гидранэнцефалии. В этом состоянии кора больших полушарий и многие другие области мозга практически полностью отсутствуют, часто из-за пережитого во внутриутробном периоде инсульта. Эти дети – глубокие инвалиды во многих отношениях, и, скорее всего, им не свойственна психическая жизнь, знакомая большинству из нас. Но неужели у них вообще нет никакого опыта? Меркер считает, что это маловероятно, и доказательство тому – их улыбки и смех, неустойчивая, но очевидная способность взаимодействовать с близкими людьми. Меркер считает, у нас нет оснований полагать, что отсутствие у этих детей коры мозга начисто лишает их переживания опыта. Аргументы Меркера кажутся мне убедительными. С ними можно подробнее ознакомиться в его статье "Consciousness Without a Cerebral Cortex: A Challenge for Neuroscience and Medicine," Behavioral and Brain Sciences 30, no. 1 (2007): 63–81. Антонио Дамасио также утверждает, что переживание опыта не обязательно связано с корой мозга; см.: Damasio and Gil B. Carvalho, "The Nature of Feelings: Evolutionary and Neurobiological Origins," Nature Reviews Neuroscience 14 (2013): 143–52.

23

Высказывание Гротендика см. в его работе Récoltes et Semailles, p. 553, написанной на французском языке. Французский текст выложен на веб-сайте ncatlab.org/nlab/show/Récoltes+et+semailles. В дискуссиях чаще всего ссылаются на английский перевод этого отрывка, приведенный в статье Colin McLarty, "The Rising Sea: Grothendieck on Simplicity and Generality," в сборнике Episodes in the History of Recent Algebra (1800–1950), ed. Jeremy J. Gray and Karen Hunger Parshall (Providence, RI: American Mathematical Society, 2007). Перевод, который даю я, несколько отличается (с ним мне помогала Джейн Шелдон). Я не математик и не претендую на развитие математической мысли Гротендика.

24

Расскажу чуть больше об отрывке из книги Мелвилла, который в итоге послужил эпиграфом к этой книге. Джон Уиклиф, английский богослов XIV века, был одним из первых критиков католической церкви. Он скончался от естественных причин и был похоронен, но тридцать лет спустя папа римский приказал выкопать его прах и сжечь, а пепел выбросить в реку. В первом американском издании «Моби Дика» Мелвилл упоминал на месте Уиклифа (Томаса) Крэнмера. Крэнмер – еще один английский реформатор, живший почти на столетие позже, как раз в эпоху Реформации; его сожгли на костре. Критики считают, что Мелвилл, во исправление ошибки, сам заменил Крэнмера на Уиклифа, который появляется в английской редакции. В английской редакции также отсутствует слово «пантеистический», но в некоторых поздних редакциях оно появляется снова, по сути объединяя английскую и американскую версии. Я благодарен Джону Брайанту за помощь в этом вопросе.

25

Я дал некоторым главам названия, повторяющие названия музыкальных композиций, которые вдохновляли меня в процессе работы над книгой. Название второй главы отсылает к альбому Лорена Шасса и Джима Хейнса (группа «Coelacanth»), вышедшему в 2003 году.

26

Большую часть материала следующих двух страниц я почерпнул в книге Питера Хоффмана «Life's Ratchet: How Molecular Machines Extract Order from Chaos» (New York: Basic Books, 2012), а также в следующих статьях: Peter B. Moore, "How Should We Think About the Ribosome?", Annual Review of Biophysics 41 (2012): 1–19, и Derek J. Skillings, "Mechanistic Explanation of Biological Processes," Philosophy of Science 82, no. 5 (2015): 1139–51.

27

Доступный разбор новейших научных взглядов в этой сфере представлен в книге Ника Лейна «The Vital Question: Why Is Life the Way It Is?» (London: Profile, 2015).

28

Заголовок этой части перекликается с названием классического труда Яна Хакинга «Taming of Chance» (Укрощение случая), посвященного истории теории вероятности (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990). В каком-то смысле клетке тоже пришлось укрощать случай (эту тему затрагивает и Хоффман в книге «Life's Ratchet»).

29

Lectures on Physics, vol. 2, chap. 1, "Electromagnetism," feynmanlectures.caltech.edu/II_01.html. Фейнмановские лекции по физике полностью, легально и бесплатно доступны по ссылке feynman lectures.caltech.edu/index.html.

30

См.: Peter A. V. Anderson, Robert M. Greenberg, "Phylogeny of Ion Channels: Clues to and Function," Comparative Biochemistry and Physiology Part B 129, no. 1 (2001): 17–28; а также Kalypso Charalambous, B. A. Wallace, "NaChBac: Th e Long Lost Sodium Channel Ancestor," Biochemistry 50, no. 32 (2011): 6742–52. Сравнение с транзистором позаимствовано из работы Фреда Сигворта "Life's Transistors," Nature 423 (2003): 21–22; о передаче сигналов внутри биопленок см.: Arthur Prindle et al., "Ion Channels Enable Electrical Communication Within Bacterial Communities," Nature 527 (2015): 59–63.

31

На мое мнение по этому вопросу повлияло выступление Джона Аллена на коллоквиуме имени Артура Сэклера, организованном Национальной академией наук США в 2014 г. Природа живых систем – способ их существования в условиях бесконечного электрохимического движения – неизбежно одаривает их чувствительностью к внешним событиям.

32

В электронном письме в 2017 году.

33

Памела Лайон в своей работе детально и с неожиданной стороны рассматривает вопрос о базовых формах ощущения. Самый нижний уровень – это однофакторные системы преобразования сигнала у бактерий; внутренний контроллер клетки отвечает на стимулы, поступившие из внешнего мира в отсутствие рецептора или сенсора на ее поверхности. См. статью Памелы Лайон "The Cognitive Cell: Bacterial Behavior Reconsidered," в журнале Frontiers in Microbiology 6 (2015): 264.

34

См.: «Anthropogenie oder Entwickelungsgeschichte des Menschen» (Leipzig: Wilhelm Engelmann, 1874).

35

Следом за этим я пишу, что «словом "животное" называют любой организм, располагающийся на определенной ветви генеалогического древа, безотносительно к тому, какую жизнь он ведет». Нет ли здесь противоречия? В каком-то смысле есть. Если на линии животных мы обнаружим одноклеточный организм, он все равно будет считаться животным, согласно приведенному мной официальному определению. Нам неизвестно о животных, которые от многоклеточной формы жизни снова перешли бы к одноклеточной, но есть пример существа, которое подошло довольно близко к этой черте. Миксозои – крохотные паразиты рыб и червей. Первоначально их относили к протистам (как инфузорию). Они не одноклеточные, но близки к этому и практически на всех жизненных стадиях состоят из очень небольшого числа клеток. Оказалось, однако, что они принадлежат к типу стрекающих и являются родственниками кораллов и анемонов, только значительно более простыми. См.: Elizabeth U. Canning, Beth Okamura "Biodiversity and Evolution of the Myxozoa,", Advances in Parasitology 56 (2004): 43–131. Еще одно размышление на тему: я сказал, что «словом "животное" называют любой организм, располагающийся на определенной ветви генеалогического древа». Хорошо, но на какой именно ветви? Согласно современной таксономии, каждой ветви можно дать имя. В каком-то смысле все они заслуживают имени. Почему не использовать слово «животные» для маленькой ветки, куда не входили бы, например, губки? Можно было бы так и поступить, при условии, что мы не упустим никого из обитающих на этой усеченной ветви. Иногда такую ветвь называют «Эуметазоа».

36

Это упрощение, особенно если говорить о дереве применительно к одноклеточным организмам типа бактерий. Точнее было бы говорить о сети жизни, которая на некоторых участках напоминает дерево.

37

Здесь мне помогла дискуссия с Патриком Килингом, состоявшаяся в 2014 году в рамках коллоквиума в честь Артура Сэклера. Эволюция цитоскелета позволила некоторым организмам упростить химию обмена веществ и высвободить ресурсы для активной, подвижной жизни. Это похоже на характеристику животных, но мы говорим здесь об одноклеточных организмах.

38

См.: John Archibald, «One Plus One Equals One: Symbiosis and the Evolution of Complex Life» (Oxford, UK: Oxford University Press, 2014).

39

См. его работу "Die Gastraea-Theorie, die phylogenetische Classification des Thierreichs und die Homologie der Keimblätter," Jenaische Zeitschrift für Naturwissenschaft 8 (1874): 1–55.

40

Как сказано в тексте, эту мысль не всегда связывают с теорией гастреи. Эта идея была высказана в сравнительно недавней работе, и она кажется мне перспективной. См.: Zachary R. Adam et al., "The Origin of Animals as Microbial Host Volumes in Nutrient-Limited Seas." Пока эта работа существует только в виде препринта: peerj.com/preprints/27173. Авторы не связывают свою идею с гастреей Геккеля.

Другие ассоциации между первыми животными и бактериями обсуждались шире; см.: Margaret McFall-Ngai et al., "Animals in a Bacterial World, a New Imperative for the Life Sciences," Proceedings of the National Academy of Sciences USA 110, no. 9 (2013): 3229–36, а также Rosanna A. Alegado, Nicole King, "Bacterial Influences on Animal Origins," Cold Spring Harbor Perspectives in Biology 6, no. 11 (2014): a016162. Мне кажется, все это несколько меняет теорию гастреи.

41

Хорошим источником мне послужила работа Casey W. Dunn, Sally P. Leys, Steven H. D. Haddock, "The Hidden Biology of Sponges and Ctenophores," Trends in Ecology & Evolution 30, no. 5 (2015): 282–91. Об особенностях пластинчатых см.: Bernd Schierwater, Rob DeSalle, "Placozoa," Current Biology 28, no. 3 (2018): R97–98, а также Frédérique Varoqueaux et al., "High Cell Diversity and Complex Peptidergic Signaling Underlie Placozoan Behavior," Current Biology 28, no. 21 (2018): 3495–501.e2. В качестве примера дискуссии о форме дерева см.: Paul Simion et al., "A Large and Consistent Phylogenomic Dataset Supports Sponges as the Sister Group to All Other Animals," Current Biology 27, no. 7 (2017): 958–67. Если читатель недоумевает, почему, описывая на первых страницах книги погружение под воду, я утверждал, что из всех, кого мы там встречаем, только губки не имеют нервной системы, то это из-за того, что пластинчатых, у которых нервной системы тоже нет, мы вряд ли могли бы наблюдать, хотя они там вполне могли находиться.

42

Назову пару важных работ, посвященных этой теме: Sally P. Leys, Robert W. Meech, "Physiology of Coordination in Sponges," Canadian Journal of Zoology 84, no. 2 (2006): 288–306; Leys, "Elements of a 'Nervous System' in Sponges," The Journal of Experimental Biology 218 (2015): 581–91.

43

Подробнее см: Sally P. Leys, George O. Mackie, Henry M. Reiswig "The Biology of Glass Sponges," Advances in Marine Biology 52 (2007): 1–145. См. также: James C. Weaver et al., "Hierarchical Assembly of the Siliceous Skeletal Lattice of the Hexactinellid Sponge Euplectella aspergillum," Journal of Structural Biology 158, no. 1 (2007): 93–106; эта работа великолепно иллюстрирована.

44

Оригинальные иллюстрации выполнил немецкий зоолог Франц Эйльхард Шульце, который к тому же первым описал пластинчатых. Рисунки были сделаны им для работы «Report on the Hexactinellida Collected by H.M.S. 'Challenger' During the Years 1873–1876» (Edinburgh: Neill, 1886–87).

45

См.: Werner E. G. Müller et al., "Metazoan Circadian Rhythm: Toward an Understanding of a Light-Based Zeitgeber in Sponges," Integrative and Comparative Biology 53 (2013): 103–17: «Мы предполагаем, что этот процесс фоторецепции/фотопреобразования может работать как система передачи сигнала, подобная той, что осуществляется нервными клетками»; Franz Brümmer et al., "Light Inside Sponges," Journal of Experimental Marine Biology and Ecology 367 (2008): 61–64: «Губки обладают системой светопередачи; в их внутренних тканях могут жить микроорганизмы, способные к фотосинтезу. … Спикулы живых губок проводят свет к глубже лежащим тканям»; Joanna Aizenberg et al., "Biological Glass Fibers: Correlation Between Optical and Structural Properties," Proceedings of the National Academy of Sciences, USA 101, no. 10 (2004): 3358–63: «Такие оптоволоконные лампы потенциально могут действовать как приманка для этих организмов, находящихся на личиночных или ювенальных фазах, а также для креветок, живущих в симбиозе с губкой».

46

Tom R. Davis, David Harasti, Stephen D. A. Smith, "Extension of Dendronephthya australis Soft Corals in Tidal Current Flows," Marine Biology 162 (2015): 2155–59. В составлении плана исследования и в написании статьи принимали участие Дэвид Харасти и Стивен Смит. Только за последний год или около того погибло примерно 70 % этих кораллов. Причина неясна; Мерил Лакрин сейчас изучает этот вопрос; результаты пока не опубликованы.

47

Здесь я опирался на следующие статьи: Thomas C. G. Bosch et al., "Back to the Basics: Cnidarians Start to Fire," Trends in Neurosciences 40, no. 2 (2017): 92–105, и D. K. Jacobs et al., "Basal Metazoan Sensory Evolution," Key Transitions in Animal Evolution, ed. Bernd Schierwater and Rob DeSalle (Boca Raton, FL: CRC Press, 2010).

48

Информацию о жизненном цикле стрекающих я почерпнул из статьи "Complex Life Cycles and the Evolutionary Process," Philosophy of Science 83, no. 5 (2016): 816–27.

49

См.: John B. Lewis, "Feeding Behaviour and Feeding Ecology of the Octocorallia (Coelenterata: Anthozoa)," Journal of Zoology 196, no. 3 (1982): 371–84. Восстановить ход эволюции восьмилучевых кораллов – непростая задача. См.: Catherine S. McFadden, Juan A. Sanchez, and Scott C. France, "Molecular Phylogenetic Insights into the Evolution of Octocorallia: A Review," Integrative and Comparative Biology 50, no. 3 (2010): 389–410.

