Рафаэлло Джованьоли

Опимия

© Москвин А.Г., перевод на русский язык, 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Сайт издательства www.veche.ru

Глава I. Рим после поражения у Тразименского озера

В день перед майскими нонами (6 мая) 537 года римской эры, около четырех часов утренней стражи (а точнее – за десять минут до полудня) на Латинской дороге появился конный ферентарий[1]; он вихрем влетел в город на семи холмах через Ратуменские ворота.

По изможденному виду как лошади, так и всадника можно было сразу догадаться: они без передышки проделали долгий путь. По бокам животного сочилась кровь, ноздри дымились, пасть и удила были покрыты белой пеной. Одежда всадника была в совершенном беспорядке; на бледном лице застыло выражение ужаса.

– Беда… Я привез вам беду, – ответил фарентарий на вопросы стражников, охранявших Ратуменские ворота, когда те приказали ему остановиться.

И, снова пришпорив коня, он продолжил свой путь, отвечая на новые расспросы привратников:

– Я из лагеря консула Гая Фламиния.

И помчался вниз, безудержно, по Ратуменской улице, через Мамертин к повороту на римский Форум.

Тем временем горожане, которым случилось по делам проходить по этим улицам либо пересекать их, с удивлением смотрели на стремглав летевшего фарентария, другие останавливались, третьи, менее загруженные делами, ускоряли шаги вслед воину.

А тот вскоре оказался на Форуме, где в этот час толпились граждане, пожелавшие присутствовать на обсуждении дел, проходившем в ближнем храме Конкордии, перед претором Марком Помпонием. Кто-то прогуливался со своим патроном, обсуждая общественные дела, кто-то сидел на ступенях Гостилиевой курии, у колонны Мения или у трех статуй сибилл, кто-то стоял, насмехаясь над магистратами этого года, кто-то обменивался новостями о консульских армиях или о враждебном и внушающем страх войске Ганнибала.

– Беру Кастора и Поллукса в свидетели, спят, значит, наши консулы, если нет вестей от них, – витийствовал мужчина лет пятидесяти с загорелым лицом, которое пересекал широкий шрам, – не так, не так велись войны двадцать девять лет назад, когда я был молод и сражался в легионе консула Луция Цецилия Метелла, осадившего карфагенян в Лилибее; мы не были такими ленивыми при консуле Гае Лутации Катуле, который в 513 году разбил могучий карфагенский флот возле Эгатских островов, а флот тот составляли четыре тысячи кораблей; победой этой он положил конец Пунической войне, и я также был в этой памятной битве; и не так позже, в 522 году, вел себя консул Квинт Фабий Максим Веррукоз, победитель лигуров и триумфатор.

– Ну, тогда жди мартовских ид следующего года, чтобы посмеяться над подобными действиями нынешних консулов Гнея Сервилия Гемина и Гая Фламиния Непота… Может, до той поры какое-нибудь славное дело опровергнет твое издевательское карканье.

Так ответил ветерану шестнадцатилетний юнец, еще носивший претексту, а старик, покачав в сомнении головой, быстро добавил:

– Да ладно… Сульпиций, чтобы я да поверил в эти дитячьи пророчества… Я очень хочу и даже призываю богов-покровителей Рима обратить меня в лжеца, но я слишком уж боюсь, что из-за консула Фламиния Республика попадет в большую беду. Он, не совершив жертвоприношения ни Юпитеру Всеблагому, Величайшему, ни Юпитеру Датскому против всех благочестивых обычаев и религиозных традиций, не испросив даже ауспиций, надсмеявшись над людьми и богами, тайком отправился к своим легионам и принял командование ими. Хуже того, потом прошел слух, что он принял командование двумя своими легионами вопреки ауспициям, сделанным открыто, после жертвоприношений, в его лагере, за валом; во время жертвоприношения теленок, уже пораженный жрецами, раненый, вырвался и побежал, обрызгивая кровью окружающих.

Крик ужаса и смятения вырвался одновременно у многочисленных граждан, присутствовавших при разговоре ветерана с юнцом.

– Ох, это роковое предсказание!

– Безбожник Фламиний!

– Горе ему!

– Будь он проклят!

– Несчастные времена!

Все эти религиозные до суеверия римляне глубоко возмущались поступками консула, посмевшего издеваться над предсказаниями и дерзнувшего выступить против Ганнибала, который в прошлом году уже дважды разбил римлян – при Тицине и Требии.

– К несчастью для нас, беда его подстерегла! Помню, когда был я еще мальчишкой в претексте, какая участь постигла в 505 году Публия Клавдия Пульхра. Консул этот увидел, что священные куры не хотят клевать рассыпанное перед ними зерно, и, разгневанный предсказанием, не соответствующим его честолюбивым намерениям, святотатственно швырнул птиц в море, крикнув при этом:

«Пусть напьются, раз уж не хотят есть!» Поэтому флот наш, которым он командовал, был разбит при Тропани карфагенянами, и девяносто три наших корабля попали в руки врага, а восемьдесят семь нашли жалкую смерть в морских волнах…

– Горе тем, кто глумится над божественным! – воскликнул кто-то из горожан.

– Горе, горе! – подхватили хором все присутствующие.

И короткое молчание наступило после этих восклицаний.

Первым нарушил его ветеран. Вскинув голову и заметив, как несколько стервятников покружились в воздухе и уселись на крышу храма Конкордии, он сказал с изумлением и тревогой в голосе:

– Спаси нас, Кибела, мать богов… Что это?

Все тут же задрали головы, раздались крики ужаса, многие побледнели от страха.

– Какое недоброе предсказание!

– Посланцы беды!

В это время ферентарий вылетел на середину форума, осадил лошадь, спрыгнул на землю, взял животное под уздцы и, протиснувшись сквозь толпу, предстал перед претором Марком Помпонием.

Тот встал с курульного кресла и, словно прочитав по лицу гонца страшное известие, спросил с тревогой в голосе:

– Откуда ты?

– Из лагеря под Аретием.

– Невеселое известие ты привез?

– Увы! Хуже некуда…

– Следуй за мной, – поспешно прервал его претор.

И, оставив ни с чем горожан, которые только что вместе с ним обсуждали общие дела, вошел в курию, а за ним скрылся и ферентарий.

Гонец коротко, с трудом находя слова, рассказал претору о том, как войско, ведомое консулом фламинием, встретилось с Ганнибалом в болотистых теснинах среди холмов, окружающих Тразименское озеро, и было разбито в пух и прах. Сам консул погиб.

При этом известии претор пришел в смятение. Тем временем толпа снаружи, привлеченная отчасти приездом растрепанного ферентария, пришла в волнение от слухов, порожденных несколькими словами гонца, долетевшими до тех, кто стоял поближе к претору. Слухи эти разрастались, становясь все более значительными и важными по мере своего распространения в толпе, которая росла с каждым мгновением.

– Что произошло?

– Не знаю, спроси у Петрея.

– Я тоже ничего не знаю, клянусь Геркулесом! Не могу протолкнуться вперед… Хотел бы…

– Да что случилось?

– Думаю, что-то серьезное, клянусь Юноной Монетой!

– Серьезное?.. Лучше сказать – ужасное!

– Кто это говорит, о боги? Кто?

– Авдений, клянусь Геркулесом! Авдений был рядом с претором Помпонием, когда прибыл гонец.

– Гонец? Что, гонца прислали?

– А ты разве не знаешь?.. Вестник из лагеря Фламиния.

– Нет, от Гемина. Гонец прибыл из лагеря Гемина.

– И что нового?

– Было сражение?

– Ганнибала разбили?

– Да когда же прикончат этого варвара?..

– Что, убили этого коварного и хитрого карфагенянина?

– Я искренне верю в Гая Фламиния. Он человек открытый, смелый, честный, друг народа, противник патрициев[2]…

– Что до меня, то я ему нисколько не верю…

– Он заносчив и легкомыслен…

– Поносит богов…

– Груб и нечестив…

– Да ладно, скажите же наконец, что за вести привез из лагеря гонец?

– Нас разбили…

– Эй, спишь, что ли? Тебе, верно, привиделся дурной сон?

– Я говорю правду, клянусь Юпитером Феретрием… Правду… Консул Фламиний и его армия разбиты… в пух и прах…

– Ужасное несчастье… Резня…

– Уверяю тебя, это была вторая битва при Аллии…

– Да ты, святотатец, издеваешься над богами-покровителями Рима! Они никогда не допустили бы столь страшного события.

– Боги наслали на нас беду за наше неверие…

– О какой это беде вы говорите? – спросил один из только что подошедших.

– Наши войска разбиты… Погибли оба консула…

– А их армии разбежались…

– Десять тысяч римлян убито.

– Ливии Космиций слышал, будто ферентарий упоминал про двадцать тысяч!

– Да нет, тридцать, на нашу беду. В том убеждал меня Тит Вергунтей, а он был рядом с претором, когда прибыл посланец.

Так судили горожане в толпе, которая непрерывно присоединялась к той кучке, что стояла у ступеней курии. Легко представить уныние, охватывавшее людей, и возраставший, ширившийся с каждым мгновением страх, да оно и понятно.

А тут еще, удесятеряя неизвестность, страх и людской ор, по следам ферентария подоспели два верховых легионера, подавленных, выбившихся из сил, верхом на взмыленных лошадях, облаченных в доспехи, поскольку состояли они в тяжелой кавалерии, полагавшейся каждому легиону.

Возле курии легионеры спешились, справились о преторе и, отвечая обрывками слов на вопросы окруживших их людей, не без труда растолкали, ожесточившись, взволнованную подозрениями да слухами нахлынувшую на них толпу и проложили себе дорогу в курию.

А в это время на ближайшей площади Комиций, а точнее, возле статуи Пифагора, сошлись двое мужчин, остановились друг против друга; каждый смерил встречного взглядом, и оба тихонько вскрикнули от изумления.

Площадь Комиций была в это время пустынной, потому что находившиеся там люди, занятые беседой или просто гулявшие, привлеченные шумом, последовавшим за прибытием гонца из военного лагеря, бросились к расположенному чуть ниже форуму, спускаясь по короткой, но широкой лестнице, соединявшей две площади.

– Варвар! – воскликнул тот из двух встретившихся людей, что был помоложе.

– Осквернитель, – ответил другой глухим голосом, и на лице его изобразилось презрение; слово это он выдавил с довольно-таки скверным произношением, выдавая слабое владение латинским языком.

Тот, что помоложе, в свои двадцать восемь лет был крепко сложен, довольно высок и строен, элегантно одет; черты его лица были правильными и выразительными, цвет кожи у него был умеренно-смуглый, глаза темно-карие, живые, поблескивающие искорками. Кудрявые светло-каштановые волосы отличались густотой, борода была подстрижена с большой тщательностью. По способу носить тунику и украшенную узкой полосой тогу молодой человек казался принадлежащим к сословию всадников. По его виду легко было понять, что молодой всадник всеми средствами хочет подчеркнуть данную ему природой красоту.

Другой мужчина, одетый по римской моде в белую тунику и тогу зеленоватого цвета, небрежно заброшенную за плечо, ростом был тоже высок, худощав, но мускулист и, кажется, очень силен. Лицо его было таким смуглым, что с первого взгляда в человеке этом узнавали африканца. Нос его был слишком велик у ноздрей и слегка вздернут; пухлые, выступающие вперед губы, угольно-черные маленькие зрачки, точно такие же, грубые, как свиная щетина, курчавые и короткие волосы делали африканца непривлекательным.

Оба этих человека стояли молча, окидывая один другого далеко не дружелюбными взглядами.

Первым, медленно и тихо, заговорил всадник:

– Значит, ты еще в Риме, Агастабал?

– Да, и не уеду отсюда, пока ты, Луций Кантилий, будешь…

– Молчи, ради Юпитера Всеблагого, Величайшего, – поспешно прервал Агастабала Луций, с опаской оглядываясь. – Молчи, заклинаю твоими богами, злой карфагенянин!

На этот раз Агастабал повел вокруг испуганными глазами и проговорил энергично, но приглушив голос:

– Молчание за молчание… или смерть за смерть!

Лицо римлянина исказилось судорогой, глаза сверкнули пламенем страшного негодования, и правая рука невольно потянулась к поясу, стягивавшему тунику на талии, явно в поисках рукояти скрытого там кинжала.

– Берегись своих врагов, римлянин, – вымолвил карфагенянин, отступив на шаг, – и смотри, если…

– Ты, значит, не хочешь покинуть Рим, гнусный шпион?

– Я уйду вместе с Ганнибалом, но только тогда, когда Ганнибал разрушит и сровняет с землей твой проклятый Рим, – издевательски ухмыльнулся в ответ карфагенянин.

– О Марс Мститель!.. Хорошо… Я не дорожу жизнью, но прежде пойду и расскажу претору о том, что в стенах Рима находится карфагенский лазутчик… И если я умру, то по крайней мере спасу родину от твоих происков. Ты тоже умрешь, мерзкий варвар…

Так говорил тихим взволнованным голосом, но с большим воодушевлением молодой римлянин, устремив сверкающий ненавистью взгляд на карфагенянина, а тот, скрестив руки на груди, угрожающе разглядывал Луция Кантилия, а потом издевка снова появилась на его лице, и он произнес:

– Понимаю… Ты не боишься смерти… А что будет с Флоронией?

При звуках этого имени разгоряченное, залитое яркой краской возмущения лицо молодого человека мгновенно покрылось мертвенной бледностью, руки его безвольно повисли, и Луций, опустив голову на грудь, глубоко вздохнул. Вздох этот был подобен рыку раненого зверя.

Африканец торжествующе уставился на молодого римлянина своими маленькими черными сверкающими глазками.

И оба снова застыли в молчании.

– Вижу, – немного погодя спросил Агастабал, – твой благородный гнев, римлянин, разом поутих?

Луций Кантилий гордо вскинул голову и поднес инстинктивно сжавшуюся в кулак руку к губам, угрожающим жестом потряс ею перед лицом африканца, после чего, еще раз бросив на него презрительный взгляд, удалился по Этрусской улице.

Покачав головой, Агастабал злобно ухмыльнулся, бросил вслед удаляющемуся римлянину взгляд, в котором смешались ненависть и жалость, после чего, пожав плечами, – подобно человеку, которому в данный момент все безразлично, – направился к лестнице, ведущей на Форум, откуда доносился неясный ропот толпы, а она с каждым мгновением все разрасталась.

Тем временем следом за конными легионерами прибыл один из декурионов конницы алариев[3], вышедший невредимым из тразименской бойни.

Возбуждение, охватившее горожан, достигло грандиозных размеров; самые странные и горестные вести облетали город с быстротой молнии, с каждым часом принимая все более серьезный характер. Люди поспешно покидали дома и лавки; даже женщины, так редко показывавшиеся в публичных местах, спешили на Форум – бледные, испуганные, гонимые тревогой хоть что-либо узнать о дорогих им людях, сражавшихся в консульской армии. Обширная площадь народных собраний через пару часов едва могла поместить толпу, теснившуюся к портику курии, требуя буйными криками или плачущими голосами новостей о совершившемся кровопролитии. Из здания курии поспешно выходили курьеры, остававшиеся при особе претора, и в сопровождении четырех из шести его ликторов бежали по городу, стуча в двери жилищ сенаторов, и призывали их именем магистрата в Гостилиеву курию на чрезвычайное заседание сената.

В это время Луций Кантилий, еще ничего не знавший о несчастье, шел, взбешенный, погруженный в свои мысли, по Этрусской улице. Навстречу ему катился людской поток. Слыша гул голосов, отдельные выкрики, чьи-то вопросы и неуверенные, смущенные ответы, он стряхнул с себя задумчивость и спросил у встречного горожанина, не случилось ли чего-то необыкновенного.

– Эх, клянусь Квирином! Разбиты наши легионы, – ответил незнакомец, в котором по темному цвету плаща и тоги легко было узнать плебея, и пошел своей дорогой.

Дойдя до того места, где Этрусская улица пересекалась с дорогой, соединявшей Новую и Югарийскую улицы, Луций Кантилий был остановлен толпой, стекавшейся по всем направлениям к Форуму. Он было отступил, но потом повернулся и ускоренным шагом вместе со всеми поспешил в том же направлении.

На Форуме шум и крики усилились до предела. И вот, намереваясь утихомирить людей, в сопровождении двух ликторов и в окружении сенаторов, то ли случайно оказавшихся на Форуме, то ли уже успевших прибыть на зов, появился претор Марк Помпоний. Стоя на верхней ступеньке лестницы курии, он простер к толпе руки, успокаивая этим жестом людей и давая понять, что намерен говорить.

Претор внешне очень изменился, и бледность его лица заранее давала понять, каковы будут его слова. Тем не менее мало-помалу на площади воцарилась тишина. Марк Помпоний звучным, но немного дрожащим от волнения голосом начал свою речь:

– Граждане! Мы проиграли… великую битву…

Единодушный горестный крик раздался в ответ; слова претора словно вызвали шквал, проносящийся над штормовым морем.

Восклицания, плач женщин, проклятия мужчин были настолько громкими и интенсивными, что только те, кто стоял ближе всего к лестнице, смогли услышать дальнейшие слова претора.

– Мы разбиты, – продолжал Помпоний, – консул Фламиний убит, а вместе с ним у Тразименского озера пали пятнадцать тысяч наших солдат… Однако не будем терять присутствия духа, потому что сейчас соберется сенат и будет думать о том, что надо сделать для спасения отечества от грозящей опасности!

И претор опять скрылся в курии.

Горе и отчаяние людей стали непомерными; но вот посреди всеобщего крика и шума на середину Форума предваряемый антеамбулоном и в сопровождении номенклатора и многочисленной свиты друзей и клиентов появился мужчина пятидесяти пяти лет; по латиклавной тоге в нем сразу можно было признать сенатора.

Он был хорошо сложен, крепок и силен, хотя несколько полноват, У него были громадный лоб, небесно-голубые задумчивые глаза, правильной формы нос, немного расширяющийся к ноздрям, выступающие скулы, слегка пухловатые губы, широкий и выдающийся вперед подбородок. На правой щеке, у самого уголка рта виднелась бородавка величиной с горошину. Все еще русая, коротко подстриженная борода, в которой только кое-где просвечивал седой волосок, украшала белоснежное лицо патриция. Русые, с проседью волосы были подстрижены не слишком коротко.

Во всем облике патриция, прибывшего на Форум, ощущались величественность, благодушие и такой выдающийся ум, который поражал всех тех, кто сталкивался с его владельцем, и вызывал в каждом глубокое чувство уважения и почтения. На лице сенатора с первого взгляда можно было заметить два достоинства, которыми он, кажется, обладал в высшей степени: доброта души и твердость характера. Этим сенатором был Квинт Фабий Максим Веррукоз.

Квинт Фабий Максим, прозванный Веррукоз по бородавке, выросшей на его верхней губе, как и все члены его славного рода Фабиев, уже несколько веков отмеченного заслугами перед Республикой, с молодых лет посвятил свою жизнь служению родине. Он сражался в римских легионах еще во время Первой пунической войны и блестяще доказал свою стойкость и мужество. Квинт Фабий Максим последовательно служил центурионом, трибуном, квестором, эдилом и претором, а в 521 году впервые удостоился чести стать консулом.

Посланный на покорение лигуров, опустошавших постоянными набегами пределы Республики и ее союзников, он разбил их наголову, оттеснил на исконную их территорию и получил за эту победу желанный триумф[4].

Сочетая редкую живость ума и недюжинную наблюдательность с мудрой выдержкой и смелостью в испытаниях, Фабий слыл также непревзойденным оратором, хотя свое красноречие он не привык сдабривать ораторскими украшениями; речи его были по-мужски краткими, что даже дало современникам повод сравнивать его с Фукидидом.

Теперь легко понять, почему в 526 году его вторично избрали в консулы, и, хотя у него не было возможности вести крупные военные операции в ходе мелких войн, которые в тот год начали проконсулы Луций Постумий и Гней Фульвий, он своей разумной и полной такта политикой поднял престиж Республики и завоевал дружбу соседних государств. Именно в этом году римляне были удостоены Коринфом чести состязаться в Истмийских играх, афиняне же предложили ему аттическое гражданство, дающее право принять участие в Элевсинских мистериях.

Такое его поведение и безмерное благородство души привлекли к Фабию сердца всех римлян, в сенате же он был выше всех своих коллег.

Когда люди, ошеломленные сообщением претора Пом-пония, увидели на Форуме Фабия Максима, спешно прибывшего в курию по призыву магистрата, чтобы обсудить и принять необходимые меры по спасению отечества, над которым нависла грозная опасность, римляне, кажется, вздохнули свободней.

– Вон он, Фабий Максим Веррукоз.

– Фабий Максим!

– Фабий Максим!

Такие крики раздались во взволнованной толпе, и, пока все торопились освободить проход триумфатору над лигурами, те, кто оказался совсем рядом, тянули к нему руки, моля о помощи и защите.

– Наши сыновья! – слышались отовсюду слезные голоса женщин. – Наши сыновья!

– Наши близкие… Мы хотим знать, что с ними!

– Как могло случиться такое несчастье?

– Мы хотим знать правду, всю правду!..

Фабий Максим старался успокоить людей словами утешения, старался внушить им надежду; он пообещал подробно рассказать о тяжести беды, как только сенат во всем тщательно разберется.

Не успел Фабий подняться на ступеньку лестницы Гостилиевой курии, как к нему с плачем кинулись две женщины в растрепанных одеждах; одна из них схватила его за руку, другая уцепилась за край тоги, после чего они в один голос запричитали:

– Скажи, что с нашими сыновьями, о Фабий, мы хотим узнать о наших сыновьях!

– Я – вдова Анния Волузия, – добавила первая, – муж мой погиб в прошлом году при Требии. У меня нет больше никого, кроме моего сыночка, милого мальчика, о Фабий! Он такой высокий, темноволосый и очень храбрый. Он служит оптионатом в Третьем легионе. Пришли мне весточку от него!..

– A у меня было три сына, – подхватила другая и тут же разрыдалась. – Старшего убили семь лет назад галлы в битве при Фесулах; младший, восемнадцатилетний, погиб от руки карфагенянина в прошлом году при Тицине. Остался у меня только один сын, центурион из Пятого легиона… Узнай о нем, сенатор… У меня больше никого нет… Мой белокурый Секст Апулей… Я буду самой безутешной матерью, если узнаю, что и его уложили в этой самой несчастливой для нас битве.

Фабий был тронут мольбами и слезами женщин и теплыми словами пообещал вдовам, что приложит все свои силы, чтобы узнать о судьбе их сыновей, а их самих призвал не падать духом, потому что их несчастье может оказаться не столь большим, как они сразу подумали, и отчаиваться преждевременно не стоит. Может быть, их сыновьям удалось спастись от кровавой бойни.

Чуть поодаль от женщин, задержавших на несколько мгновений Фабия Максима, а именно на нижних ступеньках лестницы курии, где толпились люди, стоял юноша немногим старше шестнадцати лет, среднего роста, довольно хилый и хрупкий на вид, с бело-розовым лицом, покрытым рыжеватым пушком, с рыжими волосами и голубыми поблескивающими глазами. Он был молчалив, мрачен и задумчив. Этого юношу звали Марк Порций Приск; за свой проницательный ум он был прозван Катоном.

Юноша был одет в грубошерстную претексту с широкой пурпурной каймой, заброшенную за плечо с некоторой небрежностью; левой рукой он сжимал свисавший на грудь золотой амулет.

– Отечество в опасности, о Фабий, – сказал он серьезным и печальным голосом, – напомни сенату, что Риму необходим диктатор.

И так как Фабий Максим, повернувшись к юноше, посмотрел на него с изумлением, пораженный, что столь мудрый совет исходит от юноши, который еще не облачился в мужскую тогу, Марк Порций добавил:

– Не удивляйся, сенатор, что слышишь слова совета от столь юного плебея; это не помешает тебе агитировать за мое предложение. Через десять дней мне исполнится семнадцать, я сниму претексту и одену панцирь, чтобы встать на защиту Рима.

Доброжелательно улыбнувшись юноше, казавшемуся таким серьезным в столь нежном возрасте, Фабий с трудом проложил себе дорогу среди столпившихся на лестнице людей и вошел в курию.

К тому времени солнце уже склонилось к западу, и темнота стала опускаться над густой толпой, заполнившей уже весь Форум; тысячи и тысячи голосов смешивались в один, исполненный ужаса, в крик, смешанный с рыданьями.

Вскоре начали прибывать и другие беглецы, спасшиеся от тразименской бойни; их тотчас же обступали люди, и все разом наперебой требовали от них новостей; но, конечно, слова этих солдат, еще не отошедших от ужаса опасной дороги и зрелища гибели легионов, не успокаивали тревогу толпы.

Однако мало-помалу люди стали покидать Форум и наводнять улицы города, разнося по ним самые печальные известия и безмерно увеличивая тяжесть катастрофы.

Жители отдаленных районов города, узнав о проигранном сражении, бежали, в свою очередь, на Форум, чтобы узнать самые точные подробности о произошедшем, тогда как многочисленные горожане, по большей части женщины, скопились на Мамертинской и Ратуменской улицах, встречая новых беглецов, и каждая мать с тревогой ожидала момента, когда можно будет всмотреться в лица прибывших, стараясь узнать в них своих сыновей, и матери, обманутые в этой надежде, утешали себя хотя бы тем, что смогут получить о них известие от прибывших, но их святое желание никто даже выслушать не хотел, и они снова разражались тягостными жалобными криками и плачем.

В это время на совет в курию, в сопровождении факельщиков, собирались сенагоры, дабы решить, что следует делать в столь тяжелых обстоятельствах.

Ночью никто не сомкнул глаз; на улицах и площадях собирались кучки людей, расспрашивавших о новостях и получавших все более безнадежные и противоречивые ответы.

Одним из первых решений сенат удвоил, а то и утроил стражу у ворот и на городских стенах; призвав способных носить оружие граждан, претор собрал несколько центурий из легионеров-ветеранов, и те под командованием опытных в военном деле консуляров были отправлены разрушать мосты через Тибр и Анион, которые могли облегчить путь врагу, если тот, преследуя беглецов по пятам, приблизится к римскому померию.

Наконец, стало светать, и дневной свет, казалось, принес какое-то утешение в души горожан, испуг и печаль которых сильно возросли в ночной темноте.

Но новости, принесенные группками беглецов, которые прибывали всю ночь, не оставляли больше места иллюзиям или надеждам на меньшую, чем было объявлено раньше, беду. На поле битвы остались лежать пятнадцать тысяч римлян, и среди них заботливый и мужественный консул Гай Фламиний, славной солдатской смертью добившийся забвения крупных промахов, совершенных неосмотрительным полководцем. Шесть тысяч легионеров попали в плен, девять тысяч спаслись, убежав в Этрурию и Омбрику, две тысячи из них ночью уже прибыли в Рим.

– А где мой сынок?.. Он же был с тобой в третьем легионе!.. Он был с тобой… Гай Волузий, оптионат Гай Волузий… – так спрашивала о своем сыне простолюдинка Волузия, женщина с мертвенно-бледным лицом, дрожащими и побелевшими от возбуждения губами, расширившиеся зрачки которой неподвижно уставились в молодого легионера, добравшегося во втором часу ночи до Ратуменских ворсот.

– Да… верно… Он был со мной… в третьем легионе… – запинаясь, пробормотал легионер.

– И что с ним стало? – спрашивала бедная мать, истерзанная неведением, схватив солдата за руки и пытаясь заглянуть ему в лицо. – Что с моим Волузием?.. Говори… Говори, заклинаю тебя всеми богами-покровителями Рима!

И, пытаясь отвести взгляд от мраморного лица отчаявшейся матери, легионер заколебался. Она же воскликнула горестно:

– Ах!.. Убит… Убит, значит, мой единственный сыночек…

Отпустив руки солдата и закрыв лицо ладонями, она разразилась мучительными и безудержными рыданиями.

– Убит, – тихим, дрожащим голосом подтвердил беглец, тронутый ее болью. – Он храбро сражался с двумя нумидийскими конниками…

– О мой Волузий! Я никогда больше не увижу его, не услышу моего любимого сына! – воскликнула слезливым голосом несчастная мать, вцепившись себе в волосы.

И, рухнув на землю, она безутешно корчилась, окруженная всеобщей печалью и немым состраданием; присутствующие, застывшие при виде такого горя, не осмелились даже высказать слово ободрения несчастной.

И в это мгновение собравшаяся у Ратуменских ворот толпа разразилась криками, в которых слышались радость и надежда:

– Идут!.. Еще!.. Вон еще!..

И, привстав на цыпочки, все устремили тревожные взоры в облако пыли, поднимавшееся вдали над Латинской дорогой, в страстном желании различить прежде других в выступающих из пыли силуэтах желанные черты своих дорогих близких.

Это приближался манипул из пятидесяти или шестидесяти легионеров, спасшихся от тразименского разгрома. Под командованием центуриона они шли целый день и всю ночь через Сполетий и вот добрались до Рима.

Одновременный взрыв радостных криков, вопросов и ответов раздался в тот момент, когда манипул беглецов миновал ворота.

– Ах!.. Это ты?.. Живой?.. Ох, Мамерк!.. О мой сын!.. О любимый Лепид!.. О мой Октацилий!.. Мама!.. Квинт!.. Сестра!.. О Лутаций!

Потом последовали объятия и страстные поцелуи, и слезы радости, и безмолвные ласки, и проявления чувств, словами непередаваемые. А разочарованные, выделявшиеся бледными и печальными лицами, глядели с завистью на счастливых и стеной становились вокруг вошедших в ворота, выведывая у них о непришедших.

