Андрей Шопперт

Красавчик

Царская немилость

Серия «Попаданец»

Выпуск 158

Иллюстрация на обложке Бориса Аджиева

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Андрей Шопперт, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Глава 1

Событие первое

Никто <…> не бывает равно предусмотрительным, задумывая план и приводя его в исполнение. В рассуждениях мы тверды, а в действиях уступаем страху.

Фукидид

Справка: «15 марта 1940 года Брехт Иван Яковлевич получил вторую медаль “Золотая Звезда” и очередное звание – комкор. С 22 июня 1940 года назначен на место уехавшего на Дальний Восток Штерна командующим 8-й армией.

Командиром 9-й автобронетанковой дивизии назначен Герой Советского Союза комбриг Бабаджанян Амазасп Хачатурович.

Светлов Иван Ефимович награждён орденом Ленина и ему присвоено досрочно звание полковник. Назначен начальником штаба 9-й автобронетанковой дивизии».

Иван Яковлевич Брехт точно знал, что это должно было случиться. Не до часа там или минутки, нет, но что прямо со дня на день, так на все сто процентов. И при этом никакие внешние признаки на это не указывали.

Был июнь 1941 года. До войны оставалось две недели. Может быть, война в этой Истории начнётся чуть позже или чуть раньше. На самом же деле Гитлер хотел начать вторжение на территорию СССР немного раньше – в середине мая, но не заладилось с покорением Балкан. Сербы устроили настоящую партизанскую войну и вообще оказали сильнейшее сопротивление, так что часть сил пришлось туда перебросить, да ещё побоялись немцы вести войну на два фронта. Сейчас происходит то же самое, так что стоит надеяться на то, что История опять всё подправит, и Великая Отечественная начнётся в положенное время.

8-я армия, которой сейчас командовал дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Брехт Иван Яковлевич, находилась всё там же, в Карелии, и Брехт её нещадно гонял и оснащал, чтобы в тот момент, когда Маннергейм вступит в войну на стороне Гитлера, нанести удар по Хельсинки и по самому северу Финляндии, чтобы вторгнуться ещё и в Норвегию. Лишить немцев никеля, а Ленинград не позволить взять в кольцо. Тогда ленинградский фронт будет дамокловым мечом нависать над вторгшимися в Прибалтику фашистами, и всё может пойти совсем не так.

И почти всё это время с окончания Зимней войны и отправки 9-й автобронетанковой дивизии назад в Спасск-Дальний Брехт уговаривал сначала Кулика и Ворошилова, а потом Тимошенко, чтобы дивизию влили, так сказать, в 8-ю армию, но те руководители отмахивались. Кулика уже освободили от должности начальника ГАУ РККА, Ворошилова от должности наркома, а Тимошенко пару месяцев кормил Брехта завтраками, но наконец пошёл на компромисс. Всю дивизию не перебросят. Перебросят авиацию, диверсантов со снайперами и два танковых батальона. В принципе, этого и хотел Брехт. Зачем ему колхозный батальон и прочие тыловые части в начале войны, а когда всё начнётся, можно и мотопехоту потребовать, и медсанбат.

Так вот, про уверенность. Шёл он утром по Петрозаводску в штаб армии из небольшого купеческого особнячка двухэтажного, который ему достался от бывшего командующего армией и, перепрыгивая небольшую лужицу, ощутил, как что-то кольнуло верх бедра правой ноги. Всегда пешком ходил. Бегать стало некогда, ну вот хоть эти десять минут быстрой ходьбы. Кольнуло, и Иван Яковлевич автоматически сунул руку в карман бриджей, что там такое могло попасть, ключи от сейфа, что ли. В руке оказалось что-то холодное и скользкое. Брехт вынул руку, и мурашки по всей коже побежали – и по спине, и по ногам, и даже по короткостриженой голове.

В руке находился тот самый синий кристалл, который перенёс его из 2021 года в 1932-й. Новенький, светящийся изнутри, словно и не рассыпался он на голубой порошок почти десять лет тому назад. Иван Яковлевич его сунул в тот же карман ставшей сразу мокрой рукой и, сойдя с дощатого тротуара, под покрывающуюся свежими светло-зелёными листочками берёзку, прислонился к ней спиной и закрыл глаза.

Сначала мозги паниковали. Не хотели эти мозги верить, что их хозяина, всего такого героического и успешного, грохнут. Потом думать стали (мозги) – а кто конкретно? А потом поняли, поскрипев. Правильно или не правильно поняли, проверять не хотелось. Надеяться надо на худшее, тогда при хорошем исходе сюрприз приятный будет. Но в случае этом конкретном сюрприза не намечалось. Либо убьют в первые дни войны. Бомбили же, наверное, Петрозаводск немцы с финами. Либо, что более вероятно, он попадёт в жернова НКВД. Инцидент с самолётом уже случился. Перелетела «Тётушка Ю» через всю страну и села в Москве. Поснимали уже всех руководителей, что связаны с ПВО. А там Смушкевич Яков Владимирович и Штерн. И они под пытками скажут, что их дружок Брехт тоже заговорщик, и войну в Испании из-за него, проклятого-клятого, проиграли.

Не очень хотелось умирать после месяца непрерывных пыток. И самое главное, вместе с теми, кого расстреляют в Куйбышеве, будут и их жены. Детей и жену нужно было срочно спасать. Они были разбросаны по всей стране. Валентина и Малгожата были во Владивостоке, Ванька, Хуан и Збигнев были в Спасске у дяди Вани Светлова, тренировались вместе со спецназом, на каникулы летние уехали, вернее ещё в поезде, только завтра должны доехать. А двое младших были вместе с Катей-Куй в Петрозаводске.

Граница рядом совсем. Сел на самолёт и перелетел в нейтральную Швецию. Понятно, вместе с женой и детьми, на бомбардировщике СБ, скажем. Есть нюанс, он – тот самый Брехт – Ужасный. «Камала Брехт». Не ждёт его в Швеции ничего, кроме передачи соседней дружественной Финляндии, для суда. И непонятно, что с женой и детьми толерантные шведы сделают. Скорее всего, тоже передадут. Как там в «Джентльменах удачи»: «Чем больше сдадим…» Выходит, близок локоть, да не укусишь. Нужен другой вариант.

Тогда необходимо прямо сейчас отправить Катю с детьми в Спасск-Дальний с письмом к Светлову, чтобы срочно вместе со всем золотом и сапфирами переправлял их в Америку к Ваське Блюхеру. Да и сам лучше бы туда перебирался. После того, как Брехта попытаются арестовать, и у Светлова остаться на свободе шансы минимальные.

Иван Яковлевич снова сунул руку в карман, надеясь, что синий камень исчезнет. Хрена с два. Скользкий и холодный. А вот интересно… Не так как интересно… Ну, как книга интересная. А интересно, аж зубы сводит, сколько ему кристалл времени отмерил. Придёт в штаб, а там уже чекисты в кабинете его сидят.

Нет, ребята, пулемёта я вам не дам. Брехт развернулся и пошёл домой. Жена с детьми ещё спали. Как им про кристалл синий рассказать? Да и не надо. Иван Яковлевич потряс Катю за плечо.

– Что-то забыл? – сразу глаза открыла.

– Катя, беда. Вам нужно срочно бежать из страны. К Ваське Блюхеру в Америку. Здесь тебя арестуют, либо лагеря ждут, либо расстрел. Детей разлучат и отправят в детдома. Прямо сейчас собирайся, бери вещи самые необходимые, деньги и с детьми садитесь в ближайший поезд до Ленинграда. Там купите билеты до Владивостока. Где-нибудь в Омске выйдите и сядьте на другой поезд. В Спасске-Дальнем выйдите и сразу к Светлову. Он вас доставит во Владивосток, а там контрабандисты в Америку, как Ваську Блюхера, переправят. Я ему сейчас письмо напишу. Желательно и ему уехать. Все знают, что он со мной тесно связан, и если меня арестуют, то и его тоже. Кать, всё, я письмо писать пойду, а ты собирайся, сейчас половина восьмого, в девять поезд на Ленинград. Ни минуты лишней нет. Детей нужно собрать, накормить. Отставить слёзы. Я сделаю всё, чтобы вас в Америке найти. Всё. Слышь. Собирайтесь.

Куй сидела, кивала, а из прекрасных карих глаз катились крупные слезинки, оставляя на щеках дорожки. Брехт поцеловал эти солёные дорожки по очереди и пошёл писать письмо Светлову. Тоже ведь нужно найти слова, чтобы этого непростого товарища убедить Родину покинуть. Ну, разве нажать на чувство ответственности за кучу детей и двух кореянок.

Событие второе

Перед сражением каждый план хорош, после сражения каждый план плох.

Владислав Гжещик

Иван Яковлевич переоделся в гражданскую одежду, помог донести узлы и чемоданы до вокзала и посадил жену с детьми на поезд.

Постоял на перроне, смотрел вслед уходящему поезду, прощаясь. Понимал, что навсегда. Не просто так синий кристалл появился. Почему появился? Кому-то надо, чтобы он ещё в каком другом времени погеройствовал. Или, наоборот, вернёт сейчас обратно в тело умирающего старика. Хотя нет. Он же умер там. Смешно. Если кристалл способен душу или, как уж эта субстанция называется, пусть будет сознание, переносить на многие годы в прошлое, то может и назад забросить за несколько дней до смерти.

Не сильно хотелось менять молодое и здоровое тело на умирающее от последствий ковида и старости прежнее. Не честно. Может, всё же сесть в самолёт? СБ или АНТ-40 пустой с полными баками тысячи две с половиной километров пролетит. Как раз до Берна хватит. На тех восьми тысячах метров, что он может подняться, никакая ПВО ему не страшна. Его там просто никто не увидит и не услышит. Тем более что день пасмурный, скроется в облаках.

Так бы и сделал. Одно останавливало. Кристалл-то появился, а значит – выхода нет. Он погибнет. В небе. В застенках Лубянки, при бомбардировке Петрозаводска. Да без разницы где. Там, где-то на небесах, решили, что он умрёт, значит, он умрёт. Не спрыгнешь с этого паровоза.

Противно было. Шёл генерал по дощатому всё тому же тротуару, и ноги заплетались. Когда читал книги про попаданцев всяких в будущее, то там эти самые попаданцы Сталину, или ещё кому, говорили, когда он умрёт. Ну, его на фиг. Лучше не знать. Или лучше всё же знать? А что он сейчас может сделать?! Да много чего. Во-первых, не угодить в лапы НКВД. Хрен он им живой сдастся. Во-вторых, протянуть как можно дольше, чтобы Катя-Куй с детьми успела затеряться. Непросто. Это только кажется, что раз пока билеты на поезда продают без паспорта, то можно добраться до Владивостока из Петрозаводска тайно. Хрен. В каждом поезде милиция. И кроме того, в ГБ ведь не дураки сидят, первым делом, если начнут искать, то проверят все поезда, что идут в Приморье. Куда ещё может жена врага народа Брехта сбежать. Ко всему прочему совсем не славянской внешности у него жена. Нет русых кос. Вообще кос никаких нету. Короткие волосы. Каре, наверное. Не силён в женских причёсках. Всё же военврач. Майор целый. Военврач 2-го ранга, если точным быть. Кореянок по стране не лишку катается. Их всех выселили из Приморья в Казахстан, и оттуда им хода нет. Это у Кати-Куй есть военный билет. Её сразу же не арестуют прямо на вокзале. Но проверять будут регулярно, так что вся надежда на то, что хватятся не сразу. Ну и на него. Не нужно попадать живым в руки Госбезопасности. А если и попадать, то как можно позже. Не-не, лучше не попадать.

Событие третье

Задача сделать человека счастливым не входила в план сотворения мира.

Зигмунд Фрейд

В штабе было тихо, не бегали «кровавые гэбисты» в фуражках специфического цвета, не выворачивали на пол из шкафов и столов бумаги. Люди работали. И работы было полно. Брехт назначил на ночь 22 июня грандиозные учения. Вся армия продвигалась к финской границе. Кроме того, уже завтра должны прилететь самолёты 9-й автобронетанковой дивизии и их надо принять и разместить. Нужно будет разбить летние лагеря для лётчиков и механиков, завезти для приморцев горючее и главное – спирт добыть. Свою авиацию Брехт тоже почти довёл до уровня той, что прилетит завтра. Бензин стали разбавлять спиртом, из шарашки пришли новые карбюраторы и нагнетатели. Где можно и не можно Брехт раздобыл ШВАКи взамен ШКАСов, и рабочие в Петрозаводске доработали их по чертежам Шпагина. Немцев и финнов ждёт 22 июня серьёзный такой сюрприз, они не то что превосходства в воздухе здесь на севере не получат, они вообще воздуха не получат. Он просто уничтожит всю их авиацию в первый же день.

Покрутившись в штабе, осознал, что работать сегодня не сможет, не тем мысли заняты, да и запал прошёл, это уже не его война. Пусть сами, что мог – сделал, видимо там, наверху, решили, что достаточно покуролесил, и пора забирать его. А может и наоборот, решили, что не справился, и вернут обратно в родное тело умирать. Всё же Иван Яковлевич надеялся, что не назад вернут, раз кристалл дали, который распадётся потом на голубой порошок. А порошок при потреблении внутрь как-то там активизирует память реципиента. Но зачем память активизировать в собственном теле, если он и без того всё про себя любимого помнит.

Прихватил генерал-лейтенант Брехт из сейфа к находящемуся в кобуре М1911 ещё и трофейный девятизарядный вальтер[1], из Германии привезённый. Пистолет небольшой, в кармане бриджей пусть полежит. Лишним в его ситуации не будет. Из штаба вышел через чёрный ход с несколькими красноармейцами, что привезли на подводе воду кипячёную для штабистов. Чтобы всяких дизентерий и холер избежать, Брехт в штабе разрешал пить только заранее прокипячённую воду, которую в эмалированных ёмкостях двухведёрных и привозили в штаб 8-й армии с местного хлебозавода. Там лишнего тепла хватало. Почему на кипячение воды не использовать?

К дому прошёл тоже кружным путём, несколько раз заходил с разных сторон, проверяя, нет ли наблюдения. Но всё было как обычно, никаких «топтунов». Телефон хотел отключить, но должны ведь лётчики прилететь, мысленно уже попрощался с этим миром, а привычка за всё отвечать и лезть в каждую дырку не отпускала. Постоял над телефоном и оставил включённым. Лётчики не прилетели. Видимо, где-то на пути нелётная погода. Спал Иван Яковлевич с двумя пистолетами под подушкой и открытым окном на задний двор. С него, если сильно оттолкнуться, можно до берёзы, у дома растущей, долететь и за ветви схватиться, смягчив падение.

Никто к нему ночью ни на каких «воронках» не приехал. Даже обидно. И не выспался, и не пострелял.

В штаб опять зашёл с чёрного хода. Лётчики прилетели рано утром, и Брехт, отбросив мысли о чекистах, погрузился в обустройство быта и снабжение пополнения. Так до вечера и просидел на телефоне, вроде готовились, а как прибыли, то оказалось, то тут не так, то там не эдак. Домой шёл уставший и охрипший. Мало Мехлис расстреливает. Половину командиров надо отправить в ад дисциплине обучаться. А интендантов всех, даже грузчиков. Шёл и только у двери осознал, что и не проверялся и даже вообще по сторонам не смотрел. Ну, и ладно. Теперь уже дома.

Добрался до кухни, сделал себе пару бутербродов с чаем, проглотил и вырубился. Прошлая бессонная ночь и суматошный день сказались. Проснулся от дребезжания будильника. Ну, значит, не было и сегодня «воронка».

В штаб по привычке уже зашёл с чёрного хода и увидел, как в углу у этого входа справляет малую нужду какой-то товарищ из водовозов.

– Мать же вашу, Родину нашу! Вон же в сорока шагах туалет! – гаркнул генерал на красноармейца.

Тот эту штуку спрятал, но дело своё делать она не перестала, и штаны спереди мигом намокли.

Брехт тяжко вздохнул, махнул рукой на действительность и пошёл к себе. И передумал. А чего, если за ним сегодня придут, то пусть по лесам его поищут. Поехал осматривать готовность своих лётчиков к 22 июня. Либо не нашли, либо не искали, спокойно довёз его водитель до дома. Отправив машину, Брехт нарезал пару кругов вокруг дома. Тихо. И это хорошо. Поезд с Катей и детьми всё дальше. Понятно, что больше недели добираться. И телефон быстрее паровоза. Но каждый день на него работает. Уже три прошло.

Они приехали в три часа ночи. Брехт снова спал вполглаза и подъехавшую машину услышал. Далеко ещё отечественному автопрому до бесшумных двигателей. Этот рычал, как дизель на тракторе. Иван Яковлевич спал в штанах и гимнастёрке. Быстро надел сапоги и глянул из-за шторы на улицу. Чекистов было пятеро. Один остался в машине, один пошёл обходить дом с тыла. Наверное, как раз под той берёзой и встанет. Третий товарищ встал у угла дома, а двое забарабанили в дверь.

Глава 2

Событие четвёртое

Выработка планов – напрасная трата времени, если это не поручено тем, кто будет их исполнять

Генри Киссинджер

А молилась ли ты на ночь, Дездемона? Может, эти люди ни в чём не виноваты, и у них семеро по лавкам, а он этих тридцать пять детей перед самой войной без кормильцев оставит? Ну, не судьба. Свои жена и дети дороже. Гораздо дороже. Они тоже ни в чём не виноваты, и ему для них нужно ещё хоть три дня выиграть.

– Иду, иду, Гришка, ты? – первое попавшееся имя брякнул. По дороге взял в правую руку с тумбочки у кровати мизерикордию, а в левую… А в левую тоже мизерикордию. Чего от хорошего к лучшему стремиться. Привычное же оружие.

Там стукнули ещё раз и, услышав, видно, вопрос, радостно подтвердили:

– Я, открывай.

Хрень-то какая! Это они ведь к генерал-лейтенанту в дверь ломятся. Как должен выглядеть «Гришка», который командующему армией и дважды Герою Советского Союза «ты» говорит?! Да ещё среди ночи требует открыть. Забавно было бы на этого Гришку посмотреть.

– С-сука ты, Гришка, последняя. Чего опять припёрся среди ночи, не буду я тебя сегодня пользовать. У тебя вся задница в прыщах. – Чего не покуражиться напоследок. Интересно, что теперь чекист ответит?

– Открывай! – и чего-то неразборчивое, оправдывался, наверное, перед собратом по органам, что и нет у него никаких прыщей на том самом месте.

– Иду, иду. – Брехт зажёг свет в коридоре или, вернее, в сенях, дом деревенский скорее, чем городской. Потом стал к стенке слева от двери и отодвинул громоздкую задвижку, от бывшего хозяина в наследство оставшуюся. «Гришка» толкнул дверь и руку с наганом вперёд выдернул.

– Руки… – Заозирался, никого перед собой не увидев.

Брехт ему клинок снизу под челюсть загнал. Глубоко, сантиметров на двадцать, пока острие снизу в черепную коробку не упёрлось. Потом оттолкнул мёртвого уже «Гришку» ногой и теперь уже правой рукой вогнал второй клинок в Plexus coeliacus[2] сунувшемуся в сени второму обладателю нагана. Товарищ больше дышать не мог. Брехт спокойно втащил его в дом и, вынув из пуза клинок, воткнул его прямо в око всевидящее.

– Помойтесь, ребята, – вспомнил Иван Яковлевич фразу из «Белого солнца пустыни».

Потом снял со второго гостя васильковую фуражку, натянул на голову, прикрывая лицо, и, высунувшись только немного из двери, поманил рукой того, что остановился у угла его особняка. Товарищ, блеснув треугольниками в петлицах, вприпрыжку полетел к двери. Ну кто так захваты опасных государственных преступников планирует?! Не боятся?! Не встречали ещё ни разу сопротивления серьёзного. Все арестованные раньше шли, как быки на бойню, мыча только про свою невиновность. Надеялись, что там разберутся. И пример других ничего им не говорил. ТАМ обязательно разберутся, только ни тебе, ни твоей семье эти разборки не понравятся.

Третий забежал в сени и был встречен всё тем же прерывающим дыхание ударом мизерикордии в солнечное сплетение. Чекист согнулся, и Иван Яковлевич, вынув тонкое лезвие из тела всё тем же отработанным тысячи раз приёмом вогнал по самую рукоять клинок снизу из-под челюсти в мозг.

– Минус три.

Дальше было сложнее. Оставалось двое, один стоит с противоположной стороны дома под берёзой, а пятый за рулём автобуса. Что-то иностранное. Наверное, трофей из Финляндии. Он ближе и он опаснее. Может уехать. Иван Яковлевич потуже натянул чуть маловатую ему позаимствованную крапово-васильковую фуражку и «храбро», с силой распахнув входную дверь, пошёл к автобусу, обходя его спереди. Фары были погашены, шифровались товарищи. Это с таким-то ревущим двигателем?! И тут ацетиленом пахнуло. Твою налево. Где чекисты такой раритет отхватили? Он ещё с ацетиленовыми фарами. Брехт с ними только раз в Спасске столкнулся. Давно уже у себя все трактора и автомобили перевёл на электрические лампочки, а тут ещё этими раритетами пользуются. В защиту древности нужно сказать, что дорогу такие фары освещали вполне себе сносно, но как бы и не лучше электрических. Вот только их использование вынуждало водителя прибегать к целой куче предварительных операций. Чтобы «включить» эти самые фары, нужно было открыть кран подачи ацетилена, затем открыть стеклянные колпаки самих фар и, наконец, зажечь спичкой горелки. Ацетилен при этом вырабатывался прямо на ходу: в отдельном баке, разделённом на два отсека, в который перед поездкой нужно было засыпать карбид кальция и залить воду.

Иван Яковлевич, пока мозг удивлялся допотопному автомобилю, уже обогнул капот автобуса и потянул за ручку кабины. Так-то довольно темно было. Пасмурно, фонарями на улицах, светящими за каким-то хреном всю ночь, Петрозаводск ещё не обзавёлся, и весь свет образовывался из небольшой щели, что осталась от неприкрытой входной двери его купеческого дома.

– Там… – Иван Яковлевич махнул рукой в сторону дома.

– Чего? – Водитель подался вперёд и получил четырёхгранный клинок-шило в глаз.

– Минус четыре.

Теперь самое сложное. Тот, что стоит в засаде под деревом, на взводе. В доме тихо. Свет не загорелся. Товарищ если и не паникует, то весь на нервах. Что-то непонятное происходит. Выйди к нему внаглую, как поначалу хотел Брехт, а он шмальнёт из нагана. Не наш метод. Легче всего самому из вальтера в него стрельнуть. Довольно тихая машинка у немцев получилась. Калибр не велик – патрон 6,35 мм. Но…

Это днём, когда вокруг полно других звуков, не сильно громко получается. Сейчас ночь, и в соседних домах обязательно проснутся, а ему ещё трупы васильковые перетаскивать. Придётся рискнуть и с пятым тоже разделаться холодным оружием.

Позади берёзы выросли кусты малины полудикой. Прямо вплотную не подойдёшь, но можно, если тихонечко идти, подобраться метра на три. Брехт обогнул дом с противоположной стороны и пошёл, выбирая, куда ногу поставить, к пятому чекисту. Прошлогодние ветки малины в этом проулке никто не убирал, и они, сломавшись, могли шуму наделать. Шагов пять можно сделать, пока кусты отгораживают идущего от чекиста. Иван Яковлевич, стараясь не шуршать прошлогодней листвой и в то же время пошерудить ногой, выбирая место без сухих бадыльев прошлогодней малины, сделал. И тут товарищ из органов решил ему подарок преподнести. Видимо, вконец переволновавшись от непонятной тишины и темноты, он пошёл к углу дома и всего в шаге от Брехта оказался. Иван Яковлевич ему со всей дури рукояткой кинжала в височную кость заехал. Сотрудник органов Госбезопасности тихо пискнул и упал к ногам генерала.

– Доверяй, но проверяй. – Иван Яковлевич развернул кинжал и в глаз лезвие сунул. Тело дёрнулось. Жив был курилка. – Минус пять.

Событие пятое

Трудно делать прогнозы, особенно насчёт будущего.

Йоги Берра

Перед операцией под кодовым названием «Трансплантация органов» Брехт переоделся. Понятно, что крови с сотрудников этих органов много не могло накапать. Тоненькое четырёхгранное «шило» мизерикордии и дырочку маленькую оставляет, но ведь и небольшого кровавого пятна на бриджах или гимнастёрке хватит, чтобы заметили и спрашивать доброхоты стали.

Переоделся в тренировочный костюм, в котором бегал обычно, если время и погода позволяли, и стал по одному перетаскивать-«транспортировать» чекистов назад в их доисторический автобус. После чего вырулил на дорогу и погнал на юг, там километрах в шести или семи, если по этой дороге ехать, был небольшой обрыв недалеко от дороги, а сразу за ним довольно глубокое озеро. Если автобус разогнать немного, то он под обрыв скатится и потонет. Ну, наверное, потонет. Брехт как-то там учения проводил у создаваемой им группы диверсантов в 8-й армии, и рыбак им попался. Лейтенант его шуганул, а Брехт тогда обратил внимание, как долго товарищ леску скручивал, метра четыре было от крючка до поплавка. Должон автобус лечь на дно и скрыться полностью.

Ох, же ж, твою же ж мать же ж, налево. Надо сразу орден выдавать водителю таких колымаг. Передачи переключаются со скрипом и свистом и с пятого раза, там, интересно, вообще зубья остались на шестерёнках?! А как крутить баранку? Она просто не крутилась. Нужно Иваном Поддубным быть, а не Иваном Брехтом, чтобы руль провернуть. Намучился Иван Яковлевич, пока догнал антикварный автобус до того обрыва. Выехав из города, остановился и запалил всё же фары. Для чего пришлось обыскивать трупы на предмет обнаружения спичек. Нашлись как раз у водителя, почему сразу не догадался, зато обыск старшего, ну, судя по шпале в петлицах, лейтенанта Госбезопасности принёс ответ на вопрос, а не в гости ли просто ребята заехали или по ошибке не в тот дом постучали. Ордер нашёлся на его арест. Подпись неразборчива, нет, она, наверное, была вполне себе читаема, когда бумагу выписывали. Но лейтенант этот, как помер, штаны обмочил, а с ней и бумагу важную, расплылась подпись, может даже самого Берии.

Суровой чести верный рыцарь,

Народом Берия любим.

Отчизна славная гордится

Бесстрашным маршалом своим.

Припев:

Овеян славою народного доверия,

От юных лет мечтой прекрасною горя,

Хранит родной товарищ Берия

Завоеванья Октября!

Вождя заветам предан свято,

Он счастье Родины хранит.

В руке чекиста и солдата

Надёжен меч, надёжен щит.

Промурлыкал Брехт себе под нос песню, что товарищ Михалков написал. Старший. Автобус чуть самого песенника не утопил. Иван Яковлевич доехал, наконец, до того обрыва, развернул автобус, разогнал его как мог и, резко выкрутив руль, попытался выпрыгнуть из кабины, а нога застряла, зацепившись шнурком ботинка за педаль тормоза. Еле выскочил без ботинка в последнюю долю секунды. Ногу чуть не вывернув. Сел над обрывом и перекрестился. А ведь в прошлый раз тоже в воде помер. Может, и сейчас надо было?

Подумал. Ну, поздно уже. Не топиться же самому. Да и надо ещё хоть парочку дней для Кати с детьми выиграть.

Вопрос: а без ордера, который явно не в Петрозаводске выписывали, пойдут его завтра арестовывать? Нет? И вообще, как сейчас эти краповые себя вести будут, когда автобус Брехта не привезёт. Это же не следователи? Это… Да хрен их знает, как там у них группа захвата называется. Но тот, который должен допрашивать, явно не в Петрозаводске. В Москве или Ленинграде. Не Васю же слесаря-сантехника арестовали. Командующий армией как-никак. Пока тому, кто ордер выписал, сообщат… А может, это сам Берия, и прямо с утра его известить, что «всё пропало, гипс снимают, клиент уезжает», не решатся. Пока в Москве новый ордер выпишут… Как раз пара дней пройдёт. Ну а ему нужно идти пять километров босым по ночной лесной дороге домой. И комары. КОМАРЫ!!! Лучше бы утонул.

Пришлось перейти на лёгкий бег. Под новую песенку:

Сегодня праздник у ребят,

Ликует пионерия!

Сегодня в гости к нам пришёл

Лаврентий Павлыч Берия!

Подобно быстрой молнии

Он входит в светлый зал,

Не зря Мингрельцем Пламенным

Сам Вождь его назвал!

Событие шестое

Ты чаво опять смурной?

Что причиной, кто виной?

Аль гишпанец гоношится,

Аль хранцуз пошёл войной?

Леонид Филатов,

из книги «Про Федота-стрельца, удалого молодца»

Прихромал Иван Яковлевич домой босиком, сбив ноги, переоделся, позавтракал и пошёл, как обычно, пешочком на работу. В штаб. Штаб 8-й армии располагался в одном из немногочисленных каменных зданий Петрозаводска. Раньше там реальное училище размещалось. Никаких оград особых и охраны. От улицы отделён несколькими неказистыми кустиками черёмухи. Брехт подписывал бумаги, отвечал на звонки, провёл оперативку со штабистами, уточняя задачи на запланированные учения. Если его не будет, то люди должны сами принять решение, как только узнают о войне, уничтожить авиацию Финляндии и разбомбить к чертям собачьим Калини… тьфу, Кёнигсберг. В общем, занимался рутиной и текучкой генерал, а сам всё время в окно поглядывал. Есть наблюдение или нет.

Наблюдение появилось ближе к обеду. Целых два «наблюдения». Наверное, всё же приняли решения арестовать без ордера, но в штаб сунуться боятся. Мало ли как вояки себя поведут. Крикнет Брехт этот, что это шпионы ряженые, и постреляют командиры всех краповых. У каждого оружие, и каждый стрелять точно лучше обучен.

Пообедал Иван Яковлевич первый раз в столовой. Всегда на обед домой пешком ходил, чтобы не разжиреть, да и подумать о чем важном по дороге. Вечер наступил незаметно, захлопали двери, народ потянулся к выходу. Брехт вышел опять через запасной выход и кустами перебежками миновал несколько улиц. Топтунов не было. Домой он не пошёл. Утром, выходя из дома, Иван Яковлевич под скамейку около соседнего сгоревшего и брошенного дома запихал свёрток с вещмешком и спальником. Сейчас его достал, перекусил положенными сверху бутербродами и опять кустами и огородами в лес ушёл. Спалось плохо. То муравей заползёт, то комары совсем обнаглеют и щёлку найдут. Лежал, думал. Наверное, неправильно он поступил, Катю с детьми на поезде отправив, нужно было организовать спецрейс на СБ. Ну, все мы сильны задним умом, тогда просто запаниковал.

Утром поднялся с рассветом, часа в четыре. Всё же север, скоро самый длинный день в году. Иван Яковлевич решил проверить, что там с домом, перед тем, как в штаб идти. Подходил, подолгу вглядываясь в каждый куст, под которым могла засада сидеть. Но всё тихо было. И вокруг дома никого не было. Если чекисты и организовали засаду, то только внутри дома. Брехт туда и не полез. Зачем – ему нужно тянуть время. Каждый час, что он на свободе, давал Кате проехать лишние шестьдесят, скажем, километров. Завтра в это время должна уже быть в Хабаровске, если поезд не сильно опоздает, а послезавтра и в Спасске. Вот эти два дня и нужно продержаться, почему-то уверен был Иван Яковлевич, что, не арестовав его, Госбезопасность принимать какие-либо меры против жены не будет. Хотя сам отлично знал, что в случае с Люшковым все случилось и в реальной и в этой Истории как раз наоборот. Но вот у Блюхера же жену позже арестовали. Надеялся, в общем.

У штаба тоже было спокойно. У афишной тумбы метрах в тридцати от штаба стоял непонятный хлопчик в пиджаке кургузом, но он если и пас Брехта, то никак не проявил радости по поводу его триумфального появления. Почему триумфального? Да Брехт ход конём сделал. Зашёл в школу неподалёку и спросил, есть ли учащиеся в школе или все на каникулах. Есть, говорят, десяток двоечников, что пришли экзамен пересдавать.

– Замечательно. Давайте я их на экскурсию в штаб 8-й армии отведу. Из пистолета дам шмальнуть. Они тогда экзамен вам на пятёрку сдадут.

Армию в стране любили, и директриса с завучем с радостью пошли с детишками и Брехтом. Провёл их генерал по кабинетам и на пустыре за зданием штаба и правда дал из нагана стрельнуть каждому по разу, в том числе и завучу с директрисой.

Ночевал Иван Яковлевич на том же месте между двумя большущими соснами в лесу. На этот раз не поленился, наломал побольше еловых лап – и под себя постелил, и сверху накрылся. Рожу обтёр несколько раз срезанной с берёзы берестой, слышал где-то, что это отпугивает комаров. Что уж помогло, береста, ветки ели или, может, крепкий сон, но спал в эту ночь Иван Яковлевич как убитый. Н-да. Не сильно долго осталось.

Тот же вьюнош в кургузом пиджаке у штаба маячил. Пасли, выходит. Но опять никаких телодвижений от этого чекистика не последовало. Стоял, семечки лузгал, словно плевать он хотел на всех Брехтов.

А вот когда генерал-лейтенант вечером вышел из запасного хода, то сразу понял, что всё, это эпилог. Человек десять товарищей стояло. И в форме госбезопасности, и милиционеры со своими смешными петлицами в белых гимнастёрках, и штатские были. Сначала решил Иван Яковлевич вернуться в штаб, но так погано на душе стало, что он передумал. Выбрал кучку именно чекистов в фуражках с тульей светло-синего (василькового) цвета и околышем крапового и направился к ним. Эти товарищи стали поворачиваться, за оружием не тянулись, но и руки к козырькам, честь отдавать, не тянули. Старший был с двумя шпалами. Большой начальник у них, наверное.

– Ты, сучонок, чего генералу честь не отдаёшь?! – подошёл к нему вплотную Иван Яковлевич, да как гаркнет.

– Я…

– Головка! – Брехт выхватил из кармана вальтер трофейный и разрядил в эту группу васильковую его полностью. Девять патронов в немце, всем шестерым хватило. Старшему лейтенанту этому одну пулю в живот, вторую в центр груди. Ещё и на двух штатских пуль хватило. Менты стояли и только начали хвататься за застёгнутые кобуры, когда Брехт выхватил уже из своей кольт и навёл на них, предлагая стволом сойтись им поближе.

– Оружие аккуратно вынимаем и бросаем в кусты.

Милиционеры не поняли. Храбрые, один дёрнулся, Брехт ему в колено выстрелил, а вот рывок второго пропустил. Тот успел достать наган. Иван Яковлевич его опередил и выстрелил первым, но, падая, сержант милицейский успел потянуть спусковой крючок. Пуля вошла в грудь Брехта прямо по центру, перебила аорту, и он, захлёбываясь кровью, стал опускаться на непослушных ногах в пыль двора. Рука выпустила пистолет, и последним усилием уже мёртвый почти Брехт сунул её в карман и сжал синий кристалл.

Глава 3

Событие седьмое

У глупца есть одно преимущество перед умным: он всегда доволен собой.

Наполеон I Бонапарт

– Прыщ, мелкий уродливый прыщ! – Пётр Христианович Витгенштейн вылетел из небольшого парка, что окружает построенный недавно на месте Летнего дворца у слияния Мойки и Фонтанки Михайловский замок. Вылетел на набережную Фонтанки и остановился, опершись о перила. Внизу была занесённая снегом река и по протоптанным внизу тропинкам шли люди, придерживая шапки и шляпы. Ветер дул преизрядный.

Пётр Христианович горько хмыкнул. Со шляпы, точнее с треуголки, всё и началось. Или всё закончилось, чёрт бы её подрал. А ещё лучше того, кто издал этот идиотский указ, черти бы забрали к себе. Лишь пять дней назад он прибыл из своего небольшого имения в местечке Студенцы невдалеке от Подольска Московской губернии. Прибыл в Петербург на Рождество. Был зван самим императором Павлом в честь признания его заслуг. Жену Антуанетту и маленького совсем сына граф оставил в имении, а сам, приехав в Петербург, поселился у своего бывшего командира Валериана Зубова в доме на Миллионной улице. Погода тогда была отличная, и генерал-майор решил прогуляться по набережной пешком. Насиделся в возке под медвежьей полостью за почти тысячу вёрст, что пришлось из Подольска до Санкт-Петербурга преодолеть. Аж качало. Вот и решил пройтись – ноги размять.

И ведь забыл совсем про новый указ императора, тот их такую прорву за эти четыре года наиздавал, что все выучить и запомнить просто невозможно. Но про этот указ знал и даже как-то обсуждал его с Антуанеттой, посмеиваясь над очередной причудой императора. Проходя мимо Зимнего дворца, всякий должен был снять шляпу или шапку. А он шёл себе по набережной, и только когда к нему подступил, преграждая дорогу, поручик – заместитель квартального надзирателя, и приказал следовать за ним к будке, чтобы записать данные для дальнейшего вынесения штрафа, вспомнил о сём указе Павла Петровича.

Человеком Пётр Христианович был не богатым и резким в решениях, оттолкнув служителя закона, он развернулся и пошёл назад. Вот ещё, он почти в фаворе у императора, недавно вот поставлен шефом Мариупольского гусарского полка, которым до него командовал сам князь Багратион.

Однако этот клещ впился в него, а тут и два дворника подоспели. Пришлось и штраф уплатить, и бумагу какую-то подписать. Граф с расстройства вернулся чуть не бегом к Зубову во дворец и выкушал бутылку коньяка французского. Утром голова побаливала, но Пётр Христианович поправил здоровье принесённым слугой бокалом шампанского, да и забыл про этот неприятный инцидент. Как же, генерал и граф с дворниками подрался. Чем уж гордиться?

Дом, в котором генерал-майор Витгенштейн остановился, был знаменит на весь Петербург. Начать стоит с того, что раньше он принадлежал самому Густаву Бирону. Да и потом дом был на виду. Ещё пять лет назад он принадлежал супругам Дивовым. Елизавета Петровна Дивова была фрейлиной самой императрицы, но там случилась тёмная история с эпиграммами и карикатурами на матушку государыню, и Дивовы покинули Петербург, обосновавшись в Париже.

Находясь в столице Франции, супруги Дивовы, по слухам, взяли на откуп у полиции игорный дом, который стал приносить им огромные прибыли. Набив сундуки золотом и серебром, Дивовы вернулись в Петербург. Они привезли с собой в Россию все модные парижские привычки и принимали утренних посетителей, лёжа на двуспальной кровати в высоких чепцах с розовыми лентами.

Принимать было кого. Вернувшись в Петербург, Елизавета Петровна широко открыла двери своего гостеприимного дома на Миллионной стекавшимся в столицу эмигрантам из Франции, так что её розовая гостиная даже получила прозвище «маленького Кобленца». Это прусский город, где после Великой французской революции сформировался центр французской эмиграции.

В январе 1795 года дом Дивовых сама императрица купила в казну для последнего своего фаворита – князя Платона Зубова, но, по словам самого Зубова-старшего, в действительности он предназначался для его брата Валериана. Дело в том, что осенью 1794 года, участвуя в подавлении польского восстания под предводительством Тадеуша Костюшко, младший Зубов лишился ноги. Государыня проявила к несчастному большое участие: она собственноручно написала ему письмо, прося вернуться в Петербург. За ним послали дормез и дали 10 тысяч червонцев на дорогу. На каждой станции его ожидала безумная по щедрости подстава в сто десять лошадей. По прибытии ему были пожалованы орден Святого Андрея Первозванного, чин генерал-поручика и 300 тысяч рублей на уплату долгов. Тот ещё был мот и картёжник. Но и храбрец беспримерный.

Сам Валериан Зубов рассказывал несколько лет назад графу, что представился он государыне в кресле на колёсах и что, увидев его, она не могла удержаться от слез и новыми подарками старалась доказать свое сочувствие. Среди этих подарков оказался и дом на Миллионной. Из-за отказа графа ограничить потребление горячительных напитков и табака, мешавших лечению, выздоровление серьёзно затянулось. Ещё дольше не удавалось подобрать удачный протез, пока, три года спустя, английские врачи не сделали наконец графу искусственную ногу, позволившую ему ездить верхом, сутками оставаясь в седле. Пешком, правда, ходил со скрипом.

Ходил!!! Мысль с дома вильнула в голове генерала назад к нынешнему императору. Он же что сделал, как на трон взобрался. Чуть не в первый день простил и отпустил в Америку этого бунтовщика Тадеуша Костюшко. За что они там, в Польше, кровь проливали, за что лишился ноги Валериан Зубов? Чтобы этот недомерок, прыщ курносый, снабдил этого бунтовщика деньгами и отправил в Америку. Пётр Христианович в запале имел неосторожность произнести это в одном из собраний вслух. Тогда последствий не последовало. Вот сейчас последовали. Утром его вызвали курьером в Михайловский замок, и там Павел целый час орал на него, все мыслимые грехи на голову ошалевшего от такого натиска генерала возложив. И тот упрёк, связанный с освобождением бунтовщика, и тот случай с несовпадением оттенка голубого и жёлтого цветов в мундирах в его Ахтырском легкоконном полку. Одинаковая должна быть, по мнению этого прыща, форма. Как будто гусары её красят. Перешить велел. Да у некоторых ахтырцев одни долги, где им взять денег на новую форму. А теперь вот до него, прыща этого, дошёл и случай на набережной у Зимнего дворца. Наорал. Сказал, что уволен генерал будет сегодня же из армии и должен безвыездно сидеть в своём имении в местечке Студенцы невдалеке от Подольска Московской губернии. А покинуть Санкт-Петербург графу Витгенштейну надлежит в течение трёх дней.

Пётр Христианович пнул сугроб, поплотнее закутался в епанчу и побрёл к дому, знаменитому на Миллионке. Там он взял из буфета в гостиной две бутылки коньяка «Камю» и большой фужер. И в одиночку оприходовал обе бутылки без всякой закуски, не считать же закуской порезанный лимон.

Как отрубился в беспамятстве, генерал-майор граф Пётр Христианович Витгенштейн не помнил.

Событие восьмое

Плохая память – это не когда плохо запоминаешь. Это когда запоминаешь плохое.

Томи Гретцвельг

Иван Яковлевич осознавал себя постепенно. Осознание приносило только самые-пресамые отрицательные эмоции. Раскалывалась голова. И это не грипп там, или какое другое ОРВИ, голову раскалывало. Это было похмелье. Разные, мать его, ощущения. Во рту блудили ночью здоровущие кошки и они там гадили и гадили и… и снова, собаки эдакие, гадили. Ещё в груди томление было. Хотелось склониться над унитазом и попугать его обитателей. Позывы уже, видимо, были не первые, так как открывшийся неожиданно глаз обнаружил на дорогущем наборном паркете, прямо произведение паркетного искусства, следы ночных недобегов к унитазу. Не комильфо. Ещё хотелось в туалет по-маленькому. А нет, по-маленькому, но помногу.

Брехт открыл второй глаз. Он лежал в музее на кушетке или тахте. Чем они отличаются? Потолок с лепниной и росписью, двери с золочением. Колонны. Со всякими золотыми тоже капителями. Картины на стенах. И как там в «12 стульях»: «Мебель из дворца». Стулья работы мастера Гамбса, золото-полосатые такие с подлокотниками. Красота.

– Господин конт! Господин конт! – потряс Брехта за плечо кто-то с противоположной от его готового выдать очередную струю рта стороны.

Конт? Ну и фамилия?!! Или это не фамилия?

А знает кто-нибудь, почему у графа де Ла Фер сын был виконтом де Бражелоном? Де Ла Фер, это который песню поёт «Есть в графском парке чёрный пруд». Конечно, все знают. Это потому, что пока граф жив, его старший сын носит титул виконт. Так в сноске к книге написано, ну или в википедии. Это даже и не половина правды. Это стопроцентная ложь. Хорошо. Это маленький кусочек правды, которую написал не разбирающийся в этом человек.

На самом деле во Франции нет ни одного графа. А раз нет ни одного графа, то и сыновей у них нет. А, мать его, граф де Ла Фер? А виконт, тут уж точно, мать его, де Бражелон? Вот тут и порылась собака. Графы – это в России и немецких всяких землях. Во Франции похожий на это титул звучит – конт. Конт де Ла Фер. А сын? А сын «вице конт» или сокращённо виконт. А как внук графа – конта во Франции называется? А просто шевалье – НЕтитулованными дворянами, но с сохранением звонкой фамилии. Дедушка умрёт, виконт станет контом, а шевалье виконтом. Только это всё касается старших сыновей. А младшие просто шевалье.

– Господин конт.

Кстати, про переводчиков книг. В Германии нет никаких баронов. Германский титул фрайхерр у нас обычно переводят как барон, но это неправильно: фрайхерр – мелкий, но СУВЕРЕННЫЙ властитель, так что фрайхерр Мюнхгаузен имел полное право объявить войну Англии, не спрашивая никакого герцога! Вспомните фильм.

– Господин конт. – Брехта опять потрясли за плечо.

Конт пошевелился, пытаясь привстать, и зелёная желчь решила этим воспользоваться и устремилась наружу.

– Охти, батюшки. Чё деется, – каблуки застучали по музейному паркету.

Охреневший посетитель, чего тапочки специальные на ботинки не надел, такую красоту загубит каблучищами. Иван Яковлевич откинулся назад на подушку. Огромная какая. Не пожалели лебедей. Снова оглядел музей чуть прояснившимся взглядом. Где тут у них туалет? Брехт попытался сесть. Вот хрень-то, в сапожищах грязных огромных, по колено, на музейную тахту улёгся. В кальсонах каких-то. Придуривался, конечно. Понимал там далеко на задворках болящей головы, что перенос в новое тело синий кристалл осуществил. Теперь бы узнать, что за тело такое попалось и какой сейчас год. Вот все попаданцы этот вопрос сразу первому встречному же задают или календарь на стене висит. Брехт оглядел музейную залу. Портреты в основном. Итальянцы рисовали. Календарей на стенах не было. В Эрмитаже, что ли, смотрителем работает? Стоять! Бояться! Какие вопросы и календари! Где голубой порошок?

Ох, етитская сила! Под кушеткой-софой и рассыпался, и часть он облевал, вот только что. Забыв про боль головную и про желание облегчить душу, Иван Яковлевич свалился с софы и принялся собирать кристаллики и в рот совать. Попроще, чем в прошлый раз в поезде, там грязный рифлёный железный пол, а тут сверкающий чистотой музейный паркет.

– Господин конт!!! Что ви витворяете? – Чего он кричит. Ну, надо человеку грязь с пола слизать. И как можно быстрее.

Товарищ оказался в шитой золотом ливрее. Генерал какой или министр? И говорит с непонятным акцентом.

– Подожди, родной. Сейчас. Воды бы мне испить, – отмахнулся от министра Иван Яковлевич и стал собирать и запихивать в рот уцелевшие голубые крупинки.

– О? Vous avez besoin d’eau. Вьям нужина о?

– Ого-го. Стоять. «О» – это вода по-французски. Я, я, мни нужьна вода – «О». Тьфу. Воды принеси.

Кристаллики начинали действовать. Словно покрывало с книжной полки, заставленной знаниями, сползает потихоньку. Это министр с ним по-французски говорил. Стоять. Да и не министр это никакой – это слуга графа Валериана Зубова. А он на самом деле конт. Он граф и целый генерал-майор Пётр Христианович Витгенштейн. А точнее – Людвиг Адольф Петер цу Зайн-Витгенштейн-Берлебург-Людвигсбург. Адольф, твою налево! Стоп. Он уже и не генерал никакой, его же вчера сам лично император Павел Петрович разжаловал и в ссылку в родное имение отправил, как и Суворова раньше. Как и ещё, если верить Радзинскому, триста с лишним генералов. Крут стервец. Прыщ курносый.

Событие девятое

Воспоминания делают тебя таким, какой ты есть сегодня.

Эрих Мария Ремарк

Через пару минут, слизнув последнюю голубую крупинку, собранную с облёванного зелёной желчью пола паркетного, и запив принесённой «министром» французским водой из гранёного стакана, Брехт понял, что всё хреново. Опять всё наврали. Говорят же в будущем, что скульптор Мухина изобрела гранёные стаканы, а вот Мухина только через сотню лет родится, а стакан уже гранёный, ну, может, граней поменьше. Хреново не от этого. Количество граней на стаканах он поправит, нужно же попрогрессорствовать. Пусть главной целью будет доведение количества граней на стаканах и рюмках до оптимального значения. Шутка. Хреново то, что почти половину кристаллов он потерял в борьбе с желчью, находящейся в желудке. И это конкретно сказалось на возвращении памяти реципиента. Он ничего не помнил ни про детство, ни про юность графа Витгенштейна. Первое воспоминание, которое всплыло в голове больной, это подавление восстания Костюшко в 1794 году, когда он, или, вернее, Пётр Христианович состоял волонтёром при корпусе соратника Суворова генерал-аншефа Виллима Христофоровича Дерфельдена в Литве. Потом участвовал в штурме Праги. А через полтора года, в 1796 году был переведён в корпус графа Валериана Зубова, действовавший на Кавказе, и участвовал во взятии Дербента. Потом гонка в Санкт-Петербург с ключами от города Дербента, которые он вручил императрице Екатерине.

А ни родителей не помнил, ни братьев. Даже когда и где родился. И ещё проблемка была: вместе с детством выпало почти полностью знание французского языка. Этот вот слуга ливрейный Валериана Зубова что-то лопочет на языке Вольтера, а Брехт его с пятого на десятое понимает. И это огромная проблема ведь. Сейчас всё дворянство Российской империи говорит на французском. Как жить в стране, не зная этого языка? Брехт застонал от досады и плюхнулся на живот, может немного кристаллов под тахту эту закатилось. Под софой обнаружился керамический ночной горшок и, о счастье, несколько десятков кристалликов. Иван Яковлевич их слизал и вспомнил жену с двумя детьми, ну, с родившимся и, наверное, родившимся уже, а вот с французским – затык.

На горшок хотелось, но над душой стоял этот ливрейный министр.

– Геть отсюда. Ты это, товой-сюдой, все в сад. Пошёл на фиг. – Замахал руками на благообразного в белом кучерявом парике. Вытащил потом горшок и показал «министру», чего сейчас делать собрался.

Этот гад и не думал выходить, только рожу постную сделал. Ну, чего уж, что, Брехт в компании стволы деревьев в лесу не поливал после марш-броска? Достал, чего было в штанах, и зажурчал. И ведь так и не отвернулся засранец ливрейный. Потом с достоинством принял закрытый горшок и удалился. А Иван Яковлевич снова на пол плюхнулся, кристаллики голубые выискивая. Эврика. За ножкой софы он десяток не заметил. Слизал, ещё покрутился, чуть в лужу зелёную не залез. Штук пять ранее не замеченных усмотрел. И их слизал. Сел на кушетку. Зажмурил глаза. Парле ву франсе.

Parlez-vous français, monsieur? Чуть получше стало, не зря пыль под софой вытирал парадным генеральским мундиром. Впервые взглянул на грудь внимательно. Два ордена сверкают. Снова зажмурился, вспоминая, за что реципиент их получил. Вспомнил. Ну, выходит, не всё пропало, гипс не снимают.

Орден Святого Георгия 4-го класса получил ровно пять лет назад первого января 1795-го – за отличное мужество, оказанное 18 октября при атаке польских мятежников при местечке Остроленке, где он ударил с эскадроном на батарею и взял пушку.

И ещё орден Святой Анны 3-й степени. Этот за Дербент. И самое интересное, что Екатерина Алексеевна вручить не успела, и награждал уже Павел. Ещё есть крест. Прикольный. Это как бы и награда, и нет. И называется вообще странно: Крест «За взятие Праги». И при этом в Чехии, ну, или сейчас Австро-Венгрии не воевал. Прага – это предместье Варшавы. Тоже выдавали тем, кто разгромил войска Костюшко. Ввела тогда такую награду Екатерина II для поощрения участников штурма Праги (предместья Варшавы). По существу, это медаль, носимая на георгиевской ленте. И все награды пока. Негусто для боевого генерала.

Ну, все войны с Наполеоном впереди, ещё заработает наград.

Глава 4

Событие десятое

«Невозможно» – это не по-французски.

Наполеон I Бонапарт

– Кхм, монсеньор конт, – опять появился ливрейный.

– Дэзоле же не парль па франсэ. Же не компран па. – Брехт сам ошалел, с какой скоростью французские фразы из него посыпались. Пронесло. Или сейчас пронесёт. Живот противно заурчал. – Иль мё са’мбль кё[3] обкакаюсь. – Брехт отобрал горшок у «министра» французского и, заломив ему руку милицейским приёмом, выдворил его за дверь. После чего попытался взгромоздиться на горшок.

Это был квест. Реципиент был гигантом. Метр девяносто точно. И сапоги, ага ботфорты, ещё с высоченными деревянными каблуками, ну, как в фильме у д’Артаньяна. И хрен ноги согнёшь, чтобы угнездиться на низком горшке. Извращенцы чёртовы, не могли повыше горшок придумать. Пришлось его с пола переносить на стул товарища Гамбса. Осквернение антиквариата.

Вынес потом керамическое чудо сантехническое и всучил ливрейному.

– Господин граф, с вами хочет переговорить его сиятельство граф Зубов. Он ждёт вас на чашку утреннего кофе. Я провожу. – Но глянул на горшок, изрядно, кстати, пованивающий, и добавил: – Через пару мгновений.

И ведь на чистом русском говорил, пусть и с небольшим грассированием. Слышал как-то Иван Яковлевич, что француза практически невозможно выучить говорить по-русски без акцента. Вернулся товарищ и правда быстро и без украшенного васильками фарфорового чуда.

– Прошу вас следовать за мной, ваше сиятельство. – Ну, а чего, неплохо в этот раз попал, не в крестьянина, а в целого сиятельство и генерала. Стартовая площадка на порядок лучше предыдущей. Может, это по возрастающей работает. И в следующий раз вообще в императора попадёт. Умереть нужно срочно. А нет. Кристалла нет. Да и кофе хотелось.

– Веди меня, Гермес[4].

– Гюстав. Ваше сиятельство.

– Да пофигу. Главное, быстрее, голова раскалывается. Кофею хочу выкушать.

Шли по анфиладе комнат до лестницы, потом поднялись на третий, наверное, этаж и опять пару комнат насквозь прошли. Вот, нечестно. Валериан же из такого же бедного дворянского рода, а вот забрался Екатерине Алексеевне пару раз следом за братцем под юбку – и вон какой дом. Везде паркет красивый узорчатый. Всякие гобелены с картинами. Стены тканью золотой задрапированы. Мебеля всякие белые с золотом. Через столовую проходили, так там серебряная посуда стоит горой целой, как только стол такой вес выдерживает. А ещё имения и под Москвой и в Прибалтике. А тут одна малюсенькая деревенька в сорок душ под Подольском и к тому же в недавнюю эпидемию чумы почти половину крестьян и дворни померли. До сих пор пара домов пустует в деревеньке. Несправедливо. Витгенштейн, вон, какой носорог, не мог императрице понравиться.

Брехт остановился у большого зеркала в пол на стене одной из комнат. Оглядел реципиента с головы до ног. Мать твою за ногу. Красавчик. А, нет. Красавчег. Нос орлиный. Кудряшки, глаза нордические, синие. Усики прикольные. Бакенбарды тоже ничего. И гигант с развитыми плечами. Ну, немного помят после возлияния, и мундир, и рожа лица. Мундир, кстати, синий с золотыми позументами и галунами всякими. Так понять и простить можно Петра Христиановича за помятость. Не каждый день на тебя император, хоть и малахольный, кричит и не каждый год тебя из армии без пенсии выгоняют под зад коленом. В деревню к тётке, в глушь, в Саратов. Из генералов и любимчиков, бац – и в ссылку. А жить, спрашивается, на что? Жена опять с ребёнком малолетним. Прыщ курносый! Иван Яковлевич взбаламутил кудряшки на бедовой головушке и пошёл дальше за «министром» ливрейным.

Валериан Александрович сидел в глубоком кресле возле низкого столика, который потом назовут «журнальным», закинув настоящую ногу на деревянную. Не, был в таком же голубом мундире и штаны деревяшку скрывали, но не закинешь же деревянную ногу поверх здоровой. Пётр его отлично знал, в Дербенте вместе воевали и потом десятки раз пересекались. Чуть быстрее рос в чинах бывший командир. В 1792 году пожалован генерал-майором, в 1793 году вместе с братьями и отцом возведён в графское достоинство Священной Римской империи. Потом был Дербент и дербентский хан Ших-Али был захвачен им в плен. Там дальше был забавный эпизод, которому Пётр Христианович был свидетелем.