50

См.: Susannah Porter, "The Rise of Predators," Geology 39, no. 6 (2011): 607–608, а также труды Джона Тайлера Боннера. Его книга «First Signals: The Evolution of Multicellular Development» (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001) во многом повлияла на мои взгляды на эту проблему. Размышляя о переходе к многоклеточной форме жизни, важно понимать, что и существа, жившие до него, уже были активными. Одноклеточные организмы передвигаются и охотятся. Если какое-то существо сможет стать больше, одноклеточные охотники угрожать ему не будут, а многоклеточность – хороший способ увеличиться в размерах. Позже, в кембрии, сами многоклеточные организмы стали активными и превратились в хищников. Кембрий на новом уровне воссоздал старый мир, полный враждебных столкновений, а в мирном эдиакарии на новом пространственном уровне было изобретено действие. Эволюция губок, а также наземных растений шла путем, отличным от борьбы хищника и жертвы; многоклеточное устройство позволило организмам прикрепляться в подходящем месте и вести жизнь неподвижной башни, к которой питательные вещества поступают сами.

51

Это главная тема работы Альваро Морено, Аргириса Арнеллоса и их коллег. См.: Arnellos, Moreno, "Multicellular Agency: An Organizational View," Biology and Philosophy 30 (2015): 333–57; а также "Integrating Constitution and Interaction in the Transition from Unicellular to Multicellular Organisms," Multicellularity: Origins and Evolution, под ред. Karl J. Niklas, Stuart A. Newman (Cambridge, MA: MIT Press, 2016); Fred Keijzer, Argyris Arnellos, "The Animal Sensorimotor Organization: A Challenge for the Environmental Complexity Thesis," Biology and Philosophy 32 (2017): 421–41.

52

Окончательной уверенности в этом все еще нет. См.: Antonio C. Marques, Allen G. Collins, "Cladistic Analysis of Medusozoa and Cnidarian Evolution," Invertebrate Biology 123, no. 1 (2004): 23–42, а также David A. Gold et al., "The Genome of the Jellyfish Aurelia and the Evolution of Animal Complexity," Nature Ecology & Evolution 3 (2019): 96–104.

53

Вопрос до конца не решен, потому что нам не хватает знаний о форме эволюционного древа. См.: Gaspar Jekely, Jordi Paps, Claus Nielsen, "The Phylogenetic Position of Ctenophores and the Origin(s) of Nervous Systems," EvoDevo 6 (2015): 1, а также Leonid L. Moroz et al., "The Ctenophore Genome and the Evolutionary Origins of Neural Systems," Nature 510 (2014): 109–14.

54

Есть и исключения: «щелевые контакты» соединяют некоторые клетки напрямую.

55

Вот три наводящих на размышления статьи о происхождении нервной системы: George O. Mackie, "The Elementary Nervous System Revisited," American Zoologist 30, no. 4 (1990): 907–20; Gaspar Jekely, "Origin and Early Evolution of Neural Circuits for the Control of Ciliary Locomotion," Proceedings of the Royal Society B 278 (2011): 914–22; и Fred Keijzer, Marc van Duijn, Pamela Lyon, "What Nervous Systems Do: Early Evolution, Input-Output, and the Skin Brain Thesis," Adaptive Behavior 21, no. 2 (2013): 67–85. Йекели, Кейзер и я коснулись этой темы в статье "An Option Space for Early Neural Evolution," Philosophical Transactions of the Royal Society B 370 (2015): 20150181.

56

Это подчеркивается в упомянутых выше работах Морено, Арнеллоса и Кейзера. Там же говорится о важности еще одного эволюционного новшества, способствовавшего появлению тела, свойственного животным, – эпителия. Эпителий состоит из клеток, образующих покровную ткань; клетки связаны друг с другом и часто обмениваются сигналами с соседними. Покровные ткани служат границей между телом и внешней средой, а также образовывают складки, создавая сложные формы. Эпителий выполняет две функции: он покрывает тело снаружи и выстилает внутренние полости и каналы. Наши тела сконструированы по типу оригами и формируются в процессе многократного складывания клеточных слоев. Для губок, у которых эпителий имеется только в зачаточном виде, окружающая среда повсюду; морская вода просачивается в их тело. Для стрекающих – и для людей, конечно, – внутренняя среда отличается от внешней: тело отделено от окружающего мира.

57

См.: Bosch et al., "Back to the Basics: Cnidarians Start to Fire," и Jacobs et al., "Basal Metazoan Sensory Evolution", а также Natasha Picciani et al., "Prolific Origination of Eyes in Cnidaria with Co-Option of Non-Visual Opsins," Current Biology 28, no. 15 (2018): 2413–19.

58

Эти приспособления заодно позволяют им ощущать звуки: Marta Sole et al., "Evidence of Cnidarians Sensitivity to Sound After Exposure to Low Frequency Noise Underwater Sources," Scientific Reports 6 (2016): 37979.

59

Почему не наоборот? Не можем ли мы утверждать, например, что и действия тоже, в свою очередь, контролируют ощущения? Нет, здесь наблюдается асимметрия. Действие обеспечивает организм пищей и возможностями для размножения. Да, действие влияет на то, что вы воспринимаете, и цель многих действий – контролировать, что вы воспринимаете, но выживание и размножение гораздо важнее: они важны на фундаментальном уровне. Поэтому действие – это не только контроль ощущения.

По тем же причинам я скептически отношусь к амбициозной гипотезе «предвосхищающей обработки», в рамках которой основной функцией познания и действия видится избавление от неожиданностей и неопределенности, – об этом пишет Энди Кларк в статье Surfing Uncertainty: Prediction, Action, and the Embodied Mind (Oxford, UK: Oxford University Press, 2015), а также Карл Фристон в ряде своих работ, например: Karl Friston, "The Free-Energy Principle: A Unified Brain Theory?" Nature Reviews Neuroscience 11 (2010): 127–38. Организмы в целях адаптации могут стремиться не к уменьшению, а к увеличению неопределенности, перемещаясь, например, в более опасную среду, если это им в каком-то отношении выгодно.

60

Когда я только начинал задумываться об эволюции поведения, я случайно попал на лекцию Фреда, еще ничего о нем не зная, на конференции в Европе. Философы бывают разные, но Фред был больше похож не на философа, а на преуспевающего теннисиста. Его выступление перевернуло привычный ход моих размышлений. Представленный им сплав биологии и философии познакомил меня с иным способом мышления об эволюции нервной системы, животном мире и связи философских представлений и научных теорий в этой области. Фред интересовался тем, как философская картина мира – не только картина, предложенная философами, но философские представления ученых, верят они в философию или нет, – формирует науку. Работа, о которой он рассказывал на конференции, стала результатом его сотрудничества с Пэм Лайон и Марком ван Дуйном.

Я уже цитировал некоторые из статей Фреда, но обратите внимание и на эту: "Moving and Sensing Without Input and Output: Early Nervous Systems and the Origins of the Animal Sensorimotor Organization," Biology and Philosophy 30 (2015): 311–31.

61

Огромная благодарность Джиму Гелингу и Музею Южной Австралии за помощь во всем, что касалось эдиакария.

62

См.: Ilya Bobrovskiy et al., "Ancient Steroids Establish the Ediacaran Fossil Dickinsonia as One of the Earliest Animals," Science 361 (2018): 1246–49.

63

Обсуждение: Shuhai Xiao and Marc Laflamme, "On the Eve of Animal Radiation: Phylogeny, Ecology and Evolution of the Ediacara Biota," Trends in Ecology and Evolution 24, no. 1 (2009): 31–40, а также Ed Landing et al., "Early Evolution of Colonial Animals (Ediacaran Evolutionary Radiation – Cambrian Evolutionary Radiation – Great Ordovician Biodiversification Interval)," Earth-Science Reviews 178 (2018): 105–35.

64

См. первую, знаменитую теперь, статью Спригга на эту тему: "Early Cambrian (?) Jellyfishes from the Flinders Ranges, South Australia," Transactions of the Royal Society of South Australia 71 (1947): 212–24.

65

См.: Emily G. Mitchell et al., "Reconstructing the Reproductive Mode of an Ediacaran Macro-Organism," Nature 524 (2015): 343–46.

66

Он предложил названия отделов в статье "Early Cambrian (?) Jellyfishes from the Flinders Ranges, South Australia," Transactions of the Royal Society of South Australia 71 (1947): 212–24. Мое описание отделов эдиакария и последних работ на эту тему в основном опирается на статью Мэри Дроузер, Лидии Тархан и Джеймса Гелинга "The Rise of Animals in a Changing Environment: Global Ecological Innovation in the Late Ediacaran," Annual Review of Earth and Planetary Sciences 45 (2017): 593–617. Иллюстрация на с. 88 частично позаимствована оттуда.

67

Ваггонер изучал древние мифы. Видимо, тогда-то он и взял на заметку короля Артура и сказания об острове фруктовых деревьев.

68

О кандидатах на роль губки см.: Erik A. Sperling, Kevin J. Peterson, Marc Laflamme, "Rangeomorphs, Thectardis (Porifera?) and Dissolved Organic Carbon in the Ediacaran Oceans," Geobiology 9 (2011): 24–33, а также Erica C. Clites, M. L. Droser, and J. G. Gehling, "The Advent of Hard-Part Structural Support Among the Ediacara Biota: Ediacaran Harbinger of a Cambrian Mode of Body Construction," Geology 40, no. 4 (2012): 307–10. С другой стороны, Джозеф Боттинг и Люси Муир предполагают, что в эдиакарии губок еще не было: Joseph P. Botting and Lucy A. Muir, "Early Sponge Evolution: A Review and Phylogenetic Framework," Palaeoworld 27, no. 1 (2018): 1–29.

69

См.: Sperling, Peterson, Laflamme, "Rangeomorphs, Thectardis (Porifera?) and Dissolved Organic Carbon in the Ediacaran Oceans," а также Jennifer F. Hoyal Cuthill, Simon Conway Morris, "Fractal Branching Organizations of Ediacaran Rangeomorph Fronds Reveal a Lost Proterozoic Body Plan," Proceedings of the National Academy of Sciences, USA 111, no. 36 (2014): 13122–26.

70

Чарльз Д. Уолкотт пишет о сланцах Бёрджесс: «Доктор Фитч предложил обозначать следы, напоминающие ходы червей, таксоном Helminthoidichnites». Аса Фитч был доктором и, кажется, специалистом по речевым дефектам. См. статью Уолкотта "Descriptive Notes of New Genera and Species from the Lower Cambrian or Olenellus Zone of North America," Proceedings of the National Museum 12, no. 763 (1889): 33–46. К гельминтоидам сейчас относят несколько видов окаменелостей, найденных в разных местах и относящихся к различным геологическим периодам; в настоящее время не считается, что все гельминтоиды оставлены одним и тем же роющим животным. Подробнее о роющих животных эдиакария см.: James G. Gehling and Mary L. Droser, "Ediacaran Scavenging as a Prelude to Predation," Emerging Topics in Life Sciences 2, no. 2 (2018): 213–22. Новый кандидат на роль автора следов предлагается в работе Scott D. Evans et al., "Discovery of the Oldest Bilaterian from the Ediacaran of South Australia," Proceedings of the National Academy of Sciences USA 117, no. 14 (2020): 7845–50.

71

К тому же стрекающие, как существа с радиально-симметричными телами, на уровне клеточных слоев организованы проще билатерий, и принято считать, что такая организация тела появилась в ходе эволюции раньше. Ктенофоры (гребневики) остаются темной лошадкой. Их строение часто называют бирадиальным, обозначая что-то среднее между радиальной и билатеральной формой тела. К ктенофорам относятся и некоторые ползающие морские животные, похожие на плоских червей. Это интригует; может, к ним стоит присмотреться повнимательнее?

72

Те подсказки, которые предлагают нам современные стрекающие, здесь снова становятся актуальными. Считается, что нематоциты, жалящие клетки современных стрекающих, возникли в процессе эволюции довольно рано, до того, как основные группы стрекающих (кораллы, актинии, медузы) отделились друг от друга. Если эти линии разошлись в эдиакарии, как считают авторы ряда работ, тогда хотя бы простые формы жал в этот период уже должны были существовать. Они не обязательно были похожи на скоростные гарпуны, которыми вооружены современные стрекающие, но их наличие предполагает, что хищничество в те времена в каком-то виде уже существовало. Это актуально безотносительно того, использовались ли жала для защиты или же нападения.

73

Подробнее о горячей дискуссии об эволюции бескишечных турбеллярий см.: Ferdinand Marlétaz, "Zoology: Worming into the Origin of Bilaterians," Current Biology 29, no. 12 (2019): R577–79, и Johanna Taylor Cannon et al., "Xenacoelomorpha is the sister group to Nephrozoa," Nature 530 (2016): 89–93. Хорошая книга о поликладидах, которым я уделил здесь больше внимания: Leslie Newman and Lester Cannon's Marine Flatworms: The World of Polyclads (Clayton, Australia: CSIRO Publishing, 2003).

74

Подробнее о мимикрии плоских червей см.: Newman and Cannon's Marine Flatworms. О голожаберных написано больше, вероятно потому, что они весьма популярны среди дайверов. Начать можно с книги Дэвида Беренса «Nudibranch Behavior» (Jacksonville, FL: New World Publications, 2005).

75

Об их эволюционной связи см.: David A. Legg, Mark D. Sutton, and Gregory D. Edgecombe, "Arthropod fossil data increase congruence of morphological and molecular phylogenies," Nature Communications 4 (2013): 2485. Об ископаемых см.: Edgecombe and Legg, "The Arthropod Fossil Record," in Arthropod Biology and Evolution, ed. Alessandro Minelli et al. (Berlin: Springer-Verlag, 2013), 393–415; эта книга содержит массу полезных материалов. Об устройстве мозга членистоногих см.: Gregory Edgecombe, Xiaoya Ma, and Nicholas J. Strausfeld, "Unlocking the early fossil record of the arthropod central nervous system," Philosophical Transactions of the Royal Society B 370 (2015): 20150038.