– А Фульвий Мегелл?.. А мой Манлий?.. А что стало с Цепионом?.. Где ты расстался с Ицилием Эрецином?.. Кто может сказать мне, что сталось с Семпронием Клавдием?.. Кто видел Лициния Поцита?..

– А что с Секстом Апулеем, центурионом Секстом Апулеем из Пятого легиона? Что с ним стало? – с лихорадочной настойчивостью спрашивала бедная Максима Апулея, уже лишившаяся ради отечества двух сыновей; сейчас она дрожала в судорогах, как осиновый лист, потому что, со вчерашнего вечера встречая прибывавших солдат, она не отыскала среди них единственного оставшегося у нее сына.

– О, кто скажет мне про центуриона Секста Апулея? Пока так выкрикивала эта несчастная с белым как полотно лицом, жалобно причитая, за спиной ее послышался мужской голос:

– Кто, кто это?.. Мама!..

Максима Апулея обернулась на этот голос, громко вскрикнула и, вытянув вперед руки, побежала туда, откуда он слышался; упав в объятия сына, она только судорожно открывала рот, не в силах произнести ни слова. Испуганно целуя его, она пыталась что-то сказать, но тут же разражалась нервным смехом, лицо сияло радостью, но вдруг она камнем упала на руки сына и больше не двигалась. Неожиданное счастье убило ее[5].

Легче вообразить, чем описать безутешное горе центуриона и вызванное этим печальным происшествием сострадание окружающих.

Что же до несчастной Волузии, то несколько знакомых горожан подняли ее и перенесли в домишко на Субуре, стоявший в одном из переулков возле Аргилета.

Среди тех, кто провожал несчастную мать до дома, был и всадник Луций Кантилий; после долгих, но безуспешных попыток утешить Волузию он покинул ее дом последним и пошел по Этрусской улице, намереваясь вернуться к Ратуменским воротам, но неожиданно столкнулся с Гаем Волузием, оптионатом из Третьего легиона, который только что прибыл в Рим. Узнав, что матери объявили о его смерти, он поспешил домой, чтобы утешить ее.

– О, да ты жив, Волузий? – спросил изумленный Луций Кантилий.

– Не знаю, на счастье или на беду, благородный Луций Кантилий, но я уцелел в этой резне, – ответил юноша, а потом прибавил: – Клянусь Марсом Мстителем, то было не сражение, а сущая бойня. Мы не могли ни нападать, ни защищаться, окруженные врагами да туманом, по колено увязнув в болотной тине и в воде; мы были уверены в поражении прежде, чем схватились врукопашную. О, да будут маны милостивы к душе консула Фламиния, но это, конечно, из-за его надменности нанесено тяжелейшее поражение нашей родине. Ну, а теперь, раз уж нумидийцы оставили меня невредимым в этом аду, позволь мне пойти к матери и утешить ее после ложного объявления о моей смерти.

– А я пойду с тобой, если позволишь, ведь я провожал ее, безутешную, домой и только что оттуда вышел, – сказал Луций Кантилий.

Волузий на это ответил:

– Спасибо тебе и за прежнее твое сострадание и за теперешнее. Пойдем в дом, и да поможет нам Квирин, покровитель Рима.

И они отправились к Аргилету. Вдова Волузия жила вместе с мужем и сыном, пока один из них не умер, а другой не ушел на войну, в трех спальных комнатушках в большом доме возле Аргилета.

Римские инсулы отличались от других жилищ тем, что собственно дома служили жильем только одной семье, главным образом собственникам. Большой дом, цнсула, сдавался в аренду нескольким семьям да еще лавочникам всякого рода.

У простолюдинки Волузии не было за душой ничего, кроме маленького имения на этрусской территории, соседствующей с Римом; она жила в тех трех арендованных комнатушках, расположенных на втором этаже дома, а так как после смерти мужа и в отсутствие сына она не могла найти желающих работать, и притом прибыльно работать, в имении, на котором уже тяготели долги, то для обеспечения собственного существования ей пришлось выучиться искусству мастерицы, изготовлявшей те вышитые каймы, которые служили для украшения краев палл, стол и женских туник, а также перевязей и жреческих повязок.

А так как Волузия стала очень искусной в этом ремесле, то случилось, что слава о ее мастерстве дошла до одной благородной матроны, Генуции, матери одной из весталок; Генуция рассказала о Волузии своей дочери, а та – другим жрицам богини Весты, своим товаркам. Так Волузия стала поставлять бахрому и ленты, которыми украшали головные повязки весталки.

На пути к Аргилету Луций Кантилий и оптионат Гай Волузии обсуждали между собой, как лучше объявить бедной женщине о ее великой удаче и возвращении сына, которого посчитали погибшим, чтобы радость не погубила ее, как то случилось с Максимой Апулеей. В конце концов они решили, что первым войдет в дом Луций Кантилий и будет стараться подготовить Волузию ко встрече с сыном, а в подходящий момент тот устремится заключить в объятия свою мать.

Приблизившись к дому, Луций Кантилий вошел в портик, пересек атрий и направился к лесенке, что вела в коридор, в глубине которого находились комнаты Волузии, а оптионат следовал в нескольких шагах за ним; на душе у него было тревожно и трепетно.

Но все же, подойдя к лесенке, Луций Кантилий остановился на ее последней ступеньке и вдруг, прислушавшись, уловил звуки мужского голоса, возбужденно говорившего в комнате Волузии.

– Да ну же, женщина, – угрожал неизвестный гость, плохо выговаривая латинские слова, – ты не скажешь, во имя своих богов, уверяю тебя, не скажешь.

А женщина твердым голосом отвечала:

– О, скажу, варвар, нечестивец… Клянусь тебе, клянусь непорочной Юноной Луциной, что ни твои угрозы, ни мое горе, сколь бы огромно и невыносимо оно ни было, меня не остановят. Я завтра же пойду к верховному понтифику и расскажу про твои ужасные козни.

– Женщина, не вынуждай меня… Чем быть раскрытым и осужденным, я предпочту… Ты меня поняла?

– А ты понял, что я ничего не боюсь? Да, я несчастная мать, но из-за этого я не стану плохой гражданкой, я исполню свой долг…

– Здесь, в сумке, – сказал мужчина потише и более мягким голосом, – лежат пятьсот полновесных серебряных денариев[6]… после я дам еще – в награду за молчание…

В это мгновение появился Гай Волузий, на юношеском лице которого отражались чувства гнева, негодования и страха, когда он услышал обрывки этого диалога, и Луций Кантилий с трудом удерживал его от стремления неожиданно ворваться в комнату матери. Гай дрожащим голосом сказал вполголоса товарищу:

– О боги! Кто он такой? И за какое преступление он хочет купить молчание матери? Во имя Вулкана, пусти же меня!

– Стой… Погоди, заклинаю тебя Юпитером Громовержцем, – прошептал Луций Кантилий, – замри и молчи…

И оба тревожно вслушивались, стараясь уловить, о чем говорит незнакомец в комнатах Волузии.

– Забирай свои деньги, нечестивец… Все золото мира не заставит меня молчать!

И тут из комнаты донесся стук сумки с деньгами, которую Волузия, очевидно, швырнула на пол.

– Будет лучше, если ты умрешь, – негромко, но страшным голосом сказал мужчина.

И в то же самое время Волузия закричала от ужаса, потом из комнаты донеслись шум возни борющихся людей, стук падающего табурета и новый крик женщины:

– На помощь! На помощь!

– Я здесь, я здесь, мама! – воскликнул Гай Волузий и, обнажив короткий меч, ворвался в комнату матери; за ним поспешил Луций Кантилий, в руке которого сверкнул клинок кинжала.

Вот какую картину увидели друзья: Агастабал – потому что это именно он угрожал жизни Волузии – преследовал с веревкой в руках, на которой была завязана затяжная петля, бедную женщину, устремившуюся к двери, из которой как раз появился ее сын.

И тут комнату снова наполнил громкий, резкий, ужасный крик. От неожиданности глаза матери страшно расширились, она увидела сына, протянула было к нему руки, потом в испуге попятилась, словно увидела перед собой призрак и, запинаясь на каждом слоге, воскликнула:

– Мой сы-но-чек… мой сын…

Больше Волузия ничего не сказала, а Гай прижал ее к груди и стал целовать в губы и в щеки; она же, затаив дыхание, безмолвно замерла в его объятиях.

В тот миг, когда Гай Волузий и Луций Кантилий вбежали в комнатку, место действия только что описанных событий, Агастабал, быстро оценив невозможность сопротивляться двум неожиданно появившимся вооруженным молодым людям, метнулся к окну, выходившему на улицу, вцепился обеими руками в подоконник и легко вспрыгнул на него со свойственным нумидийцам проворством; потом он перекинул тело наружу, осмотрелся и разжал руки, упав на проходившую под окном улочку.

Окна во вторых этажах римских домов находились невысоко над землей, так что карфагенянин смог приземлиться на ноги, не причинив себе никакого вреда. Луций Кантилий бросился к окну, намереваясь поразить Агастабала кинжалом или, по крайней мере, схватить его, но тот, быстро придя в себя после прыжка, моментально пустился бежать.

Тем временем Гай Волузий осторожно усадил свою мать, остававшуюся неподвижной в его объятиях, на деревянный табурет, еще надеясь, что она находится в обмороке; он хлопотал и хлопотал вокруг матери, пытаясь вернуть ее к жизни, пока не ощутил холод, быстро охватывавший конечности; и тогда Волузий в отчаянии, борясь с усиливающимися спазмами, закричал:

– Мама, мама! Это я… я, твой сын… Волузий! Это я, твой сын, мама!

Луций Кантилий, следивший за исчезающим Агастабалом и скрежетавший зубами от гнева, обернулся к жалостной группе, которую составляли умершая мать и остолбеневший сын, который еще не мог поверить своим глазам и не находил в себе смелости осознать свое несчастье. Луций, взволнованный совсем другим, спросил друга:

– Так что же это была за тайна, которую твоя мать унесла с собой в могилу?..

Подняв наполненные ужасом глаза на Луция Кантилия, несчастный Гай Волузий дрожащим голосом сказал в тупом оцепенении:

– Но, значит… она… мертва… Мама… Она и в самом деле мертва…

Кантилий, мрачный, молчаливый, стоял, сложив на груди руки. А несчастный юноша разразился мучительными безудержными рыданиями, душераздирающе вскрикивая:

– Мертва?!.. Мертва?!..

Выкрикивая это, он упал на бездыханное тело матери и, обхватив обеими руками ее голову, покрывая ее лицо горячими поцелуями, рыдая, срывающимся голосом восклицал:

– О бедная мать! О моя бедная мать!

Глава II. В которой мы ближе знакомимся с Луцием Кантилием и встречаемся с весталками Опимией и Флоронией

Если бы некто, попавший в Рим через Кверкветуланские ворота во времена только что описанных событий, прошел всю широкую и великолепную улицу, прорезавшую район Табернола, а потом повернул к Форуму и площади Комиций, то поблизости от двух названных площадей открылся бы обширный перекресток, образованный Священной дорогой и пересекавшей ее Новой улицей, которая шла от Форума к Капитолию. Придерживаясь левой стороны и не входя на Новую улицу, пешеход на углу, все с той же левой стороны Священной дороги увидел бы старинный дом в простом и строгом этрусском стиле. Когда-то здесь находилась резиденция царя жертвоприношений, то есть жреца, распоряжавшегося процедурой принесения жертв; их в давние времена приносили цари, а потом здание отвели под жилье верховному понтифику и прочим священнослужителям, распоряжавшимся в Риме культовыми делами. Скромный портик, опиравшийся на два ряда простых кирпичных колонн, вел к входной двери, через которую попадали в вестибюль, где днем дежурил раб-привратник, а по ночам спящего в соседней комнатушке привратника сменял огромный эпирский пес. Из вестибюля можно было попасть в атрий, исполненный тоже в этрусском стиле, вокруг которого шла кирпичная колоннада; посреди атрия находился имплювий, нечто вроде цистерны для сбора стекающей с крыш воды, и располагался алтарь пенатов. По обе стороны колоннады помещались восемь небольших комнаток, предназначенных для жилья прислужников и низшего жречества, обязанного оставаться под одной крышей с верховным понтификом. В глубине атрия, с правой стороны от входа, маленький коридор вел в перистиль, обширный открытый дворик, вокруг которого шел портик, поддерживаемый 32 кирпичными колоннами. Вдоль задней стены атрия, также с правой стороны, находились две комнаты: одна была предназначена для библиотеки и архива священных книг, другую использовали под склад священных одежд и культового инвентаря.

С правой стороны перистильного портика можно было попасть в покои верховного жреца; с левой же стороны шли комнаты, служившие жильем, а одновременно и канцелярией авгуров, гаруспиков, фламинов и других жреческих коллегий. За перистилем виден был просторный зал, предназначенный для общих собраний жрецов; из него попадали в обширный сад.

Такова была резиденция верховного римского понтифика в 537 году от основания города, и хотя дом этот не сверкал украшениями, не блистал мрамором, мозаикой, картинами и дорогой обстановкой, был он одним из самых великолепных и просторных в Риме. В те времена греческие архитекторы и скульпторы еще не проникли в город Квирина, чтобы грубые и бедные кирпичные домики потомков Цинцинната, Манлия Курция и Фабриция превратить в великолепные мраморные дворцы надменных и женственных победителей азиатских владык.

– Через восемь дней после описанных в первой главе событий, около полудня, многочисленные граждане, собравшиеся под маленьким портиком и в протирии жилища верховного понтифика, вели серьезный разговор о положении в стране. По разнообразию их одежд и отличий среди них можно было узнать представителей многочисленных жреческих коллегий Рима. Восемь из девяти самых могущественных и самых уважаемых авгуров преклонного возраста и сурового вида выделялись своим внешним видом. От других их отличала тога претекста, обрамленная снизу широкой пурпурной полосой; у некоторых из них, принадлежащих к патрицианскому сословию, под тогой, в которую они заворачивались с большим старанием и грацией, на подъеме ноги, стиснутом пурпурными шнурками, видна была латинская буква «С» на серебряной пластинке, служившей пряжкой; эта буква означала, что граждане эти принадлежат к сенаторам.

Кое-где прохаживались, оживленно разговаривая, фламины Юпитера, Марса и Квирина, а с ними фуринальский и карментальский жрецы, священнослужители Флоры и Помоны. Голову каждого из них покрывала остроконечная шапка, называвшаяся апекс. А несколько салиев, фециалов, гаруспиков вело оживленный спор с лавинальским фламином и двумя децимвирами Сибиллиных книг.

Позади этих жрецов разного возраста и ранга, держась в почтительном отдалении, разговаривали между собой вполголоса несколько служивших жрецам чиновников, в том числе четыре секретаря верховного понтифика. С одним из них мы уже познакомились; это был Луций Кантилий, молодой человек всаднического сословия, который по протекции и по просьбе своего знаменитого рода, известного привязанностью к вере предков, был приписан к немногочисленному кругу избранников, посвященных в религиозные обряды, чтобы позднее ему легче было добиваться достоинства верховного жреца Юпитера, Марса или Квирина. В перистиле, кроме слуг верховных жрецов и рабов, под колоннами стояли эдиты, или храмовые сторожа, тубикинии, в обязанность которых входило оповещение народа о решениях жрецов, пулларии, хранители священных кур, заклинатели, караульные, антеамбулоны, которые в праздничные дни расчищают дорогу жрецам, и наконец предшествующие фламинам ликторы.

– Чем больше гадания и предсказания кажутся неблагоприятными для Республики, – говорил один из децемвиров Сибиллиных книг, – тем ревностней, по моему мнению, надо советоваться со священными книгами, которые всегда в самых ужасных ситуациях своей мудростью помогали римскому народу.

– Да, верно, с помощью Аполлона Карментальского нам надо устроить эту церемонию под руководством верховного понтифика, – вмешался Лукреций Кассий, фламин Марса, дородный мужчина, потомок знаменитого рода Кассиев.

– Верьте мне, собратья, – говорил один из авгуров, – что, кроме зловещих пророчеств, предвещающих по дуновениям ветра и полету птиц великие беды, наблюдаются неслыханные чудеса, вестники новых несчастий и мук.

Все присутствующие умолкли, и многие задумались, а некоторые даже побледнели.

– В Капене, – продолжал через несколько мгновений авгур важным и меланхоличным голосом, – в белый день видели две луны, в Цере два часа текла смешанная с кровью вода, в Протесте, что невероятнее и чуднее всего, раскаленные камни падали с неба!.. Понимаете?..[7]

– А ты видел эти чудеса, Спурий Карвилий? Если они должны служить нам предостережением и возвещать волю богов, то почему, спрашиваю я, они никогда не происходят в Риме, где бы все мы могли их видеть и слышать, а лишь в далеких от нас краях?..

– Как это?.. – спросил удивленный и обиженный авгур Спурий Карвилий. – Ты смеешь сомневаться, не верить и насмехаться?..

– Да не сомневаюсь я, не смеюсь. Я только говорю, что верить россказням суеверных людей, воспаленное воображение которых на каждом шагу видит опасности и пророчества, верить во всю эту чепуху – все равно что впасть в детство. Предостережение богов нам уже послано. Свидетельством этому являются наши поражения при Тицине, Требии и Тразимене. Но если мы и в самом деле обладаем волей и твердостью, как то пристало римлянам, то нам не следует пугаться бед, на нас обрушившихся, не следует падать духом – нам стоит лишь ублажить разгневанных богов и прийти на помощь оказавшемуся в опасности отечеству с бравой армией, которой будут руководить опытные и закаленные в воинском ремесле мужи.

Так говорил фламин Лукреций Кассий, не только ревностный почитатель богов-советников, но также и сторонник правды, муж, наделенный здравым рассудком. Видно было, что он не разделял предрассудков, столь глубоко укоренившихся в большей части римского общества, в особенности же среди простого народа. Слова его напомнили о консуле Клавдии Пульхре, который некогда приказал бросить в море священных кур, а также о несчастном Гае Фламинии, недавно погибшем в тразименских болотах. Лукреций Кассий, хотя он должен был бы скорее придерживаться фактов, чем обращаться к разуму, был, казалось, плохо информирован именно о том презрении, с каким эти полководцы относились к пророчествам.

Легко себе представить, какой переполох вызвали слова Лукреция среди собравшихся жрецов: не было ни одного, кто бы не встал и не возмутился смельчаком, посмевшим усомниться в силе предсказателей и в пророческой правдивости авгуров.

Шумную перепалку жрецов прервало появление ликторов, предшествующее приходу верховного понтифика Луция Корнелия Лентула, высокого, крепкого и полного сил, несмотря на его шестьдесят лет, человека с исключительно строгим, даже жестоким лицом, орлиным носом, черными глазами и седыми коротко подстриженными волосами. Когда-то этот самый главный жрец был консулом; ныне же он занимал желанный многими и очень высокий пост верховного понтифика.

С прибытием высшего жреца разговоры утихли, и собравшиеся безмолвно и почтительно расступились в стороны, давая проход верховному священнослужителю, который, поприветствовав собравшихся кивком головы, прошел атрий и коридор, по которому попал в перистиль, а потом исчез за открывшейся перед ним дверью собственного жилища.

По его приказу вызвали секретарей жрецов, потом авгуров, фламинов, гаруспиков, а потом постепенно и всех прочих жрецов для общего совета, на котором следовало обсудить, сколько жертв приличествует предложить богам в дни всенародного бедствия.

Обсуждение длилось часа два, и только около сесты (три часа пополудни) верховный понтифик остался один в библиотеке; дав последние распоряжения относительно будущей церемонии, он встал с курульного кресла и вышел на улицу с двумя секретарями, Луцием Кантилием и Эреннием Цепионом с предшествующими как обычно ликторами, направляясь к Форуму.

– Ты печален и задумчив, – сказал Луций Корнелий, обращая ласковый взгляд на шедшего возле него с опущенной на грудь головой и хмурым лицом Луция Кантилия, – в твоем возрасте нельзя печалиться.

– Я?.. – ответил молодой человек, поднимая голову. – Да… в самом деле… задумчив…

– И о чем же ты думаешь? – спросил понтифик.

– О бедствиях родины…

– И только об этом?..

Внезапно лицо молодого человека покрылось ярким румянцем. Луций вздохнул и добавил, снова склоняя голову:

– Да, и о собственных своих бедах…

Корнелий Лентул приостановился и, внимательно глядя молодому человеку в лицо, сказал:

– Твои беды?.. О каких же это бедах ты говоришь? Расскажи мне о своих несчастьях, может, я и найду лекарство на твою печаль…

Шумная толпа, возвращавшаяся с Форума и заполнившая Священную дорогу, выручила Луция Кантилия из трудного положения, в какое его поставил вопрос понтифика.

Толпа состояла преимущественно из плебеев, присоединившихся к какой-то печальной процессии. Четверо ликторов и палач, за которым шли уголовные триумвиры, вели, очевидно, на казнь, за Эсквилинские ворота горожанина, бледного, в разодранной одежде, который со связанными руками двигался в самой середине этого печального шествия.

При виде понтифика и его свиты сопровождавшие процессию ликторы растолкали в стороны триумвиров, палача и приговоренного, шпалерами выстроив народ вдоль пути жреца.

– Кто такой? – спросил Корнелий Лентул. – Что за преступление он совершил, раз уж его приговорили к смерти?

– Зовут его Сильвий Петилий, – ответил один из горожан, и тут же наперебой заговорили почти одновременно другие:

– Он из Велинской трибы…

– Он жал хлеба на поле соседа…

– Тайком…

– Ночью…

– За это преступление его и приговорили к повешению…

– Этот бедный селянин обременен большой семьей, – говорили другие.

– Нужда заставила его воровать…

Люди эти, казалось, просили милости у понтифика, его заступничества за осужденного, но Корнелий Лентул только сурово сдвинул брови и отчетливо сказал:

– Жаль мне его, я опечален его участью, но в Законах Двенадцати таблиц написано ясно: «Всякий, кто ночной порой сожнет колосья на поле соседа, должен быть повешен». Вот его судьба. Только закон и справедливость должны править в Риме.

И, сказав это, он пошел дальше, оставив позади триумвиров и ликторов, которые в знак уважения к главному жрецу склонили свои топоры, обвитые пучками розг.

– О верховный понтифик, – воскликнул осужденный дрожащим и полным боли голосом, – если боги-советники милостивы к тебе, милостивы и милосердны к нашей славной отчизне, сжалься над моими бедными детьми и не забывай о сиротах после моей смерти!

Он еще не кончил говорить, как в толпе, вливавшейся в эти минуты на Новую улицу, произошло какое-то движение, и один из граждан крикнул: «Весталки!»

Гул прокатился по толпе, лицо осужденного вдруг ожило, зарумянилось, и в нем возродилась надежда, когда сотни голосов поддержали:

– Весталки! Весталки!

Пришел в волнение людской водоворот; те, кто только входил на Новую улицу, и те, кто уже находился на Священной дороге, сталкивались, как и те, кто спешил к Форуму и Грекостасу, а тем временем из уст осужденного вырвался громкий крик:

– Милости! Милости! По обычаю!

И многие голоса повторили за ним:

– Помиловать!.. Помиловать!..

На улице в самом деле показались две весталки, которые в сопровождении многочисленных матрон, патрицианок и двух ликторов направлялись в старинный храм богини Надежды, расположенный за стенами города, недалеко от Эсквилинских ворот, в том самом месте, где в 278 году римской эры Гай Гораций собственным мужеством сдержал атаку этрусков, в очередной раз напавших на Рим. Весталки эти должны были принять участие в церемонии, с помощью которой власти надеялись умилостивить богиню, дабы она отвратила столь страшную угрозу, нависшую над родиной.

На весталках были длинные белые туники, доходившие почти до земли; поверх них были накинуты широкие, обрамленные пурпуром плащи, прикрывавшие им головы и застегнутые у горла; волосы весталок стягивал суффибул из белой шерсти, перевязанный узкой ленточкой, концы которого падали на плечи и грудь.

Обе девушки отличались яркой красотой, ибо условием принятия в священную коллегию весталок были физические достоинства кандидаток.

Одной из жриц Весты, оказавшихся в столь подходящий момент на Священной дороге, чтобы спасти жизнь Сильвию Петилию, была прелестная девушка лет двадцати трех, изящно сложенная, стройная и гибкая. Под широкой повязкой, опоясавшей лоб Флоронии, ибо таково было имя весталки, виднелись белокурые локоны; белой и розовой была кожа ее лица, между четких и правильных линий которого выделялись большие и очень красивые глаза, голубые, спокойные, поблескивающие как-то особенно живо. У светловолосой весталки были маленькие полноватые ручки; ее стройные ножки были обуты в изящные сандалии из красной кожи, вышитые серебром и стянутые на щиколотке кожаными ремешками. Какая-то нежная тучка сладкой печали, казалось, бросала тень на безмятежное личико Флоронии; тучка эта, однако, сразу же пропадала, как только на нем появлялась какая-то почти детская и по-настоящему сладкая улыбка.

Другая весталка, высокая и тоже красивая лицом, казалось, недавно переступила порог восемнадцатилетия. Густо-черные, блестящие вьющиеся кольцами волосы выбивались из-под суффибула и падали на шею красивой девушки. Густые черные брови рисовались на высоком лбу Опимии (таково было имя девушки); из-под чудесно изогнутых в дугу бровей сверкали два смышленых, подвижных, светившихся каким-то фосфорическим блеском глаза; в их зрачках читались откровенное желание нравиться и жажда жизни. У Опимии были красивые маленькие пурпурные губы, может быть, немножко пухлые; кожа приобрела цвет золотистого загара; когда же она смеялась, то открывала два ряда мелких, острых, изумительно белых зубов.

Поразительно стройная шея больше разрешенной обычаями весталок нормы выступала над пряжкой, которой был стянут плащ. Под складками белейшего плаща, одетого Опимией, рисовались сладострастные формы пышной груди, которые еще больше усиливали красоты, достоинства и грациозность ее лица. Руки у Опимии были маленькие, угловатые, с молочно-белым цветом кожи, ноги – короткие, но элегантные.

Красивое лицо Опимии было полно жизни; по нему легко было угадать всю силу ее энергичного, страстного любвеобильного существа.

При появлении весталок ликторы, сопровождавшие верховного понтифика, опустили свои фасции в знак почтения, а прохожие, без различия возраста и сословия, расступились, очищая для них проход. В этой толпе, всего какую-то минуту назад бывшей такой шумной, воцарилась глубокая тишина, и, когда Сильвий Петилий упал посреди улицы на колени, просительно вытягивая к весталкам руки и крича: «Милосердия! По обычаю!», один из уголовных триумвиров обратился к жрицам полным почтения голосом:

– Пусть пречистые девы скажут, случайной ли была их встреча с приговоренным к смерти Сильвием Петилием?

И свежие, звучные серебристые голоса весталок одновременно ответили:

– Случайной!

Конвульсивный смех, выражавший несказанную радость, вырвался из груди осужденного, его бледное, залитое слезами лицо прояснилось.

– Известно ли было вам, пречистые девы, что, выходя в этот час из храма Весты на Священной дороге, вы можете встретить преступника, которого ведут к месту казни?

Обе весталки в один голос уверенно ответили:

– Нет!

– Отвести осужденного в Мамертинскую тюрьму, – распорядился триумвир. – Обычай предписывает, чтобы ему подарили жизнь. Претор назначит ему другое наказание.

Толпа встретила это решение удовлетворенным гулом, который быстро сменился радостными криками и шумными рукоплесканиями. Сильвий Петилий, поднимаясь с земли, по которой он только что в отчаянии ползал, воскликнул возбужденно:

– Развяжите мне веревки, я хочу поцеловать край одежды моих спасительниц! Будьте благословенны, святые девы… Не за себя благодарю вас… Десять лет я сражался в легионах во славу Республики и ради ее защиты; смерти я не боюсь. Благодарю вас от имени моих детей, к которым вместе с жизнью отца возвращается их собственная жизнь…

Несколько рядом стоящих граждан развязали веревки, спутывавшие руки осужденного, и Сильвий Петилий, бросившись к ногам двух весталок и целуя им ладони, призывая на них благословение небес, умолял:

– Имена… Скажите мне имена священных жриц. Я хочу выучить их и с признательностью благословлять святых дев до конца своей жизни.

– Флорония и Опимия… Наставница и ученица священной коллегии, – раздались в ответ ему голоса многочисленных девушек и серьезных матрон, сопровождавших весталок.

– Пусть великие боги будут опекать вас здесь, на земле, и пусть примут вас в свой елисейский приют в число избранных, когда настанет последний ваш час! – воскликнул Петилий, почти теряя рассудок от избытка чувств. И, поднимаясь на ноги, готовясь вернуться вместе с триумвирами и ликторами в Мамертинскую тюрьму, добавил: – Будьте здоровы и счастливы, пречистая Опимия и пречистая Флорония!

Одновременно с прощальным словом удаляющегося Петилия побледневшее было личико Флоронии снова зарумянилось, потому что красавица встретилась взглядом с Луцием Кантилием, который стоял чуть поодаль, возле верховного понтифика, и смотрел на нее с любовью и обожанием. Под жгучим взглядом молодого человека прекрасная жрица опустила взгляд и, дрожа всем телом, шепнула товарке:

– Пошли дальше… своей дорогой…

– Что ты сказала? – ответила Опимия, словно пробуждаясь ото сна, тогда как глаза ее не могли оторваться от группы, в которой стояли Луций Кантилий, верховный понтифик и его свита, однако тут же добавила: – Поспешим к старому храму Надежды…

И обе весталки, дав знак шедшим перед ними ликторам, продолжили свой путь к храму в сопровождении множества женщин.