Вечером того дня, когда Дербент – «златые врата Кавказа» – был занят русскими, в лагерь к Зубову с большой свитой женщин приехала просить за брата сестра пленного хана персидская принцесса Хараджи-Ханум, славившаяся красотой и умом. Ну, по непроверенным слухам. Пётр Христианович с ней в дурачка подкидного не играл и проверить ум не мог. А красота, так в кисеях и чадрах всяких. Как проверить? Лезть под платья? Так получишь по мордам. Граф Зубов уважил её просьбу и разрешил остаться с братом до утра, строго запретив кому бы то ни было приближаться к их палатке. Отпустив наутро гостью в город, Зубов поставил её во главе совета правительницей владений брата, которого оставил у себя в качестве заложника. Екатерина II поведение Валериана Александровича с принцессой «весьма одобряла», находя, что он поступил с ней «как честный человек», по-рыцарски, и послала ей в подарок перо, серьги и перстень. Про принцессу, оставленную править, Екатерине Алексеевне докладывал сам граф Витгенштейн, посланный Зубовым в Санкт-Петербург с ключами от Дербента.

Зубов тогда был возведён по старшинству в генерал-аншефы, а Пётр Христианович только в полковники. Правда, через полгода стал генерал-майором. При Павле, как и все Зубовы, Валериан попал в опалу и был возвращён из ссылки всего несколько дней назад.

Все эти три с лишним года Валериан жил в Хорошёво, близ Москвы. Не так и далеко от имения Петра. Несколько раз генерал посещал бывшего командира, несмотря на то что тот был под строгим надзором московского военного губернатора графа Ивана Петровича Салтыкова. В конце 1800 года Зубовы были возвращены из опалы, граф Валериан был восстановлен на службе в чине генерала от инфантерии и поставлен во главе Второго кадетского корпуса. Отобранные имения ему Павел вернул.

Павел сам своих будущих убийц всех в Петербурге собрал.

Событие одиннадцатое

Не желайте здоровья и богатства, а желайте удачи, ибо на «Титанике» все были богаты и здоровы, а удачливыми оказались единицы!

Уинстон Черчилль

– Присаживайся, Пётр. Коньячка? – Валериан провёл рукой над столом, на котором с полдюжины различных бутылок стояло.

Иван Яковлевич прислушался к ощущениям позаимствованного у Петра Христиановича тела. А что, не помешает для поправки здоровья.

– Да, от ста грамм не откажусь.

– От ста чего? – Говорили по-французски, Брехт ещё иногда подбирал слова, но в целом теперь язык Гюго тайной за семью печатями не был. Впритык, но синих кристалликов хватило. А все бы слизал, так ещё и китайский бы уразумел?

– Грамм. – Ёкарный бабай. Да ведь метрическую систему ещё не ввели. Ещё чуть не век всякие фунты будут. Большевики введут, кажется. Стоп. А во Франции-то как раз сейчас метрическая система. Пять лет назад ввели, потом со свержением Наполеона снова отменят. Или нет? – Грамм, это масса одного кубического сантиметра воды.

– Чего? – по-русски чивокнул граф. Даже чашку отставил с кофием, очевидно двухчасовую лекцию по физике ожидая услышать.

– Французы ввели новую систему измерений. Литр воды или кубический дециметр… Ладно, понял, не дурак. Рюмочку выкушаю. Для поправки здоровья.

– А и я с тобой. – Валериан мотнул головой, и стоящий за ним другой ливрейный, с чуть меньшим количеством золота на ливрее, наполнил две такие приличные фужерины коньяком. Там не сто грамм, там все двести было.

– А, потерявши голову, по волосам не плачут! – И Брехт двумя большими глотками в себя «Камю» вбулькал. – Хорошо. Лепота. Лепота-то какая.

– Странный ты сегодня какой-то, Пётр. Из-за прыща этого?! Так не… Замнём. Что делать собираешься? – Зубов снова кивнул второму «министру», и тот из турки настоящей, что стояла на песке у камина, налил Петру (пусть уж будет Петру) в красивую кофейную чашку на пару глотков тёмно-коричневой бурды. По-турецки пьёт кофий граф Зубов. Там в чашке один осадок, жидкости-то нет. Зато крепкий, как чёрт-те что.

Пётр Христианович сделал, обжигая губы, малюсенький глоток и пожал плечами.

– Выбора-то нет. В имение подольское поеду. Хозяйством и охотой займусь.

– Н-да. Сам три года… Ну, да ладно. Не долго… А… Слушай, Петруша, а хочешь, я тебе тысячи две рубликов серебряных одолжу. Вернул мне деспот этот имения и доходы с них. Не ожидал, если честно. Думал, сдохну в деревне.

– Так чем я отдавать буду? Там не имение, а название одно. – Отгородился руками Пётр.

– Ерунда. Ну, тысячу. Это ненадолго. Да и я не обеднею, а там получишь награду за какую викторию и отдашь. Гюстав! – Зубов поманил рукой первого «министра», стоящего в дверях этой кофейни. – Приготовь тысячу рублей серебром для их сиятельства.

Брехт другими глазами посмотрел на будущего цареубийцу. Мот, картёжник, бабник, и т. д. и т. п. А вот тысячу рублей взял и подарил, можно сказать, товарищу. Товарищу по несчастью. А ведь не зря на него тогда Екатерина глаз положила. Даже сейчас ещё красавчик. Нет. Красавец. Правильный овал лица, улыбка с ямочками, может, чуть женственное лицо. Чересчур красивое.

– Спасибо. – Блин, а как его называть. Тогда был вашим высокопревосходительством. В Дербенте. Нет, и сейчас тоже, хоть чин и другой присвоил Павел. Генерал от инфантерии. Этот чин был вновь введён Павлом I в конце 1796 года вместо чина генерал-аншефа. Соответствует 2-му классу Табели о рангах, с обращением «ваше высокопревосходительство». Если на гражданские звания переводить, то это – действительный тайный советник. – Спасибо, Валериан.

– Брось, Петруша. Стой. Хочу тебе шутку одну показать. Нет. Подарок один сделать. Полиевкт, зови сюда конюха нового.

Второй ливрейный низко поклонился и задом вперёд вышел из комнаты, там чего-то гугукнул, Валериан в это время налил снова по полной в фужеры коньяка.

– Не, не. Мне больше не надо, голова со вчерашнего трещит.

– Вот и подлечим. Сейчас распоряжусь, закуски организуют. Тебе сколько дней дали на выдворение из Петербурга?

– Три.

– Всё. Сегодня заливаем твою отставку. Не бойся, скоро вернём тебе эполеты. Тут…

– Ваше сиятельство, привёл Прохора. – За ливрейным вторым (Полиевктом?) в комнату вошёл здоровущий мужик.

– Ага, а ну, Прошка, сюда на всеобщее обозрение выйди. Платон купил на днях и мне подарил, а я как его увидел, так сразу про тебя вспомнил, Петруша. Смотри.

Н-да. Бывают же… Как там – чудеса. Перед Иваном Яковлевичем Брехтом стоял ещё один Пётр Христианович Витгенштейн. И рост, и горбатый римский нос, и ширина плеч, и даже тёмно-синие глаза. И низко посаженные скулы. Подстричь, так родная мать не отличит.

– Дарю.

– Кхм.

– Боишься, жена перепутает, – гоготнул бывший фаворит, – Полиевкт, прикажи оформить бумаги. Купчую там. Тост с тебя, Петруша, – Зубов снова наполнил фужеры.

Не частим… Это уже бутылочка вовнутрь получится? Тост? Вам хочется песен? Их есть у меня.

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

но уж когда довелось,

вспомним, что было, выпьем, как водится,

как на Руси повелось.

Встанем, товарищи, выпьем за гвардию,

равных ей в мужестве нет.

Тост наш за Родину, тост наш (за Сталина)

за Матушку,

тост наш за знамя Побед!

– Стоять. Да ты пиит, Пётр Христианович. Подожди, не пей. Сейчас за Платоном пошлю. Такой тост он должен услышать.

Событие двенадцатое

Деньги – подарок, который каждому подойдёт по размеру.

Зигмунд Графф

Домой в Подольск Пётр Христианович поехал не на перекладных. Натерпелся, пока добирался по приглашению Павла из Москвы.

Сейчас на далёкие расстояния можно было передвигаться или в личном экипаже, со своим кучером да на собственных лошадях или же на почтовых, которые и есть «перекладные». Чтобы передвигаться на своих, нужно быть не бедным совсем человеком, да и мероприятие это не менее долгое и весьма и весьма хлопотное, лошадей нужно часто останавливать для отдыха и кормления. И один чёрт, это будет та же станция или яма. Езда же на почтовых – перекладных – возможна только лишь на больших почтовых трактах, то есть на дорогах с движением почтовых карет между станциями (ямами, отсюда и пошло название «ямщик»). Одной из немногих таких дорог и был тракт Москва – Санкт-Петербург. Станции располагались друг от друга верстах в тридцати – тридцати пяти. В Москве граф Витгенштейн в уездной полиции выписал подорожную, являющуюся по своей сути свидетельством на право получения почтовых лошадей, причём получению согласно занимаемому предъявителем чину и званию. Пётр, хоть и был приглашён императором на празднование Рождества, ехал на почтовых «по казённой надобности», поэтому полагалось ему не более трёх прогонных лошадей. На почтовой станции путешественником станционному смотрителю предъявлялась подорожная, которую тот регистрировал в своей специальной книге и принимал от дебила, зимой куда-то спешащего, положенную за проезд плату. После этого, при наличии свежих лошадей, путник ехал себе до следующей станции, где повторялось всё то же самое, что и на предыдущей. Плата, называемая «прогонной», берётся «повёрстно», то есть с каждой версты, и составляет по три копейки за десять вёрст на каждую лошадь.

Обстановка на почтовых станциях и сангвиника превратит в холерика или в неврастеника. Суетился замученный до смерти станционный смотритель, наглели высокие чины или просто нахалы, и главное – утомительное ожидание освободившихся лошадей. Но хуже всего – ночёвки в неблагоустроенных и тесных помещениях с клопами и вонью, ужасная кухня в трактирах, вечно всё недосоленное и подгоревшее.

Скорость передвижения по российским сугробам была весьма невысокая, от силы где-то по сто вёрст в сутки можно за день проехать. А ведь от Москвы до Петербурга со всеми зигзагами, с заездами в крупные города, километров восемьсот, а то и больше. На дорогу до Петербурга Пётр Христианович потратил кучу денег и времени, и всё для того, чтобы получить опалу и под зад коленом. Обидно, понимаешь.

Зато назад будет ехать с комфортом. И всё благодаря всем троим братьям Зубовым.

«Обмывание» царской немилости для графа Петра Христиановича на три дня и затянулось. Брехт контроль над реальностью почти потерял. Да у реципиента здоровущее во всех смыслах этого слова тело. Богатырь. Но литрами пить коньяк, запивая шампанским, – это перебор даже для богатырей. Братьям Зубовым хорошо. Один отрубится, второй приезжает. Потом третий – на второй день появился старший из троих – Николай. Тот самый, который, если книжкам верить, и нанесёт Павлу апоплексический удар золотой табакеркой. А на третий день в попойке приняли участие ещё два будущих заговорщика. Явился – не запылился Беннигсен Леонтий Леонтьевич, командир Изюмского легкоконного полка, которого Павел тоже отправил в ссылку, и только вчера возвращённый оттуда главным заговорщиком графом Паленом. А прямо за ним приехал послушать новый тост и человек, который потом задушит Павла шарфом – грузинский князь Яшвиль Владимир Михайлович – полковник, начальник конно-гвардейской артиллерии.

Вообще, эта компания Брехту не нравилась, ну в тот момент, когда он просыпался, расталкиваемый очередным гостем, чтобы тост великий про Матушку и Гвардию послушать. Сквозь пьяную одурь иногда пробивалось, что после обнимашек эти все товарищи какие-то подарки делали Петру Христиановичу. Так сказать, на дорогу, и чтобы не бедствовал сильно в глуши своей. Царский подарок сделал Платон Зубов, прослезившись от тоста в пятый, наверное, раз. Дормез, на полозья поставленный, подарил и четвёрку лошадей из личной конюшни. Потом и Николай – старший из Зубовых отдарился. Этот дал тоже тысячу рублей, но ассигнациями и три дюжины коньяка в дорогу, потом ещё и перстень золотой с большим синим камнем с руки снял и Петру за пазуху сунул. Будущий главнокомандующий русских войск в сражении при Прейсиш-Эйлау против Наполеона товарищ Беннигсен подарил полсотни золотых империалов и штуцер швейцарский, от волков отстреливаться в дороге.

Князь же грузинский подарил два рога серебряных с дюжиной бутылок шампанского и странные монеты, пару горстей. Брехт, будучи нумизматом в первой жизни, про эти монеты слышал, но ни на одном аукционе не видел, да и вообще, ходили слухи среди нумизматов, что это утка, чтобы впарить лохам подделки. А вот оказывается, на самом деле эти монеты существуют. В правление Екатерины II чеканились так называемые монеты для дворцового обихода – золотые полтины, рублёвики и двухрублёвики. Якобы в карты при дворе на них играли. Видимо, князю Владимиру Михайловичу везло, вон, целых две горсти у самой матушки государыни выиграл.

А когда утром четвёртого дня графа Петра Витгенштейна вся едва проснувшаяся и протрезвевшая чуть компания со двора провожала, то Платон Зубов запихнул к нему в карету девку какую-то в шубейке беличьей.

– Теплее в дороге будет. Согреет. Да, Петруша, она сказочница знатная, любой Шахерезаде сто очков вперёд даст. И тепло будет в дороге, и не скучно. Прощевай. Вскоре увидимся. Обещаю. Ещё и коньяк весь выпить не успеешь.

Глава 5

Событие тринадцатое

Здесь, что ни страница, мрачные всё лица,

Луидоров и пиастров звон.

Роберт Луи Стивенсон.

Остров сокровищ…

Укатали Сивку крутые горки. В смысле уснул или отрубился Пётр Христианович, едва квадрига его тронулась. Ладно, ладно, не квадрига, дороги ноне не те. Цугом четвёрка была в огромную карету, на сани посаженную, запряжена. Но спящему способ «запряжения» лошадей не интересен. Ему бы подушку и ноги вытянуть. И вот тут закавыка. При росте метр девяносто. Э-м-м… Шесть футов три дюйма. Мундир строил когда портной в Москве, то сказал, Пётр запомнил и вот теперь у Брехта всплыло – сажень «без чети»[5]. Хлебнёшь тут горя с этими народными мерами длины. А вообще, всё довольно просто. Настоящая – государственная система мер – это практически точная копия английской.

Так вот, при росте сажень без чети вытянуться в карете этой не получалось. Колени свешивались с сиденья, и на каждом ухабе пьяная тушка норовила рухнуть в проход на пол. Несколько раз, почти упав, Пётр заснул сидя. Пробудился от того, что лошади остановились на первой яме и ещё от вони. Словно кто сдох прямо под носом. Граф потряс головой, остатки сна из неё вытряхивая, и мутными, но синими глазами уставился на попутчицу. Чего там Платон Зубов говорил – сказочница.

– Чего это? – Брехт спросил, имея в виду, почему остановились, но получил удивительный ответ.

– Прощения, барин, просим. Не праздная я, само сдеялось. – И удивительное дело, покраснела на всю физиономию. Хоть прикуривай.

– Сдеялось? – Иван Яковлевич не понял спросонья, чего тут сдеялось, и тут ответ получил. И звук характерный, и вони добавилось. – Сказка!!!

Пётр Христианович ломанулся на улицу. Ну, Платоша, мать вашу, удружил – подсунул непраздную девицу «погреться в дороге», да ещё и воздух портящую. Если она и сказки так же гениально рассказывает, как воздух портит, то заслушаешься и занюхаешься. 5D кинотеатр. И звук есть, и изображение, и запах. И плеваться будет, если надо по сюжету. «Тьфу на тебя, Иван-царевич». А пятая опция? Так она про путешествие рассказывать будет. Какая сказка без путешествия главного героя?! А тут дормез этот санно-лыжный на ухабах покачивает. Полное погружение.

Пётр выпутался из медвежьей шкуры, что был укрыт, и вылез через порог дверцы дормеза, споткнувшись, на улицу. Запнувшись преизрядно и ногу зашибив. Время приближалось к обеду. Это ему желудок сообщил. Есть хотелось. Очень хотелось. Три дня шампусиком и коньяком питался. Огляделся. Как там двойника зовут? Прохор, Фрол, Полуевкт?

– Братец, – обратился он к задающему овёс в торбы лошадям конюху.

– Проснулись, ваше сиятельство, – приветливо улыбнулся великан. Сам такой.

– Запамятовал…

– Прохор, ваше сиятельство. – Как индеец стукнул себя кулаком в мышцы на груди конюх.

– Точно. Прохор. А скажи, Прохор, где мы?

– Царское Село эвон за поворотом. Станция первая от Петербурха. – Махнул рукой Прохор, и зерно просыпалось на утоптанный снег, куда сразу бросилась стайка воробьёв.

– Поесть хочется.

– Так их сиятельство, Платон Александрович, колбас и кур копчёных в дорогу наложили. И хлебушек свежий. Чего там-то травиться. Как бы холеру не подцепить.

– Ну, покорми лошадей. Потом мы с… А сказочную девку как зовут?

– Шахерезада.

– Серьёзно? – Шутник Платоша Зубов.

– Простите, ваше сиятельство. Дворня Хавроньей кличет. А по святцам Ефросинья. Благомыслящая по-гречески. – Ох и слуг ему Зубов подкинул. Конюх греческий знает.

– Хорошо, покорми лошадей, Прохор… Стоять. Бояться. А Прохор чего значит по-гречески?

– Идущий впереди, ваше сиятельство, – поклонился великан, смущённо так по-детски улыбаясь.

– Всё страньше и страньше. Ладно. Идущий впереди, покорми лошадей, а потом и нас с… Шахерезадой благомыслящей.

Возок проветрили, перекусили и дальше тронулись.

– Ефросинья, ты как решишь…

– Бзднуть?

– Э та сёр![6] С-сука. Ну, как решишь, так стукни Прохору. Выйди на улицу. Ну, в общем, будь коммуникабельней.

– Слушаюсь, ваше сиятельство. Сказку сказывать? – девица большущими глазами преданно на него глянула.

– А отец кто?

– Так Прохор же. Я уж выревела у их сиятельства Платона Александровича, чтоб, значится, вместе отправил в ссылку.

– В ссылку? Н-да. Ладно, Хавронья, рассказывай свою сказку.

Ну, что можно сказать? Сказать можно, что читала девка про Бову-королевича или слышала от кого эти сказки.

– Ефросинья, а ты грамоте обучена? Читать, писать умеешь? – дождавшись конца во-о-о-ол-шебного путешествия Бовы-королевича, превращённого в Ивана-царевича, спросил, зевая Пётр.

– Так точно, ваше сиятельство, и по-русски, и по-французски, и по-немецки. Матушка у меня у графа Салтыкова в дворне была. Вместе с его детьми училась. А потом и мне всё рассказала и научила. Ну, а после и я с детьми уже Сергея Васильевича у француза месье Николя училась. – Девушка потупилась.

Чего вдруг. Но тут запах долетел. Пришлось опять останавливаться. Что ж, дорога будет не скучной.

После второй станции, где Брехт решил всё же чашку кофею выпить (лучше бы этого не делал – бурда, третий раз неумело заваренная), сказочница уснула, а Пётр Христианович, привыкать же к новому имени надо, задумался о будущем.

Самое интересное, что про своего реципиента Брехт знал довольно много. И не специально там биографию читал, хотя, может и читал, но не она в памяти отложилась. Все сведения были получены из самых разных и порой неожиданных источников. Первый раз услышал о нём Иван Яковлевич, когда лечился в Трускавце. На воскресенье купил путёвку во Львов, и там гид, мужик в пиджаке, всё время на мову пытающийся перейти, хотя группа была очень даже русскоговорящая, рассказал, что вот тут, мол, в тогда ещё городе Лемберге, умер известный русский фельдмаршал князь Витгенштейн. Проезжал мимо, можно сказать, в Баден-Баден на воды и скоропостижно помер. А остался бы местной воды выкушать и ещё бы долго небо коптил, москаль проклятый.

Второй раз Брехт столкнулся с фамилией Витгенштейн на экскурсии в Эрмитаже. Там есть специальный фельдмаршальский зал, и вот там, рядом с портретом Кутузова, висит и его нынешний портрет. Выходит, до фельдмаршалов Пётр Христианович дослужится. А ещё там есть перечень самых великих битв Первой Отечественной войны и опять рядом с Бородинский битвой упоминается победа Витгенштейна в сражениях под Клястицами. Спас он тогда от какого-то французского маршала Санкт-Петербург и заслужил всенародную славу. Сам Александр I объявил его «Спасителем Петербурга». А купечество столицы Северной какую-то очень солидную сумму в знак благодарности собрало.

И ещё не все сведения. Будучи нумизматом, Иван Яковлевич купил как-то монету Приднестровской Республики с изображением Петра Христиановича Витгенштейна. Оказывается, товарищ после выхода в отставку приобрёл себе имение в Подольской тогда губернии, ныне Приднестровье, и начал там разводить виноградники, привозя лозу со всей Европы. Можно сказать, был основателем молдавского виноделия. Монета была серебряная номиналом в сто рублей и обошлась в приличную сумму для простого учителя, а потому запомнилась. Эх, где сейчас та коллекция?

Последнее же знание про графа Витгенштейна касается его сына. Он был декабристом, но его не повесили и не сослали в Сибирь. Не про него Пушкин стих написал. Там тоже круто, но без крови. Его – Льва Петровича – оправдали по личному приказу Николая и, дав полковника, отправили в отставку. Но это ладно. Лев первым браком женится на самой богатой невесте Европы – Стефании Доминиковне Радзивилл, наследнице несвижских Радзивиллов и фрейлине императрицы Марии Фёдоровны. Жена вскоре умрёт от чахотки, а Лев, после того как перебесится и женится вновь, уедет во Францию, сбежит оттуда в Германию, где в окрестностях Франкфурта-на-Майне они с женой приобретут полуразрушенный замок Сайн, бывшее родовое поместье Сайн-Витгенштейнов, и построят новый красивый замок в неоготическом стиле, за что прусский король Фридрих Вильгельм IV даровал Льву и Петру титул князей Сайн-Витгенштейн-Сайн. А потом и Николай подтвердит этот титул.

Вот эту историю Брехт знал не потому, что князьями интересовался. Он пытался книгу про попаданца написать и решил узнать про большие клады, которые бесследно исчезли. Порылся в интернете, там и всплыла будущая жена Льва Витгенштейна, а точнее её отец. Доминик этот Радзивилл – последняя сволочь, страшный русофоб, один из самый вредных врагов России.

Именно Доминик Радзивилл указал Наполеону место для переправы на реке Березина у деревни Студёнка, что и спасло французского императора от плена, а остатки его армии от полного уничтожения. А вот перед этим, отступая уже, он и спрятал сотни пудов золота и прочих разных драгоценностей в родовом Несвижском замке.

Чем все попаданцы занимаются, провалившись в прошлое? Они клады ищут. В других книгах они грабят банки. Клад этот «сват» будущий ещё не спрятал, но…

Но! Выходит, сейчас эти сотни пудов драгоценностей и золота лежат в Несвижском замке. Грабить банки некрасиво. К тому же банков в 1801 году не лишку. А вот забрать то, что по закону должно было сыну достаться… Это просто восстановление справедливости. А справедливость обязательно нужно восстанавливать. На то она и справедливость.

Событие четырнадцатое

Никакая иная сила не сделает человека великим и мудрым, как это делает сила труда – коллективного, дружного, свободного.

Максим Горький

Почему все реформы, что проводил в стране Пётр I, удались, а реформы, что задумал и начал проводить Павел I, привели его к апоплексическому удару табакеркой золотой и почти все они после его смерти заглохли. При этом ведь практически всё, что хотел сделать Павел, было правильным. Ну, разве что муштра в армии и в ней же введение дебильной прусской формы были глупостью. Так эти ошибки выливаются опять из этого же вопроса. Так почему?

Элементарно, Ватсон. У Петра была команда, и он создавал эту команду. Только команда единомышленников способна на реформы. А Павел Петрович был одинок. Одиноким его сделала мать, отселив в Гатчину. И он уже вырос к сорока-то двум годам и сформировался, поздно было меняться. До власти-то добрался, а команды нет и с людьми работать не умеет, и не начал даже эту команду создавать.

Кто там из настоящих был при Павле? Ну, разве Аракчеев, который остался верен ему до конца. Граф Пален оказался лидером заговорщиков. А прочие – мелочь. Нет команды.

Есть ещё один нюанс, тоже немаловажный, и он вытекает из того, что не было команды. Он попёр против Англии. Без поддержки в стране, где почти всё общество высшее – англоманы. Англия поступила просто – организовала заговор. Зачем тратить миллионы фунтов на войну с союзом Франции и России, а, следовательно, через какое-то время и всей Европы, если можно за тридцать сребреников купить небольшую кучку заговорщиков.

Может ли Иван Яковлевич вмешаться и исправить ситуацию? Легко, всех заговорщиков он знает. Ему даже докладывать Павлу ничего не нужно. Он один с ними справится. Перестреляет или вырежет по одному. А вот надо ли это делать? Вопрос. Сумасбродный император может загнать страну чёрт-те куда. Сначала усилит до невозможности Наполеона, а потом поссорится с ним. И войну объявит. А справиться, теперь уже точно со всей Европой и даже не надеясь на союзников, не сможет. В сто раз хуже получится. Сейчас, ну не сейчас, а в ближайшее время, Наполеон создаст военную экономику. И с каждым годом она будет мощнее и мощнее и станет настолько мощной, если противовеса Англии не будет, что Россию раздавят, тем более имея такую пятую колонну в стране. Всё дворянство говорит на французском, предателей полно будет, а у власти никем не любимый, не имеющий команды, настроивший против себя всю армию и всех дворян, непредсказуемый Павел. Нет. Вмешиваться в процесс нельзя. Пусть Зубовы и компания заговор осуществят.

Александр, конечно, урод конченый. Но он хоть последовательный и предсказуемый урод. К тому же там есть несколько точек, которые можно попытаться в запятые превратить. Может, и повернётся со скрипом колесо истории. В прошлый раз не получилось. Нужно попробовать ещё раз. Ведь именно за этим его сюда синий кристалл и забросил.

И подсказку дал. Нельзя одному перевести стрелку на пути паровоза истории. Нужна команда. Нужно её создавать. Нужно стать членом Государственного совета и влиять на принимаемые решения. Витгенштейну это удалось в Реальной истории и без его помощи. Одной храбростью взял. Гусарскими наскоками. Ну, Брехт с его опытом и знаниями может и дальше пойти.

Команда. Ставим птицу. А ещё нужен стартовый капитал. И этот стартовый капитал есть у его свата будущего и одного из главных врагов России – Доминика Иеронима Радзивилла. Сейчас почти никто, просто самый богатый человек в Европе, ну, один из самых богатых. А вот с приходом к власти Александра, чёртова любителя поляков и полячек, станет аж камергером Русского Императорского двора. А это чин 4-го класса. Тогда с ним тягаться будет тяжело. Есть всего год, наверное, пока можно свата отправить в ад, не всколыхнув огромной волны. Ограбить Несвижский замок и повесить его хозяина. И ни грамма не жалко. Этот товарищ, обласканный Александром, наделает долгов, и надо же, когда император потребует вернуть их, переметнётся к другому императору и целый полк на свои деньги создаст и примет активнейшее участие в истреблении русских людей.

Вот и цель в жизни появилась.

Событие пятнадцатое

Если после каждого падения ты находишь в себе силы, чтобы подняться, то, скорее всего, ты – синусоида.

Всё как и положено по закону жанра. Словно не в реальный мир попал, а в РПГ какую, где сценарий за тебя уже редактор или разработчик, как уж у них эта должность называется, написал и тебе ничего не остаётся, как следовать ему и только твои умения позволят это задание выполнить или откатиться к началу. Перезагрузиться.

На вторую ночёвку остановились в Новгороде. В Верхнем. В смысле в Великом. Километров двести проехали, если по петлявистым дорогам считать, и не много, учитывая, что экипаж свой. Но как всегда – человек предполагает… Вороной коренник потерял подкову. И пришлось искать кузню, там ждать очереди, потом ругаться с кузнецом, который оказался косоруким. Обжег ногу жеребцу. В общем, пришлось остановиться ночевать в Новгороде. Деньги были, Пётр Христианович сунулся в лучший постоялый двор и за пятнадцать рублей добыл себе комнату с клопами, а семейной паре сказочников место в людской. Хуже с лошадьми. При постоялом дворе был и каретник и конюшня, но там всё было занято. Не оставлять же лошадей зимой на улице. Пришлось отправить Прохора в ям или на станцию, чтобы там счастья попытать. Телефонов нет, так что договорились так. Если не получится, то конюх возвращается, ну а если не вернётся, значит, всё сладилось и кони пристроены.

Прохор не появился. И тут Пётр понял, что две корзины с продуктами в дормезе забыли, и придётся идти есть в ресторацию какую-нибудь. Нет. Не наш метод – самоубийство. Бродить одному вечером по заваленному сугробами тёмному городку не хотелось. Граф пошёл перекусить в общую залу постоялого двора.

Было накурено и воняло, как в пивной у вокзала в будущем. Кислым пивом, рыбой, ещё гадостью всякой. Но хуже всего – подгоревший жир, бараний, наверное. Столов полностью свободных не было. По одному, по двое, но сидели за всеми на высоких и широких лавках. Пётр Христианович совсем уже было собрался уйти, лучше утром и поужинает и позавтракает, но тут ему наступили на ногу. Граф мелкого урода в партикулярном платье оттолкнул и запрыгал на одной ноге. А этот, с позволения сказать, индивид, обернулся, увидел генерала скачущего и сказал на языке Жоржа Помпиду:

– Жё вэ тё нике́ та гёль![7] – Ну, пьяный в дымину, что с него больного возьмёшь, кроме анализов.

– Проспись, – посоветовал Пётр и решил ещё быстрее смотаться. Здесь нельзя было есть, тут только напиться можно, да и то, если отравиться решил.

Ух. И рука мелкого беса, сжатая в кулачок, устремилась Петру в ухо. Брехт десяток лет самбо занимался, потом ещё пять лет у-шу. Тело, конечно, более громоздкое и реакцию нужно нарабатывать, но умения перехватить кулачок и заломить руку на милицейский приём мелкому прыщу, пьяному в дымину, хватило. Получилось почти на пять.

– Мердё! – это его сейчас говнюком назвали.

Всё. Неудачный день сказался. Пётр приподнял кисть сильнее. Что-то в локте у матерщинника хрустнуло, и тот завыл и заблажил на весь этот вертеп. Пьяненький народ встрепенулся. Пьяненький народ воззрился на зачинщика драки. Те, кто потрезвее были, углядели эполеты и ордена, но таких было немного. Основная масса увидела фигуру в голубом. За жандарма, должно быть, приняли. И ломанулась к выходу. Но на пути Пётр и стоял.

Он намерение полутора десятков человек не понял. Подумал, что это они вступаться за матерщинника бегут. Брехт долго раздумывать не стал, приподнял франкоговорящего мелкого за причинное место и за ворот и запустил в набегающую толпу. Да! Силушкой бог графа Витгенштейна не обидел. Как кегли в боулинге попадали.

Глава 6

Событие шестнадцатое

Если два дебила – это сила, значит один из них – масса, а второй – ускорение?

После того как народ в обеденном зале попадал, Пётр Христианович решил довершить подвиг богатырский. Он как размахнётся, как вдарит правым кулаком – улица, как вдарит левым – переулочек. Чего уж, он же не дурак совсем, в генеральском мундире в кабаке в пьяную драку встревать. Потому граф сразу, как народ в обеденном зале попадал, храбро отступил на улицу и в два шага преодолел расстояние до возка, стоящего у входа, и скрылся за ним. Потом короткими перебежками, не кланяясь пулям всё же, так их в общем-то и не было, домчался до угла и повернул за него. И дальше, не снижая скорости, припустил. Стараясь не заблудить в начинающих сгущаться сумерках, Пётр Христианович сделал круг приличный по деревенским улочкам Великого Новгорода и вернулся к постоялому двору. Тихо всё. Почти гордо выпятив грудь, он прошествовал к себе в комнату на второй этаж, запер дверь изнутри на хлипкий засов и с разбегу плюхнулся на застеленную настоящей периной широченную лавку.

– Fils de chien sale[8], – в дверь колотили.

Пётр Христианович подёргал себя за уши, чтобы проснуться быстрее. Не закончилось, что ли, приключение?

– Еnfoire[9]. Отк-к-ккрывай. – Опять вежливо ногами постучали.

Нет. Всё тот же матерщинник, должно быть. Придётся выходить на разборки.

Граф огляделся, сквозь небольшое окошко свет сочился. Выходит, утро уже. Он посмотрел на себя, спать завалился прямо в голубом мундире и он теперь совсем мятым выглядел. Не умеют ещё немнущиеся ткани делать. Что такое полиэстер? Изобрести надо?!!

Тяжко вздохнув, генерал Витгенштейн отодвинул засов и распахнул дверь. Ну он же не виноват, что дверь наружу распахивается. Это строители так сделали. Он вообще ни при чём. Попадали опять кегли. Но не все. Один, тот самый мелкий матерщинник, стоял чуть сбоку и потому радиус поворота двери до него не дотянулся.

– Милостивый государь, вы нанесли мне оскорбление, и я вызываю вас на дуэль. Или вы опять сбежите, как презренный трус? – Носик пимпочкой кверху задрал. – За вами выбор оружия. Стреляться будем немедленно.

Не. Нужно Наполеона в плен взять. Пуля – она дура. А Суворов жив ещё? Повидаться бы со стариком. Будет что внукам рассказать.

– Ты знаешь, в чём сила, брат?

– Я вам не брат, – взвизгнул мелкий курносый. Вот почему все курносые холерики. Этот вот. Император опять же.

– Ты знаешь, в чём сила… сестра?

– Еnfoire! Стреляться немедленно!

– Стоять! Бояться! – Это те двое упавших вскочили. Добрые. Добро должно быть с кулаками. Вот с кулаками и полезли.

– Потом со мной!

– Потом со мной!!! – Этот повыше, в мундире каких-то пехотинцев. Зелёный мундир. Может, семёновец?

– Не верите в живучесть этого курносого? – улыбнулся им душевно Пётр Христианович. – Стойте, а вы про д’Артаньяна читали? Там тоже трое. Достойные всё люди оказались.

– Дуэль. Немедленно, – напомнил о себе курносый. Ну, не хочешь, как хочешь. Не узнаешь, в чём сила. А сила – она в… силе. Годы тренировок. Утренние пробежки в любую погоду. Учителя ещё правильные нужны.

– Хорошо, сударь. Раз вы не представились, то буду называть вас Курносым. Так вот, господин Курносый… Раз вы меня вызвали, то, если мне моя старческая память не изменяет, за мной выбор оружия. Я выбираю кортики. Прошу обеспечить. – Повернулся он к секундантам, должно быть.

– Кортики? Трус-с-с! Почему не на женских шпильках? А-а-а-а! – это граф ему на ногу наступил «случайно».

– Кортики. Через полчаса, умыться надо. Грех убивать неумытым. Пошли вон, я спущусь сам. Зачем мне вас ещё спускать.

Порычали на языке Франсуазы Саган. Что-то про солнце в холодной воде. А нет, послышалось просто, что холодно, хоть и солнце. Прорычали, но удалились. Так и не представившись. Кто их вежливости учил. Хотя понятно. Дядька – француз. Чего там у Пушкина? «И в Летний сад гулять водил…» Ох уж эти французы, ничему хорошему научить не могут наших детишек. Потом ещё Болонскую систему придумают. Болонь? Где это? Разрушить, пока не поздно!

Брехт Иван Яковлевич присел на скамью эту безразмерную и задумался. Убивать детей не хотелось. Местная новгородская золотая молодёжь. Папа у мелкого начальник, стало быть. Только с начальством ему сейчас и «необходимо встречаться». Потому и кортики. Пуля – дура. То ли он убить может. То ли его – случайно. Не хотелось случайно умереть. А вот интересно, где-то читал Иван Яковлевич, что Пушкин тридцать семь раз дрался на дуэлях. Почему только один раз попали, да и то только ранили? Все мазилы здесь такие? Сабля? Так можно перестараться и отрубить чего важное. Кроме того, не был уверен Брехт в том, что справится. Его никто фехтованию не учил. А вот кортики, это совсем другое дело. Это же почти те же кинжалы или ножи. А вот этому его пять лет Светлов учил. Узнать бы, хватило времени Кате с детьми добраться до Спасска и смог ли Иван Ефимович переправить их в Америку. Ну, отсюда, из глубины веков, теперь не узнать. Только надеяться оставалось.

Итак. Кортики. Был у Брехта в будущем кортик, нет, не те игрушечные висюльки, что у современных офицеров морских висят. У него была копия кортика Нахимова. Там лезвие почти полметра. Целая сабля, вернее, меч маленький. Плохо. Он не умеет фехтовать. Или умеет? Как вот определить? Синий порошок съел не весь. Про детство и юность почти ничего не помнит, а ведь учат фехтовать именно в юности.

О-хо-хо. Ладно. Надо идти на дуэль. А, умыться же хотел. А ещё бы принять ванну. Выпить чашечку кофе.

Событие семнадцатое

– Ах, с какой странной шпагой вы заявились на дуэль!..

– Это лом, сударь!

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Весёлому пенью гудка?

Гудка не было. Как бы вместо «гудка» зарифмовать петуха? Петухи орали. И не один, несколько сразу и по очереди. Да и без очереди тоже орали.

Кудрявая была. Стояла красивая девушка со слезами на глазах и сквозь слёзы эти то умоляюще, то зло, карими глазами графа «прожигала». Приехали на излучину Волхова. Народу тьма. Один Витгенштейн без зрителей и секундантов. Правда, дормез Платона Зубова народ впечатлил. Шепчутся, стоят, пальцем посиневшим показывают. Не культурно же. Хотя их француз учил. Им можно.

– Подойдите сюда, граф, – прикрикнул на него тот самый зелёный подпоручик.

Если каждый делу предан,

Если все вперёд идём,

Песню радостной победы

Мы по миру разнесём. —

вспомнил Иван Яковлевич продолжение песни.

– Рано вы, граф, победу празднуете. Константин Владимирович Ржевский отлично фехтует.

Да, узнал Пётр Христианович, с кем повздорил. Как и предполагал, из золотой молодёжи товарищ. Его отец Владимир Матвеевич Ржевский – настоящая шишка, был недавно уволен, по прошению, от службы, с производством в тайные советники и с пенсией полного жалованья. Уволен с должности Новгородского гражданского губернатора. Папенька в Москву на днях укатил, а сынок задержался, забухал с дружками.

Н-да. Ржевский.

Так можно и в анекдоты попасть. Восемнадцати лет даже нет пацану. Как бы не убить случайно.

Кортики нашли. Как и предполагал граф, они с лезвиями по сорок сантиметров. Пётр взмахнул пару раз. Тяжеловато лезвие. Он к другому весу привык. Снял епанчу голубую с плеч, притоптал место чуть вокруг, чтобы в снегу не завязнуть.

– Сходитесь, – секундант взмахнул саблей.

Никуда Пётр Христианович не пошёл. Что он, зря тут снег уминал. А Ржевский прямо кинулся. Ух, лезвие прямо перед носом чиркнуло. Не, не, ребята. Если не умеешь фехтовать, то и не берись. Потому Брехт и не взялся. Он отпрянул назад и, когда курносый взмахнул кортиком, как шпагой, чуть зашагнул влево. Ржевский сделал выпад, намереваясь нанизать этого борова на иглу для коллекции, а там нет никого, провалился. Пётр Христианович аккуратно, но сильно, ткнул его остриём в левое плечо. И ещё отступил. Опять у носа вжикнуло. Эти придурки решили драться не до крови первой, а до смерти. Дети, блин, не ценят жизни.

Вжик, ещё раз. Пётр продолжал кружить на вытоптанном месте. Сейчас совсем рядом сталь просвистела. Даже дуновение носа коснулось. Можно ведь и самому курносым стать. Кто там с золотым носом ходил? Астроном? А, Брюге. Тьфу. Браге. Тихо. В смысле звали его – Тихо. Не хотелось бы на этого датского Тихона походить.

Ещё пару раз Ржевский кидался в атаку. Рука левая уже не за спиной, как вначале. Сейчас болтается вдоль тела, и по рубахе кровь стекает. Обильно так. По этой руке уже сто раз Пётр попасть мог, но нужно же правую отключить. И быстрее, а то пацан кровью истечёт.

Ага, Константин поскользнулся, Брехт, легко сделал шаг назад и влево и опять от души ткнул кончиком кортика только теперь уже в правое плечо. В дельтовидную мышцу. Ржевский вскрикнул и выронил кортик. Попытался подняться, но поскользнулся и упал на спину на снег, обильно его же кровью окроплённый. И тут к Петру Христиановичу в ноги эта кудрявая бросилась.

– Не убивайте его. Умоляю вас.

– Да и не собирался.

Этот семёновец – брат двоюродный Константина и тоже Ржевский – сын генерал-майора Ивана Ржевского, шагнул, заслоняя собой брата.

– Тихо. Тихо. И в мыслях не было. Может, хватит, ребята. Поиграли и будет. Ему к доктору срочно нужно. А то помрёт от потери крови. Давайте уж помиримся. Приношу вам свои извинения.

– И вы нас простите, ваше сиятельство. Дуэль закончена, – фальцетом прокричал тоже Пётр – Ржевский и махнул рукой, призывая врача.

Брехт нагнулся, поднял второй кортик.

– Можно я это себе заберу, на память?

– Премного обяжете. – Махнул рукой семёновец.

– Благодарю, господа, я поеду. Дела, знаете.

– До свидания, сударь.

Брехт надел епанчу и поспешил в свой дормез.

Уже тронулись, уже отхлебнул Пётр Христианович коньячку из пузатой бутылки, когда рассматривающая трофеи Шахерезада промолвила:

– Ух ты, самого адмирала Сенявина кортик. Вот тут написано.

Н-да. Интересные нынче девушки родятся. Знают, кто такой адмирал Наум Сенявин. Выходит, Ржевские его потомки. Измельчали. Не по руке им кортики великих адмиралов.

Событие восемнадцатое

Воспоминаний много, а вспомнить нечего.

Иван Тургенев

До самой Твери дальше ехали без приключений. Скучно ехали. Пётр Христианович достал планшет, включил музыку, при запросе галочку поставил на народные песни и слушал, удивляясь, как это люди в здравом уме такое могли сочинить. Хрень визжащая заунывная с непонятными словами. Выключил планшет минут через двадцать.

– Всё, Хавронья, перестань стонать и визжать. Что за песни у тебя. Кто у тебя импресарио? Чтобы не слышал больше. Надо будет потом тебя нормальным, не стонотно-визжащим песням обучить.

Покопался в настройках планшета и поставил на прослушивание русские народные сказки. Какая, в задницу, Шахерезада. Там интересно, познавательно, а тут сплошная зависть и желание получить богатство на халяву, не прилагая никаких усилий. Вообще выключил планшет.

– Ефросинья, если даже просить буду впредь в дороге или спеть, или сказку рассказать, ты меня по матери посылай, чтобы сразу одумался. На всех языках, какие знаешь…

– И на греческом, ваше сиятельство? – серьёзно так.

– А ты и греческий знаешь?

– И греческий, и латынь.

– Н-да. Хорошо, и на греческом посылай, и на латинском.

Так и ехали до Твери молча. Ну как молча, иногда успевала Шахерезада выскочить и на просторах великой страны испортить воздух, а иногда и нет. Тогда молча не получалось.

А вот только проехали Тверь, как напали разбойники, перегородили дорогу лесиной и обстреляли дормез из фузей дедовских.

– Ваше сиятельство, – Пётр задремал и не почувствовал даже, что коробчонка с лягушонкой не едет никуда. Прохор тряс его за плечо. – Ваше сиятельство.

– Что, разбойники? – Стал вышаривать М1911 Брехт в кармане пиджака.

– Не знаю, ваше сиятельство. Ель упала, дорогу перегородила. Здоровущая, не отодвинуть.

Блин, так сон в руку.

– Может, это засада? – Пётр Христианович выглянул через плечо богатыря на дорогу.

– Может, и засада… Нет, не засада. Хотя, может, и засада…

– Ты толком говори. – Где пистолет-то?

– С корнем дерево выворочено. Была бы засада – подпилили бы. Надобно ждать других путников. Большая ель, топор нужон, пила лучше, и несколько человек, чтобы с дороги сволочь.

Путники появились прямо через несколько минут. Целый обоз. Да нет, обозище. Десятка два саней и несколько таких же большущих дормезов, на сани поставленных. Из одного из них вышел мужчина лет двадцати пяти – тридцати и, что-то сказав внутрь, пошёл к стоящему у огромной ели графу Витгенштейну.

– Пётр Христианович, ты тут какими судьбами?

Мать твою!!! Вот что значит, не все кристаллики голубые слизал! Пётр этого человека не знал. Точнее, Пётр-то знал, а вот Брехту этот кусочек памяти не достался. И чего делать? Про амнезию рассказывать? Не. Всегда по возможности нужно говорить правду.

– Император Павел Петрович покричал на меня на днях и в ссылку в имение подмосковное отправил. В отставке теперь. Так и ехал себе, а тут вот дерево упало. – Пётр протянутую руку пожал и в обнимашках поучаствовал.

– Вот незадача. Крут бывает Павел Петрович, да отходчив. Зубовых всех вернул, я слышал.

– Вернул. – Блин, да кто же это такой?

– А я, наоборот, вот, повышен им недавно, теперь определён в Камер-коллегию и назначен командором ордена святого Иоанна Иерусалимского. – Как-то не сильно весело сообщил кучерявый круглолицый человек на полголовы ниже Витгенштейна, то есть довольно высокий для этого времени.

– Поздравляю. – Блин, ну кто это, хоть бы кто из обоза этого подошёл и обратился к нему.

Как по заказу. От одного из возков отделился чего-то орущий на людей индивид и подошёл к закутанному в шубу, но стоящему без шапки кучерявому.

– Николай Никитич, распорядился я, сейчас распилят ель и освободят дорогу.

Ну, заметно полегчало, теперь хоть как звать толстячка известно.

– Пётр Христианович, так ты в своё имение под Подольском путешествуешь? – махнув рукой крикливому, вновь повернулся к графу собеседник.

– Точно так, Николай Никитич, буду сельским хозяйством заниматься.

– Так и я вот решил. Мы с Елизаветой Александровной купили соседнее, можно сказать, с тобой имение большое. Хочу овцеводство там наладить. Людей решили вот с барщины на оброк перевести.

Да, кто ты такой? Новатор?

– Господин Демидов, может, коньяка рюмочку? – вернулся опять крикливый.

Вона чё!! Так это внук Акинфия Демидова. Интересно. Словно кто ворожит. Вчера Брехт или Пётр целый день, после того как планшет выключил, думал, а чего тут можно напрогрессорствовать. Всю армию штуцерами винтовальными перевооружить? Пулю капитана Минье изобрести? Или лучше сразу берданку делать. Бертолетова соль уже изобретена, правда пока там, в Европах, не поняли, какое чудо нашли случайно. Капсюль уже можно сделать. Токарные станки есть. Вполне можно на берданку замахнуться. Винтовка Дрейзе появится лет через тридцать. А от неё до берданки совсем чуть.

Была одна малость, которая перечёркивала пока любые такие прожекты. Граф Пётр Христианович Витгенштейн был беден, как церковная крыса, а на такое прогрессорство нужно иметь кучу денег. А лучше две кучи денег. А ещё нужно иметь под рукой Тульский или уральский завод Демидовых. И вот – вуаля. Вот он – владелец заводов, газет, пароходов собственной персоной, и они не просто знакомы, а друзья, можно сказать.

– Присоединишься, Пётр Христианович?

– С удовольствием составлю вам компанию, Николай Никитич.

Глава 7

Событие девятнадцатое

Чтобы значиться – от ворога нам обезопаситься

Пётр Христианович Витгенштейн выходил из дормеза и мысленно и взаправду перекрестясь. Всё же все товарищи, с коими он успел повстречаться уже в этом времени, хоть и знали его…

Нет. Они знали прежнего графа, и не сильно близко, да и резкая такая немилость императорская может человека вывести из себя, да алкоголь литрами, если что и замечали необычное, то на это, видимо, списывали. Сейчас совсем другое. Жена – Антуанетта знает его лучше, да и дворня тоже. Ну, дворня спрашивать, почему их сиятельство вместо шампанского портвейн полюбил, постесняется – не будет. С религией тоже проблем не должно возникнуть, он лютеранин, жена католичка, так что в церкву можно и не ходить, а вот с женой-католичкой как раз проблема. И не скажешь же ей, что он попаданец из будущего. Не те толерантные времена. Талейран ещё и не министр, наверное, да без разницы. Что делать с женой?

Людвиг Адольф Петер цу Зайн-Витгенштейн-Берлебург-Людвигсбург – это так официально его тушку новую зовут, жена называет – Петер, а он жену на французский манер Антуанетта. Жену граф не видел четыре месяца. Занимался Гусарским генерал-майора графа Витгенштейна полком, он же Мариупольский гусарский полк. Полк расквартирован в Москве, вроде рядом – несколько десятков километров от их деревеньки, но всё недосуг было, а как собрался навестить жёнушку, так получил приглашение от императора и полетел, как бабочка на свечу, в столицу, будь она неладна.

Женат Пётр Христианович на Антонии-Сесилии Снарской – дочери маршала Полоцкого наместничества Станислава Снарского от брака его с Казимирой Сволынской. Свадьба состоялась в Полоцке два с половиной года назад 27 июня 1798 года. Витгенштейн женился по любви, потому что невеста его была не знатна и не богата. Как и сам. Ну, в смысле не богат. Маршал – это не звание. После присоединения Литовской Руси к России маршалками или маршалами назывались уездные и губернские предводители дворянства. Если на современный русский переводить, то тестюшка просто – предводитель уездного дворянства. С такой же деревенькой в сорок душ и пятью детьми. Приданого – одни перины. А нет, ещё тот самый непонятный Араб. Хотя, может, и не араб. Но конь вспыльчивый и бешеный. Не, точно арабская горячая кровь есть.

Не богат граф Витгенштейн?! Беден. От отца, после уплаты долгов, в наследство осталась деревенька под Переяславлем (это не тот Переяславль, что под Москвой. Это город в Бориспольском уезде Киевской губернии) и вот эта руина. Продав за гроши ту деревеньку и уплатив долги батяньки, граф перевёз жену сюда вот. В Руину. Денег хватило на небольшой барский дом с мезонином, построенный на развалинах старого, и на покупку трёх кобыл фризской породы. Решил тот прежний Витгенштейн стать по примеру Орлова конезаводчиком. Возможности, правда, у графьёв Орлова и Витгенштейна разные. Куда ему с тремя кобылами, хоть и дорогущими, до хреновых лошадей Алексея Григорьевича. Хреновых не потому, что плохие. Орловские рысаки – одна из лучших пород лошадей. Хреновые, потому что выведены на Хреновском конном заводе в Воронежской губернии.

Не остановило нищебродство прежнего графа. Всем же известно, что Орлов начинал породу свою разводить с одной арабской кобылы, доставшейся, кажется, в качестве трофея военного. Потом намешали туда фредериксборгскую (датскую) породу домашних лошадей, потом фризскую или фризов – порода лошадей с вороной мастью, выведенная в Фрисландии, ещё, кажется, мекленбургские лошадки поучаствовали.

Ну, граф Орлов с одной кобылы начал, а у него целых три фриза (фризихи) и жеребец интересный, не араб стопроцентный, хоть и кличут Арабом, но тоже тонконогий и пугливый, хотя и вспыльчивый. Гораздо проще начинать этому графу конезаводчика из себя изображать. Три кобылы больше одной. И в холке фризихи выше.

Ладно, потом с лошадками поразбираемся. Брехт попытался мысли на жену переключить. Графинюшку Антуанетту. Жена родила ему через год после свадьбы первенца Льва – здоровенького такого карапуза. А когда граф уезжал в Петербург, была уже на сносях. Почему уж бывший хозяин тушки не заехал перед отъездом проведать, вот-вот собирающуюся рожать жену, Брехт не знал. Спешил, должно быть. Как же, сам император позвал на бал. Ну, приехал пораньше, и чем закончилось? А ещё вроде как любит жену, по любви же женился. Не как Демидов Николай Никитич на наследнице богатейшей в Империи – баронессе Елизавете Александровне Строгановой, которая в приданое миллионы получила.

И вот теперь Пётр Христианович с опасением выпутался из медвежьей шкуры, вылез, в десятый раз споткнувшись о порог из дормеза, и медленно, почти паникуя, шёл к хоть и новому, но скорее бараку, чем терему. Некрашеное и неоштукатуренное здание метров двадцать в длину с мезонином и под деревянной дощатой крышей.

Конезаводчик! Блин! О, ещё и собак полно. Вон, как заливаются. Охотник знатный на уток Пётр Христианович.

– Ваше сиятельство! – от домика (тьфу, от дворца графского) бежала толстая тётка.

Ещё одна Шахерезада. Не в том смысле. Просто зовут как и первую – Хавронья – Ефросинья.

Событие двадцатое

Продукты дорожают, бензин дорожает, квартплата дорожает. Хорошо, что хотя бы зарплата остаётся на прежнем уровне. Ведь человеку в жизни нужно хоть какое-нибудь чувство стабильности.

– Радость-то какая, ваше сиятельство! А и у нас тут новость радостная – графинюшка-то родила барчонка. Здоровенького. Две седмицы уже как. За вами-то, ваше сиятельство, Парамона в полк отправляли, так там говорят, в Петербурх вызвали. Не крестили сыночка, вас ждали. Ох, радость-то какая. – Тётка в шубейке белой бухнулась Петру в ноги. И по лицу и по интонации и правда чувствовалось, что радуется женщина. Так интонацию не подделать.

Витгенштейн поднял за руку Ефросинью. Что-то вроде ключницы в его «имении» Herrenhaus.

– Пойдём, застудишься. А, стой. Тихона позови. Богатство тут привалило. Четвёрка лошадей. Пристроить надо.

– Тихон! Тишка! – Колобок в белой шубейке укатился.

Пётр Христианович ещё раз перекрестился и потянул за дверь «замка». И как получит по руке. Дверь чуть не пинком отворилась, и на пороге нарисовалась взлохмаченная фигура молодого цыганской внешности мужика.

– Ох, ти! Ваше сиятельство, зашиб? – Это конюх Тихон и был собственной персоной.

– Сволочь ты, Тихон, чуть руку не сломал мне. – Пётр потряс отбитой правой ладонью. – Всё, не падай тут. Вон, я на возке приехал. Там конюх со мной и девка сенная. Лошадей в конюшню определи, да смотри, чтобы жеребцы Араба не покусали. Прохор тебе поможет. А девку проводи пока к Ефросинье в комнату. Всё, уйди.

Как-то, наверное, всё же не так бы себя граф Витгенштейн настоящий вёл, потому как Тихон открыл рот и молча пошёл к дормезу. Так с открытым ртом и пошёл.

В сенях было холодно. Веник из прутьев берёзовых стоял, обувь от снега обметать, тулупы в углу навалены. И тут даже уже внутри хоромины ни штукатурки, ни покраски на стенах. Ну самый настоящий графский замок. Левой теперь уже рукой, всё ещё баюкая зашибленную правую, Брехт открыл дверь, обитую овчиной, и вошёл, запустив с собой морозный воздух в довольно большую комнату. Прихожую. Плакали дети. Прямо надрывались. Двое сразу. И один с писклявым голоском был явно грудничком. Нечеловеческие ещё звуки издавал.

Н-да, в той жизни кроме двух своих детей была целая толпа приёмных, и вот опять уже двое. Два мальчика. Свои или чужие?

Из открытой двери, пересиливая крики, послышалось родное такое для Витгенштейна: «Петер».

– Петер, иди же скорее сюда! – На французском. За прошедшие почти две недели Брехт уже почти привык к этому языку. Но это же по необходимости было. Что, и с женой на галльском наречии общаться? Ну уж на фиг. Хозяин он или не хозяин.

– Je viens à toi, ma joie![10] – Не, не. Само вырвалось.