76

Научной литературы на эту тему масса. Вот несколько статей, которые я нашел полезными, в них представлены разные точки зрения: Erik A. Sperling et al., "Oxygen, ecology, and the Cambrian radiation of animals," Proceedings of the National Academy of Sciences USA 110, no. 33 (2013): 13446–51; Rachel Wood et al., "Integrated Records of Environmental Change and Evolution Challenge the Cambrian Explosion," Nature Ecology & Evolution 3 (2019): 528–38 (здесь кембрийский взрыв отрицается).

77

Альтернативный сценарий обсуждается в статье Simon A. F. Darroch et al., "Ediacaran Extinction and Cambrian Explosion," Trends in Ecology & Evolution 33, no. 9 (2018): 653–63. Авторы склоняются к мысли, что между животными намского отдела эдиакария и первыми животными кембрия была связь, а самый крупный разрыв наблюдается как раз между беломорским и намским отделами эдиакария.

78

Это Aegirocassis benmoulae, достигавший как минимум двух метров в длину. Peter Van Roy, Allison Daley, Derek Briggs, "Anomalocaridid Trunk Limb Homology Revealed by a Giant Filter-Feeder with Paired Flaps," Nature 522 (2015): 77–80. Строго говоря, он может быть близким родственником членистоногих (входящим в корневую группу).

79

См.: Roy E. Plotnick, Stephen Q. Dornbos, Junyuan Chen, "Information Landscapes and Sensory Ecology of the Cambrian Radiation," Paleobiology 36, no. 2 (2010): 303–17, и Andrew R. Parker, "On the Origin of Optics," Optics & Laser Technology 43 (2011): 323–29, В статье Todd E. Feinberg and Jon M. Mallatt, The Ancient Origins of Consciousness: How the Brain Created Experience (Cambridge, MA: MIT Press, 2016) ведется плодотворное обсуждение этого вопроса. Авторы подчеркивают применение пространственных схем, особенно создание внутренних «карт» в помощь сложному ощущению.

80

S. N. Patek and R. L. Caldwell, "Extreme Impact and Cavitation Forces of a Biological Hammer: Strike Forces of the Peacock Mantis Shrimp Odontodactylus scyllarus," The Journal of Experimental Biology 208 (2005): 3655–64.

81

У современных научных трудов тоже бывают нескучные названия: «Черепаха Бисса посещает усатого цирюльника» – "Hawksbill Turtles Visit Moustached Barbers: Cleaning Symbiosis Between Eretmochelys imbricata and the Shrimp Stenopus hispidus", Ivan Sazima, Alice Grossman, Cristina Sazima, Biota Neotropica 4, no. 1 (2004): 1–6.

82

Когда эта книга редактировалась, вышла статья, посвященная устройству мозга как раз этого самого вида креветок: Jakob Krieger et al., "Masters of Communication: The Brain of the Banded Cleaner Shrimp Stenopus hispidus (Olivier, 1811) with an emphasis on sensory processing areas," Journal of Comparative Neurology (2019): 1–27. Статья посвящена анатомии, и поведение в ней не изучается, но работа содержит массу интересного материала. Усики покрыты крошечными сенсорами, и похоже, что этот вид креветок одарен сильным химическим ощущением.

83

Обзорная статья на тему: Trinity B. Crapse and Marc A. Sommer, "Corollary Discharge Across the Animal Kingdom," Nature Reviews Neuroscience 9 (2008): 587–600. Авторы пишут: «Именно координация между двумя системами [ощущающей и действующей] позволяет анализировать окружающий мир в процессе передвижения».

В 1950 году два немецких ученых, Эрих фон Хольст и Хорст Миттельштадт, написали классический труд, посвященный этому феномену, – задолго до того, как он был обнаружен у широкого ряда других животных, – а заодно ввели ряд удачных терминов. Перед всеми животными стоит задача отличить то, что они назвали экзафферентацией, от реафферентации. Экзафферентация (ударение на первый слог) – это любое воздействие на органы чувств вследствие каких-либо внешних событий. Реафферентация – любое воздействие на органы чувств вследствие собственных действий. Животное может попытаться отличить одно от другого, заметив, что события, вызванные его собственными действиями, ощущаются иначе, но самый очевидный способ добиться цели – интерпретировать сенсорную информацию, принимая во внимание собственное поведение. См.: Holst and Mittelstaedt, "The Reafference Principle: Interaction Between the Central Nervous System and the Periphery," in Behavioural Physiology of Animals and Man: The Collected Papers of Erich von Holst, vol. 1, trans. Robert Martin (Coral Gables, FL: University of Miami Press, 1973).

Еще одна интересная статья, посвященная поведению морских членистоногих: David C. Sandeman, Matthes Kenning, Steffen Harzsch, "Adaptive Trends in Malacostracan Brain Form and Function Related to Behavior," Nervous Systems and Control of Behavior, ed. Charles Derby and Martin Thiel (Oxford, UK: Oxford University Press, 2014). Цитирую: «Зрение регистрирует движение, когда воспринимаемый образ перемещается по светочувствительным клеткам сетчатки. Это происходит в двух случаях: либо объект движется относительно неподвижного глаза, либо глаз движется относительно неподвижного объекта. Если животное не двигается, любое движение в зрительном поле можно с уверенностью считать внешним. В процессе произвольного движения ситуация сложнее, потому что в этом случае возникает необходимость отличить движение картинки, вызванное внешними причинами, от тех, что вызваны собственными действиями. Решить эту проблему можно, если обзавестись глазами, которые могут двигаться отдельно от тела, – и такая стратегия в процессе эволюции применялась несколько раз. Это позволяет без всяких ограничений стабилизировать образ в определенной части глаза». Глаза раков-богомолов удивительно подвижны. У креветок-боксеров глазные стебельки тоже шевелятся, однако они короче и, как я подозреваю, ограничены в движениях.

84

"The Liabilities of Mobility: A Selection Pressure for the Transition to Consciousness in Animal Evolution," Consciousness and Cognition 14, no. 1 (2005): 89–114. Ниже, где я пишу «можно взглянуть на ситуацию иначе», я имею в виду идеи Фреда Кейзера.

85

О разнице между чувствами в том, что касается реафферентации, и о различных оценках их значения см.: J. Kevin O'Regan, Alva Noё, "A Sensorimotor Account of Vision and Visual Consciousness," Behavioral and Brain Sciences 24, no. 5 (2001): 939–1031. Еще одна интересная статья на эту тему: Aaron Sloman's "Phenomenal and Access Consciousness and the 'Hard' Problem: A View from the Designer Stance," International Journal of Machine Consciousness 2, no. 1 (2010): 117–69.

86

См.: Masanori Kohda et al., "If a Fish Can Pass the Mark Test, What Are the Implications for Consciousness and Self-Awareness Testing in Animals?" PLOS Biology 17, no. 2 (2019): e3000021. Я пишу «адаптированную версию», парируя довод, что перед рыбами в этом эксперименте ставились задачи значительно более простые, чем перед дельфинами и другими проходившими тест животными. См. комментарий Франца де Вааля: "Fish, Mirrors, and a Gradualist Perspective on Self-Awareness," PLOS Biology 17, no. 2 (2019): e3000112. Эта оговорка отражена и в окончательном названии статьи Масанори Кода, и в сопроводительной заметке редактора. В любом случае результаты кажутся мне достаточно убедительными.

87

См.: Mirjam Appel, Robert W. Elwood, "Motivational Trade-Offs and Potential Pain Experience in Hermit Crabs," Applied Animal Behaviour Science 119, no. 1–2 (2009): 120–24, а также Barry Magee, R. W. Elwood, "Shock Avoidance by Discrimination Learning in the Shore Crab (Carcinus maenas) Is Consistent with a Key Criterion for Pain," Journal of Experimental Biology 216, pt. 3 (2013): 353–58. Элвуд излагает результаты исследования в статье "Evidence for Pain in Decapod Crustaceans," Animal Welfare 21, suppl. 2 (2012): 23–27. Майкл Тай анализирует их в своей книге с названием, прямо отсылающим к экспериментам Элвуда: «Tense Bees and Shell-Shocked Crabs: Are Animals Conscious?» (Oxford, UK: Oxford University Press, 2016).

Интересные сведения о поведении раков-отшельников можно найти в статье Brian A. Hazlett, "The Behavioral Ecology of Hermit Crabs," Annual Review of Ecology and Systematics 12 (1981): 1–22. Например, долгое время писали, что раки «дерутся» за раковины, причем более крупные особи отнимают ракушки у мелких. Но как минимум у некоторых видов проигравшему в схватке раку тоже достается больше подходящая ему ракушка; «когда "обороняющийся" не выигрывает от обмена, он крайне редко освобождает свою раковину». Это позволяет предположить, говорит Хазлетт, что постукивание «агрессоров» по раковине может представлять собой предложение взаимовыгодного обмена, а не демонстрацию размера и агрессивности краба.

88

См.: "Is It Wrong to Boil Lobsters Alive?" The Guardian, February 11, 2018.

89

См.: Jeremy B. C. Jackson, Leo W. Buss, and Robert E. Cook, eds., Population Biology and Evolution of Clonal Organisms (New Haven, CT: Yale University Press, 1985). Я внимательно рассмотрел ряд случаев в своей книге «Darwinian Populations and Natural Selection» (Oxford, UK: Oxford University Press, 2009).

90

Некоторым кольчатым червям (аннелидам), унитарным организмам, тоже свойственна ветвящаяся форма. См.: Christopher J. Glasby, Paul C. Schroeder, Marнa Teresa Aguado, "Branching Out: A Remarkable New Branching Syllid (Annelida) Living in a Petrosia Sponge (Porifera: Demospongiae)," Zoological Journal of the Linnean Society 164, no. 3 (2012): 481–97: «Мы описываем морфологию и биологию ранее неизвестной формы ветвящихся аннелид, Ramisyllis multicaudata gen. et sp. nov., эндосимбионта мелководной морской губки (Petrosia sp., Demospongiae), обитающей у Северной Австралии. Эти аннелиды принадлежат к семейству многощетинковых червей Syllidae, как и Syllis ramosa McIntosh, 1879, еще один удостоенный личного имени представитель ветвящихся аннелид, обнаруженный экспедицией «Челленджер» в 1857 году внутри глубоководной шестилучевой губки».

91

См.: Matthew H. Dick et al., "The Origin of Ascophoran Bryozoans Was Historically Contingent but Likely," Proceedings of the Royal Society B 276 (2009): 3141–48.

92

Victor R. Johnson Jr., "Behavior Associated with Pair Formation in the Banded Shrimp Stenopus hispidus (Olivier)," Pacific Science 23, no. 1 (1969): 40–50, и Johnson, "Individual Recognition in the Banded Shrimp Stenopus hispidus (Olivier)," Animal Behaviour 25, pt. 2 (1977): 418–28. См. также: theaquariumwiki.com/wiki/Stenopus_hispidus.

Некоторые другие ракообразные тоже узнают друг друга. См.: Joanne Van der Velden et al., "Crayfish Recognize the Faces of Fight Opponents," PLOS ONE 3, no. 2 (2008): e1695, и Roy Caldwell's "A Test of Individual Recognition in the Stomatopod Gonodactylus festate," Animal Behaviour 33, no. 1 (1985): 101–6.

93

В начале книги я писал, что асцидии «пожимали плечами и вздыхали». Но что они делают на самом деле? Видимо, они выталкивают воду, находящуюся внутри. Иногда можно увидеть, как с водой выбрасываются отходы, но чаще всего это действие действительно напоминает краткое чихание. Это слово, «чихание», используют и биологи, пишущие о губках; некоторые губки, «чихающие» в замедленном режиме, избавляются таким образом от мутной воды (Leys, "Elements of a 'Nervous System' in Sponges"). Это еще один вид очень древнего координированного действия.

Асцидии – вечная мишень для острот в академической среде. Говорят, что молодые асцидии активны, но как только оседают на месте («получают постоянную должность», подобно профессорам университетов), то съедают собственный мозг. Этот анекдот придумал выдающийся нейробиолог Рудольфо Льинас, который еще появится на страницах этой книги. Джордж Маки и Паоло Буригель в статье, посвященной асцидиям, энергично и даже с негодованием выступают против такого портрета: «На самом деле у взрослых асцидий отличные мозги, на порядок больше, чем у личинки, и они так же хорошо приспособлены к прикрепленному образу жизни, как личинка – к мобильному». Mackie and Burighel, "The Nervous System in Adult Tunicates: Current Research Directions," Canadian Journal of Zoology 83, no. 1 (2005): 151–83.

94

См: Consciousness in Action (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), 249. Приведу отрывок: «Традиционная манера мышления в вопросах, касающихся личности, все еще кажется многим естественной. Ядром личности считают субъекта и агента, стоящих, так сказать, спина к спине. У субъекта есть опыт сознательного восприятия и иногда самосознания – в том смысле, что сознательный опыт сам по себе временами выступает в качестве объекта осознания (в противопоставлении материальным объектам). Агент предпринимает усилия, пытается что-то делать, а временами оперирует и самим собой, поскольку иногда сами его действия, попытки или состояния воли выступают как раз теми объектами, на которые он воздействует (в противопоставлении событиям внешнего мира). Субъект – конечная остановка на пути входного сигнала; окружающий мир воздействует на субъекта. Агент – первая остановка на пути выходного сигнала; агент воздействует на окружающий мир».