Проходя перед верховным понтификом, обе весталки слегка склонились перед своим высшим начальником. Корнелий Лентул, в свою очередь, благожелательно поприветствовал девушек, поднеся правую руку ко рту.

Когда Луций Кантилий, обменявшись с Флоронией долгим страстным взглядом, отправился, печальный и задумчивый, вместе с понтификом на Форум, он заметил на углу улицы слонявшегося за плечами плебеев ненавистного Агастабала, толстые, распухшие губы которого складывались в злобную ироничную улыбку. Благородный римлянин задрожал от гнева, в груди у него закипело, щеки от страшной ненависти налились густым румянцем. Он побежал в ту сторону, где увидел стоящего карфагенянина, но тот, словно почувствовав на себе взгляд жаждавшего крови Луция, поспешно повернул на Новую улицу, как бы подгоняемый невидимой силой. Римлянин, инстинктивно сжимая в ладони меч, погнался за ним, но карфагенянин не дал себя догнать и повернул на улицу Спасения. Луций чуть не догнал его, но столкнулся с Гаем Волузием, мимо которого именно в этот момент проскользнул африканец. Удивленный появлением Агастабала, Гай Волузий остановился как вкопанный и только следил взглядом за удалявшимся врагом; но увидев, что это не призрак, а человек, которого он давно искал, мигом повернулся и побежал за удаляющимся.

– Здравствуй, Гай Волузий! Куда это ты торопишься?

– Это он… он… Быстрей за ним, – ответил оптионат, глаза которого горели огнем мщения.

– Кто это? – притворяясь удивленным, спросил Луций Кантилий, удерживая Волузия за руку.

– Таинственный африканец, тот самый, который хотел несколько дней назад убить мою мать… Скорей за ним… Видишь? Вон он…

При этих словах он хотел вырваться из рук приятеля.

– Успокойся, Волузий, я тоже минуту назад думал, что это злодей, которого мы встретили в твоем доме…

– Как это? Значит, это не он?..

– Нет, Волузий, я давно знаю этого человека. Это вольноотпущенник, нумидиец по имени Боракс, по профессии он плотник и работает на Тибре, строит корабли…

– Тем не менее я бы присягнул душой моей матери, что это тот, кто хотел задушить ее!

– Уверяю тебя, друг, это не он, – сказал Луций Кантилий, желавший как можно скорее закончить неприятный для него разговор, потому что ему неприятна была ложь, на которую вынуждали тайные связи, помимо его воли установившиеся у него с карфагенянином.

– Твоего слова для меня достаточно, – ответил с явным недовольством, покачивая головой, Волузий, – чтобы не поверить собственным глазам.

А Луций продолжал:

– Я хорошо помню того негодяя, который покушался на жизнь твоей матери. Я узнал бы его с первого взгляда. Впрочем, эти два человека очень похожи друг на друга. Особенно цветом кожи. В конце концов они оба – африканцы… Но тот повыше ростом и потемней лицом.

– Ты в этом уверен? – спросил не оставлявший своих сомнений Волузий.

– Конечно. Я на него наткнулся, пока ты поднимал на руки мать. Я лучше его разглядел. Я еще видел, как он выпрыгнул в окно.

– Да, ты прав… Ты лучше меня мог его запомнить, – согласился Гай Волузий и пошел вместе с Луцием Кантилием по Новой улице, но, пройдя немного рядом с другом, добавил: – Тем не менее мы должны сделать все, чтобы напасть на след этого негодяя.

– Я ничего другого и не жажду, – ответил Луций.

– И я… Я даже обо всем рассказал верховному понтифику.

– Ты поступил разумно. Я, впрочем, сделал то же.

– Какую же тайну хотел купить этот негодяй у моей матери? – рассуждал Волузий. – Разное я передумал, стараясь распутать эту загадку, но все напрасно: сегодня я знаю столько же, сколько тогда…

– Я тоже теряюсь в догадках, – вздохнув, ответил Луций, – и мне кажется, что я далек от истины.

Ведя такой разговор, молодые люди прибыли на Форум, где собравшиеся большой толпой горожане обсуждали между собой встречу двух весталок с процессией, сопровождавшей на виселицу Сильвия Петилия, и о милости, оказанной приговоренному в соответствии с обычаем, переданным квиритам отцами. Но вскоре разговоры перешли на другую тему: вернулись к самому важному вопросу, так горячо волновавшему всех римлян, – к Ганнибалу.

И если все в Риме его боялись, то было отчего: еще не были залечены раны, нанесенные разгромом у Тразименского озера, как несколько дней спустя пришла весть о новом проигранном сражении.

Гай Центений, военный трибун, служивший под началом другого консула, Гнея Сервилия Гемина, стоявшего лагерем возле Аримина, был выслан с шеститысячным конным отрядом на помощь коллеге, о судьбе которого кружились непроверенные и смутные вести. Но Ганнибал наголову разбил нерасторопного Центения, положив трупами и взяв в плен четыре тысячи человек, цвет римской Конницы.

При известии о новой неудаче страх у людей опять возрос. Только сенат, который после получения сообщения о тразименском разгроме заседал непрерывно, не утратил силы духа, обдумывая новые средства для защиты Рима в случае возможного нападения Ганнибала.

Из города отправили гонцов к консулу Сервилию Ге-Мину с приказом немедленно отойти со своими легионами под стены Рима, избегая новых столкновений с карфагенянами. К соседним народам Латия – вольскам, эквам, сабинам – послали консуляров с требованием помощи людьми и оружием. Городские ворота были закрыты и забаррикадированы, все граждане, способные носить оружие, были призваны на защиту родины, на стены выставили катапульты и баллисты на случай, если бы неприятель решился подойти к городу.

Когда Луций Кантилий и Гай Волузий добрались до Гостилиевой курии, Форум, площадь Комиций, Грекостас и все соседние портики и улочки, несмотря на приближающуюся ночь, были запружены толпами горожан различных сословий.

Всюду говорили о необходимости назначить диктатора, которому доверили бы руль правления и спасение Республики.

Сенат на время прервал свои заседания; выходивших из курии отцов отечества многие горожане, особенно старики – а таких в толпах на Форуме и площади Комиций было большинство – расспрашивали о результатах дискуссий, требовали известий из лагеря, пытались найти в ответах слова утешения и надежды, которой им уже так не хватало в собственных сердцах.

Всеобщее внимание особенно привлекал один сенатор; отовсюду народ теснился к нему, чтобы услышать слова, которым все придавали большое значение. Это был мужчина среднего роста, импозантной фигуры, широкоплечий, мускулистый и сильный. Широкий лоб его отчасти закрывала пара густых темных бровей, под которыми блестели умные и черные как смоль глаза, часто прикрытые, словно подернутые туманом мгновенной печали; коротко подстриженные волосы, слегка припорошенные сединой, прикрывали уже порядком облысевшую голову; правильной формы нос, худые, старательно выбритые щеки, выдающийся вперед подбородок дополняли портрет мужественного и энергичного сенатора, которому лишь недавно исполнилось сорок восемь, и он был в расцвете сил. Человеком этим был Марк Клавдий Марцелл, прозванный первым мечом и самым смелым солдатом в Риме.

Еще в юном возрасте он сражался на Первой пунической войне, проявляя чудеса доблести; в одном из сражений он спас окруженного врагами и падающего уже под их ударами своего брата Отоцилия Клавдия.

Проходя по очереди все воинские ранги он был квестором, курульным эдилом и авгуром. В 533 году он, будучи консулом и сотоварищем Гнея Корнелия Сципиона Кальвина, перешел Пад и храбро сражался с галлами – инсубрами и гессатами, – разбив их соединенные войска под Кластидием и лично убив в сражении их царя Видомара, оружием которого он украсил свой великолепный триумф, посвятив Юпитеру Феретру богатую добычу. Он был третьим и последним из римлян, кому выпало такое счастье. Первым был Ромул, пожертвовавший добычу, взятую у Акрона, царя генинесов; потом консул Корнелий Косе сделал то же после разгрома Толуния, царя этрусков, и наконец – Марцелл, больше уже никто и никогда такого не делал.

Таков был сенатор, которого приветствовали горожане, в том числе Кантилий и Волузий. Давка была большой, как велики и надежды на великого человека, что объяснялось его великим прошлым. Сколь обоснованны были такие ожидания и надежды, мы можем судить по деяниям, совершенным им позднее, во времена его преторства и четырех консулатов, в войнах против сиракузян и Ганнибала, когда он получил почетное прозвище меча Республики, тогда как Фабий Максим за такие же деяния был назван щитом Республики.

– Здравствуй, храбрейший Марк Клавдий!

– Здравствуй, сильнейший!

– Здравствуй, победитель галлов!

– Здравствуй, здравствуй! – хором кричали сотни голосов.

И вскоре великий полководец был окружен со всех сторон и отделен от номенклатора, от антеамбулона и двух рабов, следовавших за ним; и тогда сотни вопросов посыпались на него одновременно.

Те из горожан, кто оказался рядом с Марком Клавдием, хватали его за край тоги и спрашивали:

– Что намерен делать сенат?

– Чем нас обнадежишь?..

– Чего нам ожидать?..

– Что делает Ганнибал?..

– Есть вести от консула Сервилия Гемина?

– Где сейчас этот мошенник-карфагенянин?

– Где мы будем обороняться?..

– Кто спасет Рим?

– Рим спасет себя сам! – зазвучал голос Марцелла. – Римляне сохранят его святые стены, если только вы, сыновья Квирина, видевшие с гордостью и благородством ума, как наш город всегда выходит с честью из самых трудных ситуаций и бед, если, говорю, вы, ныне сомневающиеся и плачущие подобно женщинам, одряхлевшие, упавшие духом под бременем временных неудач, не ввергните себя в отчаяние, недостойное потомков Ромула!

При этих сказанных укоризненным тоном словах вокруг сенатора наступила тишина, после чего триумфатор над галлами продолжал:

– Да поможет мне всемогущий Юпитер Феретр! Или вы перестали быть римлянами?.. Разве так поступали отцы, когда нашу родину затопили орды галлов? Разве стонами и слезами победили мы Пирра? О, ради всех божеств неба и ада! Долой признаки подлой трусости! Кто чувствует в своих венах кровь свободного человека, будь он стариком, будь юношей, еще не снявшим претексты, пусть возвращается к себе домой и, сняв со стены старинный меч, дорогое наследство предков, пусть почистит его и приготовит для защиты отчизны! Пора покончить с сетованиями! Душевная твердость и выносливость пусть снова поселятся в ваши захиревшие души. Уверяю вас, что с подобными союзниками к нам снова вернутся победы.

Гулом одобрения встретила толпа короткую, но выразительную и захватывающую речь Марка Клавдия, все сердца оживились, и вера в силу Рима вселилась в умы.

Тогда заговорил Марк Порций Приск Катон, молодой человек в претексте, выкликнувший диктатором Фабия Максима, ибо Катон, с отроческих лет закаленный железом, воспитан был так, что подсказанное собственным умом и совестью готов был защищать с утра до вечера с непоколебимой стойкостью и упорством.

– Ты хорошо сказал, о юноша, и говорил ты о настоящем человеке, – отозвался Марцелл.

– И этот человек призывает меня и граждан, которые стали полноправными только сегодня, – добавил с варварским акцентом, но без дерзости Марк Порций.

– То, к чему ты призываешь, освободит сенат: завтра претор созовет народ на центуриатные комиции для выбора диктатора.

– А кто захочет взять на себя тяжелые обязательства перед таким несправедливым и неблагодарным народом, как наш? Кто захочет отдать ему сегодня разум, отвагу, жизнь, если знает, что назавтра, после того как он спасет этих людей от крайней опасности, навалившейся на них сегодня, этот неблагодарнейший народ может отнять у него просто так, вдруг, как в награду, честь и славу?

Эти слова были сказаны жалобным голосом, в котором, однако, чувствовались степенность и суровость.

– Марк Ливий?! – воскликнули некоторые, в изумлении поворачиваясь к сказавшему эти слова мужчине.

– Он?! – добавляли другие. – Марк Ливий?!

И после продолжительного ропота наступило короткое мгновение глубокой тишины, во время которого глаза всех присутствующих пытались разглядеть только что говорившего человека.

Это был мужчина лет сорока пяти, среднего роста, довольно широкоплечий, худой, сложенный, казалось, только из мускулов да сухожилий, с истинно римским лицом, серыми глазами, орлиным носом, выступающими скулами и подбородком. На этом лице, суровом и благородном, читались гордость и честность безупречной души, просвечивала глубокая боль, иссушившая тощие уже щеки гражданина, которого в толпе называли Марком Ливием. Еще более печальное выражение его лицу придавала неряшливая и грязная борода. На нем были темного цвета туника и серая, разодранная тога, которые открывали любому, что носивший их был сордидато, то есть впавший во всеобщую немилость и за что-то осужденный гражданин.

И этот Марк Ливий, прозванный впоследствии Салинатором, не находился в этот момент под обвинением; он был уже приговорен год назад к уплате штрафа.

Еще юношей он воевал с карфагенянами в Сицилии, где отличился стойкостью и храбростью, за что получал награды, венки и звания вплоть до квестора при фабии Максиме во время войны с лигурами; позже он был эдилом и претором, а 535 году, то есть за два года до начала нашей истории, Марк Ливий Салинатор был избран консулом от сословия плебеев вместе с выдвинутым патрициями Луцием Павлом Эмилием. Консулы вместе отправились на войну с иллирийцами, разбили их и подчинили власти Рима, за что и получили совместный триумф.

Однако в следующем году, когда консулами были Публий Корнелий Сципион Старший и Тиберий Семпроний Лонг, некоторые молодые горожане обвинили в трибутных комициях как Павла Эмилия, так и Марка Ливия в несправедливом разделе между солдатами добычи, взятой в Иллирийской войне, и в присвоении части ее. При обсуждении этого обвинения Павел Эмилий был чудесным образом оправдан: в его пользу высказались восемнадцать триб, против – семнадцать. Марк Ливий, то ли потому, что не нравился ни народу, ни патрициям из-за суровости своего нрава, то ли потому, что доказательства его виновности были очевиднее и серьезнее, чем по отношению к его коллеге, был приговорен к выплате штрафа. Против него проголосовали тридцать четыре трибы, в его пользу высказалась только одна – Мециева[8].

Охваченный болью и гневом, наделенный благородной душой и умеренными добродетелями, невиновный в проступке, в котором его упрекали, он оделся в грязную темную тунику и такого же цвета тогу, отпустил длинную бороду и удалился в свое сельское имение, далеко от Рима, и долго его не покидал; только много лет спустя, по приказу цензора, снял траурные одежды и занял прежнее место в сенате, хотя и неохотно, с большим недовольством.

Но в эти дни после получения известия о поражении у Тразименского озера, тронутый бедами родины, – ибо родина для него, как и для каждого римлянина, не переставала быть объектом высшей любви, хотя она и оказалась к нему неблагодарной и несправедливой, – он приехал в город, чтобы записаться простым солдатом в одну из центурий, наспех набранных и предназначенных для защиты Рима.

Он находился на форуме и, когда услышал крики, требовавшие избрания диктатора, позволил терзающей его боли вылиться в слова, которые, как мы видели, обратили на него внимание всего народа.

Марк Ливий, подняв голову, твердым и неустрашимым взглядом окинул толпу, смотревшую на него с любопытством.

– Вам нужен диктатор, – сказал он после паузы, во время которой никто не осмелился заговорить. – Выберите же светловолосого патриция Гая Клавдия Нерона. Он жаждет славы и, чтобы получить ее, не испугается покуситься на доброе имя тех, кто посвятил всю свою жизнь благу отчизны. Он ловкий оратор и обвинитель, его клеветнические слова выглядят чистой правдой; он такой смелый на словах; пусть же он спасет вас, пусть остановит триумфальный поход Ганнибала; пусть он победит, Гай Клавдий Нерон! Вперед же, добродетельные, справедливые римляне! Вот он диктатор, какой вам нужен!!!

Слова эти, сказанные громким голосом, напоенные желчью и глубокой презрительной иронией, вызвали необыкновенное замешательство у людей.

Гай Клавдий Нерон, молодой патриций, на которого так открыто нападал Ливий Салинатор, находился в то время рядом с Марцеллом. Это был высокий, стройный, изящный молодой человек лет тридцати, светловолосый и с короткой русой бородой. Нежные правильные черты его лица, большие голубые глаза, вечно готовый к насмешливой улыбке рот делали его довольно-таки выдающейся личностью. Весь его облик выказывал благородную гордость, сильный характер и огромное честолюбие.

Гай Клавдий Нерон уже воевал под командованием Фабия Максима с лигурами, при Марке Клавдии Марцелле – с галлами, инсубрами и гессатами, под началом Марка Ливия и Павла Эмилия – с иллирийцами, в награду за отвагу и мужество он был назначен трибуном легиона и увенчан двумя гражданскими венками. Однако, вернувшись в Рим, обвинил перед народом обоих своих последних командиров, видимо, для того только, чтобы снискать себе его расположение в будущем[9]. В это время между молодежью начинал входить в моду обычай пробовать свои ораторские силы; молодежь тогда брала на себя роль публичных обвинителей.

Клавдий Нерон побледнел при саркастических словах Марка Ливия, гневом запылало его страстное лицо, резко сбросил он с левого плеча плащ, который с изысканной элегантностью накинул на свою стройную фигуру, и, вытянув противнику свою правую руку, воскликнул, дрожа от злости:

– На что жалуется, на что намекает этот вероломный человек, осужденный по приговору всемогущего народа? Чего хочет этот плебейский сенатор? И я могу владеть своими руками не хуже, чем словом. Всем известны мои подвиги на поле славы. Это им я обязан своими почестями, званиями и венком!

– Я говорю, – воскликнул Салинатор, – что перед нашими глазами совершается болезненное зрелище, и когда-нибудь оно окажет фатальное воздействие на Рим. Я говорю, что неблагодарность – тягчайший грех, каким может запятнать себя народ. Я говорю, что клевета ударяет и кусает самых достойных мужей, открывая дорогу неумелым и честолюбивым. Я, Марк Ливий, говорю, что презираю этот непостоянный, бездумно несправедливый народ, и делаю только одно исключение – для граждан, записанных в Мециеву трибу.

Сказав это, он бросил в толпу взгляд наивысшего презрения и удалился величественной походкой среди всеобщего недоумения.

– Безумный человек! – сказал Клавдий Нерон. – Пусть его схватит злой демон и побыстрей унесет на берега Стикса!

– Ошибаешься, юноша, Марк Ливий – благородный человек, и только ваша патрицианская зависть неправедно обвинила его. Подозреваемого в том же самом прегрешении Павла Эмилия вы ведь освободили, и только потому, что он – один из вас.

Такими словами отозвался мужчина лет тридцати восьми, довольно высокий, с худощавым лицом, крепкий и здоровый на вид; в действиях и словах его чувствовались буйный нрав, вспыльчивость и раздражительный характер.

Его немного крупную голову покрывали густые, рыжие, от природы вьющиеся волосы, спутанные и взъерошенные; низкий лоб, маленькие темно-синие глаза, неправильной формы толстый нос, сильно расширяющийся у ноздрей, выступающий подбородок, заросший короткой бородой, рыжей и курчавой, как и волосы, и переходившей на щеки, белая кожа лица, усеянная маленькими темными пятнышками – все это вместе делало его внешний вид чересчур обыкновенным и лишенным достоинства. Однако, когда бы пришлось к нему внимательно приглядеться, когда улыбка и смех оживляли его лицо, оно становилось даже симпатичным и привлекательным; на нем можно было даже углядеть выражение глубоко затаенных мыслей. Мужчину этого, которому отведена большая роль в нашем повествовании, звали Гаем Теренцием Варроном.

На нем была тога всадника; вся его одежда выдавала хороший вкус и некоторую изысканность.

Гай Теренций Варрон был сыном богатого мясника (лания). Говорили, что в раннем отрочестве и сам он занимался под боком у отца этим малопочтенным ремеслом. А так как денег ему всегда хватало и был он человеком с амбициями, да еще и красиво говорил, то стал на Форуме поддерживать обвинения против врагов народа, а потом занялся бесплатной адвокатурой по делам плебеев, причем никогда не щадил собственного кармана, многих облагодетельствовал и раздавал богатые подарки.

Не было чуждо Варрону и воинское ремесло; будучи молодым человеком, он в 518 году сражался под командованием консула Луция Корнелия Лентула Кавдина против бойев и лигуров, потом, в 521 году, вместе с консулом Спурием Карвилием Максимом воевал на Корсике, принял участие в походе Квинта Фабия Максима на лигуров и наконец под предводительством Марка Клавдия Марцелла ходил на инсубров и гессатов. Не совершив на полях сражений никаких значительных поступков, он тем не менее дослужился до легионного трибуна, потом, по милости народа, он стал плебейским эдилом, потом трибуном, получил должность квестора и наконец, за год до тразименской катастрофы, был избран претором. Теперь он прилагал все усилия, использовал все средства, чтобы стать консулом.

– Хо, хо! – саркастически крикнул Нерон, услышав заступничество Варрона за Марка Ливия, – Слушайте, слушайте, говорит народный трибун!

– Да, народный трибун, и я горжусь званием, которым ты меня наградил, клянусь Геркулесом! Я считаю честью для себя и одновременно своей обязанностью защищать дела того самого народа, который вы, надменные патриции, пытаетесь подавить и попрать.

– Это только пустая болтовня, – сказал, сострадательно улыбаясь, патриций.

– Прекратите свои бессмысленные раздоры, – воскликнул Клавдий Марцелл, – разве в это время пристало упрекать друг друга и вытаскивать со дна души личные обиды?!

– Да, да! Ради Марса Мстителя, давайте прекратим распри, – отозвался вновь прибывший мужчина, едва отметивший сорокалетие и отличавшийся бледным и приятным лицом, изысканным обхождением и мягким взглядом, в котором, правда, просвечивала изрядная доля энергии. – Сейчас не время вспоминать старые обиды. Марк Ливий – доблестный человек; он не виновен в преступлениях, которые ты, Гай Клавдий Нерон, ему приписываешь. Никто не знает его лучше меня; мы были вместе на Иллирийской войне и вместе получили триумф. Я страдал от несправедливости, которую учинили ему люди по незнанию, я страдал, так как не в силах был защитить его от незаслуженного наказания…

– Ты честен и великодушен, Луций Павел Эмилий. Жаль только, что твоих благородных слов не слышит ворчливый и вспыльчивый Марк Ливий, – сказал Теренций Варрон, подавая руку защитнику Салинатора.

– Давайте сегодня забудем о разногласиях и станем думать о спасении Рима от грозящей ему опасности, – добавил Павел Эмилий, пожимая руку Варрона. – Нам нужен диктатор. Один из наших консулов закончил свою славную жизнь на поле битвы, второй находится далеко от Рима, а тем временем враг, раззадоренный столькими победами, все больше угрожает нашему городу.

– Да, да, хотим диктатора! – разом закричали тысячи голосов.

– Нет другого человека, который бы со зрелым умом и большим благоразумием соединял в себе столько бравой отваги и твердости характера, как…

Тысячи голосов не позволили Марцеллу докончить фразу. Со всех сторон неслось:

– Это Фабий Максим! Да здравствует Фабий Максим!

– Вы угадали! Фабий Максим – тот человек, который нам нынче нужен! – продолжил Марцелл. – Вы это поняли, вы об этом догадались.

– Да здравствует диктатор Фабий Максим! – закричал Гай Клавдий Нерон.

– Завтра все центурии будут голосовать за него, – сказал Луций Кантилий.

– Да, да, да! – заорали тысячи голосов.

– Да здравствует диктатор Фабий Максим! – неслось со всех сторон.

Гай Теренций Варрон не сказал ни слова, только покрутил головой и сложил губы в ироничную гримасу, словно хотел сказать: «Хорошенький выбор, черт побери!» – и покинул собрание, не желая противостоять энтузиазму народа.

Когда стало чуть поспокойней, какой-то молодой человек, которому совсем недавно исполнилось восемнадцать лет, выкрикнул зычным, звонким голосом:

– Граждане! Помните, что надо голосовать единодушно, не забывайте, что в единстве – сила.

– Браво, Сципион!..

– Ты прав, о доблестный, возлюбленный богами юноша[10]!

– Мы последуем твоему совету, потому что он ценнее, чем пространные слова стольких мужей старше тебя, – повторяли вокруг, теснясь к Публию Корнелию Сципиону, прозванному впоследствии Африканским; в нем уже созревал один из самых храбрых и самых мудрых вождей, один из благороднейших и добродетельнейших граждан, которые когда-либо озаряли страницы истории Древнего Рима.

Во время описываемых событий Сципиону шел, как мы уже сказали, девятнадцатый год; он был хорош собой, отменного роста, крепко сложен и силен. Лицо его было мягким и полным очарования, и вместе с тем мужественным и энергичным; с юношеских лет его оно нравилось людям[11].

Над его шеей, крупной и жилистой, возвышалась красивая голова с великолепной густой черной как эбеновое дерево и блестящей шевелюрой. Лоб у него был высокий и широкий, почти квадратный; у правого виска видны были следы двух свежих ран, перекрещивающиеся в форме буквы X; нос у него был тонкий, как говорят, орлиный, глаза – черные, рот высокомерный, губы оттопыренные, подбородок несколько заостренный и выступающий, что у давнишних физиогномистов, да, пожалуй, и сейчас, считается признаком огромной энергии и необыкновенно развитых умственных способностей[12].

Это был красивый юноша в полном значении этого слова; такие лица нелегко забываются и с первого взгляда вызывают симпатию и доверие.

Публий Корнелий Сципион с младенческих лет совершенствовался во владении оружием и физических упражнениях. Семнадцати лет, то есть за год до начала нашего рассказа, сражаясь при Тицине оптионатом под началом своего отца Публия Корнелия Сципиона Старшего, он бросился в самую гущу битвы в тот момент, когда его старый отец, раненый и сброшенный с коня, защищался вместе с тремя или четырьмя конниками от целой тучи нумидийцев. Рискуя быть убитым, однако так проворно и с отточенным мастерством пустив в дело свой меч, молодой Сципион сумел спасти отца. Но сам он едва вышел живым из этой ужасной схватки, неся на теле двадцать семь ран; следы двух из них навсегда остались у виска как свидетельства сыновней любви и неустрашимости.

Совершенствуясь в военном ремесле, он не забывал о науках и упражнениях на полях истории, философии и науки красноречия; поэтому у него была заслуженная репутация образованного юноши и хорошего оратора.

После сражения при Тицине, где он заслужил себе звание центуриона, Сципион приехал в Рим, чтобы отдохнуть от лагерных трудов и вылечить раны, многие из которых были легкими, хотя несколько из них считались серьезными и опасными для жизни.

Выздоровев, он принял в качестве центуриона командование над одним из отрядов, предназначенных для обороны города.

– Боги говорят твоими устами, молодой человек, – сказал Марцелл, пожимая Сципиону руку, – дела твои мужественны. Если я не ошибаюсь в своих суждениях о людях, то ты предназначен для великих и блистательных свершений. Своими действиями при Тицине ты доказал, что Республика, которой понравилось назвать меня, теперь уже стареющего, самым храбрым среди держащих мечи и копья, может с этой поры рассчитывать на тебя.

Сципион покраснел, услышав лестную похвалу от такого человека, как Марцелл; довольная улыбка заиграла на его красивых губах, а глаза засверкали пламенем благородного юношеского честолюбия.

– К оружию, граждане! Да помогут нам боги – покровители Рима! К оружию! На стены! – крикнул один из горожан, бледный и запыхавшийся, облаченный в шлем и панцирь, выбежавший на Форум из Мамертинской улицы и прибывший, видимо, со стороны Ратуменских ворот. – По Фламиниевой дороге приближается враг!

– К оружию! – подхватил Сципион, вынимая из ножен меч; одет он был в великолепный тяжелый панцирь с чешуями, заходящими одна на другую словно птичьи перья.

По сигналу тревоги группки горожан, мгновенно рассыпавшись по прилегающим к Форуму улицам, спешили к собственным домам, чтобы взять там оружие и поспешать на стены.

– Да помогут нам бессмертные боги! Нам необходимы только спокойствие и энергия, – сказал в свою очередь Марцелл, поспешно удаляясь в сторону площади Комиций.

Вооруженные горожане, принадлежавшие к разным центуриям и находившиеся в это время на Форуме, которым не выпал в этот день черед идти в караул или нести службу на городских стенах, сгрудились, вооружившись мечами, вокруг молодого Публия Корнелия, который возглавил их и двинулся по Мамертинской улице, выкрикивая:

– Порядок и спокойствие!

И когда этот отряд вооруженных граждан направлялся к Ратуменским воротам, на опустевшем Форуме слышно было только эхо далеких голосов, повторяющих во всех районах города унылый протяжный крик – сигнал тревоги.

Глава III. Фабий Максим Кунктатор

Непосредственной опасности приступа городских стен Рима, о которой объявили собравшимся на Форуме гражданам, не было. Толпа союзных всадников, собравшаяся в Нарни после тразименского разгрома и прибывшая в город с наступлением той ночи, была ошибочно принята римским манипулом, выдвинутым в дозор на Фламиниеву дорогу, за авангард армии Ганнибала, о которой эти беглецы даже принесли новости, рассказав, как карфагеняне прошли по Омбрике до стен Сполетия, как город закрыл ворота, едва увидев приближающихся врагов, а те стали готовиться к осаде.