Антуанетта в пелеринах каких-то мокрых купала в деревянной бочке… Корыте? Ванной? Лохани? Купели? Это было похоже всё же на бочку, но низкую. Антуанетта купала в бочке наследника, полуторагодовалого Льва. Тот ревел в голос и дрыгал розовенькими ножками, истошно при этом… плача. Все вокруг от этого дрыгания были мокрыми. Второго наследника, безымянного пока, перепелёнывала тут же кормилица. Авдотья, кажется. Упитанная такая девка лет двадцати с хвостиком. Перепелёнывала после подмывания, при этом тряпицу в ту же бочку с наследником окуная. Это так себе санитария получалась. Немудрено, что тут больше половины детей помирает.

Пётр Христианович чмокнул жену в ухо и вышел из этого маленького филиала ада. В каком кругу Фауста детскими криками пытали? Дом барский в памяти тоже слабо отражался. Граф Витгенштейн почти в нём и не бывал, все со своими полками время проводил, да в войнах участвовал. Помнил, что комнаты, как и у всех приличных графьёв, были анфиладами нанизаны вдоль дома. И дверей между ними не было. Сейчас прошёлся по ним. Все восемь штук прошёл. Что можно сказать? Можно сказать, что дом больше, чем был у Брехта в Спасске-Дальнем. Больше ничего хорошего сказать о нём было нельзя. Доски на полу, а не паркет, как у Зубовых. Стены тоже из досок, некоторые покрашены мелом. И лишь одна комната с большим столом – зала должно быть, с паркетом, пусть и без узора, обычная «ёлочка», и стены задрапированы вылинявшими гобеленами и парчами. Убогость. Граф, мать его. Жили, можно сказать, на зарплату полковничью, а потом генеральскую, а теперь чего. Теперь на что жить жить-выживать?

Когда Пётр Христианович был ещё полковником, то получал в месяц триста пятьдесят рублей, а став генерал-майором и шефом полка, стал получать из казны четыреста семьдесят рублей.

Нет. Ничего это нам не говорит. Брехт, уже расспрашивая и Зубовых, и Прохора с Шахерезадой, примерно такую математику развёл. Нужно попробовать все пересчитать, исходя из цены на грамм серебра. Драгметаллы же универсальная валюта.

Итак: серебряный рубль 1768 года чеканки, самый стабильный и имевший в XVIII веке большее хождение, чем золотой, содержал 18 граммов серебра. А сколько стоило серебро в 2021 году? Правильно – около 45 рублей. То есть если взять и попытаться умножить 18 на 45, то получим примерно 800. Попытаемся эту цифру использовать как коэффициент.

Булка хлеба стоила копейку. Сейчас около сорока рублей. Не получается. 40 умножить на сто, будет аж, мать её, 4000. Бутылка пива стоила зато 38 копеек. Попробуем ещё раз. 38 умножим на 800 и на сто разделим. Получим триста рублей. Вот пиво подешевело. В два раза. А вот ещё человек стоил около ста рублей, взрослый. Умножим 100 на 800, получим 80 000 рублей, а доллар – восемьдесят рублей. Разделим. Тысячу баксов. И проститутка выходит не на всю ночь, а на всю жизнь твоя. Подешевели девки. А, тьфу, подорожали.

Всё. Запутался Иван Яковлевич. Главное-то в чём. А в том, что получал он в год, если на современные деньги, пусть и примерно пересчитать, 470 умножить на 800. Будет почти триста семьдесят тысяч рубликов в месяц. Это если на деревянные перевести. А чего? Неплохо. Нормальная зарплата, можно жить и жену содержать с чадами и домочадцами. А теперь, после отставки без пенсии, нужно жить на доходы от нищей деревеньки в нечерноземье, где дохода в год крестьяне две копейки приносят. Может и больше, но это никак не сопоставимо с зарплатой генерала.

Нужно было искать пути к обогащению. Поляка – будущего свояка ограбить? Обязательно. Только не в одиночку же. Нужна команда. Пётр сел на неудобное, маленькое для него кресло и задумался.

И не получилось. Шевельнулось в нём что-то от графа прежнего. Исконно – посконное. Конезаводчик же. Решил сходить посмотреть, как там его конезавод поживает. Все три «фризы» уже должны были жеребят принести. А как породу назвать – витгенштейновский рысак. Фу-фу.

Никто не купит. Нужно чего покороче и броское эдакое. Ладно, как тётечка одна сказала: «Я подумаю над этим завтра».

Событие двадцать первое

Когда умрёт последний конь – мир рухнет, потому что самые лучшие люди – это кони.

В. Шукшин

– Mon amour je suis allé à l’écurie![11] – на автомате прочирикал Пётр Христианович, проходя мимо орущей импровизированной бани. Потом вернулся и ещё раз чмокнул «жену» в ухо.

Вышел из дома и опешил. Брехт ничего такого делать не хотел, тем более говорить этот бред на французском языке. Остались в нём частички Витгенштейна и теперь, так сказать на своей территории, стараются завладеть его новым телом. И чего. Бороться? Так, может, это помощь, наоборот? Посмотреть надо. Пока ничего плохого не произошло.

В конюшню же шёл, вот и скатертью дорога. Идти далеко не пришлось. Вообще, подсобное хозяйство выстроено эдаким каре. За домом обнаружилось два строения, стоящих поперёк, но к дому не примыкающих. В одном и были размещены лошадки. Облака – белогривые лошадки. Тьфу. Фризы же. Облака – черногривые лошадки. Нет. Не пелось. Вот в правую сторону от дворца и находилась конюшня. И запах соответствующий и игогоканье слышится.

Со свету – темновато в конюшне. А, нет – в конном заводе. Прямо у входа стояли два конюха, старый и новый, и мерились пиписьками. В прямом смысле этого слова. Стояли, высунув свои органы, и орошали столб с разных сторон. О времена! О нравы! (O tempora! O mores!) Цицерон прав был.

– Устроили новых жильцов, хватило места? – решил не дожидаться конца журчания Пётр Христианович.

Конюхи вздрогнули и не туда направили… Бог им судья.

– Так точно, ваше сиятельство, – первым пришёл в себя цыганистый конюх. – Жеребят пришли посмотреть?

– Догадайся с трёх раз, – решил граф пошутить.

Не получилось. Тихон стал голову чёрную карябать грязными и мокрыми теперь пальцами. Мысли выскребать.

– На Араба посмотреть? – наконец просиял он.

– Тихон, твою налево, не тупи. Всё давай показывай, и как новеньких устроили, и как Араб поживает, и на жеребят полюбуемся.

– Не гадать больше? – всерьёз спрашивает или сам прикалывается.

– Отставить гадания. Не святки же.

– Ваша правда, ваше сиятельство, Васильевский вечер только послезавтра.

Что такое Васильевский вечер? Не спрашивать же. Вообще, какое главное правило попаданца? Меньше говорить и больше слушать – целее будешь.

Фризки были великолепны. Тот первый Брехт, из будущего, и то залюбовался, что уж говорить о немецком крестьянине и немецком же графе. Они для фризов даже чуть великоваты, может, были где-то под метр шестьдесят в холке. Длиннющий и пушистый чёрный хвост, такая же густая и длинная грива и не малейшей потери цвета на всей шкуре, даже допускающихся звёзд на лбу и то не было. Граф купил каждую кобылу за полторы тысячи рублей. То есть деревню мог бы средненькую купить на эти деньги, но вот не пожалел. И Брехт сейчас, смотря на эту красоту, графа понимал. Из глубин памяти, чьей вот только, всплыло название для этого ответвления от породы фризов – «Барокко». Не просто фризы, а первоначальные выведенные рыцарские кони. Красота. Правда – «Чёрное золото Нидерландов». А вон и жеребята в отдельном загоне, все три. И Араб напротив. Араб, конечно, не чистокровка (чистокровец), вообще непонятно каких кровей, но именно он подвиг графа Витгенштейна на занятие конезаводчеством. Это было приданое жены и досталось, можно сказать, даром. Да и ладно бы. Но… Араб тоже был чёрным, как ночь, вороным жеребцом. Тогда-то Пётр Христианович и подумал о вороных фризах. Почти все деньги, что остались от продажи батюшкиного имения после уплаты долгов, сюда ушли. И вот, полтора года спустя, у него есть три вороных жеребёнка. Что уж вырастет, пока неизвестно. Но цвет-то уж точно не поменяют. Араб чуть повыше фризов и ноги потоньше, особенно передние, но грудь тоже мощная. Подождём.

– Молодец, Тихон. Не подвёл. Рубль тебе жалую с царского плеча.

– С царского плеча?

– Ну, сама матушка государыня на них в карты играла. Сто раз в руках этот рубль держала.

– Да разве можно мне такую ценность, – бухнулся в ноги цыганистый Тихон.

– Нужно. Ладно. Тут всё в порядке, показывай, как новичков устроили.

Глава 8

Событие двадцать второе

У духовных овец в общине, как

у мирских на пастбище, главное —

это шерсть.

Георг Кристоф Лихтенберг

Поп был фигурой колоритной. В карикатурах их большевики пузатыми рисуют. Более того, Брехт в будущем тоже видел православных священников. Парадокс, но большинство из них были пузатыми. Остальные тоже не мелкие и упитанные. Понятно, что их в семинарии учат правильной диете, чтобы пузо было. Куда попу без пуза. Не, не, это не от того, что они деньги, что щупленькие старушки нищие им несут, проедают, это просто они заветы учителей в жизнь воплощают. Опять же, напекут просфор этих, а их не придут поглощать паствы, вот и приходится телом христовым давиться, не свиньям же тело Господа Бога нашего скармливать.

Этот поп был тщедушен. Он, мать его, тридцать кило весил. При этом был росту под метр семьдесят. Борода зато была с чужого плеча. Взяли от того здоровущего пузатого попа и приживили. Бородищ-щ-ща. Волнами на грудь петушин-н-ную спускающаяся.

– Правильно ли понял я вас, ваше сиятельство, вы детишек христианских грамоте учить хотите.

– Чего же грамоте-то. Азбуке и цифири. Слову, опять же, Божьему.

– Латинянству!!!

Задиристый. Граф в четыре раза тяжелее, а вот наскакивает.

– Давайте, отец Ираклий, перезагрузку устроим. – Пётр Христианович полчаса бился уже с этим подвижником. Ну, в смысле никак не мог его на богоугодное дело подвинуть. А подвигнуть или сподвигнуть? Велик могуча руска языка.

– Перезагрузку? – Попик огляделся. Видимо, искал машину с углём, которую нужно разгрузить.

– Последний раз. Я строю школу в деревеньке у себя, вы там учите детей слову Божьему, Ветхий завет читаете. Про Соломонов с царицами Савскими и несавскими. Про Вуходоносора. А Хавронья – девка моя дворовая, их учит буквицам и цифрицам. Потом писать и читать и:

Буквы разные писать

Тонким пёрышком в тетрадь

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе.

Вычитать и умножать,

Малышей не обижать

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе.

Попик глаза выпучил, наблюдая, как граф песню поёт.

– Согласны, отец Ираклий? – тормошнул застывшего священнослужителя Витгенштейн.

– Слово Божие я нести буду.

– Бинго. А я вам по рублю на закупку свечей буду жертвовать в месяц.

– А зачем крестьянских детишек грамоте учить? – отодвинулся Ираклий. Имя какое-то грузинское, но судя по носу курносому и рязанской роже, не настоящий он Ираклий. Подложный.

– Чтобы они смогли Библию прочесть и сами, и родственникам своим.

– Так я зачту. Я-то лучше зачту, объясню ещё. Если надоть, – «вздыбился» святой отец.

– То есть мне так епископу Симеону в Первопрестольной и сказать, что вы отказываетесь учить детей слову Божьему. Интерес-с-сный разговор у нас с ним получится. Я ему…

– Что вы, ваше сиятельство, никогда я не отказывался, я просто понять сверхзадачу хочу. До сути докопаться. – Не, не теми словами отец Ираклий ответил.

– Что вы, ваше сиятельство, я просто хочу сдеять, как лучше. По заповеданному.

– Договорились, значит?

– Крыша на церкви прохудилась, несколько досок бы заменить, али лист медный…

– Мне нравится ваш подход, отец Ираклий. Крышу починим.

– Молиться я за тебя буду, сын мой, хоть ты и латинянин.

– Я протестантский латинянин. Протестую против латинян проклятых.

– Всё равно молиться буду.

Перед этим святым деянием Пётр Христианович долго ходил по комнатам замка графского и планы покорения Империи разрабатывал. Автомат Калашникова сделать, подводную лодку. Самолёт с вертолётом. Ну, хоть пулю Минье. Ничего не придумывалось. И если честно, то и не верил он уже в прогрессорство индивидуальное. Вон, бился, бился в прошлый раз. Даже войну Вторую мировую раньше начал. И чего? Вообще ничего не поменял. Попыхтит история, покряхтит и снова по накатанному пути ползёт. Да и чего от хорошего к лучшему шарахаться. Наполеона и так побьют. Тяжело, до Москвы допустят. И именно потому – эта победа ценна. Если он поставит на границе полк, вооружённый «катюшами» и автоматами, и похоронит поход вместе с «походчиком» главным в первый день войны, то нечем потомкам гордиться будет. Не будет героев, кумиров, патриотического подъёма страны. Все потонет в серых буднях. Не пользу лёгкая победа над Наполеоном принесёт, а вред. И очень серьёзный вред.

Тогда зачем его сюда сунули? Хотя, может, это и не целенаправленное действо. Сбой какой в программе мирозданья. Шутка колдуна из другой реальности, камень волшебный подбросившего Брехту.

Интересная мысль при этом пришла в голову, ну, когда про «Что делать» думал. Через два месяца Павла задушит шарфом грузинский князь Яшвиль Владимир Михайлович. Там, кстати, эпизод есть один – мало озвучиваемый. Павел руку под шарф засунет, и ничего не будет получаться у князя, и тогда кто-то из заговорщиков ухватит императора за «жезл», ну, тот инстинктивно руки и потянет туда. А грузинский князь и довершит удушение. Тьфу, отвлёкся. Так вот, через два месяца власть сменится, и Александр вернёт Витгенштейна из ссылки и опять генералом и шефом сделает. Вывод. О деньгах для содержания семьи не надо думать. Всё и так наладится. Божьим промыслом. А ведь у него появилось около трёх тысяч рублей лишних. И отдавать их Зубовым не надо. А если и надо, то очень потом. Насколько помнил Брехт, умрёт князь светлейший Пётр Христианович Витгенштейн одним из самых богатых людей империи. Как Валериан сказал, типа, когда разбогатеешь, тогда и отдашь. А остальные и этого даже не сказали. А деньги раз есть, то их нужно потратить.

И нужно не просто потратить, а на пользу эти деньги потратить. Вспомнил про Шахерезаду, имеющую университетское по нынешним меркам образование, и решил школу для детишек деревеньки своей открыть. А Шахерезада ему и говорит человеческим голосом, что для открытия школы нужно одобрение церкви. Ну, и пошёл одобрения выспрашивать. А там отец Ираклий. Вроде сговорились. Осталось малость – построить школу и отремонтировать церкву в соседнем селе.

Событие двадцать третье

Береги колхоз – получишь хлеба воз.

В колхоз вступил – сапоги купил.

Без попа и Бога есть в колхоз дорога.

– Знамо дело… – Дедок шапку оземь бросил.

– Ты, Савёл, за всех-то не говори, знамо ему. А вдруг недород, сушь грядёт, али мороз вернётся, то чё. Не, общество, тута не тама, тута думать треба.

– Где ты, Панкрат, и где думать? Ты только пужать православных могёшь. Недород. А встань на час пораньше, да неудобья обкоси.

– А зачем это тебе, ваше сиятельство?

– С жиру бесюсь.

– Оно чё? А ежели перебесисьси?

– Не зразу же.

– Оно чё? И литовку кажному?

– Кажному.

– А земли сколь?

– Кроме пары четей.

– Не обманешь?

– Так, всё, закончили базар. Не на базаре. Собрание у нас по организации артели «Свободный труд раскрепощает». Сейчас голосовать будем.

– Голосить?! Как энто?

– Кто хочет в артель вступить, тот руку поднимет, кто не хочет – ногу.

– Оно чё? Я рукой голосить буду.

– Осип, говори, ты старшой.

– Разбежаться-то не сложно. Я тоже рукой голосить буду.

– Так, подняли руки, кто вступает в артель «Свободный труд».

Двое против. Ну и бог с ними. И ведь правда на одной ноге стали прыгать, пытаясь вторую задрать.

Пётр Христианович похлопал в ладоши и объявил:

– Большинством голосов тридцать шесть хозяйств деревни Студенцы объединяются с этого дня в артель «Свободный труд». Двоих неприсоединившихся попрошу покинуть сход. Сейчас я деньги буду раздавать.

– Чево это покинуть, передумал я.

– А я просто застоялся. Хотел ногу размять, я тоже за.

– То есть все тридцать восемь человек за.

– Вестимо.

Этому эпохальному событию предшествовало множество всяких событий поменьше. Про часть из которых нужно упомянуть.

Иван Яковлевич Брехт, он маленько в колхозном деле понимал, не главный по тарелочкам, но всё же. Во-первых, сам дачу имел и хрень там всякую сажал, потом хреновину варил, польза от опыта выращивания томатов невелика, но ведь и картошку выращивал, и морковь, и даже кукурузу на Урале, правда, через рассаду. Во-вторых, ему ведь и память Штелле досталась, а тот в колхозе был правой рукой председателя сельсовета – писарем – и знал об организации колхоза под Омском всё изнутри. А потом уже Брехт приобрёл колоссальный опыт, развивая свой сначала колхозный взвод, потом роту, а к 1939 году это вообще до двух колхозных батальонов доросло. Да, условия чуть другие. Армия – это дисциплина. Не хочешь – заставим. Не можешь – приучим.

А если все эти три опыта объединить, то вполне хватит его на создание первого в мире колхоза.

Для начала некоторые заблуждения. Земли до революции у крестьян было мало. У некоторых вообще по три десятины. На мужеску душу. В учебниках так написано. Читает народ и сочувствует бедному крестьянину. Три всего жалкие десятины или даже всего шесть четей. Как тут семью прокормишь? А что нам математика по этому поводу скажет? Десятина, если округлить, то это гектар, а четь – это половина гектара. Итак, три гектара земли. Хрень, конечно. А ещё Некрасов масла подлил. «Только не сжата полоска одна, грустную думу наводит она». От полоски и спляшем. Пусть полоска будет тридцать метров в ширину. Тогда три гектара – это… километр. Эта полоска, что грустную думу наводит, километр в длину. Стоять. Бояться. А ежели у мужика двое пацанов, тогда чего? Тогда это полоса длиной три километра. Как там в мультике: «Не выдоишь за день, устанет рука». Да, дойти до конца тяжко, не то что вспахать. Дальше считаем. Урожай сам-семь считался хорошим. Сам-пять обыденным. Бедный крестьянин одно зерно посадил, а выросло всего семь. А ведь в колоске пару десятков зёрен пшеницы, скажем. А из одного зерна вырастает несколько колосьев. Вон, все же читали про Робинзона Крузо. У него там сам-двести урожай был.

А теперь математика. На гектар земли нужно 150–170 кг семян пшеницы. Умножаем на семь. Получаем урожай – 1050–1190 кило. Округлим и в центнеры переведём. Одиннадцать-двенадцать центнеров с гектара. Это больше, чем сейчас в среднем по России. И почти в два раза больше, чем при Сталине. Там 8 центнеров был в среднем по стране урожай.

Теперь про кулаков. Взял у него крестьянин мешок зерна, а отдавать два нужно. А на хрена мужику мешок зерна. Мешок в те времена это килограммов сорок. 170 умножим на три десятины и разделим на сорок. Мужику нужно тринадцать мешков, чтобы поле засадить. И если у него есть двенадцать, то чуть аккуратнее бросать будет. Но про то, что взял мужик тринадцать мешков у кулака, в учебниках не написано. Так это мы на одного считали и ещё двое сыновей. Сорок мешков семян надо. На хрена у кулака один брать?

Всё, кончилась математика. Если не выгребать у мужика всё под метёлку, то выращенных трёх тонн зерна ему вполне хватит. Тем более девяти тонн. А если на картошку перевести, то при урожае нормальном двести центнеров с гектара получим шестьдесят тонн. Шестьдесят тонн картофеля! Есть замучаешься.

Теперь об ошибках создания колхозов в СССР. Главная – это то, что нужно было вести на колхозный двор свою единственную корову-кормилицу. Детей без молока оставлять. А там чужой дядька твою кормилицу так не обиходит. Помрёт кормилица. А детишки помрут без молока.

Пётр Христианович таким путём решил не ходить. Ничем хорошим это не закончится. Нужно построить сначала нормальный коровник и купить для него коров на рынке, и нормальные сепараторы изготовить или купить. А ещё сыроварню рядом построить. Ну, будет молоко?! И что с ним делать? Совсем же другое дело с маслом и сыром. Это не скоропортящиеся продукты. Их можно в Подольск, а то и в Москву на рынок отвезти. И зерном торговать тоже невыгодно. Гораздо лучше торговать курями, на этом зерне выращенными, и яйцами, что эти куры будут производить. Тоже вполне можно на рынок отвезти. И в крайнем случае даже чуть дешевле перепродать в кабаки и прочие предприятия общественного питания, коих в Москве немало.

Всё вот это граф Витгенштейн, собрав всех своих тридцать восемь душ, и рассказал.

Перед этим все дворы сам обошёл, не поленился.

Люди жили плохо. Бедностью это назвать трудно. Это ужасом назвать можно. Дома из плохо обтёсанных брёвен, положенных без фундамента прямо на землю, и не ступеньки вверх, а ступеньки вниз. Дом всего в пять или шесть брёвен с одним маленьким оконцем, тем самым, почти не прозрачным бычьим пузырём, затянутым. Люди по существу в землянке небольшой живут, вместе с телёнком и жеребёнком. И самим тепло и скотина не застудится. В центре дома очаг из камней. Открытый. А никакого продуха в крыше не видно. Куда дым идёт?

Стоп. А как они суп варят? Куда кастрюлю ставят?

– Ась? Чего ставят?

– Суп как варите?

– Ась, чего варите?

– Ну, кашу?

– Так в горшке рядом с очагом доходит. Томится. А хлебушек мы…

– У вас нет железной посуды?

– Шутишь, ваше сиятельство. Оно, Никифор горшки кривые лепит и лепо. И кашу можно поставить, и квашню.

– А кузнец?

– В селе, в Вяхирево.

– А коней подковать?

– На кой?

– Осип, да как же вы живёте? – Граф за голову не схватился, но понял, что три тысячи рублей не такие и большие деньги.

– А чего, как все, не хужее вяхиревцев, не холера бы, так и вооще лепо.

– А что с врачами у вас?

– Грачами? А что грачи?! Грачи птицы полезные. Весной, в голодуху, палкой зашибёшь, на костерке поджаришь и детишкам, те с костями схрумают.

– Травницы, доктора иноземные?

– Оно чё? Ну, в Нежине есть бабка Матрёна. Заговорит, если чего. Настой даст. Только барин ихний – Курдюмов ругается. Повесить её всё грозится. Ведьмой обзывает.

– Курдюмов? Ладно. А, Осип, а где лес можно на школу, да на коровник с птичником купить? Чтобы за разумные деньги.

– Лес? Лес-то? Лесок, значится. Так обратно у него. – Осип был кудлатым мужиком лет сорока. Староста его деревеньки. Справный мужик. У него было две с половиной коровы и полторы лошади. Телёнок был, бычок, и жеребёнок.

– Обратно у кого? – Русский нужно учить.

– У Курдюмова. Майора скундного. – Боднул головою староста в сторону юга. Пётр Христианович карты не видел, но подозревал, что это Нежино может и в противоположной стороне находиться.

– Секунд-майор. А звать его как? – Придётся ехать.

– Николай Николаич.

Ключница Ефросинья на вопрос, чё она поведать может про секунд-майора Николая Николаевича Курдюмова, ответила просто:

– Рожа бесстыжая, вечно в вашем лесу зайцев бьёт. А сынок – обсче скволыга. Стрелял в нашем лесу и в Анку Серегину попал дробиной. Так даже не разрешил Матрёну ихню позвать. Осип сам лично ножом ковырял ейну ляшку. Хромает ноне.

– А вот с этого момента поподробнее.

Событие двадцать четвёртое

Скромность украшает мужчину, но настоящий мужчина украшения не носит.

Ярослав Гашек

Крещение. Чем не повод съездить к соседу? Тихон запряг четверик в дормез, взяли Прохора с дрекольем и с бубенцами в гости поехали. Прохор на палках, в смысле на оглоблях дрался, как Джеки Чан. Ужимки ужимал, рожи корчил, в самых безвыходных ситуациях уворачивался, и огрел даже раз Петра Христиановича по хребтине. Хорошо в полушубках упражнялись. Посмотреть вся дворня собралась, и часть християн пожаловала, бросив воду добывать у журавля. Два эдаких богатыря оглоблями машутся аки шпажонками хранцузы. Смотреть лепо. Русский дух, тут Русью пахнет. Немец? Сиятельство-то, не – наш, это токмо фамилия глупая, а так наш. Муромец.

Нежино было в два раза больше Студенцов. И дом секунд-майора был в два раза больше, чем у графа Витгенштейна. Двухэтажный был и оштукатуренный. Мильёнщик целый. Подъехали к крыльцу с балясинами, дворня выскочила со всех углов, обступила карету невиданную и давай обсуждать, а доедет ли то полозье до Москвы.

Минут через пять показался и секунд-майор. Старенький. Ещё с Румянцевым и Григорием Орловым, должно быть, воевал. Вышел на крыльцо в волчьей шубе и стоит. Не, правильно, наверное, стоит. Он же хозяин. Пётр Христианович в очередной раз запнулся о порожек на двери дормеза и вприпляску вывалился на улицу.

– Разрешите представиться. Граф Людвиг Адольф Петер цу Зайн-Витгенштейн-Берлебург-Людвигсбург. По соседски решил заглянуть. Можно просто – Пётр Христианович.

Елизаветинский майор шагнул со ступенек вниз.

– Курдюмов Николай Николаевич. Секунд-майор в отставке. А вы в штатском, ваше превосходительство, почему?

Ну что сказать? Ну что сказать? Устроены так люди. Желают знать, желают знать…

Знает ведь, собака бешена. Специально вопросик задал, чтобы возвыситься. Он, вон, секунд-майор в отставке с полной пенсией, а ты, мол, кто такой ныне. Да. Сразу знакомство с соседом не заладилось.

– Скромность украшает индивидуума.

Глава 9

Событие двадцать пятое

А вы думаете, ведьма, так обязательно на метле? И с таким носом? Нет. Настоящие ведьмы красивые.

Антон Семёнович Макаренко, из книги «Педагогическая поэма»

– А почём у вас кубометр древесины?

Бамс. Бабамс! А как этот вопрос задать? В каких единицах сейчас сосны меряются?

Ходили по оранжерее майорской. Зима, снегом умышленно всё по пояс закидано. Что можно сказать? Денег вбухано тьма. Стекло сейчас дорогущее, а всё для чего, чтобы на пару недель раньше клубничкой кислой полакомиться.

– Продаёте клубнику, Николай Николаевич?

– Кхм, это Карла Генриховича спросить надо. Он хозяйством заведует, а мы с душечкой заходим, поклюём ягодок, вот и радость. – Когда о семье говорит, то вполне даже вменяемый господин Курдюмов. Или о собаках своих.

– Николай Николаевич, я слышал, что и лесом торгуете?

– Есть такое дело. Это тоже к Карлу Генриховичу. Домик увеличивать собрались, ваше сиятельство? Теперь надолго тут обоснуетесь. Надоть, а то маловат-с у вас домик-с. – Вот аспид, всё время поддеть норовит.

– Ну да, домик-с. – Не говорить же про школу для детей християнских и коровник для колхоза.

– Скажу я управляющему, полезное дело. – Интересно его сосед воспринимает. Не как графа и бывшего генерала, а как сынка беспутного, от рук отбившегося и вот вернувшегося в родные пенаты и просящего помощи у «доброго» папеньки.

Пётр Христианович – тот бывший, вспылил бы и на дуэль вызвал соседа. Или по роже бакенбардной дал. Брехт же старался ему во всём подыгрывать. Не в смысле собака лает, а караван идёт, а в смысле «на хвастуна не нужен нож, ему немного подпоёшь и делай с ним, что хошь».

– Вот спасибо, он бы приехал и совет мне ещё дал по строительству флигеля, ещё конюшню хочу увеличить. – Всё правда. Жить вместе с двумя голосящими всё время детьми было тяжеловато. Как-то отвык.

– О чём речь, ваше сиятельство, сегодня же поговорю с ним… С Карлом Генриховичем.

– А скажите, Николай Николаевич, говорят, что у вас травница есть хорошая, можно её ко мне отвезти, ребёночка новорождённого посмотреть, а то он кричит всё время, – дал очередную лёгкую подачу граф.

– Матрёна. Ведьма. Запорол бы. Ведьма она, ваше сиятельство, а не травница. Врут всё люди. Только вредить может, а лечить нет. Сдохла бы быстрее. – Прямо в крик. Чего ему «ведьма» сделала?

– Николай Николаевич, а продайте мне её. У меня, вон, холера…

– Матрёну? Продать? Да в уме ли вы, любезный, Пётр Христианович. Доплачу ещё. Так забирайте. Переехать помогу. Лишь бы не видеть рожу её бородавчатую. Холера. Она и наслала. Ведьма, говорю же. Уже сколько раз попику нашему жаловался. А тот всё кряхтит. Боится сор из избы выносить. Забирайте. Сегодня прямо и забирайте. Купчую после составим. Копеечка с вас, а то вернётся ещё.

– Премного благодарен. Николай Николаевич, а крестьян продаёте вообще?

– Окститесь, Пётр Христианович. Весной три семьи прикупил, да девку вышивальщицу. Разворачиваем хозяйство. А ежели вам людишки потребны, то это к графу Ефимовскому. В стеснённых-с оне ноне состояниях-с.

– Ефимовский?

– Павел Андреевич Ефимовский – сын генерал-аншефа Андрея Михайловича Ефимовского – племянника императрицы Екатерины I, двоюродного брата императрицы Елизаветы Петровны. Младший-то сынок Андрея Михайловича хорошо женился, на княжне Долгоруковой, а старший – мот ужасный и своё всё проиграл, и приданое жены, царствие ей небесное. Сейчас земли и крестьян распродаёт. Сам Павел Петрович на него ругался и велел долги заплатить.

– Далеко это?

– Охо-хо, хо-хо, молодёжь. Вот живёшь же в версте одной, а соседей не знаешь. Хотя сам такой был, всё на войне да в полку, небось. Домой и не заезжаешь. Может, и к лучшему, что император тебя на землицу вернул-с. В Дубровицах у него имение. Всего-то в трёх-четырёх верстах от твоих Студенцов. На юг почти прямо. Всё, нагуляли аппетит, Пётр Христианович, пойдёмте-с, отобедаем-с, мои уж заждались, поди. Ругаться Антонина Капитоновна будет. Пойдёмте, постной пищи откушаем. Ха-ха.

За обедом этим Брехт понял, чего хохотал хозяин. То ли этого не было в памяти реципиента, то ли, как протестант, по-другому всё это воспринимал бывший хозяин тушки, то ли то, что он военный, а там другие строгости, но вот и не знал даже Пётр Христианович, что строгий пост был вчера, 18 января, а 19 января в Святое Богоявление или Крещение Господне принимать можно любую пищу, лишь бы храм посетили и произнесли крещенские молитвы.

За обедом хозяин завёл разговор про собак своих борзых. Пётр Христианович заинтересовался и разговор поддержал собачный. От графа Витгенштейна Брехту в наследство досталось огромное количество собак. Штук тридцать. И они непрерывно лаяли и выли на псарне. Иван Яковлевич себе, как первоочередную цель, поставил псарню ликвидировать, а на том месте поставить дополнительную конюшню. Четыре лошади Зубов подарил, да три жеребёнка появились. Маловаты стали апартаменты лошадиные.

– Николай Николаевич, а не желаете у меня собачек посмотреть, может, присмотрите себе. Решил я распродать всех.

– Да не может этого быть! У вас одна из лучших в Подмосковье псарен. Все завидуют вам. С чего вдруг?

– Ну, вы же знаете. – Дальше сам додумает.

– Вот как! Ну, тогда я с вами еду. Первым буду, есть у вас сука одна…

За столом кроме хозяина и гостя сидела жена секунд-майора Курдюмова – Антонина Капитоновна – старушка божий одуванчик и сын его младший с женой. Сынок, не обращая ни на кого внимания и не вмешиваясь почти в разговор, закидывал в себя напёрсточные рюмочки наливочки вишнёвой, и к подаче десерта отрубился. Двое дворовых отнесли «уставшего, весь день в заботах» сынка на второй этаж.

Танцев и игры в фанты не ожидалось. Поели, закусили пирогом с сушёной малиной и принялись собираться к обратному визиту. За это время вездесущий немец-управляющий Карл Генрихович подготовил две подводы и на них перегрузил из дома на окраине Нежино ведьму со всеми её травами и горшками. Чего-то видно поломали, чего-то побили, но бабка сидела на возу злая и шипела.

Н-да. Впечатление Матрёна производила. Вот Бабу-ягу рисуют с бородавкой на носу. Здесь костистый крючковатый нос был чист. Но бородавки были. Три. И все три волосатые. Две на подбородке с обеих сторон. Большие, тёмно-коричневые и с пробивающимися седыми волосками. На правой так волосок серебряный спиралькой закручен. Жуть. А третья бородавка была на лбу. Смотрелась бабка жутко. Ведьма – это мягко сказано. Увидишь ночью, обос… Ну, в общем, по-большому захочется, прямо в штаны. Если родимые пятна говорят о приближении рака, то у Матрёны этой уже пятая стадия была.

– Прокляну! – ткнула пальцем бабка в Николай Николаевича, и собачник тут же сдулся.

– Ваше сиятельство, я тут вспомнил… Завтра с утра я к вам с визитом. Дела-с. Сами понимаете, да и праздник.

– Во сколько ждать? – старался не заржать Брехт.

– Как рассветёт, так с сынком и нагрянем. А потом до Дубровиц вас провожу.

– Жду. Прохор, поехали.

Событие двадцать шестое

Вчера заключил выгодную сделку: в обмен на кошелёк и мобильник, получил жизнь и два раза по морде.

Цитата из телешоу «КВН»

Брехт вполне себе представлял, что русская борзая стоит приличных денег. Более того, вот именно в этом месте память графа Витгенштейна сохранилась идеально. Та самая сука, скорее всего, стоила, как несколько семей крестьян. Семью можно было купить рублей за триста, а вот за бабушку этой борзой его отец отдал три тысячи рублей серебром, то есть около четырёх тысяч на ассигнации.

Вспомнив про ассигнации, Брехт бросил думать про суку и задумался об Александре I. Вернее, обо всей этой семейке сразу. Эти товарищи ввели бумажные деньги или ассигнации и им никто не сказал, что печатать их сколько угодно нельзя. К чему это приведёт? Будут печатать не покладая рук. Поэтому курс ассигнационного рубля, несмотря на то, что его поддерживали медные деньги, постоянно падал. В 1788 году бумажный рубль стоил около 90 копеек серебром, в 1795 году, накануне смерти Екатерины II, – 70 копеек, в 1800 году – уже 66 ¼ копеек. Сейчас в 1801-м – всего 60 копеек.

И, наконец, в 1817 году, как печальный итог политики государства, дорвавшегося до печатного станка, один ассигнационный рубль будет стоить только 25 копеек серебром. Война, конечно, вмешается, и Наполеон, «сучий потрох», фальшивок напечатает. Но сам Александр их напечатает в тысячи раз больше, чем Наполеон. Предупредить «Жандарма Европы»? Или нет?

А зачем? Не проще ли воспользоваться этим и прикупить себе серебра, если деньги лишние будут. Всю эту математику Брехт знал точно. Занимался нумизматикой и бонистикой он серьёзно, не только монетки в планшеты складывал, но и литературу почитывал.

Ну и теперь про борзых щенков.

Николай Николаевич так загорелся купить у глупого немецкого Петрушки ту самую понравившуюся ему борзую суку, что прилетел в Студенцы ещё затемно, только звёзды с неба пропадать начали, а петухи ещё раздумывали, а пора ли им уже орать или можно ещё кого потоптать в сонном курином царстве.

– Пришли не званы, уйдём не драны, – Пётр Христианович был разбужен просто неистовым лаем собак. Бесновались и суки, и кобели, и прочие разные. Так собаки лают только на чужаков. Даже и сомневаться не приходилось, кто же это пожаловал. Неймётся собачнику, ну, это товарищ майор ещё расценок не знает. Пётр вчера взял перо, бумагу типа обёрточной и пошёл вечером на псарню, каталог составлять. Переписал со слов Тихона все позывные собачьи и с его же слов цены предполагаемые.

Например:

Лорд – знатная псина. В рублях? Много в рублях. Да, даже больше.

Карий – плут, каких поискать, но борзый, как борзая борзый. И этого в рублях? Поменьше, а то и более. Как есть – борзый.

Вика. Ну, Вика она и есть Вика. А мать ейная Вельвета, вот та да. А Вика, ну Вика не Вельвета. В рублях? Так, поди, много в рублях, да вот как Лорд, не меньше.

Но за одну псину цена была известна. Приезжал тот же самый Николай Николаевич летом этим и просил продать Ганну за пятьсот рублёв.

Сейчас, вестимо, за Ганной и приехал.

– Собака – существо, которое облаивает вошедшего гостя, тогда как человек – гостя ушедшего. – Смотря на суетящегося рядом с псарней соседа, вспомнил чей-то афоризм Брехт и пошёл к дорогому гостю.

– Николай Николаевич, рад. Душевно рад вашему визиту. Ранняя вы птичка, как и я.

Обещал же с сынком быть, а вместо этого был с тем самым Карлом Генриховичем Бауэром – управляющим большим и разноплановым имением секунд-майора Елизаветинского. Немец выглядел неправильно. Как должен? Пухленький такой розовощёкий человечек с перепачканными чернилами пальцами и лысинкой некрасивой. Ну, как канцлер Шольц. Этот был другим – на Гиммлера Генриха, скорее, походил или даже на Кальтенбруннера. Высокий, сухой, с пенсне на носу. И презрительной полуулыбкой. Учит тут хозяйствовать унтерменьшей. А спрашивается, чего дома не проявлял свою хозяйственность и прочие знания? А, там ещё умнее. Ещё хозяйственней.

Попили всё же кофейку сначала. Пётр Христианович никакой дворне не доверил сей продукт гробить. Сам заварил с двумя «гвоздиками» гвоздики, три раза поднимая на плите в настоящей медной турке.

Бисер перед свиньями рассыпал. Морщась, вылакали в два глотка и к шубейкам своим кинулись. А светская беседа, а восхваления хозяина.

– Николи не пивал-с такой ароматный, это у вас из какашек крыс высребленные зёрна или это просто талант его готовить. Брависсимо, Пётр Христианович! Просто брависсимо.

– Премного благодарен, если хотите и вас научу.

Нет, не так всё было.

– Попили-с, так, может, Ганну посмотрим уже. Ведите нас к собачкам, дорогой Пётр Христианович.

– Конечно. Ганну так Ганну.

Собаку эту Тихон уже из общей клетки извлёк и гребнём чего-то их неё выгребал.

– Ах, красавица, ух, красавица, вах, красавица. – И ещё несколько раз на русском и французском. На французском всего разок. Посконный ещё секунд-майор. Не въелся в него прононс.

– Даю вам, Пётр Христианович за неё пятьсот рублей сразу, не торгуясь. Знаю, что это огромные деньги, но уж больно Ганна ваша мне приглянулась. Тряхну мошной. – А рожа прямо хитрая-прехитрая, обмануть прыща столичного надеется.

– Согласен с вами, Николай Николаевич… – и когда в победной улыбке майор секундный расплылся, добавил граф: – только бартером.

– Бартером? Вас ист бартер? – Это немец управляющий подвох почуял.

– Вот тут стоит коровник на тридцать коров, в нём тридцать коров, а рядом сеновал с сеном до весны на тридцать коров. Малость. И Ганна с Карим ваши. Себе в убыток. Но и меня поймите, детей малых двое. Их молоком кормить, то бишь поить, надоть. Ах да, забыл уточнить – коровы двухлетки. И производитель… Бык. Бычище. Вот такущий, как я прямо. Рядом.

Николай Николаевич в надкушенном яблоке червячка нашёл, скривился.

Зря, Пётр Христианович вечером у мужиков своих цены узнал. Корова нормальная стоит пятнадцать рублей на ассигнации. Очень хороший бык или вол может и тридцать стоить. Лес на коровник ещё рублей тридцать и бригада строителей, чтобы за пару недель отгрохать небольшой коровник, ещё полста рублей. На самом деле чуть больше пятиста рублей и выйдет, а если пятьсот рублей на серебро, так и вообще то на то выходит.

Про сено и говорить не стоит. Мелочь. Сейчас пуд ржи стоит пятнадцать – двадцать пять копеек в зависимости от сезона. Три тысячи пудов ржи можно за эту собачку потребовать. Даже представить себе такую гору зерна сложно. Эверест настоящий. И это горбатое худющее недоразумение. Где Ганна и где сорок пять тонн ржи.

– Карл Генрихович? – с надеждой последней в плачущем уже голосе обернулся Курдюмов к управляющему Бауэру.

– Ein Moment. – Калькуляторы, а нет, арифмометры в глазах у Кальтенбруннера пенснявого.

– Карл Генрихович?! – Чуть не подпрыгивает сосед.

– Я. Это можно. – Кто больше обрадовался, Брехт или Курдюмов, ещё посчитать в децибелах надо.

– По рукам, Пётр Христианович!

– По рукам, Николай Николаевич!

Событие двадцать седьмое

У народа на Руси издавна ведётся,

Сколько гостя ни корми, все равно напьётся.

Пока ехали к царскому родственнику, проигравшему всё свое состояние, а потом и приданое жены, Пётр Христианович решил закинуть удочку в самое рыбное место.

– Герр Бауэр, lieber Карл Генрихович, а не возьмётесь ли вы продать остальных моих собачек. Вам десять процентов, ну, десятая часть от общей суммы сделки или всех сделок. Часть денег можно строительным лесом и досками. Можно также кирпичом, из коего можно печи класть.

– Пф, – сказал немец-перец-колбаса.

– Это я или не я? – попытался уточнить граф.

– Пф. Я. Гойсподьин графф…

– Можно по-немецки.

– Найн. Нуйжно учит язык.

– Гут. – Язык это хорошо. Говяжий в сметанно-чесночном соусе. Ещё грецкого ореха добавить и обжарить с грибочками. Сказка.

– А сколько лес?

– Много.

– Я. Много – карашо.

– Очень много.

– А чтой строит?

– Пф. – Пётр почесал затылок под лисьим треухом. – Сорок пятистенков. Один большой барак, ну, дом длинный на пятьдесят человек. Большую конюшню. Амбар с глубоким подвалом. Сыр чтобы вызревал. И здание типа склада, где можно разместить… А, ладно. Где женщины будут крахмал из картошки получать. Ну и свинарник, свиней на сто.

– Пф! Пф! Я, дас ист фантастиш. – Ну почти. – Ja, das ist eine ernsthafte Konstruktion[12].

– А то!

– А рабьёчий?

– Зима ведь…

– Я, винтер, зима. Понимать. Я искать вам управляющий. Много работы, много считать.

– Согласен. А сколько стоит управляющий?

– Пф. Десять рублей серебром в неделя.

– Десять?

– Десьять.

– А, один раз живём. Заверните.

Как раз за разговором и подъехали к селу Дубровицы – вотчине графа Павла Андреевича Ефимовского.

«А не пойти ли нам в гости? – В гости? – Да, я как-то случайно подумал: а не пойти ли нам в гости? Немного подкрепиться?» – На дворе перед огромным двухэтажным домом жарился на вертеле олень, наверное, или бычок молодой. А запах. Сразу Винни-Пух вспомнился.

Опять бухать.

Глава 10

Событие двадцать восьмое

Нельзя полагаться на доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам ни казались.

Мишель де Монтень

Проснулся Брехт в гостевой комнате у графа Павла Андреевича. Что можно сказать о проведённом дне и вечере. Цыгане были. Не, не те цыгане ещё. Так красиво на гитаре про шмеля ещё петь не умеют. Голосят на своём молдаванском чушь всякую. Медведика примучивают, чтобы он кувыркался. И ведь кувыркается и кланяется. Брехт смотрел, как радуется при виде кланяющегося ему мишки граф Ефимовский, и даже сам умилился. Такой детский восторг из графа сквозил. Цирк приехал.

Шампанское тоже, как и положено, рекой лилось. Павел Андреевич приезду соседей крайне обрадовался и пир закатил на весь мир. И не скажешь, что крестьян и имение продаёт, чтобы по приказу императора с долгами расплатиться. Богатый и хлебосольный барин. Других гостей не было – пили горькую втроём. Потом, уже в конце вечера, цыганки присоединились, но Брехт, памятуя, что никаких антибиотиков ноне нет, и сифилис не лечится в этом времени, даже прикасаться к себе чернявой дивчине, честно стоит сказать, довольно миловидной, не позволил. Стулом гамбсовским от неё отгородившись. Прямо с разбегу целоваться бросилась. Тогда, чтобы девушек (хм) не обижать, племянничек императорский себе трёх забрал в опочивальню.

Это из увеселительных приключений. Были и познавательные. Брехта отвели к кузнецу, пока олень, всё же это был олень, готовился. Кузнец Петру Христиановичу понравился, он даже показал завитки всякие к ограде дворца графского собственноручно выкованные. Вполне себе.

– А розу сможешь отковать? – вспомнил умельцев из будущего Брехт.

– Покажете, вашество, так сделам.

В общем, купил его граф Витгенштейн. При всех тех начинаниях, что он затеял, без собственного кузнеца не обойтись, даже не вариант. Обошёлся дорого кузнец – Афанасий. Племянник его только вместе с семьёй и инструментом продавал. А семья большая, только два сына: один – пятнадцати годков, а второй и вообще уже сам женатый – помощники. Девок пятеро. Жена и отец с матерью престарелые ещё плюсом. Дед, кстати, бортник. Конечно, инструмент не лишний, и куда на самом деле кузнецу без инструмента. Всё семейство и кузня с инструментом обошлись в тысячу рублей на ассигнации. Всё, что было в бумажных деньгах, надаренных Зубовыми и другими будущими заговорщиками.

Ну, остальные покупки дешевле были. Девок сенных, вообще, сторговались по двадцать пять рублей на серебро. А ведь девки не простые – вышивальщицы. Взял Пётр их четыре штуки. Ну, это не он их в штуках считал, а хозяин. Но девки были в наборе и особо и не нужны были. Нужна была женщина, которая умеет сыр делать. Её купил Пётр Христианович за сотню, а тётка в слёзы, мол, не разлучайте с дочерями-сиротками. Двое из вышивальщиц. Куда деваться, пришлось брать, тем более и не дорого вовсе. Пётр Христианович потом с тёткой переговорил про остальную её семью. Оказалось, муж у графа был кем-то типа лесничего и провалился весной при обходе участка под лёд несколько лет назад. Выполз и до дому добрёл, но простыл и помер вскоре. Вот уже несколько лет одна с двумя дочерями и бедует. Женщина была вполне упитанной, как и девки, и на «бедовавшую» не сильно походила. Поварихой была у графа Павла Андреевича Ефимовского. Чтобы повариха, и голодала – не бывает такого. Пётр Христианович спросил её, умеет ли она крахмал делать.

– Чего ж тут хитрого. Сделаем, ваше сиятельство.

Мать у Брехта часто делала крахмал, и простыни всякие с наволочками крахмалила, и кисель делала с ягодами. На самом деле – ничего сложного. Размолоть картофель, залить водой и несколько раз в течение двух-трёх часов его в ёмкости перетирать руками. Потом воду отфильтровать через тряпку, выжать хорошенько и дать отстояться. Крахмал сядет на дно. Его разбавить свежей водой, перемешать тщательно, и снова дать отстояться. Потом опять слить и высушить. Всё, белоснежный крахмал готов. Выход от десяти до пятнадцати процентов в зависимости от крахмалистости самого картофеля и аккуратности переработки. При этом цена доходит до рубля серебром за килограмм.

Теперь опять математика. Рожь стоит копейка за кило, если в килограммы пересчитать с пудов. Урожайность, помним, двенадцать центнеров с гектара – это хороший урожай. Округлим до десяти. С гектара получим тонну или десять рублей, и это не доход, а весь заработок, были ведь семена потрачены.

Теперь крахмал. Картофель в рекорде даёт и шестьсот центнеров с гектара. Но это в будущем, сейчас никто селекцией не занимается, пусть будет сто центнеров. Получаем – десять тонн. Выход крахмала десять процентов. Помним, по рублю. Получаем тысячу рублей и сравниваем с десятью рублями за рожь или пшеницу.

Вот всю эту математику Пётр Христианович колхозникам и рассказал. Да, безо всякого сомнения трудозатраты в разы выше, рожь посеял и жди урожая. А картофель и сажать дольше, и тяпать, и окучивать надо. А потом ещё этот крахмал делать. Так его зимой перерабатывать можно и женщин с детьми привлекать. Но ведь в сто раз больше денег можно поднять с гектара. В сто!

И не всё ещё. После ржи или пшеницы остаётся солома. Ну, добавляют её к сену и дают коровам, но питательность у неё так себе. После выработки крахмала останется с гектара те же самые десять тонн жмыха, которым можно кормить свиней. Для того сразу свинарник и нужен в колхозе.

И ещё есть один способ и без того огромную разницу увеличить. Из картофеля можно гнать самогон. Сейчас в стране нет винной монополии. Есть «винокурная пошлина». Гони себе на здоровье, только пошлину плати. А семидесятиградусный спирт можно получать легко. Там прибыль и совсем запредельная будет. Но спаивать мужиков в стране Брехту не хотелось, потому он остановился пока на крахмале.

А вот сейчас с больной от похмелья головой проснулся и передумал. Травят всякой гадостью заморской. Нужно будет всё же маленький спиртовой заводик организовать, тем более что у него теперь своя ведьма есть. Тьфу – травница. Настойки будет лекарственные на спирту производить. Лекарства и совсем прибыли будут такие приносить, что придётся армию нанимать, чтобы полученное от продажи золото оборонять. Форт Нокс строить.

Событие двадцать девятое

Кто сам хороший друг, тот имеет и хороших друзей.

Никколо Макиавелли

Демидов обещал приехать – Демидов приехал. В смысле пацан сказал – пацан сделал. Считать графу Витгенштейну, что за три дня совместного путешествия они с наследником сильно сдружились, так нет. Шампанское вместе распивали, Пётр Христианович ни перепить, ни переговорить наследника Акинфия не пытался, а больше слушал да поддакивал и потому заводчик проникся к нему прямо уважением, как к интересному собеседнику, хотя Витгенштейн за три дня и ста слов не сказал. Точнее, ста разных слов. Отделывался стандартными: «Да ну!», «Да не может быть?!», «Правда, что ли?», «Вот смотри же как бывает!».

На прощание, даже всплакнувший от расставания с сердечным другом, Николай Никитич пообещал непременно через несколько дней заехать и обещанные подарки привезти. Товарищ собрался в Европу попутешествовать, после того как переведёт своих крестьян с барщины на оброк и разовьёт овцеводство. Но это ладно, его дело, хотя про шерсть Брехт задумался. Не проблема же сейчас в Англии или Франции ткацкий станок современный купить. Если под боком будет полно шерсти, почему и не попробовать, но всё же Пётр знал, что буквально через пару месяцев власть сменится, и его опять сделают генералом. А вот дальше… У России будет куча войн до Отечественной. Точно все не помнил Брехт, как-то не сильно интересный был кусок истории, но уж слово Аустерлиц все знают. И ещё там в последнюю секунду умудрились с турками замириться и армии перебросить с юга для отпора Наполеону. Насколько Брехт помнил биографию графа Витгенштейна, он будет непрерывно воевать все эти одиннадцать лет и даже ранят его несколько раз. Так что с шерстяной мануфактурой может не заладиться.

Зато заладиться может с другим, с Демидовым-младшим у графа зашёл разговор об оружии, и оказалось, что и Акинфий Демидов и Никита потом, да и сам Николай собирали коллекцию винтовальных пищалей или штуцеров со всего мира. Более пятидесяти штук в коллекции.

– С собой заберёшь в Европу? – ни на что не надеясь, спросил Пётр Христианович, и тут подфартило.

– Да ну, с такой тяжестью, да ещё с оружием по Европе, вечно воюющей, шататься. Тут оставлю, в московском имении… Пётр Христианович, а давай я тебе подарок сделаю. Всю коллекцию штуцеров тебе подарю, только ты уж береги её, не продавай.

– Да не в жизнь! Царский подарок. Штуцер же даже самый простой рублей двадцать пять стоит.

– Бери выше. Там всё не простые же, все с серебряными накладками, да есть и с золотыми. Турецкий есть, так там каменья. Там дешевле ста рублей нет ни одного. Парочка и на всю тысячу тянет. Но пусть лучше у тебя будут, а то вдруг пожар – и погибнет коллекция, а ты, друг сердечный, сохранишь, а может, какого ворога Отечества нашего и пристрелишь. Там есть интересные фузеи, сам испытывал одну, на семьсот шагов бьёт, а если приноровиться и чуть пороха добавить, то и на восемьсот. Представляешь, если всю армию такими вооружить…

– Нет, Николай Никитич, дальность стрельбы не определяющий фактор, заряжать штуцер в десять раз дольше, пока пулю туда деревянным молотком вгонишь, кавалерист уже подскачет к тебе и в капусту нашинкует. Потому и были созданы особые егерские команды, стрельнуть издалека и бежать за спины настоящих стрелков. А за подарок спасибо. Есть у меня идея, как чуть увеличить скорострельность. Будут штуцера, буду пробовать.

И вот во двор «усадьбы» графа Витгенштейна въехало три тройки с бубенцами. И с первой, прямо не ожидая остановки, с раскрытыми объятиями к Петру бежал молодой Демидов. Друг сердечный.

Событие тридцатое

Иногда лучше отступить, чтобы разбежаться и подальше прыгнуть.

Екатерина Медичи

Чем должен заниматься попаданец в самом начале XIХ века? Конечно же изобретать пулю капитана Минье. А ещё американскую винтовку системы Холла – первую в мире массовую казнозарядную систему. А ещё…

На самом деле всё не так просто. Чтобы побеждать в войнах, кроме оружия нужна ещё и правильная тактика. Сейчас, ну, в то время, куда попал Брехт, в войсках непререкаемые авторитеты это Суворов со своим штыком и Багратион с Витгенштейном с их безумной храбростью и лихим кавалерийским наскоком. Солдатиков учат маршировать и штыковой атаке. Им не поможет пуля Минье. А что поможет? Идеально бы, чтобы над Суворовым и Багратионом начали смеяться, дурачками их представляя. Карикатуры рисовали, бежит Суворов с деревянным ружьём со штыком, а там с другой стороны сотни солдат ведут прицельный огонь из штуцеров.

Только вот ничего из этого не выйдет. Нет, Багратиона убить нужно обязательно. Этот человек принесёт вреда стране больше, чем сто Ельциных с Горбачёвыми. Храбрец – погибший потому, что сам лично возглавлял атаки по отбиванию у неприятеля тех самых багратионовых флешей. Сволочь последняя. Хуже – главный враг России. Ему была дана строгая команда – изобразить упорное сопротивление и отступить. Тогда Наполеон в этот прорыв вводит свою гвардия, а русская армия ударами с обоих флангов уничтожает гвардию и выигрывает Бородинское сражение. А он, ну, Багратион, решил, что храбростью и гибелью своих солдат, которых должен был сберечь, всё по-другому свершит. Свершил. Отстоял эти флеши чёртовы, сорвал план битвы и, погубив тысячи солдат, отобрал самую великую победу у страны. Пришлось сдавать Москву. Пришлось погибнуть ещё десяткам тысяч русских воинов. И самое паршивое, что вместо последующего уничтожения Пруссии пришлось с ними опять в союз вступать.

То есть главная цель попаданца в начало XIX века – это убийство Багратиона и высмеивание Суворова. Как ни ужасно это звучит.