Хёрли различает несколько видов связи между чувствующей и действующей сторонами личности. В некоторых случаях действия и их сенсорные следствия разорваны – например, вы переворачиваете камень, чтобы посмотреть, что под ним. В других ситуациях связь более непосредственная. Осознаете вы или нет, но ваш взгляд постоянно блуждает, поэтому образы на сетчатке сменяют друг друга, но вы не воспринимаете это как изменение картинки перед глазами. Люди отлично приспособились к «перевернутым очкам» – к тому, что сигналы, поступающие от предметов, расположенных слева от нас, обрабатываются в зрительной зоне правого полушария, и наоборот. Мы научились видеть вещи там, где они находятся на самом деле, – и верность этой информации подтверждается в процессе попыток осуществить действие.

95

См: René Descartes Meditations on First Philosophy (1641). «Размышления о первой философии» [Рене Декарт, Разыскание истины, СПб.: Азбука, 2000. – Прим. пер.].

96

См. книгу Чалмерса «The Conscious Mind: In Search of a Fundamental Theory» (Oxford, UK: Oxford University Press, 1996).

97

Он упоминает об этом в своей статье 1974 года «Каково быть летучей мышью?». См. также мою статью "Evolving Across the Explanatory Gap," Philosophy, Theory, and Practice in Biology 11, no. 001 (2019): 1–24.

98

См., в частности, его статью "Quining Qualia," Consciousness in Contemporary Science, ed. Anthony J. Marcel and E. Bisiach (Oxford, UK: Oxford University Press, 1988), 42–77.

99

В статье "Evolving Across the Explanatory Gap" я писал, что сама идея «взгляда с точки зрения третьего лица» несколько сбивает с толку – точка зрения существует только и исключительно как восприятие от первого лица. Но привычное словоупотребление мало чем может нам помочь.

100

Также в «Consciousness in Action».

101

«Consciousness in Action», 326.

102

Классический пример, к тому же удобопонятный, – книга Юма «Исследование о человеческом познании» [Давид Юм, Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1996. – Прим. пер.]. Что касается теории «чувственных данных» начала ХХ века, см. (например) труд Бертрана Рассела «Проблемы философии»: The Problems of Philosophy (New York: Henry Holt, 1912) [Бертран Рассел, Проблемы философии, Новосибирск: Наука, 2001. – Прим. пер.].

103

Традиция тянется от Иммануила Канта и его «Критики чистого разума» (1781), к трудам Г.В.Ф. Гегеля (в том числе к «Феноменологии духа», 1807). Англоязычные продолжатели традиции часто описывают ситуацию как борьбу между взглядами, предполагающими активность, и взглядами, предполагающими пассивность, – в конце XIX века Уильям Джеймс тонко подметил это противопоставление (см.: The Will to Believe, and Other Essays in Popular Philosophy, 1896) [Уильям Джеймс, Воля к вере и другие очерки популярной философии, М.: Республика, 1997. – Прим. пер.].

104

В русле энактивизма сегодня написано множество работ, и, возможно, не все его течения согласны с этой мыслью. См: J. Kevin O'Regan. Alva Noё, "A sensorimotor account of vision and visual consciousness," Behavioral and Brain Sciences 24, no. 5 (2001): 939–1031, а также Alva Noё «Out of Our Heads: Why You Are Not Your Brain, and Other Lessons from the Biology of Consciousness» (New York: Hill and Wang, 2009). Автор пишет: «Мы предполагаем, что видение – это образ действия. Это конкретный способ изучения окружающей среды» (из аннотации); «Впечатления, считаем мы, это не состояния. Это род действия. Это то, что мы делаем» (р. 960). Термин «энактивный» в этом контексте ввели Франциско Варела, Эван Томпсон и Элеонора Рош в книге «The Embodied Mind: Cognitive Science and Human Experience» (Cambridge, MA: MIT Press, 1991).

105

John Dewey, «Experience and Nature» (Chicago: Open Court, 1925), 36.

106

См. его книгу «The Conscious Brain: How Attention Engenders Experience» (Oxford, UK: Oxford University Press, 2012), 341–42. Что касается Дрецке, см.: "Conscious Experience," Mind 102, no. 406 (1993): 263–83. Вот что пишет Дрецке:

Почему мы не можем, подобно Дамасио… относить эмоции, чувства и настроения на счет перцепции химических, гормональных, висцеральных и мышечно-скелетных состояний тела? ‹…› Этот способ осмысления боли, зуда, щекотки и других телесных ощущений помещает их в ту же самую категорию, что и опыт, который мы получаем, воспринимая окружающую среду.

Примером, в котором обсуждается уровень энергии, я обязан Леонарду Катцу.

107

"Consciousness," Annual Review of Neuroscience 23 (2000): 557–78, p. 573.

108

См.: Llinаs, D. Parе, "Of dreaming and wakefulness," Neuroscience 44, no. 3 (1991): 521–35. Сёрл цитирует также Джулио Тонони и Джеральда Эдельмана; см. их статью "Consciousness and Complexity," Science 282 (1998): 1846–51.

109

Дословно: «Концепция присутствия используется в качестве ссылки на субъективное ощущение реальности окружающего мира и себя в нем». Anil K. Seth, Keisuke Suzuki, and Hugo D. Critchley, "An Interoceptive Predictive Coding Model of Conscious Presence," Frontiers in Psychology 2 (2012): 395. См. цитату из статьи Хёрли на с. 136, где она говорит об «ощущении присутствия в мире». См. также слова Эвана Томпсона ниже.

110

Я всегда считал «прозрачность» одной из самых эксцентричных и малоубедительных идей в дискуссиях, полных эксцентричных и малоубедительных идей. Представьте, что вы намеренно немного размываете собственное зрение, когда на что-то смотрите. Вы ощутите, что ваше зрительное поле замутнено. Это, конечно же, не внезапно проявившееся свойство размытости рассматриваемых объектов, это свойство самого опыта. Это отличный (и хорошо известный) аргумент против прозрачности, хотя против него тоже был выдвинут ряд возражений, и дискуссия еще не окончена. (Этот пример, сегодня всем известный, впервые был использован в статье Paul A. Boghossian. J. David Velleman, "Colour as a Secondary Quality," Mind [n. s.] 98, no. 389 [1989]: 81–103.) Серьезные доводы в пользу прозрачности приведены в статье Gilbert Harman, "The Intrinsic Quality of Experience," Philosophical Perspectives 4: Action Theory and Philosophy of Mind, ed. James E. Tomberlin (Atascadero, CA: Ridgeview, 1990), 31–52.

111

Пример: Sam Harris, Waking Up: A Guide to Spirituality Without Religion (New York: Simon and Schuster, 2014). Того же рода традиционная буддистская доктрина «отсутствия я», но я недостаточно знаком с буддизмом, чтобы сравнивать детально.

112

Возможно, схожие взгляды выражает философ Эван Томпсон в книге «Mind in Life: Biology, Phenomenology, and the Sciences of the Mind» (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010). Томпсон предполагает, что частично проблему субъективного опыта можно решить, если считать, что мы обязаны им базовому ощущению движения и присутствия, которое порождено существованием в качестве живой самоопределяющейся системы: «Сознание в смысле чувствительности можно описать как род примитивного ощущения собственного существования или способности тела к движению (с. 161); «Выше я описывал чувствительность как ощущение бытия. Быть чувствительным – значит быть способным ощущать собственное тело и окружающий мир. Истоки чувствительности – в аутопоэтической идентичности и смыслообразующей активности живого существа, но чувствительность предполагает еще и чувство "я" и ощущение мира» (с. 221).

113

Здесь я опираюсь на следующие источники: статью Olaf Blanke, Thomas Metzinger, "Full-Body Illusions and Minimal Phenomenal Selfhood," Trends in Cognitive Sciences 13, no. 1 (2009): 7–13, и книгу Фредерики де Виньемонт «Mind the Body: An Exploration of Bodily Self-Awareness» (Oxford, UK: Oxford University Press, 2018).

114

Рассматривая взаимосвязь зрения и действия, в четвертой главе я заметил, что слух в этом смысле заметно отличается от зрения и осязания; ваши действия влияют на то, что вы слышите, но слабее. Роли системы «где» и системы, занятой перекрестной проверкой информации, полученной от разных органов чувств, тоже различны. Конечно, слух, как и зрение, – это тоже чувство, и к нему стоит отнестись повнимательней.

115

Всего однажды я видел, как осьминог ел краба-декоратора; подробности мне неизвестны, так как я прибыл уже к развязке.

116

Как и в книге «Чужой разум», в том, что касается истории, я опираюсь на работу: Björn Kröger, Jakob Vinther, Dirk Fuchs, "Cephalopod Origin and Evolution: A Congruent Picture Emerging from Fossils, Development and Molecules," BioEssays 33, no. 8 (2011): 602–13, а также на более свежую статью: Alastair R. Tanner et al., "Molecular Clocks Indicate Turnover and Diversification of Modern Coleoid Cephalopods During the Mesozoic Marine Revolution," Proceedings of the Royal Society B 284 (2017): 20162818.

117

Один раз во Франции нашли ископаемое возрастом 165 миллионов лет, которое поначалу посчитали осьминогом (я писал об этом в книге «Чужой разум»), но позже было установлено, что у этого животного имелась жесткая внутренняя конструкция, напоминающая «гладиус» современных кальмаров, что отличает его от осьминога; вероятно, это животное было ближе к адскому кальмару-вампиру; см.: Isabelle Kruta et al., "Proteroctopus ribeti in Coleoid Evolution," Palaeontology 59, no. 6 (2016): 767–73.

118

См.: Gabriella H. Wolf, Nicholas J. Strausfeld, "Genealogical Correspondence of a Forebrain Centre Implies an Executive Brain in the Protostome – Deuterostome Bilaterian Ancestor," Philosophical Transactions of the Royal Society B 371 (2016): 20150055.

119

См.: Eric Edsinger, Gül Dölen, "A Conserved Role for Serotonergic Neurotransmission in Mediating Social Behavior in Octopus," Current Biology 28, no. 19 (2018): 3136–42.e4.

120

В первой редакции книги «Cephalopod Behaviour», (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1996).

121

Они опубликовали несколько статей по теме; некоторыми я пользовался в процессе работы над книгой: Tamar Gutnick et al., "Octopus vulgaris Uses Visual Information to Determine the Location of Its Arm," Current Biology 21, no. 6 (2011): 460–62; Letizia Zullo et al., "Nonsomatotopic Organization of the Higher Motor Centers in Octopus," Current Biology 19, no. 19 (2009): 1632–36; и Hochner's "How Nervous Systems Evolve in Relation to Their Embodiment: What We Can Learn from Octopuses and Other Molluscs," Brain, Behavior, and Evolution 82 (2013): 19–30.

122

См.: Lesley J. Rogers, Giorgio Vallortigara, Richard Andrew, «Divided Brains: The Biology and Behaviour of Brain Asymmetries» (Cambridge UK: Cambridge University Press, 2013), и Giorgio Vallortigara, Lesley J. Rogers, Angelo Bisazza, "Possible Evolutionary Origins of Cognitive Brain Lateralization," Brain Research Reviews 30 (1999): 164–75.

123

См.: Alexandra K. Schnell et al., "Lateralization of Eye Use in Cuttlefish: Opposite Direction for Anti-Predatory and Predatory Behaviors," Frontiers in Physiology 7 (2016): 620.

124

Первая из них была описана еще в «Чужом разуме». См. также последнюю статью Дэвида Шила и др., "Octopus Engineering, Intentional and Inadvertent," Communicative & Integrative Biology 11, no. 1 (2018): e1395994. Поведению осьминогов также посвящена статья: Scheel, Godfrey-Smith, Matthew Lawrence, "Signal Use by Octopuses in Agonistic Interactions," Current Biology 26, no. 3 (2016): 377–82.

125

Из этого правила есть исключение – это некоторые глубоководные виды. См. седьмую главу книги «Чужой разум».

126

В работе "Signal Use by Octopuses in Agonistic Interactions" мы перечислили известные нам исключения, к которым отнесли двенадцать видов.

127

См.: David Scheel et al., "A Second Site Occupied by Octopus tetricus at High Densities, with Notes on Their Ecology and Behavior," Marine and Freshwater Behaviour and Physiology 50, no. 4 (2017): 285–91.

128

Сейчас мы готовим к публикации статью, ему посвященную. Ее рабочее название «Осьминоги бросаются мусором, часто попадая в других, и у этого поведения есть последствия» ("Octopuses Throw Debris, Often Hitting Others, with Behavioral Consequences").

129

См. ее работу "What Is in an Octopus's Mind?" Animal Sentience 2019.209.

130

См. книгу Шона Галлахера «How the Body Shapes the Mind» (Oxford, UK: Clarendon Press / Oxford University Press, 2005), где обсуждается этот случай.

131

Случай описан в статье Бена Гуарино "Inside the Grand and Sometimes Slimy Plan to Turn Octopuses into Lab Animals," The Washington Post, March 3, 2019.

132

Я имею в виду статью "The Octopus with Two Brains: How Are Distributed and Central Representations Integrated in the Octopus Central Nervous System?" в Cephalopod Cognition, ed. Anne-Sophie Darmaillacq, Ludovic Dickel, and Jennifer Mather (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2014), 94–122. Карлс-Диаманте излагает свои рассуждения в статье "The Octopus and the Unity of Consciousness," Biology and Philosophy 32, no. 6 (2017): 1269–87.

133

Adrian Tchaikovsky, Children of Ruin (New York: Orbit / Hachette, 2019).

134

Статья Томаса Нагеля, написанная в 1971 году, нисколько не устарела и дает прекрасное представление о вопросе: "Brain Bisection and the Unity of Consciousness," Synthese 22, n¾3/4 (1971): 396–413. Тим Бейн в книге «The Unity of Consciousness (Oxford, UK: Oxford University Press, 2010) тщательно исследовал вопросы цельности. В работе над этой частью мне очень пригодилась книга Элизабет Шехтер «Self-Consciousness and "Split" Brains: The Minds' I» (Oxford, UK: Oxford University Press, 2018).