Как только прошло первое замешательство, вызванное этим известием, – пробудившим тем не менее исконную латинскую силу духа в сердцах римлян, которые, прихватив оружие, собрались на стенах в количестве свыше сорока тысяч человек, включая пятидесяти- и шестидесятилетних стариков да безусых пятнадцати-шестнадцатилетних юнцов, – на следующий день по декрету претора Марка Помпония, который в таком крайнем случае, по мнению сената и с согласия народа, нарушил законы и традиции, в соответствии с коими декрет о созыве комиций должен быть вывешен в течение трех нундин подряд, то есть двадцати семи дней, на Преторианской доске и в местах, предназначенных для народных собраний; были созваны на Марсовом Поле центуриатные комиции для выборов диктатора, который и должен будет позаботиться о благосостоянии Республики.

Толпами валили граждане в свои центурии; лучше даже сказать, что почти не было отсутствовавших и почти единодушно в продиктаторы был избран Квинт Фабий Максим Веррукоз, а тот назначил своим начальником конницы Марка Минуция Руфа.

Величайшая опасность побудила римлян отступить от права и обычаев, в соответствии с которыми выборы диктатора, уже решенные сенатом и народом, следовало провести первому консулу, а в случае его отсутствия – второму. Однако в таком случае, как теперь, когда один из консулов мертв, а другого нет в городе, тогда как опасность близка, разрешается, с общего согласия, переложить выборы на центуриальные комиции, с тем, однако, условием, что они могут назначить лишь продиктатора, чтобы консул Гней Сервилий Гемин, когда вернется, мог бы избрать, по традиции, законного диктатора.

Но как только Фабий Максим был возведен в диктаторы, он отправился в сенат и заговорил о создавшемся положении – благоразумно, но смело и серьезно высказавшись, что ему представляется необходимым начать прежде всего с возвращения расположения богов, отказа от проводившейся консулом Гаем фламинием политики беспечности и презрения, факторов возмутительных для Рима и его судьбы; он добился, чтобы предписали децемвирам Сибиллиных книг проконсультироваться в священных фолиантах, что делалось крайне редко и только в моменты величайшей опасности.

Пока децемвиры ожидали священной церемонии, в Рим прибыл консул Сервилий Гемин, оставивший легионы в Окрикуле, возле Тибра, и утвердил диктатуру избранного народом Фабия Максима.

Как только Фабий стал полномочным диктатором, он приказал консулу, чтобы тот поскорее возвращался к своим легионам и ожидал там приказаний диктатора, категорически запретив вступать в столкновения с врагами, даже если те приблизятся к городу.

Тем временем децемвиры Сибиллиных книг провозгласили, что обеты Марсу, данные по случаю этой войны, были не исполнены, как положено; нужно все сделать заново и с большим великолепием. Нужно также пообещать Юпитеру Великие игры, а Венере Эрицинской и Уму – храмы. Кроме того, нужно устроить молебствие и лектистерний, а также пообещать «священную весну» на случай, если война пойдет удачно и государство останется таким же, как до войны[13].

Предложение об устройстве Великих игр было принято; под руководством верховного понтифика Максима Публия Корнелия Лентула состоялись куриальные комиции, где народ высказался за обет «священной весны», которая не могла иметь законной силы, а следовательно, быть успешной, без утверждения самим народом, но римляне, впрочем, приняли этот обет единодушно.

А так как Сибиллины книги предписывали, – по крайней мере, так утверждали децемвиры, – что надо воздвигнуть два храма: один – Венере Эрицинской, а за это должны были высказаться те, кто осуществлял высшую власть в городе, другой – богине Разума, то Фабий Максим дал обет построить храм Венеры Эрицинской, а претор Марк Отоцилий Красе пообещал воздвигнуть святыню богини Разума.

Всей этой процедуре религиозного почитания и суеверия Фабий Максим следовал не только импульсам своей души, приверженной верховным богам и почитающей религию отцов, он прибег равным образом к достойной одобрения политической целесообразности, потому что отлично понимал, что следует возвысить души, униженные четырьмя поражениями кряду, объясняя эти неудачи гневом богов, а не доблестью карфагенян.

Показав столь суеверному народу, как у Тразименского озера консул Фламиний был наголову разбит со своим святотатством и презрением к религии, Фабий заронил в сердце каждого убеждение, что, умилостивив богов, римские легионы могли бы победить и, без сомнения, победят армию Ганнибала.

А войско это, пока в Риме занимались всевозможными искуплениями да жертвоприношениями, отчаянно сражалось у стен римской колонии Сполетия, которую оно многократно пыталось взять приступом, хорошо понимая, насколько труднее овладеть Римом, если только одна из его колоний способна так сопротивляться. Оттого-то карфагеняне ушли из Омбрики и, грабя да облагая данью страну, обрушились на Пицен с очевидным намерением ворваться потом в Апулию, Давнию, Мессапию, пройдя вдоль Адриатического побережья до самого юга Италии.

Диктатор, занимавшийся не только религиозными вопросами, но прежде всего – военными делами, срочно отправил гонцов во все колонии, союзные города, муниципии и префектуры, приказывая их жителям укрепляться в собственных стенах и мужественно защищаться от карфагенянина, перед приходом которого следовало сжигать запасы зерна, уничтожать любым другим способом продукты всякого рода, чтобы неприятель во всем испытывал нужду; ибо Ганнибал был врагом не одного Рима, а всех италийцев.

Удивительно было в те дни наблюдать, как италийцы перед лицом столь мощного врага, побеждавшего уже в стольких сражениях, оставались верными Риму и держались так стойко, что ни один город не открыл ворота Ганнибалу, и ото всех городов карфагеняне бывали отбиты, и только один чужеземному полководцу удалось после яростной схватки захватить – Венузию.

Такое поведение италийцев делало честь не только им самим, но и римлянам, которые своей политической и административной мудростью – а в этом их никто, ни один народ, не превзошел никогда, ни до описываемых событий, ни после них – умели, оставляя каждому народу его язык, религию, обычаи и законы, создавать могущественное политическое единство, ассимилирующее, но не поглощающее жизненные и производительные силы друзей и союзников; и в этом образовании побежденные и покоренные народы любили их, а не боялись.

Восемь дней прошло со времени назначения диктатора, и вот на рассвете шестнадцатого дня до июньских календ (17 мая) весь Рим стекался на Форум, к Палатинскому холму и Капитолию, где были разложены шесть лектистерниев – в честь Юпитера и Юноны, Нептуна и Минервы, Марса и Венеры, Аполлона и Дианы, Вулкана и Весты, Меркурия и Цереры. Матроны и женщины из народа, перемешавшись между собой, в покаянных одеждах, с распущенными волосами, тысячами прибывали в священные храмы каждого из двенадцати упомянутых богов-советников и, преклонившись у подножия алтарей, просили громкими голосами, стеная и плача, прощения за жертвы, принесенные богам римлянами, и вымаливали для Рима милости и благоденствия.

Со всех сторон подходил народ, тоже в темных одеяниях, тоже молившийся и проливавший слезы с таким пылким проявлением веры, тем более осознаваемой и искренней, чем сильнее и смешнее были суеверия, ее окружавшие.

Во всех храмах курились алтари, готовили кувалды жрецов и жертвенные ножи, резали быков и ягнят, свиней и голубей, чтобы умилостивить богов; первосвященники кутались в свои церемониальные одежды, жгли ладан, совершали омовения, слышались мольбы, гимны, молитвы.

Консуляры, сенаторы, самые знаменитые патриции, такие как Фабий Максим и Марк Марцелл, Марк Ливий и Павел Эмилий, Валерий Флакк и Атилий Регул, Л. Фульвий Флакк и М. Валерий Левин, Т. Семпроний Гракх и П. Сульпиций Гальба Максим, все достойные люди, какие только находились в Риме, прославленные добродетелью или занимавшие ответственные посты, или одержавшие победы в сражениях, одевшись в серые тоги, с взлохмаченными волосами, с выражением боли на лицах тяжелой поступью шли из храма в храм, вымаливая у богов благорасположения к Риму.

Так прошел первый день лектистерниев; а в два последующих город, отдав долг печали, полностью преобразился и украсился к празднику в честь двенадцати богов-советников.

Перед главными храмами выставили шесть величественных триклиниев, покрытых белым льняным полотном и сверкающим пурпуром; на каждый из них поместили по две статуи богов-советников, разукрашенные жемчугом и пурпуром, коронованные розами и лавровыми венками, а перед каждой разряженной божественной парой были приготовлены пышные трапезы под руководством триумвиров-кутил, специально отобранных для этой цели жрецов.

А перед входом в каждый дом, плебейский ли, патрицианский, или перед портиком были расставлены – с той роскошью, какую только мог себе позволить хозяин – большие столы и пиршественные скамьи, на которых сидели вперемешку благородные и плебеи, богатые и бедные, горожане и чужеземцы, друзья и враги.

Ибо одним из последствий публичных праздников в лектистернии было примирение людей, состоявших до того в ссоре.

Итак, в пятнадцатый день перед июньскими календами (18 мая) внешний вид города полностью изменился. По главным улицам прогуливались с праздничным видом радостные женщины, одетые в снежно-белые туники, и мужчины, завернутые в белейшие тоги и увенчанные розовыми венками. Они задерживались перед каждым божьим ложем-триклинием, преклоняли колени перед жрецами, а потом останавливались перед столами, приготовленными друзьями и знакомыми, брали что-нибудь из еды или выпивали вина, провозглашая тост в честь богов и римских успехов.

В этот день даже весталки, собравшись впятером, поскольку одна из них осталась охранять священный огонь в алтаре, вышли из пристроенного к храму атрия Весты, где они проживали, и отправились к шести триклиниям, поставленным в честь богов-советников. Перед ними шли шестеро ликторов, а позади следовала огромная толпа сестер, родственниц и матрон.

Впереди шли две воспитанницы – Опимия и Сервилия, за ними продвигались две наставницы – Лепида и Флорония, а между ними шествовала старшая наставница (максима), возглавлявшая коллегию, а ею в те времена была Фабия, дочь Марка Фабия Буцеона, дважды бывшего консулом.

Фабия в свои тридцать три года еще была красавицей, и все в ней восхищало: правильные, нежные черты лица, белейшего цвета кожа, тончайшие каштановые волосы, высокий рост, пышные формы. Если кто и находил в ней изъян, так это лишь малоприметную тучность.

Все горожане с почтением уступали дорогу священной коллегии, и все благословляли весталок и просили их поусердней молиться богам за спасение Рима.

Когда почтенная процессия пересекала священный Палатинский холм, многие видные горожане сидели навеселе за трапезой, за очень пышно уставленными столами под портиком дома Луция Эмилия Папа, консуляра, человека бывшего порядочнее многих других людей его возраста.

– Ты хорошо сделал, – говорил Эмилий Пап Фабию Максиму, который, проходя мимо в сопровождении двадцати четырех ликторов, бывших одним из отличий диктаторского достоинства, получил от Папа приглашение задержаться и совершить возлияние в честь богов, – ты хорошо сделал, что устроил лектистерний и предварил голосованием по «священной весне» и пышными жертвами богам любое другое решение по поводу войны.

– Послезавтра, когда закончатся празднества и торжества, – ответил диктатор, – соберется сенат, и мы определим, что надо сделать для спасения республики. Хотя мне доверили верховную власть и она ненарушима и неоспорима, я не собираюсь лишать себя разума сената и его мудрых советов; я хотел бы и далее пользоваться его содействием и поддержкой во всех своих поступках[14].

– Ты, о благочестивый и предусмотрительнейший Фабий, станешь спасением Рима, – произнес Марк Клавдий Марцелл, также сидевший за этим столом.

– И только ты сможешь победить Ганнибала, – добавил Павел Эмилий.

– И ты его победишь!.. – пылко подхватил Гай Клавдий Нерон.

– С помощью богов и затягивая кампанию, – улыбнувшись, скромно ответил Фабий Максим.

– Значит, ты не обрушишься на него бурным натиском во главе легионов? – спросил молодой патриций, явно разочарованный в своих ожиданиях. – Клянусь Юпитером Громовержцем, нам нужна быстрая и громкая победа. Надо восстановить нашу славу, поверженную в грязные воды Тицина, Требии, Тразименского озера. Надо, чтобы наши орлы были увенчаны прежними завоеваниями и резней карфагенян. Надо быстрее смыть позор унижения, нанесенного нам Ганнибалом, вождем солдатского сброда, предводителем разноплеменных воров, который ведет себя в Италии как хозяин и грабит ее.

Слова Нерона, отмеченные тем юношеским пылом истинного римлянина, который бурлил в его патрицианской крови, вызвали новую улыбку на лице диктатора, и он ответил спокойно и медленно:

– Сдержи свой пыл, юноша; твое благородное негодование не позволяет тебе осознать, что этот Ганнибал, вождь разношерстного ополчения и воров, как ты назвал колонны, которыми он командует, уже дал доказательства того, что он один из храбрейших и умнейших военачальников, хотя и молод так же, как ты… Может быть, даже самый храбрый и мудрый из тех, что до сей поры поднимали оружие против Рима. Ты забыл, что эти нумидийцы, галлы, испанцы, которых ты назвал ворами, – воины доблестные и смелые, каких мы никогда прежде не знали, что они уже разбили в четырех сражениях наши легионы. Они показали себя храбрыми и уверенными в своих силах, тогда как наши солдаты оказались трусливыми и обескураженными. Италия враждебна к Ганнибалу, она привязана к нам и остается нам верной. У наших легионов достаточно продовольствия. Они пользуются всеобщей поддержкой. Ганнибал, если я не пойду на него очертя голову и не стану ввязываться в сражение, а только лишь сожму его в окружении, очень скоро почувствует недостаток самых необходимых вещей. Надо преследовать врага, следить за ним, но не доводить дело до рукопашной, пока все обстоятельства не будут благоприятными для нас, а для карфагенян губительными.

Эти слова были встречены всеобщим одобрением, и все присутствующие были довольны тем, что избрали в диктаторы именно такого человека.

Как раз в это время толпа, сопровождавшая процессию весталок, проходила перед домом Эмилия Папа, и все сидевшие за столами поднялись и склонились перед жрицами, а двадцать четыре ликтора, сопровождавших диктатора, опустили свои фасции.

В большой толпе народа, сопровождавшей процессию, шел одетый в белую тогу и увенчанный венком из роз нумидиец Агастабал.

– Смотри-ка! – воскликнул, заметив его, Гай Нерон. – Грязная нумидийская или карфагенская морда! Что он делает в Риме?

– Вероятно, вольноотпущенник, поскольку римским гражданином он быть не может – о том свидетельствует цвет его кожи. Но это и не раб, потому что одет он в тунику и тогу свободного человека, – ответил Павел Эмилий.

– Да будь он проклят, и пусть его заберет Плутон и держит в самых глубоких пучинах ада! – воскликнул Нерон.

– Не стоит так думать и говорить, Клавдий, – укоризненно произнес Эмилий Пап, – да еще сегодня, когда все мы должны стать братьями, соединившись в любви и обожании богов. Сегодня даже незнакомый нам чужестранец имеет право сидеть за нашей трапезой, и его надо считать римлянином, потому что он празднует лектистерний, облачившись в незапятнанную тунику и увенчав себя венком из белых роз.

И, возвысив голос, он обратился к Агастабалу, уже было миновавшему дом Папа:

– Эй… Нумидиец… Нумидиец… Карфагенянин… кто бы ты ни был, садись за хлебосольный стол Луция Эмилия Папа.

Агастабал обернулся на звук этого голоса и, принимая приглашение, кланяясь и посылая воздушные поцелуи, вошел под портик и заговорил на скверной латыни:

– Привет тебе, любезный патриций, привет всем сидящим здесь благородным гражданам. Я выпью за твоим столом за спасение и величие Рима.

Он выпил, а на рассерженные вопросы бросавшего злые взгляды Нерона смиренно, но честно ответил, что он и в самом деле нумидиец родом, взят в плен во время Первой пунической войны и был рабом, но теперь, по милости своего господина, освобожден, занимается плотницким делом и бесконечно предан Риму, своей новой любимой родине[15].

– Ты знаком с Ганнибалом? – помолчав, спросил его Нерон.

– Как мог я это сделать, если ему всего тридцать лет, а мне уже сорок четыре? С девятилетнего возраста и вплоть до прошлого года он находился в Испании, а я вот уже двадцать четыре года живу в Риме.

– Не слишком-то ты преуспел за это время в нашей речи! – иронически бросил Нерон, уставившись своими небесно-голубыми сияющими глазами в маленькие, черные, злые зрачки карфагенянина.

– Нумидийцу очень нелегко усвоить элегантные выражения вашего прекрасного языка.

– У меня у самого есть рабы-нумидийцы; они живут в моем доме не больше десяти – двенадцати лет, а говорят на языке Латия гораздо лучше тебя, а если уж говорить правду, то и получше меня.

– Они просто очень способные.

– Мне кажется, что ты обделен умом, – добавил молодой патриций, все время пытливо разглядывая нумидийца.

– К сожалению, это так.

Последовало короткое молчание.

– А сейчас, когда ты видишь, как нумидийцы и карфагеняне грабят Италию и приближаются с угрозами к самому Риму, не возникло ли у тебя желания перебежать в их ряды?

Вопрос этот Агастабалу задал всего лишь двадцатилетний юноша красивой наружности и крепкого телосложения, черноволосый и черноглазый. Это был Луций Цецилий Метелл, представитель того знаменитого рода, о котором вскоре будут говорить, что там все мужчины рождаются консулами[16].

– А зачем мне оставлять эти священные стены, за которыми я живу в счастии и покое, зарабатывая своим плотницким ремеслом больше того, что мне нужно, и подвергать себя серьезному риску, занимаясь безумным делом, которое не принесет ничего хорошего ни мне, ни всем нумидийцам?.. Вы, римляне, очень заблуждаетесь, считая нумидийцев друзьями и верными союзниками карфагенян… Это заблуждение!.. Серьезное заблуждение! Мы, нумидийцы и карфагеняне, понимаем зло, идущее от плохих поступков наших владык, которые на самом деле не являются ни друзьями, ни союзниками[17]; и если вы, римляне, как я верю и надеюсь, перенесете войну на африканскую землю, то очень скоро убедитесь в правоте моих утверждений.

Слова эти, произнесенные с видимой, несколько грубоватой искренностью, с угрюмым, почти дерзким выражением лица, хотя и так, что их должны были сразу понять, возымели действие, какое хитрый карфагенянин ожидал от них.

Подозрения рассеялись, сомнения улетучились, и доброму нумидийцу – как его стали называть самые разговорчивые из гостей Эмилия Папа – снова налили выпить, и он осушил кубок за благополучие и величие Рима, а потом собрался попрощаться и уйти от пирующих.

Выйдя из-под портика дома Папа, он увидел чуть в сторонке трех или четырех рабов, помогавших при сервировке стола, а теперь стоявших, скрестив руки на груди, опираясь спинами о стенку.

Один из этих рабов заметил Агастабала, который по внешнему виду сразу же признал в нем африканца и, задержавшись возле него на мгновение, спросил у него по-нумидийски:

– Ты африканец?

– Африканец, – ответил раб на том же языке, распрямляясь, словно сжатая пружина, и направляясь к карфагенянину, чтобы любезно помочь тому завернуться в тогу.

– Карфагенянин?

– Карфагенянин.

– Римлян любишь?

– Ненавижу, – сказал вполголоса раб, скрежеща зубами.

– А хотел бы ты здесь, в Риме, помочь великому Ганнибалу в его благородном деле?

– Я на все готов.

– Где и когда я смогу тебя найти? – В девять, на Форуме Олитория.

– Тогда до скорого.

И Агастабал, бормотавший свои слова очень быстро и вполголоса, совсем не глядя в лицо рабу, удалились от дома Папа.

Весталки тем временем прибыли на Капитолий, к храму Юпитера Статора, перед которым стоял триклиний с возвышавшимися на нем статуями Юпитера и Юноны. Не стоит и говорить, что самые изысканные кушанья, какие только могла в те времена придумать и приготовить римская кухня, были выставлены на покрытый пурпуром стол, накрытый здесь с величайшей роскошью триумвирами-эпулонами.

Огромная толпа людей собралась на ступеньках и под портиком храма, а также во всей округе, так что, освобождая проход весталкам, люди устроили давку, а весталки, взглянув на лектистерний, вошли в храм всемогущего сына Сатурна, где приступили к молитвам. Когда обряд был закончен и ликторы стали прокладывать в толпе проход для святых дев, один из триумвиров-эпулонов, находившийся возле храма Юпитера во время прибытия процессии, передал через рабов весталкам на чудеснейшем серебряном подносе крендели, родосское печенье, считавшееся в те времена самым вкусным, и прочие сделанные на меду сладости, а на другом подносе, похожем на первый, серебряные бокалы и две золотые амфоры, наполненные одна превосходным старым массийским вином, другая – водой.

И тогда все горожане, находившиеся возле храма, а в особенности патриции и лица, записанные в одну из жреческих коллегий, торопливо столпились вокруг весталок и тех из сопровождавших их матрон, кто мог входить за священную ограду, чтобы услужить девам, налив вина и разбавив его водой, а потом протянув крендели, печенье и пирожные.

Едва появились рабы, несшие из храмовых помещений подносы, как Луций Кантилий, закутанный в снежной белизны ангустиклавную тогу с очень элегантными складками и в венке из белых роз на аккуратно уложенных волосах, вошел в освобожденное для прохода весталок пространство, приблизился к максиме и, почтительно поприветствовав ее, сказал:

– Не окажешь ли мне честь, целомудреннейшая Фабия, позволив налить тебе в бокал несколько капель массийского?

И, говоря это, он поднес ей одну из чаш, плеснув туда из амфоры немножко вина.

– Добавь же и воды, очаровательный Луций Кантилий, – проговорила прекрасная Фабия, награждая кроткой улыбкой юношу за его услужливость.

Секретарь верховного понтифика добавил воды, а потом, быстро повернувшись к Флоронии, протянул и ей бокал, смешав в нем вино с водой, и громко сказал:

– Вот и тебе прозрачная смесь, целомудренная Флорония.

А вполголоса скороговоркой добавил нежно и ласково, почти как слова молитвы:

– Люблю тебя, люблю и, как безумный, чем больше получаю твоей любви, тем больше люблю.

Флорония побледнела, руки ее дрогнули, и, подняв глаза на Луция Кантилия, она посмотрела ему в лицо долгим, неописуемым, влюбленным взглядом, а потом, как всегда происходило в подобных случаях, многие мужчины смешались с женской процессией, чтобы услужить им и поприветствовать, и поболтать с ними, разделяя девственниц и матрон, и Флорония, таким образом, воспользовавшись благоприятным случаем, прошептала чуть слышно юноше, наклоняя голову к бокалу и медленно поднося его к губам:

– Наша любовь святотатственна, и я стыжусь ее, боюсь, и тем не менее она мне дороже чести и самой жизни.

На этот раз Луций Кантилий, услышав звучание этих нежнейших слов, которые, подобно шелестению зефира, ласкали ему слух, почувствовал, как огненная волна приливает к лицу и голове, и на какое-то мгновение больше ничего не видел и не понимал, но, опьяненный любовью, невольно прошептал приглушенным от смущения голосом:

– О, вернись… скорее вернись в мои объятия, божественная Флорония!

– Молчи… неосторожный, – прошептала девушка, протягивая дрожащими руками бокал Луцию Кантилию.

А тот, принимая чашу, судорожно сжал пальцы весталки и, наклонившись, спросил:

– Когда же?.. Послезавтра?

– Да, – прошептала девушка едва слышно, слегка стряхнув тыльной стороной правой руки одежду, будто бы смахивая с нее крошки печенья.

Луций Кантилий сделал несколько шагов, чтобы поставить бокал, из которого пила весталка, на поднос, протянутый ему рабом.

Множество священников и патрициев, обступивших девственниц и ловивших каждое слово, к ним направленное или от них исходившее, не обратили никакого внимания на диалог между весталкой и всадником, тем более что он внешне напоминал простой обмен ничего не значащими фразами; про то, что произошло между двумя молодыми людьми, было понято в малейших деталях Опимией, которая, держа в руках бокал и время от времени приближая его к устам, не отрывая своих черных сверкающих глаз, уставилась на влюбленных и напрягла все свое внимание, стараясь понять жесты и движения губ своей наперсницы и секретаря первосвященника. Опимия не заметила никаких или почти никаких изменений в поведении лиц, окружавших ее и старавшихся услужить ей, а среди таковых были Луций Апулний Фуллон, консуляр и один из триумвиров-эпулонов, а также отец ее Луций Кассий Опимий.

– Тебе, может быть, не нравится это вино? – обратился к ней эпулон.

– Да, – ответила Опимия, не отрывая глаз от Кантилия и Флоронии и снова поднося бокал к губам.

– Ты что-то задумчива и рассеянна, возлюбленная дочь моя?..

– Нет, – возразила Опимия, отхлебнув разбавленное водой вино.

– Ты взволнована!.. Отчего это, Опимия? – продолжал свои расспросы отец, пытливо всматриваясь в стянувшееся от напряжения лицо и в негодующие взгляды весталки.

– Да нет же, – раздраженно ответила девушка.

– Почему ты побледнела?.. Что тебя беспокоит?

– Да ничего, – сказала она дрожащим голосом, отдавая отцу бокал, но внезапно лицо ее покрылось смертельной бледностью, и девушка, почувствовав, что у нее подгибаются ноги, вытянула руки, словно пытаясь за что-нибудь ухватиться, но, не найдя иной опоры, упала прямо в объятия Луция Апулия Фуллона, к счастью, поспешившего ей на помощь.

* * *

Как только празднества закончились и были принесены все жертвы, Фабий Максим сразу же созвал сенат и спросил, что надо сделать для спасения Республики. Тщательно обсудив положение Рима и его врагов, сенат единогласно постановил: передать диктатору войско от консула Гнея Сервилия – пусть он наберет из граждан и союзников столько людей в пехоту и конницу, сколько сочтет нужным для блага государства[18].

Тогда Фабий с быстротой и энергией, которых мало кто подозревал в нем, внешне таком тихом, осторожном и спокойном, приказал набрать два легиона поспешных солдат и приказал им обязательно явиться через десять дней в Тибур, куда он отправил Марка Минуция Руфа, начальника конницы[19].

К нему шли самые отважные юноши из римского патрициата, прося не званий, а только возможности воевать под его началом простыми солдатами. Многих он принял, и среди них Гая Клавдия Нерона, которого он назначил легионным трибуном; многих просил остаться в Риме, чтобы защищать город.

Больше всего тронуло Фабия предложение Марка Клавдия Марцелла и Павла Эмилия, консуляров, то есть людей известных, идти сражаться с Ганнибалом под его, Фабия, началом.

– Я никогда не позволю, чтобы люди, способные командовать, подчинялись в этой войне мне, особенно тогда, когда их авторитет, их советы, их мнения, а прежде всего их доблесть делают необходимым их присутствие здесь, в Риме.

Так ответил Фабий, который, закончив с необыкновенной быстротой свои приготовления, выступил из Рима через пять дней после принятия верховного командования. Перед ним шли двадцать четыре ликтора, а за ним растянулись почти весь сенат и огромная толпа народа. Он направился по Фламиниевой дороге в Окрикул, где стояла лагерем армия консула Фламиния в составе двух легионов и небольшого количества конницы – большая часть которой двадцатью днями раньше была разбита вместе с Гаем Центением – и тысяч шести союзных войск. Всего же там собралось около двадцати тысяч человек.

Консул знал, что к нему приближается диктатор. Он вышел навстречу, послав вперед двенадцать своих ликторов, а сопровождали консула квестор Фульвий Флакк, трибуны, центурионы и контуберналы.

Но Фабий, весьма чувствительный к традициям отечества и столь же обожавший – с полным основанием – авторитет власти, увидев, что к нему приближается вслед за фасциями консул, выслал Клавдия Нерона, который немедленно отправил ликторов в распоряжение диктатора, ставшего единственной верховной властью на шесть предоставленных ему месяцев, и подчиненному следовало отказаться от всяких знаков властного достоинства.

Что же сделал Гней Сервилий? Он сошел с коня и безо всяких ликторов пошел передавать командование армией в руки Фабия.

А тот немедленно провел смотр легионам и приказал консулу отправляться с ними в Остию, собрать там столько судов, сколько только возможно, и выйти с ними в море, чтобы прогнать карфагенский флот, пиратствующий в Средиземном море, опустошая побережья. Сам же диктатор, свернув лагерь в Окрикуле, пошел с армией скорым маршем в Тибур, где находились два легиона, собранные Марком Минуцием, и конница, которую Фабий приказал набирать в большем, чем обычно, количестве, чтобы возместить потерю убитых в консульском войске.

Фабий снова устроил смотр четырем легионам и шести тысячам конников, а также прибывшим в течение двух дней подкреплениям союзников, достигавшим почти двенадцати тысяч человек. И с этой почти сорокатысячной армией он выступил на Пренесту. Следуя большими переходами, солдаты вышли на Латинскую дорогу и поспешили навстречу Ганнибалу, которого консул настиг возле Арпина.

Осторожный и предусмотрительный полководец ожидал наступления ночи, прежде чем приблизиться к неприятелю, когда можно будет послать разведчиков исподволь понаблюдать за карфагенянами. Едва сгустилась темнота, Фабий отдал приказ подойти к лагерю Ганнибала, который, значительно превосходя римлян числом и качеством кавалерии, всегда ставил палатки на равнине. Именно по этой причине Фабий повел армию по обрывистым кручам и велел там разбить лагерь, лично наблюдая за рытьем рва и строительством мощного частокола. Эти работы затянулись далеко за полночь. Потом все проходы через изгородь были хорошо укреплены, диктатор выставил усиленные караулы и приказал солдатам отправляться на отдых.