Ну и про пулю Минье и винтовку товарища Холла. Нет ведь никаких проблем. Особенно с пулей. Казнозарядная винтовка – это промышленность. Но для того чтобы эту пулю применить, а не просто бабахнуть, нужны снайпера, откуда они возьмутся, если солдат, да и офицеров, не учат стрелять. Их учат быстро заряжать гладкоствольное ружьё и стрелять в белый свет. Везде – и у англичан, и у немцев всех мастей, и у французов. А что же с Крымом? Там нас победили из-за английских снайперов. Это вымысел, чтобы оправдаться. Победили выучкой, а не оружием. Солдат русских не учили правильно воевать. А французов? А англичан? А их учили. Англичан выучили две войны. Они во время англо-бирманской, а в особенности англо-афганской войны столкнулась с интересным фактом: у противника в большом количестве на вооружении стояли винтовки, заметно превосходящие английские своей дальнобойностью и точностью, а английские снайпера хвалёные не справляются с этим фактом, в особенности если у противника имеется ещё и хорошо обученная многочисленная кавалерия. В результате английская пехота, построившись при угрозе атаки кавалерии в каре, подвергалась интенсивному обстрелу рассыпного строя стрелков противника, зачастую ещё и стреляющих с упора или сошек, с расстояния в 300–400 шагов и более, не имея возможности ответить. И англичане стали именно тогда улучшать оружие и перенимать тактику противника.

А французы? Ну надо же, и французы.

Французская Республика, а следом и Наполеон с 1830-х годов взялись за завоевание Алжира. И сразу же обнаружили, что если для линейной пехоты гладкоствольный мушкет – ещё вполне себе оружие, то для пехоты лёгкой он не подходит. Алжирские стрелки из арабских, берберских и кабильских племён, также как и их афганские товарищи по несчастью, имели дальнобойные длинноствольные винтовки и ружья. Они вели огонь на относительно дальних дистанциях, как на земле, так и со спин верблюдов, нанося французам серьёзные, как говорится – невосполнимые потери. Именно необходимость в противодействии подобному противнику привела к тому, что Франция стала одним из центров усовершенствования нарезного оружия и боеприпасов к нему. Война в Алжире полностью изменила и преобразила французскую армию. А главное – именно там служили все до единого французские офицеры, которые затем занялись совершенствованием нарезного оружия и пуль к нему… Ну и понятно, эта войнушка полностью изменила тактические схемы. Никто больше колоннами не ходил.

Тогда что же Петру Христиановичу нужно от штуцеров? Была у него одна задумка. Даже не задумка, а твёрдая уверенность, что в наполеоновских войнах можно очень круто поменять ситуацию. Если применить… ПТРС Симонова.

Только не по офицерам или там генералам стрелять, стрелять нужно по французским артиллеристам. Тактика простейшая. Сел на коня. Подскакал на расстояние в пятьсот-шестьсот метров от артиллерии, лёг с ружьём Симонова на травку и сделал пяток выстрелов. Конечно, вражеская кавалерия бросится на этих товарищей. И замечательно. Те выстрелы произвели, и на коней, и назад, к своим. Кавалерия увлечётся преследованием и попадёт под залп обычных гладкоствольных ружей. Частью поляжет, частью повернёт. В это время противотанкисты XIX века лягут и вслед кирасирам ещё по нескольку выстрелов сделают. Сколько пушек у Наполеона при Аустерлице было? Сто сорок штук. Если сто человек подъедет и из ПТРС обстреляет артиллеристов, то они за пять выстрелов все кончатся. Подносить снаряды можно других людей поставить, а вот наводить, заряжать, банить орудия, других не найти. Да, ещё ведь и Багратион опять при Аустерлице. Там он, кстати, не сразу побежал, но и во фланг французам не ударил. Просто стоял и отражал атаки, а потом сбежал с поля боя, как сильно припёрло. Есть же у России войска на Востоке. На Дальнем Востоке, почему его туда не послать командовать войсками.

Все эти мысли пронеслись в голове Петра Христиановича, пока он смотрел, как сердечный друг выпутывается из медвежьей шкуры в открытом возке. Вот бы договориться с товарищем немного поэкспериментировать на его Тульском заводе.

– Дорогой Пётр Христианович, а вот и мы с Елизаветой Александровной, как и обещались.

Глава 11

Событие тридцать первое

Все бабы – ведьмы, а те, что постарше – уж точно ведьмы.

Цитата из фильма «Вий» (2014)

С этим надо заканчивать. Пётр опять проснулся с сильнейшей головной болью. Почти каждый день просыпался с похмелья. Почти каждый день пьянки. Ещё неделя жизни с таким расписанием и можно до белочки допиться. Оправдания-то можно найти, оправдания их всегда можно найти. Не просто так пил, мол, а для дела. Вон, собачек за сумасшедшие деньги пропил, вон, под питиё кузнеца и повариху купил, которая уже начала потихоньку сыр варить. А приезд сердечного друга Демидова Николя с супружницей? Да граф Витгенштейн после этой пьянки обогатился на несколько десятков тысяч рублей. Пятьдесят девять экземпляров самого дорогого нарезного оружия. В основном австрийское и швейцарское, но есть и итальянское, и золингеновское, и бельгийское. Даже датчане отметились. И несколько экземпляров мусульманского нарезного оружия.

Там не поймёшь по их надписям, чьё оно конкретно, но что арабская вязь и ружья украшены характерным орнаментом, который с европейским не спутаешь. Эти «юго-восточные» образцы нарезного оружия не только орнаментом от европейского отличались. Всем отличались. Во-первых, они были чуть не в два раза длиннее. Под два метра. Во-вторых, калибр был значительно меньше. Некоторые вообще миллиметров семь-восемь. Кроме того, и это, в-третьих, они имели прицелы, которые регулировались по дальности ведения огня. Понять, сколько там и в каких единицах написано, невозможно. Арабского даже Шахерезада не знала. Но пристрелять и заменить прицелы на отечественные – не сильно сложно. Ну или, как вариант, привыкнуть к арабским цифрам. Вскоре, буквально на днях начнётся очередная война на Кавказе, и Витгенштейна туда сто процентов Александр, добыв из ссылки, пошлёт. Там есть знатоки фарси и прочих языков.

Брехт этот момент особо точно не помнил, но Демидов кроме винтовок привёз ещё и шампанское. Тьфу. Кроме винтовок привёз ещё и газету, где был указ императора Павла Петровича напечатан о присоединении к России Восточного Кавказа. Россия всё же хапнула Грузию. Картли-Кахетинское ханство. Которое через некоторое время уже Александр I переименует одним из первых своих указов в Грузинскую губернию. В планах Брехта по увеличению своих финансовых возможностей было посещение этой губернии в ближайшее время. Сразу несколько дел нужно было там обделать. Осталось пару месяцев подождать, пока хватит апоплексический удар Павла Петровича, и сын вытащит его из ссылки. Пока же нужно было заняться хозяйством. Вроде все гости разъехались, а строители с лесом, организованные Карлом Генриховичем, ни свет ни заря в Студенцы заявились.

Пётр Христианович сидел, рассолом отпаивался капустным, когда в каморку, что являлась последней в анфиладе комнат графского замка, засунулась морда горбоносая конюха Тихона и свистящим шёпотом заявила:

– Ваше сиятельство, плотники приехали.

Ну, что чужие приехали, слышно было. Оставшиеся не проданными ещё собаки такой гвалт подняли. Да, слышно было, а вот видно нет. Там, в будущем, пакеты в окнах не промерзали. В Спасске-Дальнем Брехт почти ту же технологию у себя в части применил. Резина есть, какая проблема сделать пакет, пусть и деревянный, а не металлический. А вот сейчас и стекло было зеленовато-непрозрачным и всё в инее, можно даже не пытаться что-то разглядеть сквозь него на улице.

Плотники это хорошо. Построить нужно успеть много. И всё это до весны. И в столицу отзовут, и рук свободных, как начнётся пахота и посевная, не будет. Первым на очереди стояла избушка на курьих ножках. А чего, самодур он или рядом проходил. Ведьма есть. Пусть у неё будет креативная изба. Брехт, конечно, художником-мультипликатором не был, но уж в изометрии избушку на курьих ножках изобразить смог между пьянками и сейчас можно с гордостью вручить эскиз плотникам. Пусть для травницы сделают «домик» на краю села. Матрёну пока поселили в один из двух пустующих в деревне домов. Хозяева всей семьёй переместились в прошлом году в райские кущи – померли от холеры. Брехт приказал там всё с известью промыть и потом костёр внутри запалить, но аккуратно, чтобы саму избу не спалить. А что ещё можно придумать, как от холерной этой палочки избавиться? Матрёна всё время шипела. Недовольна была, что граф её с насиженного места сдёрнул. Тем не менее обоих графинчиков осмотрела. А вот в России не было же никаких виконтов. Ах, ну да, это потому, что и контов не было. Виконты – оба два, после того, как бабка им чего-то споила, верещать стали поменьше. Пётр спросил «бабушку», не мак ли это случайно, и был послан по матери. Потом по отцу, ну и дальше по всем родичам.

Показал Пётр Христианович эскиз нового домика хозяйке и впервые услышал, как ведьмы смеются. Жутко. Прямо как Карлсон – ужасное привидение с мотором.

– Матрёна, а ты ведь не молодая уже, возьмёшь ученицу.

И опять ржач.

– Кто же пойдёт к ведьме? – И голос ведь скрипучий.

– Тут нужен специальный талант или подойдёт любая девчушка, и ты её всему выучишь?

– Талант? – бросила гугукать. Бородавчивую рожицу сморщенную на плечо положила. Слово новое смакуя.

– Ну, способности – дар.

– Конечно. Талант. Слово красивое. Нужен талант. – Теперь без остановки будет этот «талант» вворачивать.

– Есть кто на примете? Как определить?

– Василиса. – Бабка чуть сморщенность на лице разгладила.

– Премудрая? Прекрасная?

– Преблудная.

– Приблудная. Нашли, что ли?

– Семкиной вдовы Лушки дочь. Сёмку-то давно волки загрызли, а она девку ужо после смерти того родила. У Курдюмова в сенных девках. И Василиса и Лушка там. Вышивают.

– Хорошо. Добудем тебе Василису. Козла там чёрного или кошку, сову, ворону. Ты сразу список приготовь. И это – начинай людей лечить. Я тебя склянками и кастрюльками медными обеспечу. Серебра немного для дезинфекции воды выделю.

Опять гогот. Вот как с ней работать?

Событие тридцать второе

Всё, что происходит в мире, – это обмен. Даже если тебе кажется, что ты получил что-то просто так, рано или поздно ты за это заплатишь.

Саша Грей

В Нежино за Василисой Преблудной Пётр Христианович поехал на следующий день. Весь день бегал и объяснял плотникам, как дома строить надо. В корень все оборзевшие. Прямо на землю решили брёвна укладывать. Хотя бы валуны под углы положили.

– Так мы же окладной венец из листвянки сделам.

– Да, пофигу, хоть из дуба морёного. Сначала валуны. Потом доску, потом этот самый окладной венец, пропитанный дёгтем и прочим скипидаром, потом защиту окладного венца от дождя, не знаю, берестой прикройте, а потом уже стройте, как хотите.

– Чем бы дитя ни тешилось! – Ну, это Пётр по глазам прочитал у товарища.

Свинарник граф решил делать, как и бараки в Спасске-Дальнем, с насыпными стенами, и столкнулся с серьёзной проблемой. Нет в стране шлака. От слова этого самого, не будем называть какого. Нет угля. Никто им не топит печи. Все топят обычными дровами, а в металлургии тоже не на угле каменном чугун получают, а на древесном угле. Берёзы в основном пережигают. Плохо, были мысли попробовать из коксовых газов химию всякую получить. Не судьба.

Пётр сел и задумался о металлургии вообще. То пьянки, то дела всякие, а тут как прояснило. Сел и спросил себя, а как сейчас сталь получают? Совсем недавно пудлингование придумали в Англии, лет десять-пятнадцать назад и до России явно ещё не дошло это изобретение. У нас что, сейчас всё ещё кричным методом получают? И чугун не варят? Не, не, он же видел чугунный котелок. Чугунок, вернее. То есть домны есть, и жидкий чугун получают, а потом углерод тупо выжигают в горнах. Придумать бессемеровский способ? Хрен им за воротник. Ничего хорошего это не даст. Англичане с немцами и французами сразу украдут технологию и ещё больше обгонят Россию. Нужно, как и завещал Ленин, идти другим путём. Ещё бы знать каким. Но точно нельзя прогрессорствовать в металлургии.

Нет так нет, все остальные здания, что строить нужно в Студенцах, будут тоже обычные срубы. А вообще, бригада плотников подобралась работящая. Они в лапу за день избушку на курьих ножках срубили. Чуть за первый день не успели крышу доделать.

Пётр Христианович сначала решил вообще здоровущий ход конём сделать. Поставить перед избушкой ведьмы не простое крыльцо, а волшебное. Чтобы посетители икать начинали, ещё ведьму не узрев. Ничего особо сложного нет. Выкопал под крыльцом яму, разместил там систему противовесов, наступил на площадку, за рычаг дёрнул и тебя на метр вверх прямо к порогу помост поднимает. Потом перехотел. Ну, перед кем тута форсить? Кто в его Студенцы приедет гениальным механикусом восхищаться. Крестьяне из Нежино за травками по привычке. Так не в коня корм. Крыльцо сделали, но по заветам сказителей со стороны леса. Типа:

– Повернись избушка к лесу задом, а ко мне передом.

– Хрен тебе, Иван не царевич. Сам прогуляйся.

Или лучше так.

– «Повернул избушку, ух, разбудил старушку! Стояла себе задом, так ему, видите ли, не тем фасадом!.. – И не жди от меня подмоги – уноси скорее ноги!»

Нежино встретило заливистым собачьим лаем. Пётр Христианович с собой привёз молодую суку Брунгильду. По словам немца-управляющего, можно и её за пятьсот рублей продать. Но это если купят, а так рублей за триста. Да и ладно, не жили богато… Ему нужна медицина. Нужно ведьме ученицу найти, и деньги тут – второстепенное.

Николай Николаевич опять попытался графа заманить наливочку пробовать, но Пётр упёрся. Понимал, что зря, у захорошевшего хозяина легче Василису Преблудную получить, но это же потом опять утром с похмелья маяться.

– Брунгильду на Василису, Лукерью и Гнедка? – дедок стал бакенбарду на палец накручивать. Хорошие такие бакенбарды. Вот, есть же усы будённовские, а тут чьи бакенбарды? Можно им смело имя соседа присваивать – курдюмовские.

Гнедок был конь. Чего уж был. Есть. Конь не может не есть, вот и сейчас сено жевал. Огромный. Агромаднейший! Не першерон и даже не фриз. Однако – здоровущий гад. Скорее всего, не чистокровный. Есть сейчас в России такая порода лошадей – битюг. Или правильнее Битюг. Вообще – это название реки в Воронежской губернии. Там крестьяне скрестили разных немецких коняжек со своими посконными и случайно получили эту не определённую точно породу лошадей. Строгого стандарта нет, так как селекция народная, и вскоре её ещё всякими орловскими рысаками и фризами разбавят и вообще потеряют. Но вот пока есть. И это довольно приличный её представитель. Рост в холке не менее метра восьмидесяти, сам тёмно-тёмно-коричневый, почти вороной. А грива рыжая и ноги мохнатые, как у фризов, даже ещё мохнатей, прямо как у монгольских диких лошадок. Брехту он ещё в первый день посещения Нежино понравился. Конь был старенький, но ещё пару лет протянет. Так ничего тяжёлого таскать Пётр Христианович его заставлять и не собирался. Наоборот, жить будет на вольных хлебах в тепле и сытости и фризок окучивать. Удовольствия сплошные.

И тут всю обедню испортила Антонина Капитоновна – секунд-майорша вышла на крыльцо и загнала всех обедать. Ну и наливку пробовать. В результате Пётр Христианович проснулся дома, но опять с головной болью, воспоминание об «обеде» частично сохранились. Он точно помнил, что по рукам ударили, собаку он на битюга поменял, а девку с матерью ему на сдачу отсыпали.

Нет, всё как в детской поговорке: «Туда я больше не ездун. Не ездец».

Событие тридцать третье

Есть вещи в мире, которые за деньги не купишь, но и без денег до них не доберёшься.

Евгений Витальевич Антонюк

Кузницу построить зимой невозможно. Крупнопанельного домостроения ещё не придумали. Потому кузнец остался пока и жить, и работать в своём селе. Три километра не расстояние. Если что нужно поправить из крестьянского инструмента, то ссыпайте в сани, отвезём и починим, а потом назад доставим, так Пётр Христианович народу своему рассказал. Народ покивал и разошёлся, никто ничего на починку не принёс. Нет у народа толком ничего железного, а тем более на починку. Да, чтобы продать что-то ненужное, нужно сначала купить что-то ненужное.

Раз заехал Пётр Христианович к кузнецу, два заехал, в смысле на второй день, а с его Студенцов только один заказ, прибежал пацанчик со сломанным серпом и всё. Но…

Убегание пацана граф застал. Был он без шапки и даже овчинную шубейку, явно с чужого плеча, в угол сбросил. Худой и нестриженый в заплатанных из мешковины сделанных штанов, не сшитых, сделанных. Там на тесёмках всё держалось. Может, у матери и иголки-то нет. А ещё пацан был в лаптях и что-то типа куска плохо выделанной шкуры на ноги намотано под этим лаптем.

– Стоять! Бояться! Как тебя звать?

– Спирькой, вашество. – И попытался снова смыться.

– Да стой ты, Спирька. Чего худой такой и без валенок?

– …

– Валенки есть у вас?

– …

– А ты есть хочешь?

– Хочу, вашество! – головой нестриженой замотал.

– Садись в дормез. Вместе домой поедем.

Там тоже разговора не получилось. Узнал лишь Пётр Христианович, что Спиридону Олександрову одиннадцать зим. Сколько лет, так и не признался. Привёз его граф в Студенцы и отвёл к себе на кухню. Кашу пацан съел, а хлеб не стал.

– Чего? – Брехт кивнул на зажатую в руке скибку ржаного хлеба.

– Сестрёнкам отдам.

А ведь никто из крестьян на сходе, да и после на нехватку продуктов питания не жаловался, тем более что Пётр Христианович им запретил зерно и другие продукты продавать.

– А как же подушную подать…

– Сколько?

– Полтора рубля серебром. – Осип показал пятерню. Странная единица измерения, это по тридцать копеек палец. Непонятная математика.

– Сорок человек по полтора рубля… Два пишем, три на ум пошло. Сам заплачу. Продукты питания продавать запрещаю. Узнаю, выгоню из артели. Так християнам и передай. – Председатель артели «Свободный труд» часто закивал.

И вот сейчас граф Витгенштейн, увидев явно недоедающего пацана, решил, что пора чуть по-прогрессорствовать. Всё равно хотел, но когда это так, типа, ну с чего-то начинать надо, это одно, а когда десятки детей голодают явно, это совсем другое. Решил Брехт построить полевую кухню. А что, кузнец есть, и ему совершенно нечего делать. Да и деньги ещё свободные есть. Он даже дворцовые деньги Екатерины ещё и не начинал тратить.

Поехали они с Прохором в Подольск за необходимыми материалами. Приехали и пошли по рынку, потом по кузницам, потом по магазинам. Если кто-то решит в 1800 году изобрести полевую кухню, то его ждут серьёзные траты. Такие серьёзные, что он тут же решит, что солдаты сами на костерке чего себе сообразят. Даже богатый человек разорится хотя бы полк свой оснастить полевыми кухнями.

Но Пётру Христиановичу деваться некуда. Как там, в песне Тимура Шаова:

Всё в стране ужасно, всё в стране погано.

В высших эшелонах – шум и болтовня.

Бисмарка там нету, нет Шатобриана —

Значит, надо, чтобы главным выбрали меня.

И сразу наших олигархов разведу я круто,

Соберу их вместе и скажу: «Даёшь!»

И скажу: «Сдавайте, граждане, валюту!

У меня народ не кормлен, начался падёж!»

Вот, пока падёж не начался, а олигархов рядом не лишку, придётся самому раскошелиться.

Купили две железные бочки, они обошлись в семьдесят шесть рублей. Это ещё трёх девок можно было купить у племянника императорского Петра Андреевича. Кроме жести, которую отдельно от бочек не нашли, нужно же ещё и чугунный колосник и чугунный большой котёл. Колосник нашли за пять рублей. Три барана приобресть вот рядом, в соседнем ряду на рынке, можно на эти деньги. А с котлом вообще проблема, маленьких полно, хоть из жести, хоть из чугуна, хоть из меди, а вот с большими – беда. Самый большой, который нашли, был из меди и вмещал всего литров пятьдесят. Ну, может для маленькой деревеньки и хватит. Котёл стоил сто тридцать рублей. Всё же Пётр Христианович купил его, как и несколько штук поменьше. Хоть на той же печи чай вскипятить ребятам, и ведьме же посуду обещал. В результате горсти золота как не бывало. Отдал за все покупки, ещё ведь и сорок литовок нужно, восемьсот рублей на серебро. Всё, деньги, выданные компанией братьев Зубовых, практически кончились, а ещё ведь и не начинал толком прогрессорствовать. Осталась только та тысяча рублей, что сам Валериан всучил, и которые, в отличие от остальных, вроде как с отдачей.

Не дешёвое ноне железо. Может, податься в заводчики. Он знает приблизительно, где на Донбассе находятся залежи угля, и где находится Старый Оскол тоже по карте можно вычислить. Реки ведь названия не поменяли. Более того. Он точно знает, где находится одна из самых богатых залежей халькопирита и пирита в районе будущего Краснотурьинска. Так там и уголь рядом почти на поверхности. Пусть он и бурый.

Сидел на обратной дороге в дормезе, слушал причитание конюха о немереных деньжищах потраченных и думал о развитии металлургии в России. Нет. Не его это. Он вояка и диверсант. Вот этим и будет заниматься. А металлургия, ну, нужно найти подвижника. Только чтобы заводы строить, нужны огромные деньги, а значит, их нужно добыть, экспроприируя экспроприаторов. Свата будущего пора ехать потрошить. Одному? Да, не вариант, вокруг польских магнатов всегда десятки всяких шляхтичей безземельных рыщет и слуги, там отряд в пару десятков головорезов нужен. Где только взять? Да ещё чтобы сразу после дела в кабак не побежали и не разболтали о «деле» по пьяной лавочке.

Вопрос. Один вариант у Брехта в голове имелся, но для его осуществления нужен был дворцовый переворот и вызов его в Петербург, возвращение генеральства и шефства над полком, ну и отправка этого полка на Кавказ.

Недолго осталось. Уже февраль на носу.

Глава 12

Событие тридцать четвёртое

Излишняя быстрота стрельбы вовсе не нужна для того, чтобы расстреливать вдогонку человека, которого достаточно подстрелить один раз.

Михаил Иванович Драгомиров

Солнце холодное, зимнее, чуть красноватое, вылезло из-за заснеженного горизонта, ёжась и кутаясь в лёгкие облачка. Потом забралось совсем чуть-чуть повыше и, отпустив согревшие его облака, стало потихоньку желтеть и раскочегариваться. Синички запорхали, как дятлы настоящие постукивая клювами по берёзам, а тут и сам дятел нарисовался, принёс под мышкой шишку сосновую, установил её обеими руками в щель, заранее выдолбленную, и стал постукивать, добывая мелкие сосновые семечки. Брехт, увидев его, сразу подумал, что неплохо бы в своём лесу кедров насадить. До корейских с огромными шишками и огромными же орешками не просто добраться, хотя по приезду в Санкт-Петербург можно будет попробовать заказать их капитану какого корабля, в те дальние дали отправляемого. Да, привезут через три года в лучшем случае, ну, дак и сам кедр пять десятков лет растёт до плодоношения и так и так не увидеть первого урожая, зато то-то будут потомки удивляться, находя под деревьями эти огромные шишки, и дятлы на таком корме с орла вырастут, будут пролетать над Студенцами и какать сверху на поля, в разы улучшая плодородие почвы. Урожаи попрут. Н-да. Заносит иногда. Ладно, с корейскими кедрами, а вот до уральских не так и далеко. Вполне можно ещё до весны получить семена. А может, орехи даже и в Москве продаются на рынке. Есть же предприимчивые люди в стране. Можно ему в Москву? Вопрос?

Вышел на опушку леса собственного граф Витгенштейн не синичек послушать. Вышел наконец испытать некоторые из подаренных Николаем Демидовым витовальных пищалей. Свои тульские всякие и уральские штуцера неинтересно испытывать, про них всё всем известно, взял те два арабских или афганских, чёрт их разберёт, карамультука, про которые член Камер-коллегии и командор ордена святого Иоанна Иерусалимского ему рассказывал, что попадают в человека с восьми сотен шагов. Да с такого расстояния человека-то толком не видно. Вот и решил проверить.

Калибр невелик. Миллиметровой линейки нет, но на глаз у одного калибр – миллиметров десять, а у второго ближе к восьми, ну, может, восемь с половиной. По существу – мелкашка. Пробивная способность у такой пули невелика. Между прочим, именно по этой самой причине многие кавказские народы надевают бурки. Они привыкли к этим дальнобойным мелкашкам и вот нашли защиту в виде бурок, которые по существу кольчугой являются. Потом и русские казаки – терские у них эти бурки переймут, не для красоты, а для защиты от этих вот мелкашек. На данное ружьецо была у Брехта одна задумка. Есть сейчас человечек один в столице, который ну очень много вреда России принесёт, может, если его правильно убьют, то всё же вильнёт История. Вот убийство Манштейна и Гудериана не позволило Германии в той реальности быстренько с Францией разделаться. Кто его знает, а вдруг в этот раз сработает и устранение очень важного исторического персонажа сверзнет Историю с накатанной колеи. Не попробуешь, не узнаешь.

К 1800 году процесс заряжания дульнозарядных ружей претерпел некоторые усовершенствования. Появился бумажный патрон. Нет, его в ствол не запихивают. Это скорее просто мерная ёмкость для хранения пороха. В этот патрон засыпано ровно столько пороха, сколько нужно для производства выстрела. Своеобразная техника безопасности. Бывало и раньше часто, что стрелок лишку пороха сыпанёт в ствол и ствол этот разорвёт при выстреле, покалечив бойца. Не дав ему песню «Яблочко» допеть до конца. Теперь это практически невозможно, в бумажном цилиндрике порох правильно отмерен. Кстати, сказка или нет, сейчас проверить можно. Читал где-то Брехт, что для того, чтобы в рекруты не попасть, крестьяне себе передние зубы выбивали, ведь патрон этот бумажный нужно зубами «скусывать», ну, отрывать вершину цилиндрика. Пока Пётр Христианович парней с выбитыми передними зубами не видел, так многого ещё в этом времени не видел.

Чтобы произвести выстрел, стрелок для начала должен проделать несколько операций. Сначала они одинаковы для гладкоствольных и нарезных ружей.

Нужно достать из патронной сумки бумажный патрон. Потом зубами «откусить» его кончик и насыпать небольшое количество пороха в специальную нишу на полке, после чего закрыть полку крышкой. Следом курок нужно установить на полувзвод до характерного щелчка. На этом предварительные ласки заканчиваются, и начинается процесс зарядки оружия. Оружие устанавливается вертикально и засыпается весь оставшийся в патроне порох в ствол через дульный срез. А вот дальше у гладкоствольных ружей всё просто, пулю шомполом пропихивают в ствол. Пуля круглая.

Зарядка же винтовальной пищали чуть сложнее и это гораздо более длительный процесс.

Для того чтобы пуля получила вращательное движение, она должна пройти по стволу, «врезаясь» в нарезы, при этом пороховые газы не должны прорываться вперёд пули по стволу. Придумали за столетия такой путь. Нужно достать из сумки рулончик пластыря из мягкой кожи, оторвать от него кусочек, завернуть в него пулю и, достав из-за пояса деревянный молоточек, парой ударов осадить её в ствол. Для больших калибров иногда чуть ещё усложняют процесс. Две ленточки пластыря укладывают крестом поперёк ствола и потом молоточком вбивают пулю.

Сейчас калибр невелик и можно просто обернуть её. Это не конец операции «заряжание». Теперь нужно осадить пулю, шомполом аккуратно вбивая её в ствол до самого заряда. Всё, готово. Теперь оставалось только взвести курок на боевой взвод, прицелиться и нажать пальцем на спусковую скобу.

Событие тридцать пятое

Не царское это дело – царскими руками жар загребать.

Евгений Витальевич Антонюк

Отдача, которой в книжках пугают, на самом деле была приемлемая. Пётр Христианович на всякий пожарный подушечку маленькую велел своим белошвейкам сшить, не помешала, но можно было и обойтись. Всё же калибр у афганского этого карамультука был невелик. Стрелял граф с пяти сотен шагов в человеческую фигуру из досок в полный рост, плотниками сколоченную. Даже глаза сажей намалевал. Тут, правда, стоит отметить, что шаг у чуть не двухметрового Витгенштейна и полутораметрового Спиридона Олександрова, которого граф, обув в валенки и полушубок напялив, сделал оруженосцем, разный. Считал Спирька. Шаг сантиметров семьдесят, не больше. Итого: около трёхсот пятидесяти метров.

Не попал. Спирька сбегал и сказал, что вашество мазила. Пришлось подойти на сто шагов. С четырёх сотен Спирькиных шагов снова Пётр выстрелил, на этот раз не в голову прицелившись, а в центр груди деревянного солдата Урфина Джюса. Спирька, подбежав к солдату, запрыгал. Выходит, попал. Попасть же не самоцель. Пришлось идти эти триста метров по снежной целине. Нет, так жить нельзя, нужно подзорную трубу добыть. Может, у секундного майора сей трофей завалялся, хотя ехать в Нежино опасно, можно опять там попасть в гостеприимные руки Антонины Капитоновны. И снова с похмелья маяться.

Попал граф солдату деревянному в самый низ живота. Если бы был «неприятель» настоящий, то ещё бы чуть – и сделал его фальцетом. Сантиметров на тридцать пять или на местный фут пуля ниже легла. Пётр вернулся назад и, зарядив в очередной раз винтовку и поправив прицел, снова бахнул по «вражескому» солдату. Спирька, обученный не прыгать и вопить, а цифирь называть, ну, чтобы самому снова шестьсот метров не ходить, прокричал: «Цать». Брехт показать попытался, что не слышит, в ухо себе пальцем потыкав, но кроме всё того же «цать» ничего не добился. Чтобы сэкономить на походах, Пётр ещё чуть выше прицел выставил и, отогнав рукой Спирьку, снова бабахнул. От деревни потянулись в его сторону пацаны на звуки боя с деревянным воинством Урфина Джюса.

– Эврика. Нужно их в цепочку выстроить, пусть передают друг другу поправку на деривацию, – пробурчал Пётр Христианович в усики щегольские и пошёл смотреть на результат.

А что, второй выстрел был вполне. Попал в грудь, а не в живот. Хотя чуть правее на этот раз. Брехт вернулся, выстроил цепочку пацанов и произвёл ещё два выстрела. Спирька, наверное, правильно всё сказал, но на выходе из этого глухого телефона получил Пётр: «Храц» и «Брац». Опять самому пришлось тащиться. Все пули попали в грудь. В аорту, куда граф и целился, ни одна не угодила, все вокруг легли. И это понятно. Всё равно количество пороха немного разное в патронах бумажных, и пулю, когда забиваешь в ствол, хоть немного, но деформируешь. И каждый раз по-разному. Стоит этот результат считать приемлемым. Белке в задницу не попадёт, но человека уконтрапупит с трёх сотен метров. Был бы вместо деревянного солдата тот самый петербургский хлыщ, которого Брехт решил завалить, во всех четырёх случаях ему бы хана пришла. И ещё стоит подумать, а в грудь ли стрелять. В живот, может, и надёжнее, такие раны сейчас точно не оперируют, зашивать кишки – та ещё морока. И плюс есть. Хлыщ будет долго и мучительно умирать на глазах у «товарища». И товарищ этот с большей вероятностью придёт к требуемому Брехтом решению.

Можно на этом и остановиться пока. Ещё ведь второй карамультук есть, с чуть большим калибром. Но перед отстрелом деревянных противников Пётр Христианович снова собрал добровольных помощников и попытался отрепетировать с ними передачу информации.

– Не спешите, если чётко не поняли, переспросите.

Н-да. Ох ты, если не лох ты. Процесс вообще превратился в сплошной ор и ноль информации. Пришлось опять сходить. Оказалось, пацаны кричали «нога», а Пётр Христианович, настроившись на цифру, все понять не мог, стал даже вспоминать старославянские цифры. Там же буквами записывали. «Глаголь», может, кричат, то есть «три». Граф вернулся на позицию, максимально поднял прицельную планку, прицелился в центр мишени и снова выстрелил. Не стал ор слушать. Прошёл эти триста метров и понял, что, в аорту опять целясь, прострелил супостату селезёнку. А чего, один чёрт сдохнет.

Сколько там за день человек должен проходить, чтобы аура шлаками не забивалась? Десять тысяч шагов. Сегодня до обеда Пётр Христианович их нашагал. И тут послышался бой барабана. Ага. А жизнь-то налаживается. Это Пётр нашёл у себя в хоромине, ладно, в графском дворце, этот инструмент музыкальный и отдал Тихону. Барабан вычурный, трофей, должно быть с Кавказа привезённый реципиентом. Не смог Брехт вспомнить, копаясь в мозгах, откуда сей раритет взялся, но вот в хозяйстве пригодился.

– Как кашу в полевой кухне сварганят, играй побудку, собирай народ, – велел Тихону, вручая инструмент.

– Орлы, давай пошли назад, сейчас подкрепимся.

Народ, который «орлы», дисциплине не обучен, не в колонну выстроился и степенно стал маршировать за их сиятельством, а с криками устремился в атаку на припасы врага. Рассыпным строем бежали. Не добрался до них Суворов.

Это было первое использование агрегата. Таким красивым, как в будущем, не получился, материалы не те. Красок термостойких вообще нет. Всё ржаво-коричневое. А если у дизайнера такой цвет в предпочтении?! Но кашу с мясом в количестве пятидесяти литров или ста порций полевая кухня сготовила, несмотря на непрезентабельный вид. Ничего вкуснее Пётр Христианович и не едал. Оказывается, в каше не приправы главное, и даже не количество мяса, хотя его и не пожалели, а количество шагов от огневой точки до мишени. Вот трёх сотен шагов явно хватило для зверского аппетита. А ведь завтра на пятистах метрах будет деревянный солдатик стоять. Нужно чашку побольше приготовить.

Событие тридцать шестое

Ответа ждут – всю истину скажи,

Не говори ни хитростей, ни лжи.

Алишер Навои

Все знают, что «в России две беды: дураки и дороги». Дальше враньё всякое. Карамзин сказал. Гоголь, Салтыков-Щедрин, Вяземский и даже сам Николай I. Всё врут календари. Это выражение придумал Михаил Задорнов. Пётр Христианович Витгенштейн пока этого лиха сильно не хлебнул, зимой вполне себе дороги, а летом посмотрим. Вот с дураками сложнее. Не, не, император Павел не дурак, он просто холерик… Н-да, ну и чудак немного. Ну, уж кого воспитали. Отправить генерала в ссылку за то, что в его полку мундиры у гусар всех оттенков синего и голубого, а не одинаковые – перебор. Пошиты в разное время и у разных портных, ну, построены, выгорели на солнце, выцвели от частых стирок. Да и изначально были чуть отличные. Это в кино едут гусары все в одинаковых доломанах. Так там держава шила за огромные деньги реквизит для фильма, а тут жизнь.

Но Павел хотя бы попытался кое-что в России улучшить. Он ввёл так называемую «трёхдневную барщину», согласно которой работа на помещика у крепостных крестьян должна была занимать не более трёх дней в неделю. Кроме того, запрещалось заставлять крестьян работать по церковным праздникам и по воскресеньям. Плевать многие помещики хотели на его запреты. Но ведь пытался человек.

На этом реформатор не остановился и снизил подушную подать и многие налоги. А вот один его указ серьёзно повлияет потом на судьбу России. Крестьяне этим указом получили право заниматься торговлей, официально становиться купцами либо мещанами, то есть покидать деревню и селиться в городе.

Ещё не все плюсы от Павла. Он провёл ряд смягчающих реформ в области вероисповедания: разрешил людям, исповедовавшим старообрядчество, строить храмы на территории всего русского государства. Не уравнял старообрядцев с остальными, но хоть чуть поблажку дал.

Если бы этим ограничился, может быть, и выжил, но не имея поддержки ни от одного сословия, он набросился на дворян. Были разрешены физические наказания для представителей этого сословия. Дворянам запретили уходить в отставку с государственной службы.

Были отменены положения «Жалованной грамоты», разрешающей аристократам избегать множества наказаний, а фактически делающей их едва ли не неприкосновенными.

Всё, что матушка государыня даровала, отобрал. И после этого выжить хотел.

Не, не дурак. Дурачок. Наивный дурачок. Последний в мире рыцарь.

А совершенно не нужный поход Суворова против Наполеона? Ну, сиди, занимайся экономикой своей страны, нет, все в жандармы Европы лезут.

Брехт спасать Павла не хотел, этот холерик может и до настоящей беды страну довести. Один его демарш с оставлением Закавказья принесёт потом тысячи и тысячи погибших русских людей в последующих кавказских войнах. Раз уж заняли земли, и там вполне дружеское население было в тот момент, то зачем уходить. Ведь Каспийское море стало практически внутренним озером.

Брехт считал, что гораздо более злыми врагами России являются не дороги, а овсюг и спорынья. Вот как раз две беды у России – спорынья и овсюг.

Нужно было, пока есть ещё пара месяцев до отзыва в столицу и сева, хоть чуть заняться селекцией пшеницы и ржи. И попытаться справиться с этими двумя бедами.

Овсюг может полностью погубить урожай пшеницы, ржи, овса и ячменя. От него практически невозможно избавиться. Брехт шесть лет в Приморье боролся с ним и только в последний год, можно сказать, начал одолевать. Никакое трёхполье не избавляло от него, у овсюга есть от этого трёхполья защита. Словно кто-то специально выводил страшный неубиваемый сорняк, чтобы люди злаковыми бросили заниматься. У этой заразы резко выражено разноплодие. В каждом колоске метёлки содержится обычно по 2–3 семени, сильно различающихся, как по форме, так и по размерам, а главное – по способам распространения и особенностям прорастания. Нижние семена представляют собой крупные зёрна, которые в зрелом состоянии могут дольше всего оставаться в метёлке, поэтому они чаще попадают в амбары крестьян и в итоге засоряют зерно культурных растений. В принципе, их довольно сложно отличить от того, что крестьянин получает, сея культурные зерновые. По существу овсюг – это дикий овёс и семена его вполне съедобны и питательны. Семена овсюга из-за этого трудно отделяются от семян зерновых. И самое главное и плохое – такой материал является источником распространения овсюга на новые, ранее не засорённые им почвы. Это не все беды. Верхние мелкие семена обладают периодом покоя не менее 1,5–2 лет и обеспечивают возобновление вида через несколько лет, выступая своего рода резервом для вторичного засорения. Лежат в почве и ждут, когда трёхполье пройдёт.

Как Брехт справился с ним на своих полях в Приморье? Ну, во-первых, севооборот сделал в четыре года, чтобы все семена, уже имеющиеся в земле, проросли. А потом – прополка. Лучше всего для искоренения этой заразы подошёл картофель. Там всё равно нужно тяпать и полоть несколько раз за лето, уничтожая сорняки.

А чтобы не занести эту заразу снова, были посажены все от мала до велика на переборку семенного зерна. Элитное зерно создавали. Сначала просеивали, а потом ещё и вручную перебирали. Пора применить полученный опыт.

За зерном Пётр Христианович поехал в Подольск. Ему же не много надо, он на свои эксперименты выделил всего девять гектаров земли. Всю остальную свою землю выделил колхозу. То есть ему нужно для посадки сорок сорокакилограммовых современных мешков пшеницы. На все злаки сразу Пётр кидаться не стал, если сможет справиться с овсюгом на пшенице, то потом за рожь возьмётся.

Сам ходил, заглядывал в продаваемые мешки с зерном и выбирал, сколько у кого купить. Про разносортицу даже и не думал, не существует ещё толком никаких сортов. Что найдут, то и сеют, что прадеды сеяли, то и сейчас в землю бросают.

Привёз, занял пока свободное помещение, что строители уже закончили для производства крахмала, и посадил всех детей и дворовых и даже женщин с мужиками в качестве барщины, перебирать пшеницу от мелких, повреждённых зёрен и от овсюга. Некоторые хитрованы пробовали хитрить. Выгнал их и сказал, что семья исключается из колхоза. И пусть назад кастрюли и литовки несут и детей кормить полевая кухня не будет. Проняло. В ногах стали ползать и пообещали работать, пока всё не исправят. Больше проблем не возникло и за три дня всю пшеницу перебрали. Мужиков, как и графа, результат потряс. Разве чуть больше половины оказалось нормальной пшеницы. Пришлось снова за сорока мешками ехать в Подольск.

Не разорение это никакое. Пшеница вообще ничего не стоила. Пуд, то есть шестнадцать с лишним килограммов стоил пятнадцать копеек. Сорок мешков – это сто пудов зерна, или полторы тонны, и они стоили всего пятнадцать рублей.

Тем более что отходы не выбросили, они пошли на те же каши, что варили для детей на полевой кухне. Там овсюг не помеха, как и сломанное или мелкое зерно.

После того как перебрали зерно, Пётр Христианович собрал всех тридцать восемь колхозников и лекцию им про овсюг прочёл, так как даже после того, как увидели результаты переборки, многие перешёптывались, что вашество чудит по барской своей неграмотности в крестьянском труде. Деды, мол, так сажали, и прадеды, и их прадеды и ничего. Вон, они какие все здоровые и бохатые.

– Как я? – Пётр рядом с собой Савела поставил, который ему до пояса.

– Бог дал.

– Ладно, мужики, слушайте сюда. Овсюг примесью своих зёрен снижает и качество и количество продовольственного зерна. Убедились же. Посеяли бы как положено, десять пудов на десятину, а на самом деле только пять, в два раза урожай должен подняться. Посадим на мои гряды, а осенью проверим. Потом и будем говорить, кто дурней. Только урожайность тут как бы и не главное. Овсюг является распространителем болезней – головни, ржавчины, а также вредных насекомых – гессенской и шведской мух, трипсов, нематод. В период вегетации овсюг расходует в два раза больше влаги, чем обычная пшеничка или рожь и, следовательно, значительнее иссушает почву. Ещё и этим урожайность снижается.

– Генесеновой мухи трипов?

– Насекомых вредных. Видели на ромашке чёрненьких жучков мелких. Это страшный враг. Трипсы. Ромашку нельзя к полю подпускать. Скашивать всё вокруг надо. А нематоды – это такие прозрачные червячки в почве, они живут в корнях растений и тоже сильно урожай снижают. Бороться будем.

Граф народ шушукающийся осмотрел, подождал, думал, уймутся вскоре, да куда там, всё громче и громче шушукаться стали. Не вытерпел Брехт и по столу рукой хлопнул.

– Всё, мужики, потом вечером на завалинке обсудите. Есть ещё одна беда у нас с вами. Это спорынья.

Глава 13

Событие тридцать седьмое

Отец Ираклий за неделю, что Пётр Христианович его не видел, разительно изменился. Другим человеком стал. Хотя насчёт человека стоит посомневаться. У человеков таких рож не бывает. Небесный лик служителя божьего РАСТАРАБАНИЛО. Именно с большой буквы. Огромный флюс на месте правой щеки нарисовался. Вместо тыковки, ну, башки, получился баклажан. Тёмно-синий цвет и огромный нарост на покрытой чужой бородой роже лица.

– Святой отец…

– Я не свяхой охец.

– Ну да, я же латинянин проклятый. Отец Ираклий, чего это с вами? Провинились перед богом, и он вас наказал. Скоромным оскоромились? – Не, так-то прикольно смотрится.

– Не бохохульшхуй. – И скривился, будто у него зуб болит.

– Давайте с трёх раз догадаюсь, у вас зуб болит, а к лекарю в Подольск ехать денег и кобылы нет?

– Бохит плохляхый, – закивал отец Ираклий и как опять сморщится. Вот так и выглядят вурдалаки.

– Поехали, отвезу вас к своей травнице, а то уже вечер скоро, а до Подольска далеко.

– Хедьма!

– Ладно. Я вам не нянька. Счастливо оставаться. Потом, когда абсцесс до мозга дойдёт и вы отправитесь к апостолу Петру, то честно ему скажите, что вы из-за предрассудков окочурились.

– Хедьма…

– До свидания. Не болейте. Вы пастве здоровым нужны, – Брехт демонстративно медленно стал разворачиваться, потом, как в замедленном кино, сделал первый шаг.

– Хедьма… похожет?

– Не проверишь, не узнаешь. Нам Господь зачем разум дал. Эксперименты проводить.

– Не бохохуйствуй.

– Поехали, отец святой. Ах, блин, не святой. Поехали.

Приехали. Матрёна с Василисой Преблудной в новой, купленной Петром Христиановичем, агатовой ступке перетирали чего-то серо-зелёное. Вообще, Пётр, когда Василису увидел, то чуть не охренел. На конкурсе «Мисс мира» первое место займёт с огромным отрывом от всяких Деми Мур. Куда там брюнеткам американским. Если с актрисами сравнивать уж, то на Шарлиз Терон больше всего походила. И глаза тоже синие, а не голубые или там серые. Та вроде от голландцев и немцев внешность получила. А тут исконно-посконное личико, чуть овал более правильный. Красота, в общем. Несусветная. Настоящая ведьма.

– Красавицы! – вломился Пётр в избушку на курьих ножках, втаскивая за собой крестящегося двумя руками попика. Как увидел новый домик, так его чуть родимчик не хватил. – Пациента принимайте. Зуб болит у святого отца, тьфу, у отца Ираклия.

Молодая ведьма перекрестилась и не зашипела, а старая зашипела и не перекрестилась.

– Ну, всякой твари эскулап обязан помощь оказать. Клятва Гиппократа там.

– Конечно, ваше сиятельство, пусть он на скамью сядет, сейчас я отвар ему дам, чтобы болело меньше, – откликнулась младшая ведьма.

– Иже еси на небеси, – начал закатывать глаза отец Ираклий.

Брехт сначала не понял, почему, но проследить решил за взглядом остановившимся попика флюсоватого. Обернулся и сам чуть в штаны не наделал. С блаженной улыбкой на бородавчатой… лице Матрёна подходила к ним с непонятным кривым ножом.

– Лучшее средство от головной боли – топор? – Отошёл в сторону граф.

– Гной там у него. Вскрыть надо. Ты бы, вашество, придержал его, а то порежется, в рот же лезть. Будет потом с большим ртом, как проповеди читать смогёт.

Отче наш, иже еси на небесех!

Да святится имя Твое,

да приидет Царствие Твое,

да будет воля Твоя,

яко на небеси и на земли.

Звучало не так. Матерно звучало. И вообще, кощунство. «Халхие хвое» – о чём это?

– Отец Ираклий, Господь терпел и нам велел. Давайте-ка я вас сзади за руки подержу. А то ведь дёрнетесь и вправду Гуинпленом станете.

– Халхие хвое… – Брехт его сзади одной рукой за локти сграбастал и притянул к себе, а другой взял за гриву нечёсаную и тоже потянул. Матрена ему в открывшийся рот чурбачок вставила и, поковыряв там крючковатым пальцем, залезла ужо после с ножиком своим кривоватым.

– Отпусти его, вашество, пусть гной сплёвывает вот в кринку.

Ужас, это сколько же скверны в человеке. Там чуть не литровая чашка была, так полностью заполнилась. Ладно, треть – это слёзы отца Ираклия. Но остальное гной и кровь порченая. Даже смотрится теперь эта кринка жутко, а ещё запах, будто кто во рту у святого отца сдох не своей смертью.

– Будем рвать не дожидаясь перитонита? А нет, в роте же. Периостита. Вот поживёшь с медиком и всякие неприятные термины выучишь. Пульпит, должно быть, у святого отца.

– Я не хвятой… Я мах… нах… бахюхка.

– Вы мах-нах батюшка? Так бы сразу и сказали. Святой батюшка. Вам надо зуб удалять. Я не император Пётр Первый, потому не смогу. Сам крови боюсь… Н-да?! Невинной. Утром отвезу вас в Подольск. Что, полегчало?

– Похехшало.

– Отец Ираклий, вот ещё отварчику глотните, рот прополощите. Не пейте. – Василиса Преблудная подала отцу Ираклию другой кувшин.

Попа утром к врачу Брехт отвёз и тому зуб немецкий эскулап вырвал. Подозрительно на графа косясь.

– Хто делать операций?

– Хедьма! – хором ответили.

Брехт к попику не просто так приезжал. Он на сто процентов был уверен, что объяснить русским языком упёртым крестьянам, что спорынья это страшенный яд, не удастся. Надумал прибегнуть к божьей помощи. А там богу самому помощь требуется.

– Чада мои! – Отец Ираклий зло оглядел собравшихся крестьян.

Событие тридцать восьмое

– А знаете ли вы, братья и сестры мои, что враг рода человеческого хитёр и может обличья всякие принимать? Хитёр диавол, ох, хитёр. Может всяку личину принять, даже животным каким обернуться али человеком. Как же отличить нам его? Как вывести на чистую воду? – Отец Ираклий прошёлся вдоль первого ряда, глазами сверкающими на християн зыркая.

Остановился напротив председателя артели «Свободный труд» Осипа Скворца и навис над ним. Осип вжался в скамью и стал ниже ростом даже, чем сидевший рядом Савёл, самый маленький и щуплый мужичок в Студенцах.

– Не буду пытать я вас! – возвысил голос отец Ираклий. – Скажу. Только не говорите потом, что не слышали. Рога! У диавола завсегда рога видны. Во что бы он ни перекинулся, а рога видны. Господь наш всемогущий наградил его рогами, и потому не может враг рода человечьего их скрыть. Вылезут завсегда.

Поп снова прошёлся вдоль сидевших на передней лавке артельщиков. На этот раз остановился напротив Савёла. Тот троекратно перекрестился. Словно уже увидел рога эти самые.

– Как думаешь, Савелий, а каковы размеры рогов могут быть?

– И вон, оне… либо… А оне… надоть могёт…

– Вот и видно, что не веришь ты во всемогущество Господа нашего! – припечатал его к месту отец Ираклий.

Пётр Христианович смотрел за действом и прямо аплодировал мысленно, какой актёр пропадает. Даже Немирович с Данченко бы поверили.

– Скажу я вам, чада, что любого размера быть могут те рога, но одного у них не отнять – они черны и кривы. А ел ли ты хлеб сегодня, Савелий?

– Грешен, батюшка! – Бухнулся на колени впечатлительный Савёл.

– Хорошо, что понимаешь, что грешен. А теперь я скажу, в чём. Были в зёрнах ржи, что ты смолол на муку, рожки чёрные? – Батюшка отошёл от закрестившегося без устали Савёла и осмотрел всю паству.

– Что скажете, чада, а у вас были черные рога диавола в зёрнах хлебных?!

Народ икнул, все тридцать восемь человек и даже Матрёна с Василисой Преблудной и бывшей кухаркой графа Павла Андреевича Ефимовского Зинаидой Фроловной, которая теперь и кашу детям в полевой кухне готовила.

– Неужто…

– Ужто!!! Ужто! Его козни. Диавола. Вот скажи, Матвей, что у тебя с женой в прошлое лето случилось?

– Раньше времени… родила ребёночка… мёртвого… – Мужик в добротном таком тулупе перекрестился.

– Вот. А всё потому, что не перебрала зёрна ржи, и вместе с хлебом, богом данным, в пищу вашу попали рога нечистого!

– А скажи, Прохор, что с твоей матерью было седмицу назад?

– Кожа на ногах горела, словно обожгла чем. А ведь зима, да и не вставала почти с лавки, ноги мертвеют.

– Вот. И это от него, проклятого. От диавола. Тоже не перебираете зерна, не отделяете их от рогов нечистого.

– А ты сам, Осип, что говорил месяц назад про жену.

– Крючило её, словно кто вселился…

– Вот, а я тебе что сказал. Что это всё от диавола, а ты думал свечкой откупиться. Тоже зерно не перебираете.

– Тихон, а что было в прошлом годе с Зорькой твоей?

– Выкидыш, батюшка. Рано телёночка принесла, издох. Слабенький уродился.

– Так ты ведь и её, сам мне говорил, рожью подкармливал – болтушкой из муки. И тоже не перебирал. Господь, он всеведущ и всевидящ, он видит с небес, что ленитесь вы перебирать те зёрна, что он вам послал, и наказал вас за лень вашу. Говорю вам, что многие болезни и несчастия от того, что диавол в пищу вам рога свои подмешал, и ведь могли от них избавиться, перебрать зерно перед помолом, детишки мигом бы спроворили, так нет. Лень!!! Именно на неё диавол и понадеялся, вас искушая, и не прогадал. Отлучу от церкви, если впредь не будете зёрна от рогов диавольских очищать перед тем, как смолоть, або скотине дать.

– Так… – начал приподниматься председатель.

– Да. – Вот эту часть Брехт отдельно с отцом Ираклием репетировал. – Да, если посадить вместе с семенами рога диавола, то рога и уродятся. Нельзя это зло в землю кидать, оскверняя её. Перебрать нужно семя перед посадкой. – Поп повернулся к стоящему у него за спиной графу Витгенштейну. – Вот на што хозяин ваш латинянин, а и то ближе к Богу. Он-то перебрал всё зерно, что сеять надумал. А вас Сатана искушает, лень вам. Ленью сердца ваши оплёл. Отлучу от церкви, коли будете землю, Богом нам данную, скверной бесовской заражать.

Сильно. Ай да Брехт, ай да сукин сын. Такую аферу замутил. Сначала хотел артельщикам лекцию прочитать про вред спорыньи, но решил испытать её силу на поварихе Зинаиде Фроловне и ни малейшего отклика не заметил. Так и продолжила детей кормить заражённым спорыньёй зерном.

– Да разве можно выбрасывать, тут, чай, четверть зёрен така.

Конечно. Пусть дети травятся. Думал, как достучаться до своих крестьян хотя бы, и ничего не приходило в голову. Запретить и проверять, так уедет через пару месяцев, и всё вернётся на круги своя. Вот, придумал ход с отцом Ираклием. Обсказал ему всё про спорынью, привёл признаки болезни и её последствия. Поп, конечно, не поверил. Вот тогда про рога диавола и пришла мысль. В неё батюшка почти поверил, а обещание собрать попу новый дом, взамен его полуразвалившейся землянки, окончательно убедило служителя Господа, что проклятый латинянин истинную правду глаголет. Может ведь Господь, если захочет, и в уста латинян слово божие вложить.

Событие тридцать девятое

После такой проповеди говорить сложно. Люди в просрации. Не, не ошибка в слове.

Правильно написано. Очень верующим людям непререкаемый авторитет заявляет, что они ежедневно поедают рога диавола, да ещё и объясняет, что все их болезни и прочие несчастья именно от этого. Особо впечатлительные вполне могут обделаться. Как жить дальше. И сейчас говорить, что глубокая вспашка, на двадцать сантиметров может почти полностью уничтожить попавшую в почву спорынью, по крайней мере, не умно. Но если не рассказать о простейших методах борьбы, без всякой химии, то бесполезной окажется вся его затея. Да, зерно переберут и будут есть только чистое. Там, конечно, уже полно спор, но всё же меньше, чем в этих самых чёрных рожках. Но что произойдёт на следующий год. Они посеют перебранное зерно, а с сорняков и из почвы споры всё равно попадут на колосья и опять рожки появятся. И крестьяне придут к отцу Ираклию и спросят, какого, мол, хрена, мы перебрали, а чёрные рожки диавола всё одно в зерне есть и много есть. Нужен комплексный подход. Нужно пятиполье, как и с овсюгом, нужна глубокая вспашка.

Нужно выкашивать все сорняки по периметру поля. Нужно собирать на семена рожь или пшеницу с центра участка, а не с края. И вообще, края желательно той же картошкоой засадить.

А ещё нужно забухивать несколько лет в почву огромное количество навоза, спорынья не переносит подкормку почвы азотными удобрениями, а сейчас кроме навоза другого азотного удобрения нет.

Как всё это объяснить икающим от страха крестьянам?

– Всё, мужики, расходимся. – Передумал выступать Брехт. Нужно почесать дома затылок и решить, как всё это так подать, чтобы не навредить хоть тому результату, что сейчас удалось добиться с помощью отца Ираклия.

Стоять. Бояться. Это себе. Что-то жена говорила, что из спорыньи делают лекарства. Специально есть целые колхозы, которые выращивают заражённую спорыньёй рожь. Не Катя-Куй, а первая жена. Она сердечница была, и вот вроде лекарства делают из спорыньи от сердца. Хотя столько времени прошло, может и не от сердца, она вообще была любительница лекарства принимать.