135

На протяжении многих лет она в том или ином виде всплывала в рассуждениях ряда ученых, которые зачастую не углублялись в детали. Майкл Тай в книге «Consciousness and Persons: Unity and Identity» (Cambridge, MA: MIT Press, 2003) и Адриан Доуни в статье, обсуждаемой далее, приводят больше подробностей. Элизабет Шехтер пишет, что впервые гипотезу выдвинул Джером Шаффер в статье "Personal Identity: The Implications of Brain Bisection and Brain Transplants," The Journal of Medicine and Philosophy 2, no. 2 (1977): 147–61.

136

Я говорю о книге, на которую уже ссылался вышe, «Self-Consciousness and "Split" Brains».

137

Иногда даже в обыденной жизни пациенты с расщепленным мозгом демонстрируют признаки постоянного раздвоения; описаны случаи, когда одна рука пытается надеть рубашку или достать сигарету, а другая ей мешает. Если бы такое поведение встречалось часто, заманчиво было бы предположить, что в одной голове постоянно присутствуют два разума (как думает Шехтер). Может, иногда это действительно так, а в других случаях в психике больше целостности? Подробнее я рассматриваю эти феномены в статье "Integration, Lateralization, and Animal Experience" (Интеграция, латерализация и субъективный опыт животных) в журнале «Mind and Language».

138

См. ее работу "Action, the Unity of Consciousness, and Vehicle Externalism," в сборнике The Unity of Consciousness: Binding, Integration, and Dissociation», ed. Axel Cleeremans (Oxford, UK: Oxford University Press, 2003).

139

См. его статью "Split-Brain Syndrome and Extended Perceptual Consciousness," Phenomenology and the Cognitive Sciences 17 (2018): 787–811.

140

В своих рассуждениях я опирался прежде всего на статью Джеймса Блэкмона "Hemispherectomies and Independently Conscious Brain Regions," Journal of Cognition and Neuroethics 3, no. 4 (2016): 1–26. Цитаты, приведенные в тексте, взяты из поста в его блоге: jcblackmon.com/general/the-wada-test-for-philosophers-what-is-it-like-to-be-a-proper-part-of-your-own-brain-losing-and-regaining-other-proper-parts-of-your-brain, в котором, в свою очередь, используются данные общедоступного веб-сайта об эпилепсии: epilepsy.com/connect/forums/surgery-and-devices/wada-test-1.

Крайняя разновидность этой версии – представление, что мозг содержит множество отдельных сознаний; его разрабатывает, и очень подробно, нейроученый Семир Зеки. Суть его позиции изложена в статье "The Disunity of Consciousness," Trends in Cognitive Sciences 7, no. 5 (2003): 214–18.

141

Шехтер описывала такую вероятность в своей ранней статье, отстаивая ее обоснованность: "Partial Unity of Consciousness: A Preliminary Defense," в Sensory Integration and the Unity of Consciousness, ed. David J. Bennett and Christopher S. Hill (Cambridge, MA: MIT Press, 2014), 347–73.

142

Роджер Сперри в отрывке, использованном Шехтер, утверждает, что каждое полушарие хранит собственные воспоминания, недоступные другому. (См. его работу "Hemisphere Deconnection and Unity in Conscious Awareness," American Psychologist 23, no. 10 [1968]: 723–33). Это предполагает, что два разума присутствуют в одной голове постоянно. Но Сперри в своей статье и в других материалах, которые я читал, похоже, говорит о воспоминаниях, отложившихся на одной стадии и вызываемых на другой стадии того же эксперимента. Это дело другое – возможно, все так и есть, если воспоминания сохраняют связь с каким-то одним из полушарий на протяжении длительного времени. Тогда у нас появляется дополнительный повод думать о состоянии двух разумов как о постоянном.

143

В этом отрывке я использую некоторые материалы из заметки "Octopus Experience," Animal Sentience 2019.270, комментария к статье Дженнифер Мазер "What Is in an Octopus's Mind?" Между прочим, некоторые иглокожие предположительно могут видеть – различать объекты – всей поверхностью тела, см.: Divya Yerramilli, Sönke Johnsen, "Spatial Vision in the Purple Sea Urchin Strongylocentrotus purpuratus (Echinoidea)," Journal of Experimental Biology 213, no. 2 (2010): 249–55.

144

Возможно, и раньше; см.: James G. Gehling, "Earliest Known Echinoderm – A New Ediacaran Fossil from the Pound Subgroup of South Australia," Alcheringa 11, no. 4 (1987): 337–45. См.: Samuel Zamora, Imran A. Rahman, Andrew B. Smith, "Plated Cambrian Bilaterians Reveal the Earliest Stages of Echinoderm Evolution," PLOS One 7, no. 6 (2012): e38296; здесь описывается, как они отказались от билатерального строения тела, и есть прекрасные иллюстрации. Я думаю, что возле Октополиса я наткнулся на звезд вида Antedon loveni.

145

«This is Your Inner Fish: A Journey into the 3.5-Billion-Year History of the Human Body» (New York: Pantheon, 2008). [Нил Шубин. Внутренняя рыба. История человеческого тела с древнейших времен до наших дней. – М.: АСТ; CORPUS, 2021. – Прим. ред.]

146

Основным источником сведений здесь стала для меня книга Джона Лонга «The Rise of Fishes: 500 Million Years of Evolution» (Расцвет рыб); Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1995. Книга изобилует обсуждением эволюционных лестниц и шкал – подход, который я периодически критикую. Отличную книгу, посвященную ранним этапам эволюции позвоночных, где особое внимание уделяется сознанию, написали Тодд Фейнберг и Джон Маллатт: «The Ancient Origins of Consciousness: How the Brain Created Experience» (Cambridge, MA: MIT Press, 2016). Недавно вышла статья, в которой доказывается важность условий прибрежных зон моря на ранних этапах эволюции рыб: Lauren Sallan et al., "The Nearshore Cradle of Early Vertebrate Diversification," Science 362 (2018): 460–64 (еще одна отлично иллюстрированная статья).

147

См. его работу "Evolution and Tinkering," Science 196 (1977): 1161–66.

148

Его цитирует SBS News: "Я думал, это ножи для мяса. Они острые." (sbs.com.au/news/rare-set-of-mega-shark-teeth-from-prehistoric-species-unearthed). Акулы Carcharocles angustidens в длину достигали девяти и более метров.

149

См.: Sönke Johnsen, Kenneth J. Lohmann, "The Physics and Neurobiology of Magnetoreception," Nature Reviews Neuroscience 6 (2005): 703–12.

150

Но, видимо, она не самая крупная в истории; самой большой, похоже, была Leedsichthys problematicus, жившая в эру динозавров.

151

Эту информацию я почерпнул из сериала BBC TV «Голубая планета II» (2017). Замечание о половой принадлежности акулы, за которой я наблюдал: на рифе Нигалу самцы встречаются в три раза чаще самок. Причина этого неизвестна.

152

См.: Darja Obradovic Wagner, Per Aspenberg, "Where Did Bone Come From?" Acta Orthopaedica 82, no. 4 (2011): 393–98.

153

Здесь мне очень пригодилась статья Horst Bleckmann, Randy Zelick, "Lateral Line System of Fish," Integrative Zoology 4, no. 1 (2009): 13–25. Тем, кто особенно интересуется боковой линией, рекомендую книгу: Sheryl Coombs et al., eds., The Lateral Line System (New York: Springer, 2014). Описание «осязания на расстоянии» есть в статье John Montgomery, Horst Bleckmann, Sheryl Coombs, "Sensory Ecology and Neuroethology of the Lateral Line," в The Lateral Line System, 121–50.

154

Здесь я использую следующие статьи: Bernd Fritzsch, Hans Straka, "Evolution of Vertebrate Mechanosensory Hair Cells and Inner Ears: Toward Identifying Stimuli That Select Mutation Driven Altered Morphologies," Journal of Comparative Physiology A 200, no. 1 (2014): 5–18; Bernd U. Budelmann and Horst Bleckmann, "A Lateral Line Analogue in Cephalopods: Water Waves Generate Microphonic Potentials in the Epidermal Head Lines of Sepia and Lolliguncula," Journal of Comparative Physiology A 164, no. 1 (1988): 1–5.

155

Bleckmann and Zelick, "Lateral Line System of Fish." Боковая линия вносит значительный вклад во взаимосвязь ощущения и действия: John C. Montgomery, David Bodznick, "An Adaptive Filter That Cancels Self-Induced Noise in the Electrosensory and Lateral Line Mechanosensory Systems of Fish," Neuroscience Letters 174, no. 2 (1994): 145–48.

156

Bleckmann и Zelick, "Lateral Line System of Fish." Эта рыба использует информацию, поступающую от боковой линии, для создания ментальной карты своего окружения: Theresa Burt de Perera, "Spatial Parameters Encoded in the Spatial Map of the Blind Mexican Cave Fish, Astyanax fasciatus," Animal Behaviour 68, no. 2 (2004): 291–95.

157

lare V. H. Baker, Melinda S. Modrell, J. Andrew Gillis, "The Evolution and Development of Vertebrate Lateral Line Electroreceptors," The Journal of Experimental Biology 216, pt. 13 (2013): 2515–22, и Nathaniel B. Sawtell, Alan Williams, Curtis C. Bell, "From Sparks to Spikes: Information Processing in the Electrosensory Systems of Fish," Current Opinion in Neurobiology 15, no. 4 (2005): 437–43. Из всех сухопутных животных чувствовать электрические поля могут только однопроходные яйцекладущие (утконос, ехидна), см.: John D. Pettigrew, "Electroreception in Monotremes," Journal of Experimental Biology 202 (1999): 1447–54.

158

См.: elasmo-research.org/education/topics/d_functions_of_hammer.htm.

159

«В силу всеобщего интереса нужно рассказать об умении сомов предсказывать землетрясения. Пока что это наилучшим образом задокументированный случай реакции животного перед сильным толчком. Серия статей, опубликованных в Японии в начале 1930-х, в которых описывается статистически значимое изменение поведения за несколько часов перед землетрясением, была проверена Маттейсом Калмейном в 1974 году. Японские авторы приводили свидетельства того, что адекватным стимулом выступали электрические потенциалы Земли. Позже количественные исследования чувствительности сомов и величины потенциалов, предваряющих основной толчок (которые не всегда сопровождают землетрясения и, вероятно, специфичны для определенных регионов), показали, что сигналы значительно превосходили пороговые величины, и подтвердили старые наблюдения». Theodore H. Bullock, "Electroreception," Annual Review of Neuroscience 5 (1982): 121–70, p. 128.

160

См., например: Prasong J. Mekdara et al., "The Effects of Lateral Line Ablation and Regeneration in Schooling Giant Danios," Journal of Experimental Biology 221 (2018): jeb175166.

161

Это были рыбы вида Fistularia commersonii.

162

В этой части я опирался на статью Redouan Bshary, Culum Brown, "Fish Cognition," Current Biology 24, no. 19 (2014): R947–50, и отзывы на нее. Также я пользовался книгой Джонатана Балкомба «What a Fish Knows: The Inner Lives of Our Underwater Cousins» (New York: Scientific American / Farrar, Straus and Giroux, 2016). Что касается умения рыб считать, см.: Christian Agrillo et al., "Use of Number by Fish," PLOS One 4, no. 3 (2009): e4786. Эксперименты по распознаванию музыкальных стилей описаны в книге Балкомба.

163

См.: Nicholas K. Humphrey, "The Social Function of Intellect," в Growing Points in Ethology, ed. P. P. G. Bateson and R. A. Hinde (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1976), 303–17.

164

Matz Larsson, "Why Do Fish School?" Current Zoology 58, no. 1 (2012): 116–28. Интересно, не участвуют ли в скосячивании вертикальные желтые полосы, расположенные на хвосте у многих серебристых рыб, в том числе у желтохвостов, – возможно, они дают зрительную опору для движения и ориентации в пространстве? Тогда каждая отдельная рыба выигрывала бы от своей заметности и предсказуемости. Но, чтобы облегчить жизнь другим рыбам или косяку в целом, этого недостаточно.

165

См., в ряду других работ, статью Томаса Ридлингера "Sartre's Rite of Passage," Journal of Transpersonal Psychology 14, no. 2 (1982): 105–23.

166

См.: Jeremy R. Kendal et al., "Nine-Spined Sticklebacks Deploy a Hill-Climbing Social Learning Strategy," Behavioral Ecology 20, no. 2 (2009): 238–44; Stefan Schuster et al., "Animal Cognition: How Archer Fish Learn to Down Rapidly Moving Targets," Current Biology 16, no. 4 (2006): 378–83; Logan Grosenick, Trisha S. Clement, and Russell D. Fernald, "Fish Can Infer Social Rank by Observation Alone," Nature 445 (2007): 429–32.

167

См.: Ana Pinto et al., "Cleaner Wrasses Labroides dimidiatus Are More Cooperative in the Presence of an Audience," Current Biology 21, no. 13 (2011): 1140–44.

168

Их сотрудничеству посвящено немало статей, например: Annemarie Kramer, James L. Van Tassell, Robert A. Patzner, "A Comparative Study of Two Goby Shrimp Associations in the Caribbean Sea," Symbiosis 49 (2009): 137–141.

169

Alexander L. Vail, Andrea Manica, Redouan Bshary, "Referential Gestures in Fish Collaborative Hunting," Nature Communcations 4 (2013): 1765.

170

Я опирался на работу Дэвида Миллетта "Hans Berger: From Psychic Energy to the EEG," Perspectives in Biology and Medicine 44, no. 4 (2001): 522–42. В ряде источников факты биографии Бергера выглядят недостоверными.

171

Цитата приведена в статье Миллетта "Hans Berger: From Psychic Energy to the EEG."

172

Предшественником Бергера в этой области был Владимир Владимирович Правдич-Неминский. Он попал под каток советских репрессий и был лишен возможности продолжать работу.