Ганнибал был очень обрадован приходу римлян. Он резонно предполагал, что они с нетерпением рвутся в новое сражение, чтобы смыть позор недавних поражений, и карфагенянин надеялся полностью разбить их в пятый раз, а сразу же после этого идти на Рим. На рассвете Ганнибал вывел войска и расположил их обычным способом, придуманным им самим, одним из умнейших, если не самым умным среди античных и современных тактиков. Потом он послал нумидийцев провоцировать римлян на битву.

Но Фабий не сдвинулся с места ни в этот день, ни в последующие, хотя Ганнибал верхом приближался к лагерю и вызывал римского полководца на поединок.

Два-три первых дня в римском лагере царило спокойствие, и все послушно ждали приказаний диктатора. Однако назойливость нумидийцев росла, они швыряли дротики почти от самого оборонительного вала римлян, и карфагенские провокации становились все кровавее, солдаты начали роптать и с неприязнью относиться к тому инертному и пассивному ожиданию, на которое осуждала их тактика полководца, которую они уже стали называть чрезмерной осторожностью.

Ганнибал понял, что римляне наконец-то нашли военачальника, способного противостоять ему, и в какой-то степени даже обрадовался, думая, что покроет себя большей славой, если победит опытного и выдающегося вождя. Но отчасти он был недоволен, понимая, что осторожность, пришедшая, наконец-то, на смену порыву, намного затрудняет разгром римлян.

Стало очевидно, что Фабий не собирается покидать лагерь, а высылая за укрепления римских воинов, делает это осторожно и осмотрительно, не разрешая выходить за вал маленьким отрядам, а отправляя лишь крупные и хорошо организованные подразделения. Убедившись в этом, Ганнибал после семи или восьми дней передышки неожиданно свернул лагерь и направился в Самний, куда пришел через два дня и принялся жечь, грабить, разрушать дома, селения, нивы и виноградники, надеясь вынудить Фабия дать сражение.

Однако Фабий, осторожно следуя за Ганнибалом на расстоянии одного дневного перехода, всегда ставил лагерь невдалеке от карфагенского, и обязательно на возвышенностях, и постоянно оставался только свидетелем разрушений, учиняемых неприятелем.

Ганнибал разграбил город Беневент, римскую колонию, а Фабий оставался невозмутимым; карфагенянин штурмом взял город Телезию и отдал его в руки солдатни, Фабий оставался невозмутимым; африканец ворвался в плодородную, ласковую, счастливую Кампанию, оставляя за собой кровь и разрушения, Фабий оставался невозмутимым.

За двадцать дней Фабий, часто сам выходивший во главе своих летучих отрядов, которые он всегда формировал преимущественно из кавалерии, четыре или пять раз ввязывался в стычки с карфагенянами, причем в местах и в условиях, благоприятных для него и неблагоприятных для врага. Верх в этих мелких стычках всегда одерживали римляне; они даже убили сто двадцать три нумидийца, а своих потеряли всего тридцать семь человек. В плен были взяты две сотни галлов; собственные же потери были крайне незначительными. И наконец у карфагенских грабителей была отбита захваченная ими добыча.

Но эти выигрыши, эти малюсенькие победы не уменьшали, а, наоборот, увеличивали недовольство в римском лагере, где чрезмерную осторожность диктатора начинали называть апатией, ленью, непригодностью; насмешки над диктатором сначала произносили чуть слышно, потом шептали вполголоса и наконец стали говорить так громко и повсеместно, что они непременно должны были дойти до самого Фабия.

Но Фабий оставался невозмутимым и верным своей выжидательной тактике.

Однако Марк Минуций Руф, начальник конницы, думал не так. Он был человеком, наделенным безудержной храбростью и необыкновенной силой, правда, его умственные способности были довольно ограниченными.

По происхождению он был плебеем; выросший среди лагерной и военной жизни, в неистовстве храбрых деяний, он собственной отвагой и старанием, медленно-медленно, от одного чина к другому, добрался до высших должностей и был в конце концов поставлен консулом в 532 году, то есть за пять лет до начала нашей истории, вместе с патрицием Публием Корнелием Сципионом Азиной; вместе с ним он успешно воевал на суше и на море с истриями, которые, захватив множество трирем, с невероятной дерзостью пиратствовали на Адриатике и в Ионическом море, нанося большой ущерб Риму.

Став сенатором, Минуций Руф отличался на заседаниях молчаливостью. Фабий Максим был педантом в соблюдении обычаев и законов и, когда пришла пора избрать начальника конницы, остановил свой выбор на плебее, чтобы все военные дела оказались в руках патриция и плебея. Среди последних, известных опытностью и укоренившейся привычкой к военной дисциплине, он считал уместным выбрать Минуция Руфа, который из-за своей стойкости и суровости пользовался славой человека, наводящего на врагов страх.

И, похоже, это был единственый просчет Фабия в его планах на шесть месяцев диктатуры, хотя во всем остальном любая мелочь шла в соответствии с его задумками, его основательными соображениями, предвидениями.

Однако то ли консульское достоинство, которого вопреки ожиданиям добился Минуций, зажгло его запоздалые мечты, то ли он в самом деле считал своим недалеким умом, что пришло время дать бой Ганнибалу, то ли от жажды громкой славы у него зашумело в голове и побудило стремиться к триумфу, но перед бесстрастием диктатора даже Минуций принялся выступать против него, называя полководца медлительным и неспособным, делая это вначале довольно нерешительно, а потом говоря открыто и в полный голос.

Последние переходы Ганнибал делал так быстро, что римляне совсем потеряли его из виду.

В лагере Фабия это обстоятельство только усилило кривотолки: все, мол, было сделано для того, чтобы Ганнибал ушел от них. Упущен благоприятный случай сразиться с врагом и победить его. А теперь неприятель, оторвавшись от римских легионов, мог бы предать огню и мечу самые лучшие итальянские земли или приблизиться к побережью и, переправившись через пролив, очистить от римлян Сицилию.

Об этом говорили вслух, но Фабий, делая вид, что не слышит эти речи, которые, естественно, умолкали, едва появлялся диктатор, приказывал свертывать лагерь и длинными переходами устремляться по следам Ганнибала, за продвижением которого издали следили римские разведчики.

Карфагенянин, фактически вдохновленный некоторыми кампанскими всадниками, плененными им в битве на Тразименском озере и по соображениям политическим, стоящим куда выше восхвалений, освободив их, решил направиться к Капуе. Освобожденные уверили Ганнибала, что этот город, издавна ревнуя Рим и враждуя с ним, не будет отчаянно защищаться, и овладеть им не составит никакого труда. Ганнибал попросил проводника отвести его в окрестности Казина, потому что понимал: займи он этот проход, римляне не смогут оказать помощь союзной Кампании.

Но то ли проводник плохо понял просьбу Ганнибала, то ли на самом деле захотел обмануть его, но он вывел карфагенского вождя совсем в другое место – в окрестности Казилина, то есть к устью Вултурна, к болотистым низинам, подходящим почти к самому морю. Ганнибал, разгневанный ошибкой проводника, может быть, и невольной, приказал высечь его розгами и распять на кресте, а потом послал Магарбала, командующего карфагенской кавалерией, грабить фалернские земли.

Магарбал со своими нумидийцами промчался до Синуэссы, грабя и опустошая эти плодороднейшие края. Великий ужас распространился по всей Кампании, а людская молва, преумножая злодеяния в сотни раз, разносила жуткие истории о грабежах и убийствах до стен Неаполя, Помпеи, Капуи.

В это время Фабий Максим занял холмы у подножия Массики, откуда увидел лагерь Ганнибала на Вултурне и зарева на огромном пространстве фалернских и синуэсских полей.

Последние переходы, сделанные фабием в быстром темпе, способствовали умиротворению недовольства в легионах. На этот раз, настигнув Ганнибала, солдаты хотели сражаться и одержать блестящую победу, захватить добычу и получить почести триумфаторов.

Так думали все, но Фабий, заняв великолепную позицию на горе Массике, поставил там лагерь и ни в этот день, ни в последующие не решился напасть на неприятеля.

На этот раз неспособность и апатия Фабия были сурово осуждены войском; его прямо называли трусом.

Фабий, однако, чутьем великого полководца понимал, что Ганнибал, сбившись, верно, с дороги, оказался в сетях, которые долго расставлял на него римлянин. Фабий почти мгновенно понял, что, прикрыв проходы среди холмов, которые могли вывести врага в Латий или Кампанию, он поставит в крайне тяжелое положение карфагенян, оказавшихся посреди нездоровой, болотистой местности зажатыми между римскими легионами и морем. Фабий приказал небольшим гарнизонам занять гору Калликула и городок Казилин, а сам, оставаясь на высотах Массики, стал ожидать, когда враг рано или поздно вынужден будет принять бой в этой гористой местности, где его знаменитая конница не сможет сделать ничего серьезного.

Но на позициях римлян крики большей части трибунов и центурионов, дерзкие шпильки начальника конницы, дурное настроение солдат начинали принимать характер мятежа.

– Ну и что? – бушевал Луций Гостилий Манцин, один из консулов, через три дня после прихода армии на Массику, стоя посреди большой толпы центурионов, контуберналов и декурионов на Пятой улице римского лагеря, – ну и что теперь?.. У нас сильные руки и крепкие мечи, у нас четыре легиона, шесть тысяч конницы, с нами двенадцать тысяч союзников, а мы будем беспомощно смотреть на то, как гибнет Италия? Сорок тысяч римских воинов, сложа руки, глазеют, как сорок тысяч бандитов безнаказанно грабят лучшие римские земли? Почему же тогда мы – ради всех небесных и подземных богов – не пойдем к Ганнибалу и не бросим ему под ноги наше оружие? Почему же тогда не попросим у него как милости, чтобы он отправил нас невольниками в бесплодную, выжженную солнцем Африку, чтобы мы там дробили своими руками сухие комья, чтобы растили там виноград, из которого карфагенянин приказал бы делать вина для своих пиров? О, клянусь всеми молниями всемогущего Юпитера! В хорошие руки мы отдали судьбу всего нашего добра. Я думаю, что человека более беспорядочного и слабого, чем этот наш диктатор, не рождалось ни среди римлян, ни среди варваров с тех пор, как солнце озарило землю.

– Ты прав, Гостилий.

– Это преступление!

– Это измена, клянусь богами!

– Да, нас предали.

– Фабий Максим трус!

– Изменник… подлец.

– Клянусь Марсом, мы хотим драться!

– Мы не хотим разделить вместе с ним позор этого преступного бездействия.

Такие и подобные выкрики слышались из толпы трех или четырех сотен средних и младших офицеров римских легионов, когда возвысил свой голос юноша, едва лишь семнадцатилетний, среднего роста, сложения скорее хрупкого, с нежной бело-розовой кожей лица, большими живыми голубыми глазами, с чертами резкими и строгими, одетый как простой легионер, но розовая повязка на его руке выдавала в нем одного из знаменосцев[20]; суровым тоном он с упреком воскликнул:

– Есть изменники в этом лагере, но только не в палатке диктатора.

– Кто это такой?..

– Один из знаменосцев…[21]

– О-ёй! – с сардонической усмешкой сказал Гостилий Манцин. – Он только кажется знаменосцем, на самом же деле это скрытник!

– Рорарий[22]!.. – добавил насмешливо какой-то центурион.

– Возбудитель[23]! – вставил с издевкой оптионат.

– Я солдат, любящий дисциплину, прославившую значки наших легионов; я гражданин, который хотел бы подражать доблести наших предков, и, что касается меня, постараюсь делать это всю свою жизнь; я из тех, кому нравится подчиняться сегодня, чтобы назавтра приказывать и командовать.

Так отвечал юный и гордый солдат, которого звали Марком Порцием Приском. Выполняя обещание, данное Фабию Максиму, он облачился в мужскую тогу, хотя ему едва исполнилось семнадцать, и записался в один из легионов, образованных всего за несколько дней до его совершеннолетия. В первой же стычке с Ганнибалом Марк Порций проявил недюжинную смелость и с такой сноровкой, с таким мастерством владел мечом, что вызвал восхищение сражавшихся рядом с ним центурионов, оптионатов и простых воинов. О нем сразу же доложили диктатору как о солдате, достойном быть причисленным к знаменосцам, которых именно в этот день отбирали в его Третьем легионе.

А на посыпавшиеся на него насмешки молодой знаменосец ответил, вспыхнув лицом, но сохраняя чувство собственного достоинства и воодушевление в голосе и жестах:

– Скрытник, рорарий или возбудитель, как вам больше понравится, но я сейчас же докажу с мечом в руках, сколько бы вас ни было, что вы прескверные граждане и никудышные солдаты.

Взрыв презрительных выкриков встретил слова молодого знаменосца, и многие подошли даже на несколько шагов к нему, собираясь окружить храбреца, а он, отступив на шаг, положил правую ладонь на рукоять меча, собираясь уже вынуть оружие из ножен, когда раздался повелительный голос:

– Ола!.. Что это вы делаете?

Все обернулись на этот голос, принадлежавший человеку, неожиданно появившемуся в этот миг, и отступили назад, проявляя при этом почтение и уважение.

Человеку, подошедшему в это время на Пятую улицу, было лет под пятьдесят. Был он высокого роста, крупного телосложения, мускулистый, седоволосый, с загорелым, суровым, твердым лицом. Поверх простых, но крепких доспехов был накинут широкий шерстяной плащ пурпурного цвета (палюдаменций), носить который положено было только диктатору или начальнику конницы.

И этим человеком был именно командующий конницей Марк Минуций Руф.

– Что здесь происходит? Из-за чего вы спорите? – строго спросил он после недолгого молчания.

Трибун Луций Гостилий сжато изложил командующему суть происходящего.

– Зря вы оскорбили этого юношу, – сказал Минуций, – он показал себя храбрейшим воином и заслужил всего за несколько дней право быть вписанным в ряды знаменосцев, но и он, еще молодой и необтесанный лагерями и военной службой, был неправ, когда глумился над вами, храбрецами, старыми и опытными солдатами, страдающими от позора, причиненного римским орлам.

Он замолчал. На Пятой улице ни один человек из толпы, заметно выросшей после прихода начальника конницы, не издал ни звука.

А тот, помолчав немного, обратился к Марку Порцию:

– Что знаешь ты, юноша, пусть даже тебя отличили накануне, что знаешь ты о войне?.. А раз уж ты никогда не дрался в битвах, то должен подчиняться тем, кто состарился, вынося в походах зной и холод, ведя жизнь среди опасностей и постоянных стычек на полях сражений. Я один из них; я тридцать три года воевал – и против карфагенян в Первую пуническую, и против галлов, и против испанцев, и против истриев, и против сардов, и против корсиканцев, и против иллирийцев. Римляне всегда строго соблюдали дисциплину и любили ее, и я всегда был послушен моим вождям и их приказам. Но, клянусь Кастором и Поллуксом, за эти тридцать три года военной службы я никогда еще не присутствовал на спектакле, подобном тому, на котором пришлось побывать сегодня. То, что я увидел, было уже не благоразумием, а нерадивостью, не осторожностью, а трусостью. Разве Фурий Камилл, затягивая время и давая врагу возможность грабить всю Италию, освободил бы Рим от галлов? Разве Луций Папирий Курсор победил бы самнитов, лениво интригуя и прогуливаясь по землям врагов? А в мои времена разве Консул Лутаций Катул победил бы карфагенян в битве при Эгатских островах, ожидая, пока их корабли сбросят запас продовольствия и метательные машины, среди которых были и очень тяжелые? Или, скорее, и Лутаций Катул и Папирий Курсор, и Фурий Камилл одержали свои блестящие победы молниеносной быстротой атак и передвижений? Я, о храбрый и справедливый юноша, ревностный поборник дисциплины, но одновременно я не одобряю, и крайне не одобряю, инертность, медлительность, которые перестают быть осторожностью, а становятся серьезнейшей ошибкой, непростительной виной перед отчизной[24].

Так говорил Минуций, и многие принялись горячо аплодировать ему. Но Марк Порций не аплодировал; из почтения к личности старого вождя он не осмелился осудить его, но всем своим поведением и выражением лица показывал, что командующий кавалерией его не убедил.

– Ты говорил о главнокомандующем, – обратился Гостилий Манцин к Минуцию, когда овация немного утихла. – Фабий при своем бездействии, на которое он осудил легионы, способен только сопровождать врага в его грабежах. Он проявляет себя не как диктатор, а как учитель Ганнибала[25].

– Верно, верно! – отозвались сотни голосов.

– Мы хотим сражаться! – кричали другие.

– Минуций достоин должности диктатора, – громко сказал трибун.

– Он, он должен быть нашим полководцем! – заорали многие из солдат.

– И он, возможно, станет им, – раздался спокойный, степенный и звонкий голос, – но только после того, как истекут шесть месяцев моей власти.

Это был Фабий Максим, который в защитном панцире и с накинутым палюдаменцием, в сопровождении Гая Клавдия Нерона и Публия Корнелия Сципиона, а также нескольких других трибунов и центурионов, прибыл на место заварухи.

Все крикуны склонили головы, все стыдливо умолкли, сразу потеряв всю свою отвагу; такое почтение внушал к себе диктатор, такое уважение испытывали все к Фабию, несмотря на злые выкрики.

Марк Минуций, склонив голову на грудь, отошел, сжимая правой рукой кожаную, с головками металлических гвоздей портупею, к которой был подвешен меч.

– Здесь командую и властвую я, – продолжал Фабий после небольшого молчания голосом твердым, но совершенно спокойным, – и вы тем более должны мне подчиняться, что власть, которой я наделен, предоставлена мне сенатом, консулом и римским народом. Только им должен я дать отчет, да еще истории и собственной репутации, за свои действия в этой войне. Повинуйтесь и помните, что у меня есть розги и топоры двадцати четырех моих ликторов[26].

Все молчали, а Фабий добавил:

– Возвращайтесь в свои палатки.

Все, и прежде всего Марк Минуций, свесив головы, в полном молчании разошлись в разных направлениях. – О безумные овцы! – сказал Марк Порций вполголоса, обращаясь к нескольким центурионам и оптионатам, шедшим рядом. – Какие же вы, римляне, бестолковые овцы! Так, когда вы вместе, вы позволяете увлечь себя таким советчикам, уговорам которых вы, будучи разъединенными, никогда бы не решились последовать[27].

– Ты ненавидишь, ненавидишь, мудрец Катус! – произнес, улыбаясь, один из центурионов.

– Мудрец!.. Мудрец!.. – бормотали вполголоса некоторые оптионаты и солдаты, почти насмехаясь.

– Награждая меня таким именем, вы делаете мне честь, а не смеетесь надо мной. Думаю, что в присутствии главнокомандующего я заслужил его, – сказал Порций.

– Ты безусловно мудр, Катон, – добавил один из трибунов.

С того дня его стали звать Катоном; впоследствии это имя сохраняли все потомки рода Порциев.

Когда все собравшиеся на Пятой улице разошлись, Гай Клавдий Нерон, надевший на тонкие доспехи изящной работы короткий плащ из грубой красной ткани (сагум), которым римляне пользовались во время войны, сказал, обращаясь к Фабию:

– А теперь, когда строптивые прекратили орать, не скрою от тебя, высокочтимый диктатор, что я, хотя полностью принимаю и даже очень хвалю твою благоразумную закрытость относительно Ганнибала – закрытость и благоразумие готовят во времена более или менее отдаленные нашу победу над наводящим страх врагом, страхуют Рим от пагубных и непоправимых последствий новой проигранной битвы, – не скрою от тебя, однако, что я, хотя и аплодирую твоему командованию, не хотел бы, чтобы ты в какой-то мере был озабочен насмешками и оскорблениями тех, кто мыслит по-другому, а поэтому прошу тебя выбрать как можно скорее момент, подходящий для сражения с Ганнибалом, дабы успокоить и удовлетворить недовольных, чтобы дело не дошло до мятежа.

– Ну что же, – ответил Фабий с улыбкой, – я был бы более робким, чем теперь кажусь, если бы из боязни насмешек и оскорблений отступился бы от своих намерений. Конечно, страх за отчизну – не такая вещь, которая приносит позор, но позволить испугать себя людскому мнению, осуждению, клевете – это удел личности, не заслуживающей высоких должностей, желающей прислуживать тем, которыми она должна управлять, которых она должна обуздывать и наказывать за преступные мысли[28].

На следующее утро Фабий послал Луция Гостилия Манцина во главе четырех сотен всадников наблюдать за проходом, который из Тарракины, между двух хребтов мог вывести врага на Аппиеву дорогу и в Латий. Отправляя Луция, полководец строго предупредил его, чтобы римляне не покидали засады и поступали благоразумно и осторожно. Гостилий Манцин вышел из лагеря уверенным в своих силах и, обнаружив в соседних селениях незначительные группки нумидийцев, атаковал их и погнал прочь, а некоторых даже убил, но, забыв о наставлениях диктатора, вознамерился преследовать бегущих, однако строй римских лошадей, уставших от долгой скачки, был остановлен и приведен в беспорядок внезапно появившейся из-за частокола тысячей нумидийцев под командованием Карфалона.

Стычка была жаркой и жестокой, но короткой: римляне оказались в меньшинстве, число нумидийцев все возрастало, и по крайней мере половина отряда была изрублена в куски; мужественно сражавшийся Гостилий Манцин тоже погиб. Остаток римлян смог укрыться в ущелье, за которым следовало вести наблюдение, откуда глубокой ночью им удалось добраться до линии своих укреплений.

На следующее утро Фабий перевел армию на отличные позиции, в то единственное место, где Ганнибал мог попытаться разжать тиски, в которых он оказался.

Карфагеняне и в самом деле показались на дороге, а поскольку Фабий считал это место благоприятным для сражения, он расставил своих солдат на высотах, однако строго-настрого наказал всем не рассеиваться, не слишком выдвигаться вперед и не преследовать врага. Вскоре началось сражение. Испанские пехотинцы с огромным воодушевлением атаковали римлян. Отброшенные с не меньшей яростью, они побежали, но Фабий запретил их преследовать. Испанцы еще не раз бросались в атаку, и всякий раз их отражали, и им не удавалось выманить римлян на равнину. Сражение длилось весь день, и Ганнибал не смог прорваться через проходы и вынужден был вернуться к Литерну, потеряв восемьсот человек из своих рядов, тогда как число погибших римлян не превысило шестисот.

Таким вот образом оба полководца и потратили большую часть лета: Ганнибал тщетно добивался открытого сражения, Фабий наблюдал за ним; Фабия в изобилии снабжали всем необходимым Кампания и Самний, лежавшие за его спиной, Ганнибал уже испытывал недостаток во всем, перед его армией маячила перспектива зимовки среди голых Формийских скал, литернских песков да ужасных, вредоносных болот.

И тогда Ганнибал, потеряв надежду выбраться из этих мест, прибег к одной их тех военных хитростей, которыми он так прославился и в которых никто его не мог превзойти, разве что Спартак, вождь гладиаторов, приблизился к Ганнибалу в придумывании этих хитростей. И с помощью такой хитрости он выбрался из ужасной ситуации, в которую его загнала прозорливость Фабия. Глубокой ночью более двух тысяч быков, одомашненных и полудиких, которые в большом количестве всегда становились добычей нумидийцев, так вот, более двух тысяч быков, к рогам которых привязали пучки сухих веток, прутьев и соломы, а потом подожгли их по приказу Ганнибала, были пущены в занятые римлянами ущелья.

Вслед за этими животными, в страхе бежавшими очертя голову, подгоняемыми огнем и жаром пламени, поджигавшими деревья и кусты, мимо которых они пробегали, и веявшими замешательство в рядах римлян, издалека увидевших эти движущиеся огни, но не знавших причину их появления, вслед за этими быками тихо свернувшая лагерь карфагенская армия двинулась с оружием в руках к ущельям, через которые она должна была пройти.

Римляне, охранявшие эти проходы, увидев себя окруженными пламенем и опасаясь коварства и засады, отступили в ужасе к укреплениям главного лагеря; тем временем карфагеняне прошли самое узкое место ущелья и направились к Аллифам. Фабий на протяжении всей ночи не сдвинулся с места, опасаясь, и с полным основанием, коварства Ганнибала; на рассвете он разгадал военную хитрость врага, но было уже поздно; отборные части римской пехоты спустились с вала и атаковали карфагенский арьергард. Завязался ожесточенный бой; и с той и с другой стороны подходили новые отряды, и схватка переросла в большое сражение. Но испанские пехотинцы, более легкие и проворные, чем римляне, получили преимущество в движении на той холмистой местности, где шел бой; римляне были отброшены, потеряв несколько сотен в своих рядах, и армия Ганнибала вырвалась из ловушки, куда ее загнал Фабий.

За валами римского лагеря снова поднялся шум против диктатора, отказавшегося сразиться в открытом поле и победить Ганнибала сметливостью. Он, Кунктатор[29], как его называли в насмешку, уже долгое время позволяет себя бить – даже в такой местности, где верх одержала хитрость карфагенянина, который, однако, должен благодарить своих богов, уберегших его таким вот образом от дурных шагов, к которым его подталкивал неприятель. И Ганнибал вовсю расхваливал римского полководца, столь же доблестного, как и он сам, и называл его мудрейшим из тех, кого ему до сих пор противопоставлял Рим, огорчаясь, что предусмотрительность диктатора не позволяла ему, по крайней мере до сих пор, завоевать Рим.

Между тем Ганнибал, притворившись, что хочет двинуться на Рим, обрушился на пелигнов; Фабий преградил ему путь, все время придерживаясь возвышенных мест; Ганнибал делал марши, контрмарши, повороты; Фабий угрожал ему то с флангов, то с фронта, то с тыла, но никогда не вступал с карфагенянином в сражение. Устав в конце концов метаться, карфагенянин направился в Апулию и раскинул лагерь возле Гереония, города, разрушенного и покинутого жителями. Фабий устроил свой лагерь на территории Ларина, напротив карфагенского.

Недовольство солдат диктатором возросло чрезмерно, письменно и устно оно быстро распространялось среди римского народа; его прозелиты оказались даже в сенате, где Фабий пользовался авторитетом, уважением и имел отличную репутацию.

Но никакие оскорбления, никакие насмешки, неодобрение черни, упреки авторитетных людей не могли заставить диктатора изменить тактику, которую он избрал и которой следовал вопреки всем и к огорчению немалого количества людей, бывших с ним заодно.

Ганнибал занялся грабежом Кампании и Самния, что еще больше воспламенило сердца римлян против Фабия, который хотел сохранить свои поместья, отдав на разграбление все окрестности.

Пока обе армии расположились лагерем – одна возле Гереония, другая в окрестностях Ларина – Ганнибал выслал к Фабию парламентеров, чтобы договориться об обмене пленными. Фабий согласился менять по головам, а если останутся лишние с той или другой стороны, то выплачивать за каждого пленника по двести пятьдесят драхм[30].

В таком состоянии находились дела войны, а наступил уже сентябрь, когда Фабий был вызван сенатом в Рим, формально – для жертвоприношений богам, которые должны были совершать либо консулы, либо диктатор, но на самом деле для того, чтобы получить отчет о поведении командующего.

Уезжая из лагеря, Фабий передал верховное командование армией в руки М. Минуция Руфа, настойчиво прося его, умоляя от имени родины ни в коем случае не меряться силами с Ганнибалом, придерживаться системы, которой следовал до сих пор диктатор, и не повторять действий консулов Семпрония и Фламиния, неосторожно решившихся дать сражение, что было причиной стольких бед и потерь для их родины.

Диктатор уехал.

Но едва Фабий скрылся из виду, Минуций собрал солдат и пообещал им покончить с бездействием и стереть позор, которым они себя покрыли, следуя до той поры необъяснимому руководству диктатора, то есть фактически стал готовиться к битве с Ганнибалом.

* * *

На четвертый день перед сентябрьскими идами (10 сентября) того же самого года Форум и площадь Комиций были переполнены народом. Свыше пятидесяти тысяч горожан с трудом проталкивались в радостной и торжествующей толпе, в которой только и разговоров было, что о блистательной победе, одержанной Марком Минуцием Руфом, начальником конницы, над Ганнибалом.

– Наконец-то!.. Слава богам, охраняющим Рим… Наконец-то мы показали варвару, что древняя латинская доблесть не угасла в нас!.. – радостно восклицал, оживленно жестикулируя, Марк Метилий, один из народных трибунов, ораторствовавший посреди густой толпы горожан, главным образом плебеев.

– Пришел конец Медлителю! – кричал в другом месте плебейский эдил. – Конец постыдному грабежу наших земель и уничтожению наших союзников, совершавшимся Ганнибалом под самым носом у Фабия, проявлявшего либо трусость, либо нерадивость – не знаю уж, чего больше!

– Мы одержали победу и продемонстрировали, в конце концов, свою силу – то ли потому, что командующим стал настоящий римлянин, то ли потому, что легионы повел в бой плебей! – возбужденно выкрикнул Гай Теренций Варрон. – До тех пор, пока вы не убедитесь, что патриции – враги славы и величия Рима, вы не сможете, о квириты, увидеть, как наши победоносные орлы расправляют свои крылья над всем миром.

– Варрон прав! – сказал какой-то плебей.

– Фабий трус! – добавил другой.

– Нет, клянусь богами!.. Он малодушен.

– Он настоящий трус!

– Скажите, что он предатель; клянусь Нептуном, он куплен за карфагенское золото, имейте мужество сказать правду.

– О, изменник в роду Фабиев! – воскликнул один из горожан, кому было противно такое предположение.