Нет, сам такое замутить не сможет. Ни хрена он не биохимик. Мысль другая пришла, вытянулась из первой. А кто главный враг России. Бинго. Наглы. А что если собрать это заражённое зерно, рожки диаволовы, размолоть его в муку и продать англичанам. Пусть от сердца лечатся. А если это на поток поставить?!

Разберутся? Ох, не те сейчас времена. Не лишку биохимиков и в Великой Британии. Хорошая мысль.

Выгнал, в общем, Пётр Христианович народ, ушёл в свою каморку в самом конце графского замка, по дороге чмокнув жену Антуанетту. Да, до жены граф не домогался. Она было к нему в первый же вечер завалилась в пеньюаре, но Пётр Христианович шлёпнул её по округлостям и сказал, мол, там у тебя ещё не зажило. Не надо Господа гневить. Антуанетта вздохнула и пошла к себе в девичью. Что вздох означал, Брехт не понял, то ли разочарование, то ли облегчение. Ну, да и бог с ним, успеют ещё заняться производством маленьких Витгенштейнов. Сейчас только сел за стол обдумывать геноцид братского английского народа, как по анфиладам сапоги загрохотали и через минуту в двери появилась усатая рожа Иоганна Бауэра, племянника управляющего соседского Карла Генриховича, ну, который на Генриха Гиммлера с Кальтенбруннером похож. Монокль от Гиммлера, а худоба и противная рожа лошадиная от австрийца проклятого. Племянник не на постоянную работу был нанят Брехтом, а только пока всех собак на стройматериалы и серебро не поменяет. Уж больно дорогие ноне немцы. Это всю зарплату генеральскую на него спустить можно. Чтобы содержать такого недешёвого управляющего, нужно большое имение, приносящее солидный доход. А у него сорок дворов. Так это вместе с ведьмами.

– Ваше сиятельство, могу отчитаться по продаже собак. Всех кроме двух, которых вы не захотели продать, я продал или поменял на стройматериалы.

Да, двух собачек Пётр Христианович решил не продавать. Прямо рука не поднималась. Словно сам в собачника превратился. Видимо, остатки личности Витгенштейна там в коре на дыбы встали. Собаки были ой-ёй-ёй какими собаками. Их в стране, наверное, несколько десятков всего. Граф привёз их с Кавказа. Это были кавказские овчарки. Самца звали Абрек и он был гигантом просто. Витгенштейн, очевидно, привёз их щенками, почему-то этот кусок памяти тоже Брехту не достался. Так, смутное воспоминание, как привозит их на бричке в имение. На богатой кормёжке Абрек вырос чуть не восемьдесят сантиметров в холке и весил под сто кило. Самочка, ну ладно, сука, была чуть поменьше. Около шестидесяти пяти в холке и килограммов шестьдесят веса. Собачек Тихон, который и псарём и конюхом был одновременно, воспитал хорошо. На своих они не бросались. Сейчас сука Альма была на сносях, вот-вот должна ощениться. И Абрек к ней даже своих, рыча, подпускал. Заботливый, блин, папаша.

– Все материалы для строительства домов и свинарника я закупил и свой заработок отложил, получилось остатка сто тринадцать рублей серебром и пятьдесят ассигнациями. Будут ещё пожелания, ваше сиятельство?

– Будут. Иоганн, а можешь ты на моём дормезе съездить в Москву и покрутиться там на рынках, базарах у купцов. Нужны кедровые орехи.

– Это не проблема. – Немец, в отличие от дяди, очень чисто, лишь с едва уловимым акцентом, говорил на русском. Так Витгенштейн и сам с акцентом на нём шпарил. – И сколько надо?

– Ну, я цен не знаю.

– Безмен кедровых орехов…

– Безмен? Весы? – Вот каждый день Брехт сталкивался с проблемой, что не все кристаллики синие слизал. И это просто замечательно, что его Павел в ссылку отправил, вот бы он в полку или в Петербурге начудил.

– Безмен значит – два с половиною фунта. Безмен ореха стоит рубль.

– Купи десять этих безменов.

– Можно мне полюбопытствовать, зачем он графу? – Немец решил свою выгоду поиметь. Разочаруем.

– Хочу орехи весной посадить в своём лесу, чтобы они выросли, и в лесу стало много кедров.

– Но это страшно долго, так не получить выгоды! – Округлил глаза «предприниматель».

– Иоганн, я хочу открыть тебе страшный секрет. Только ты, ради бога, его больше никому не говори.

– Я могила, ваше сиятельство. – И глаза закатил, соображает, наверное, сейчас додумается, что у этого странного графа или вернее у его ведьм есть способ ускорять рост растений.

А что, есть. Не сверхбыстрый, но лет десять выиграть позволит. Когда кедрам будет лет десять, можно срезать побеги свежие и прививать их к соснам. Через несколько лет можно получить урожай.

– Секрет прост. Не всё в жизни измеряется деньгами. Есть ещё красота, есть забота о детях и внуках. Представь, внучка сидит под кедром на скамеечке и смотрит, как белочка шишку лущит и орешки себе за щёку набивает. Сколько радости, сколько замечательных впечатлений будет у девочки.

– Я понимайт, – даже с акцентом заговорил от разочарования.

– Езжай завтра с утра. Сам бы съездил, да император Павел Петрович строжайше запретил покидать имение. Да, ты там газет свежих прикупи. Не, не свежих, всех за пару недель прикупи.

Глава 14

Событие сороковое

Ваше будущее ещё не написано. И ничье. Будущее такое, каким вы его сделаете сами. Так что старайтесь.

Доктор Эммет Браун

Операция называлась «Чьи в лесу шишки». Граф её несколько раз откладывал, не хотел с Курдюмовым вступать в конфронтацию, но сейчас вроде все материалы закуплены на строительство, все собачки проданы, даже Василиса Преблудная в «свой удел» залучена, как и битюг. Или Битюг нужно с заглавной писать? А самое главное, что этот сынок курдюмовский в корень оборзел.

Операция простая. Ею ещё Шварценеггер за «хищником» охотился, за неимением настоящего оружия. Самострел. И не пищаль никакая, обычный лук или, если точнее быть, то арбалет. Кузнец отковал и собрал два арбалета, и граф с Тихоном пошли в лес и соорудили там западню. Для западни нужна приманка. С нею пришлось чуть «позверствовать». Сначала порычал граф на крестьян своих, и те, отнекиваясь, но поставили несколько петель. «Да разве можно без разрешения промышлять». Поймали двух ушастых вредителей. А то всё говорили, что они, мол, и не думают по хозяйскому лесу шастать и зайцев графских ловить. Ну, бог им судья. Самый вредный зверь на планете – это заяц и уменьшение поголовья заячьего в его владениях только приветствуется. Заяц – это как раз тот случай, когда «всё не съем, но понадкусываю». Срежет ветку яблони или сливы и нет, чтобы потом доесть её, нет, он от следующей прямо посередине откусывает.

Поймали двух зайцев и на петлю привязали их к большой берёзе. А к соседним деревьям самострелы прикрепили и в снег от них, сплетённые из белого конского волоса, верёвочки натянули. С какой бы стороны ни подходил человек к зайцам, один из самострелов насторожённых спустит, а тот при выстреле второй тоже спустит. Стрелы, чтобы невосполнимые жизнедеятельности организма уроны не наносить, должны бить в районе задницы.

За три дня до этого Брехт с Тихоном и Прохором просто обходили лес по периметру, не такой уж и большой, и увидели следы кровавые. Кто-то подстрелил чего-то крупное в лесу у Витгенштейна и тащил это в сторону, где усадьба «скундного» майора Курдюмова расположена.

– В Нежино утащили. Косулю, не иначе. Совсем сынок евоный Борис Николаеч стыд потерял. – Покачал головой Тихон, остановившись возле большого пятна крови.

Как там ключница Ефросинья тогда сказала про Курдюмовых: «Рожа бесстыжая, вечно в вашем лесу зайцев бьёт. А сынок обсче скволыга. Стрелял в нашем лесу и в Анку Серегину попал дробиной».

Тогда у Петра Христиановича и возникла идея проучить браконьера. Была разработана операция «Чьи в лесу шишки». Удалась операция. Прямо на следующий день и удалась. Тихон с Прохором по очереди дежурили метрах в пятистах от засады и ждали. Так-то просто всё. Человек, словивший в ногу или задницу стрелу, орать будет. Зимой в лесу тихо. И за пятьсот метров можно этот крик услышать. Ну, а если на первый крик никто не придёт, то товарищ и стрелять начнёт. Выстрел уж точно услышат.

Тихон услышал крик и ломанулся в Студенцы. С лыжами побежали. В смысле нет их. Потому пришлось по глубокому снегу тащиться (бежать) пешком. Картина маслом, лежат два зайца, придушенных собакой, а его Ганна нарезает круги вокруг орущего Бориса Николаевича Курдюмова. И вокруг браконьера натекло уже крови прилично. Снег пятнами изгваздан. Пётр Христианович портки с Курдюмова-младшего стащил и… выпорол. Ну нет, осмотрел на предмет, где рана. Рана была там, где и рассчитали – на ягодице. И этот товарищ умудрился так стрелу обломать, что наконечник в заднице застрял.

Соорудили из двух мелких берёзок волокушу, положили каком кверху Бориску на них и потащили к ведьмам, а то ещё абсцесс какой начнётся, он грязными лапами своими вечно себя за филейную часть хватал. Доволокли, все в мыле, и занесли соседа в избушку на курьих ножках. Граф оттащил в сторону бросившуюся помогать болезному старшую ведьму и шепнул ей:

– Надо рану обработать. Но так, чтобы больно было запредельно, и перца, может, туда сыпануть. Может, это народное средство такое. Спроворишь?

– Перца? – бабка непонимание изобразила, как бы говоря, ваше, мол, сиятельство, где я и где заморский перец.

– Ерунда, сейчас принесу. У Ефросиньи ядрёный есть. А ты пока хреном каким натри ему задницу. О! Скипидаром. «Мазь Вишневского» скажи мне потом, рецептом поделюсь.

Даже в графском замке было слышно, как вопил Борис Николаевич. Знакомое сочетание, тоже алкоголик.

Долго вопил Борис Николаевич. Прямо бальзам на душу. И за подстреленную девку свою рассчитался, и мелкого воришку наказал. Теперь осталось с батюшки чего интересного стребовать. Очень, наверное, против будет Николай Николаевич Курдюмов суда и, вообще, обнародования сего прискорбного инцидента.

Уже к вечеру, когда обладатель дырявой задницы устал кричать и материться, его переложили в дормез, и Пётр Христианович доставил «раненого» родителю. Поступил «грозно». Положил, ну, велел положить Тихону с Прохором его на крыльцо и, не поздоровавшись с секунд-майором, велел домой возвращаться. А Ганна, то есть пятьсот рублей, осталась на разорённой псарне.

Ответный визит состоялся утром, едва рассвело. Приехал сам Николай Николаевич Курдюмов и Капитоновну свою с собой привёз. Пришлось графу с графинюшкой их на крыльце, как дорогих гостей, принимать. Затевать вражду с соседом Пётр Христианович не хотел, за ранним обедом рассказал, что поставил самострелы на волков в лесу, а тут такой волчище попался. Хорошо, что есть Матрёна – подлечила раненого. Несчастный случай, Борис Николаевич, видимо, заблудился, и случайно у него вышло, что он охотился на чужих землях. Сам, бывает, заблуждаюсь. Географический кретинизм.

Секунд-майор краснел, сопел, пыхтел и с расстройства налёг на наливочку. Не у него одного есть. Там за столом мордой бакенбардной в салат оливье и влез. Может, и по-другому назывался. Но картошка с мясом нарубленным присутствовала.

На следующий день майорская чета отбыла, в благодарность за спасение сына от «антоновского огня» Матрёне была лошадь одна оставлена, так себе лошадь, да и куда бабке лошадь, а графу за причинённые неудобства даже расщедрился Курдюмов на Ганну. Не, Брехт не дурак. Потом ведь мстить за потерю драгоценной для него собаки сосед мелкими пакостями начнёт. Потому граф подарка не принял. Наоборот. Обещал вскоре ожидаемого щенка кавказкой овчарки за символическую цену продать.

– Подарил бы, Николай Николаевич, но знаете же, если что отдал бесплатно, то это к беде. Ещё издохнет Абрек потом.

– Угум. Угум. – Укатили.

Ведьма про мазь Вишневского через день напомнила.

– Так просто всё – десятая часть дёгтя и касторовое масло.

– Кастровое?

Стоять. Бояться. А ведь Кавказских войн ещё не было и клещевину в Россию да и в Европу ещё, должно быть, не завезли. Ну, скоро сам там окажется. Вот тут можно попрогрессорствовать. Тут если французы и своруют способ производства, то и не сильно страшно.

– Конопляное тоже подойдёт.

– Так это известный рецепт, издревне у нас дёгтем раны пользуют.

– Ну и ладно. Как Василиса? Способная ученица?

– На мужиков больно много заглядывается.

– Не наоборот? Красавица.

– Может, и наоборот. А только детки пойдут и не будет учёбы.

– И?

– Пою пока травками успокаивающими.

– А есть такие? А наоборот?

– Нужда, что ли? – гогочет.

– Ты это брось, Матрена, а то я добрый, добрый, а потом, бах, и злой сразу.

– Знамо, есть.

– Рецепт мне нужен. Это же золотая жила.

– Знамо золотая. Травки редкие…

– Совсем редкие, в местных лесах растут?

– Знамо, растут.

– Ладно. Зима сейчас. Весной напомни мне. Если ещё тут буду. Организую сбор. Отряд юннатов создадим.

– Не будет тебя, вашество. Весной не будет.

– Умру, что ли? – Аж вспотел Брехт.

– Тьфу на тебя. В больших чинах будешь в Петербурхе.

– Ого. Ты можешь предсказывать будущее? – Точно, ведьма.

– Бывает, сны снятся, а то просто гляну на человека и вижу, что не будет его скоро.

– А Петербург?

– Это сон.

– Н-да. Нет, юннатов всё равно организую. В Петербурхе такая настойка больших денег будет стоить.

– Благодарствую тебя, вашество. Дал с иродом поквитаться. Я добро помню.

– Ну, ну. Учи Василису. Наверное, с собой заберу.

– Знамо дело.

Событие сорок первое

Перед прошлым – склони голову, перед будущим – засучи рукава.

Генри Менкен

Кузнец Афанасий с двумя сыновьями по-прежнему жил не в Студенцах, а в селе племянника императорского. Туда Пётр Христианович с тремя пулелейками и тремя штуцерами и поехал. Те два мусульманских карамультука прихватил и взял наш демидовский штуцер охотничий. Делали его, видимо, по спецзаказу, был чуть длиннее ствол и чуть меньше калибр. Миллиметров двенадцать, должно быть. Пулелейки, понятно, выливали обычные круглые пули, при этом настоящего шара у производителя этих пулелеек не получилось. Ручная, судя по всему, работа, а вручную шарик получить непросто.

Граф решил всё же хотя бы для пробы попрогрессорствовать и изобрести пулю Минье, и даже не самого Клода Минье, а гораздо более продвинутую и дешёвую пулю Петерса. Бельгиец, наверное, раз эти пули ещё бельгийскими называют. Пулю Минье изготовить в кустарных условия настолько непросто, что лучше и не пытаться. Тут нужно серийное производство и оборудование. Вся проблема именно в том жестяном колпачке, напёрсточке небольшом, который сзади пули в специальную выемку вставляется. Газы пороховые давят на колпачок, он на тонкую свинцовую юбку и раздвигает её, пуская пулю дальше уже по нарезам ствола. Как и из чего простому смертному сделать такой колпачок и сколько будет стоить производство таких пуль на полвека раньше, даже думать не хотелось графу Витгенштейну.

Совсем другое дело – это пуля Петерса. Там за счёт того, что юбку сделали тоньше, и происходит расширение свинца пороховыми газами без всяких колпачков, хоть стальных, хоть медных, надобность в колпачке отпала. Чуть сложнее в литье, там в центре выемки торчит шпенёк. Нужен ли он вообще, ещё вопрос, но в принципе не стоит множить сущности, пусть пока будет.

Пётр Христианович хотел поручить Афанасию с семейством изготовить три новые пулелейки. Вооружать страну штуцерами с пулями Петерса преждевременно. Французы успеют скопировать, и тогда это только ухудшит ситуацию. А вот для пары своих эксов налить немного таких пуль будет делом не лишним. Вдруг с первого выстрела мишень не упадёт на брусчатку у своего дома, окрашивая её в красивые тёмно-красные тона. Нужно будет стрелять ещё раз, а с пулями Петерса это проще, чем молоточком деревянным вгонять круглую пулю.

Кузнец же, когда переедет весной в его Студенцы, кому может рассказать о новой пуле? Артельщикам? Плевать те хотели на барские причуды. Кому ещё, не лишку там французских лазутчиков шляется? Про то, чтобы успеть перед самой войной оснастить хотя бы свой полк новыми пулелейками, граф думал всё время. В смысле сомневался всё время. Читал про Крымскую войну, что будет через пятьдесят лет, и нашёл как-то в интернете кусок из книги Джона Барэма «Путешествие в Крымскую войну».

У нас же во всех учебниках написано, что мы, мол, проиграли эту войну из-за того, что тупое царское правительство не занималось прогрессом, и у русских были гладкоствольные ружья, стреляющие в белый свет на сто – сто пятьдесят метров. А у проклятых англичан и французов были штуцера с пулями Минье, и они стреляли на шестьсот метров. Так-то Брехт в стрельбу на шестьсот метров без специальной оптики не верил. От слова, как это не избито звучит, «совсем». Возьмите любой огнестрельный девайс и отойдите от цели на двести метров. Не на шестьсот даже. Так вот, прицелиться без оптики вы не сможете. Мушка равна по размеру фигуре человека, стоящего от вас в двух сотнях метров. Стрелять можно только по наитию. Или, как и всегда, залпами. Один из десяти попадёт. Да, прицел с мушкой можно сделать аккуратней. И даже попытаться подзорную трубу присобачить, но, во-первых, сильнейшая отдача крупнокалиберных ружей современных просто выведет из строя прицел оптический, не говоря уже о том, что собьёт все настройки.

Так это ещё не всё, чтобы стрелять пулями Минье, нужно тренироваться стрелять пулями Минье. Именно об этом и было написано в том кусочке книги англичанина, что нашёл Брехт в интернете.

Начинался он с того, что английские войска прибыли на Мальту. И тут на Мальте их догнал корабль, который выслали вслед, чтобы перевооружить англичан винтовками Энфилд Паттерн, использующих пулю Минье. До этого в войска эти винтовки не поступали, и солдат сразу повели на стрельбища, прямо на острове – тренироваться в стрельбе из нового оружия. И… выяснилось, что любящие считать деньги англичане посчитали их и тут. Казначейство решило сэкономить и выделило на учения всего по четыре пули Минье на ружье. А канавки на пулях, для того, чтобы они легко вставлялись в ствол, изготовитель обработал свиным жиром, но солдатики, распаковав пули на Мальте, обнаружили, что жир на пулях просто высох, в результате скорострельность была ниже всякой критики.

Основная масса полков плюнула на указания Главного штаба и их дурацкие идеи и перелила пули Минье в уже давно знакомые и опробованные круглые пульки, как для гладкоствольных мушкетов.

И опять проблема, опять ведь не слава богу! Поскольку в стволах были нарезы, приходилось использовать такие пули с большим зазором, что снижало и точность и дальность стрельбы, ну либо, если лили по калибру, пули заклинивало в стволе, и было зафиксировано 50 случаев разрыва ствола, к счастью – без жертв. В результате в Лондон полетели мольбы – заменить новые бесполезные ружья на старые добрые Браун Бессы, с которыми таких проблем нет.

Там есть поразительный вывод. С русскими бы справились быстрее, если бы умники в Лондоне в Главном штабе не заставили их стрелять пулями Минье. Как-то вразрез идёт с утверждениями исконно-посконных наших историков.

А вывод прост. Любым оружием нужно уметь пользоваться, его нужно изучить, освоить и выработать тактику и стратегию под новое оружие.

Афанасий долго вертел старые пулелейки в руках, потом не менее долго водил пальцем по чертежам, что ему Пётр Христианович сунул.

– Мудрено. Ваше сиятельство, а вот эти бороздки три обязательно нужны?

– Обязательно.

– Сложно.

– Афанасий, твою налево, ты чего вымораживаешь. Деньги тебе надо или инструмент какой, ты прямо говори. Чего тут пугать меня сложностями. Люди часы делают, а ты про пулелейку какую-то панику развёл.

– Так не делал николи. – Афанасий тяжко вздохнул. – Ваше сиятельство, могёт в Москве или в Подольске закажете?

– Нет. Тебя никто не торопит сильно. Неделю даю. Начинай. Нет же других заказов. Сделаешь, премию выдам в три рубля и пару баранов куплю.

Думал, сразу бросится Афанасий плясать от радости и через пять минут пулелейки будут готовы. Нет. Как чесал репу, так и продолжает.

– Ладно, Афанасий, начинай, поехал я домой. Через неделю приеду. Стоять. Если нужно какой специальный инструмент купить, напильник, там, или ещё чего, то сына пришли.

Возвращался домой, продолжая думать о егерях и штуцерах. Всё сложно.

На егерский или стрелковый батальон сейчас положено 26 штуцеров, которыми владели лучшие стрелки, а чаще всего офицеры, а основная ставка делалась на ружейный залповый огонь, а чаще – просто удар в штыки. Более того, имея огромную численно армию, Российская империя не могла её толком вооружить, и, несмотря на то, что кроме собственного производства приходилось прибегать к зарубежным закупкам, которые, впрочем, положения не спасали. Ещё хуже обстоит дело с обучением войск стрельбе. Всё сводится к муштре, показухе, чёткому выполнению ружейных приёмов. За год солдатики по три раза стреляли, если не на войне дело происходило. Да, войны шли практически всегда. Теоретически можно попросить Александра, когда тот придёт к власти, создать из ветеранов, собранных со всей многомилионной армии, один егерский полк, вооружить собранными с той же многотысячной армии штуцерами и добиться пороха и свинца на настоящую учёбу. Замечательно. Ну и что может сделать один полк, когда в Бородинском сражении, по мнению западных историков, погибло около пятидесяти тысяч русских солдат и офицеров? Двадцать полков.

Ничего одним, даже замечательно обученным, полком не решить. Ну, правда, если не направить этот полк гулять по коммуникациям противника. Отправить уничтожать фуражиров и мелкие отрядики. И опять – это ухудшит положение Наполеона, но не решит исход войны.

Думай, голова. Шапку новую куплю. А, треуголку.

Глава 15

Событие сорок второе

Представьте странную картину,

В которой вот уж много лет,

Обвитый серой паутиной,

В моём шкафу стоит скелет.

Если в вашем шкафу нет скелетов, то ваш ли это шкаф? У графа Людвига Адольфа Петера цу Зайн-Витгенштейн-Берлебург-Людвигсбурга скелет оказался. Более того, взял и прикатил в Студенцы. Рожа противная, на Пушкина похож. Бакенбарды на половину лица, усики такие же щегольские, как у самого Берлебург-Людвигсбурга, и даже ментик того же сине-голубого цвета с жёлтой отделкой. Ростом чуть не вышел. Был скелет ростом где-то метр шестьдесят пять. Ещё худой был. Глисты, должно быть, одолевают. Чесночную диету нужно будет потом ему подсказать. Глист этот, который скелет, привёз с собой двух друзей. Но эти были в красных одеждах. Но тоже гусарских? Стоять. Тут тоже чуть кристалликов не хватило. Ментики были не красные, а красно-коричневые с жёлтой отделкой. Ахтырского гусарского полка цвета! Цвет для их ментиков ввёл сам Павел пару лет назад. Витгенштейн был командиром этого полка в прошлом году. Недолго, всего два месяца, и был сразу Павлом возвышен до шефов Мариупольского гусарского полка. Н-да, с их сине-голубыми ментиками, шоб они сказились.

Скелет спрыгнул с лошади и, запутываясь в снежной целине сапогами, по полю побежал к Петру Христиановичу. Однополчанин? Блин-блинский, ну чего он кристаллики облевал, как жить дальше? Скоро в Петербург вызовут, а он знать никого не знает. Что-то Брехта насторожило в этом беге целенаправленном. Словно Матросов на пулемёт бежал скелет. Пётр Христианович вышел в поле отстрелять ещё один карамультук. Это был монстр просто. Должно быть, это и есть то самое крепостное ружьё. Калибр 8,5 линий или, если Брехту память не изменяет, 21,6 мм. Кстати, Брехт по этим самым линиям себе уже у кузнеца заказал линейку железную метровую, где с одной стороны были линии и дюймы всякие, а с другой миллиметры. Заказал, получил и удивился. Если точно известны эти линии в миллиметрах, то какого чёрта все попаданцы в книгах, а, может, и в жизни, мучаются и не сделают себе такую линейку. Хотя… Тоже нюанс есть. У русских своя линия, у англичан своя. 1 линия у наших – 1⁄16 ногтя или 1⁄256 пяди равна – 0,7 почти мм. В английской же системе мер 1 линия это просто – 1⁄10 дюйма или 10 точек и равна – 2,54 мм. Сейчас в России перешли полностью на английские системы исчисления. Так что линия – это 2,54 мм. На основании этого Брехт линейку и разработал. Ничего сложного. Чего там попаданцы страдают? Может, в военных кругах не крутились и не знают, что такое трёхлинейка Мосина.

Граф ружьё оценил. Весило килограмм десять и стрелять им, держа в руках, не вариант. Либо нужно на бруствер укладывать, либо с сошек стрелять. Это было с сошками. Ружьё тоже было с мусульманскими узорами и вязью их чего-то написано. Должно быть, про Аллаха. Ложа у этого девайса, из орехового дерева изготовленная, доходила до половины ствола. Под цевьём несколько впереди замка крепилась толстая рукоятка, за которую стрелок во время прицеливания должен браться левой рукой, плотно упирая в плечо приклад. Причём для уменьшения отдачи на приклад надевается кожаный чехол с войлочной подушкой, который был Демидовым вместе с ружьём и передан. Со слов Николая Никитича, бил слонобой на пятьсот сажен. Ну, выходит, на километр. Вынес его Пётр Христианович проверить. Про километр. За километр людей уже не видно, прицельно стрелять нельзя. Даже пушку и то уже не видно. Зачем такая дальность. Плотники по приказу графа сколотили щит три на три метра примерно и сажей его замазали.

Отнесли Тихон с Прохором его на тысячу шагов. Это с их шагами примерно семьсот пятьдесят метров. Брехт ружжо зарядил, на сошки поставил, а тут эта троица на лихих конях примчалась.

Смотрел Брехт на бегущего к нему мариупольского гусара и прямо чувствовал, что намерения у глиста не добрые. А когда тот, не добежав ещё пару метров, стал замахиваться, чтобы по роже графской съездить, то вбитые китайским учителем у-шу и Светловым приёмы рукопашного боя сами собой применились. Брехт поймал левой рукой занесённую руку, отступил ещё левее, подставил подножку всё ещё летящему глисту и провернул руку айкидошным приёмом. Голубой гусар упал на снег и как давай верещать. Мать моя женщина, а кровь откуда? Твою же налево через направо!!! Не рассчитал Пётр Христианович разницы в силе и габаритах. И амплитуда падения серьёзная получилась, и вес несоизмерим – Витгенштейн раза в три тяжелее этого глиста и, самое главное, сила у этого графа богатырская. Переломал лучевые кости бедняге и не просто переломал. Перелом открытый, осколки кожу со всяким мясом (хм, мясом у этого скелета) прорвали и наружу вылезли без сомнения. Через ментик, который на глазах из голубого красным становился, не видно, но чего уж сомневаться. Кровь сама из целого организмуса не хлещет.

Ох ты, мать его. На него с саблей или шашкой, чёрт их разберёт, бежал один из коричневых. Брехт геройствовать не стал и, взяв слонобой за ствол, шарахнул ахтырца по плечу. Тоже сломал, прямо послышался хруст. Да что за невезуха. И этот упал на снег верещать. Пётр повернулся к третьему и навёл на него ствол, если с пяти метров такую пулю в голову всадить, то головы не будет, разлетится на мелкие умные кусочки. Мозги же там.

– Хлопчик, не ворогозь. Может, объяснишь, чего вам надо? Не хапай пистоль, пристрелю! – Гусар по седельной кобуре рукой стал шарить.

– Ваше сиятельство, вы низкий человек, я вызываю вас на дуэль! – тенорком проблеял парнишка, но руку от пистоля убрал.

– Ты это, поручик, – по горжету определил Пётр Христианович звание (блин, а вот это знание сохранилось в голове), – спускайся с кобылы, медленно подходи и объясняй, что тут происходит. – У поручика горжет серебряный, цвет обода серебряный, а цвет герба золотой. Подпоручиков в кавалерии не существует. Так что не спутаешь.

Событие сорок третье

Ахтырский гусарский – не только делами,

Был славен известными всем именами.

Давыдов Денис – партизан и поэт,

Внёс значимый вклад в панораму побед.

Ахтырец неуклюже, глядя на покалеченных товарищей, ползающих по снегу и орущих, спустился с лошади и стал эдак бочком подходить к графу.

– Я вызываю вас на дуэль! За вами выбор оружия. – А губки трясутся. Ссыкотно.

– Оставим пока тебя в покое, поручик. Голубчик. Рифма. Стихи не пишешь? Ты мне объясни, что тут творится. А то я зело озадачен. Чего этот болезный ко мне бежал с кулачком сжатым? Рот-фронт кричал?

– Фронт? Рот? Ротмистр Дымчевич Пётр Степанович хотел дать вам пощёчину, чтобы вы вызвали его на дуэль.

– Хрень-то какая! Мать твою, поручик! Ты перейди с этой французской мовы на человеческий язык и объясни мне, тёмному, что происходит? И короче, а то раненым помощь нужна. Пётр этот Степанович вообще может от потери крови загнуться или от болевого шока.

– Вы обесчестили жену ротмистра Дымчевича, но понимая, что если он вас вызовет на дуэль, то вы выберете саблю и зарубите его, он хотел дать вам пощёчину, чтобы это вы вызвали его на дуэль, а он бы выбрал пистолеты. Ротмистр отличный стрелок-с, – с запинкой проблеял ахтырец на посконном языке.

– Всё страньше и страньше. Храбрец ваш Пётр Степанович. Убить хотел, а не честь защитить. Ну, поделом, значит, получил. Бог шельму метит. А второй что за чёрт? Он на генерала без объявления войны с сабелькой бежал.

– Вы ноне не генерал и не командир нам, милостивый государь. Вы презренный соблазнитель чужой жены. – И даже подбородочек задрал.

– Ну, чего теперь, от дуэли отказываться не буду. Только раз выбор оружия за мной, то я кортики морские выбираю. Есть у меня пара. Один Пётр Первый лично адмиралу Науму Сенявину вручил за храбрость. Вот на них и будем драться. Только не сейчас. Давай-ка мы сначала этих двух инвалидов к знахарке моей доставим. Да потом в Подольск отправим, к лекарю им надо, переломаны руки у обоих. Договорились?

Ахтырец коричневый ликом тоже красен стал, с жизнью, видимо, прощался. Стало быть, граф Витгенштейн был знатным рубакой. Боятся бывшие подчинённые.

– Да ты не боись, поручик, я тебя не больно убью.

– Я ничего не боюсь, милостивый государь…

– Ты берега-то видь, нужно говорить «ваше сиятельство». Понял ли? Приём?

– …

– Тугоухость? Может, вдарить тебе по кумполу для прояснения сознания и обретения слуха.

– Понял, ваше сиятельство.

– Ну и чудненько. Да, поручик, ещё раз заговоришь на языке врага в этой жизни, а я узнаю, приеду и язык отрежу. Понял ли?

– Да как вы смеете… – Головку задрал.

– Понял ли? – Пётр подошёл на шаг. Поручик совсем шибзиком был. От силы метр шестьдесят. Граф навис над ним.

– Если выживу…

– Да кому ты нужен. Так, пальцы отрежу. Половину.

– Понял, ваше сиятельство.

– Ну и замечательно. Прохор, Тихон, грузите этих двух господ в дормез. Домой поедем, не до стрельбы ноне. Стоять! Бояться! А вы чего, черти, за меня не заступились. Они втроём тут меня убивать приехали, а вы стоите и смотрите в сторонке. Цирк приехал.

– Так господа, – эдак кровожадно оскалился двойник.

– Ничего, для защиты господина могли бы и встрять, попинали бы вон этих, пока я с поруттттчиком беседы беседовал.

– Так это мы мигом. Зараз спроворим.

– Стоять. Поздно. Но на будущее имейте в виду.

– Так грузить гостей, ваше сиятельство? – ткнул пальцем в ползающих и ревущих офицеров Тихон.

– А то. И гони к Матрёне. Я не влезу. Мы вон с ахтырцем на кониках. Чуть позднее доберёмся. Ружьё-то заряжено. Обязательно выстрелить нужно.

– Слушаюсь, вашество. – Конюхи занялись прекратившими орать и теперь только глухо стонущими дуэлянтами.

Брехт посмотрел строго на ахтырца.

– Извини, поручик, не помню, как звать…

– Так вы и не знаете меня, ваше сиятельство, я в том году перешёл в полк из егерского финляндского. Поручик Куликовский Иван Семёнович.

– Ну, меня знаешь, как звать. У меня ружьё заряжено и пацан там, у щита мёрзнет, сейчас стрельну и поедем догонять товарищей твоих.

Брехт проверил порох на полке, ну, при таком использовании карамультука (дубинном), понятно, порох высыпался, пришлось скусить ещё патрон и подсыпать на полку. Потом граф снова установил ружьё слонобойное на сошки и приметился в центр еле видимого щита. Но в последний момент передумал и взял чуть выше.

Бабах. Египетская сила. Не зря мешочек на плечо устроил. Руку отсушило напрочь. Синячище будет. Если бы стрелял не Витгенштейн с его ста килограммами, а вот этот поручик Куликовский, то его бы с ног сбило. Из такого оружия только лёжа можно стрелять. Нужно дульный тормоз придумать, как на ПТРС. Разминая плечо, Пётр Христианович стоял и смотрел, как от щита в его сторону, увязая в снегу, движется маленькая фигурка Спирьки. Нет, человека невозможно подстрелить на расстоянии в семьсот метров без оптики. Сказки всё это или случайные попадания. Если только в пушку, а ещё лучше в телегу или фургон с порохом. Вот это будет знатный бабах.

– Вашество… Ух. Три вершка от верха и пять вершков вправо, – доложил через несколько минут запыхавшийся паренёк.

– Нормально. Садись, воин, вон, на гнедую кобылу. Поедем домой, да там пистоли не трогай.

– Слушаюсь, вашество.

– Поехали, поручик, а то ведьмы мои превратят твоих друзей в гусей, а тебя забудут. Как один с двумя гусаками в полк заявишься?

– Ведьмы? – опять красно-коричневым стал.

– Самые настоящие. Самому жутко на них смотреть.

Событие сорок четвёртое

Скажите, у вас в роду беременные были?

Дагестанские врачи клянутся мамой Гиппократа.

Дормез стоял возле избушки на курьих ножках. Раненых в нём уже не было. Унесли. Крики доносились из самой избы. Если не знать, что там раненый, то страшновато, изба ведьмы и крики оттуда душераздирающие. Жуткая жуть. Брехт мотнул головой ахтырцу, с ужасом на это взирающему и рыскающему глазами в поисках входа в сей вертеп.

– Пошли, вход со стороны леса, всё как в сказке. Чем дальше, тем страшнее. А ты давно каялся, Иван Семёнович? Давно в церкви был?

Теперь коричневый стал белым.

– Если ведьмы сделают что с моими товарищами, то я не знаю…

– Ну, не знаешь, не говори, а то потом жалеть придётся. Стоять. Ты, поручик, знаешь стихотворение, Тютчев написал:

Они кричат, они грозятся:

«Вот к стенке мы тебя прижмём!»

Ну, как бы им не обосраться

В задорном натиске своём!

Поэты они такие. Всегда правду говорят. Пошли, а то стонать меньше стали. Это непорядок.

Пётр Христианович обогнул избу, поглаживая через тулуп плечо ушибленное. Болело. Нет, точно дульный тормоз нужен.

На двух лавках лежали раненые офицеры. Молоденького ахтырца перевязывала Василиса Преблудная, а он млел и пытался её здоровой рукой за задние полушария пощупать. Девушка вывёртывалась и шипела не него. Пётр подошёл и легонько так, чтобы зубы выстеклить, леща гусару отвесил. Тот сразу и прекратил домогательства, без сознания тяжело домогаться.

– Разбинтовывай его, Василиса. У него рука сломана, нужно лубок наложить, а то срастётся неправильно. Разбинтуешь, наложишь две палки с обеих сторон и потом туго бинтом замотаешь. А после приготовь питьё жаропонижающее и снотворное, ну и слабительное, чтобы было одновременно. И слабительного не жалей. Ему полезно. Всё, тихо. – В горницу фельдшерско-акушерского пункта бочком-бочком влазил целый пока ахтырец.

Пётр переключил внимание на ротмистра Дымчевича Петра Степановича. Досталось бедолаге. Матрёна уже успела стянуть с того доломан с ментиком и шёлковую рубаху окровавленную. Ротмистр лежал на лавке и глухо стонал, а ведьма тряпку макала во что-то и смывала кровь с раны. Бело-розовые кости торчали. Бляха-муха. Тут настоящий лекарь нужен и рентгеновский аппарат. Гипс ещё. Полевой хирург бы оттяпал руку по локоть.

– Матрёна, занималась такими ранами?

– Два раза, – ответила та, не оборачиваясь.

– Давай так, ты его придерживай и палку ещё сунь в зубы, чтобы язык не откусил, а я попытаюсь руку вытянуть и кости на место вставить. Потом палочками со всех сторон обложим и замотаем, хлебным вином ещё зальём и к доктору в Подольск отправим.

– Правильно, вашество, отвар ещё дать надо от антонова огня.

– Ну, держи. – Пётр Христианович потянул за горячущую кисть рогоносца.

Хрумкнуло в руке, ротмистр заорал и отключился. Ну, и хорошо, дёргаться не будет, мешая самозваным Гиппократам.

Брехт ещё чуть потянул, но рука больше не поддавалась.

– Давай, Матрёна, палочки приложи и бинтуй.

– Вы что, доктор, ваше сиятельство? – засопел за спиной поручик.

– Повоюй с моё. Всё. Матрёна, хватит, до доктора доедет. Давай своё питьё и нужно его в Подольск отправлять, пока светло. – Граф повернулся к ахтырцу. – Сейчас грузитесь в дормез и езжайте в Подольск. Там найдёшь лекаря. Сдашь товарищей. Пусть он уже дальше их лечит. А сам…

Брехт тяжко вздохнул. Вот же граф собака эдакая. Тут жена, понимаешь, рожает, а он за молоденькими жёнами чужими ухлёстывает, да ещё внаглую. Раз всё выяснилось.

– Ты это, поручик, хочешь драться, так приезжай завтра, а нет, так я тебе свои извинения приношу. Не хочется мне тебя убивать. Столько врагов у России, столько смертей и войн впереди. Будь я императором, я бы за дуэли, кто жив остался, кастрировал и в солдаты, чтобы детей дурных от них не народилось. И кастрирование обязательно на центральной площади, чтобы все видели. В назидание другим.

– Я принимаю ваши ииии…извинения, – вылетел за дверь ахтырец, с опаской на синие штаны свои поглядывая.

– Стой. Тут Василиса питьё успокоительное сделала. Тебе не помешает.

– Спасибо, ваше сиятельство, не надо. – И к кобыле своей бросился.

– Зря. Непередаваемые оссусения.

Глава 16

Событие сорок пятое

Не новость, что под маскою добра

Подчас творятся гнусные дела.

Римма Хафизова

Глубокая вспашка? Глубокая вспашка… Нужен плуг, а не деревянная соха, а ещё нужен конь, мерин, как у «дартаньяна», интересно, зачем (почему мерин, а ещё каплун у французов? Затейники!), или кобыла. Вол ещё лучше подойдёт. Интересно тоже, почему там, на Западе, везде на волах пахали больших и сильных, а в центральной России на лошадках маленьких и слабых. Должно быть, написаны умные книги на эту тему, но Брехту они под руку не попались. Ну, с плугами попроще, чем с «дартаньянами». Он точно знает, как это должно выглядеть. Сам в Спасске-Дальнем по советам из шарашки своей всё это улучшал, колёса приделывал и прочие усовершенствования. Можно съездить в Москву, купить современный плуг и доделать его с помощью Афанасия. Хотя стал Пётр Христианович подсомнёвывать, а того ли персонажа он купил. Не Кулибин ни хрена. Очень средней руки кузнец с минимальным набором инструментов. Инструмент он ему прикупит, а вот голову свою не пересадит. Ладно, плуги нужно считать первоочередной целью. Как только пулелейки Афанасий с сыновьями закончит, так надо ехать в Москву за плугами. Много не купить, у него денег не лишку осталось, а железо страшно дорого. Осталось тысяча рублей серебряных, что Валериан Зубов дал, и перстень золотой с синим камнем, что Николай Зубов ему сунул за пазуху при расставании. Брехт и забыл про него, только когда переодевался в Студенцах уже, он из нижнего белья выпутался и по доскам пола заскакал. Серьёзный перстень. Грамм двадцать золота, даже чуть побольше, и камень эдак карат на восемь-десять.

Когда это в виде кабошона, то с ходу и не определишь. Для сапфира светловат. Но великим знатоком геммологии ни Брехт, ни уж тем более Витгенштейн не были. Есть шпинель, есть топаз, есть циркон, даже, кажется, гранаты синие есть. Бог с ними. Золото к серебру, как считается – пересчитывается в этом времени, тоже не знал Брехт точно. В районе десяти? Выходит, перстень вместе с камнем тянул рублей на пятьсот, не больше. Вот и все капиталы. А выяснилось, что трат впереди уйма. Кроме плугов нужна семенная картошка, а это сейчас не самый дешёвый продукт. Кроме того, если крестьяне переберут зерно и половину отложат для продажи англичанам, то что сами есть будут и сеять весной, полностью же не заставишь их перейти на картофель. Вроде элементарно. Посадил гектар картофеля, сделал из него крахмал, продал и купил потом на рынке столько пшеницы, сколько можно вырастить на сотне гектаров. Оказалось, что так это не работает. Его артельщики упёрлись, что и овёс нужен – скотину кормить, и рожь, и пшеница, и…

– Ну, можно купить же? – уже рычал почти граф на председателя артели Осипа.

– А если не уродится у других? – почти плакал самый понятливый из его крестьян.

Можно надавить. Запретить, запороть. Только всё, что делается из-под палки – делается плохо. Должны сами прочувствовать на своей шкуре. Через два года сами придут к такому выводу. Наверное. Его-то здесь точно не будет. Он на Кавказе воевать будет.

То есть нужно купить много пшеницы, много ржи, ну, и далее по списку, и перебрать всё это на семена и на еду. Это огромная работа. Очень не быстрая. Хоть нанимай детей у соседей. Только на какие шиши нанимать.

Про картофель если говорить, так вообще беда. Когда Бауэр-младший вернулся с Москвы с десятью килограммами кедрового ореха, то Брехт как бы мимоходом, чтобы бизнес-план по производству крахмала не выдать, поинтересовался у немца, а сколько картофель стоит. Мол, жареный картофель с грибочками солёными – прелесть. Оказалось, что не сильно дороже пшеницы, тридцать-сорок копеек за пуд. Только ведь размеры разные. Чтобы гектары засаживать картошкой, нужны сотни и сотни этих пудов. И эти сотни пудов нужно хранить. Картофель нельзя заморозить. Ладно, в этом году он разорится, и на несколько десятков гектар, объехав всю Московскую губернию, картофель купит, но его же не будет на следующий год, основную массу картофеля переработают на крахмал, но на семена нужно отложить с осени и всю зиму хранить. Нужны огромные подземные сухие хранилища. Блин-блинский, столько всего нужно купить. Сколько денег в землю закопать. Не по себе дерево, как и Робинзон Крузо, выбрал.

Решил начать Пётр Христианович всё же с плугов. Это надо ехать в Москву, в Подольске, который от деревни только тремя церквями отличается, купить несколько железных плугов невозможно. А в Москву ему ездить император Павел Петрович запретил. Присматривать за ним, как следовало из указа Павла, должен граф Иван Петрович Салтыков – московский военный губернатор. Ну, этот товарищ в деревеньку к Витгенштейну точно не поедет. Граф Иван Петрович оставил за собой лишь командование военными парадами и блеск представительства. Москвичи долго потом будут вспоминать его пышный и расточительный образ жизни. Балы. Театры. Но есть в Москве и человек, который, получив указ императора, клювом щёлкать не станет, и точно уже организовал негласный надзор за опальным генералом. Человека зовут Фёдор Фёдорович Эртель. Пруссак, который для Павла создавал в Гатчине его любимую игрушку – гренадёрский батальон. Сейчас этот товарищ получил чин генерал-майора и должность обер-полицмейстера Москвы. А со слов Зубова и по воспоминаниям, доставшимся Брехту от графа Витгенштейна, в Москве уже успел заслужить себе на этом посту недобрую славу по причине исключительной суровости и строгости.

Увидит кто из знакомых Петра Христиановича в Первопрестольной и доложит пруссаку. И можно, чего доброго, и имения лишиться, и в Сибирь загреметь. Потом вернут, но двое совсем маленьких сыновей на шее. Не хотелось зимой с ними в Сибирь тащиться. Заболеют по дороге. Но и доверить покупку плугов немцам или кому из крестьян не мог. Денег не много, и если купят не то, что надо, уже назад не переиграть.

Пришлось заняться театральной постановкой. Конюх, подаренный Зубовым, был пострижен и Пётр Христианович ему велел усики отрастить. Потом великан был переодет в барские одежды. Чуть маловаты оказались, но под тулупом не сильно и заметно. Обязанность у Прохора была одна. Шляться по имению и пару раз в день выстрелить из винтовальной пищали. А ещё на фризках кататься.

Если кого и приставил Эртель за Витгенштейном следить, то не из его же деревни. А сторонний наблюдатель увидит, что граф чем занимался, тем и занимается. Палит из штуцеров да на коняках разъезжает.

Себя тоже Пётр Христианович попытался переделать. В конюха нельзя. Придёт он к купцу под видом конюха и будет за десятки и сотни монет серебром плуги покупать. Удивительное для 1801 года событие. Потому нужно в мещанина превратиться. Для начала Брехт сбрил бакенбарды и усы. Глянул в зеркало. Ну, так себе маскировка. Был графом Витгенштейном, им и остался, только без усов. Тогда стал щетину отращивать. С одеждой вообще плохо. Один-единственный сюртук не военный оказался у Петра Христиановича. В нём сейчас и ходил. Армяк какой надо. Где же на такую орясину взять?

Событие сорок шестое

Дикие леса Канады полны лютоволков! Ты знаешь о лютоволках, не так ли? Они как волки, только лютые!

Цитата из игры

«Южный Парк: Палка Истины»

То разведка, то засада —

Стричься, бриться мне когда?

Неизбежная досада —

Партизану борода.

Борода ль моя, бородка,

До чего ж ты отросла!

Называли раньше «щётка»,

Говорят теперь: «Метла!»

Брехт, напевая песенку Чижа в «щётку» пока, погляделся в тусклое зеркало у жены в спальной комнатке. Там проснулся. Как-то уж так получилось, пошёл вечером на двор, кое-какие внутриутробные дела обделать, ну не привык к горшкам, и столкнулся в комнате с моющей голову женой, стоящей в интересной позе. Что-то в мозгу щёлкнуло, генерал-лейтенант Брехт отключился и включился генерал-майор бывший – Витгенштейн. Брехт от криков, точнее стонов, что издавала Антуанетта, вернулся, но ситуация была безвыходная. В смысле сразу выйти не получалось. Пришлось порадеть за честь… И ещё раз потом. И потом ещё пару раз. И вот утром снова.

Борода росла медленно. Но дворянский вид уже почти замаскировала. На купца старообрядца с метлой или лопатой мало ещё походил, скорее на сбежавшего с каторги заключённого по лесам домой пробирающегося. Партизан – партизаном.

Всю эту неделю не сидел без дела. Хлеб, в смысле рожь и пшаничку, закупали. Брехт первый попавшийся мешок высыпал на стол в школе и детишек собрал вокруг. А чего? Это писать тонким пёрышком в тетрадь нельзя, перебирая при этом пшеничку, а слушать слово Божие или сказки Шахерезады вполне себе можно. Сидит Маня и перебирает, рога диавола и овсюг в сторону отгребая по зёрнышку, а мозг впитывает рассказ, как Каин Авеля убил за понюшку табака. Подарок, ишь, не той системы. А ведь Каин это первый сын Адама, батянька его по своему образу и подобию воспитывал. Дети ведь копируют поведение своих родителей.

Ладно, бог с ним с Авелем. Зерно закуплено и перебирается. Должно хватить и дожить до следующего урожая, и для посадки. Купил граф на сто рублей зерна. Это если на килограммы переводить, то десять тонн зерна. Это если на пуды переводить, то шестьсот двадцать пять пудов, а если на мешки по сорок кило, то двести пятьдесят мешков, вроде и не много. А вот если на подводы, что потянулись в Студенцы из Подольска, то это ужас просто. Крестьянские мелкие заморённые лошадки берут максимум полтонны веса. И то обделываются по дороге. Но это же так не работает. Раз уж надо ехать в Подольск, за зерном, то все и поехали. Все тридцать восемь артельщиков. И Брехт на дормезе впереди. Эдакий санно-гусеничный поезд, растянувшийся на два километра, получился. С собой христиане кто сальце на продажу вёз, кто яички. Брехт тут недодумал, он чётко запретил торговать крестьянам зерном, а про яйца ничего не сказал. Количество едоков в семьях серьёзно уменьшилось, сейчас два раза в день детей кормят у полевой кухни. Вот у товарищей колхозников и появился излишек. Вообще, Брехт хотел наорать и заставить сгрузить продукты, какого чёрта, мол, сами недоедают и повезли продукты продавать, но тут Осип – председатель артели «Свободный труд», ему эдак виновато шепнул, что обносились христиане, нужно одёжку шить.

Н-да. Чего уж. На покупку одежды для пары сотен человек у него точно денег не хватит. Да и иждивенцев растить не выход. Сядут на шею. Вот как с детским питанием.

Съездили, закупились. Вернулись аж по темноте уже. То один артельщик застрял у прилавка с сукном, то другой с валенками. И не бросишь. Волков по лесам расплодилось тьма, на поезд целый даже стая не нападёт, а вот на одинокого путника в сумерках могут отважиться. Путник-то ладно, да и мешки с зерном не цель, а сколько всего вкусного в самой коняге для серых разбойников. К Витгенштейну в Студенцы не суются. Там Абрек, как залает на весь лес, опасаются серые рыжего. Да и семейство Курдюмовых свои охотничью угодья от всего живого вычистило. И еды нет, и стреляют, и собак полно, так что волки стараются сторонкой эти места обходить. А в Подольске на базаре только об этом и разговоров. Один торговец пару щенков продавал и всё нахваливал, что когда вырастут, то справятся один на один с самым здоровущим волком – вожаком стаи. Щенки были и правда с мощными лапами, видно было, что вырастут в приличных зверюг.

– Как называется эта псина? – поинтересовался у хозяина Брехт. Ничего память реципиента на этот раз не подсказала.

– Серый, – взлохматил щенка хозяин.

– Порода такая? – усомнился граф.

– Не, щеня так кличут, а порода – неделян. – Щенок и на самом деле был серый. Явно волки поучаствовали в создании породы. И глаза волчьи.

– Странное название.

– Так это исстари ведётся. Травли по неделям устраивали с ними на медведей, вот неделянами и стали кликать.

– По неделям?

– Воскресенье по-нонешнему.

В общем, купил Брехт собачек, если он своих борзых, даже самую дешёвую суку, продал за сто рублей, то тут двух щенков отдавали за двадцать рублей, хозяин сказал, что в холке собака вырастет в два локтя без пяди. Пётр Христианович завис. Локоть это пятьдесят четыре сантиметра, это он уже выяснил. А пядь? Не показывать же бородачу, что не понимает в посконных мерах длины. Как в Москве потом себя вести? Нужно перед поездкой пораспрашивать местных, составить таблицу и выучить. Ну, пядь, это когда растопыренными пальцами меряешь. Около двадцати сантиметров выходит. То есть собака в холке вырастет… мать её, девяносто сантиметров!!! Монстр просто! С таким и правда на медведя можно идти. Второй щень был сукой. Будет сукой. Даже сейчас видно, что помельче вырастет. Но девяносто сантиметров. Он кавказца Абрека огромным считал, а там всего восемьдесят сантиметров в холке. Монстр вырастет. Перекрестить их надо. А, Семён Семёныч! Скрестить с кавказцами.

Событие сорок седьмое

Стрельба – это глупое расточительство. Я подсчитал, одна пуля стоит столько же, сколько четыре оладушка.

Афанасий с сыновьями, в сумме – не Кулибин и даже не брат Черепанов. Однако… Сделал же. Три пулелейки представил Петру Христиановичу и образчики отлитых пуль. Не произведения искусства, не блестят, как задницы коней у Петра Карловича Клодта фон Юргенсбурга. Тьфу, крупы. Но вот лежат и входят в стволы карамультуков именно так, как и положено, не проваливаются, но и не нужно молотком забивать. Шомпола хватает. Осталось только испытать и выдать премию. При этом на следующий день Пётр Христианович заказ углубил и расширил, кроме двух мелкокалиберных азиатских карамультуков и тульского непонятного тоже малокалиберного штуцера с удлинённым стволом привёз кузнецу и пулелейку от слонобоя. Четыре пулелейки изготовили. Молодцы.

Афанасий с отпрысками тоже напросился на испытания. Дормез пустой, почему не взять. Привезли их с графом на полигон другие кони. Брехт дал команду фризов и битюга запрячь в повозку. Разница очевидна. Это монстры просто. Как паровоз несутся. Как там в сказках сказывается? Из ушей пар валит? Не, не. Нужно вспомнить. Классно же было. «Конь бежит – земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей пламя пышет». Так и было. Земля дрожит, а когда остановились на стрельбище и Пётр вышел из дормеза, то солнце зимнее красноватое оказалось за головами коренного «першерона» и одной из фризок и окрасило вырывающийся из ноздрей пар в красноватый цвет. Эх, нету телефона под рукой, сфотографировать. И Верещагин, наверное, не родился ещё.

За неделю по команде графа стрельбище усовершенствовали. Не дело туда-сюда ходить. Поставили три мишени ростовые на двух сотнях шагов, три на трёх и так далее до семи сотен шагов, а на семи и восьми ещё и деревянные большие щиты поставили для слонобоя. Кроме того, огромный щит шесть на шесть метров поставили вообще на удалённом удалении – за тысячу шагов отнесли. Это получилось семьсот метров. Щит с этого расстояния смотрелся малюсеньким, но, покрашенный сажей, отчётливо был виден на фоне белого снега.

Первой полетела пуля Петерса… Да вот фигушки – пуля Витгенштейна… Не звучит. Русская пуля? Немец же. Суворовская пуля! Первой полетела суворовская пуля из самого мелкокалиберного карамультука. Сначала по трём первым щитам, каждый раз граф чуть поднимал прицел. Потом так же по следующему ряду отстрелял и всё дальше и дальше. Даже в далёкий большой щит, целясь значительно выше, пулю послал. Сел на Араба после этого Пётр Христианович и по протоптанной уже тропинке объехал все мишени. Рядом трусил на вороном, подаренном Зубовым, Афанасий.

Пётр записал результаты на бумажку и дал команду Спирьке места попаданий сажей затереть.

После так же отстрелял ту винтовку арабскую, где калибр миллиметров десять. Заряжал каждый раз ружьё сам. И с каждым разом получалось все быстрее. Если такую тренировку проводить регулярно, то до трёх выстрелов в минуту можно дойти. Уже не скорость заряжания была определяющей, а скорость прицеливания. Это сейчас пуляют в том направлении, а с пулями суворовскими нужно тщательно прицелиться. Иначе зачем весь сыр-бор.

И снова съездил, все данные переписал на листок серо-жёлтой бумаги. Третьим исследуемым экспонатом стал тульский штуцер удлинённый. И опять поездка к щитам. Не так и долго. Конь по протоптанной тропке семь сотен метров в один миг проделывает.

Последним бабахал Пётр из слонобоя или крепостного ружья. Два раза бабахнул, при этом, предвидя, чем закончится, стрелял по дальним щитам. Руку после второго выстрела отсушило так, что зарядил третий раз ружьё с трудом.