После смерти Бергера его какое-то время считали противником нацизма, но новые исследования доказывают, что это неправда. См.: Lawrence A. Zeidman, James Stone, Daniel Kondziella, "New Revelations About Hans Berger, Father of the Electroencephalogram (EEG), and His Ties to the Third Reich," Journal of Child Neurology 29, no. 7 (2014): 1002–10.

173

Я говорю здесь не о корпускулярно-волновом дуализме в феномене электромагнетизма; термин используется мной неформально. В этой главе я стараюсь уделять магнитным полям как можно меньше внимания.

174

Здесь и далее при обсуждении ритмов и полей я опираюсь на книгу Дьёрдя Бужаки «Rhythms of the Brain» (Oxford, UK: Oxford University Press, 2006) и на (гораздо более техническую, но весьма полезную статью) György Buzsáki, Costas A. Anastassiou, Christof Koch, "The Origin of Extracellular Fields and Currents – EEG, ECoG, LFP and Spikes," Nature Reviews Neuroscience 13 (2012): 407–20. Мысль о том, что спайки не играют ведущей роли в возникновении паттернов ЭЭГ, остается спорной; все зависит от конкретной ситуации и от конкретного паттерна ЭЭГ; см. вышеупомянутую статью.

175

См., например: Theodore H. Bullock, "Ongoing Compound Field Potentials from Octopus Brain Are Labile and Vertebrate-Like," Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 57, no. 5 (1984): 473–83; R. Aoki et al., "Recording and Spectrum Analysis of the Planarian Electroencephalogram," Neuroscience 159, no. 2 (2009): 908–14; Bruno van Swinderen and Ralph J. Greenspan, "Salience Modulates 20–30 Hz Brain Activity in Drosophila," Nature Neuroscience 6 (2003): 579–86; Fidel Ramón et al., "Slow Wave Sleep in Crayfish," Proceedings of the National Academy of Sciences USA 101, no. 32 (2004): 11857–61.

176

См.: György Buzsáki, «Rhythms of the Brain»; Rodolfo R. Llinás, «I of the Vortex: From Neurons to Self» (Cambridge, MA: MIT Press, 2001); Wolf Singer, "Neuronal Oscillations: Unavoidable and Useful?" European Journal of Neuroscience 48, no. 7 (2018): 2389–98; Conrado A. Bosman, Carien S. Lansink, and Cyriel M. A. Pennartz, "Functions of Gamma-Band Synchronization in Cognition: From Single Circuits to Functional Diversity Across Cortical and Subcortical Systems," European Journal of Neuroscience 39, no. 11 (2014): 1982–99.

177

О ней крайне мало известно. Я брал информацию из статьи François Clarac, Edouard Pearlstein, "Invertebrate Preparations and Their Contribution to Neurobiology in the Second Half of the 20th Century," Brain Research Reviews 54, no. 1 (2007): 113–61.

178

Макклинток в конце концов получила Нобелевскую премию. Вклад Маргулис обсуждается в книге, процитированной во второй главе: John Archibald's «One Plus One Equals One». Подробнее о Макклинток см.: Evelyn Fox Keller, A Feeling for the Organism: The Life and Work of Barbara McClintock (New York: Henry Holt, 1983).

179

"Effects Evoked in an Axon by the Activity of a Contiguous One," Journal of Neurophysiology 5, no. 2 (1942): 89–108. Исследование проводилось на каракатицах.

180

См: Costas A. Anastassiou et al., "Ephaptic Coupling of Cortical Neurons," Nature Neuroscience 14, no. 2 (2011): 217–23; Chia-Chu Chiang et al., "Slow Periodic Activity in the Longitudinal Hippocampal Slice Can Self-Propagate Non-Synaptically by a Mechanism Consistent with Ephaptic Coupling," Journal of Physiology 597, no. 1 (2019): 249–69; Costas A. Anastassiou and Christof Koch, "Ephaptic Coupling to Endogenous Electric Field Activity: Why Bother?" Current Opinion in Neurobiology 31 (2015): 95–103.

181

См.: "Ephaptic Coupling to Endogenous Electric Field Activity: Why Bother?"

182

Это уже упомянутая "I of the Vortex: From Neurons to Self".

В своей статье "Review of György Buzsáki's book Rhythms of the Brain," Neuroscience 149 (2007): 726–27, Льинас склоняется ко второй опции из списка, который я привожу в тексте, – к мысли, что синхронизированная активность важна, а поля и их колебания – нет, но при этом делает оговорку: «Удивительно, но ряд авторов считает, что эти ритмы "излучаются" мозгом и представляют собой квинтэссенцию его функций. Это так же абсурдно, как считать электрические поля, зарегистрированные вне клеток, биологически значимым аспектом нервной проводимости. Напротив, за исключением таких случаев, как ингибирующий эффект активности VIII пары нервов на аксоны клеток Маутнера у костистых рыб, или некоторых случаев "эфаптического модулирования возбудимости нейронов", внеклеточные потенциалы поля – побочный эффект. Они могут сообщить внешнему наблюдателю об электрической когерентности групп нейронов, но сами по себе не более чем тени в пещере Платона».

Новейшие исследования показывают, что это может быть достаточно серьезное «за исключением».

183

См., например: M. Hartbauer et al., "Competition and Cooperation in a Synchronous Bushcricket Chorus," Royal Society Open Science 1, no. 2 (2014): 140167.

184

Вольф Зингер в своей работе "Neuronal Oscillations: Unavoidable and Useful?" ссылается на Гюйгенса как на «голландского часовщика»; это несколько несправедливо по отношению к первооткрывателю колец Сатурна.

185

Она появляется во втором издании известной книги Карла Пирсона «The Grammar of Science» (London: Adam and Charles Black, 1900).

186

На мои взгляды по этому вопросу повлияли работы Розы Као и наши многолетние дискуссии; см. ее труд "Why Computation Isn't Enough: Essays in Neuroscience and the Philosophy of Mind" (PhD dissertation, New York University, 2018).

187

Похожие идеи выдвигались рядом ученых – см.: Susan Pockett, The Nature of Consciousness: A Hypothesis (New York: iUniverse, 2000); E. R. John, "A Field Theory of Consciousness," Consciousness and Cognition 10 (2001): 184–213; Johnjoe McFadden, "Synchronous Firing and Its Influence on the Brain's Electromagnetic Field: Evidence for an Electromagnetic Field Theory of Consciousness," Journal of Consciousness Studies 9, no. 4 (2002): 23–50. В пятой главе я цитировал Джона Сёрла, когда вводил ряд идей о том, что включает в себя опыт, – идей, которые не позволили нам сконцентрироваться исключительно на ощущении. Сам Сёрл называл свой подход к сознанию теорией «единого поля». Я думаю, никакого отношения к физическим полям этот термин не имеет. Смысл идеи поля в статье Сёрла – подчеркнуть, что все аспекты опыта сливаются воедино. В последней главе я использую фразу «эмпирический профиль», чтобы выразить те же идеи, но без всякой привязки к «полям».

188

См.: Francis Crick, Christof Koch, "Towards a Neurobiological Theory of Consciousness," Seminars in the Neurosciences 2 (1990): 263–75. Среди других работ, разрабатывающих эту мысль, статья Джесси Принца "Attention, Working Memory, and Animal Consciousness," The Routledge Handbook of Philosophy of Animal Minds, ed. Kristin Andrews and Jacob Beck (New York: Routledge, 2018), которая обеспечивает нас богатой пищей для размышлений. Гамма-волны – важная новая область исследований, но я смотрю на дело шире и не настаиваю на какой-то особой важности ритмов частотой 40 Герц.

189

См.: van Swinderen and Greenspan, "Salience Modulates 20–30 Hz Brain Activity in Drosophila."

190

Они (Льинас, Бужаки, Зингер, Кох и т. д.) расходятся во многих вещах, но с этим утверждением, вероятно, согласились бы.

191

Как указывает Роза Као, здесь интересно было бы подумать об искусственно выращенных маленьких группах нейронов – так называемых брейндоидах. Они могут демонстрировать некоторые из паттернов, встречающихся в нервных системах.

192

«Теория интегрированной информации» (IIT) исходит из того, что высокая степень интегрированности в системе любого типа наделяет эту систему сознанием (см.: Giulio Tononi, Christof Koch, "Consciousness: Here, There and Everywhere?", Philosophical Transactions of the Royal Society B 370: 20140167). Интегрированность играет важную роль, поскольку связана с другими свойствами – теми самыми, что помогают перекинуть мостик между разумом и материей: быть субъектом и иметь точку зрения.

193

Llinás and Paré, "Of Dreaming and Wakefulness," Neuroscience 44, no. 3 (1991): 521–35: «Мы предполагаем здесь, как уже делали и раньше… что сознание, подобно способности к передвижению, может быть примером скорее внутренней активности, чем сенсорной потребности. Таким образом, мы предполагаем, что сознание – это нечто вроде онейроидного внутреннего состояния, модулируемого, но не генерируемого ощущениями».

194

Björn Merker, "Cortical Gamma Oscillations: The Functional Key Is Activation, Not Cognition," Neuroscience and Biobehavioral Reviews 37, no. 3 (2013): 401–17.

195

См.: Jason A. Dunlop, Gerhard Scholtz, Paul A. Selden, "Water-to-Land Transitions," Arthropod Biology and Evolution: Molecules, Development, Morphology, ed. Alessandro Minelli, Geoffrey Boxshall, Giuseppe Fusco (Berlin: Springer-Verlag, 2013), 417–40. Также см.: Casey W. Dunn, "Evolution: Out of the Ocean," Current Biology 23, no. 6 (2013): R241–43.

196

Еще одна трудность, которую я упоминаю здесь лишь мельком, – это ультрафиолетовое излучение. Она обсуждается в книге George McGhee Jr., «When the Invasion of Land Failed: The Legacy of the Devonian Extinctions» (New York: Columbia University Press, 2013).

197

Dunlop, Scholtz, and Selden, "Water-to-Land Transitions."

198

См.: Richard K. Grosberg, Geerat J. Vermeij, Peter C. Wainwright, "Biodiversity in Water and on Land," Current Biology 22, no. 21 (2012): R900–903.

199

См.: Scarlett R. Howard et al., "Numerical Cognition in Honeybees Enables Addition and Subtraction," Science Advances 5, no. 2 (2019): eaav0961; Aurore Avarguеs-Weber et al., "Simultaneous Mastering of Two Abstract Concepts by the Miniature Brain of Bees," Proceedings of the National Academy of Sciences USA 109, no. 19 (2012): 7481–86; и Olli Loukola et al., "Bumblebees Show Cognitive Flexibility by Improving on an Observed Complex Behavior," Science 355 (2017): 833–36.

200

См.: Vincent Gallo and Lars Chittka, "Cognitive Aspects of Comb-Building in the Honeybee?" Frontiers in Psychology 9 (2018): 900.

201

Мы многое узнали о том, как они сочетают эффективное использование ресурсов и непрерывное поисковое поведение, из следующей работы: Joseph L. Woodgate et al., "Life-Long Radar Tracking of Bumblebees," PLOS ONE 11, no. 8 (2016): e0160333.

202

См.: Jonas N. Richter, Binyamin Hochner, Michael J. Kuba, "Pull or Push? Octopuses Solve a Puzzle Problem," PLOS ONE 11, no. 3 (2016): e0152048.

203

Блестящий анализ идеи сознающего насекомого представлен в статье: Andrew B. Barron, Colin Klein, "What Insects Can Tell Us About the Origins of Consciousness," Proceedings of the National Academy of Sciences USA 113, no. 18 (2016): 4900–908.

204

О пауках я в этой книге не пишу – просто потому, что в ней и так слишком много действующих лиц, – но некоторые пауки демонстрируют удивительные способности к ощущению. Как правило, это пауки, которые не плетут паутин, но охотятся на просторе. Пауки-скакуны (Salticidae) – особенно яркий пример. См.: Robert R. Jackson, Fiona R. Cross, "Spider Cognition," Advances in Insect Physiology 41 (2011): 115–74.

205

Craig H. Eisemann et al., "Do Insects Feel Pain? – A Biological View," Experientia 40 (1984): 164–67.

206

В очень интересной статье Джастина Ситсма и Эдуара Машери "Two Conceptions of Subjective Experience," Philosophical Studies 151, no. 2 (2010): 299–327, исследуется, понимают ли обычные люди концепцию «чувственного» или субъективного опыта так же, как понимают ее философы. Ситсма и Машери обнаружили, что не-философы понимают ее иначе и опытом считают скорее оценку, а чисто чувственные его аспекты (видеть красное, например) считают чем-то иным и малозначащим. Ситсма и Машери, может, и правы относительно бытовой концепции опыта, но бытовое мышление способно заблуждаться. Фейнберг и Маллатт в книге «Ancient Origins of Consciousness» выделяют три вида сознания: чувственное (экстерорецептивное), аффективное и интероцептивное.

207

См.: Lynne U. Snedden et al., "Defining and Assessing Animal Pain," Animal Behaviour 97 (2014): 201–12.

208

Julia Groening, Dustin Venini, Mandyam V. Srinivasan, "In Search of Evidence for the Experience of Pain in Honeybees: A Self-Administration Study," Scientific Reports 7 (2017): 45825.

209

См.: Edgar T. Walters, "Nociceptive Biology of Molluscs and Arthropods: Evolutionary Clues About Functions and Mechanisms Potentially Related to Pain," Frontiers in Physiology 9 (2018): 1049, и Robyn J. Crook, E. T. Walters, "Nociceptive Behavior and Physiology of Molluscs: Animal Welfare Implications," ILAR Journal 52, no. 2 (2011): 185–95.

210

См.: Melissa Bateson et al., "Agitated Honeybees Exhibit Pessimistic Cognitive Biases," Current Biology 21, no. 12 (2011): 1070–73. См. также статью об оптимизме: Clint Perry, Luigi Baciadonna, Lars Chittka, "Unexpected Rewards Induce Dopamine-Dependent Positive Emotion – Like State Changes in Bumblebees," Science 353 (2016): 1529–31; Клинт Перри – это псевдоним Куин Сольви.