– В роду, давшем Республике много консулов, – добавил богато одетый горожанин, всадник по виду.

– И столько триумфаторов, – поддержал его первый гражданин.

– Клянусь Юпитером Всемогущим, не стоит так позорить род, кровь которого оросила поля сражений, в которых они бились за Рим со времени основания города.

– Клянусь богами, не надо так оскорблять человека, дважды бывшего консулом и одержавшего триумф над лигурами, отбросившего их от наших границ и с блеском разгромившего их.

– И все же… мы не будем оскорблять этого человека, не будем судить его несправедливо, раз вы так хотите, – воскликнул Теренций Варрон, – но, граждане, чем же можно объяснить расположение к нему Ганнибала, который, опустошив Самний и Кампанию, оставил нетронутыми среди всех разрушенных домов и поместий только имение и дом Фабия.

– Верно, верно, верно! – раздались одновременно тысячи голосов.

Немногочисленные защитники Фабия Максима умолкли, а Гай Варрон добавил:

– Лично я далек от мысли, что Фабий изменил родине; я считаю его нерадивым, трусливым, но не изменником – пока нет. Однако я имею право, как и всякий римский гражданин, чтобы мне объяснили этот странный факт.

Таким образом, Минуций был вознесен до небес, Фабий опозорен и осмеян, а трибун Марк Метилий, поддержанный претором, созвал на следующий день народ на трибунальные комиции, на Марсово Поле, предлагая принять декрет, согласно которому, вопреки обычаю, умаляя диктаторскую власть, надо было разделить командование армией между диктатором и начальником конницы, дав им равные полномочия. Трибун Марк Метилий, воспользовавшись возбуждением народа, разжигал недобрые чувства к Фабию.

Что же до превозносимой победы Минуция, то дело обстояло вот как. Едва Фабий уехал из лагеря, Ганнибалу донесли об этом. Зная от дезертиров о настроениях Минуция, карфагенский полководец решил еще активнее, чем раньше, провоцировать легкомысленного римского военачальника. Два или три дня Минуций кружился возле Ганнибала, оставаясь на возвышенностях; но когда карфагенянин вынужден был отправить, и довольно далеко от лагеря, добрую треть своей армии, чтобы разжиться провиантом, Минуций спустился на равнину, окружил вражеских фуражиров, пока они занимались грабежом, и устроил им хорошенькую бойню. Когда же подоспел Ганнибал и ввязался врукопашную, то Минуций, хотя и с намного превосходящими силами, тем не менее был побежден, и дело дошло бы до полного краха, если бы самнит Децимий Нумерий, приведший из Бовиана, согласно несколько более раннему приказу диктатора, восемь тысяч пеших и пятьсот конных солдат, цвет самнитского воинства, не поддержал римлян и не вынудил Ганнибала укрыться в лагере под Гереонием. В этой сече погибли более шести тысяч карфагенян и около пяти тысяч римлян[31].

Однако вернемся в Рим, где народ, возбуждаемый большей частью своих трибунов и самым влиятельным среди курульных плебеев Гаем Теренцием Варроном, готовился только из ненависти к Фабию проголосовать за предложенный декрет. Пока на площадях произносили речи и сбивались в толпы, сенат вот уже два дня собирался в Гостилиевой курии, допрашивал диктатора, перед тем как вынести решение о его руководстве армией и о деталях кампании.

– Как же все-таки случилось, что карфагенянин в таком море разрушений оставил нетронутым только твое имение? – спросил у Фабия сенатор Спурий Марвилий Максим, который двенадцать лет назад вместе с Фабием был консулом, а сейчас являлся принцепсом сената.

– Подобного рода вопросы, – сказал Фабий, поднимаясь со своего кресла, расположенного в одном из верхних рядов справа от принцепса, – причиняют мне боль не оттого, что наносят ущерб моей репутации, а потому, что вредят Риму и сенату. Как! После пятидесяти пяти лет безупречнейшей жизни, не совсем уж безвестной и недостойной, после пребывания на выборных должностях, после успешно проведенных военных походов, после неоднократных доказательств моей любви к родине безумная чернь обвиняет сегодня меня в непригодности, трусости и даже в потворстве врагу Рима. Это меня нисколько не удивляет, потому что массы непостоянны, переменчивы, легковерны и поверхностны в своих суждениях и занимаются скорее видимостью, пережитыми фактами, чем тайными причинами и отдаленными последствиями, которые происходят и еще будут происходить от наших теперешних деяний; но что меня убивает, так это то, что упомянутые обвинения находят отклик в этом зале, где всегда благоразумие и осторожность руководили всеми дебатами наших отцов и нас самих. Вот почему я очень боюсь за будущее того Рима, который всегда был и будет, даже став неблагодарным ко мне, во главе всех моих мыслей, всех моих действий.

– Спросить бы Фабия, – воскликнул один из сенаторов, сидевших в кресле самого нижнего ряда, в его левом конце, – что он думает о победе, которую одержал Минуций в битве, данной им в отсутствие Фабия, вопреки его приказаниям и вопреки его советам.

– Думаю, он ответит, что гораздо лучше Минуция мог бы руководить битвой, однако он достаточно велик, чтобы не мешать Минуцию побеждать, так он объяснит, почему никогда не хотел атаковать, – добавил К. Папирий Мазон, консуляр, также сидевший в левой половине сената.

– Пусть он ответит, по какому праву он, диктатор, согласился с Ганнибалом на обмен пленниками; больше того – кто ему дал полномочия пообещать купить двести сорок семь римлян[32], оставшихся после обмена во власти Ганнибала, да еще по цене в двести пятьдесят драхм за голову, – закричал пронзительным голосом сенатор М. Эмилий Барбула, старый, маленький, но очень пылкий.

– Никуда не денешься от того факта, что твое, Фабий, имение осталось невредимым, тогда как другие были опустошены, – суровым голосом сказал принцепс, кладя конец неорганизованным выкрикам, – я спросил тебя не потому, что хоть в малейшей степени подозревал тебя, не потому, что в твоей верности кто-нибудь в этом священном собрании сомневался.

– Нет, нет, никто не сомневается, никто не посмеет сомневаться в лояльности Фабия Максима Веррукоза! – в один голос закричали сенаторы, вскочив на ноги.

– Вопрос я тебе задал исключительно потому, что плебеями обсуждается этот факт, безусловно, объяснимый хитростью Ганнибала, поступившего так, чтобы внести разлад в наши ряды. Такие вот плебеи много орали, да и сейчас орут про этот случай, а некоторые из их трибунов намерены завтра напомнить о нем в комициях затем только, чтобы начать против тебя расследование. Что до твоего поведения как главнокомандующего, вдохновленного любовью к родине, то я, открыто и без колебаний, выскажу свое мнение. Ты был слишком осторожным и чрезмерно осмотрительным; ты чересчур позволял Ганнибалу грабить и жечь лучшие наши провинции. Излишняя осмотрительность может стать столь же губительной, как в чрезмерная смелость. Дальше – в вопросе о пленных я полностью осуждаю твои действия. Ты проявил по отношению к людям слишком много заботы и мягкости. Сколь недостойно римского имени предпочесть славную смерть своей бесценной, опозоренной жизни! Человек, который не смог защитить ни себя самого, ни родину, ни собственную репутацию, не достоин того, чтобы на него тратили общественные деньги[33].

Так сказал Спурий Карвилий Максим, очень спокойно и достойно, а когда он обернулся к другим сенаторам, чтобы спросить у них, одного за другим, согласно обычаю, их собственное мнение, Фабий Максим поднялся и сделал знак, что хочет говорить.

Воцарилось глубокое молчание, взгляды всех сенаторов обратились к нему; он же, внешне спокойный, тихим голосом сказал:

– Прежде чем сенат вынесет свое решение, я просил бы выслушать меня.

Прежде всего я скажу, глубоко уважая – как преданный законам отчизны гражданин – полномочия и ученость сената, что я требую от сената уважения законов и своего собственного достоинства, уважения верховной власти диктатора. От этих полномочий я не откажусь и не позволю себя отрешить, а значит, скажу, что ничей авторитет не может повлиять на меня и мои убеждения относительно ведения этой войны – ни декреты сената, ни декреты римского народа.

Что до победы начальника конницы, то она одержана больше на словах, чем на деле, и тем больше шум, поднимаемый моими противниками, что реальных плодов он не принесет. Я, как говорится, больше боялся бы за судьбу армии. В любом случае, если я останусь единственным повелителем армии, если завтра народ на плебисците, противном всем законам, всем обычаям Республики, не уравняет меня во власти с начальником конницы, то я, едва прибыв в лагерь, накажу Минуция Руфа за неисполнение моих приказов.

Что касается пленников, то я дал слово Ганнибалу и сдержу его: если сенат не хочет отягощать общественную казну суммой выкупа, я заплачу нужные деньги из своих средств, но двести сорок семь пленников будут освобождены. Впрочем, меня не тревожат непостоянное расположение толпы, крики, оскорбления; мне вполне достаточно спокойствия своей души, удовлетворенной исполнением долга гражданина и полководца: мудрому вождю мало поможет фортуна; он должен властвовать рассудком и благоразумием. Для меня величайшая слава состоит в своевременном и достойном спасении армии, а не в тысячах убитых врагов[34].

Теперь, совершив жертвоприношения, ради которых вы меня позвали, я назначаю по долгу и праву своему консула, который должен заменить мертвого Гая Фламиния на те несколько месяцев, которые осталось находиться в должности консулам этого года. На эту высокую должность здесь, публично, перед вами, сенаторы, я назначаю Марка Атилия Регула, который уже был консулом в 527 году. А после этого я отправляюсь к армии, потому что присутствовать на завтрашних комициях мне не интересно, и я не собираюсь защищаться от подлых обвинений, которые не могут повредить моей репутации и моему достоинству.

А теперь будьте здоровы, сенаторы, и храните отчизну.

Сказав это и поприветствовав сенат поднесением руки к губам, он вышел тяжелыми и спокойными шагами из курии и направился к своему бедному, скромному жилищу, где немного подкрепился; забравшись здесь на коня – это была привилегия, данная народом только ему, единственному из диктаторов, хотя по старинной традиции диктатор мог садиться верхом только за стенами Рима, – и со своими двадцатью четырьмя ликторами впереди, с сыном Квинтом Фабием, двумя трибунами, несколькими декурионами и четырьмя турмами всадников, сопровождавшими его еще от лагеря, выехал из Рима по направлению к Ларину.

– Спокойное и достойное выступление Фабия произвело большое впечатление на сенат, хотя мнения сенаторов весьма расходились. Большинство было убеждено, что диктатор прав, что поступал он до сих пор верно, и возражало против предложения обсуждать его поступки наутро на комициях и не хотело уравнивать Минуция в правах с Фабием. Очень немногие сенаторы высказались в поддержку этого предложения. Только в одном вопросе большинство, хотя и незначительное, было против Фабия, а именно: в отношении договора об обмене пленных, заключенного с Ганнибалом. Договор не набрал всего восьми или десяти голосов для ратификации, и это было сделано из ненависти не к Фабию, а к самим пленникам, которых не хотели выкупать.

С наступлением темноты сенат разошелся, и каждый из сенаторов сохранил право агитировать на следующий день в своей трибе за или против диктатора согласно своей собственной воле.

Ранним утром следующего дня Марсово Поле, огромное пространство за городскими стенами, между Триумфальной и Латинской дорогами, кишело горожанами, собравшимися на трибунальные комиции, чтобы решить здесь, на плебисците, судьбу предложения народного трибуна Марка Метилия.

Сенаторы, всадники, плебеи спешили на Марсово Поле, выходя из Карментальских, Ратуменских и Санквальских ворот. Ликторы, шедшие перед преторами, народными трибунами и новым консулом Атилием Регулом, расположились вокруг места, где сидели упомянутые выше магистраты в своих курульных креслах поблизости от мраморной трибуны, с которой могли высказываться те, кто имел право выступать за или против выдвинутого предложения.

Огромный деревянный забор разделял обширное поле на две примерно равные части. Перпендикулярно ему с обеих сторон было протянуто тридцать пять канатов, ограничивавших тридцать пять участков, в которых должны были собраться тридцать пять триб, члены которых впоследствии должны были по одному выходить на середину, туда, где сидели магистраты и сопровождавшие их чиновники, и каждый громко выражал свое мнение[35], а потом переходил на участок, похожий на тот, откуда он вышел, но расположенный с другой стороны поля, где собиралась триба после голосования. Возбудители[36], располагавшиеся в центре Марсова Поля, возле магистратов, поддерживаемые трубачами и вестовыми, ходили и приводили в порядок реестры различных триб и следили за правильностью голосования. Претор по жребию должен был выбрать трибу, которой первой предоставляли право голосовать, поскольку это право имело очень большое значение, ибо благоприятное или отрицательное голосование первой трибы оказывало почти решающее влияние на волеизъявление остальных. На этот раз была избрана семнадцатая по порядку – Горациева триба.

Различные группировки трибы собирались в кучки; в каждой из них громко и ожесточенно спорили по поводу плебисцита, предложенного трибуном Марком Метилием и некоторыми его коллегами.

Старики, как правило, высказывались против декрета, молодые же, наоборот, были его горячими приверженцами; в каждой трибе сильнее всего противились предложению Марка Метилия патриции и их клиенты, а больше всего защищали его своевременность и необходимость плебеи.

Сенаторы в большинстве своем были враждебны декрету, предложенному Метилием, и не столько, может быть, из расположения к Фабию, сколько из любви к традициям и уважения к должности диктатора доказывали, каждый посреди своей трибы, сколь пагубен окажется декрет, в котором сохраняется ранг диктатора, но полностью разрушается его власть, в котором у диктатора остаются двадцать четыре ликтора, но у него отбирают всякий престиж в легионах, в котором наносят незаслуженное оскорбление великому гражданину, и когда?.. Когда кипит война, когда Республика в опасности, когда Ганнибал стоит уже под стенами Рима.

Напротив, Гай Теренций Варрон, внесший предложение Метилия, и еще семь народных трибунов (из общего числа десяти), да и некоторые патриции, враги Фабия, обходили места сбора триб и побуждали народ спасти Рим от напастей, которые на него может навлечь преступная инертность Фабия. Если Минуций получит равные с диктатором полномочия, у старого Медлителя появится стимул к действию; Минуций сразился с Ганнибалом и победил; если граждане не примут декрет, то Минуций погибнет, так как упрямый диктатор еще вчера объявил публично в сенате, что он, едва вернется в лагерь, накажет начальника конницы за нарушение его приказа.

Между тем трибы были многолюдны как никогда. Отделения четырех городских триб, в которые входили граждане, живущие внутри городских стен, а значит, шли они для участия в комициях недолго, были просто переполнены голосующими, а в каждой из этих триб было от трех с половиной до четырех тысяч человек. Другие трибы, сельские, а таковых насчитывалась тридцать одна, почитались больше городских, потому что туда записывались самые именитые граждане, хотя хватало там и простых земледельцев, и колонов, и сабинян с латинами из окрестностей Рима; эти трибы в день голосования на Марсовом Поле были малочисленное городских, но тем не менее и в них насчитывалось от тысячи до тысячи двухсот человек. Таким образом, в голосовании приняло участие свыше шестидесяти тысяч граждан, хотя эти тысячи представляли всего лишь треть тех римлян, которые, согласно переписи, проведенной за несколько лет до времени нашего рассказа, были признаны способными носить оружие, а следовательно, отдавать свой голос на комициях, и число это – в соответствии с переписью – составляло 251222.

Итак, это было великолепное и внушительное зрелище – эти шестьдесят тысяч в непрерывном колебании белых, пурпурных, голубых тог, разноцветье которых переливалось под лучами яркого солнца; возбужденная, движущаяся, толкающаяся масса, громко говорящая, перебивающая друг друга, наполняющая воздух беспорядочной, неразборчивой болтовней, которая подобно беспрерывному жужжанию гигантского невообразимого улья исходила из этой необыкновенной толпы.

Находившийся в самой гуще народа, бесконечно преданный Фабию, Луций Павел Эмилий не мог выносить бесчестья этого декрета; он направился к одному из народных трибунов, про которого знал, что тот не слишком дружен с Метилием и не очень склонен голосовать за его предложение. Луций стал настойчиво просить, чтобы трибун наложил свое вето на этот плебисцит.

– Ты любишь и уважаешь Фабия; ты честен и предан отчизне; не одобряй же бунтарские страсти немногих честолюбцев и личное расположение одного лишь гражданина, Метилия, только из любви к своему родственнику Марку Минуцию, предложившему этот декрет, не допусти же, молю, чтобы римский народ запятнал себя такой неблагодарностью и таким позором. Воспрепятствуй этому, наложив свое вето.

Трибун этот, Лициний Север, в сущности, не расходился в мыслях с Павлом Эмилием и мог бы противопоставить закону свое вето, но его удерживали кое-какие сомнения относительно своих коллег-трибунов и боязнь оказаться непопулярным в народе.

Тем временем, пока Эмилий пытался склонить на свою сторону Лициния Севера, Марк Метилий, находившийся вместе с Гаем Теренцием Варроном в отделении Арниенской трибы, набирая новых сторонников своего предложения, увидел издалека, как доверительно беседует Эмилий с его коллегой, и быстро сказал Варрону:

– Спеши, Теренций; Павел Эмилий убеждает Лициния наложить вето на наш закон. Один ты можешь отговорить его. Беги, торопись, иначе все наши усилия будут напрасными.

Гай Теренций Варрон вышел из отделения Арниенской трибы и, рассеянно отвечая на приветствия, адресовавшиеся ему со всех сторон, скорым шагом направился к центру Марсова Поля, где продолжался упомянутый выше разговор.

Когда он добрался до этого места, Луций Павел, видимо, убедил Лициния Севера последовать его желанию и, уходя от трибуна, крепко пожал ему руку.

– Ты наложишь вето на предложение Метилия? – спросил трибуна подошедший Теренций.

– А кто мне может запретить это, если такова будет моя воля? – ответил обидчиво и с оттенком высокомерия трибун.

– Конечно, не я, достойный Лициний, не я, всегда ревниво и горячо защищающий в своей должности народного трибуна все прерогативы нашего ранга. Хотя должен бы сделать это ради нашей отчизны и твоей репутации.

– А кто тебе сказал, что для отчизны полезнее будет принятие предложения Метилия, чем мое вето?

Варрон понял, что Лициний достаточно расположен к мнению патрициев; если просто надавить на него, то можно только испортить дело. От такого ловкого и велеречивого говоруна, каким слыл Варрон, требовалось показать полезность и необходимость принятия декрета Метилия, и он поспешно добавил:

– И не то, чтобы я хотел, дабы ты по какой-то причине должен был отказаться от своих намерений. Слишком известны мне твоя добродетель и любовь, которую ты питаешь к Республике, Ты думаешь не так, как я считаю правильным, но из-за этого я не должен отказываться от чувств, нас связывающих. Не стоит больше говорить об этом, и пусть каждый поступает согласно своим убеждениям. Будь добр, скажи-ка мне лучше, как у тебя идут дела с Ветурией?

От этого вопроса даже глазные белки у молодого трибуна покраснели; взгляд его вспыхнул, и Лициний быстро ответил:

– О, не говори мне об этом, Теренций, не говори, ради Плутона! Как упрям этот гордый патриций, ее отец Ветурий Филон, не давая своего согласия на желанную свадьбу с благородной девушкой. Я просто умру от отчаяния.

Лицо его стало бледным и печальным, а из груди вырвался глубокий вздох.

– А почему же ты не обратился ко мне?.. Так мало, значит, ценишь ты мою дружбу, что даже не веришь в меня, хотя знаешь, как любит и ценит меня Ветурий Филон?.. Я сломлю его упрямство, вступлюсь за тебя и уговорю отдать дочь тебе в жены.

Сказав это, Варрон взял Лициния за руку, и тот весь просиял от радости при этих словах.

– Да, кстати… я должен поговорить с Ветурием… Он один из немногих патрициев, стоящих на нашей стороне в этой бескровной войне с леностью Фабия… Ну, не кручинься… Я позабочусь о смягчении твоего душевного горя… Пойду к Филону. Вон он стоит внизу, среди граждан Клавдианской трибы… Агитирует за декрет, предложенный Метилием… Прощай, Лициний.

И он ушел, оставив молодого трибуна сильно поколебленным в его первоначальном намерении наложить вето на декрет коллеги Метилия, ибо он понимал, что, сделав это, он очень огорчил бы спесивого сенатора, в чью дочь он был безнадежно влюблен.

Вскоре трубачи дали сигнал окончания жертвоприношений, которыми римляне привыкли начинать любые дела в своей общественной жизни; приступили к прениям.

Воцарилось глубокое молчание; секретарь комиций прочитал декрет, предложенный Марком Метилием в следующей редакции:

«Народные трибуны Марк Метилий, Элий Кальвин, Семпроний Тудитан, Гней Сервилий Цепион, Марк Сервилий Пульх, Марк Акилий Глабрион и Постумий Альбин, ради спасения Республики, просят: да будет угодно тридцати пяти трибам римского народа квиритов приказать, чтобы на этот один-единственный раз, отступая от обычаев, начальника конницы Марка Минуция Руфа уравнять в правах и власти с диктатором Квинтом Фабием Максимом Веррукозом на все время продолжительности диктатуры последнего.

И пусть это – с помощью богов-покровителей Рима – будет угодно тридцати пяти трибам римского народа квиритов».

Одобрительным гулом встретило большинство чтение этого документа, который повторили в центре каждой трибы особые писцы. Когда трубачи следующим сигналом оповестили, что каждая триба ознакомлена с предложенным декретом, трибун Марк Метилий произнес короткую, но пылкую речь, поддерживая свое предложение и приводя доводы в его пользу.

С речью против декрета на трибуну поднялся Луций Павел Эмилий, говоривший просто, но энергично, пытаясь показать, насколько предлагаемый декрет незаконен, несправедлив к великому гражданину и гибелен для Республики.

После Павла Эмилия слово взял Гай Теренций Варрон. Он говорил с огромным подъемом, зажигательно и очень искусно. Он сказал, что не из ненависти к Фабию Максиму, а только ради спасения Республики трибуны просят, чтобы начальник конницы был уравнен в правах с диктатором – в качестве стимула для избавления последнего от апатии и неэффективности. Безнаказанно разграблены самые лучшие области Италии. Ганнибал с тридцатью пятью тысячами разноязычного сброда стал хозяином Самния и Кампании. Армия диктатора силой в пятьдесят тысяч латинских солдат не в состоянии положить конец бесчинствам карфагенянина. Едва лишь Фабий уехал из лагеря, как Минуций, человек более энергичный и менее ленивый, победил врага. Полагая Фабия человеком проницательным и осторожным, а также считая Минуция слишком пылким и отважным, мы бы уравняли одного и другого в правах командования, чтобы трусливая инертность одного была бы смягчена необдуманной храбростью другого, а когда названные качества гармонично слились бы в единое целое, это стало бы благом для Республики и привело бы к гибели Ганнибала.

Великолепной речи Гая Теренция Варрона горячо аплодировали близко стоявшие к нему люди; что же до находившихся в отдалении, то они, как ни напрягали слух, так ничего и не услышали.

Когда Варрон закончил говорить, трубач дал сигнал к голосованию; глашатаи, следуя приказам трибуна Метилия и преторов, созвавших комиций, объявили, что пришло время выбора. Глашатаи начали вызывать людей из Горацианской трибы, которой выпала первая очередь при голосовании. Было девять часов утра.

Гай Варрон из первых рядов своей трибы, Галереи, с трепетом смотрел на Лициния Севера: а вдруг тот использует высшее право трибунов[37], а вдруг наложит вето на закон… Но Лициний думал о любимой Ветурии и о неудовольствии, которое испытал бы Ветурий Филон, если бы декрет был отклонен; он посмотрел на Варрона, потом застыл на месте и смолчал.

Первым в реестре Горацианской трибы был Авл Капеций.

Вызванный оказался тридцатилетним земледельцем, одетым в грубую тунику из шерсти темно-каштанового цвета; он вышел к преторам и трибуну и громко сказал:

– Как ты просишь, хочу.

Это был первый голос, и он был благоприятен декрету, предложенному народными трибунами.

Потом стали быстро вызывать других. После того как назвали имена пятидесяти граждан, из которых только семнадцать ответили на призыв, проголосовав утвердительно, нашелся наконец шестидесятипятилетний патриций, который ответил:

– Того, что просишь, не хочу.

Но впоследствии голоса «за» в три раза превысили отрицательные ответы, так что через три четверти часа, после сигнала трубача, был объявлен результат голосования Горацианской трибы, которая приняла декрет, предложенный народными трибунами.

Следующей голосовала Корнелиева триба, которая большинством голосов также приняла декрет, предложенный трибунами. За нею следовала Пупиниева триба, почти единогласно проголосовавшая за декрет. Четвертой должна была высказать свою волю Пуллиева триба. Уже половина ее граждан проголосовали, причем четыреста тридцать шесть голосов были благоприятны декрету и шестьдесят восемь – против, когда глашатай вызвал Марка Ливия Салинатора.

Выйдя вперед, угрюмый и возмущенный горожанин, с взъерошенной бородой и растрепанными волосами, одетый, как обычно, в темную тогу и очень грязную тунику, ответил громовым голосом:

– Не хочу, не хочу, не хочу, потому что я, консуляр, был неправедно осужден несправедливейшим римским народом. Я никогда не одобрю преступные законы, цель которых состоит в подрыве власти и нанесении вреда Республике. И я никогда не отдам свой голос в поддержку тех, кто признает правыми кучку злодеев, дорвавшихся до власти, несправедливых к достойнейшим и любимейшим родиной людям, которые правы в каждом своем поступке, в любом своем декрете.

Так говорил Марк Ливий, и его жесткая, вызывающая, но убедительная речь привела к тому, что Поллиева триба отдала пятьсот шесть оставшихся голосов против декрета, и только пятьдесят четыре высказались в его пользу. Таким образом, Поллиева триба большинством в 574 голоса против 490 отвергла предложение Марка Метилия.

Сергиева и Папириева трибы почти единогласно приняли декрет; Фабиева – в честь своего патрона – единодушно, кроме пяти человек, отклонила его. Галериева триба, к которой принадлежал Гай Теренций Варрон, единодушно, за исключением немногих, проголосовала против Фабия; также против диктатора большинством голосов высказались Клавдиева, Палатинская и Субуранская трибы.

Вейетинская, Стеллатинская и Мециева незначительным большинством голосов высказались против представленного трибунами декрета. Эсквилинская, Менениева, Крустуминская, Лукеренская, Вольтинийская и Фалеринская – все, одна за другой, поддержали предложенный декрет.

Казалось, что выдвинутый врагами Фабия декрет уже получил явную поддержку комиций: пятнадцать триб его приняли и только пять из двадцати вызванных отвергли.

Тем не менее оставались еще пятнадцать триб, и они могли бы, если все проголосуют против декрета Метилия, полностью изменить результат голосования; если же еще хотя бы три трибы из оставшихся проголосуют за декрет, трибуны отпразднуют победу.

Так и случилось.

Тациенская и Коллинская большинством голосов высказались против Фабия, Квирииская, также большинством голосов, в пользу диктатора. Все теперь зависело от Рамненской трибы, которую выкликнули двадцать четвертой. Если бы граждане этой трибы высказались за декрет, то судьба плебисцита была бы решена, и голоса одиннадцати оставшихся триб становились ненужными. Можно себе представить, с каким напряжением ждали голосования Рамненской трибы, которая была городской, да еще и первой в порядковом списке всех триб.

Двадцать три уже проголосовавших трибы все перешли в предназначенные для них отделения налево от того места, где сидели преторы, трибуны, предложившие декрет, и консул Атилий Регул; одиннадцать еще не высказавшихся пока находились в своих отделениях направо от магистратов, и граждане, как с одной стороны, так и с другой, столпились у изгороди, чтобы следить за воло[38] и ноло[39] Рамненской трибы, которые должны были решить спор.

– Молчание царило глубочайшее, слышен был только голос глашатая, вызывавшего последовательно граждан, при-писанных к Рамненской трибе, волеизъявление которой вдобавок разделилось: за одним воло следовало ноло, а новое ноло немедленно влекло за собой воло. Среди пятидесяти тысяч горожан нарастало несказанное волнение, хотя многие из отдавших свой голос уже разошлись по домам.

После почти получасового ожидания голосование Рамненской трибы закончилось: 1894 гражданина высказались за принятие декрета, 1888 – против. Рамненская триба приняла предложение трибунов, чем и решила судьбу плебисцита, став восемнадцатой среди проголосовавших за декрет.

Толпа зашумела, посыпались комментарии, послышались восклицания всякого рода; порядок нарушился, вмиг рассеялись еще не проголосовавшие трибы, их мнение теперь уже стало ненужным. Даже если бы все одиннадцать пока не вызванных триб высказались против декрета, он бы все равно был принят большинством в восемнадцать триб против семнадцати.

Уже стало смеркаться, и все направились разными дорогами в город. Ведшие к Ратуменским, Карментальским и Санквальским воротам улицы были переполнены теснящимися и толкавшимися людьми, обсуждавшими на разные лады события этих комиций и последствия декрета, который там был одобрен. Каждый судил в соответствии с собственными чувствами и собственными убеждениями.

– Победа, победа, – говорил какой-то пролетарий, с большим удовлетворением потирая руки.

– Чья победа? Над кем победа? – раздался за его спиной резкий и суровый голос.

Простолюдин обернулся и узнал в говорившем Марка Ливия Салинатора.