– Афанасий, хочешь стрельнуть? Только смотри, отдача серьёзная. Вот в ближнего деревянного солдата пальни.

Кузнец снисходительно улыбнулся, мол, что эти барские забавы, мы могутные, помаши целый день молотом. Брехт показал ему, как целиться, и Спирьке махнул, чтобы подальше отошёл, кто их этих гномов знает, что у них на уме.

Ну, Афанасий не чистокровный гном. Так, чуть крови горного народа досталось. Ростом метр семьдесят, наверное, уже высоковат для гнома, но вот борода рыжая и в колечки закручена, и в плечах метра полтора. Квадратик такой. И старший сын фигурой в папашу, но этот ростом пониже и больше на гнома похож.

Старший гном – Огненный Горн, расщеперился, ноги поширше расставил, прицелился и нажал (потянул на себя) спусковой крючок.

Бабах. И Огненный Горн валяется на земле, скулит и плечо лапает своими заскорузлыми.

– Ну, что, сынку, помогли тебе твои подгорные боги?

– Вашество, руку мне эта тварь сломала.

– А я говорил! – усмехнулся Пётр Христианович, поднимая кузнеца.

Старший сын решил адскую машинку всё же тоже испытать. Не отстать от батяньки.

– Ты, кадет, плотнее приклад к плечу прижимай и не бросай его. Удержи в руках. Руки это амортизатор. Ну, помогут снизить отдачу.

Бабах. Этот на ногах устоял и даже слонобой не уронил. Но тоже стонать начал. Интересно, а на каких богатуров эта ручная гаубица рассчитана, если даже графу Витгенштейну, с его сотней кило и умением стрелять из ПТРС, тяжко.

По последнему ряду мишеней, вернее по одной из них, Пётр сам выстрелил. Да, обязательно нужно изобретать дульный тормоз. Иначе стрелков не напасёшься.

На Араба ему младший из братьев помогал взгромоздиться, у самого рука не слушалась.

Глава 17

Событие сорок восьмое

Я рекомендую вам заботиться о минутах: часы сами позаботятся о себе.

Филип Стэнхоуп

По результатам стрельб Пётр Христианович составил таблицу и чуть исправил приспособление, что является сейчас целиком. Очень сложная система и прямо руки чесались у Брехта переделать на такую, как на автомате Калашникова. Только проклятые англичане с французами увидят и скопируют. Низя. Сейчас в качестве прицельного приспособления штуцер на верхней грани ствола снабжён латунной мушкой и целиком, образованным тремя латунными личинками в виде полумесяца разной высоты. Поднимаешь их по очереди при удалении цели. Снял сам аккуратно полумесяцы и подточил. Пуля ложились чуть выше того места, куда он метился из двух карамультуков. На тульском штуцере проблема была сложней, все пули легли правее. Здесь переделка прицельного приспособления потребовала участия кузнеца. И мушку перепаяли, и сам прицел. Самым сложным оказался в исправлении слонобой. Точнее, не сложным, а непонятно, что это вообще значило. Никакой закономерности Брехт в отклонениях не заметил. Пока себя по лбу не стукнул железной линейкой. Твою же дивизию, это просто кузнецы неправильно целились. Стрелять не умеют гномы рыжебородые, а он полчаса сидит, голову ломает, как такой разброс исправить.

Пришлось шить подушечку побольше и снова, уже без кузнецов, выдвигаться на стрельбище. А ещё взял Пётр Христианович с собой чурбачок с выемкой посередине и одеяло толстое. Попробовал и с сошек стрелять и лёжа. А чтобы из-за одного ружья не ездить, взял стандартный тульский штуцер 1798 года выпуска. Ну, это он по размерам стандартный, а так все латунные детали заменены на золотые и приклад с цевьём изготовлен из красного дерева. Дорогущая штука как бы, не самая дорогая в коллекции. Вообще, если кто-то представляет себе при слове «штуцер» снайперскую винтовку, ну, как егеря наши и английские бекасники были вооружены, снайпера же, то этот человек заблуждается. Штуцер – это игрушка. Общая длина винтовальной этой пищали всего 101 см, а длина ствола – 65,8 см. Ну, разве калибр стандартный – 18,2 мм. Насчёт стандартного Брехт бы поспорил. Какой уж получится. А так для каждого штуцера своя пулелейка.

Игрушечка. Ствол у него стальной, восьмигранный, нарезной, с восьмью нарезами. С правой стороны у дульного среза стальной же прилив для крепления штыка. Со штыком совсем смешной вид получается, на детскую такую игрушку похоже. Как егеря должны с этим недомерком противостоять в штыковом бою противнику с ружьями стандартной длины, было не сильно понятно.

Для штуцера ещё пулелейки под пулю Суворова кузнецы не сделали. Стрелял Пётр Христианович из него обычными круглыми пулями, которые, понятно, молотком нужно в ствол заколачивать и в кожанку обёртывать. И почувствовал разницу в скорости зарядки. Да, если полк, скажем, оснастить весь поголовно штуцерами, да ещё чуть удлинив ствол, и стрелять пулями Петерса, то бишь – Суворова, да ещё все солдаты и офицеры будут обучены из этого стрелять, то серьёзная сила получится. Устроить эдакий караколь, и неприятельский полк, идущий в атаку, тупо не дойдёт, поляжет весь по дороге.

Штуцер бил очень точно, и ничего под круглую пулю переделывать не надо было. Единственный его недостаток – это золото. Как-то давно тот самый – первый Брехт купил себе золотые часы с золотым же браслетом. Поносил около года, и браслет, крепление звеньев в нём, перетёрлось. Сходил к ювелиру, тот запаял это звено, через неделю перетёрлось следующее, потерял при этом часы. Хорошо, что шёл по заводоуправлению с мраморным полом и звук падения услышал, поднял, а на улице бы с концами ушли. Плюнул на глупые понты тогда и обменял золотой браслет на деревянные рубли, даже и не вспомнить уже, куда потратил. А ремешок заменил на стальной с позолотой.

Вот и здесь, все антабки, шурупы, две шомпольные втулки, которые должны быть латунными, в нижней части цевья, спусковая личинка, некоторые части ударного замка сделаны из золота. Да те же антабки сразу перетрутся при частом использовании этого штуцера по назначению. Ему место только на стене в кабинете какого-нибудь богатого коллекционера. И, наверное, можно обменять эту золотую игрушку на два десятка настоящих рабочих штуцеров. Ну, или проще продать и купить австрийский или даже золингеновский. Так что по окончании этих стрельб Пётр Христианович решил взять эту штуку с собой в Москву. Зайдёт в оружейный магазин, переговорит с хозяином, попробует этот бартер провернуть.

Слонобой же разочаровал. Зря на гномов кузнечных напраслину возводил. Рассеивание было большим. Ни о какой кучности и речи не шло. Что-то, видимо, не так с прямизной ствола или качеством выполнения нарезов. Но в целом с трёхсот или четырёхсот метров попасть в человека можно. И человеку мало не покажется. Если в руку попадёт, то оторвёт её, в ногу – оторвёт ногу, ну и далее по списку. Любое попадание в человека, разве кроме кончика пальца будет в современных условиях смертельным. Нужно брать девайс собой в Петербург – пять сотен метров, это отличная фора, чтобы потом спокойно успеть уйти с места выстрела, прежде чем туда полиция доберётся, если она вообще будет добираться. Нужно же этому полицейскому ещё определить – откуда стреляли. Непростая задача, при таком сильном ударе пули. Тело отбросит.

Событие сорок девятое

Минздрав предупреждает, при возникновении вопроса «Слышь, закурить есть?» курение и некурение одинаково опасны для вашего здоровья.

Цитата из телешоу «КВН»

Чакчиры надеть в столицу можно, по цвету их сейчас сложно определить, кто ты на хрен есть такой. Это как джинсы в будущем. Может и бомж найти их на помойке и надеть, и успешный предприниматель на природу выбраться. А сейчас может унтер-офицер щеголять, из крестьян рекрутированный, и граф, а то и князь быть в таких штанах. Вон сам фельдмаршал Кутузов в белых чакчирах на совете в Филях нарисован. У графа Витгенштейна, как шефа бывшего Мариупольского полка, белые чакчиры имелись. Белыми их условно назвать можно, так-то особо белоснежными и не были никогда, скорее серыми, а теперь, после полугода носки, и совсем серо-желтоватыми стали. Отличные штаны для маскировки.

Борода у графа Витгенштейна почти отросла. Месяц растил, не купеческая, но борода. Можно в путешествие в Первопрестольную собираться. Тем более что и время начинало поджимать. Был уже самый конец февраля и со дня на день должны Павла Первого Петровича табакеркой золотой приголубить. Ещё один аргумент в борьбе с курением. Не было бы у Павла золотой табакерки, так и не вдарили бы ею по роже. Просто шарфом задушили. Согласитесь, гораздо легче помирать, когда голова от удара табакеркой не болит. Кстати, слышал где-то Брехт, что один из заговорщиков табакерку прихватил. А чё – трофейное оружие. Бросайте курить. Или он нюхал? Бросайте нюхать.

Павла вскоре апоплексический удар хватит, а графа Витгенштейна вызовут в Петербург и вернут генеральство и шефство над Мариупольским полком, а потом и отправят на Кавказ воевать, так что нужно, какие возможно, дела здесь заканчивать, с Кавказа имением не поуправляешь, другие будут заботы. Ну и кроме того, пахота всё ближе, а купленные плуги ещё и переделывать нужно. Да еще нужно продать штуцер демидовский и перстень зубовский и оставить Осипу денег на покупку семенной картошки.

Ехать в Москву Пётр Христианович решил не на дормезе, а на двухместных открытых санях. Не шифровался, боясь дормез приметный засветить. В другом дело. У лошадей началась течка, и нужно было заняться продолжением выведения породы. На этот раз пары составили таким образом. Трёх фризок отдали на поругание битюгу по кличке Битюг. Переименовали. А трёх гнедых лошадок фредериксборгской (датской) породы, что подарил Платон Зубов, разделили между Арабом и коренником этого экипажа вороным жеребцом по кличке Чёрт. Чёрт был помесью, скорее всего, орловского рысака с фризом. Цвет и мощь взял от фризской породы, а неутомимость и скорость от орловских рысаков. От фризов всё же серьёзно отличался – грива и хвост были рыжими. Ну и когда рядом стоял теперь с фризами, то видно, что и не совсем вороной. Кажется, эта масть тёмно-игреневой называется.

Что окончательно хочет получить в результате скрещиваний, Пётр Христианович ещё и сам не понял. Нужно для начала иметь побольше исходных вариантов. Не быстрый процесс – выведение новой породы лошадей. Лошадь вынашивает жеребёнка целый год. Потом кормит, в результате рожает одного жеребёнка в два года. Уже война на Кавказе закончится, когда он в следующий раз пары сможет составить. Хотелось бы вывести породу лошадей размером с битюга, а то и чуть побольше, и с цветом фризов. А ещё видел Брехт в будущем фотографии тёмно-игреневых, почти чёрных лошадей с белыми гривами и хвостами. Как-то же вывели такую расцветку. Красота. Хотелось иметь таких. Ну, какие его годы, ещё полвека впереди.

Поехал в Москву на санях с Тихоном на облучке и старшим сыном кузнеца Афанасия Фролом под боком. В сани запрягли ту лошадь, что Курдюмов Матрёне подарил, а в пристяжные у самого Афанасия взяли лошадку. Это не четвёрка датских красавцев цугом. Так им выделяться и не стоит.

Москва не близко. Не за тридевять земель. За тридесять. В смысле три десятка вёрст. Выехали утречком по холодку ещё. Вообще, погода баловала, весь январь особых морозов не было, да и в феврале от силы декада простояла и вот снова отпустило. Уже на весну природа настроилась. Ветер, правда, противный – сильный и встречный, какой-то северо-восточный. Точно снег надует. Солнце не показывалось весь день. Остановились пообедать уже на въезде в столицу, Тихон вёз какими-то перелесками и переулками, чтобы миновать рогатки. Миновали, бог миловал. Ни разу никто не остановил, ну, а теперь уже в Москве, тут затеряться плёвое дело.

Было целых две плохих новости. Первая так совсем из разряда «на тебе под дых». Та часть памяти реципиента, где он нёс службу в Москве, отсутствовала начисто. Теперь граф Пётр Христианович Витгенштейн не знал Москвы. Вообще. Не считать же знанием пребывание в ней через двести лет. Всё настолько изменится, что те знания можно и не считать. Ну, разве Кремль на месте. Но и его столько раз за двести лет перестраивали и реставрировали, что, не ходи к семи гадалкам, можно и Кремль не узнать.

Москва была деревянная. По крайней мере вот они уже полчаса по ней едут, и ещё ни одного каменного здания не увидел Брехт, не считая церквей и соборов всяких. Можно сделать скидку на то, что Тихон, прилично знавший столицу, будущую и прошлую, вёз его специально окольными путями.

В придорожном трактире, возле которого остановились перекусить и узнать явки и пароли, воняло кислой капустой и подгоревшим мясом. Даже есть расхотелось. Тем более что, боясь травануться, Пётр Христианович дал команду женщинам своим изготовить пару пирогов да кулебяк. Они остыли, конечно, но лучше есть свою холодную кулебяку, чем потом с холерой, дизентерией или каким сальмонеллёзом в больничке чалиться. А то и на погосте.

Но Тихон сказал, что заехать в этот трактир надо. Хозяин, мол, Илья Лександрыч в Москве всех знает и скажет, у кого можно купить плуг за нормальные деньги. Зашли, подошли к одному из столов и присели на лавку. Фрол плечи могутные расправил и сразу рядом с ними пространство свободное организовалось. А вот граф, который на голову был выше всех присутствующих и на две головы опасней, почувствовал себя неуютно. Прямо ощущалась неправильность. Взгляд ещё чей-то недобрый в затылок упёрся. Так и хотелось обернуться и спросить: «Чё надо»?

Событие пятидесятое

Я богатая невеста!

Мужики вставайте в ряд!

Дед оставил мне в наследство

Самогонный аппарат.

Лидия Романова-Жуковец

Тихон ушёл в неприметную дверь за печью. Настоящая такая русская печь огромная, которая четверть зала занимала. Брехт взгляд, сверлящий ему затылок, чувствовать не перестал. Он поймал полового, наверное, и, кивнув головой на стол, пробурчал:

– Любезный, квашеной капусты и вина хлебного получше, ну, и хлебушка чёрного. – Нельзя так вызывающе сидеть за пустым столом.

Парень лет восемнадцати, должно быть, усики только с бородкой начали пробиваться, кивнул и убежал. Брехт встал, якобы поправить полы тулупа, и, скосив глаза, увидел наконец, кто в нём дыру злыми глазёнками пытается прожечь. За столом почти в самом углу залы сидело трое, двое пили горькую, коричневая кружка у этого глазастого тоже была, но он её в руке, как собутыльники, не держал и трезвым и недобрым взглядом смотрел на графа.

Чёрт. Где граф Витгенштейн – целый генерал-майор в прошлом, и где этот купчина или кто он? Как они могли пересечься и где?! В разных мирах живут. И память, как назло, ничего по поводу этого персонажа не говорила.

Пришёл через пару минут парнишка с заказом. Из кувшина пахло противно самогоном, капуста была в большой глиняной миске и на доске была половина каравая чёрного, порезанного на скибки.

Пётр Христианович плеснул в появившиеся ещё через полминуты глиняные кружки без ручек себе и Фролу на донышко самогонки и принюхался к капусте, ну, вроде капустой ещё не травились.

– Ты, Фрол, выпей, если не умрёшь, то и я попробую. – Подвинул Брехт кружку к кузнецу.

Тот до этого почти с вожделением смотревший на кувшин, как-то отпрянул и с опаской посмотрел на Петра Христиановича.

– А чё?

– А ничё! Пей!

– Не буду я – пост.

– Ну и хорошо. И я не буду тогда, хоть и латинянин проклятый. На капустку нажимай. Хлеб аккуратно ешь, он с рогами диавола.

– Вон чё! – парень совсем потерялся.

– Верное замечание. Куда Тихон-то пропал? – Брехт выловил из чашки жменю квашеной капусты и отправил в рот. Ну, как игрушку у ребёнка украли. Он-то в Студенцах привык к вкуснейшей хрустящей квашеной капусте с брусничкой посоленной, а тут кислятина переквашенная и чуть говнецом каким попахивает. Мочились, видимо, в неё, вместо того чтобы солить. Ну, знамо, соль сейчас дорога, а моча бесплатная. Выплюнул «лакомство» граф и отодвинул чашку к Фролу.

Могутный кузнец совсем-совсем растерялся, перекрестился и залез огромной в мозолях вечных ручищей в маленькую для него чашку и сунул жменю капусты в рот. Жевнул раз. Жевнул второй и выплюнул тоже всё «лакомство» в чашку назад.

– С-с-сволочи. Я ему…

– Тихо. Вон Тихон.

К ним бочком пробирался конюх, лавируя между столов. В заведении было не сильно и шумно, люди переговаривались вполголоса и ожесточённо поедали предложенную отраву.

– Тихон! – тот самый мужик с чёрной бородой за столиком в углу стал подниматься.

– Вашество, беда! – разворачиваясь к знакомцу передом, а к Брехту задом, быстро проговорил конюх и стал шарить рукой по столу в поисках чего тяжёлого или колюще-режущего.

– Тихон! – на это раз ласково так, как выловленной из пруда рыбке, проговорил бородач и встал.

– Ну, и чё? – Дёрнул за рукав Петра Христиановича гномский кузнец.

– Не встревай пока.

Брехт даже зажмурился, пытаясь вспомнить, чего они с этим узнавальщиком не поделили. Нет. Ничего даже не ворохнулось. И почему «беда», Брехт особо не понимал. Их трое и все здоровущие дядьки. Да они вдвоём с Фролом десяток таких бородачей по стенке размажут. А один он точно с этой троицей справится, тем более что двое уже минимум по триста грамм в себя хрени этой влили. Почему «беда»? Что это – мастер кунг-фу из соседнего монастыря и у него в арсенале стиль «пьяной обезьяны», а рядом два его лучших ученика?

– Тихон! – в третий раз обрадовался бородач и сделал пару шагов, огибая стол.

– Да, Тихон, это кто? – решил пока не поздно получить информацию Пётр Христианович.

– Так это же Семён Тугоухий, вашество, – просипел чуть подавшийся назад конюх, Брехта обтекая.

– Тугоухий, говоришь! – Пётр Христианович стал подниматься во весь свой почти двухметровый рост.

Глава 18

Событие пятьдесят первое

Он просто привык давать сдачи. Конечно, по своей подозрительности – заранее.

Юрий Никитин, из книги «Трое и боги»

Вечер и не был томным. Да и не вечер. Обед ещё. Полдень. Не звучит же: «Полдень перестал был томным»? Хрень.

Пётр Христианович, пока вставал могутно из-за покарябанного во многих местах ножом стола, залу оглядел новым взглядом, как место для драки. Это бой на ограниченном пространстве получается. Столы плотно стоят, люди ни в чем, наверное, кроме желания отравиться, не повинные сидят. Так они ещё и вмешаться могут. Кто же это такой, Семён Тугоухий? Может, он тут душа компании, и при попытке начистить ему лицо бородатое все гуртом поднимутся на обидчика. В свалке легко ножом под рёбра получить. Нет, на улицу выбираться надо. Только полиции при его теперешнем положении и не хватает. Ну, может, и не отправят сразу в Сибирь, а пока письмо до Павла дойдёт, он уже задушен будет, но проверять свою теорию графу не хотелось. Нужно пробиваться на улицу и там этот конфликт без смертоубийства решить.

– Тихон, твою налево, брось рака изображать, двигай к двери, – Брехт лёгкий подзатыльник конюху отвесил.

Тот, как кролик на удава, глядел на бородача и продолжал пятиться, даже уперевшись в Петра Христиановича.

Подействовало. Конюх цыганистый включил с нейтралки сразу третью и полетел к двери. Там по дороге мужичок в богатом белом тулупе попался, а не попадайся. Пётр Христианович совсем было двинулся следом, но потом затормозил, хотелось посмотреть на реакцию Тугоухого.

Парень или мужик молодой осклабился в чёрную бороду, показав нехватку пары передних зубов и тормошнул обеими руками собутыльников. Наклонился потом к ним и чего-то шепнул. Понятно чего. Те совсем пьяными не были и стали пробираться, утирая рты по пути рукавами, к выходу вслед за Тихоном. По сим действиям можно было догадаться, что краями не разойтись. Стукнутся. Тем более нужно, значит, выходить на улицу. Пётр Христианович залез в карман, специально по его указанию пришитый к чакчирам бело-серо-жёлтым, и, выудив из кармана пригоршню медных монеток, бросил пару пятачков на стол. Только скандала с администрацией заведения не хватало. Должно хватить за эту отраву и палёный самогон. Сам всё это время за испугавшим Тихона Семёном поглядывая искоса. Тот поступил аналогично, только целый рупь серебряный бросил на стол. Не. Не. Мериться в щедрости и другими пиписьками с Тугоухим граф не собирался, у него колхоз за плечами, жена Антуанетта с двумя крохотулями. Всех кормить надо. За отраву эту и десяти копеек много.

Брехт приподнял недоумевающего Фрола за воротник его салопа и двинулся медленно к выходу. Получалось, на пару шагов отставал от подельников Тугоухого и на столько же впереди самого бородача. В коробочке. Да ладно, он здоровее любого из них по одному и всей тройки сразу. Даже выглядевший довольно высоким и ладным Семён был килограммов на тридцать легче и сантиметров на десять ниже графа. Стали ни в виде ножей, ни в виде вилок в руках у компании не было, чего махать-то. Так, себя успокаивая, Брехт и дошёл до тамбура кафешки. Ничего не произошло. Подельники бородатого Семёна вышли в первую дверь и открыли вторую, впуская в зал клубы пара и морозный воздух.

Вышли все вшестером на воздух. Тихон стоял возле их санок и придерживал руками перебирающую ногами застоявшуюся лошадёнку Афанасия. Брехт подошёл и рядом встал, Фрол, переминаясь с ноги на ногу, как и их лошадка, пристроился с другой стороны. А напротив свиньёй выстроились… Как бы их назвать одним словом? Нападатели.

Ну, на что надеялись? Брехт сто процентов даже в своём теле со всеми тремя разобрался бы. Обучен и китайцем и Светловым и сам самбо в будущем занимался. А теперь ещё и богатырская сила Витгенштейна.

Первым бросился вперёд не на графа, а на стоящего слева Тихона этот самый Тугоухий. Не та реакция в тулупе, но успел. У парня в руке из ниоткуда нож, типа финки, организовался, но не помогло это ему, пущенный навстречу кулак графа впечатался в правую скулу и ухо Тугоухого, и тот без картинных киношных падений, со стонами и разбрызгиванием заранее набранной в рот красной краски, отлетев на пару метров, брякнулся под ноги лошадям. Те взбрыкнули и дёрнулись, наехав одним из полозьев на незастёгнутый тулуп бородача. Хорошо по самому не прошлись, а то бы тупоносым стал.

Подельники не протрезвели и не разбежались. Один попёр на графа, второй на Фрола. Хрясь, это богатырским ударом гном кузнечный пробил с кругового почти замаха в ухо своему. Хрясь, это Брехт своего апперкотом встретил. Всё, что ли? Похоже на то. Вся троица лежала на грязному снегу под ногами у лошадок. А Тихон висел на вожжах, успокаивая животин, а то поубивают лежачих. Нет, Брехт бы не стал этого делать. Он никому и не давал обещания вести себя по-рыцарски. Жизнь одна и прожить её надо так… чтобы прожить подольше.

– Тихон! Верёвка есть, связать их надо?

– Туточки. – Конюх достал из саней моток верёвки. Конопляная, занозистая, самое то этих нападателей вязать. Брехт поднял финку, валявшуюся на грязном снегу, и отчекрыжил от верёвки шесть кусочков по метру примерно.

– Тихон, ты страхуй, а ты, Фрол, вяжи каждого по рукам и ногам, да силушку не жалей, потуже затягивай.

Плохо, у входа в харчевню эту уже столпилась толпа из десятка индивидов и наблюдала молча пока за действом.

– Взяли их, и в сани поплотнее укладывайте, – скомандовал Пётр Христианович своим и сам помог перетаскивать нападателей.

Загрузили. Да, маловата кольчужка, заняли всё свободное место. Пришлось усесться им с Фролом поверх добычи.

– Тихон, а есть тут местечко, где можно с Тугоухим этим о жизни поговорить?

– Не знаю… Если у Демида Печника.

– Кто это? – Как кристалликов не хватает. Пора изображать амнезию. Тут помню, тут не помню.

– Да наш это Демид, что пару лет назад у вас выкупился, он теперь тут не так чтобы и далече живёт. Домину отгрохал. Сытно живёт, нужон его промысел в Маскве. Деньгу лопатой гребёт.

– Ах, этот Демид, – согласно покивал Пётр. – Поехали.

Событие пятьдесят второе

Не стоит опускаться до уровня деревенских дебилов, месящих друг друга кулаками из-за девки возле полурассыпавшегося сельского клуба…

Александр Бушков, из книги «Волчья стая»

Демид жил и правда не очень далеко, ну, про домину Тихон преувеличил. Но… Дом был кирпичный наполовину. Первый и цокольный этажи были из кирпича, а второй деревянный. Дом был метров шесть на шесть, и из крыши торчало две трубы. Чего уж, что за печник, если у него печки нет. Забор ещё был примечательный. У всех серые дощатые вокруг, в лучшем случае известью давненько побелены, а у Демида были завитки жёлтой краской сделаны и красным же с рыжим и жёлтым нарисован павлин или жар-птица на воротах. Павлин без зелёного и синего слабовато выглядел, пусть будет жар-птица.

Тихон спрыгнул с облучка и затарабанил в ворота расписные. Долго никто не появлялся, потом детский голосок пискнул, что тяти, мол, дома нет.

– Андрейка, ты? – добавил в голос теплоты цыганистый конюх.

– Я. А ты хто тахов? – грозно вопросили из-за жар-птицы.

– Так это я – дядька Тихон, конюх графский, открой, Андрейка. Сам их сиятельство с нами.

– Тятька не велит.

– Андрейка, мы потом с тятькой твоим договоримся, а тебе петушка на палочке купим на торгу.

– Не обманешь? – И, не дожидаясь ответа, послышался лязг отодвигаемого засова.

– Не обману. – По улице и сани проезжали, и пешеходы шастали, подозрительно на сани, чем-то заполненные и прикрытые медвежьей полостью, поглядывая. Шевелилась шкура.

Мальчику было годков семь-восемь, он стоял в войлочных тапках и в лёгкой одежонке, ёжась от мороза.

– В дом беги, простынешь, – подтолкнул его к сеням Пётр Христианович и стал закрывать створку ворот, когда Тихон с Фролом завели коней с санями на двор.

Брехт оглядел двор. Справа он упирался в дом и дальше шёл новый забор, обрывающийся в снежную целину, огород там летом, надо полагать. А слева не сильно и большой двор был ограничен хозпостройками. В одной мыкнула корова. Тихон меж тем подогнал лошадей ко второй постройке и стал ворота распахивать. Ага, ну у графьёв каретником зовётся, а у печников как?

– Ты чего надумал? – остановил Тихона Пётр.

Тот начал распрягать лошадей.

– Так, вашество, лошадок покормить и напоить треба. Да и нам перекусить надо. А после ужо темно будет, а нам на другой конец Москвы. Нет, туточки заночевать придётся, надеюсь, Демид не погонит со двора. Да не должон. Свой же – студенецкий.

В словах Тихона был резон, время уже часа два, а они голодные. И лошади голодные и не поили их. Лошадь это такое водопьющее существо, что может и сотню литров воды за день выпить. В обычных-то условиях поменьше, но всё одно вёдер шесть за сутки выпивает. А Битюг его новоприобретённый и весящий раза в два больше этих малюток, пьёт и вовсе за сотню литров.

– Распрягай. И этих башибузуков снимите, нужно их спросить вежливо, чего они на нас набросились.

– Семён? – выкатил глаза на него конюх.

Да, Семён Семёныч. Витгенштейн должен этого Семёна отлично знать, судя по выкаченным в удивлении глазам Тихона. Придумать нужно что-то срочно.

– А как он в той корчме оказался? – А что, вполне нейтральный вопрос.

– Это да. Так ходили же слухи, что он с войны сбёг. – Тихон продолжил распрягать лошадей, а Фрол стал перетаскивать очнувшихся и мычащих в кляпы нападальщиков.

– Дезертир… – Брехт придумывал новый нейтральный вопрос.

– Отец Ираклий говорил, что сбёг с войны и разбойничает на Москве. С этими, наверное, – и Тихон пнул по одному из подельников Тугоухого, которого как раз волоком за воротник тащил кузнец рыжебородый.

Транспортируемый дёрнулся и замычал громче.

– Тихо ты, нам только любопытных собрать не хватает.

– Так, вашество, он же зарезать и меня и вас хотел, нужно в полицию их сдать. Там-то их на каторгу за Урал-камень быстро наладят.

– Успеем, непонятно мне, чего они на тебя-то с ножом кинулись.

Эх, опять неправильный вопрос. Опять Тихон глаза вылупил.

– Ясно же, за Зойку мою хотел рассчитаться, а и на вас зуб у него. Вы ж после того случая его в рекруты сдали. Два врага и есть у него. А тут оба сразу ему и попались.

– Это-то понятно, – махнул рукой Пётр Христианович.

Ну, блин, наконец-то всё ясно стало. Два парня из одной деревни девку не поделили. Девка досталась Тихону, а Семён драку затеял, и вообще, видимо, берега потерял, до таких эксцессов дошёл, что графу Витгенштейну пришлось сдать его в рекруты.

– Непонятно, что ж он, не видел, что ли, что сила на нашей стороне. Нас трое, вон, каких богатырей, а тут эти шмакодявки.

– Так он всегда дурной был, да если разбойничает уже год, а то и два, то бояться перестал вовсе, и нож у него. А лихо вы его, вашество, в ухо приголубили, и второго лихо, покажете, как?

– Покажу. Ладно, быстрее с лошадьми управься, и послушаем противную сторону.

Событие пятьдесят третье

Где двое дерутся, там женщина рядом.

Юзеф Булатович

С Семёна Тугоухого сняли повязку, что кляп из куска его же тулупа, отрезанного от полы соорудили, удерживала от выплёвывания. Сняли, он сразу и вытолкнул кусок овчины языком.

– Ироды! И…

Брехт ему лёгонькую пощёчину отвесил. Для вразумления. Голова знатока еврейской истории дёрнулась и назад не сразу встала. Наслаждалась новыми ощущениями.

– Сёма, не нервируй меня. Я в гневе страшен. Вот такой! – и Брехт сдвинул брови и надул щёки. Потом ещё клыки показал. – Смотри, ты мне сейчас исповедуешься, и я думаю, что с тобой делать. Варианта два, ты играешь в святого мученика, и тогда я сдаю тебя в полицию. Смертной казни нет сейчас, к сожалению, но Колыма далеко и там мало приятного. Холодно там и голодно. От цинги загнёшься через пару лет.

– И… – Брехт сделал вид, что замахивается.

– И чего надо? – Бамс, но не сильно.

– Что вам угодно узнать, ваше сиятельство. Повтори.

– Ваше сиятельство… – чуть шепеляво. Трёх передних зубов нет. А ведь в кабаке двух не хватало, куда ещё один делся?

– А хочу я узнать, Сёма, где ты в Москве обитаешь. Даже не так, почему тебя не поймали до сих пор, если ты ужо год разбойничаешь?

– Есть дом.

– Сёма.

– У вдовы одной снимаем. Добыли бумаги…

– То есть легально живёте. Понятно. А в армии тебе не понравилось. Решил с Тихоном посчитаться? – Брехт одну мысль в голове обкатывал, но даже сам себе её не решался высказать, даже в мыслях, в окончательном виде.

– Хотели бы, давно посчитались… – Бамс! – Ваше сиятельство. Своей жизнью живём.

– Сема, а скажи мне, вот грабишь ты купцов или кого, в общем и не интересно, а дальше что? Цель у тебя есть? Да и на главный вопрос в моей жизни ответь. Вот вы трое неумех малахольных на трёх богатырей напали, вы на что, мать вашу, Родину нашу, надеялись?

– М… И… Взыграло. Кака цель… Поднакопить деньжат да земельки купить в Херсоне. Тепло там. – Вот она, заветная мечта крестьянина – земельку купить.

– Взыграло. В армии же служил. План всегда нужен, подготовка. Ну, где ты и где… – Брехт задумался. План как раз в его голове есть, но под этот план нет исполнителей. Эти трое по качеству настолько хуже Светлова и его диверсантов, что даже сравнивать стыдно. Светлов один с десятком этих душегубов разберётся. А где сейчас взять нормальных? В этом-то времени. Казаки? Казачьи ухватки. Ну, посмотреть нужно, такие же сказки, как и всё остальное. Пустили писатели байку гулять, её другие писатели повторили. И всё – каждый казак это сам Козьма Крючков – донской казак, который в одном бою уничтожил 27 немцев. А на самом деле ни регулярной подготовки, ни опыта боевых действий и опыта работать в составе подразделения. Хрень. Смелые? Наверное? Да, даже точно. Ох, не главное это.

– Слушай, Сема. Ты же вроде как… Ну, ладно. Будем считать, что я тебе вольную выписал. Пойдёшь ко мне на службу вместе с твоими подельниками. Работа та же. Только доход в тысячу раз больше. Проведём две экспроприации, и выдам я тебе и друзьям твоим по десять тысяч рублей. Серебряных рублей. В Крыму себе на берегу Чёрного моря усадьбу построишь. Гречанку молодую в жёны возьмёшь. Ты только волосатую бери. Волосатые они… Ну, тебе рано знать.

Семён сидел, привалившись к стене каретника этого, и молчал. Глаза бегали, выдавая работу мозжечка. Хитрость задумывал. Сейчас даст согласие этому борову, а потом выберет время и самого зарежет, и ограбит, и вправду в Крым с ребятами подастся.

Наивный албанский юноша.

– Десять тысяч, – подсказал ему правильное решение Брехт, – и сейчас их у меня нет. Всех доходов, что от Студенцов, сто рублёв в год. В немилость попал к государю императору. В ссылку сослан в имение.

– Правда? – Прекратили глазки бегать.

– Ну, креститься не буду, я же латинянин проклятый. Вон, Тихона спросишь. Когда помиритесь. Вспомни, у него обычная Зойка, а у тебя будет греческая дворянка волосатая. Повезло тебе, что Зойка этому конюху досталась. У него-то не будет ни гречанки, ни имения в Крыму.

– Змий… – Бац! – Ваше сиятельство, вы как змий искуситель…

– Ну, это значит да, вербовка прошла успешно? – насупился опять граф Витгенштейн. Устал уже на карачках сидеть. Сапоги высокие – неудобно.

– Браты мои? – О, торг пошёл. Дальше – принятие. В будущем умник какой-то придумает.

– Сказал – по десять тысяч каждому. Или ты про гречанок волосатых. Да не проблема, там, в Греции, всё есть. И трёх волосатых найдём.

– А чего делать надо?

– Не, не пойдёт так, Сёма. Пойдёт не так. Ты сейчас даёшь согласие, уговариваешь своих друзей и клятву верности кровью подписываешь.

– Кровью? – Опять глазки забегали. Ну, жук, обмануть хотел.

– Кровью, Сема. Тут наше братство, – Брехт показал свою здоровущую ладонь мозолистую от вечного упражнения саблей. – А тут – десять тысяч и имение в Крыму. – Вторая ладонь у Тугоухого перед носом показалась.

– Согласен я. Братов уговорю. С нами пацан-чик ещё – сирота, с ним что?

– Усыновлю. – А чего, в тот раз даже Бжезинского усыновил. Почему не пойти по проторённому пути.

Глава 19

Событие пятьдесят четвёртое

Нельзя поддаваться ностальгии, иначе утонешь в зыбучих песках прошлого.

Элли Гриффитс, из книги «Переправа»

Сельхозмагазин «Шмидт и сын» находился в самом конце Пречистенского бульвара. Почти на набережной. Приехали туда утром на следующий день. Магазин был пуст. Летом, видимо, всякими цветами торговал, а сейчас стояли в углу сиротливо железные вилы, мотыги, лопаты. Кому нужны зимой? Плуга Пётр Христианович не увидел.

Хозяин, зевая, отворил дверь магазина, когда приехали ещё и закрыта оказалась. Дом почти такой же, как у печника, разве чуть пошире или длиннее, метров восемь на шесть, второй этаж так же сделан деревянным.

– У вас плуги есть? – не стал тянуть Пётр Христианович, дожидаясь пока герр Шмидт прозевается. Раз Шмидт, то по-немецки спросил. Подходящая фамилия у геноссе – Шмидт, это если на русский перевести – кузнец или слесарь, ну, тот, кто с металлом работает. А тут герр металлическим инструментом торгует, кузнецами и слесарями изготовленным.

– О, у вас южный акцент, вы из Баварии?! Земляк? – сразу пробудился хозяин магазина.

– Почти. Так есть плуги? – Брехт поморщился с досады, сейчас начнёт расспрашивать, а он про неметчину, что одну, что вторую ничего не знает. А уж про Баварию и подавно. Октоберфест, интересно, уже проводят или нет? На Theresienwiese[13] Брехт был и пиво пил, по усам текло. Вообще, немцы веселились от души. И веселье настоящее – заразительное. Нет, наверное, ещё не проводят. Там гид что-то про короля Людвига говорил, а Бавария станет королевством в 1805 году. В общем, ничего про современную Баварию, кроме слова «Мюнхен», Пётр Христианович не знал, так что лучше со скользкой темы свернуть.

– Герр Шмидт, мне нужен хороший железный плуг с отвалом. Мне сказали, у вас есть.

– Для земляков найдём. – Вот чёрт бы его побрал. Немец обниматься полез. Обнимашки, целовашки.

Брехт ведь в той жизни совсем рядом жил с этим местом. Пречистенский бульвар затем в Гоголевский переименуют. В выходные дни Иван Яковлевич как раз по нему прогуливался до Пречистенской набережной, вдыхая утреннюю свежесть. Потом, постояв у парапета и обойдя по кругу храм Христа Спасителя, шёл домой. Иногда по Патриаршему мосту переходил на другой берег Москвы-реки. Когда солнце бликовало в ряби серых вод, любовался этой игрой света. Давно, как давно было. Да и как не скоро будет. Взгрустнулось при воспоминании.

– Так что с плугом, герр Шмидт? – отстранился наконец от обнимашек Брехт.

Прошли под охи и ахи про Баварию на склад этого магазинчика. В углу среди других сельхозагрегатов стояло несколько плугов. Всё это было покрыто толстым слоем пыли и даже оплетено паутиной. Не оценили русские баре прогресса, зачем им. Крестьяне пусть сами об инструменте своём заботятся, а какой крестьянин может себе плуг железный позволить. Как, впрочем, и остальные железные инструменты. Что-то у себя в деревне ни у кого железную лопату Пётр Христианович не видел. Плотники были с железными топорами, ну, у них не получится по-другому, а крестьяне деревянной сохой вспашут. Да и лошадки у них под эту соху заточены, чтобы землю ворочать плугом, большие и сытые кони нужны.

Плуга было два. Один чуть больше, второй поменьше, но с какой-то хреновиной сбоку приделанной.

– Сколько стоят, герр Шмидт, эти чудесные плуги? – Нет, Брехт, конечно, знал, что товар, чтобы сбросить цену, нужно ругать, но тут случай другой. – Узнаю работу немецких мастеров. Такие чудесные инструменты могут делать только в Баварии, ну, может, Золинген… Нет, нет. Только в Баварии. Эх, Мюнхен и Зендлинг, там уже, наверное, весна началась. Девушки в белых чепчиках вышли на поля… – Брехт сделал вид, что утирает слезу.

– И не говорите, герр…

– Мозер[14], Петер Мозер. – Так гида звали, он хвастался, что это южнонемецкая фамилия. Точнее, нижненемецкая.

– Да не сын ли вы Карла Мозера, который женат на дочери Адольфа Вагнера Марте? – прямо подпрыгнул хозяин магазин.

Н-да, переиграл. Ну, теперь поздно отступать.

– Так вы знаете моего отца, герр Шмидт?

– Ну, знаю не то слово, но я провожал в последний путь вашего деда Клауса, даже нёс гроб. А вы какими судьбами в этой стране, герр Мозер?

– Хочу заработать немного денег. – А что – чистая правда.

– Да, деньги. Россия богатая страна, только вот здесь никому не нужны железные плуги или лопаты. Я ехал за тем же, герр Мозер, и вот почти разорён. Вы первый за два года, кого заинтересовал железный плуг. Сейчас распродам всё и вернусь домой. Не пошла торговля. Набрать бы денег на обратную дорогу.

Стоять! Бояться! Распродажа – это гут.

– Весь магазин продаёте, герр Шмидт? – чуть с ленцой и удивлением на немецкой роже спросил Пётр Христианович. Вот, сейчас надо показать, что просто интересно. Любопытство.

– К сожалению, и дом тоже. Говорю же, совсем ничего не покупают. Так вас интересуют эти два плуга? – И надежда в глазах вспыхнула, хоть и грустная.

– А сколько вы хотите за всё?

– Ох, если вы решили заняться торговлей сельхозинвентарём, то, как земляк и знакомый вашего покойного отца, хочу предостеречь. Не попадитесь в ту же ловушку, что и я. Россия богатая страна и здесь билет в театр может стоить пятьсот рублей, не меньше двадцати точно, а потратить сто рублей на плуг не нашлось ни одного человека во всей Московской губернии.

Ого, так папаша Мозер тоже гешторбен. Как там его? Карл. Царствие ему небесное.

– И тем не менее.

– Вместе с магазином, в смысле домом – семьсот рублей.

Брехт закрыл глаза, прикидывая. В газетах, что привёз младший Бауэр вместе с кедровыми орехами, было много объявлений о продажах домов. Запомнилось одно. Дом из саманного кирпича продавали за двадцать девять рублей, но это на окраине и одноэтажный. А тут самый центр Москвы и дом из настоящего кирпича. Да ещё полно железных инструментов. А, один раз живём. Хотя поторговаться стоит.

– Это на ассигнации?

– Помилуйте, дорогой герр Мозер, зачем мне в Минихе русские ассигнации… Ну, хорошо, я готов сбросить пятьдесят рублей, если вы и правда готовы купить дом и весь товар.

– Заверните.

Как там говорила Лизонька в «Горе от ума»: «Избави…» Нет, не так. «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Она, конечно, о приставании к ней Фамусова. Хватал служанку, видимо, за округлости и пушистости, но тут два мужика, не тот случай. Герр Шмидт опять полез обниматься и целоваться. Ну, хотел целоваться, к счастью, ростом не вышел, с плечом целовался.

– О, ты вырос даже выше своего отца, знаешь, как мы обзывали его в школе? «Долгий Карл». Ха-ха. Хнык. Хнык.

Пока запивали сделку шнапсом, пока знакомились с чадами и домочадцами и обед начался. Ну, свинина с тушёной квашеной капустой sauerkraut, куда без неё между приличными немцами. И ещё штрудли с чесночным соусом. Умеют, гады, готовить. Себе, что ли, повариху оставить? А, фрау Шмидт с дочерью готовила. Тогда не надо. Не, не, хоть дочка и стреляла глазами в богатого земляка. Страшна, как его Матрёна. Сморщенная какая-то и родинка большая на подбородке. Пусть едут и размножаются в Фатерлянде. Там эту фрау, как ведьму, не сожгут. Ведьмы, они красивые… Василиса Преблудная – правильная ведьма.

Потом пересчитывали серебро, потом стряпчего ждали. День и кончился, пришлось ещё стряпчему и взятку давать, чтобы «не ехать за бумагами в имение» господину Петеру Мозеру.

Событие пятьдесят пятое

«Жена не шкаф, подвинется», – говорит вероятная любовница, пытаясь втиснуться между каменной стеной и полной семейных ценностей стенкой.

Елена Ермолова

С герром Шмидтом договорились, что как съедет в течение месяца, так пошлёт гонца в Студенцы, там якобы герр Мозер работает пока управляющим у графа Витгенштейна. А на неделе Петер Мозер пришлёт обоз из десятка саней, чтобы вывезти всё железное и керамическое (горшки для цветов) в имение. Переночевал он у гостеприимного «земляка», а Тихон с Фролом опять поехали к печнику. Утром растроганный прощанием папаша Йохан вместе с сыном старшим, тоже Йоханом, дали Брехту пару советов. Плуги ещё можно купить в магазине у англичанина Parkinsonа на Кузнецком Мосту, да там же на Кузнецком можно, не опасаясь лихих русских людей, и перстень продать. Прямо рядом с магазином лимонника есть магазинчик ювелира из Нижних Земель Ван дер Линдена. Передавайте ему привет от папаши Йохана.

Кузнецкий Мост это прямо целая улица магазинов. Полно и ателье. На вывеске одного из них был нарисовал человечек в зелёной одежде и в тирольской шляпке. Пётр Христианович вертел головой, провожая проплывающую мимо вывеску. Надо будет после покупки плугов и продажи перстня туда заглянуть. Этих троих горе-разбойников, а так обычных дезертиров, туда отвезти и приодеть. В Петербург же с ними ехать. И там пару дел нужно будет обделать. Нужно платье, не бросающееся в глаза в столице. Что-нибудь, чтобы товарищи на купцов средней руки походили. Шубы из меха кротов это перебор будет, но и в том, в чём они сейчас, провернуть его задумку будет непросто. А ещё… Почему бы и нет?! Сшить на этих троих форму по типу, что он для своих диверсантов в сороковом пошил, копируя с формы спецназа двадцать первого века со всякими разгрузками и подобием бронежилета.

Сначала Пётр Христианович хотел заехать продать кольцо, денег-то кот наплакал осталось. А весною покупать семенной картофель нужно. Кстати, шестьсот пятьдесят серебряных рублей, которые отдал Пётр Христианович «земляку», это мешок денег. Рубль весит около 24 грамм, из которых серебра 18, а вся уплаченная сумма – это почти пуд. Целый мешок серебра. Хотел заехать к ювелиру этому голландскому Ван дер Линдену, что папаша Шмидт присоветовал, но первой на пути встретилась лавка англичанина Паркинсона. Трясучка бьёт человека, должно быть.

Остановил возок Пётр Христианович, похлопав Тихона по плечу, увидев описанную земляком вывеску с перекрещенными вилами и лопатой. Прицениться-то никто не мешает.

Полуподвал, как и у всех почти магазинов. И почти темно, инеем все низко сидящие небольшие окошки затянуты и грязным снегом ещё запорошены. И тишина, и пустота. Та же беда, что и у герра Шмидта, и так железные изделия, видимо, не сильно раскупают у лимонника, а уж зимой и подавно. Брехт прошёлся вдоль выставленных у стен лопат, граблей, вил, цепов для обмолота. У его крестьян цеп на кожаном ремешке и петле, перетрётся быстрее, тут даже спорить не о чём, но и ничего не стоит, а здесь на табличке стоит цена в три рубля. При цене пшеницы одна копейка за кило – получится, что за эту цепочку железную и крепление для двух палок нужно продать крестьянину триста кило зерна. Нет. Не в ту страну приехали господа торговать железными орудиями труда. Лопата стоит от пяти до десяти рублей, в зависимости от размера. В углу стояли стальная борона и плуг. Борона тридцать пять рублей, а плуг сорок пять. Плуг небольшой, чуть не игрушечный. Брехт его потрогал. Железо тонкое. Конструкция ладно, а сам лемех нужно ковать новый, потолще. В земле полно камней, с этой жестянкой далеко не уедешь.

– Есть кто? – крикнул Пётр Христианович, так и не дождавшись хозяина. И тут увидел его. Твою налево. Может, и не хозяин, но человек в штанах, шерстяной рубахе и фартуке лежал в углу за стоящими плотно граблями. И самое неприятное – под ним натекла целая лужа крови. Ну, скорбеть о жизни англичанина Брехт сильно бы и не стал. Может, даже это и хороший был дядька, вон, хотел отсталым русским «музжик» показать, что такое прогресс. Может. Но дело не в этом. Ему нельзя попадать в полицию. Он тут нелегально. Даже если в убийстве и не заподозрят, то императору бумагу отправят, а ну как в этой Истории всё пойдёт не так, и император останется у любовницы Лопухиной Анны Петровны в эту ночь. Утомится. И не задушат его. Придёт ему письмо, что граф Витгенштейн под видом купца проник в Москву, как отреагирует? Холерик же и самодур. Отправит на Колыму вместе с семьёй. Или в Иркутск, как декабристов. И без копейки денег. Нет. Валить срочно надо.

Разве что… Пётр Христианович огляделся. А зачем мертвецу плуг и борона? Паркинсон, он уже без них обойдётся. А артель «Свободный труд» нет.

А полицейские набегут? Эти как их «опер упал намоченный». Сейчас как хоть называются? Агент? Детектив? Что ж за беда такая, самых нужных кристалликов и не слизал.

Событие пятьдесят шестое

Дверь с замком опасна для слабых душ. Сильных дверь с замком делает только сильней.

Нельзя мародёрствовать. Это противоречит общечеловеческим ценностям. А общечеловек ли генерал-лейтенант Брехт? Сомнительно. Ну, ведь нельзя и чужого брать. Это уже Уголовный кодекс. А наглы бедных индусов ограбили и приедут на многих кораблях потом в Крыму Нахимова убивать. Павел Степанович погиб от пули английского снайпера вроде. Должны наглы ответить? А вот этот тут лежит – великий британец. Он за Нахимова нашего и ответит. Плугом и бороной.

– Тихон, твою налево, иди сюда быстрее. – Косясь на кровавую чёрную в полумраке лужу, конюх приставным шагом подошёл к стоящему возле бороны Пётру Христиановичу.

– В полицию нужно…

– Конечно. Бери борону с той стороны, понесли в сани.

– Сани…

– Эх, вы, сани, мои сани, сани новые мои. Тихон, ты чего, крови не видел? Ну, упал купец, носом кровь пошла. Сейчас товар заказанный заберём и поможем ему. Ты же свиней резал, видел кровь?

– Свиней?

– Это пиги, английская свинья. Всё, бери борону, понесли.

Кривоватой походкой, но подошёл цыганистый конюх, поднял борону. Вытащили, бросили в сани. Вернулись в полуподвал тёмный, взяли плуг и его загрузили. Брехт постоял и ещё за лопатами вернулся. Как картошку копать без лопат? Маципуру товарищ Мацепуро Михаил Ефремович ещё не скоро изобретёт. Без лопат вообще не вариант. Ага, ещё вилами выкапывать картошечку можно. Пришлось и за вилами вернуться. Не разорится гражданин Паркинсон. Что там шесть вил? Вообще, конечно, нужно бы посмотреть, кто и чем купца ненашенского приголубил, но играть в сыщиков настроения у Брехта не было. Теперь нужно срочно отвезти нажитое непосильным трудом к печнику и срочно рвать к герру Шмидту, создавать себе алиби.

– Тихон. Везёшь всё закупленное к земляку, и сидите все там тихо, как мыши под веником. А я завтра к обеду появлюсь и домой поедем. Как понял? Приём.

– Под веником, – Тихон закивал, держась всеми руками за вожжи. – Но, милая.

Брехт прошёл метров пятьсот и поймал первого попавшегося извозчика.

– Свободен, шеф?

– Сидайте, ваша милость. Куды?

Пётр Христианович назвал адрес своего нового дома на Пречистенском бульваре. Нет, это не номер дома. Нужно будет подсказать эту мысль Александру. Нет пока номеров домов.

– Дом двухэтажный на Пречистенском, где сельхозинструментом торгуют. Знаешь?

– Понятно. Сидайте.

– Быстро, но без вывала. – Вспомнил песню Брехт.

Ехать всего пять минут. Герр Шмидт, на счастье был дома.

– Герр Йохан, не приютите ещё на день меня, тут дела всякие появились.

– Почту за честь помочь земляку, тем более что и дом-то уже ваш, дорогой Петер. Вы вовремя, мы как раз собрались обедать. Что, вы купили плуг у этого английского пройдохи? – пропуская гостя в сени, поинтересовался старый немец.

– Нет, завтра собираюсь. Сегодня были другие дела.

– Разувайтесь. В доме тепло, натоплено. Любите тепло, герр Мозер?

Опять дочь глазки строила, варёный картофель подкладывая в миску Петра Христиановича. Титьками плоскими прижималась. Извините, nettes Mädchen[15], но не судьба. Was macht denn ein nettes Mädchen wie du an einem Ort wie diesem?[16]

Брехт проснулся от холода. Есть минусы у печного отопления. Если нет специально обученного истопника, что регулярно подкидывает дровишки, то к утру дом выстудится. Что и произошло.

Кофе не предложили. Пили какой-то травяной несладкий чай. Нету, или не любят? Ну, или попрятали дорогие продукты от «земляка». Немцы же экономный народ. А тут вон какой боров, точно объест. Стоимость чая зелёного – 10 рублей серебром за фунт. А он весь фунт и сжуёт.

Почти у самого дома, как только вышел Пётр Христианович на улицу, поймал извозчика на санях и попросил отвезти его к дому ювелира голландского Ван дер Линдена на Кузнецкий Мост. Приехали, по дороге даже в пробку попав, сцепились два возчика. Спустился Брехт в нишу в стене, где дверь была входная, и постучал. Дверь закрытой оказалась.

И сколько ни стучал граф в дубовые двери лавки, ему никто не открыл. Проезжали когда мимо магазина сельхозинструмента, то ни толпы, ни какого ажиотажа там Брехт не заметил. Разве что полицейский метрах в десяти от магазина стоял. Пётр Христианович порылся в памяти реципиента и своей, где в Москве в этом времени ещё могут купить такую дорогую вещь. Здесь в центре больше негде. Тут недалеко Тверской бульвар, там тоже должно быть полно магазинов. Погода хорошая, недалеко, почему пешком не прогуляться.

Глава 20

Событие пятьдесят седьмое

Ради денег люди готовы пойти на всё! Даже на работу…

Скорей бы стать богатым, чтобы всем говорить, что деньги не главное.

Считать деньги в чужом кошельке намного легче, если его отнять.

Пройду по Абрикосовой, сверну на Виноградную…

Есть же красивые названия у улиц, а тут… Пройду по Моховой, сверну на Тверскую, потом сверну на Тверской бульвар. Тьфу. Как это зарифмовать и спеть? Тут Шаляпин нужен.

Пётр Христианович, рассекая широкой грудью прямо стену из снежинок, что повалила с неба, быстрым шагом прошёл все эти улицы нерифмуемые и остановился у первого же ювелирного магазина на Тверском бульваре. Дом тоже был двухэтажным, но гораздо больше и весь кирпичный. Да и не врос в землю. Первый этаж был настоящим, не цокольным. И к входной двери вели ступеньки. А у дверей стоял наполовину уже занесённый снегом, как Дед Мороз, мужик в ливрее. Хорошая работа. Стоишь себе, как солдат в карауле, двери открываешь, а за это тебе, в отличие от солдата, медяки от хозяина капают. Снеговик в ливрее, видимо, и был солдатом отставным. Не так давно матушка государыня совершила великое деяние. Она ограничила срок службы рекрутов в армии двадцатью пятью годами. До этого рекрутчина была пожизненной. Мало кто доживает до стажа в двадцать пять лет. Но вот этот дожил и все конечности целы, только шрам через всю правую щеку. Сабельный?

– Чего надо? – поприветствовал этот вышибала графа. – Пивная вон, за углом.

– И ведь в рожу не дашь, – громко, чтобы товарищ расслышал, произнёс Пётр Христианович и шагнул на ступеньки.

По-лягушачьи произнёс:

– S’il vous plaît, Votre Grâce![17]

Обучен? Так а что – медведей на велосипеде учат ездить. И даже на мотоциклах. Может, денщиком у какого офицера был, от него и понабрался, и потому и жив остался?

– То-то. Mieux vaut tard que jamais[18].

О, и колокольчик бронзовый дзинькнул. Большой стеклянный прилавок и несколько шкафов-витрин, тоже стеклянных. И вдоль одной из стен у окна большой комод, заставленный посудой. Олово в основном, но и серебро поблёскивает с золотом. Красота. Аж самому захотелось Петру Христиановичу чего такого приобресть в свой удел.

Продавец и хозяин, видимо, в одном лице, вышел из-за прилавка и поклонился. Брехт обернулся. За ним в генеральской форме никого не стояло, да и в камергерской не много было товарищей. Пуст был магазин.

– Месье… – Пришёл, чего уж тянуть.