211

В книге Симоны Гинзбург и Евы Яблонки «Evolution of the Sensitive Soul: Learning and the Origins of Consciousness» (Cambridge, MA: MIT Press, 2019) эволюция «неограниченного ассоциативного научения» представляется рубежом, отмечающим появление сознания. Я не спорю, что этот вид научения стал очень важным новшеством, но не вижу его прямой связи с сознанием, отчасти из-за данных, полученных в исследованиях эмоциональноподобных состояний у простых животных.

212

Винкворт ведет канал на YouTube: youtube.com/user/swinkworth.

213

В статье "Review of Other Minds," Biology & Philosophy 34, no. 1 (2019): 2.

214

См. труд Майкла Тая «Tense Bees and Shell-Shocked Crabs: Are Animals Conscious?» (Oxford, UK: Oxford University Press, 2016). См. также: Lynne U. Sneddon, "Nociception," Fish Physiology 25 (2006): 153–78.

215

См.: Marta Soares et al., "Tactile Stimulation Lowers Stress in Fish," Nature Communications 2 (2011): 534.

216

"Nociceptive Behavior and Physiology of Molluscs: Animal Welfare Implications."

217

Что касается насекомых, тут есть еще одна сложность. Я писал о «насекомом», имея в виду существование животного как единого целого. Но частью необычного образа жизни насекомых является метаморфоз – превращение из личинки во взрослую особь, из гусеницы в бабочку. Многие насекомые живут, по существу, две жизни, одну – до метаморфоза, другую – после. В процессе метаморфоза тело насекомого полностью разрушается и собирается заново. Что касается насекомых, о которых мы говорим, именно для взрослой особи, а не для личинки, характерны хорошо развитые ощущения и сложные движения. (Часто у личинок есть глаза, но очень простые.) С другой стороны, личинки чувствительней к повреждениям. На взрослой стадии у насекомых есть возможность оберегать травмированную часть тела, однако они этого не делают. Личинка, может, и чувствительней, но, скорее всего, она просто не способна ухаживать за повреждениями, даже если бы хотела. И в то же время эмоциональноподобные состояния, обнаруженные в исследованиях Бейтсона и Перри, наблюдались у взрослых особей, и я не знаю, достаточно ли сложно поведение личинок, чтобы они могли испытывать оптимизм и пессимизм.

218

Книга Карла Дж. Никласа «The Evolutionary Biology of Plants» (Chicago: University of Chicago Press, 1997) сравнительно не нова, но очень интересна. Новые данные о ранних стадиях этого процесса есть в статьях: Charles H. Wellman, "The Invasion of the Land by Plants: When and Where?" New Phytologist 188, no. 2 (2010): 306–309, и Jennifer L. Morris et al., "The Timescale of Early Land Plant Evolution," Proceedings of the National Academy of Sciences USA 115, no. 10 (2018): E2274–83. О способах фотосинтеза у различных животных см.: Mary E. Rumpho et al., "The Making of a Photosynthetic Animal," Journal of Experimental Biology 214 (2011): 303–311. Следы мобильности сохраняются у многих растений, если иметь в виду их репродуктивные клетки. Мужские гаметы папоротников и саговниковых, как и некоторых других растений, снабжены жгутиками и плывут по воде к месту оплодотворения. Подвижность у растений сохранилась только на краткой стадии жизненного цикла. Вести жизнь более подвижную растениям мешают толстые стенки их клеток; чтобы двигаться, им пришлось бы что-то с ними сделать.

219

Я спрашивал Монику Гальяно, автора книги «Thus Spoke the Plant» (Berkeley, CA: North Atlantic Books, 2018). Она утверждает, что растения демонстрируют простые формы научения; см., в частности: Monica Gagliano et al., "Learning by Association in Plants," Scientific Reports 6 (2016): 38427. Речь идет о вьющихся растениях.

Вьющиеся и ползучие растения чаще всего относятся к покрытосеменным, цветковым, за некоторыми исключениями (род Gnetum относится к голосеменным, а Lygodium – это папоротники).

220

См. книгу «Способность к движению у растений («The Power of Movement of Plants», London: John Murray, 1880), которую Чарльз написал в соавторстве с сыном Фрэнсисом.

221

См.: Masatsugu Toyota et al., "Glutamate Triggers Long-Distance, Calcium-Based Plant Defense Signaling," Science 361 (2018): 1112–15.

222

См.: Иоганн Вольфганг фон Гёте, «Опыт о метаморфозе растений» (1790) и Эразм Дарвин, «Фитология» (1800).

223

В этом контексте интересно было бы подумать о нервных системах модулярных организмов вроде кораллов и мшанок: у каждого «зоида» своя нервная система.

224

Цитата взята из передачи BBC, посвященной ощущению у растений: "Растения слышат, видят, обоняют – и реагируют» ("Plants Can See, Hear and Smell – and Respond," BBC Earth, January 10, 2017).

225

См.: Gabriel R. A. de Toledo et al., "Plant Electrome: The Electrical Dimension of Plant Life," Theoretical and Experimental Plant Physiology 31 (2019): 21–46.

226

Термин сомнительный, в том числе по причинам, вынесенным в заголовок статьи Памелы Лайон "Of What Is 'Minimal Cognition' the Half-Baked Version?" Adaptive Behavior, September 2019. См. также: Jules Smith-Ferguson, Madeleine Beekman, "Who Needs a Brain? Slime Moulds, Behavioural Ecology and Minimal Cognition," Adaptive Behavior, January 2019.

227

Здесь я опираюсь на книгу Дженнифер Клэк «Обретая почву» (Gaining Ground: The Origin and Evolution of Tetrapods, 2nd ed., Bloomington: University of Indiana Press, 2012) и статью Miriam Ashley-Ross et al., "Vertebrate Land Invasions – Past, Present, and Future: An Introduction to the Symposium," Integrative and Comparative Biology 53, no. 2 (2013): 192–96.

228

О глотании у угря см.: Sam Van Wassenbergh, "Kinematics of Terrestrial Capture of Prey by the Eel-Catfish Channallabes apus," Integrative and Comparative Biology 53, no. 2 (2013): 258–68.

229

Это часто считается основным препятствием. С другой стороны, новые исследования предполагают, что репродукция на суше не должна была представлять такой серьезной проблемы, как кажется: некоторые современные рыбы, из тех, что обычно не выходят из воды, делают вылазки на сушу, чтобы отложить икру. Некоторые оставляют икринки на суше в краткий промежуток времени между приливами. Маленькие рыбки пиррулины (Copella arnoldi) спариваются, совершая зрелищный совместный прыжок на нависающий над водой лист, где и откладывают икру. Затем самец обрызгивает икринки, увлажняя их каждые несколько минут до тех пор, пока не вылупятся мальки, которые падают обратно в воду. Вероятно, в таких случаях суша – хорошее место для откладывания икры благодаря обилию кислорода и, вероятно, высокой температуре среды. На суше есть свои преимущества – и свои неудобства. См.: Karen L. M. Martin, A. L. Carter, "Brave New Propagules: Terrestrial Embryos in Anamniotic Eggs," Integrative and Comparative Biology 53, no. 2 (2013): 233–47.

230

Здесь и далее моим основным источником была книга Стивена Брусатти «The Rise and Fall of the Dinosaurs: A New History of Their Lost World» (New York: William Morrow, 2018).

231

Возможно, она появилась у стволовых (прото) млекопитающих еще до триасового периода; этот вопрос окончательно не решен. Здесь важно помнить, что эндотермия – это выработка собственного тепла, а эктотермия – использование тепла внешней среды; гомойотермия – способность сохранять постоянную температуру тела, а пойкилотермия – состояние, при котором температура меняется в широких пределах. Мы, млекопитающие, – эндотермные и пойкилотермные животные. См. статью Michael S. Hedrick, Stanley S. Hillman, "What Drove the Evolution of Endothermy?" Journal of Experimental Biology 219 (2016): 300–301. В ней авторы пересматривают ранние, классические труды по этой теме.

232

См.: Benjamin W. Tatler, David O'Carroll, Simon B. Laughlin, "Temperature and the Temporal Resolving Power of Fly Photoreceptors," Journal of Comparative Physiology A 186, no. 4 (2000): 399–407.

233

См.: Barbara A. Block et al., "Evolution of Endothermy in Fish: Mapping Physiological Traits on a Molecular Phylogeny," Science 260 (1993): 210–14, и Kerstin A. Fritsches, Richard W. Brill, Eric J. Warrant, "Warm Eyes Provide Superior Vision in Swordfishes," Current Biology 15, no. 1 (2005): 55–58. Я благодарен Биллу Блессингу, который заставил меня задуматься над этим вопросом.

234

См. Jorge Cubo et al., "Bone Histology of Azendohsaurus laaroussii: Implications for the Evolution of Thermometabolism in Archosauromorpha," Paleobiology 45, no. 2 (2019): 317–30.

235

См. книгу Брусатти «The Rise and Fall of the Dinosaurs».

236

Здесь мне очень пригодилась серия статей Джорджо Валлортигара и Лесли Роджерс (моя огромная благодарность Лесли Роджерс за помощь с этим материалом). См.: Giorgio Vallortigara, "Comparative Neuropsychology of the Dual Brain: A Stroll through Animals' Left and Right Perceptual Worlds," Brain and Language 73, no. 2 (2000): 189–219, и Lesley J. Rogers, "A Matter of Degree: Strength of Brain Asymmetry and Behaviour," Symmetry 9, no. 4 (2017): 57. Основные сведения по теме собраны в книге Роджерс, Валлортигара и Эндрю «Divided Brains: The Biology and Behaviour of Brain Asymmetries».

237

См.: Vallortigara, "Comparative Neuropsychology of the Dual Brain." Он же описывает исследование, проведенное на жабах.

238

Вот отрывок из уже упоминавшейся статьи Валлортигара: «Таким животным, как рыбы и рептилии, свойственны одновременно две черты: во-первых, глаза у них расположены по бокам головы (а значит, каждый имеет ограниченный доступ к зрительному полю другого), а во-вторых, у них очень ограничено число межполушарных связей. У них нет структуры, подобной мозолистому телу; есть лишь небольшая передняя комиссура и маленькая межполушарная гиппокампальная комиссура, связывающая области в дорсальной части конечного мозга. Нейроанатомически их можно считать очень близкими к случаям "расщепленного мозга"» (см.: Deckel, 1995, 1997).

Деккель работал с ящерицами анолисами и часто сравнивал их мозг с расщепленным: «В отличие от млекопитающих, устройство зрительной системы анолисов можно в некотором смысле расценивать как пример "расщепленного мозга", то есть состояния, когда левое полушарие мозга практически ничего "не знает" об информации, получаемой и обрабатываемой правым полушарием» (A. Wallace Deckel, "Laterality of Aggressive Responses in Anolis," Journal of Experimental Zoology 272, no. 3 (1995): 194–200).

239

См.: Theresa Burt de Perera, Victoria A. Braithwaite, "Laterality in a Non-Visual Sensory Modality – The Lateral Line of Fish," Current Biology 15, no. 7 (2005): R241–42. Виктория Брейтуэйт скончалась, когда я дописывал книгу. Она проделала потрясающую работу по изучению чувствительности рыб, и, хотя я не был с ней близко знаком, мне кажется, она была замечательным человеком.

240

При этом само спасение бегством кажется координированным действием тела как целого; к бегству готовятся щупальца не только с окрашенной стороны. Иногда осьминог удирает на реактивной тяге, и его конечности расслаблены и стелются по воде, что не требует усилий. Но в других случаях осьминог удирает, активно работая всеми восемью конечностями. (В последней главе книги «Чужой разум» есть рисунок окрашенного наполовину осьминога.)

241

См.: Laura Jimеnez Ortega et al., "Limits of Intraocular and Interocular Transfer in Pigeons," Behavioural Brain Research 193, no. 1 (2008): 69–78.

242

См.: Rodrigo Suаrez et al., "A Pan-Mammalian Map of Interhemispheric Brain Connections Predates the Evolution of the Corpus Callosum," Proceedings of the National Academy of Sciences USA 115, no. 38 (2018): 9622–27. Авторы пишут, что «у людей с врожденным отсутствием мозолистого тела, но с сохранными межполушарными интегративными функциями часто имеются компенсаторные межполушарные связи, осуществляющиеся через переднюю комиссуру, напоминающую коннектом неплацентарных млекопитающих».

243

См.: "Comparative Neuropsychology of the Dual Brain."

244

Выше я сравнивал состояние «расщепленного мозга» с процедурой Вады, в которой верхние зоны двух полушарий мозга пациента поочередно погружаются в сон. В предыдущих дискуссиях на тест Вады ссылались как на доказательство возможности «быстрого переключения» у пациентов с расщепленным мозгом. Тест Вады не затрагивает мозолистого тела, следовательно, обе половины мозга при проведении процедуры, а также и целый мозг вне ее обладают теми типами внутренней связанности, которые обеспечивают синхронизацию крупномасштабных динамических паттернов. В расщепленном мозге в состоянии «одного разума» большая часть связей, обеспечивающих синхронизацию крупномасштабных динамических паттернов, отсутствовала бы.

245

См.: Kieran C. R. Fox, Michael Muthukrishna, Susanne Shultz, "The Social and Cultural Roots of Whale and Dolphin Brains," Nature Ecology & Evolution 1 (2017): 1699–705; Lori Marino, Daniel W. McShea, Mark D. Uhen, "Origin and Evolution of Large Brains in Toothed Whales," The Anatomical Record Part A, Discoveries in Molecular Cellular and Evolutionary Biology 281, no. 2 (2004): 1247–55; и Richard C. Connor, "Dolphin Social Intelligence: Complex Alliance Relationships in Bottlenose Dolphins and a Consideration of Selective Environments for Extreme Brain Size Evolution in Mammals," Philosophical Transactions of the Royal Society of London B, Biological Sciences 362 (2007): 587–602.