– Безумцы! – быстро продолжил непримиримый сенатор. – Победа прихоти мясника Варрона над святостью законов, победа наглого невежества Минуция над мудрым мастерством Фабия, победа превышения власти над правосудием… Вот ваша победа… Безумцы!

Все окружавшие его замолчали, и Салинатор добавил через мгновение громким голосом:

– Победа, вы сказали? Ладно, хорошо, и я на это надеюсь; победа Ганнибала и тяжелейшее поражение этого несправедливейшего римского народа!

* * *

Турма римских всадников кружилась вокруг высокого холма, совершенно голого, полностью лишенного хоть какой-нибудь растительности, с каменистыми, трудными для подъема склонами; на вершине его сошлись в отчаянной схватке полтысячи испанских пехотинцев и шестьсот римских легионеров. Этот холм отделял лагерь Ганнибала при Гереонии от позиций Минуция в окрестностях Ларина.

Прошло двенадцать дней со времени голосования, решившего судьбу Фабия Максима, который впредь и до окончания своей диктатуры должен был, согласно декрету народа, делить руководство легионами с Минуцием Руфом.

Минуций хотел, чтобы командование армией переходило от одного к другому через каждые два дня, но Фабий не согласился на это, потому что все будет делаться наудачу, у него, Фабия, власть не отнята, она только разделена с другим; он никогда не откажется добровольно от командования своей частью войска, не будет чередоваться по дням и по времени с ним, а разделит войско и сохранит, пусть не все, но что сможет[40].

Итак, легионы были разделены между двумя командующими: Минуцию достались Первый и Четвертый, Фабию – Второй и Третий. Две армии, по двадцать пять тысяч человек в каждой, расположили свои лагеря на расстоянии четырех миль одна от другой. Минуций оказался чуть ближе к Гереонию, Фабий – к Ларину.

Минуций, вознесшийся от недавних успехов над неприятелем, а больше всего от чести, оказанной ему римским народом, уравнявшим его во власти с диктатором, жаждал сразиться с Ганнибалом. Когда карфагенянин послал пеших испанских воинов занять лысый холм, Минуций воспользовался предлогом, чтобы завязать сражение.

Против кружившей у подножия занятого пехотинцами холма римской конницы, искавшей возможности помочь своим копьеносцам, из лагеря Ганнибала вылетели галопом пятьсот нумидийцев. На помощь римской коннице подоспели другие турмы; в ответ появились подкрепления и у нумидийцев. Минуций двинул на холм легион; испанские пехотинцы были опрокинуты, но очень быстро на помощь подошли еще пять тысяч, так началась жесточайшая, почти всеобщая битва.

Минуций подумал, что настал час двинуть в бой оставшуюся часть армии, и вывел ее за частокол. В ответ Ганнибал бросил вперед галлов, и обе стороны всей своей силой столкнулись в яростной атаке, одинаково смелые, одинаково доблестные, и судьба боя оставалась неясной.

Но внезапно из-за всех осыпей, из всех расселин, которыми были богаты безжизненные обрывистые склоны холма, а было их много и достигали они крупных размеров, выскочили пять тысяч испанских пеших воинов, засевших там с прошлой ночи по приказу Ганнибала, и, обрушившись с тыла на оказавшихся в отчаянном положении римлян, смешали их боевые порядки и устроили жестокую бойню.

Однако Фабий был начеку; увидев издали, что Минуций из-за тривиальной ошибки попался в расставленные Ганнибалом сети, он воскликнул:

– Вот так: нет быстрее того, кто сомневается, фортуна наказывает безрассудство. Коня мне, легионы к оружию, быстрей!

И, выведя легионы из лагеря, он поспешил на помощь братьям, уже опрокинутым и побежавшим по всему фронту. Фабий решил повести свою армию в битву, расположив ее таким образом, что между двумя корпусами остался значительный интервал, в котором могли собраться и перегруппироваться беспорядочные массы легионов Минуция.

А когда он наконец ударил на карфагенян, вынудил их отойти и стал преследовать их, легионеры Минуция собрались за спиной легионов Фабия, перегруппировались, привели себя в порядок и с удвоенной яростью обрушились на врага, заставив его отступать по всем направлениям. Очень быстро судьба сражения переменилась, началось жестокое избиение карфагенян, ряды которых через час смешались полностью. Но Ганнибал приказал трубить сбор, а тем временем восемь тысяч нумидийцев, молниеносно брошенных в бой, обрушили на римлян тридцать или сорок тысяч дротиков и остановили их напор, дав возможность пешим карфагенянам укрыться в лагере, у входа в который Ганнибал воскликнул:

– Я победил Минуция, но Фабий победил меня[41].

Фабий, нанеся врагам жестокие потери, удалился в свой лагерь.

Минуций, сконфуженный и пристыженный, вернувшись в свое расположение, собрал солдат и долгое время стоял перед ними с поникшей головой, горькие мысли отражались на лице его. Наконец, он поднял голову и заговорил громким, энергичным голосом:

– Солдаты, товарищи мои, я был безрассуден и самонадеян до сегодняшнего дня, хочу быть по крайней мере честным, искренним и громко заявить, что я ошибался. Мне надо скорее похвалить судьбу, чем жаловаться на нее: благодаря ей я за один день понял то, чего не понимал все пятьдесят лет своей жизни. Я понял, что, не умея командовать другими, вынужден подчиниться тому, кто умеет властвовать. У вас уже есть диктатор, который будет вашим командиром во всех других делах, но сейчас я буду вашим командующим, который поведет вас отблагодарить его, и я первым стану во всем подчиняться его приказам. Ну же, поднимите знаки легионов и пойдем к диктатору.

Все рукоплескали словам начальника конницы, потому что раскаивались в несправедливых обвинениях, высокомерно брошенных Фабию, у которого теперь все находили и мудрость, и воинскую доблесть.

Подняв легионных орлов с земли, Минуций повел армию к Фабию и, при всех попросив у него прощения за свои проступки, а также горячо поблагодарив, назвал его отцом, благодетелем и, проникнув в благоразумие его промедления, признал его спасителем Рима и приветствовал как такового.

Фабий Максим, у которого доброта и величие души были сравнимы с осторожностью и мудростью ума, обнял Минуция, который отказался от власти, вверенной ему народом, и остался по-прежнему начальником конницы.

Пока все солдаты обнимались и приветствовали друг друга, собираясь в палатки на очень скромные, но братские пиры, Фабий повел Минуция к себе и пригласил его остаться на весь день в его палатке. Когда диктатор прогуливался с начальником конницы по правой улице лагеря, шедшей вдоль частокола, вдоль которой тянулись палатки отборных пехотинцев, а также знаменосцев, он увидел Марка Порция Катона, который, сняв с себя панцирь и шлем, дал возможность одному из своих товарищей перевязать рану на голове, полученную в сегодняшней битве. В этот момент он как раз грыз сухарь, запивая его водой, смешанной с небольшим количеством уксуса. Серьезный и воздержанный юноша только потому подмешал уксус в чистую воду, что сильно страдал от жажды[42].

– Здравствуй, диктатор, – сказал юноша, обращаясь к Фабию, – я и так любил тебя, почитал великим человеком, но сегодня ты одержал двойную победу: одну – над Ганнибалом, другую – над неблагодарным римским народом. Сегодня я стал твоим пылким обожателем, отныне я буду всеми своими действиями, всей своей жизнью подражать тебе, твоему честнейшему характеру и строгости твоей души[43].

– О, доблестный и мудрый юноша, сильный разумом и не в насмешку прозванный Катоном, поздравляю Рим, в котором есть еще граждане, подобные тебе. Он творит их из прочнейшего порфира, который можно рубить мечом, но высекаются только мелкие искорки.

И, благосклонно поприветствовав его, диктатор продолжил с Минуцием путь к своей палатке. Но они не успели туда дойти, так как в лагерь из Рима прибыла турма запыленных и запыхавшихся всадников под командованием Квинта Фабия, сына диктатора.

– Здравствуй, верховный главнокомандующий и спаситель Римской республики, – сказал юноша, спрыгивая на землю и почтительно обнимая отца.

– Здравствуй, сын мой. Какие новости ты привез?

– В соответствии с твоим распоряжением я продал наше единственное имение.

– И сколько ты выручил?

– Восемьдесят тысяч денариев.

– Выкуп двухсот сорока семи римских пленных обойдется в семьдесят две тысячи шестьсот сорок семь денариев, что равнозначно семидесяти тысячам семистам пятидесяти греческим драхмам. Итак, возьми с собой глашатая и отвези эти деньги Ганнибалу. Раз сенат платить общественными деньгами не хочет, Фабий Максим заплатит своими, но сдержит обещание[44].

И Квинт отправился в лагерь Ганнибала; заплатив выкуп, он через пару часов привел в лагерь двести сорок семь пленников. Многие из них, будучи зажиточными гражданами, хотели возместить диктатору его затраты, но он ничего ни от кого не взял.

С этого дня как Фабий, так и Ганнибал, воспользовавшись начавшимися ливнями, отвели войска на зимние квартиры.

Таким вот образом, оттягивая время, мудростью и осмотрительностью Фабий Максим спас в этом году Римскую республику от самых больших бед[45].

Глава IV. В храме Весты

Когда горожане, покидавшие Форум, сворачивали на Новую улицу и направлялись прямо к Палатинскому холму, то слева от них открывался наполовину заслоненный домами упомянутой улицы не слишком большой круглый храм, построенный из травертина и тиволийского мрамора.

Этот храм был посвящен Весте, богине огня, очищающего и освежающего землю.

Храм потому и построили закругленным, что он должен был представлять Землю, имеющую, как известно, круглую форму[46].

Умер этот величайший человек, прожив около сорока лет в бедности, переступив порог девяноста лет, ничего не оставив после себя, так что великолепные похороны ему устроили на деньги, собранные по общественной подписке!.. – Какое чудо, что народ, воспитавший таких вот граждан, должен был стать господином мира!

С полным правом воспел этого великого человека Энний, слова которого впоследствии повторил Вергилий:

Некий муж благородный, промедлив, виновным был признан, Ибо злотворной молвы не опроверг для спасенья.

Значит, потом воссияет он большею славой.

Девять ступенек из травертина вели к портику, который поддерживали пять колонн из тиволийского мрамора. Портик был длиной около двадцати и шириной около трех метров. Деревянная дверь, обшитая бронзовой пластиной, вела внутрь храма, вокруг которого в идеальном порядке расположились шестнадцать колонн из того же тиволийского мрамора, поддерживавших купол, крытый сиракузской бронзой[47], в котором были проделаны девять окошек, пропускавших воздух и свет.

В глубине храма, на расстоянии двух третей длины, лицом к входившим, возвышался на шести круглых ступенях алтарь, также мраморный и круглой формы, посреди которого в глиняной вазе постоянно пылал священный огонь, подпитываемый маслянистыми веществами, к которым подмешивали местные благовония.

Храм не украшали ни статуи, ни драгоценности, ни орнаменты. Своей строгой обнаженностью, примитивной простотой, полным отсутствием какой-либо материальной эмблемы, какого-нибудь внешнего символа он внушал уважение и страх одновременно, а таинственное величие его весьма способствовало перенесению духа в спокойные и ясные сферы чистого и мистического созерцания. Этот храм был единственным в Риме, где материализм языческой религии не влиял на чувства. Немного в стороне от священного алтаря богини, за ним и в глубине храма, большая серая завеса скрывала от непосвященных шатер, в котором хранились священный палладий[48] и пенаты, римские боги домашнего очага[49] и священная полба[50] – вещи, доверенные заботам и уходу девственниц-весталок.

Сбоку от большого шатра во внутренней стене храма открывались два прохода, замаскированных серыми занавесками, похожими на большую завесу. Через них входили в самые сокровенные помещения храма, предназначенные для священной коллегии жриц Весты.

Проход справа от входящего в храм вел в покои, где жрицы Весты и другие жрецы облачались в свои одеяния и готовили все необходимое для службы и жертвоприношений. Таких покоев было три. Они примыкали один к другому и шли вдоль окружности стен.

Последний из этих покоев вел в сад, занимавший квадратную площадку длиной почти девятьсот метров, обнесенную со всех сторон стеной высотой около четырех метров.

В правой от входящего стороне сада находился маленький домик, в подвале которого разместились и стойла, где содержались ослы, и помещение для мельницы; на верхнем этаже домика спали пятеро рабов, приставленных к жерновам, а также использовавшихся на самых тяжелых и утомительных работах, какие только могли случиться в хозяйстве святых дев.

С этой стороны ограда храма Весты примыкала к Роще Говорящего вещателя[51], отделяясь от нее ветхой стеной, о которой мы уже упоминали.

Левая для входившего из храма часть сада была полностью занята грядками роз, лилий, жасминов и прочих трав и цветов всякого рода; цветники были окружены шпалерами мирта, розмарина, дрока, акации, вербены, наполнявшими это уединенное место неясными и нежными запахами и сладострастными ароматами. Сторона, представавшая прямо перед глазами входящего в сад, заканчивалась стенкой, продолжавшей ограду, упиравшуюся здесь в священный Палатинский холм. Эта стенка достигала высоты одного метра и превышала заборчик, отделявший сад от Рощи Говорящего вещателя. Направо от сада возвышался древний дом Нумы Помпилия, использовавшийся весталками под жилище, а поэтому прозванный атрием Весты.

В этот дом попадали как со стороны сада, куда вела особая дверь, так и от прохода, начинавшегося возле шатра внутри храма, слева от входившего с Новой улицы. Дом этот, построенный в древнем этрусском стиле, располагал и собственным портиком, и прихожей, ведшей прямо в атрий, в центре которого находились имплювий и алтарь пенатов, а по сторонам возвышалась колоннада, под которой открывались десять комнат, по пять с каждой стороны, служившие кухней, столовой, библиотекой, а также классными помещениями, где наставницы преподавали своим ученицам обряды и тайны их жреческого ремесла.

Из атрия по двум коридорам попадали в перистиль шириной около девяти и длиной двенадцать метров, окруженный колоннадой, поддерживавшей крышу. Посреди перистиля открывался красивый бассейн из травертина, в котором хранилась подведенная из соседней речушки Лаутулы вода. Бассейн служил весталкам для купаний и прочих надобностей[52].

С трех сторон перистиля находилось по четыре комнаты. Те, что располагались направо от входа во двор, были заняты максимой и самой старшей наставницей; левые комнаты принадлежали двум другим наставницам, а в комнатах в глубине двора жили воспитанницы.

В отличие от большинства других римских домов жилище весталок оканчивалось перистилем и не имело ни сада вне его, ни хозяйственных построек.

На верхнем этаже этого дома, в малюсеньких, скудно обставленных комнатках, спали шестеро рабов, приставленных для службы весталкам.

Как дом, использовавшийся под мельницу, так и вход из сада в атрий Весты по ночам стерегли две огромные собаки.

За восемь дней до декабрьских календ (24 ноября) того же самого года над Римом шел мелкий-мелкий дождик, так что воздух под мглистым, свинцовым небом сделался печальным и невыносимым.

Прошло почти два месяца со времени событий, о которых рассказывалось в предыдущей главе. Истекали шесть месяцев, отведенных для диктатуры Фабия Максима; он и его коллега Минуций передали командование легионами консулам Сервилию Гемину и Атилию Регулу, которые отвели армию на зимние квартиры возле Ларина, в то время как Ганнибал зимовал со своей армией в окрестностях Гереония.

В третью стражу (около девяти утра), несмотря на дождливую погоду, уже много дней стоявшую над Римом, множество матрон торопились к храму Весты, следуя туда и на плечах рабов, в носилках, которые тогда уже начинали входить в моду у самых богатых семейств, и пешком.

Одеты они были в самые тонкие и роскошные белые столы, а чтобы уберечься от непогоды, многие из них поверх белых шерстяных рубашек, одевавшихся прямо на голое тело, натянули по две белые туники – одну на другую.

Большинство же тех, что шагали пешком, закутали, защищаясь от дождя, голову и плечи в темные грубошерстные плащи с капюшоном; впрочем, некоторые из дам еще приказали рабам раскрыть над ними зонтики, потому что изнеженность женщин, их любовь к роскоши уже начинали тяготить римлян и требовали неотложного вмешательства специального закона, чтобы ограничить излишества[53].

Перед храмом уже собралась большая толпа людей, закутанных в темные тоги, пенулы, сагумы; у многих на головах были шапочки или шляпы.

Под портиком храма Весты стояли ликторы верховного понтифика и фламинов – явный признак того, что в храме совершались какие-то важные обряды.

Ликторы вместе с антеамбулонами и рабами, сопровождавшими матрон, помогали последним пробиться через толпу и пройти в храм, поскольку тот был не очень велик и не мог вместить всех желающих. Потому-то верховный понтифик распорядился, что преимуществом входа будут пользоваться женщины и самые знаменитые консуляры.

Внутри храма верховный понтифик Луций Корнелий Лентул, одетый в самые роскошные жреческие одежды, облачившись в белую, обрамленную пурпуром тогу, увенчав голову митрой с ветвью оливы, восседал на курульном кресле. Такая привилегия оказывалась только одному ему среди всех священнослужителей. В руках он держал серебряное кропило для разбрызгивания святой воды на молящихся.

Вокруг него собралась коллегия весталок, а за ними стояли коллегии фламинов, авгуров, салиев, фециалов, арвалов, эпулонов, децемвиров Сибиллиных книг. Всю эту толпу священников полукругом обступили секретари верховного понтифика, камиллы, фламины и фламинки, эдиты, тибицены и тубицены, помощники жрецов, писцы, пулларии и калаторы.

Всего было не менее трехсот служителей священных культов, и все они стояли справа от алтаря богини, который сейчас охраняла весталка Опимия.

Служба уже закончилась, и верховный понтифик окроплял собравшихся в храме святой водой. Он поднялся с курульного кресла и посреди всеобщего молчания (а в зале собралось кроме почти тысячи матрон и римских дам еще человек пятьсот патрициев, сенаторов и всадников) заговорил:

– Мы просили милости у целомудренной и невидимой богини; ее пророчество было благоприятным, а поэтому я прочту имена двадцати девочек, дочерей двадцати римских граждан, избранных в соответствии с буквой законов, чтобы жребий решил, какая из них должна заменить непорочной деве умершую в прошлом месяце Минуцию, исполнявшую обязанности служанки богини-девственницы, защитницы священного огня, сотворившего и оживившего землю.

В толпе матрон выделялась величественностью фигуры, строгой красотой лица, достойной и гордой позой Помпония, мать Публия Корнелия Сципиона, уже прославившего свое имя в битве при Тицине, когда он спас от верной смерти своего отца; при его рождении Помпония перенесла жесточайшие боли и опасную операцию[54].

Подле Помпонии стояла высокая, темноволосая красавица с густо-черного цвета глазами; звали ее Эльвия Эбутация, и была она родом из Латия, а в Рим пришла на поиски развлечений; в доме Сципионов она жила гостьей. Разумеется, Эльвия Эбутация ничего не понимала в ритуалах и церемониях римского культа, а поэтому просила Помпонию разъяснять ей смысл того, что происходило перед их глазами в храме Весты.

– Когда случается, что умирает одна из шести дев богини, – любезно пояснила Помпония своей гостье, – ее догребают в подземельях атрия Весты, места вечного отдыха жриц ее коллегии, потому что этим святым девам наш святой царь Нума Помпилий, основатель римской религии, даровал привилегию быть похороненными в стенах города[55], привилегию редчайшую, определяемую только декретом народа для какого-нибудь великого полководца или выдающегося гражданина. Чтобы заменить ее другой весталкой (а девушки редко добровольно соглашаются посвятить себя на целых тридцать лет исключительно служению богине, сохраняя ненарушенной свою девственность, да и отцы противятся желаниям тех немногих, которые предпочли бы посвятить себя культу Весты), мудрый закон предписывает, чтобы верховный понтифик выбрал двадцать девочек от шести до десяти лет среди самых здоровых и самых совершенных, которые только есть в городе. Эти девочки должны быть в полном телесном здравии, а также совершенны в любом другом смысле; у них должны быть живы отец и мать; их обязательно выбирают среди свободных родов, к тому же незапятнанных публичными обвинениями. Отобрав этих девочек, а выбор является исключительной привилегией верховного понтифика, и тот бросает жребий, на какую из двадцати падет бесспорно достаточно тягостная честь стать жрицей Весты. И как раз на этой церемонии, о Эльвия, мы сейчас и присутствуем…

Помпония объяснила то, что вот-вот должно было произойти.

Возле алтаря невидимой богини выстроились двадцать девчушек в возрасте от шести до десяти лет, по большей части светловолосые, розоволицые, красивые, с разумным взглядом, одетые в белое и украшенные венками из белых роз. Понтифик выбрал по десять девочек из патрицианских и плебейских семей, но все они были дочерями свободных и уважаемых граждан.

Девчушки таращили свои большие голубые глазенки, полные простодушного любопытства, на величественное действо, не понимая значения происходящего и важности для их судьбы церемонии, которая должна будет приговорить одну из тех, кто красовался в своих маленьких столах, специально на этот случай одетых, кто был так восхитителен в веночках из великолепных белых роз.

Однако к этому детскому любопытству, к этому невинному высокомерию примешивалось чувство тайного страха, который они не смогли бы определить, но который рождался в них отчасти печальным и бледным выражением лиц их матерей, отчасти непонятной торжественностью церемонии, отчасти строгим величием обрядовых действий.

За двадцатью девочками стояли их матери, задумчивые и печальные, и каждая из них нежнее, чем обычно, ласкала светлые локоны или розовое личико своей дочурки.

Тем временем верховный понтифик взял у одного из своих писцов дощечку и громким голосом прочел посреди всеобщего молчания двадцать имен девочек, определенных для жеребьевки:

– Авла, дочь Авла Постумия, Бебия, дочь Бебия Панфила, Клавдия, дочь Аппия Клавдия, Деция, дочь Марка Деция, Элия, дочь Элия Пета, Фульвия, дочь Фульвия Флакка, Габиния, дочь Луция Габиния, Ирция, дочь Аттилия Ирция, Лициния, дочь Лициния Лукулла, Муссидия, дочь Гнея Муссидия, Метелла, дочь Цецилия Метелла, Мамерка, дочь Эмилия Мамерка, Отоцилия, дочь Отоцилия Красса, Публиция, дочь Публиция Маллеола, Папирия, дочь Папирия Курсора, Рупилия, дочь Рупилия Непота, Сульпиция, дочь Сульпиция Патеркула, Семпрония, дочь Семпрония Блеса, Сервилия, дочь Сервилия Цепиона, Волькация, дочь Волькация Тулла.

По мере того как эти имена, произнесенные звонким голосом понтифика, отражались эхом от сводов храма, матери названных девочек либо страстно целовали свое чадо, либо со слезами на глазах гладили его, либо с жалкой улыбкой прижимали к своей груди.

Как только верховный понтифик произносил имя одной из девочек, Луций Кантилий записывал его на малюсенькой дощечке и бросал в ивовую корзинку, которую держал кто-то из других писцов понтифика.

Когда список подошел к концу, Луций Корнелий Лентул взял корзинку из рук секретаря и, несколько раз встряхнув ее, обратился к старшей весталке и пригласил ее, после того как открыл крышку, вытащить дощечку.

Фабия протянула священную правую руку к корзинке и опустила ее туда, быстро окинув взглядом бедных матерей, лица которых были одного – бледного – цвета и выражали одно: страх.

Дощечка была вынута и передана верховному понтифику, который прочел ее сначала про себя, а потом посреди всеобщего молчания повторил вслух:

– Муссидия, дочь Гнея Муссидия.

Мать отмеченной судьбой девочки склонилась к ней, повернула к себе, крепко обняла и осыпала поцелуями, прерывавшимися беззвучными рыданиями, тогда как другие девятнадцать матерей облегченно вздохнули.

Храм заполнился гулом голосов, и все, мужчины и женщины, поднимались на цыпочки, чтобы увидеть, если только удастся, как выглядит новая весталка.

Понтифик тем временем взял у секретаря ножницы и медленно приблизился к избраннице (а это была хорошенькая девочка девяти лет от роду, упитанная толстушка с белоснежной кожей, тронутой красивым румянцем, с дерзко вздернутым носиком, двумя прекрасными глазками, ясными, чистыми, цвета морской волны, и копной светло-золотистых волос); подойдя к ней, он громко произнес следующую формулу:

– Жрица Весты, приступающая к священным обязанностям, обожающая Юпитера; становясь жрицей Весты ради римского народа квиритов, поступаю в соответствии с наилучшим законом, так тебя, Амата, беру[56].

Понтифик, как это было предписано обычаем, взял девчушку за руку, властно, словно по праву завоевателя, а Муссидия, в страхе отступив к матери, смотрела на Луция Корнелия Лентула расширенными от ужаса и растерянности глазами.

Мать, глаза которой были полны слез, печально улыбалась и, лаская дочь, сказала ей любящим, нежным и спокойным голосом:

– Не бойся, малышка моя, не бойся. Это – верховный понтифик. Он пришел забрать тебя в весталки. Ты разве не знаешь, как хорошо быть весталкой?.. У тебя будет собственный ликтор, он будет ходить перед тобой с фасциями, это один из тех людей с длинными волосами, которые два года ходили перед твоим отцом, когда он был претором… Разве ты не помнишь, Идия[57], хорошая моя, разве не помнишь?.. Ты будешь постоянно жить в этом прекрасном храме, а еще в очень красивом доме, который ты потом увидишь, красавица моя… Ты увидишь, как он великолепен… Тебе выделят рабыню, которая всегда будет прислуживать тебе… Ты станешь неразлучна вон с теми пятью матронами, у которых такие прекрасные суффибулы, такие прекрасные повязки с бантами… Видишь банты, моя Идия?.. Знаешь, они ведь из серебра?.. Все твои подружки будут тебе завидовать… сердце мое… Мое создание… И ты будешь очень, ну очень счастлива, знай это… и… и…

Продолжить она не смогла, от боли у нее сжалось в спазме горло, она судорожно глотнула воздуха и разразилась тоскливым плачем.

Ребенок погладил своей ручкой лицо матери, поцеловал его, а через какое-то мгновение сказал:

– Если я буду такой счастливой, мамочка, что же ты плачешь?

– Да… Конечно, – проговорила сквозь рыдания бедная мать, – конечно… Мне не надо бы плакать… Но это… от радости, мое сокровище… Это радость заставляет меня плакать… и честь пожертвовать собственной кровью ради чистейшей богини… Иди… Иди с верховным понтификом… Отныне и навсегда… он станет твоим отцом…

– Нет, я не хочу его в отцы, – резко сказала маленькая Муссидия. – Я не хочу отказываться от своего доброго милого папы.

– Нет, любимая моя, – прервала ее мать, целуя в лихорадочном возбуждении губы маленькой Муссидии, словно желая отнять у нее возможность говорить, потому что каждое слово наивной девочки словно мечом поражало бедную женщину, – тебе не надо отказываться от твоего благородного отца… Я хотела сказать, что отныне у тебя будет два отца… А твоя мама… будет приходить тебя навещать каждый день, любимая моя…

– А, вот мой папа! – внезапно воскликнула девочка, протягивая руки и поворачивая лицо к высокому мужчине лет сорока, стройному, хорошо сложенному, с очень бледным лицом, белокурой бородой и светлыми волосами; это был Гней Муссидии, уже некоторое время протискивавшийся среди матрон и как раз теперь подошедший к дочери.

– Да, девочка моя, будь же хорошей и пойди с этим славным гражданином, – сказал он дрожащим от волнения голосом.

Наклонившись к дочери и обняв ее, он высвободил девочку из материнских рук и передал ее Луцию Корнелию Лентулу, который, улыбаясь, сказал мужчине:

– Здравствуй, превосходный Гней Муссидий.

– Здравствуй, верховный понтифик, – ответил Муссидий, передавая дочь жрецу; потом он поднял свою жену, сжал ее руку и нежно сказал вполголоса: – Мужайся, Фуска, будь достойной рода Муссидиев.

Тем временем верховный понтифик обвел девочку вокруг алтаря; она шла с Лентулом, но головка ее и глаза все время были обращены на отца с матерью. Рядом с девочкой шли весталки, гладя и целуя малышку; ей накинули на плечи, поверх маленькой столы, маленький же плащ, в точности похожий на те, в каких были другие весталки; они отвели в левую сторону прекрасные детские волосы, и понтифик двумя движениями ножниц обрезал их.

Девочка закричала и разразилась слезами, причитая:

– Мои прекрасные волосы!.. Ах, зачем вы отрезали мои прекрасные волосы?..

Задыхавшаяся в рыданиях мать, стоявшая подле весталок, показала девочке знаком, чтобы она молчала, и, подойдя к ней, снова стала гладить ее и вполголоса уговаривать перестать плакать и успокоиться.

Сразу же весталки возложили на ее голову священную повязку инфулу и закрепили ее на затылке, потом натянули на голову край суффибула, предназначенный для таких целей, и пристегнули его под подбородком.

– Теперь… малышка моя… твои волосы будут сожжены в саду весталок, – сказала мать Муссидии, – под священным лотосовым деревом и посвящены нашей великой богине… Ты увидишь, как красив этот сад, сердце мое… Ты… увидишь… Он… больше нашего…

– Но я вовсе не хотела, чтобы мне обрезали волосы, – сказала маленькая Муссидия все еще немного плаксиво, но уже заметно успокаиваясь.

– Ну, любовь моя, они… отрастут… И когда они отрастут, их тебе больше не будут резать… Ты сможешь носить красивые длинные волосы.