– Жан Клодт, – снова поклонился пузырёк. Мелкий и толстенький. И улыбающийся во все… щёчки.

– Ван Дам? – чисто на автомате спросил у него граф, сравнивая мускулистого актёра с этим любителем сладкого.

– Нет, просто – Жан Клодт, к вашим услугам.

– Chaque personne a sa propre voie[19]. – Брехт достал из кармана чакчир, пришитого рядом с лацбантом под довольно широким поясом, перстень и положил на раскрытую ладонь. Поводил ею перед носом «Жанклота».

– La beauté est le pouvoir![20] – Потянулся к вещице хозяин магазина.

– La beauté c’est l’éternité qui dure un moment[21]. – Прямо сами слова с языка срывались. Граф, видимо, почитывал. И пописывал… в стол. Когда горшка рядом не было.

– Это перстень Екатерины Второй, и я хочу продать его за огромные деньги.

– Императрицы, да, скорее всего, это возможно. И что, ваше сиятельство, заставляет вас расстаться с такой ценной вещью? – Схватил перстень толстячок.

Ваше сиятельство? Так он знает Витгенштейна? Нет, верните назад и дайте все кристаллы слизать. Так нечестно.

– Chaque personne a sa propre voie[22]. – И рожу задумчивую надо сделать. От повторения фраза менее красивой не станет, тем более прошлый раз в бороду говорил.

– Может, господин граф, хочет пока просто заложить этот перстень? Потом ваши финансовые дела поправятся. За небольшой процент…

– Нет, боюсь, что мне долго не бывать больше в Москве. – А что, чистейшая правда.

– Ну, как хотите, ваше сиятельство. Если вы не против, то я его осмотрю внимательно через лупу. Нет, нет, я ни в коем случае не сомневаюсь в ваших словах, ваше сиятельство, но вдруг там есть клеймо мастера. Изделия некоторых мастеров стоят дороже. Вы не против?

– L’habitude est une seconde nature[23].

– Как точно сказано! Я не задержу вас, пока можете посмотреть на товар, для мадам Эмилии подойдут вон те серьги с янтарём, к её лучистым глазам.

С-сука! Если жену зовут Антуанетта и у неё голубые глаза, то этот, с позволения сказать, «товарищ» тратил деньги с небольшой зарплаты не на жену и имение, а на лучистые жёлтые глаза. Она ещё, чего доброго, вирусным гепатитом С болеет. Не видел у здоровых людей жёлтых глаз Брехт. Эх, ваше сиятельство, мать вашу, ваше сиятельство. Распущенность до добра не доведёт. Блин, как бы тут в центре Москвы не повстречаться с этой Эмилией. Если его Ван Дам так легко опознал, то уж Эмилия и подавно узнает. Ноги нужно срочно из Первопрестольной делать. Не работает маскировка.

Лупу смешную месье Жан в глаз не вставлял. Взял со стола обычную, здоровущую линзу, оправленную в сверкающую бронзу или латунь и на такой же латунной вычурной ручке.

– О-ля-ля. – Ювелир отстранился и посмотрел оценивающе на графа.

– Ля-ля-о? – Мотнул головой Брехт, вопрос изображая.

– Вы же знаете, кто сделал корону для коронации императрицы Екатерины? – Отложил лупу Ван Дам.

– Сейчас вы подтвердите мою догадку. Этот перстень сделал сам…

– Поздравляю вас, ваше сиятельство. Это и в самом деле работа знаменитого Иеронима Позье – ученика самого Бенуа Граверо. – Граверо, нарицательная потом станет фамилия, гравировка. Точно большая ценность этот перстенёк.

– Я же вам говорил, – развёл руками как ни в чём не бывало Пётр Христианович.

– Вы не передумали, ваше сиятельство, может, вы всё же заложите этот перстень, я возьму небольшой процент. Всего три, хорошо, два с половиной процента в месяц. В таком случае я готов дать за перстень триста рублей серебром, если вы всё же настаиваете на продаже, то готов вам дать четыреста рублей серебром.

Брехт задумался. Этот Позье, очевидно, на самом деле кумир у ювелиров и ценность перстня с годами серьёзно возрастёт. Сможет ли он его выкупить и потом, скажем, передавать как семейную реликвию, вон же, сын Лев скоро вырастет. Смешно. Передавать. Есть такой известный французский наполеоновский генерал Антуан Лассаль, так он сказал, ладно, скажет вскоре известную фразу: «Гусар, доживший до тридцати четырёх лет – дрянь, а не гусар». А его тушке сейчас тридцать третий пошёл. Год остался. Правда, реципиент доживёт (дожил), хоть и весь израненный, до сорок третьего года. Ну, так он бо-о-ольшой генерал.

– Хорошо, – принял решение Пётр Христианович, – пусть будет залог. Только целый мешок серебра мне не нужен. Если перевести на ассигнации, то получится пятьсот?

– Зачем же вам ассигнации?

– Месье Жан, представьте меня вышагивающим по Москве с мешком серебра за плечом.

– Понимаю, понимаю, ваше сиятельство. Золотые пятирублёвики размер, конечно, уменьшат мешка, но это тоже приличная ноша. Хорошо, ассигнации так ассигнации, вам покрупнее или помельче?

– Помельче. Синенькие пятирублёвики и розовые десятирублёвики, больше не надо. Мне кое-что нужно будет прикупить, и там крупная ассигнация станет проблемой. – На самом деле, крестьянин приедет покупать мешок картошки со сторублёвой деньжищей при цене пуда картошки не больше пятидесяти копеек. Та ещё картина получится. Достойна кисти Верещагина.

Бумажные деньги дешевеют с огромной скоростью, и к концу войны в 1814 году будут меняться на серебро один к четырём, но ему не надо ждать до четырнадцатого года. Все деньги артель его истратит за следующие два месяца и инфляция этих денег не коснётся.

Месье Жан Клодт отслюнявил мятые-перемятые бумажки. Они и деньгами-то не смотрелись. Хрена ли Наполеону их не подделывать, такую ерунду любая типография напечатает, никакой защиты. Единственная защита, которую придумали нонешние умники, так это то, что подпись на настоящих ассигнациях была выполнена вручную, а у Наполеона будет типографским способом. Их, кстати, довольно легко будет отличить. Они будут напечатаны на бумаге гораздо более высокого качества. Это как скрепки на поддельных военных билетах, по которым СМЕРШ шпионов изобличал. Из нержавейки сделали или хромированными, не важно, главное принцип тот же, более качественно сделанная вещь. На самом деле это миф, подхваченный писателями. Стопроцентное враньё. Точно известно, что страницы немецкого зольдбуха были так же скреплены скобкой, сделанной из обычного металла, и они тоже ржавели. Есть куча фотографий этих зольдбухов со следами ржавчины. Возможно, этот миф родился из-за того, что в первые месяцы войны немецкие диверсанты были снабжены документами, на которых скрепки ещё не успели окислиться, как у большинства наших военнослужащих. Новоделами были. Ладно, чёрт с ними, с немцами, далеко до них. Не удастся дожить и проверить.

А вот про подделку купюр нужно подумать.

Нужно будет Александру Павловичу посоветовать создать «Экспедицию заготовления государственных бумаг» (ЭЗГБ), на которой и должны будут изготавливаться все бумажные денежные знаки России и гербовые бумаги для официального использования, на восемнадцать лет раньше. Сейчас единственная защита это водяной знак. Для промышленно развитой Франции это не проблема совсем. Водяной знак делается очень просто и секретом это ни для кого не является.

Когда изготавливают бумагу под денежные банкноты, металлический сетчатый валик вдавливают на поверхность бумаги. Предварительно валик покрывают имеющим структуру сетки металлом с рисунком. Когда этот валик вдавливают на поверхность бумаги, из которой потом и будут изготавливать денежные купюры, на участке вдавливания бумага становится чуть тоньше, поэтому параметры поглощения и пропускания света меняются в том месте, где наносится рельефное изображение. Называется этот способ – филигрань. Вот и весь секрет нанесения водяных знаков.

С пухлой пачкой ассигнаций через пять минут Брехт выходил из ювелирного магазинчика. Стоял, рассовывал всё же объёмную пачку по разным карманам, что ему специально на внутренней поверхности тулупа пришили, когда мимо него прошли двое ахтырцев. Что-то в них было не так, Брехт зажмурился, пытаясь понять, но память угрюмо помалкивала. Форма была унтер-офицерская. Перчаток белых кожаных не было. Что же? Пётр Христианович брёл от магазина и всё не мог вспомнить. Потом плюнул и пошёл в свой новый дом. Там нужно было взять демидовский золотой штуцер и отнести его в оружейный магазин. Ну, это уже после обеда. И это последнее, что держало его в Первопрестольной. Продать штуцер и можно домой ехать. Программу максимум даже перевыполнили.

Событие пятьдесят восьмое

Чужое не возьмёшь – своего не будет.

Николай Фоменко

Немцы опять накормили квашеной, а потом тушёной капустой с жирной свининой, нет, вкусно, конечно, но не третий же раз за три дня. Пельмени их, что ли, научить готовить?

Полежав для завязывания жирка на лавке в отведённой для него комнате, граф почти заснул, но тут в мозгах как прояснило. Даже на лавке подскочил.

Косички у ахтырцев этих, прошедших мимо него и зашедших в магазин к ювелиру, отсутствовали. Не было трёх косичек на их головёнках. Две должны были быть на щеках и одна на затылке. Их не было. Рожи были гладко выбриты. Ещё и усов не было. Да, не все офицеры носили эти косички, но вот унтер-офицеры точно все. Это как отличительный признак, что ты гусар. Может, тоже для защиты первые гусары себе заплетали. Когда непосвящённый человек смотрит на гусарский наряд, то он думает, что вся эта вычурность для красоты. Ничего подобного. Все эти витые шнуры, это как кольчуга. Они защищают от удара саблей. Плотный этот витой толстый шнур тяжело перерубить. Особенно если удар будет скользящий. Точно так же и кивер. Это очень прочная конструкция из толстой кожи, в том числе и её трудно перерубить лёгкой саблей. А закреплён он на голове специальными ремешками, которые обшиты железными чешуйками, и они оберегают лицо гусара от бокового удара. Ментик тоже не зря вешается на плечо. При атаке он развевается и скрывает истинные размеры воина. Удар противника приходится по ментику и за счёт всё тех же шнуров получается скользящим. А ташка прикрывает ногу.

Ладно, бог с ними, с настоящими гусарами. Эти были ряжеными. Не он один, оказывается, инкогнито в Москву прибыл.

Нужно было идти продавать штуцер. Брехт выбросил пока из головы ахтырцев и стал спускаться на первый этаж. Штуцер был плотно завёрнут в кусок войлока тонкого, а потом в ткань. Эдакий тубус получился, и неясно, что там внутри. В магазине о чём-то разговаривал с незнакомым Брехту немцем Йохан Шмидт. Немцем, так как разговор вёлся на языке Гегеля.

– Гутен таг, – кивнул собеседнику хозяйскому Брехт.

– О, герр Мозер. Это Клаус. Он сейчас рассказал мне ужасные вести. – Подскочил к Мозеру баварец.

– Что-то с императором Священной Римской империи германской нации и королём Германии Францем II?

– Да чтобы он отправился в ад быстрее. Нет. Клаус рассказал, что вчера на Кузнецком Мосту ограблено сразу два магазина. И представляете оба они… Ну, это те магазины, куда я вас направил. Магазин сельхозинструмента этого англичанина Паркинсона и магазин ювелира из Нижних Земель Ван дер Линдена. Представляете, пока мы с вами обедали, их обоих убили и ограбили. И ладно бы ювелира, это понятно, там полно дорогих вещей, но кому понадобилось грабить моего конкурента – этого противного, прости господи, земля ему пухом, Паркинсона. Какой смысл грабить лопаты. Да одно кольцо у голландца стоит дороже, чем десятки лопат. Но вот герр Штольц говорит, что магазин вынесли полностью, ни одного гвоздя не оставили, ни одной лопаты. Даже вилы вынесли.

– А вы не заходили сегодня к ним? – как-то подозрительно глянул на Мозера Клаус Штольц. Или показалось. Немцы, они вообще все подозрительные.

– Да, я стучался к господину Ван дер Линдену, но никто не открыл, и я пошёл в другой магазин на Тверской бульвар. Н-да, на самом деле интересно, кому нужны лопаты? Нет. Мне вот нужны, но убивать за лопату… И в самом деле – проще убить или ограбить просто ювелира, за золотую табакерку можно выменять несколько десятков лопат.

– Вот и я об этом же. Странное и убийство, и ограбление, – поддержал его герр Шмидт.

– А ювелира тоже убили? – полюбопытствовал Брехт у герра Клауса.

– Да, перерезали горло и вынесли почти весь товар.

– А ведь я пару минут тарабанил в его дверь. Неужели никто ничего не видел? – «поразился» герр Мозер.

– Говорят, что там видели незадолго людей в мундирах. Ахтырских гусар. Но это ерунда, мало ли господа офицеры зашли в ювелирный, чтобы купить подарочки своим мамзелькам, – махнул рукой герр Штольц.

– Ахтырцы? – В голове Брехта щёлкнуло. Ахтырцы неправильные прошли мимо него в ювелирный магазин, где он заложил кольцо. Бежать туда уже поздно. Часа два прошло. Если они убили Ван Дама, то их и след давно простыл вместе с награбленным. Ох ты, а ведь там его будущая семейная реликвия осталась. Кольцо этого самого Иеронима Позье. Обидно. Нужно было продавать. Продешевил. Но сходить-то туда надо и убедиться в правильности догадки про ряженых ахтырцев.

– Так говорят, – кивнул Клаус Штольц.

– Да, дела! Ладно, господа, у меня дела. Пойду. Что творится в этой дикой стране! Что творится!

Брехт сразу понял, что зря паниковал. Он как раз подходил к магазину Жана Клодта, когда оттуда выходила семейка, не бедная. У крыльца их поджидал такой же почти крутой дормез, как у него, с четвёркой приличных лошадей, не фризы, но высокие и мощные. За руки двух девочек держала, очевидно, глава этого семейства – мамаша. Высокая женщина в шубке. Муж был ниже ростом и шёл позади жены и дочерей, а за ним, видимо, слуга семенил, тащил что-то, в тряпку завёрнутое. Вазу какую?

Выходит, Брехт ошибся и ахтырцы здесь…

Стоять! Бояться! А как всегда в романах ограбления описывают? Сначала грабители приходят на разведку. А если это была разведка? Если это разведка… А когда тогда они пойдут на дело? Завтра? Ну, до завтра нужно дожить. Пока нужно своими делами заняться. Пётр Христианович прошёл мимо магазина Ван Дама, подивившись в очередной раз полузасыпанному снегом ливрейному вышибале. Снег валил всё так же, засыпая Москву. Через два дома от ювелирного находился оружейный магазин. Туда Брехт и направлялся.

Глава 21

Событие пятьдесят девятое

Приехал к торгу Роман, привёз денег полон карман.

Обманом барыша не наторгуешь.

Дорожиться – товар залежится; продешевить – барышей не нажить.

Гусары – это своеобразный спецназ этого времени. Как там, в будущем, анекдот будет про стройбат? Им даже автоматов не дают, одни лопаты. Вот и в этом времени гусары вооружены только саблей. До шашек военная мысль ещё через полвека доберётся. И здесь Брехт вполне ускорить процесс и прогресс может. Его же через несколько месяцев в Реальной истории пошлют на Кавказ. А шашка как оружие от горцев и перекочевала. Первоначально вообще была эдаким мачете для рубки лозы. Ну, если всяким википедиям верить. Шашка прямее сабли и немного короче, и рукоять у неё другая, там просто эфес и нет гарды, а потому – вытаскивать из ножен быстрее, и можно, в отличие от сабли, шашкой не только рубящий удар наносить, но и колющий. Почему бы Петру Христиановичу Витгенштейну не затрофеить несколько шашек и новоиспечённого графа Аракчеева уговорить вооружить ими свой полк. Кроме сабли у гусар сейчас есть два пистолета. Но это скорее сигнальное, чем боевое оружие. И вот тут Брехт тоже может чуть поменять историю. Он же помнит всё про способ ведения боя красноармейцами Первой конной, разработанный командиром конного корпуса Красной армии во время Гражданской войны Борисом Думенко, которого Троцкий расстреляет по выдуманному обвинению. В одной руке шашка, во второй револьвер. Пока противник нацелился с тобой в рубке мериться мастерством, выпусти ему пулю в живот, пусть попробует произвести два процесса одновременно – фланкирование и переваривание свинца.

Ещё гусар берегли от бездумных наскоков на солдатские цепи, ощетинившиеся штыками, их отправляли добивать уже бегущего противника. Но тут тоже нормальный пистоль не помешает. Пуля быстрее любого коня.

Кстати, слово гусар венгерское и историки до сих пор спорят о его происхождении, даже венгерские историки. Сходятся в одном – произошло слово от двух венгерских слов «гус» – «двадцать» и «ар» – «подать». Там каждый двадцатый дворянин должен был стать кавалеристом во время войны или похода куда за зипунами. В Венгрии XV века гусары – это те же самые, что и сейчас – легковооружённые всадники. А по второй версии – гусарам в Венгрии выплачивали военное жалованье в размере 20 монет (дукатов или кроненталеров, интересно), и некоторые филологи переводят «ар» как «плата».

С мыслями о пистолетах для гусар Пётр Христианович и зашёл в магазин оружейный на Тверском бульваре.

Здесь ливрейного мужика со зверской рожей у дверей не было, и ступени вели вниз, как у большинства домов и магазинов этого времени, а не вверх. В магазине даже колокольчика на дверях нет. Совсем не боятся. Пётр Христианович прикрыл дверь, потопал сапогами, снег сбрасывая с них, и огляделся. Прилавка как такового не было. Перед ним находился большой, даже большой-большой, дубовый, судя по текстуре дерева, стол и на противоположной его стороне на венском стуле восседал прилизанный типчик. Француз, не иначе. За типчиком была стена, увешанная оружием, а с двух сторон были полки, на которых лежали футляры. Ну, это понятно, там пистолетные пары. Кто там самый главный у лягушатников мастер по пистолетам – Жан Лепаж? Или он ещё не главный?

– Месье ищет что-то конкретное? – приподнялся хозяин магазина. Понятно, француз. Вот ведь какая пронырливая нация.

– Да, я хочу вас разорить, – с кровожадной улыбкой ответил ему Пётр Христианович на языке Есенина и Мандельшт… Просто Есенина.

– Qu’est-ce que ce? Que dites-vous?[24] – Развёл руками типчик.

Вот ведь шантрапа[25]. Приехал, понимаешь, торгует тут, деньги из страны выкачивает и даже не собирается русский учить. Ладно, на днях Пётр с Аракчеевым увидится. Нужно возбудить в нём волну патриотизма. Должен закон внести, хочешь торговать в России – сдай экзамен на знание русского. А, и русского мата ещё!

– Monsieur, je suis là pour vous ruiner![26] – Опять свёл брови к орлиному носу Брехт.

– О-ля-ля! – как-то невесело засмеялся. Боитс-са.

– Effrayant?[27] – еще больше насупился Пётр Христианович.

– Вам что-то нужно, месье. Вы мой конкурент. Вы торгуете оружием? – Ага, проняло лягушатника.

– Да, я торгую оружием. – Пётр Христианович положил на прилавок свой тубус и развернул его, извлекая на свет божий золотой штуцер.

Месье взял его аккуратно в руки, повертел. Постукал ногтём по золотым частям. Осмотрел перепаянную мушку. Вынул и осмотрел шомпол, он, кстати, был из стали, но с золотым набалдашником.

– Это замечательный образец тульских мастеров. Откуда он у вас, месье…

– Мозер. Петер Мозер. Взболтать, но не перемешивать.

– Что, простите, перемешать, месье Мозер? – поплыл совсем француз.

– Я говорю, я тут надолго в вашем магазине, торговаться будем. Вы бы озаботились большой кружкой кофе, с сахаром, только сахар не перемешивайте. Люблю, знаете, когда допиваешь его, а снизу самая сладость, – охотно пояснил ему Брехт.

– Хм. Месье шутит?

– Какие уж шутки… – Пётр Христианович демонстративно с себя остатки снега стряхнул. – Зябко на улице. Самое то для большой чашки горячего кофею.

Месье попереваривал сентенцию на смеси русского и французского. Что-то не вспомнил граф, как «зябко» по-лягушачьи.

– О, вы хотите горячий кофе. Согреться!

– Ну, я так и сказал.

– Антуанетта, – заорал себе за спину оружейник.

Ох, ты, ёшкин по голове. У него тоже жену зовут Антуанетта. Но это всё, что может связывать этих двух женщин. У Витгенштейна высокая красавица полячка в жёнах, с четвёрочкой, голубыми глазами и роскошными блондинистыми волосами, а у несчастного «оружейного барона» худая плоская мымра с лошадиной рожей и каштановыми паклями, да ещё и с усиками, тоже каштановыми. Да разве можно будет пить из кружки, которую держала в руках эта… Ну, чего поделать, правда, зябко.

– Пока ваша красавица жена сделает нам кофе, может, обсудим покупку вами у меня этого штуцера. Я понимаю, что это плохой штуцер. Из него нельзя стрелять и убивать наших врагов французов, но, может, вы всё же захотите купить его за какие-нибудь смешные, небольшие деньги. – Подвинул отложенное тем ружьё Брехт назад к французу.

– Хм. Вы смеётесь надо мной, месье. Это золото. – Товарищ снова ногтём постучал по замку.

– Да, это оружие не для войны. Но я выстрелил из него несколько раз, и теперь оно бьёт очень точно. Пули уходили вправо, и мой кузнец перепаял мушку. Теперь он попадёт французу точно в грудь. Этот штуцер подарил мне Николай Демидов. Он изготовлен на его заводе в Туле. Там есть клеймо мастера.

– Да я вижу. Это очень дорогое оружие, месье Мозер. Оно стоит не меньше ста рублей.

– Смешно, месье, оно стоит пятьсот рублей. Там одного золота полкило. Не говоря о том, что дерево это не берёза. Отнюдь. Это – малайский падук. Самая дорогая древесина из пород деревьев, которые имеют общее название – красное дерево. Привезено с Бирмы. Понюхайте, оно всё ещё пахнет кедром – это отличительный признак именно этих деревьев. – Всю эту галиматью ему Николай Никитич Демидов рассказал. Брехт даже записал, чтобы не забыть. Слова-то все незнакомые.

Француз, а чего это он не представился, ладно, отомстим, Брехт, галочку себе поставил, так француз безымянный снова взял штуцер и правда понюхал.

– А, чувствуете лёгкий аромат кедра, месье…

– Буфе. Марсель Буфе. Да, что-то есть. Но пятисот рублей этот штуцер не стоит. От силы двести, только ради вас, месье, двести двадцать. – Он решил поторговаться. Ох, зря.

– Точно, месье Буфе, он не стоит пятисот рублей серебром, он стоит восемьсот рублей на ассигнации.

– Но это больше, чем пятьсот рублей! – после минутной заминки вычислил очевидное оружейник.

– Ну, то ваши проблемы, следующая цифра будет ещё больше.

– Так ведь не торгуются, месье Мозер. Люди называют цену и приходят к компромиссу.

– И я куплю у вас примерно на сто рублей разного оружия, может и больше.

Событие шестидесятое

Узнав, почём фунт лиха, немного поздно торговаться.

Попили кофе, слабоват и запаха почти нет. Эта швабра французская экономить на нём вздумала?! За это время приходило трое покупателей, один раз байроновского вида молодой человек купил пару дуэльных пистолетов. Ох-хо, погибнет же завтра. Ну, меньше дурачков от него родится. Потом зашёл купец, скорее всего, и купил штуцер, при этом стал коситься на всё ещё лежащий на прилавке золотой штуцер Брехта, даже попытался к нему пухленькую ручонку протянуть, но Буфе резко его со стола смёл. Третий просил пистолет. Тоже купец. Зачем ему один? Сейчас все пистолеты парами покупают. Даже гусары по два возят. Они помещаются в седельных кобурах – «ольстрах», именуемых в России также «ольстрядями». А эти сумки или кобуры прикрываются «чушками» (специальными матерчатыми накидками). А тут один решил пистолетик купить. Недоброе чего-то задумал, либо застрелить кого решил, либо сам застрелиться. Вольному – воля.

В результате с негражданином Буфе сторговались за шестьсот пятьдесят рублей ассигнациями и Брехт покупает на сто пятьдесят рублей оружия. Это не тривиальная сумма для самого начала ХIХ века. Пара пистолетов с латунным прибором оценивалась в 3 рубля, с железным – 2 рубля 50 коп. Прибор – это ствол. Латунный считается надёжней, он не ржавеет.

Брехт выбрал себе пару с отделкой серебром и слоновой костью работы самого мастера Лепажа за тридцать пять рублей. Купил обычную офицерскую кавалерийскую пару за пять рублей с чуть удлинённым стволом, целых триста тридцать миллиметров, если переводить с дюймов и линий. А потом так, на всякий случай, поинтересовался у месье Буфе, а нет ли каких супер-пупер необычных пистолетов.

– Вам хочется песен, их есть у меня, – почти дословно возопил прилизанный «оружейный барон». – У меня есть несколько диковинок, брал, думал, в России заинтересуются, но люди здесь не склонны к экзотике, им подавай, чтобы без осечек, да понадёжней. Уже и отчаялся продать. Хотите взглянуть на эти образцы оружейной мысли?

– Конечно. – Мало ли, вдруг чего дельного измыслили «мыслители».

– У меня есть многозарядные пистолеты: двуствольные, с поворотными стволами, с вращающимся барабаном и даже с веерообразным положением стволов. Этот удивительный пистолет известен под грозным названием «Рука смерти». А ещё у меня есть пара многозарядных одноствольных пистолетов-эспинолей с накладными зарядами, последовательно расположенными в стволе, и несколькими пороховыми полками по длине ствола. Очень сложное в применении оружие. Но им можно стрелять несколько раз без перезарядки. А вот это на самом деле шедевр оружейной мысли, месье Мозер. Вот смотрите, – и француз принёс из самого дальнего угла шкатулку, раза в два больше обычной. – Смотрите, наши оружейники придумали интересный способ увеличить скорострельность. У этой пары отделяемые стволы: ведущая часть ствола соединяется с каморой на резьбе, и перед выстрелом стрелок заряжает камору, две каморы, пять, даже десять, хотя там уже будет большой нагар на стволе, а затем крепит к ней ствол. В результате можно сделать до пяти выстрелов в минуту. Пистолет переламывается вот так. – И месье Буфе переломил пистолет.

– Ни хрена себе, – Брехт прямо глаза выпучил. Выходит, всё украдено до нас. По существу это не ствол никакой, а самый настоящий патрон металлический. Только не смогли додуматься, как предотвратить прорывание пороховых газов и вот такой хитрый способ нашли. Стоять! Бояться! А если по этому принципу наделать штуцеров по образцу арабских мелкокалиберных карамультуков. Да полк, вооружённый такими винтовальными пищалями, всю наполеоновскую орду под Березиной положит. Ни один не пересечёт границу. Стоп. Понятно, что это очень дорого. Очень-очень дорого. Но на одну решающую битву денег, которые он намеревается у будущего свата позаимствовать, хватит. И на уральском заводе Демидова заказ разместить подальше от посторонних глаз. Даже тысячи и не надо, сотни хватит. По пять выстрелов в минуту. Пятьсот. Десять минут – и полка нет. Ладно, двести штук. Ряд самых метких стрелков палит по переправляющимся через реку французам, а пять рядов заряжают эти стволики или патроны.

– Кхм, и кто сделал такую непонятную и ненадёжную штуковину? – Вот тут точно интерес к этому оружию показывать нельзя.

– О, это тоже творение нашего мастера Жана Лепажа, но именно эта пара – это копия, что изготовил ваш мастер Иван Пермяк.

– Пермяк это фамилия или местонахождение мастерской? Есть другие данные?

– Нет. На шкатулке написано, вот смотрите: «Иван Пермяк» 1800 год.

Пётр Христианович достал свою железную линейку с переводом в миллиметры. Никак не мог пока перестроиться на английскую метрическую систему и на русскую пофигистическую, где нет точных цифр. Получилось следующее. Калибр пистолета – 15,5 мм (то есть это шесть линий), длина ствола – 300 мм, длина всего пистолета – 485 мм, масса около полутора килограммов. Ложа, скорее всего – ореховая. Нужно обязательно найти этого Пермяка.

– А нет, уважаемый месье Буфе, у вас пистолетов винтовальных, с нарезами?

– Вы коллекционер, месье Мозер?! Хочу вас обрадовать. Есть у меня три таких пистолета, пара английских и один восточный, страну не скажу, возможно – Афганистан.

Забрал и их Пётр Христианович, а до заветной суммы в сто пятьдесят рублей ещё приличное расстояние.

– Давайте, месье Марсель, теперь посмотрим так называемые «каретные» пистолеты. Или «дорожные», маленькие, одним словом.

Посмотрели. Было у француза их десять пар, самых разных калибров, начиная примерно с двенадцати миллиметров. А одна пара опять Брехта поразила. Это был «карманный» пистолет калибра 11,5 мм и массой грамм триста всего. И это опять был для этого времени прорыв. У пистолета не было деревянной ложи – ствол и ударно-кремнёвый замок смонтированы на металлической колодке. Немного на «парабеллум» смахивает, только маленький. При этом замок смонтирован, как у пистолетов будущего, по центру и имеет крышку, защищающую стрелка от вспышки пороха на полке. Предусмотрел мастер неведомый, опередивший свое время на век целый, что все-таки из карманного пистолета стреляют не с вытянутой руки, а от бедра или от груди. Забрал эти пистолетики Пётр Христианович с удовольствием.

Ещё на сумму в сто пятьдесят рублей не набралось покупок.

Граф прошёлся вдоль стены с развешанным оружием. Ничего не впечатлило. Пока до угла не дошёл, там не повешенное на стену, а приставленное к шкафу с какими-то кинжалами, стояло нечто непонятное. На ружье или винтовке не было в замке места для установки кремня, и рядом висел на шнурке запасной приклад.

– На самом деле, месье Мозер, эта вещь вас, как коллекционера, заинтересует – это знаменитый пневматический штуцер итальянца Бартоломео Жирардони. – Пританцовывал за спиной оружейник. В туалет, наверное, хотел. А, Семён Семёныч, на горшок.

То есть это первая воздушка. Причём даже в далёком будущем подобных вещей не делают. Насколько помнил Брехт, эта вещь многозарядная, в магазине двадцать круглых пуль. Читал про эту диковинку Иван Яковлевич, сейчас мэтр Бартоломео сбежал в Австрию и вооружает своими воздушками пограничную стражу своих врагов. А запасной приклад, это и есть запасной баллон.

– А насос есть? – Про насос тоже читал. Самая слабая часть этого оружия, нужно качнуть полторы тысячи раз, чтобы создать необходимое давление. Кстати, ещё и не держит этого давления резервуар, после пятого выстрела давление падает и остальные пули вреда противнику толком не наносят. Так, трата времени и пуль. Зато вещь почти беззвучная и совершенно бездымная, не определить, откуда стреляли.

– Да, месье Мозер, у меня полный комплект, недавно привезли имперцы. И насос, и запасная колба, и пулелейка, и кожаные прокладки в специальной баночке, и набор инструментов для разборки ремонта штуцера Жирардони. Но это гораздо дороже тех тридцати рублей, что остались от ваших полутора сотен. Мне весь комплект обошёлся в шестьдесят рублей. И я же должен продать его хоть с небольшой, но выгодой. – Сделал вдохновенное личико месье Марсель.

– Шестьдесят один рубль.

– О! Опять ваш странный торг. И опять я в нем проиграю. Даже начинать боюсь. Пусть будет шестьдесят пять рублей на ассигнации. Себе в убыток.

– Заверните, зачем же мне обижать такого честного торговца, как вы, мэтр Буше.

Просиял «мэтр» и стал вытаскивать и правда кучу всяких сумочек с запчастями к воздушке.

Пётр Христианович стоял, осматривал прилавок, и тут ему на глаза попалась бочечка деревянная, прикольная такая. В фильме советском про Робинзона Крузо в таких он порох с потерпевшего бедствия корабля перевозил.

Наверное, и здесь порох. Стоп, там Робинзон выбросил половину пороха, потому что он намок. Дебил, селитру извлечь из пороха легче лёгкого. Или пока не умеют?

– Месье Буше, мне ещё нужно пару бочонков пороха и несколько килогр… фунтов десять свинца.

– Нет проблем, сейчас всё вынесу.

– Месье Буше, а у вас есть подмоченный порох? – наблюдая, как вытаскивает из подсобки этот прикольный бочоночек с порохом, поинтересовался Пётр Христианович.

– Это просто несчастье. Пришла партия из Английского королевства и все десять бочонков подмочены. А ведь порох стоит очень дорого.

– И сколько вы хотите за подмоченный порох?

– Половину цены. – Вот же ж гад.

– Четверть. Сейчас будем снова торговаться до смерти, вы же «торговец смертью». Ха-ха. А цена, кстати, какова? Ну, четверть цены?

Уезжал Пётр Христианович на больших санях, что предоставил ему вместе с лошадкой месье Буфе.

Вообще непонятно, в чём проблема с подмоченным порохом. Три четверти и основная цена пороха – это калиевая селитра, которая отлично растворяется в кипящей воде. Потом нужно просто выкипятить воду, ну или остудить, и тогда кристаллики сами будут оседать, на верёвке, скажем. А если селитру калиевую смешать с сахаром, то получится… Много чего можно сделать. Дебил был Робинзон. И вообще, гад, Пятницу потом продал. Потому в СССР вторую часть его приключений и не публиковали.

Глава 22

Событие шестьдесят первое

Никогда не давай имени живому существу, которое ты не собираешься держать у себя или которое ты собираешься съесть.

Дебора Боэм

В эту ночь Брехт опять ночевал у «земляка». Домой было поздно ехать, тридцать с лишним вёрст при таком снегопаде, это квест. Да и вечер уже. Это не запрыгнул на «гелик» и не топанул педаль газа в пол, выжимая под двести кэмэ. Двадцать минут, и дома. Нет, лошадка, снег почуя, плетётся рысью как-нибудь, бразды пушистые взрывая, ногами в них же застревая, ямщик уснул на облучке, пропил кушак он в кабаке.

Навеяло. Спал – не спал, а ворочался. Мысль покоя не давала. Мысль-то правильная, но рискованная. То ли итить за этой мыслью, то ли не итить, так, по древу растечься, помечтать, да и плюнуть. И что на левый бок на жёсткой лавке повернёшься, что на правый, всё не спится. Мысль простая была, как доказательство теоремы Лагранжа о конечных приращениях. Приращениях, это ключевое слово. Хотелось прирасти капиталом. А всё проклятые ряженые «ахтырцы». Позавчера они обнесли ювелира на Кузнецком Мосту, зачем-то кроваво перерезав ему горло. Не гуманно же. Просто сунули бы кинжал в глаз или в сердце, нет, пошли по пути Тарантины. Лужи крови им подавай. Потом ещё зачем-то убили Паркинсона тем же способом. Наверное, хотели посмотреть, как у него конечности дёргаются. Юннаты, блин. Дак ещё и лопаты у бедняги забрали. Ладно, оставим это на их совести. А вчера они сходили на разведку к хорошему знакомцу графа фон Витгенштейна ювелиру Жану Клодту не Ван Даму. Понятно, что сегодня утречком, но не с самого сранья, они пойдут на дело. Опять ножичком по горлышку. А золото и прочие табакерки в мешок. И на улицу… И их там будет ждать… Сани хорошие. Но не тройка, по Москве на тройке не сильно разгонишься, улочки кривые, узкие и снегом завалены.

И среди табакерок может оказаться и будущая семейная реликвия светлейших князей Витгенштейнов. Обидно, понимаешь. Нужно ребят остановить. Не проблема послать Тихона к полицейскому, что видел Пётр Христианович на Кузнецком Мосту, пусть расскажет о подозрительных гусарах ахтырских.

Хотя повяжут Тихона для допроса, а он при пятом ударе мордой об тейбл расскажет, что они с графом… Нет, такой хоккей нам не нужен. Тогда второй вариант. Они (ахтырцы) должны подъехать и стоять не очень далеко от ювелирного магазина. Пётр Христианович повернулся на правый бок и попытался вспомнить, а стояло ли чего рядом с магазином Ван Дама, когда мимо него прошли гусары без косичек. Нет, с этой стороны ничего не было. А с другой… Повернулся граф на левый бок. Были какие-то повозки. Или это ему хочется, чтобы были. А ведь точно были, он тогда ещё вскользь подумал, что вот та белая лошадь, запряжённая в сани, слишком хороша для крестьянина. Итак, есть, возможно, зацепочка. Товарищи, а все гусары друг другу товарищи, это слово от польских гусар и пошло, а у них потом уже Ленин своровал, приедут на санях, и в них будет запряжена высокая белая кобыла. Нужно «товарищей» скрутить, прямо на центральной улице Москвы и, загрузив в их же сани, отвезти в «каретник» к печнику бывшему графскому и там допросить, где их логово и где хабар с прошлого дела. Где, мать вашу, лопаты?! Ах, не брали, а где золотые табакерки? И на тебе в носопырку, чтобы больше не нюхал чужого.

Для этого дела с учётом того, что гусары эти ряженые кровушку легко пускают, нужны помощники. Замечательный способ проверить в деле Семёна Тугоухого и его трёх подельников. Брехт их про себя Ивашками называл. Одного звали Иван Зайков и второго Иван Первых. Пацанчика тоже перевезли в дом к печнику Демиду. Было ему лет десять. Нормальный пацан, прилично одет и даже вши по нему не ползают. Его Тугоухий ещё осенью подобрал на Москве, тот милостыню просил, говорит, что родители и братья с сёстрами от холеры померли. И он один остался. Отец был якобы столяром. Брехт сильно его не расспрашивал, успеет ещё. Видел-то мельком пару раз.

Паренька звали тоже Иван. Три Ивашки, блин, как их одного от другого отличать? Младшему Ивашке тоже своя роль в начинающем слагаться плане в голове у Петра Христиановича отводилась. Он должен стоять на углу Тверской и прибежать предупредить Брехта и Тугоухого, когда появятся ахтырцы. Теперь оставалось только добиться согласия Семы Тугоухого и его бандочки на осуществление этого экса. А с другой стороны, они же дали согласие поучаствовать в нескольких делах Петра Христиановича, чем это не дело?

А вот Тихон в этом деле был лишним, слишком много будет всяких нехороших вещей знать о Брехте. Напьётся где и начнёт рассказывать. Нет, точно Тихона брать на дело нельзя. Пусть в дорогу собирается. Решил Пётр Христианович предотвратить нападение мнимых ахтырцев на ювелира – и сразу полегчало. Лавка больше такой жёсткой не казалась, бац, и вырубился, и проснулся, когда на Москве петухи заголосили. Это только название, что Первопрестольная, да столица бывшая, а так деревня деревней с коровами, курями, козами и с петухами, естественно.

Быстро перекусив, Пётр Христианович погнал ещё по сумеркам на пойманном по дороге извозчике к Демиду. Там народ уже тоже проснулся и занимался кто чем. Но в основном просто из угла в угол шлялись. Чемоданное настроение у всех, граф же вчера сказал, что все дела закончились и пора домой собираться, вот все и ждали отъезда.

Брехт махнул им рукой и позвал с собой на улицу Семёна. Рассказал ему о своих предположениях насчёт «ахтырцев» ряженых.

– Не слышал ничего такого? – Может, тут, как в Европе, в средние века гильдия воров есть, и они все друг друга знают. Ну, или проще, сбывают же они куда-то награбленное. Может быть, там пересекались с этими «гусарами».

– Нет, вашество, ничего не слыхал. Так если они ограбили ювелира, зачем им снова магазин грабить? – Долго мотал головой Тугоухий. Интересно, почему так называют. Нормально слышит человек.

– Давайте быстрее собирайтесь. Поедем на наших санях. Возьми полешко хорошее, одного нужно оглушить и живым взять. Спросим, где они хранят награбленное, и зачем на второй магазин покусились. Поторопитесь. Кто их проклятых знает, во сколько они туда припрутся, а нам нужно там всё разведать.

Событие шестьдесят второе

Имена «Сократ» и «Платон» похожи: и то и другое – имена.

Людвиг Витгенштейн

Ванга из графа фон Витгенштейна, как… свинья в апельсинах. Это ещё крупно повезло, что тепло относительно на улице. Снегопад с ветром тоже закончился. Лёгкий морозец в пять градусов или около того и солнышко. А так бы за день на свежем воздухе дуба дали. Пётр Христианович в сапогах вообще мог простыть. И так пару раз, поручив Ваньке младшему прибежать за ним в первую очередь, если ахтырских коричневых гусар увидит, уходил погреться в ателье сначала, где, покопавшись в материалах, выбрал два больших отреза английской шерстяной ткани, покрашенной в зелёный цвет. Оттенки были разные, один так вообще замечательного болотного цвета, второй поярче, цвета травы молодой, но если сшить камуфляж, просто нашивая кляксы травяные на первый материал, то получится вполне нормально. Коричневый кусок ткани тоже был, но небольшой, тем не менее граф и его купил. На кляксы и всякие манжеты хватит. Брехт первоначально хотел заказать костюмы для своих боевиков сшить здесь в Москве в мастерской мадам Роже, но те называли недельные сроки, а сидеть неделю в городе граф не мог, да и не хотел. В деревне полно дел, а тут просто опасно для него и для семьи его пребывание. В любой момент можно встретить знакомого, который проболтается, что видел его в Москве, а то и специально побежит в полицию. Брехту скудноватая память от реципиента осталась, кто этого Витгенштейна знает, сколько он успел врагов себе наплодить, вон с двумя уже столкнулся. Хорошо, что хорошо закончилось, однако вечно везти не может. Пора и честь знать. Погостили. Вот бог – вот порог. И зря он, что ли, всяких там швей да вышивальщиц напокупал, пусть пользу приносят. Сошьют одежду и камуфляж по его эскизам. А то назад их продаст или на коровник – коровницами (schönes cowgirl[28]), нечего дармоедов плодить. Эксплуататор он или рядом проходил.

Второй раз зашёл погреться в магазин, где торговали чаем и кофе. Чашку одну выпил чаю еле тёплого с пироженкой, и это за целый день. Зато купил себе две фунтовые бумажные коробки китайского зелёного чая и одну коробку кофейных зёрен. Теперь ещё нужно мельницу изобрести. Можно и в ступке растолочь, но эффект не тот. Крутишь ручку механического чуда и наслаждаешься ароматом, доносящимся из мельницы. Не графская работа мельницу крутить? Так это и не работа, а удовольствие.

Ахтырцы так за день и не появились. Нет, ахтырских гусар было полно, они шастали по улицам Москвы туда-сюда, но это были настоящие, и Брехту приходилось отворачиваться и прятать лицо в большущем воротнике тулупа, чтобы его не узнали. Тогда Пётр Христианович решил, что бандиты эти хитрые и специально выжидают конца работы ювелирного магазина, чтобы взять выручки побольше, но те так и не появились. Ван Дам закрыл магазин свой, и здоровяк в ливрее ушёл с крыльца, предварительно ставни на замки затворив. На втором этаже дома Жана Клодта зажглись свечи, и Брехт дал команду операцию сворачивать. Неудачливые антикиллеры погрузились в сани и рванули в дом к печнику, греться и обедать. Н-да, и обедать, и ужинать, и файфоклокать. Есть хотелось жутко.

Эх, пельмешков бы горяченьких с майонезом и кетчупом.

– Простынем. Нужно срочно в баню, – с порога стал раздавать указания Пётр Христианович.

– Так вторник, не топили, – попытался съехать Демид, но увидев в глазах графа непоколебимость, сдался и пошёл топить баньку. Вот печник же, а в бане не мог себе нормальную печь соорудить, топилась по-чёрному. Оно, может, так и быстрее получается, но копоти внутри, словно не в баню пришёл мыться, а на смолокурню пачкаться.

Пришлось и водочки хапнуть. Зато спал Пётр Христианович как убитый. Даже петухи не разбудили. Разбудил Сёма Тугоухий.

– Вашество, рассвело давно, вы говорили, что сёдня снова пойдём.

– Пойдём. – Брехт сел на лавку, выпутываясь из одеяла лоскутного. Думал всё же, простынет, так вчера намёрзся, но в горле не першило, в голове не гудело, лоб испариной не покрывался. Жив ещё курилка. Говорят, на фронте простудой не болеют. Может, и не врут.

Перекусив варёной курицей с пятью куриными же варёными яичками, довольно крупными, гоп-компания опять погрузилась в сани и поехала к ювелирному магазину на Тверской бульвар. И чуть не опоздали. Только расположились у соседнего здания, как из Тверской показалась та самая белая высокая лошадь, запряжённая в парадные красивые сани. Брехт прямо почувствовал, как всё тело адреналином наполнилось, слюна солёная стала.

– Сёма! Они! Двигаем. Работаем, как договаривались. Ваньки, страхуйте. Подгоняйте лошадь нашу вплотную к их саням. Чтобы закрыть со стороны улицы.

Народу было много на Тверском бульваре. День, как и вчера, выдался тёплым и солнечным, и публика вышла по магазинам пройтись и променад устроить, обновками хвастаясь. Пётр Христианович покрепче взялся за рукоять ножа. Это была та самая финка, что он отобрал у дезертира Сёмы. У самого Тугоухого была в руках приличная палка. Что-то типа биты из будущего, даже рукоять, чтобы удобнее держать, Семён себе выстругал.

Не ошиблись, из возка этого вылезли два унтер-офицера в коричневых ментиках, надетых в рукава. Косичек у лжеахтырцев не было, как не было и усов, на лице щетина трёхдневная примерно. А ещё и сапоги короткие, как у егерей. И не боятся же попасться на глаза настоящим ахтырским гусарам, расквартированным в Москве.

Брехт подходил к своему чуть быстрее Семёна, тому нужно было обходить сани. Он чуть замедлил шаг и подождал, когда Тугоухий подойдёт на расстояние, достаточное для удара. Позади уже слышалось, как подъезжают их сани. Пора. Пётр Христианович шлёпнул левой рукой по ментику коричневому. С силой так, ахтырец аж присел и стал разворачиваться.

– Петька! Ты?

Событие шестьдесят третье

Давайте не поддаваться спокойствию и сохранять панику!

Крестьяне не хотели сеять панику, но больше сеять было нечего.

В самый последний момент, когда этот разбойник начал к нему лицом поворачиваться, Пётр Христианович передумал его убивать. Пацан совсем, это не щетина пробиваться у него начала, а первый юношеский пушок. Граф разжал пальцы, что сжимали рукоять финки в кармане, вытащил пустую уже ладонь, и по дороге организовав из неё кувалдных размеров кулачище, апперкотом хлёстким отправил пацанчика ряженого в объятия Морфея. Чтобы не упал «ахтырец», Брехт его успел левой поймать за опушку серую ментика и, выровняв, приобнял правой, как старого друга.

– Пойдём, Петька, утомился, на ногах не стоишь, – громко для окружающих, на всякий случай, сказал Пётр Христианович и не больно тяжёлую для него тушку прикорнувшего налётчика подтащил к своим саням. Раз, и Ивашки уже скручивают руки парня и засовывают того под медвежью шкуру. Минус один.

А вот у Сёмы вышло не так благостно всё. Не знал, что ли, что кивер и удар сабли французской выдерживает. Он смялся и слетел с головы второго «ахтырца» от удара дубиной, но кроме дезориентации никакого вреда коричневому гусару не нанёс. А второй удар, так вообще, больше вреда принёс, чем пользы. Сёма не запаниковал, вновь замахнулся и повторил удар, но в это время «ахтырца» качнуло, и удар дубиной не по голове бедовой пришёлся, а по плечу. «Ахтырец» заверещал, явно ключицу ему Сёма переломил. Брехт подскочил и хуком слева отправил гусара в нокаут. Уже вокруг стали люди визжать. Нужно было срочно линять.

– Семён, бери вожжи и уезжаем! – Граф поднял со снега «ахтырца» и забросил его одним рывком в их понтовые санки, сам заскочил следом и заодно впечатал коленом в нос начинающему опять блеять разбойнику. Лошадь взвилась на дыбы и дёрнула с места в карьер. Хорошая лошадка – резвая. Пригодится в хозяйстве. От рывка они с «ахтырцем» свалились под сиденье, но Пётр Христианович быстро выпутался из пол своего же длиннющего тулупа и сел на сиденье, контролируя «ахтырца» и ситуацию вокруг. В голове мысль билась: сейчас привезут этих товарищей к Демиду, и окажется, что это какие-то настоящие «ахтырцы», кои из-за вшей на голове косички отстригли, а на настоящие сапоги им денег не хватило, вон егерские и напялили. Весело будет.

Ехать недалече, но граф ещё вчера, когда доводил до дезертиров план операции «Табакерка», строго-настрого запретил ехать прямо к дому Демида в случае удачного захвата товарищей, и главное, по разным маршрутам добираться, обязательно покрутившись по периферийным улочкам. Сейчас, оглянувшись назад после того, как вырвались с Тверского бульвара на боковую улочку, сплюнул. Их сани с Ивашками по пятам следовали за ними. Пётр Христианович замахал на них рукой, показывая, что свернуть надо, но у тех в глазах только круп их белой лошадки, видимо, был. Рукомашества графского не заметили. Как они вообще продержались на нелегальном положении в Москве целых полгода, да ещё грабили кого-то? Полный непрофессионализм и отсутствие хладнокровия и дисциплины, ещё и серого вещества в голове маловато. И как с такими помощниками проводить те две операции «Возмездие», что он задумал. В Петербурге и полицейских больше и просто всяких гвардейцев на лошадях по городу фланирует. Сразу попадутся и сдадут командира. Может, и хорошо, что сейчас смертной кары нет.

Всё же пришли в себя после второго поворота Ивашки и промчались дальше, за расписными санями не свернув. Хоть теперь рассмотреть можно стало, преследует ли их кто или нет. Повезло или правильный расчёт, но никто за «антикиллерами» не гнался. По улицам ехало полно и карет на колёсах, и саней, и просто конных, в том числе и ахтырских гусар, но целенаправленно за ними никто не скакал, размахивая плёткой и крича: «Держи вора». Попетляли немного. Потом Брехт велел Сёме перейти на шаг, ещё немного покрутились по улицам Москвы. Пётр Христианович бы заблудился – ни указателей, ни номеров домов. Самое смешное, что и Сёма заблудился. Повернулся к графу с испуганной физиономией и проблеял:

– Заплутал я, вашество.

Брехт проверил «ахтырца», тот всё ещё был без сознания, потому велел Сёме остановиться и узнать дорогу.

– Только спрашивай, как на Тверскую попасть. – Дёрнул Брехт уже направляющегося к стоящим у ворот распахнутым саням.

– Понятно, вашество. – И трясётся. Вот бог помощников дал.

Через час подъехали к дому Демида. Ворота открыл младший Ивашка. Вокруг ни спецназа ФСБ, ни ОМОНа, да даже просто любопытных не крутилось. Можно сказать, что первый этап операции «Табакерка» пусть не на пятёрку, а на четвёрку с минусом закончился.

Что ж, пора переходить ко второй части. Патетической.

Как там, у Тимура Шаова: «Идет перформанс под названьем “Возрожденье страны”».

Часть вторая – «Патетическая». А у нас перформанс будет называться «Возвращенье Сатаны».

Глава 23

Событие шестьдесят четвёртое

Странный русский народ… Скотину по головам считает, а правительство по членам.

Как надо дознание проводить? Чего уж, все в будущем знают. Книги читали, фильмы смотрели. Главное правило допроса с пристрастием – субъект должен быть голым. Во всех же книгах написано, что голым людям правду скрывать тяжелей, куда её засунешь, если на тебе нет ничего. Кроме этого человек должен увидеть, что спрашивающий его гражданин – совершеннейший псих, и ему оторвать от вас какой кусок – это удовольствие. От психов тоже правду тяжело скрывать. И про добрых и злых полицейских, без сомнения, все читали. Только это люди двадцать первого века начитанны, а в начале девятнадцатого таких интересных книг ещё нет. Там «Декамерон» про обманутых монашек, да сказания про Бову-королевича. Шахерезада ещё. Словом, добрые сказки.

Заехали в ворота, Ивашки бросились распрягать белую кобылу, или лошадь. Есть разница. Кобыла уже рожала. Проверять Брехт не собирался, но лошадка ему нравилась. Высокая, стройная и совершенно белая. Вчера Тихон, когда Брехт упомянул про белую лошадь, чуть не лекцию ему прочёл:

– Вашество, белых коней на свете почти не существует. Рождаться они могут любого цвета, да хоть вороными, но почему-то быстро седеют, и это поседение не имеет никакого отношения к старости. Кони таки с возрастом становятся всё более и более по цвету близки к белому.

– Подожди…

– Ваша правда, вашество. Сам не видел, отец говорил, бывают очень редко белорождённые лошади, уже родившиеся полностью белыми. Таки имеет белую шерсть и розовую кожу, а которые седеют, у тех кожа серая, а ещё могут быть голубые глаза у них. Очень редкая масть. Я ни разу не видел. Отец сказывал. Ещё он сказывал, что должно прям в утробе матери, может, седеют. Не, знаю, не видел. Чубарых видел. У…

– Подожди…

– У…

– Тихон, твою налево, мысль мне пришла! А если чисто вороную лошадь скрестить с белой, то чего получится?

– Не знаю, Вашество. Может, серая в яблоках, может, чубарая, а может, и вороная. А может, и белая.

– Ладно, Мендель, ясно всё с тобой. Будем действовать методом проб и ошибок.

Сейчас Ивашки бросились распрягать белую кобылу и прятать сани в каретник, а младший Ивашка вертелся вокруг Петра Христиановича, когда он вытаскивал из саней покалеченного Семёном ахтырца. Граф отволок его, придерживая под мышки, тоже в каретник, с глаз долой, и выпрямился, дух перевести и план допроса спланировать, а Ивашка подлетел к гусару и стал его осматривать.

– Вашество, так он богу душу отдал, – отскочил от ахтырца пацан.

Брехт бросил планировать и склонился над разбойником, потрогал шею, ничего не нашёл там бьющегося. Открыл ему глаза. Ну, учили же. У недавно умерших зрачки широко открыты и не реагируют на свет. Эхе-хе. Этого уже не допросишь. Зрачок шире не придумаешь, и на него полоска света как раз попадает, а он не сужается. Трупак. Отлетела душа в ра… Ну, уж у разбойника и душегуба, и без покаяния, в рай не попадает душа. Да и чего ей там делать? Скучно в том раю. Что там интересного? Ни попить, ни покувыркаться. Ходить по садам и философские беседы вести. Скука смертная. Нету в христианстве пряника. Не придумали апологеты. И с кнутом всё не просто. В аду будут черти на сковородке жарить. Так что, в этот самый ад вместе с телом и живой попадаешь, все рецепторы при тебе остаются? Душа, она же нематериальна. Ей пофиг на нагревание. Тоже маху дали апологеты.

Да и ладно. Этот «ахтырец» мёртв. Умер, пока в санях его по Москве-матушке катали. Должно быть, сломанная ключица аорту там проколола или лёгкое, или от болевого шока умер. Теперь не спросишь, а с патологоанатомами сейчас непросто. Хотя, может, в полиции и есть? Но в полицию решил Брехт его не везти. Вечером, раздетого, без мундира, вывезут в лес и прикопают в снегу. Весною будет «подснежником».

Младший душегуб, ряженный под гусара, был неподалёку, сидел с противоположной стороны этого сарая или каретника и подвывал. Немного похоже на творение Гектора Берлиоза «На смерть Гамлета». Барабанов только не хватает.

– Семён, снимите с гусара этого одежонку. Только аккуратно, костюмчик может пригодиться ещё. Да и с крестника своего тоже сними. Только так, чтобы этот не видел.

Тугоухий, чего-то бубня под нос, удалился, а Брехт снова над планом допроса задумался. Задача становилась тяжелее, нет возможности добиться правды от одного, отрезая от второго кусочки. Стоять! Бояться! А почему нет?! Есть у вас план, мистер Фикс? Да, теперь у меня есть план.

Парень визжал и брыкался, но получив несколько ударов от Сёмы, сдулся и позволил освободить себя от чужого мундира. Сжался в комочек, чего-то пряча между ног и руками прикрываясь. Ничего там особенного не было. Пётр Христианович подошёл к бывшему гусару и спросил:

– Где форму взяли?