246

См.: Raymond J. Tarpley, Sam H. Ridgway, "Corpus Callosum Size in Delphinid Cetaceans," Brain, Behavior and Evolution 44, no. 3 (1994): 156–65.

247

Может, потому, что он был рыжий? Считается, что дельфины, в отличие от своих сухопутных родственников, цвета не различают. Считается? Устройство глаза дельфина предполагает цветовую слепоту, но, может, у него, как и у осьминога, есть неочевидные средства различения цвета. Данные исследований поведения неоднозначны; см.: Ulrike Griebel, Axel Schmid, "Spectral Sensitivity and Color Vision in the Bottlenose Dolphin (Tursiops truncatus)," Marine and Freshwater Behaviour and Physiology 35, no. 3 (2002): 129–37. Авторы обнаружили некоторую чувствительность к цвету у одного животного. Как отмечают авторы, ряд новых интересных гипотез, объясняющих цветовое зрение у осьминогов, может иметь отношение и к дельфинам; см.: Alexander L. Stubbs, Christopher W. Stubbs, "Spectral Discrimination in Color Blind Animals via Chromatic Aberration and Pupil Shape," Proceedings of the National Academy of Sciences USA 113, no. 29 (2016): 8206–11.

248

См.: Geerat J. Vermeij, Richard K. Grosberg, "The Great Divergence: When Did Diversity on Land Exceed That in the Sea?" Integrative and Comparative Biology 50, no. 4 (2010): 675–82; и Grosberg, Vermeij, Peter C. Wainwright, "Biodiversity in Water and on Land," Current Biology 22, no. 21 (2012): R900–903.

249

См.: "How the Land Became the Locus of Major Evolutionary Innovations," Current Biology 27, no. 20 (2017): 3178–82.

250

Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени». Proust's Swann's Way, trans. C. K. Scott Moncrieff (New York: Henry Holt, 1922).

251

Его программная статья «Эпизодическая и семантическая память» вошла в сборник под редакцией Энделя Тульвинга и Уэйна Дональдсона «Organization of Memory» (New York: Academic Press, 1972). Пациент Кент Кокрейн первоначально был известен под инициалами "KC."

252

Его жена Дебора Веаринг написала книгу об их жизни, которая называется «Навеки сегодня: записки о любви и амнезии» – «Forever Today: A Memoir of Love and Amnesia» (London: Transworld, 2004). Случай Веаринга описан в статье Оливера Сакса "The Abyss," The New Yorker, September 24, 2007.

253

См.: Donna Rose Addis, Alana T. Wong, Daniel L. Schacter, "Remembering the Past and Imagining the Future: Common and Distinct Neural Substrates During Event Construction and Elaboration," Neuropsychologia 45, no. 7 (2007): 1363–77, и Demis Hassabis, Dharshan Kumaran, Eleanor A. Maguire, "Using Imagination to Understand the Neural Basis of Episodic Memory," Journal of Neuroscience 27, no. 52 (2007): 14365–74. Особенно много я почерпнул из следующих источников: Thomas Suddendorf, Donna Rose Addis, Michael C. Corballis, "Mental Time Travel and the Shaping of the Human Mind," Philosophical Transactions of the Royal Society B 364 (2009): 1317–24; Daniel L. Schacter et al., "The Future of Memory: Remembering, Imagining, and the Brain," Neuron 76, no. 4 (2012): 644–94; Donna Rose Addis, "Are Episodic Memories Special? On the Sameness of Remembered and Imagined Event Simulation," Journal of the Royal Society of New Zealand 48, no. 2–3 (2018): 64–88. Аргумент о припоминании события, как будто наблюдаешь его из другой точки в пространстве, приведен Шактером и Эддис в статье "Memory and Imagination: Perspectives on Constructive Episodic Simulation," которая планируется к публикации в сборнике The Cambridge Handbook of the Imagination под редакцией Анны Абрахам (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2020).

254

См.: "Are Episodic Memories Special?"

255

"The Brain as a Dream State Generator: An Activation-Synthesis Hypothesis of the Dream Process," American Journal of Psychiatry 134, no. 12 (1977): 1335–48. Мои рассуждения о снах в значительной степени опираются на работу Эрин Уомсли и Роберта Стикголда "Dreaming and Offline Memory Processing," Current Biology 20, no. 23 (2010): R1010–13.

256

"The Function of Dream Sleep," Nature 304 (1983): 111–14.

257

Здесь я опираюсь на работу Уомсли и Стикголда "Dreaming and Offline Memory Processing."

258

Это перевод немецкого Dasein, центрального понятия труда Мартина Хайдеггера «Бытие и время» (1927), хотя сам Хайдеггер не считал «здесь-бытие» ("being there") удачным переводом (см.: Hubert L. Dreyfus, Being-in-the-World: A Commentary on Heidegger's "Being and Time" [Cambridge, MA: MIT Press, 1990]). Книга Энди Кларка называется «Being There: Putting Brain, Body, and World Together Again» (MIT Press, 1997). Гегель также использовал термин Dasein в своей книге «Наука логики» (1812–16), но известность выражению подарила работа Хайдеггера.

259

См.: Alex C. Keene, Erik R. Duboue, "The Origins and Evolution of Sleep," Journal of Experimental Biology 221, no. 11 (2018): jeb159533. Что-то вроде сна наблюдается даже у некоторых медуз (кубомедуз).

260

Marcos G. Frank et al., "A Preliminary Analysis of Sleep-Like States in the Cuttlefish Sepia officinalis," PLOS ONE 7, no. 6 (2012): e38125, и Teresa L. Iglesias et al., "Cyclic Nature of the REM Sleep – Like State in the Cuttlefish Sepia officinalis," Journal of Experimental Biology 222 (2019): jeb174862.

261

О них очень много написано. Классический труд – John O'Keefe, Lynn Nadel, «The Hippocampus as a Cognitive Map (Oxford, UK: Clarendon/Oxford University Press, 1978), и ряд свежих работ: H. Freyja Оlafsdоttir et al., "Hippocampal Place Cells Construct Reward Related Sequences Through Unexplored Space," eLife 4 (2015): e06063, а также H. Freyja Оlafsdоttir, Daniel Bush, Caswell Barry, "The Role of Hippocampal Replay in Memory and Planning," Current Biology 28, no. 1 (2018): R37–50. В последних работах удалось продемонстрировать постоянное взаимодействие между воспроизведением и предварительным проигрыванием у бодрствующих крыс, которые обучаются и планируют маршруты, см.: Justin D. Shin, Wenbo Tang, Shantanu P. Jadhav, "Dynamics of Awake Hippocampal-Prefrontal Replay for Spatial Learning and Memory-Guided Decision Making," Neuron 104, no. 6 (2019): 1110–25. e7.

262

Что касается медленного сна, см.: Thomas J. Davidson, Fabian Kloosterman, Matthew A. Wilson, "Hippocampal Replay of Extended Experience," Neuron 63, no. 4 (2009): 497–507; о воспроизведении на естественной скорости в «быстром» сне см.: Kenway Louie, Matthew A. Wilson, "Temporally Structured Replay of Awake Hippocampal Ensemble Activity during Rapid Eye Movement Sleep," Neuron 29, no. 1 (2001): 145–56. Сравнительный анализ см.: Оlafsdоttir, Bush, Barry, "The Role of Hippocampal Replay in Memory and Planning."

263

Хотя это утверждение задумывалось как менее строгое (на настоящий момент), мне нравится концепция «одного опыта», предложенная Майклом Таем, см. его книгу «Consciousness and Persons» (Cambridge, MA: MIT Press, 2003). Меня беспокоит, как стыкуется этот подход с идеями разобщенности и частичной целостности, которые я отстаивал в шестой и восьмой главах. Эмпирический профиль напоминает модель «единого поля» сознания, предложенную Сёрлом, но я думаю, что это одна из тех гипотез, где идея «поля», которая обсуждается в этой и в седьмой главе, понята неверно. См. работу Сёрла "Consciousness," 2000.

264

Эта мысль обсуждалась в 2007 году на конференции «Animal Consciousness», которую организует Университет Нью-Йорка. Майкл Тай, а также некоторые другие участники в своих выступлениях и в дискуссиях высказывались против градуализма. См. также: Jonathan A. Simon, "Vagueness and Zombies: Why 'Phenomenally Conscious' Has No Borderline Cases," Philosophical Studies 174 (2017): 2105–23. Тим Бейн, Якоб Хохви и Адриан Оуэн пишут, что «понятие степеней сознания не отличается связностью» ("Are There Levels of Consciousness?" Trends in Cognitive Sciences 20, no. 6 (2016): 405–13).

265

См.: Alison Gopnik, The Philosophical Baby: What Children's Minds Tell Us About Truth, Love, and the Meaning of Life (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2009).

266

Я имею в виду прежде всего представление о «рабочем пространстве» по версии Станисласа Деана; см. его книгу «Consciousness and the Brain: Deciphering How the Brain Codes Our Thoughts» (New York: Viking, 2014). В числе других идей того же типа назову теорию вовлеченных промежуточных представлений (AIR) Джесси Принца, которую он сформулировал в книге «The Conscious Brain» (Oxford, UK: Oxford University Press, 2012), и теорию Майкла Тая PANIC (теория сбалансированного абстрактного непонятийного предумышленного содержимого), изложенную им в работе «Ten Problems of Consciousness: A Representational Theory of the Phenomenal Mind» (Cambridge, MA: MIT Press, 1995).

267

Труды Мортена Овергаарда помогают обдумать альтернативные интерпретации; см., например: Morten Overgaard et al., "Is Conscious Perception Gradual or Dichotomous? A Comparison of Report Methodologies During a Visual Task," Consciousness and Cognition 15 (2006): 700–708.

268

См.: «Consciousness and the Brain».

269

См. сборник статей на тему «загрузки»: Russell Blackford, Damien Broderick, eds., Intelligence Unbound: The Future of Uploaded and Machine Minds (Malden, MA: John Wiley and Sons, 2014), – включающий пару статей Дэвида Чалмерса и Массимо Пильюччи.

270

См.: Jonathan Birch, "Animal Sentience and the Precautionary Principle," Animal Sentience 2017.017.

271

Упоминавшиеся выше исследования сна, проведенные Хобсоном, включали возмутительные эксперименты на кошках.

272

См. исследование «нейронов места», упомянутое выше. Нобелевскую премию 2014 года Джон О'Киф разделил с Мэй-Бритт Мозер и Эдвардом Мозером. Обсуждение экспериментов на животных, где особое внимание уделено крысам, которых в наши дни в колоссальных количествах используют в опытных целях: Phillip Kitcher, "Experimental Animals," Philosophy and Public Affairs 43, no. 4 (2015): 287–311.

273

См.: Lori Gruen, Ethics and Animals: An Introduction (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2011).

274

Впервые он появляется в книге «Our Monism» (1892); я размышляю над идеей в статье "Mind, Matter, and Metabolism," Journal of Philosophy 113, no. 10 (2016): 481–506.

275

См. его труд «Experience and Nature» (Chicago: Open Court, 1925), 227–28.

276

Это был 1989 год, встреча Восточного филиала Американской философской ассоциации, симпозиум под названием «Мысль Витгенштейна» с участием Криспина Райта, Уоррена Голдфарба и Джона Макдауэлла.

277

См. его трактат Philosophical Investigations (London: Basil Blackwell, 1953) [Людвиг Витгенштейн, Философские исследования, М.: АСТ, 2019. – Прим. пер.] и труд Гилберта Райла «The Concept of Mind» (Chicago: University of Chicago Press, 1949) [Гиберт Райл, Понятие сознания, М.: Идея-Пресс, 1999. – Прим. ред.]. Райл пишет: "Утверждение 'разум есть его собственное место', как могли бы сформулировать теоретики, неверно, потому что разум не какое-то метафорическое 'место'. Напротив, это место – шахматная доска, кафедра, стол ученого, кресло судьи, сиденье водителя грузовика, мастерская и футбольное поле. Здесь люди работают и проявляют свой ум или свою глупость".

278

Я уверен, что идею предложил Райт, а все остальные участвовали в обсуждении. См. статью Райта "Wittgenstein's Later Philosophy of Mind: Sensation, Privacy, and Intention," Meaning Scepticism, ed. Klaus Puhl (Berlin: De Gruyter, 1991), 126–47 (в журнале Journal of Philosophy под таким же заголовком была издана статья другого автора) и статью Макдауэлла "Intentionality and Interiority in Wittgenstein" в том же сборнике.

Content

Питер Годфри-Смит
Метазоа. Зарождение разума в животном мире

1. Одноклеточные

Вниз по ступенькам

Материя, жизнь и разум

Разрыв

2. Стеклянная губка

Башни

Клетка и шторм

Укрощение заряда

Многоклеточные

Свет сквозь стекло

3. Восхождение мягкого коралла

Восхождение

В поисках первых действий

Тропою животных

От авалона до намы

Усилие

4. Однорукая креветка

Маэстро

Кембрий

Ощущение у животных

Любопытный рак

Другой путь

Декоратор

Прощание

5. Происхождение субъекта

Субъект, агент, самость

Квалиа и другие загадки

За пределами ощущений

Ночное погружение

6. Осьминог

Приступ ярости

Владычество головоногих

Схема управления

Наблюдение за осьминогами

Осьминог и акула

Целостность и опыт

Вниз, к звездам

7. Желтохвост

Сила

История рыб

Плавание

Водная среда

Другие рыбы

Ритмы и поля

Разорванный поток

8. На суше

Оранжерея

Снова в первых рядах

Чувство, боль, эмоция

Многообразие

Жизнь растений

9. Плавники, ноги, крылья

Трудные времена

Наша ветка дерева

Роль суши и роль моря

10. Постепенный итог

1993

Не здесь

По степеням

Следствия

Очертания разума

Благодарности

Фотографии

Рекомендуем книги по теме

Сноски