– Господи Исуси, иже…

– А ну, прекратить. Смотри, гадёныш, я сейчас знаешь, что сделаю? Я отрежу ухо у второго ряженого ахтырца и заставлю тебя его съесть. Если не съешь, то отрежу ухо уже у тебя и заставлю всё равно съесть. Потом, в случае если не договоримся, то отрежу ту финтифлюшку, что ты там прячешь, и всё равно заставлю тебя съесть. Ну а если не договоримся и тогда, то пойду проделаю ту же шутку со вторым. – Брехт сделал паузу, дожидаясь, пока голенький парнишка осознает всю пагубность игры в молчанку.

– Господи Иисусе…

– Не получилось, ну, ладно. Сам напросился. – Пётр Христианович подошёл к невидимому из-за двери второму разбойнику и, достав из кармана не понадобившуюся финку, отчекрыжил у трупа ухо. Вытер лезвие о волосы бедолаги и вернулся к парнишке.

– Ешь, – протянул ему трофей.

– А-а-а! – и так минуту целую, пока Брехт не пнул его.

– Где форму взяли?

– Убили двух гусар, Господи… – опять пнул. – Ироды!

– Это начало только. Где награбленное у ювелира позавчера?

– Господи Иисусе.

– Я пойду, второе ухо отрежу, а ты пока это ешь, вернусь, не съешь – у тебя отрежу. – Брехт бросил окровавленное ухо душегубу мелкому на колени.

– Что ты хочешь? Ирод! – Подскочил как ужаленный «ахтырец».

– Где то, что вы забрали у ювелира и англичанина?

– Не скажу. – И руками прикрылся, ожидая, что Брехт его ударит. Надо было, но сдержался.

– Ухо ешь! – Граф обогнул дверь и подошёл, отрезал от покойника второе ухо, потом подумал и заверещал, будто ему больно.

– Теперь на очереди твои уши, у него больше нет. – Брехт бросил в забившегося в угол душегуба второе ухо.

– Господи… Это всё брат. Он убивал! Я не убивал. Скажу где, только пообещайте отца и Таньку не трогать!

– Да у вас семейный бизнес?! Плохо как. Нельзя брать чужое. Ладно, говори, где награбленное?

– В дому у нас в подполе в кадке с капустой. Только тятьку и Таньку не трогайте.

– А дом где? – А как их не трогать? Ну, хотя…

– На Воздвиженке.

– Лошадь откуда?

– У гусар, которых Сёма убил, была, и конь ещё каурый.

– Он где? – Что-то ему на разбойников с именем Семён везёт. Нехорошее имя. Не будет таким сына называть.

– В дому.

– Проводишь?

– А вы Таньку с батей не тронете? – И сопли по пушку своему размазывает.

– Ну, если они выдадут всё, что вы забрали у ювелира и торговца инструментом. Стоять. А раньше вы не промышляли?

– Нет. Раньше Сёма мясником робил, а потом не стали его нанимать, он напился и хозяина бычка побил, тот печёнку не хотел отдавать.

– Водка – зло.

Чубарый конь…

Событие шестьдесят пятое

– А бабы у вас в аду имеются?

– Ну а как же без них?

– И что? Симпатичные хоть?

– А зачем нам в аду уродины?

Артём Каменистый,

из книги «Демон-самозванец»

Граф задумался. Отошёл от паренька и стоял, поглядывая на белую лошадь. Красивая. Нет, не об этом думал. Думал, что нужно на эту Воздвиженку срочно ехать. Пока отец крёстный этих братьев разбойников не запаниковал и не бросился в бега с неизвестной Танькой. Воздвиженка, это ведь рядом совсем, улица в районе Арбата. Нужно туда срочно выдвигаться. Вот только как бы соседей не переполошить. Самому полицейским в руки попасть тоже не хотелось. И Сёму с Ивашками на это дело одних отправлять нельзя. Они там, с их везением и умением, точно дров наломают.

– Сёма, подбери этому душегубу чем прикрыться. Нужно срочно ехать за награбленным, там у этих двоих братьев-разбойников отец ещё есть. Как бы он, этих сыночков не дождавшись, не пустился в бега с награбленным. Да, и мешок не забудь. Нужно этому гусару ряженому на голову мешок натянуть, чтобы он не узнал, где его держали. Запрягай назад лошадей. Снова на двух санях поедем. Погодь, и упряжь приготовь запасную, там ещё один конь есть, его тоже заберём. Золота много. И под него крепкие мешки посмотри, найти надо.

Как ни спешили, а еле в час уложились. Пока лошадей в сани запрягли, пока нашли какие-то обноски у Демида для младшего разбойника. Потом долго искали, во что старшего новопреставленного раба божьего завернуть, не везти же по Москве его в исподнем. В результате ничего путного не нашли и завернули в попону. Придётся там оставить и новую потом купить Демиду. Потом мешки искали. Золото – вещь тяжёлая, прохудившиеся и гнилые не подойдут, прорвутся сразу. Пришлось вытряхивать в кормушки три мешка с овсом, лошадёнке Демида приготовленных. Тоже потом придётся прикупить, а то объели бедного печника.

Наконец, надели Трофиму, так звали младшего из братьев, на голову мешок и тронулись.

– Ты, покружи немного, чтобы этого душегуба запутать…

– Вашество, так не проще их потом всех на дворе ихнем и порешить, зачем врагов оставлять, да и на самом деле душегубы же, – стал учить его уму-разуму Тугоухий.

Н-да, прямо в воздухе переобулся, а сам, интересно, чем полгода промышлял? Гувернёром работал?

– Нет, Сёма, пусть с ними Господь разбирается. Кроме того, они полезное дело сделали, там должно потом им зачесться. Они англичанина убили. Вот ты сколько англичан – врагов наших злейших – убил?

– Никого я не…

– Не мельтеши. Всё, поехали. Блин, Сема, я же сказал мешок ему на голову надеть. Почему всё два раза повторять надо.

Выехали. Брехт сел в сани с Трофимом и ножиком того по дороге щекотал, когда тот что-то мычать начинал в мешке. Когда покружили немного и оказались на этой Воздвиженке, Пётр Христианович с ахтырца ложного мешок снял и спросил:

– Куда ехать? Показывай. – Н-да. Так себе видок, мешок был из-под овса и на дне всякой мякины и мусора полно, теперь всё это было на голове душегуба малолетнего.

– Вон дом в два поверха. – Ткнул пальцем этот домовой.

– Не бедно вы жили. Чего в разбойники-то подались?

– Да…

– Это риторический вопрос. В смысле не отвечай. Так, Трофим, не забудь, как договаривались. Постучишь, отец откроет, и сидите тихо, пока мы не уедем. Будешь верещать ты или отец, и придётся вас к Господу нашему на суд отправить. Ты не спеши туда. Очень сильно я сомневаюсь, что ты в рай попадёшь. Тебе теперь всю жизнь нужно добрые дела делать и грехи замаливать. – Сани остановились возле ворот такого же почти дома, как тот, в котором Демид жил. Цокольный этаж из кирпича, а верхний деревянный.

– Приехали, – начал вытаскивать из саней «ахтырца» граф. Ноги на всякий случай ему развязывать не стали.

Событие шестьдесят шестое

Так как собственной смерти отсрочить нельзя,

Так как свыше указана смертным стезя,

То и плакать об этом не стоит, друзья.

Омар Хайям

Очень плохое место для тайной операции. Не самый центр Москвы, конечно, но рядом он совсем и народу и на транспорте, и пешеходного полно. Улица вся заполнена санями, даже несколько карет на колёсах есть, одна, которая как раз мимо проезжала, какому-нибудь князю принадлежит, покрашена в красный цвет и местами бархатом обита, так это снаружи, внутри, видимо, вообще парча. Не видно, занавески на окнах. Карета ехала не спеша, и Пётр Христианович запаниковал, когда она рядом с ними остановилась. Оказалось, что тревога ложная, просто колесо в сугроб въехало и забуксовало. Пришлось крикнуть Брехту двух Ивашек и вытолкнуть этот Rolls-Royce современности из сугробика. Не создавать же пробку прямо у ворот «тятьки». И ведь даже не обернулся кучер, спасибо сказать, не говоря уж о седоках, что скрывались за занавесками, там мужской баритон ржал, даже не заметили, что им помогал из сугроба выбраться будущий главнокомандующий русской армии и «Спаситель Санкт-Петербурга».

– Стучи, – Пётр Христианович дождался, когда роскошная «движимость» чуть отъедет, и вынес на руках из саней младшего сынка «тятеньки». Поставил перед воротами и показал в руке финку.

– Батя! – парень несмело стукнул пару раз в мощные ворота.

– Ещё раз и погромче, – подтолкнул Трофима граф через минуту, так и не дождавшись результата.

– Батя! – Не, сильно громче не получилось и на этот раз.

Брехт почему-то ожидал, что сейчас ворота эти дубовые распахнутся настежь, и они туда на санях с бубенцами въедут, ну, хоть и без бубенцов, но въедут. А тут всё, как всегда, пошло не по плану. Отворилась калитка небольшая в этих воротах и в щёлку просунулась лохматая и бородатая голова. Пётр Христианович при словах этого «ахтырца» ряженого «батя» и «тятенька» почему-то представлял себе седого сгорбленного дедушку – божьего одуванчика, Трофим этот всё время просил его не трогать. А там морда эта, не знавшая николи парикмахерской, почти на одном уровне с мордой графа и седой отнюдь не была, была чёрной как смоль.

– Трофим, – морда начала улыбаться, узрев младшенького, но тут же это дело прекратила. Тот был в салопе, а не в форме коричневой, без шапки был, замусоренный и рядом страшная бородатая орясина в тулупе лыбилась.

Бац. Это калитка попыталась закрыться, но за секунду до этого Брехт, понимая, что сейчас произойдёт, толкнул в щель сынка. Бац. Это Трофиму по ушам прилетело. Прилично так прилетело. Он даже не заверещал, охнул и кулём на порог свалился. Пётр Христианович его перешагнуть не мог – с той стороны на дверь давил тятенька. Тогда граф чуть отступил и что есть силы врезал ногой по калитке. Батяньку отбросило. Дверь впечаталась в ворота и пошла назад, но опять с головой Трофима встретилась. Бац. Брехт снова пнул дверь и вломился на этот раз во двор, успел, пока дверь открытой была.

«Старинушка» сидел на попе посреди двора и лапал рукою по снегу. Ух ты! Тесак. Приличный такой и ухоженный, сверкает заточенным клинком. А у Петра Христиановича всего оружия – финка в кармане. Некогда было раздумывать, Брехт вытащил нож и заученным движением отправил его в полёт куда-то в сторону горла «батяньки». Туда-то и попал. Лезвие почти полностью вошло в горло и перерубило там всё что можно. Гортань так точно. Потому «тятенька» не закричал, тревогу поднимая, всех соседей на этот беспредел посмотреть созывая, а булькал кровью и остекленевшими глазами смотрел на что-то у графа за спиной.

Брехт обернулся. Там, свесившись через порог калитки, лежал Трофим. Ничего, оглушило, наверное, дверью. Пётр Христианович повернулся назад к отцу этих разбойников. Тот лежал на спине, а из горла продолжала на снег кровь чёрная вытекать. Н-да. Неудачно в гости зашли.

Нужно было, пока соседи и прохожие шум не подняли, срочно заводить сани на двор и ворота с калиткой закрывать от любопытных взглядов. Что граф и проделал. Первым делом он втащил Трофима внутрь и прикрыл калитку, на засов её запирая. Потом осмотрел двор. Двое саней спокойно влезут. Приличный двор. И убран, ни сугробов, ни яблок, ну, навоза конского. Как там Муромов пел? «Яблоки на снегу, конь тут прошёл недавно, я так же не могу». Две только субстанции мешали саням разместиться на дворе. Посреди этого двора лежал в луже, теперь совершенно красной крови, переставшей впитываться в снег, здоровенный косматый и совершенно мёртвый мужик. Парок от неё (крови) шёл. Мерзкое зрелище. Брехт сплюнул, ну совершенно не входило в его планы «тятеньку» убивать. Тем более Трофиму обещал. Пришлось взяться за воротник сюртука и оттащить с прохода, и вообще, с глаз долой, в промежуток между домом и баней «Крёстного отца».

Крови натекло прилично. Лужа целая получилась. Она частично растопила снег и продолжала расширяться. Брехт осмотрел двор, выискивая лопату. Не попалась на глаза. Зато около бани нашлась деревянная бадейка, обожжённая и почерневшая, полная золы. Её Пётр Христианович на лужу и высыпал. Так себе маскировка, посреди двора вместо красной лужи получилась серо-красно-чёрная. Ладно. Чего уж. По крайней мере, не так заметно, как чисто красная.

Следом Пётр Христианович занялся Трофимом. Похлопал его по щекам, надеясь в сознание привести. Твою раз так. И раз эдак. Парень был мёртв, ударом двери шею ему батянька переломил. Что за день такой. Никого не хотел убивать – и три трупа. Сильно эту бандитскую семейку жалко не было. И даже, наверное, неправильно было оставлять их в живых. За старое бы принялись. И настоящие ахтырские гусары, коими Витгенштейн хоть недолго, но командовал, мести требовали, да и неизвестный Брехту ювелир из Голландии может нормальным человеком был. Творческой натурой. А эти товарищи решили, что им его продукция нужней. Это и не Брехт их убивал, это как у Марадоны – «рука божья».

Вздохнув и перекрестившись, Пётр Христианович и Трофима отволок через весь двор к баньке.

Глава 24

Событие шестьдесят седьмое

Сколько их, куда их гонят,

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

А. С. Пушкин. «Бесы»

Обыск в доме начался с неожиданной находки. Нет, Трофим говорил про Таньку, но Брехту девица, может, чуть помладше этого, покрывающегося юношеским пушком, душегуба представлялась. На самом деле, когда в дом зашёл, то прямо оторопел. За столом, с деревянной ложкой в руке, перед большой керамической миской с кашей, сидела девчушка лет четырёх или пяти. Ну, что за жизнь-то такая. Прямо как у Лермонтова в «Герое нашего времени», влез и разрушил семью честных контрабандистов. Что теперь делать с ней? Тут оставить? Соседи рано или поздно придут и… А если поздно? Просто замёрзнет девочка в нетопленом дому. Дом здоровенный и каменный снизу, махом выстудится. Придут, конечно, соседи и найдут кроме трёх трупов во дворе ещё и закоченевший трупик девчушки в доме. Нет. Так поступать нельзя. Демиду печнику оставить? Не, не, и так куча всяких подозрений будет у бывшего его крестьянина. Таких следов точно оставлять нельзя. Придётся, как и Сёму Тугоухого с Ивашками, в Студенцы забирать.

– Ивашка, – Брехт повернулся к входящим за ним в дом «своим разбойникам». Вошли двое – Ивашка, который со шрамом на подбородке – Зайков и Сёма Тугоухий, второго Ивашку, которого Пётр Христианович, чтобы их различать, обозвал «Иннокентием», чем-то на Смоктуновского походил. Остренькая такая – лисья физиономия.

– Ивашка, – толкнул граф застывшего при виде девчушки малой дезертира, – посмотри одежонку для девочки, всё, что есть, собери. И одеяло какое, закутаем. С собой заберём. Здесь погибнет.

– Так может… родичам… – пробубнил Ивашка.

– Так и поступим, что я сразу-то не догадался. Тупой, ещё тупее. Пройдись по соседям, спроси, есть ли у убитых родственники, или, может, прямо спроси: «Кто из соседей захочет сиротку пригреть»? Давай быстро. – Брехт головой помотал. Ну, чего бы этому проклятому кристаллу не перебросить сюда Светлова с батальоном его диверсантов при оружии и полной выкладке. Нет. Вот таких помощников подсовывает.

– Я мигом… – Бамс, это Семён ему оплеуху отвесил.

– Ты чего, шутит их сиятельство.

– Понял. Пошукаю, – насупился Ивашка.

Девочка посмотрела на вошедших и вместо того, чтобы зареветь там при виде огромных незнакомых дядек, нет, улыбнулась им, сказала: «Каса» и продолжила есть, зачерпывая расписанной деревянной небольшой ложечкой из миски. И просыпая на стол и на себя «касу». Картинка.

– Хорошая психика у девочки, не истеричка, – сообщил Брехт Сёме и подтолкнул. – Не тяни, давай подпол ищи.

– Вона кольцо, чего искать-то.

И точно, в комнатушке, которую можно назвать гардеробной, в полу был пропил, и виднелось чуть скрытое куском овечьей серой шкуры металлическое кольцо.

– Свечку надо. – Пётр Христианович распахнул люк в погреб и заглянул в темноту. Пахло квашеной капустой и сырой землёй. Ещё какой-то дрянью. Мышиными какашками? Не, не нюхал, не с чем сравнивать.

– Лампадку? – Сёма не дурак. На самом деле, в углу этой комнаты на полочке угловой – божнице был киот, стояли отдельно иконы и горела небольшая лампадка.

– Смотри, там и свеча. – Брехт перекрестился на образа. Старался вживаться в реальность. Ну и что, что протестант?! Что протестанты, не крестятся? Зато подозрений у окружающих меньше на его неправильность будет.

Сёма, тоже крестясь и даже кланяясь, подошёл к божнице и запалил от лампадки толстую восковую свечу. На Кавказ же пошлют вскоре, посмотреть нужно, что там с нефтью. Это и керосин для ламп, и масло, да и парафин, хотя для промышленного получения последнего нужны и промышленные объёмы добычи нефти. Ну, да будет спрос, будет и предложение.

Стоп. Брехт прямо споткнулся о кольцо и встал как вкопанный. Стеарин. Мыло же варят уже. Нужно подумать над этим. Там всех проблем растворить мыло и залить уксусной кислотой. В крайнем случае даже «бордо» подойдёт. Хуже вина Брехт не пил, только для производства стеарина и подойдёт. Больше эта кислятина ни для чего не годится.

– Вашество, есть бочка с капустой! – чуть не закричал спустивший голову и руку со свечой в подвал Тугоухий.

Наверное, есть у парня всё же проблемы со слухом, вон как кричит. Сто процентов и в самом Кремле услышали.

– Не ори. Домового разбудишь. – Н-да. Твою же налево. Брык, и рядом стоит Сёма с зелёным лицом.

– Там и есть домовой, шевелится в углу, – дрожащими синими губами прошептал дезертир.

Нет. Мама, роди меня обратно. Ну, что такое! Как тут жить?!

– Смотри, Семён, что крест всемогущий делает. – Брехт перекрестился сам, перекрестил люк и стал по заскрипевшим под ним ступенькам спускаться в черноту.

Хрясь. Это предпоследняя ступенька переломилась, и Пётр Христианович всеми своими ста с лишним килограммами рухнул на следующую ступеньку. Хрясь, и полёт «шмеля» продолжился до удара о бочку с квашеной капустой. Хрясь, и бочка, не выдержав, развалилась, и граф рухнул в растёкшуюся ароматную склизкую лужу, покарябав ладонь обо что-то острое. Свеча, конечно, погасла. Матерь божья. Как тут в домовых не поверить. Защищает, сволочь, хозяйское богатство. Смотрел же фильм.

– Брат, я свой, потусторонний, – выпутываясь из капусты, прошептал в угол Пётр Христианович

– Ты мне не брат! – пропищали в ответ.

Послышалось. Просто пропищали. Крысы у «тятеньки» в подполе живут.

– Мы с тобой одной крови! – На всякий случай. А чего? Мало ли? – Сёма, не истери! – Над головой часто-часто читал молитву Тугоухий. – Запали там вторую свечу. На божнице тоже стояла, поменьше. Ступенька гнилая у лесенки была. Сёма! – Как читали молитву, так и продолжили читать, мало ли чего там из преддверий ада бубнят.

– Вашество! Вы там? – Сёма бросил бубнить.

– Сёма, запали вторую свечу. Ступенька просто гнилая сломалась, а там крысы. Не бойся.

– А домовой?

– Ушёл. Тут бочка с капустой развалилась, а домовые капуту кислую на дух не переносят. Сам же знаешь.

– Да…

– Семён, запали свечу и мне сюда дай.

– Хорошо, вашество. – Шаги забухали над головой. А вскоре рука протянула Брехту огарок восковой свечи с еле теплящимся огоньком.

– Ох, етить-колотить!

Событие шестьдесят восьмое

Смерть – великий миротворец.

В России, у этой варварской расы, имеется такая энергия и такая активность, которых тщетно искать у монархий старых государств.

Карл Маркс

Чего есть в ювелирном магазине в этом времени, Брехт видел. Был же у Ван Дама в его бутике. А ограбленного как звали? Ван – точно… Голландец же. Дер Линден? Точно, тогда ещё подумал, что липовый человек. В смысле не настоящий. Липовый ювелир был не сильно беднее Жана Клодта. На полу в тусклом свете небольшой свечи, из-под покрывающих их нетолстым слоем капустных желтоватых полосок, посверкивали серебром и золотом табакерки, чаши, броши и прочие монеты с кольцами.

В килограммах и рублях оценить это было сложно, но фраза: «Вот это я удачно зашёл» сама с языка сорвалась. Даже пропало на время желание торопиться. Да, нужно было срочно рассовывать всё это по мешкам, хватать девчушку в охапку и убираться. Не дай бог, какой сосед за напильником заскочит или соседка за солью. А ещё мысль умная посетила, кто-то же обстирывал эту семейку, не сами же стирали, значит, где-то эта женщина есть. Когда появится? Вопрос?! Но лучше ответа на него не узнавать, так как после всего, чего тут случилось, оставлять эту женщину в живых было… ну, глупо, по крайней мере. А трупов на сегодня и так уже наделали прилично. Будем считать, эти хоть за дело, а отягощать совесть и карму убийством ни в чём не повинной женщины не хотелось.

Нужно было торопиться, но Брехт стоял и смотрел на рассыпанные и заляпанные квашеной капустой сокровища. В юности Брехт смотрел фильм про графа Монте-Кристо, и в нём открывает будущий граф сундук, а там… Вот граф и сейчас стоял, пусть не перед сундуком с открывшейся крышкой, а… Брехт мотнул головой, что он, золота не видел. Нет. Золото в виде монет или слитков и золото в виде украшений или кубков – это разное золото. Там просто тяжеленный металл, а тут – человеческий труд. Красота.

– Вашество. Вот ещё свечу держите, – вывел Петра Христиановича из созерцательного состояния Сёма.

Эх, вечно испортят такие вот мгновения всякие Сёмы.

– Хорошо. Мешки давай. Да, там начинай с лошадьми разбираться. Я тут сам.

Вторая свеча света не сильно добавила, нужно повыше поднять, но поднять некуда было. Ладно, мимо рта не пронесёт. А вот интересно, золото, понятно – это благородный металл, а как серебро реагирует с молочной кислотой капусты квашеной? Растворяется? Брехт прямо супер-пупер нумизматом не был, как и доктором химических наук, но несколько раз приводил серебряные и медные монеты, купленные в коллекцию, в лучший вид, попросту замачивая их в кефире, а потом щёткой зубной очищая. Серебро начинало блестеть, как новое. А в капусте и кефире одна кислота – молочная, и в капусте она более концентрированная. «Тятенька» же сунул, в том числе и серебро, в бочку с капустой квашеной. Хорошо, не сильно долго пролежали, зато теперь и золото и серебро блестят даже в тусклых лучиках света, идущих от двух свечей.

Изгваздался Пётр Христианович весь в капусте. Стряхиваешь полоску с кубка, а она – собака бешена, по непонятной траектории летит, и к тебе обязательно на бороду приземлится. Золото вещь тяжёлая, потому граф распределил всё по четырём мешкам конопляным. Монеты старался в один мешок засовывать, серебряные вещи во второй, а оставшееся золото распределилось по двум последним. Тяжёлыми все четыре мешка получились. Как только всё это грабители из магазина выносили. Центр Москвы, а они туда-сюда из магазина к саням своим с мешками носятся. И никто тревогу не поднял?! Удивительно.

В каждом мешке получилось килограммов по десять-двенадцать, ну нет, тот который с серебром, потяжелее, может, и весь пуд.

Уже собираясь подать мешки наверх, Пётр Христианович понял, что грабитель домов честных мещан из него плохонький. Не хватало одного из… одной из… В общем, не было ассигнаций. А он ничего у Трофима не спросил. Где теперь искать бумажные деньги? Они точно были, не могли владельцы магазинов не держать у себя «катеньки». С появлением ассигнаций стало проще совершать серьёзные покупки, не нужно с собой сундуки с серебром возить. Брехт осмотрел подвал. Стояло ещё пара бочек, он их покачал. Заняты, и это, скорее всего, тоже соления – грибы, огурцы. Бумажные деньги в огурцы солёные не сунешь. Нет герметичных полиэтиленовых пакетов. На удивление в небольшом ларе была картошка. Продвинутым был «тятенька»: барский овощ – картошку едал. Во втором ларе под слоем песка была морковь. Н-да, мелковата сейчас. Есть куда селекционерам стремиться, да и жёлтая, скорее, чем оранжевая, ну или это от освещения, нужно будет в Студенцах посмотреть. Пётр Христианович оба ларя переворошил, а чего, тут теоретически, завёрнутые в плотную провощённую ткань, деньги лежать могли. Могли, но не лежали.

Плохо. Граф осмотрелся, ещё кирпичи в фильмах из стены вынимались и там ниша, а в ней клад. Не получится. Нет в стенах кирпичей. Стены эти дубовые, должно быть, доски. Черные и плесенью покрытые в углах. Блин-блин-ский, куда «тятенька» мог гроши заховать? Или в доме? Где там прячут? Под подоконником? Нет, почему-то чувствовал Брехт, что ассигнации, неправедно нажитые, тут, в подполе. Как там Трофим сказал про спрятанные ценности? В кадке? Пётр Христианович отшвырнул ногой останки бочки и образовавшуюся горку квашеной капусты, которую он стряхивал с украшений и монет. Почему-то подумалось, что сам бы закопал в пол и бочку сверху и поставил. Тоже в каком-то фильме такое видел.

Нет. Земля была плотной. Брехт сдвинул вторую бочку. Тоже плотная земля. Третью. Ничего. Опять полез в картошку финкой, теперь проверяя плотность земли под ней. Везде прочная почва, тысячелетиями утрамбованная. Осталось проверить морковь. Брехт почти отчаялся, время уходило. Каждая лишняя минута пребывания в этом доме несла опасность. Чуть отодвинув морковь, он начал тыкать ножом. Уже на третьем ударе ножа он легко вошёл в земляной пол. Бинго. Пётр Христианович сдвинул, как мог, морковь и песок к противоположной стороне и стал финкой ковырять землю. И почти сразу наткнулся на ту самую провощённую тряпку, про которую и думал. Приличная такая посылочка получилась. И тяжёлая, как все четыре тома «Капитала» одного из самых главных русофобов всех времён – товарища Маркса. Интересно, а почему большевики не эксгумировали останки Маркса и Энгельса и не перенесли их на Красную площадь? Недоработочка. Нужно исправить. А они родились уже? Может, нужно их придушить прямо в колыбели?! Чтобы они над Россией экспериментов не проводили. Наверное, нет ещё, но что он до этого светлого момента доживёт – точно. Ладно, как сказала одна мадама: «Я подумаю об этом…» Пора ноги делать.

Событие шестьдесят девятое

Весной все иначе – небо голубее, люди добрее, дни длиннее, счастье ярче!

Рене Декарт

Ивашка Зайков, пока Брехт возился с золотом и ассигнациями, собрал детские вещи в узел и даже сумел одеть девочку. Та решила видимо, что это игра такая, и бегала от дезертира, заливаясь колокольчиками, а он, расставив руки, ходил за ней с одеялом. Игрались, в общем.

– Где Тугоухий? – вытаскивая первый мешок, поинтересовался Пётр Христианович. Вообще, не простое мероприятие, он у лестницы при падении две нижние ступеньки переломал, и теперь приходилось с мешком пудовым подпрыгивать, чтобы достать до живой ступеньки. Подпрыгнул, нагрузил её, и она предательски затрещала. Ну нафиг, опять в капусту кислую падать! Нет, выдержала, граф с грохотом выбросил мешок самый тяжёлый и объёмный с серебром на свет божий и зажмурился. За окном была хорошая солнечная погода, и это солнце проникало даже сквозь мутноватые и зеленоватые оконца в дом «тятеньки». Странный свет, словно сквозь воду на свет божий смотришь. Но стеклянные окна всё же ещё дороги, не у каждого есть, так Брехт и не успел узнать, чем до душегубства и разбоя семейка занималась, откуда деньги «тятенька» взял на стеклянные окна.

– На дворе, лошадей пошёл запрягать. – Догнал, наконец, егозу Ивашка, та завизжала, но не плач это был, а веселье. Игра продолжалась.

– Помоги мне золото поднять, а то там ступенька трещит, три мешка ещё.

– А Танюшку, – блин, пацан пацаном. – Танюшку куда?

– Хорошо, отнеси её, отдай Семёну и сразу сюда.

Пришлось, пока этот товарищ справляется с ответственным поручением, снова испытать судьбу, в одиночку второй мешок вытаскивая. Взял самый лёгкий – с монетами. Ступенька трещала-трещала, но выдержала.

– Вашество, туточки я! – обрадовал его Зайков, когда Пётр Христианович за третьим мешком спустился.

– На пол ложись, и руку вниз спусти как можно дальше. Тут глубоко.

– Готово-о-о-о! – Даже эхо какое-то есть.

– Принимай.

Быстро передав два мешка, Брехт стал выбираться сам, деньжищи бумажные за пазуху сунув. Ну, по законам подлости и жанра, ступенька, когда он на неё запрыгнул, сломалась. Предчувствуя такой подвох от неё, граф руками ухватился покрепче и повис, не упал. Занозу зато в ладонь вогнал. Чертыхаясь, подтянулся и коленом дотянулся до следующей ступеньки. Стал потихоньку выбираться дальше, больше на руках подтягиваться.

– Что с вами, вашество? – Показалась в проёме голова Ивашки.

– Да домовой за ноги держит, не пускает. Ну-ка отцепись, проклятый!

– Свят! Свят. Иже еси… – Началось. Осторожнее шутить надо.

– Руку лучше подай, сам не вылезу. Сильный, зараза. Только осторожнее там, а то обоих вниз, в эту гиену, утянет.

Бац, и нет Ивашки, дверью хлопнул. Охо-хо.

Пётр Христианович подтянулся на руках, вылез из люка, стараясь вес на ступеньки не переносить, с трёхметровой высоты туда загреметь на сломанные ступеньки и бочки не хотелось, можно и травму получить. Поднялся, осмотрел себя. Эх, а какой красивый белый тулуп был. Теперь весь в рыжей глине, в пятнах от рассола и ошмётках квашеной капусты. Как на улицу в таком виде выходить?

На улице было замечательно. Блин-блинский, так ведь сегодня первое марта, весна началась. Не сильно-то долго осталось ему в ссылке пребывать. Точного числа Брехт не помнил, но Павла задушат в самом начале марта. И почти сразу новый император – Александр начнёт всех опальных генералов и сановников в столицу из ссылок по деревням назад извлекать.

На дворе и правда было уже всё готово к отступлению на заранее подготовленные позиции. Стояло двое саней, одни, те, что их, были теперь запряжены тройкой. К двум клячам добавилась ещё одна, не особо лучше их товарок. Тоже маленькая лохматая крестьянская лошадка. А к белой кобыле добавился каурый гусарский жеребец. Брехт последний мешок с золотыми и серебряными монетами забросил в их старые сани и сам туда сел.

– Так, Сёма, мы поедем потихоньку разными дорогами, а ты за нами ворота закрой и вон в ту сторону двигай. Мы тебя там с Ивашкой подождём. А вы, – Брехт повернулся к «Иннокентию» и младшему Ивашке, – езжайте в другую сторону, попетляйте немного и к Демиду, только не останавливайтесь нигде и сильно в центр не заезжайте. У вас ахтырские кони и их могут опознать, не стоить рисковать. Всё, по коням.

Глава 25

Событие семидесятое

В конце осознаешь, что мы – всего лишь игрушки, нас легко сломать, но трудно починить.

– Плутонг, приготовиться! Заряжай! Раз, два, три… девятнадцать, двадцать. Хреново! Капрал Тугоухий, высечь вечером фурьера Зайкова и каптенармуса Ивана Первых. Продолжить заряжание. – Граф Пётр Христианович фон Витгенштейн сурово осмотрел «плутонг».

– Вашество, а…

– Отставить разговорчики, ложись. – Брехт ещё суровей рожу сделал. – Целься. Пли. Встать. Плутонг, заряжай…

Нет, Брехту этот кусок информации из головы графа достался, активизировали его синие кристаллики, и он отлично знал, что плутонг – это полувзвод, а капрал – командир капральства (старое название отделения), и если переводить на современные ему звания, то младший сержант, скорее всего. А фурьер это – ответственный за расселение и продовольствие каждой своей роты. Для отличия от солдат товарищ этот носил прапорец – такой маленький флажок, и если опять переводить, то это, скорее, старшина роты. Каптенармус – это заведующий имуществом в роте. И тоже надо полагать – старшина роты. Разделены сейчас эти функции в пехотных частях. А всё потому, что никакой централизованной кормёжки нет. Солдаты сбивались на собственное усмотрение в группки для совместного ведения хозяйства. Вместе жили в одной палатке, вместе еду готовили. Чаще всего земляки так объединялись. Кумпанства эдакие.

Зачем тогда дезертиров так обозвал? А чего – у Петра Первого были потешные полки, у Петра Третьего были, у Павла Первого тоже свои гренадёры были. Чем их сиятельство граф Витгенштейн хуже тех достойных людей?! Пока возможности не те. Где ему взять людей на целый Семёновский полк. Вот есть у него два Ивашки и Сёма. А красивые слова типа капрал и плутонг произносить хочется. А «фурьер»? Как красиво звучит!

Гонял Пётр Христианович свой плутонг из трёх человек уже целый месяц. Второго марта вернулись из Москвы в Студенцы, Брехт их поселил в одном из пустующих домов и прямо со следующего дня стал из бывших дезертиров делать спецназ. Ну, может, и правильно дезертировали. Поручик, что их ротой командовал, судя по их рассказам, был зверь и дебил. А ещё лодырь и пьяница. И вот с похмелья вечно «ирод» над солдатиками издевался. Понятно, что в армии, если любого рядового первогодка послушать, то все офицеры и пьяницы, и лодыри, и садисты, да ещё и мудисты. Но Брехт ведь знал, почему на самом деле убили Павла Первого, потому что наехал на дворян, пытаясь заставить их служить, а не по балам шастать. Так что, может, и правду Ивашки говорили. Злые сейчас офицеры, вместо балов на плацу оказавшиеся.

Но он не такой. Все вокруг такие, а он не такой. Маршировать плутонг не заставлял. Стоять на часах тем более. Даже окурок хоронить и то не заставлял. Траву они в зелёный цвет не красили и ров от забора и до обеда не копали. Нет. Троица, а вместе с ними и генерал (в прошлом) занимались полезными вещами. Они учились стрелять из штуцеров и карамультуков и обычными круглыми пулями, и пулями Петерса, переименованными Брехтом в пули Суворова. Ещё как минимум три часа в день бегали. А ещё часа три занимались рукопашным боем. Не штыковым. Боевое самбо и у-шу. И последнее, около часа в день стреляли из арбалетов и метали ножи.

За месяц такими диверсантами, каких Светлов вырастил за пять лет, эти дезертиры не стали. Но уж точно один на один с любым мужиком, даже самым могутным, в деревне справятся. Больше всего пользы от этих занятий получил сам граф. Всё же Витгенштейн хоть и был богатырём, но это природные данные, никаким спортом, кроме как время от времени упражнениями с сабелькой, игрушкой в его лапищах смотрящейся, он не занимался. Жирок не жирок, но выносливости никакой, да и килограммов десять лишнего веса всё же есть. Самому бегать по деревне графу невместно, а вот солдатиков гонять – это другое дело. Это их сиятельству, со скуки дурящему, почему нельзя? Пусть бесится.

За время этих тренировок Брехт окончательно убедился, что сказки про стрельбу из штуцеров на семьсот шагов это дурь, подхваченная в будущем писателями и диванными экспертами. За пятьсот метров человека почти не видно. Малюсенькая точка и это при абсолютно ровном рельефе, любой бугорок небольшой – и вообще нет никого. Если настоящий плутонг выстрелит, то и то очень небольшой шанс на попадание. Другое дело – двести метров, ну даже триста шагов. Вот здесь он наловчился попадать в человеческую фигуру практически со стопроцентным результатом. От погоды довольно сильно зависело. В сырую, пасмурную погоду нужно пару пристрелочных выстрелов обязательно сделать. Сильнее пулю к земле притягивало. У Сёмы и Ивашек получалось похуже, но можно с гарантией сказать, что они могут смело в егеря себя записывать. За месяц они сожгли столько пороху, сколько в мирное время полк не сжигает за год. А то и два полка. Порох практически кончился.

Брехт за это время из подмоченных бочек всю селитру добыл. Дров извели порядочно, но теперь он имел больше двухсот килограммов чистейшей калийной селитры. Около килограмма извёл на ракету. Видел в интернете, как выглядят те ракеты на шестах, которыми англичане через восемь лет Копенгаген сожгут. Сделал одну, в качестве горючего материала обычный сахар использовав и немного пороха добавив. Ну, не «катюша». Хрень. Только и годна, чтобы деревянный дом подпалить. Мысль зато интересная пришла. Если слухам верить, то генералу Ермолову удалось усмирить горцев, вырубив зелёнку. А если зелёнку не вырубать, а поджечь ракетами. У него она метров пятьсот пролетела, но если добавить «горючего», то, наверное, и дальше запустить можно. Дистанционно можно выжечь леса в кавказских горах. Ладно, дожить надо.

Занимался с плутонгом Пётр Христианович, доводя себя и дезертиров до крайней степени усталости, ещё и по той причине, что нервничал. Начиная с десятого марта он с небольшим количеством ассигнаций отправлял во все городки Московской губернии своих конюхов Прохора и Тихона за картошкой, никто в промышленных масштабах её не культивировал, и продавали вообще редко. Проще оказалось объезжать управляющих крупных поместий, но и у них купить больше десяти вёдер не получалось. Сажали пока картофель, скорее, как диковинку, перед гостями пару раз французским овощем похвастать. В Москве чуть лучше дела обстояли, но на рынках там всю скупили за один раз и больше тоже никто не продавал. А пятнадцатого марта вернувшийся, снова в Москву посланный, Тихон и привёз весть. Государь император умер от апоплексического удара. Заступник народа, царство ему небесное. На престол же пришёл его старший сын Александр Первый. И Брехт стал ждать прямо чуть не завтра вызов в Петербург, даже сам без приглашения хотел поехать, но передумал. Одно дело, когда император за тобой посылает, и совсем другое, когда ты ему навязываешься. Подождём, твою мать, как Игорёк сказал. День прошёл, как год пустой… Два прошло. Неделя. Никто за ним вертолёта не присылает. Тогда Пётр Христианович запаниковал. А ну как эта пьянка у Зубовых что-то там, в поступи Истории, поменяла. Он тут планов громадьё нагромоздил. А его забудут в деревне. Придётся идти другим путём. Закон Ома раньше открыть, до открытия Георга Ома ещё двадцать пять лет. Отобрать надо пальму первенства у немцев. Пусть будет законом Витгенштейна. Сопротивление в один Витгенштейн, нет, блин, не дал бог фамилии. И опять-таки не получится отобрать это достижение у немцев. Он-то тоже немец. Непруха.

Интересно, а когда в реальной истории графа Витгенштейна вернули в армию? Он точно воевал на Кавказе уже в этом, 1801 году. Потом под Аустерлицем вместе с Александром будет бежать и паниковать. Ну, посмотрим ещё. Главное, чтобы вернули полк и генеральское звание. Стоп. А может, графа и не вызывали в Санкт-Петербург? Когда будет коронация Александра? Коронацию же всегда в Москве проводят. Уж не там ли его из ссылки извлекут. Блин, нужно было подаваться в учителя истории. Стоп. А ведь картину «Коронация Александра» он видел в каком-то музее. Там не зимние пейзажи. Летом? Блин! Блин-блинский. А ведь в честь коронации была объявлена широчайшая амнистия. Не тогда ли и Витгенштейна из ссылки изымут?

Так Пётр Христианович себя и изводил, а чтобы отвлечься от этих мыслей деструктивных, сна лишающих, нагружал себя и плутонг физическими упражнениями на свежем воздухе.

Событие семьдесят первое

Лошадь – это единственное животное, в которое забивают гвозди.

– Так что, ваше сиятельство, расчёт бы получить окончательный.

Пётр Христианович подтягивался на суку старой сосны, когда сзади, прокашлявшись, всей гурьбой подошли – подкрались нанятые ещё немцем Бауэром-младшим плотники.

Бригада была работящая, непьющая и неприхотливая. Оставить бы их себе. Но работа, запланированная, и правда вся была ими выполнена. Материал тоже весь был истрачен, а зачем плотники, если ни работы нет, ни материала.

– Озвучь сумму. – Брехт отпустил руки и приземлился в мягкую хвою, что пацаны деревенские собрали по лесу и насыпали под этой великанской сосной, превращённой Витгенштейном в турник. Так-то весна на дворе, снег стаял, и грязь непролазная везде.

– За вычетом задатка… – Мужик сделал вид, что он калькулятор или арифмометр, так и хотелось прокрутить ручку быстрее. – Сто осьмнадцать рубликов. Мы же енто топоры и пилы докупали… Опять же, премий обесчали. Сто осьмнадцать рубликов.

Труд дёшев и продукты дёшевы. А вот стройматериал обошёлся графу в копеечку. Считали здесь в странных единицах – пятьдесят брёвен. Наверное, столько надо на строительство сруба. Брехт не стал узнавать, почему именно пятьдесят, всё время боялся выдать себя. Мол, все же знают!!! Так вот, пятьдесят брёвен стоили пятьдесят рублей. Это если что – пять тонн ржи. А работа плотника за два месяца стоит всего четыре рубля сорок восемь копеек. Бауэр нанимал. Тоже странная цифра, почему сорок восемь, а не пятьдесят копеек. Торговались, должно быть, и шапками оземь кидались, рожи зверские корчили за каждую копейку. Иначе не интересно. Телевизора с мыльными операми нет, а тут настоящие страсти.

За два месяца бригада из двенадцати плотников и одного кашевара-завхоза собрала коровник на сорок коров с деревянной тележкой посередине – корма завозить и удобрение вывозить. Геракл обзавидуется. Он – дебил греческий, вручную всё дерьмо таскал (может, нравился запах, их греков не поймёшь), а тут техника. Кибернетика почти, специально чуть наклонным пол сделали, и полная навоза тележка сама едет под небольшую горку, толкнуть только надо. Понятно, что завозить приходится в небольшую горку, но завозить можно и небольшими партиями. В коровник колхозный купили тёлочек годовалых, со всей Московской губернии покрупнее выбирая. Ещё купили двух бычков у соседа Курдюмова, он говорил, что это знаменитая симментальская порода. Из самой неметчины. Насколько Брехт помнил, это швейцарская порода, но с другой стороны, чего спорить с соседом, в Швейцарии тоже немцы живут. Вообще, похожи быки были на симменталов. Характерный красно-коричневый пятнами окрас. И высокие. В холке Петру Христиановичу до подбородка достают. То есть метр семьдесят. По сравнению с теми коровёнками, что сейчас у его крестьян – просто монстры монструозные. В Студенцах сейчас на этих коровёнок без слёз смотреть нельзя. Они размером с его кавказскую овчарку. Абрек ещё и поздоровше будет. Мохнатый, а корова голая, все кости пересчитать можно.

Кроме коровника плотники сделали школу, сделали сыроварню, даже подвалы выкопали и полок там понаделали. Ещё срубили два свинарника на двадцать свиноматок, куда-то же нужно будет отходы крахмального производства отправлять. Будут колхозники-артельщики свиней на продажу выкармливать.

Самым бедным или, точнее, самым нуждающимся в Студенцах (все бедны, как церковные мышки), тем, у кого землянки их совсем плохонькие, поставили рядом избу. Переезжать в неё без печи не стоит. Большое помещение, не засыпанное под самую крышу снегом, нужно долго топить, а печи строить зимой нельзя. Со своим печником бывшим, Демидом, граф договорился, как положительные температуры наступят и днём и ночью, так он приедет и во всех новых постройках печи сложит. Первым делом в школе. Пока и Шахерезада и попик – отец Ираклий лекции детишкам читали в холодной избе. Дети сидят одетыми. С красными носами. Профессор с профессоршей тоже. Ничего, зато не заснёшь после сытного обеда из полевой кухни.

– Ну, пошли. Отсыплю из закромов Родины. Да, бригадир, ты имей в виду, на следующую зиму здесь опять работа будет. Все дома нужно будет, как эти семь, что крестьянам подняли, построить. Тридцать пять домов. И флигель к барскому дому с летней кухней. А то постоянно едой в доме пахнет. – Брехт почесал затылок. – А тебе серебро, Трофим, или ассигнация в пересчёте на серебро?

– Не, мне эти барские бумажки не нужны. Куда я с ыми. Мне серебро. Али пятирублёвиками золотыми.

– Нет, золота не дам. Пойдём серебро считать.

Еле-еле хватило, и правда пришлось даже пятирублёвки золотые добавлять. Поиздержался. Хоть снова иди на дело. Много куда деньги пошли. Большая часть ушла на одну… Одного коня. Пётр Христианович сел и составил таблицу на шесть лет – кого из жеребцов с какими кобылами скрещивать, и понял, что для нормальной селекции не хватает большого вороного жеребца. Тогда денег казалось немерено, и Брехт отправил в Москву на конский рынок Прохора с Тихоном и Семёна Тугоухого для охраны выделил. Дал им с собой полторы тысячи рублей ассигнациями и триста рублей серебром.

Полторы тысячи бумажных денег – это почти тысяча рублей на серебро.

Вернулись засланцы через два дня, чуть пьяненькие. Обмывали удачную покупку и без единой копейки. «Пять футов девять дюймов». Прямо с дороги, как из леса выехали и графа, гоняющего плутонг неполный, заметили, вся троица хором закричала.

Даже переводить не надо в метры и сантиметры. Огромный вороной жеребец. Бык целый.

– Вот перешона купили. Хранцуз. – Гордо ткнул сломанным и криво сросшимся пальцем в жеребца Тихон.

– Першерон. И масть редкая. Вороной. Молодцы.

– Только это, вашество, деньги все ушли, – попытался изобразить сожаление Тихон.

– Фигня. Стоит того. – Огромный вороной конь. Даже больше Битюга. Чуть другой цвет, чем у фризок. Не так блестит, а может, просто намучили конягу из тёплой Франции, с берегов Сены и Лауры в наши морозы затащив через всю Европу. Отъестся и заблестит. И хвост с гривой обрезаны, ну, хвост понятно, не сам по себе прибежал, в упряжке шёл, а там его мощный хвост помеха. Часто так с крупными лошадьми поступают сейчас.

Пётр Христианович подошёл к огромному коню вплотную. Вещь. В смысле конь. На такого и не запрыгнешь, почти метр восемьдесят в холке. Повезло. Через два года его можно скрестить с фризскими кобылами. Мохнатость повысится и здоровущее потомство пойдёт. Витгенштейновская порода. Нет. Не дал всё-таки бог или синий кристалл нормальной фамилии. Полное имя звучит как: граф Людвиг Адольф Петер цу Зайн-Витгенштейн-Берлебург-Людвигсбург. Может, что из дополнительных имён использовать. Зайновская порода? Хрень. Берлебургская порода. Нет, не приживётся в России такое название. Людвигсбургсая ничем не лучше. Может – Подольский тяжеловоз?!

А чего, вот это другое дело.

Событие семьдесят второе

Береги язык, на котором говоришь, каюту, в которой живёшь, и мундир, который носишь.

Павел Нахимов

Если все белошвейки работают с такой скоростью, то это катастрофа. Он собрал четырёх своих новых вышивальщиц, выдал им материал и даже нитки с иголками привёз новые из Москвы, и дал простую команду. Сшить четыре комплекта обмундирования для четырёх человек. Да даже в СССР семидесятых годов и то бы быстрее справились, хоть их Райкин и ругал. К пуговицам претензии есть? Есть. Ко всему есть. Кривокосорукие неумехи. Брехт, в ожидании вызова в столицу нашей Родины город-герой Санкт-Петербург, решил время зря не терять и к двум эксам подготовиться. Лица, подлежащие убиению и последующему разграблению, были людьми непростыми. Если в это время есть следователи нормальные в полиции, то их всех до единого привлекут, чтобы найти виновных. И будут искать до самой войны 1812 года, а то и после тоже будут. Ну, или пока не найдут. Не хотелось бы. Но убить и ограбить надо. И деньги даже не главное. Всё же попробовать нужно чуть историю подкорректировать. Вроде с высоты двадцать первого века не всё так и плохо. Побьют Наполеона предки-современники. По Парижу будут казаки с гусарами на лошадях в яблоках рассекать и парижские мостовые русскими конскими яблоками заваливать. Картина. Но потом ведь будет Крымская война, которая покажет, что не всё и хорошо.

Для этих двух дел Пётр Христианович решил двумя костюмами озаботиться. Обоим Ивашкам и Сёме Тугоухому пошьют кюлоты – это штаны такие, потом камзол… Читал как-то Брехт какую-то книгу про попаданцев в прошлое, и там весь из себя аристократ встречает императора в парадном вышитом золотом камзоле. Это… Тогда Брехт прочитал, и как-то даже и не отозвалось ничего. Ну в камзоле так в камзоле. А вот сейчас, частично всё же приобретя память и знания Витгенштейна, понял, что это бред сивой кобылы в яблоках. Такое событие даже теоретически произойти не могло. Камзол, если на современные понятия переводить, то это жилет. Его носят под кафтаном. Императора тот из книги товарищ должен встречать в кафтане, а под ним должен быть камзол. А вот встречать императора в жилетке – это моветон. На ногах кюлоты – штанишки такие, а потом чулки и туфли. Туфли в Москве сапожнику заказали, чулки купили, а вот шить на этих крестьян, не знающих французского, камзолы и всякую прочую дребедень Брехт в Москве не решился. Запомнят мастера. Материалов самых дорогих и золочёных купили, и отдал он их своим белошвейкам. Ну, хоть пори их теперь на конюшне. С третьего раза и всё одно, то тут морщит, то там. Вторым номером и тоже для экса, мало ли что там и как в натуре окажется, были на всю четвёрку, в том числе и на графа мундиры гусар ахтырских. Цвет необычный – запоминающийся. Пусть, если наследят, потом среди гусар и ищет полиция. Себе Пётр Христианович заказал новый офицерский. Сёме Тугоухому сержантский, а Ивашкам дал команду подогнать по фигуре ту форму, что с ряженых «ахтырцев»-душегубов сняли. Там и подгонять почти не пришлось, рост примерно одинаков, разве его Ивашки чуть в плечах пошире.

Ещё по комплекту каждому сшили форму егерей «Лейб-гвардии Егерского Его Величества полка». Эти бывшие гатчинцы – привилегированное нынче подразделение в Петербурге. Сейчас полк базировался в Семеновских казармах на улице Звенигородской. А это недалеко от того места, где он будет один из эксов устраивать. Можно и под гатчинцев тёмно-зелёных вырядиться.

А четвёртую форму Брехт решил пошить, чтобы показать её Александру, вдруг удастся от всяких треуголок и прочей мишуры с париками избавиться на годы раньше. Брехт эскизы нарисовал того камуфляжа, в который были его диверсанты одеты. Практически форма спецназа двадцать первого века с разгрузкой и даже с бронежилетом. Пластины две железные вставлены в матерчатые чехлы. От прямого попадания современных двадцатимиллиметровых шаров с близкого расстояния не убережёт, а вот если издалека или от осколка вскользь летящего, ну и сто процентов от любого сабельного или штыкового удара, защитит.

И вот шестнадцать комплектов одежды четыре его белошвейки всё шили и шили, уже месяц прошёл, а даже трети ещё не готово.

Брехт зашёл в комнату, в которой девушки работали. Светло, тепло, даже есть им сюда приносят. Работай – не хочу, и такая низкая производительность труда.

– Вашество. Там офицер приехал! – Влетел в комнату, где Пётр Христианович примерял камзол новый, Ивашка Зайков.

И прямо в камзоле, как и не положено, граф Витгенштейн пошёл по анфиладе комнат на выход. Ух ты! Перед ним стоял капитан в форме фельдъегерского корпуса.

Фельдъегерь – это круто. Совсем недавно в декабре 1796 года император Павел I своим указом создал корпус фельдъегерей в составе: одного офицера и 13 фельдъегерей. Это были первые специально отобранные и обученные военнослужащие для доставки государственных документов и государственной почты. В прошлом году этот корпус увеличили. Теперь там четыре офицера и восемьдесят фельдъегерей.

А тут перед Витгенштейном стоял глава этого корпуса капитан Шелганин. Круто.

– Ваше сиятельство, у меня к вам письмо и приказ. Приказ устный. Вам надлежит немедленно, вместе со мной, отправиться в Санкт-Петербург. Вас хочет видеть государь император Александр Павлович. А вот письмо от него.

Ну, наконец-то.

Примечания

1

Walther PPK: Polizeipistole Kriminalmodell

2

Солнечное сплетение.

3

Мне кажется, что.

4

Строго говоря, Харон – всего лишь перевозчик, а проводник мёртвых в их новый мир – Гермес.

5

Четь – это одна четверть аршина.

6

Еt ta soeur! – «Твою сестру!», по смыслу «твою мать!» (фр.)

7

Я тебе рожу расхерачу!

8

Fils de chien sale. – Сын грязной собаки.

9

Еnfoire. – Сволочь.

10

Je viens à toi, ma joie. – Иду, радость моя.

11

Mon amour je suis allé à l’écurie! – Любовь моя, я пошёл на конюшню!

12

Ja, das ist eine ernsthafte Konstruktion. – Это серьёзное строительство.

13

Лугу Терезы.

14

Moser.

15

Милая девушка.

16

Что такая милая девушка, как ты, делает в таком месте, как это?

17

Прошу, ваша милость!

18

Лучше поздно, чем никогда.

19

У каждого свой путь.

20

Красота – это сила.

21

Красота – это вечность, длящаяся мгновение.

22

У каждого свой путь.

23

Привычка – это вторая натура.

24

Что это такое? Что вы говорите?

25

Chantera pas – петь не годен.

26

Месье, я пришёл вас разорить!

27

Страшно?

28

Прекрасная пастушка.

Content

Андрей Шопперт
Красавчик
Царская немилость

Глава 1

Событие первое

Событие второе

Событие третье

Глава 2

Событие четвёртое

Событие пятое

Событие шестое

Глава 3

Событие седьмое

Событие восьмое

Событие девятое

Глава 4

Событие десятое

Событие одиннадцатое

Событие двенадцатое

Глава 5

Событие тринадцатое

Событие четырнадцатое

Событие пятнадцатое

Глава 6

Событие шестнадцатое

Событие семнадцатое

Событие восемнадцатое

Глава 7

Событие девятнадцатое

Событие двадцатое

Событие двадцать первое

Глава 8

Событие двадцать второе

Событие двадцать третье

Событие двадцать четвёртое

Глава 9

Событие двадцать пятое

Событие двадцать шестое

Событие двадцать седьмое

Глава 10

Событие двадцать восьмое

Событие двадцать девятое

Событие тридцатое

Глава 11

Событие тридцать первое

Событие тридцать второе

Событие тридцать третье

Глава 12

Событие тридцать четвёртое

Событие тридцать пятое

Событие тридцать шестое

Глава 13

Событие тридцать седьмое

Событие тридцать восьмое

Событие тридцать девятое

Глава 14

Событие сороковое

Событие сорок первое

Глава 15

Событие сорок второе

Событие сорок третье

Событие сорок четвёртое

Глава 16

Событие сорок пятое

Событие сорок шестое

Событие сорок седьмое

Глава 17

Событие сорок восьмое

Событие сорок девятое

Событие пятидесятое

Глава 18

Событие пятьдесят первое

Событие пятьдесят второе

Событие пятьдесят третье

Глава 19

Событие пятьдесят четвёртое

Событие пятьдесят пятое

Событие пятьдесят шестое

Глава 20

Событие пятьдесят седьмое

Событие пятьдесят восьмое

Глава 21

Событие пятьдесят девятое

Событие шестидесятое

Глава 22

Событие шестьдесят первое

Событие шестьдесят второе

Событие шестьдесят третье

Глава 23

Событие шестьдесят четвёртое

Событие шестьдесят пятое

Событие шестьдесят шестое

Глава 24

Событие шестьдесят седьмое

Событие шестьдесят восьмое

Событие шестьдесят девятое

Глава 25

Событие семидесятое

Событие семьдесят первое

Событие семьдесят второе

Примечания