Казалось, девочка немного успокоилась; ее, обласканную и зацелованную всеми весталками по очереди, Фабия отвела к алтарю Весты и заставила там, преклонив колени, повторить слово в слово следующую произнесенную максимой клятву:

– Посвящаю себя и отдаюсь чистейшей богине огня, очищающего и оживляющего все вещи; я останусь в течение тридцати лет чистой подобно священному пламени, я буду заботиться о сохранении и подпитке священного огня, я буду ревностно хранить святые реликвии, содержащиеся в шатре, и палладий, в котором заключена судьба Рима. Так я буду поступать и клянусь в этом, и да поможет мне Веста, богиня целомудрия.

Когда клятва была произнесена, Фабия подняла девочку, повернула ее к заполнившим храм людям и заставила подняться на ступени алтаря, чтобы ее видели со всех сторон, и дала верховному понтифику знак приблизиться.

Тот приблизился к девчушке, окропил ее святой водой и воскликнул, положив ей на голову правую руку:

– Приветствую тебя, Муссидия, весталка.

Тогда Фабия обняла ее и добавила:

– Теперь ты стала нашей сестрой по культу в храме Весты.

После всего этого коллегия весталок, включая Муссидию, затем верховный понтифик, затем все жреческие коллегии, потом, на некотором удалении матроны, патриции и всадники вышли в правую дверь возле шатра, пересекли комнаты со священной утварью и направились в сад, где под священным лотосовым деревом верховный понтифик сжег волосы Муссидии, посвятив их пепел Богине Весте.

Потом весталки в сопровождении Фуски, матери Муссидии, и некоторых других матрон вошли в атрий, предназначенный для их проживания, в то время как понтифик, жрецы, женщины и мужчины, участвовавшие в священной церемонии, мало-помалу выходили из храма.

Когда рабыня вышла в дверь слева от шатра и объявила о наступлении шестого часа и начале терции (третьей части дня, то есть полудня), храм уже опустел, и в нем находилась только Опимия; ее левая нога была немного выдвинута вперед, прелестная, изящная фигура слегка отклонена назад и опиралась на правую ногу, левая рука была вытянута поперек груди и поддерживала правое предплечье, которое она подняла почти до уровня лица; снежно-белая рука подпирала это лицо; молчаливая, бледная, неподвижная, задумчивая, уставившая в мозаичный пол свои черные глаза, она больше походила на статую, чем на живого человека.

Голос рабыни вывел прекрасную весталку из глубокой задумчивости; она шевельнулась, порывисто поднесла ладони к лицу и стала водить ими по лбу, будто прогоняя какие-то мысли. Потом, тяжело и глубоко вздохнув, Опимия приблизилась к алтарю и посмотрела на пламя, пылавшее в сосуде, словно желая удостовериться, надо ли подпитать огонь.

В этот момент длинная серая грубошерстная занавесь, прикрывавшая дверной проем храма, качнулась, и в глубине помещения появился юноша, закутанный в длинную пенулу каштанового цвета; лицо его было почти полностью прикрыто капюшоном[58].

Зрачки Опимии сверкнули; она смотрела в сторону входа и не сводила глаз с этого мужчины, словно желая различить его лицо сквозь толстый капюшон пенулы, но молодой человек проскользнул вдоль стены и опустился на колени у одной из внутренних колонн храма, почти полностью скрывшись от взглядов Опимии, которая тем не менее продолжала очень внимательно смотреть на эту колонну.

Из этого состояния ее вскоре вывела Флорония, вышедшая из левой двери, ведшей в дом весталок; она пришла сменить Опимию и занять ее место у священного огня.

– Началась терция, Опимия, возвращайся, пожалуйста, в атрий.

Опимия не ответила, но только, нахмурившись, испытующе посмотрела на подругу.

– Может, ты себя плохо чувствуешь, сестра? – спросила ее заботливо Флорония.

– Нет, – ответила Опимия, переводя взгляд на колонну близ входа в храм, за которой прятался вошедший только что мужчина.

Флорония тоже пугливо посмотрела на эту колонну, но потом посмотрела на подругу и спросила ее:

– Так что же тебя тревожит, Опимия?..

– Меня ничто не волнует, – ответила девушка, уставив грозные, сверкающие зрачки в глаза Флоронии, которая, не в силах вынести этот взгляд, опустила лицо, неожиданно покрывшееся румянцем стыда.

– Это скорее тебя, о Флорония, что-то возбуждает и волнует, – сказала Опимия дрожащим, резким голосом.

– О, сестра моя… Не обращай на меня внимания… Не верь, что… – смущенно забормотала белокурая весталка, и в ласковом голосе ее послышалась просьба.

Потом, схватив обеими руками правую кисть Опимии, Флорония сказала ей, слегка вздрагивая от волнения, точно от страха:

– Ну не смотри на меня так… Почему ты так глядишь на меня?…

– А ты почему дрожишь?.. Отчего покраснела?.. Отчего у тебя нет смелости поглядеть мне в лицо?..

– Потому что… Какие глупости ты вечно говоришь, Опимия… Разве я… В конце концов почему ты вот уже несколько дней пытаешься проникнуть в мои мысли?

В этот момент Луций Кантилий – а это именно он был человеком, закутанным в плащ и прятавшимся за колонной, – знавший, что с трех часов до шести (с двенадцати до трех часов пополудни) охрана священного огня будет доверена Флоронии[59], Луций Кантилий, проскользнувший в храм, чтобы долго, с любовью восхищаться ею, как он привык делать в порывах своего безрассудного чувства, увидев, что между двумя весталками разгорается спор, понял по жестам и взглядам, что причиной его может быть его присутствие в храмовом помещении, вышел из-за колонны, за которой он прятался, снова проскользнул вдоль стены до двери и вышел.

– Смотри-ка, какие странные почитатели есть у богини, – иронично сказала Опимия и жестом правой руки показала Флоронии мужчину, тайком выходившего из храма.

Опять покраснев, Флорония ответила дрогнувшим голосом:

– Кто это?.. Я его не знаю.

– А я бы сказала, что ты его знаешь, – глухо пробормотала Опимия, и глаза ее, вспыхнувшие презрением, прямо-таки источали гнев, ненависть, жажду мщения.

Наступило короткое молчание; Флорония подняла голову и робко посмотрела в лицо своей духовной сестры; она была поражена ужасно искаженным выражением знакомых черт, сделала шаг назад и в испуге вскрикнула, почти не приглушив голос:

– Что с тобой, Опимия?.. Почему ты так бледна, отчего ты так изменилась?.. Ты меня пугаешь.

И, отступив еще на два-три шага к алтарю, она закрыла лицо руками и пробормотала еще раз:

– Да… Я боюсь.

Наступило долгое молчание, возле алтаря Весты не слышно было ничего, кроме тяжелого дыхания жриц; грудь у обеих часто-часто поднималась и опускалась; видно, в их душах боролись противоположные страсти.

Флорония все еще прикрывала лицо руками; если бы кто взглянул на ее позу, то подумал бы, что она плачет, пытаясь подавить стенания, готовые сорваться с губ.

Сверкающие зрачки Опимии, которая теперь смотрела на свою подружку с нежностью и сочувствием, мало-помалу подернулись слезами, сначала дрожавшими в глазницах, а потом скатывавшимися по щекам и капавшими на грудь.

Внезапно она порывисто приблизилась к подруге, схватила ее руки, отняла их от лица Флоронии, нежно поцеловала его несколько раз и спросила нежным и дрожащим от волнения голосом:

– Флорония, моя Флорония… почему ты плачешь?

Небесная улыбка озарила лицо девушки, она подняла глаза, посмотрела на Опимию и, с бурной открытостью возвращая ей поцелуи, сказала:

– Ах, Опимия!.. Как ты добра!.. Ты тоже плачешь, сестра моя?..

И, закинув руки ей за голову, она спрятала свое лицо на груди подруги, добавив:

– Ах, Опимия!.. Я так несчастна!

– Ты счастлива, – порывисто сказала Опимия, освобождаясь от рук Флоронии, и взгляд ее снова загорелся презрением. – Ты счастлива… А вот у меня… нет никакой надежды, я очень несчастна!

И, жестко оттолкнув девушку, пытавшуюся опять обнять ее за шею, она отошла от алтаря и с глазами, исполнившимися гнева, быстро прошла в левый от шатра проход, исчезнув за серой завесой, снова закрывшей дверной проем, как только молодая жрица прошла в него.

Опимия, стараясь успокоить свою душу и внешность, направилась к атрию Весты, а оттуда в зал триклиния, где находились два ложа, простых и скромных, застеленных белым шерстяным покрывалом, а перед ними стоял стол со скатертью из того же материала, на которой в грубоватых серебряных тарелках ожидал обед, состоявший из хлеба, яиц, сыра и основных блюд: зайчатина и копченые сосиски, аромат которых наполнял весь триклиний. Вино и вода были налиты в две серебряные амфоры, ибо каждый консул, одерживавший победу над враждебным народом, дарил весталкам в знак глубокого почтения несколько серебряных вещиц, чтобы постепенно заменить ими глиняную и железную посуду, которая до той поры была в ходу у всех римских граждан.

На ложах расположились в различных позах весталки. Фабия сидела в центре, на почетном ложе, а рядом с ней расположилась маленькая Муссидия, возле которой, с другой стороны, сидела Фуска, мать новой весталки.

Ложе с правой стороны занимали Лепида и Сервилия, которая после смерти Минуции, случившейся несколько дней назад, перешла на место наставницы, поскольку она недавно закончила десять лет ученичества, тогда как Лепида, самая старшая среди наставниц, стала первой после максимы.

Наконец, к ложу слева от Фабии, которое незадолго до этого освободила Флорония, направилась Опимия; девушка, продолжая скрывать от глаз товарок внутреннюю борьбу, ее удручавшую, не смогла съесть много пищи, которую ей подали две рабыни, приставленные к триклинию весталок, и тем более не смогла сделать веселое лицо, как бы она этого ни хотела.

Муссидия, бывшая в том возрасте, когда впечатления мимолетны, а печали преходящи, почувствовав себя обласканной и увидев перед всеми по серебряному сосуду, ожила, развеселилась, щебетала, с величайшей грацией, о тысяче пустяков и постепенно осваивалась с весталками, которым она задавала сотни вопросов о том или ином предмете, о его использовании и происхождении.

– Как ее зовут? – спросила девочка, когда Опимия, приветствуя сестер и гостью Фуску, поднесла руку ко рту и удобно уселась на ложе.

– Это сестра Опимия. Она чаще других будет составлять тебе компанию, она будет спать в комнате, соседней с твоей, – ответила девочке максима.

В триклинии весталок наступило молчание; его нарушила Муссидия; внимательно разглядев Опимию, она воскликнула:

– А она очень красивая, эта Опимия.

Весталка покраснела и, поднявшись со своего ложа, подошла к девочке, обняла руками ее светлую головку и покрыла ее пылкими поцелуями, приговаривая:

– Нет, я добрая, я всегда буду доброй с тобой и буду очень любить тебя.

После того как Опимия вернулась на свое место, пока Фабия разговаривала с Фуской, а Сервилия с Лепидой, малышка, долго разглядывавшая Опимию, вдруг спросила:

– Почему ты так печальна, добрая Опимия?

– Я?.. Печальна?.. – переспросила, краснея, девушка. – Но… я вовсе не печальна, моя милая сестричка.

– Муссидия права; уже давно ты какая-то задумчивая, погруженная в размышления, а часто ты выглядишь более печальной, чем это пристало твоему возрасту и положению, – сказала Фабия, обращаясь к Опимии. – Что же тебя удручает?

– Ничего… В самом деле ничего, – ответила весталка, успокаиваясь и пытаясь улыбнуться. – Мне докучают… головные боли… Возможно, это день такой грустный и мрачный…

К счастью для Опимии, детское любопытство Муссидии привлекло к ней внимание максимы и сестер и пресекло их интерес к Опимии; а девчушка неожиданно спросила:

– Что это за камни? – и ткнула указательным пальчиком своей маленькой правой ручки в надписи, которые были вырезаны на разномерных мраморных плитах, вставленных в стены триклинного зала.

Взгляды всех обратились в ту сторону, куда показывала Муссидия, где можно было прочитать следующие слова, выбитые в потемневшем от времени камне:

ПИНАРИЯ, ПЕРВАЯ ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА, ПОГРЕБЕННАЯ ЗАЖИВО У КОЛЛИНСКИХ ВОРОТ В ЦАРСТВОВАНИЕ ТАРКВИНИЯ ПРИСКА, ГОД НЕИЗВЕСТЕН[60].

А рядом на менее старом мраморе:

ОППИЯ, ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА, ПОГРЕБЕННАЯ ЗАЖИВО У КОЛЛИНСКИХ ВОРОТ ПРИ КОНСУЛАХ Г. ЭМИЛИИ МАМЕРТИНЕ И ЦЕЗОНЕ ФАБИИ ВИБУЛАНЕ В 270 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ГОРОДА[61].

И еще ниже:

УРБИНИЯ, ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА, ПОГРЕБЕННАЯ ЗАЖИВО У КОЛЛИННЙНСКИХ ВОРОТ ПРИ КОНСУЛАХ Л. ПИНАРИИ РУФЕИ П. ФУРИИ ФУЗЕ В 282 ГОД ОТ СНОВАНИЯ ГОРОДА[62].

И еще ниже:

МИНУЦИЯ, ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА, ПОГРЕБЕННАЯ ЗАЖИВО НА ПОЛЕ ПРЕСТУПНИКОВ У КОЛЛИНСКИХ ВОРОТ ПРИ КОНСУЛАХ Г. СУЛЬПИЦИИ ЛОНГЕ И П. ЭЛИИ ПЕТЕ В 418 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ГОРОДА.[63]

И еще ниже:

СЕСТИЛИЯ, ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА, ПОГРЕБЕННАЯ ЗАЖИВО НА ПОЛЕ ПРЕСТУПНИКОВ У КОЛЛИНСКИХ ВОРОТ ПРИ КОНСУЛАХ Г. ФАБИИ ДОРСОНЕ И Г. КЛАВДИИ КАНИНЕ В 480 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ГОРОДА[64].

И наконец еще ниже, на белом, совсем свежем мраморе можно было прочесть:

ТУЦИЯ, ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА, САМА СЕБЯ НАКАЗАЛА, УБИВ СЕБЯ СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ ПРИ КОНСУЛАХ Л. ПОСТУМИИ АЛЬБИНЕ И С. КАРВИЛИИ МАКСИМЕ, В 519 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ГОРОДА[65].

– Это надписи, – ответила Фабия, – напоминающие весталкам о страшном наказании, уготованном тем из них, кто плохо себя ведет, забывает о своем священном долге и не хранит чистоты на службе богине.

Все весталки погрустнели и призадумались; Опимия почувствовала холодок в крови, а кожа ее покрылась мурашками.

– Эти надписи напоминают о позоре, которым некоторые весталки себя запятнали, – продолжила через несколько мгновений Фабия. – К счастью, таких было мало. Их заживо погребли на Поле преступников у Коллинских ворот.

И опять все погрузились в задумчивое молчание. Муссидия расширенными от изумления глазами уставилась в одну из этих надписей; лицо ее выражало свойственную детям глубокую задумчивость, которая впоследствии наводит их на вопросы, ставящие в тупик взрослых. Девочка какое-то время тоже молчала, а потом внезапно спросила:

– Они умерли от голода?..

– Может быть, от голода, может быть, задохнулись от недостатка воздуха; впрочем, из уважения к святости, в которую они были облачены, прежде чем согрешили, в могилу им кладут амфору молока, амфору оливкового масла, хлеб и зажигают лампаду.

Муссидия опять замолчала, все еще не отводя глаз от мраморных плит и о чем-то размышляя.

– А как же они могут двигаться и кушать, если их похоронили? – вдруг спросила она.

– Их заключают в маленькое подземное помещение, специально выкопанное на Поле преступников; длина его два метра, ширина – один, глубина – два.

Тем временем две рабыни убрали со стола, Фабия поднялась с триклинного ложа, а с нею и прочие сотрапезницы; потом все направились в библиотеку. Но перед тем как выйти из зала, Муссидия, державшаяся за руку матери, остановилась, грациозно склонила свою детскую голову на левое плечо и, посмотрев в материнские глаза, спросила ее, приставив большой и указательный пальцы левой руки к своим белым зубам:

– Мама, а что означает «весталка-кровосмесительница»?

– Это… означает, – пробормотала ошарашенная Фуска, – это… доченька…

– Это означает, – перебила ее Фабия, приходя на помощь матери, – плохую весталку, которая думает о развлечениях, палестре, игре в мяч, вместо того чтобы размышлять о священном огне и нашей богине; это означает весталку, которая вместо того чтобы старательно исполнять свою священную службу, разговаривает с мужчинами.

– Выходит, я больше не могу говорить со своим добрым папой и со своим братом Публием? – спросила огорченная девочка.

– Отец и брат – другое дело, – нетерпеливо отмахнулась Фуска.

Муссидия замолчала и позволила матери отвести себя в библиотеку, хотя была недовольной и задумалась больше прежнего.

Весталки, отдохнув немного в библиотеке, занялись каждая своим делом. Наставницы пошли с ученицами в залы, предназначенные для обучения. Там, вместо того чтобы заниматься воспитанием Опимии, которой не хватало всего нескольких месяцев до окончания десятилетнего срока ученичества – с ней даже обходились уже как с наставницей, – принялись, вместе с самой Опимией, наставлять Муссидию в основах культа богини.

Максима, простившись с возвращавшейся в свой дом Фуской, вошла в храм, где дежурила у огня грустная, погруженная в свои мысли Флорония, и, проверив священное пламя, вошла в шатер, куда не мог проникнуть мирской взгляд.

В начале ноны (три часа после полудня) место Флоронии возле огня заняла Лепида.

В первый вечерний час (примерно шесть часов после полудня), когда Сервилия сменила на посту Лепиду, один из рабов закрыл главную дверь храма, другой принялся закрывать прочие входы, выпустили сторожевых собак, рабы вернулись в предназначенное для них помещение на втором этаже мельничного домика, рабыни ушли в комнатушки на верхний этаж атрия Весты, а жрицы разошлись по своим комнатам.

Присмотр за Муссидией на первое время максима поручила Опимии; та повела девочку, ставшую грустной и задумчивой в результате столь неожиданной перемены в ее жизни, в одну из комнат, расположенных в глубине перистиля.

Это была простая, но милая комнатка, стены которой были выложены мозаичными картинами, изображавшими сцены из жизни весталок. В этой комнате было ложе, похожее на большую софу со спинками в изголовье и с того бока, что был возле стены, но полностью открытая с другой стороны, с которой надо было забираться на постель. Ложе было очень высоким, так что залезть на него можно было только со скамеечки, стоявшей в ногах. Рама ложа была перетянута ремнями, на которых покоился большой матрас, на него были положены валик и подушка. Два покрывала из тончайшей шерсти, служившие простынями, и два более плотных и тяжелых, защищавших от холода, довершали убранство ложа.

Возле него в буковом буфете стояли кубок и стакан; туда можно было также сложить кое-какую одежду, для хранения которой в комнатке отведен был также шкаф, также деревянный; четыре табуретки дополняли скромную меблировку жилища новой весталки.

После того как Опимия, нежно разговаривая с Муссидией и отвечая на ее бесконечные вопросы, уложила ее в постель, девушка и сама забралась на край ложа и села, ожидая, пока малышка заснет.

Тут она снова погрузилась в свои печальные мысли, все медленнее и рассеяннее отвечая на вопросы ребенка. Девочка, наконец, успокоилась и повернулась на правый бок, лицом к стене.

Молчание в комнатке длилось долго; внезапно Муссидия, которая никак не могла сомкнуть глаз, несмотря на обильный переживаниями день, отнявший у нее много сил, повернула голову к Опимии и встретилась взглядом с ее глазами, смотревшими на ребенка с полным любви состраданием. По лицу Опимии катились слезы.

– Почему ты плачешь? – смутившись, спросила девочка, приподнимаясь на правом локте.

– О тебе… – порывисто сказала Опимия, обнимая руками головку девочки и покрывая ее поцелуями.

И, быстро поправившись, добавила:

– О тебе, любезная девочка, я не плачу. Молчи, спрячься опять под одеяло… Спи, любовь моя, – сказала она через мгновение, снова укутывая Муссидию покрывалом, – будь хорошей, спи, милая Муссидия… Завтра, если ты быстро заснешь сейчас, я покажу тебе прекрасный сад, красивые цветы… и дам тебе вкусную медовую лепешку.

– Большую?

– Большую.

– Она очень вкусная?

– Вкуснейшая.

– Тогда я буду спать.

– И пусть Веста позаботится о тебе и убережет от пламени страстей, – прошептала Опимия, лаская своей правой рукой светлую голову девочки.

А та, снова повернувшись на правый бок, закрыла глаза; на губах ее заиграла улыбка засыпающего в объятиях розовых снов, самых прекрасных видений, и вскоре девочка крепко заснула.

Во вторую стражу, которая начиналась в девять часов после полудня, Опимия пошла охранять священный огонь; в третью стражу, когда наступила полночь, ее сменила Флорония.

Когда она появилась и храме, Опимия встряхнулась от размышлений и, свирепо взглянув на Флоронию, надменно сказала:

– Видишь, каким чистым и ярким я оставляю тебе Священный огонь; смотри, чтобы он оставался таким же до поры тишины (с трех до шести утра), когда ты должна будешь передавать его Лепиде.

И Опимия направилась к двери, ведущей в атрий Весты. Флорония была выведена из себя этими словами и столь же надменно ответила:

– А что это ты даешь мне такие наставления?.. Я в них не нуждаюсь и не хочу их слушать. С каких это пор я, наставница, должна слушать твои советы, воспитанница?

При этих словах Опимия резко остановилась и, скрестив руки на груди, окинула свою товарку взглядом, искрящимся ненавистью, А потом, через несколько секунд, слегка растянула губы, что можно было бы принять за сардоническую улыбку, и сказала дрожащим от волнения голосом:

– Не твое дело, Флорония; я все вижу. И, окинув товарку снисходительным взглядом, она несколько раз иронически покачала головой и продолжила свой путь в атрий.

Флорония скорее почувствовала, чем увидела направленный на себя гневный взгляд Опимии и – не в силах его вынести – опустила голову и некоторое время не решалась ее поднять, а потом наконец выпрямила ее и, сложив умоляюще руки, делая шаг к удаляющейся товарке, спросила жалобным голосом:

– Но что тебе пришло в голову, Опимия?.. И на что обиделась богиня?..

Опимия оказалась уже у выхода и поднимала левой рукой занавесь, когда до нее дошли эти слова. Она повернула голову к Флоронии и сказала повелительно:

– Хватит.

И она вошла в дом весталок.

Флоронию охватила нервная дрожь, руки ее бессильно упали, и она, склонив голову к правому плечу, уставилась в пол и прошептала в состоянии мучительной беспомощности:

– Чем я ее обидела?

Так она простояла несколько минут; потом встряхнулась, приблизилась к алтарю, машинально подлила масла в огонь и задумалась:

– Что же имела в виду Опимия?

И вскоре дрожь снова пробежала по ее телу, и ужасная мысль пришла ей в голову, так что она поднесла правую руку к лицу и, широко раскрыв глаза, поглядела в том направлении, куда незадолго до этого ушла другая весталка.

– А если она что-то заметила?..

И голова ее дернулась в ужасе назад, словно устрашенная этой мыслью.

Несчастная не раз терла руками лоб и через какое-то время полностью погрузилась в собственные мысли, так что в полумраке, царившем внутри храма, ее легко было с первого взгляда принять за статую.

Так прошло около часа. Внезапно Флорония очнулась: она еще раз подлила масла в мисочку, где пылал огонь, потом осторожно подошла к выходу, ведущему в три комнаты, предназначенные для храмовой утвари, а потом и в сад.

Но вдруг, словно раскаявшись, она повернулась и приблизилась к дверце, ведущей к дому весталок. Она пересекла атрий, прошла библиотеку и, дойдя до входа в перистиль, долго стояла там, прислушиваясь и особенно напряженно всматриваясь с остротой, на какую только способны были ее глаза, в комнаты, расположенные в глубине перистиля, в одной из которых жила Опимия. Она ничего не услышала. Лишь собака, сторожившая в портике, молча прошлепала по следам весталки и подошла к ней, нежно полизав ее руки и одежду.

Успокоенная глубоким молчанием, царившим в доме, Флорония вернулась назад, проникла в храм, вошла в кладовые, а оттуда, толкнув ведущую в сад дверцу, оказалась на окрытом воздухе.

По-прежнему шел дождь, и, кроме постоянного, монотонного, легкого шума воды, падающей на осыпавшиеся с деревьев листья и на цветочные кусты, ничего, даже малейшего шороха, не было слышно.

Флорония сначала напрягла слух, потом, подняв глаза на мрачное, пепельного цвета небо, достаточно долго смотрела на него, и ее грусть еще больше возросла при виде такой печали в природе.

Пес, охранявший сад, сразу же подбежал к весталке и облизал ей руки; она рассеянно гладила его, как вдруг пес резко повернул голову, обратив свое внимание на стену, отделявшую владения весталок от Рощи Говорящего вещателя.

Пес насторожил уши, вытянул морду и глухо зарычал.

– Тише, Алцест, – вполголоса сказала весталка, хватая его за морду и наклоняясь всем телом к животному. – Тише… Это твой друг, милый Алцест, твой друг.

И пес словно понял эти слова, хотя на самом деле он по запаху узнал о приближении дружественно расположенного к нему человека, привыкшего приходить сюда в этот час таким путем, и замолчал.

Флорония быстрыми шагами направилась к стенке, совсем не чувствуя продолжающегося дождя, мочившего ее, и подошла к тому месту, где стена со стороны Рощи Говорящего вещателя соединялась с другой, отделявшей сад от Новой улицы.

Там непомерно разросшиеся плющ, крапива и терновник скрывали дыру в основании старой стены, которую проделывал потайной ночной гость, вынимая несколько небольших камней, а потом, уходя, тщательно ставил на прежнее место.

Из этой дыры на четвереньках выполз мужчина, закутанный с головой в темный воинский плащ и грубошерстную пенулу.

Оказавшись в храмовом саду, он сразу же вскочил и схватил протянутые ему весталкой руки, осыпая их поцелуями; потом выпростал ухо, недоверчиво вгляделся в ночной мрак, в ту часть сада, где находился мельничный дом.

Этим мужчиной был, разумеется, Луций Кантилий.

Оглянувшись, обследовав и осмотрев место вокруг себя, Кантилий вынул из-за пазухи пшеничную лепешку, которая была у него запрятана между шерстяной рубашкой и плащом, и протянул псу, который с первого появления мужчины ласково тыкался в него мордой. Потом осторожно, на цыпочках, держа за руку Флоронию, он направился вместе с нею в кладовые рядом с храмом.

Едва они туда вошли, как Флорония закрыла дверцу и вполголоса сказала Луцию Кантилию:

– Не двигайся и подожди чуть-чуть.

Потом она быстрыми осторожными шагами прошла две другие комнаты и вошла в храм посмотреть, не случилось ли чего нового. Священный огонь пылал, и все вокруг было спокойно.

Флорония пересекла храм, вошла в атрий, миновала библиотеку, остановившись на пороге перистиля: все вокруг было тихо.

Тогда она так же быстро вернулась назад и вскоре предстала перед своим любимым.

– Ну и что же? – спросил весталку, волнуясь, Кантилий.

– Пока ничего, любимый, – сказала Флорония, обнимая шею юноши и прижимаясь жаркими губами к ставшим от холода, волнения и любви сухим и дрожащим губам юноши.

И двое любящих соединились в долгом объятии и еще более продолжительном поцелуе.

В конце концов объятия разжались, и Флорония, держа за руку Луция Кантилия, повела его в совершенной темноте, царившей в этой комнате, в угол, где были свалены одна на другую старые занавеси, когда-то использовавшиеся в шатре и у дверей храма, образовав нечто вроде лежанки высотой около восемнадцати сантиметров от пола.

Туда они и сели, держа друг друга за руки, и Флорония сказала своему любимому:

– Ты совсем вымок, мой драгоценнейший Луций.

– Не беспокойся об этом, моя божественная Флорония; нет такой воды, что залила бы огонь, пылающий в моих сосудах, когда я нахожусь рядом с тобой, о прекраснейшая, божественная Флорония.

И после небольшого молчания, во время которого он снова заключил в объятия весталку, покрывая ее лицо страстными поцелуями, добавил:

– А что это нашло сегодня утром на Опимию?

Услышав это имя, девушка вздрогнула и ответила:

– Не знаю… Боюсь, что она догадалась о нашем секрете.

– Возможно ли!.. Каким образом? – спросил с испугом Луций.

– Или по крайней мере у нее есть серьезные подозрения на мой счет.

– Спаси нас, Юпитер Статор!.. А если она расскажет про тебя максиме или понтифику?

– Молчи, молчи… Будь милосерден, – сказала девушка, вся задрожав при этой мысли как осиновый лист; потом, успокаиваясь, она добавила тоном глубокой убежденности:

– О нет!.. Она никогда не сделает этого.

А чуть позже, когда Кантилий глубоко и продолжительно вздохнул, Флорония спросила:

– Скажи мне лучше, что слышно о карфагенянине?

Луций Кантилий заскрежетал зубами и, дрожа от гнева, ответил тихим, но возбужденным голосом:

– О! Не говори мне о нем, заклинаю Матугой, матерью богов! Не говори мне о нем, Флорония! Знать, что он здесь, в Риме, что-то замышляет против Республики и даже осмелился кощунственными думами коснуться этого святого храма, возможно, намереваясь похитить палладий, сохранность которого обеспечивает благоденствие нашей родины; знать все это и понимать, что я не могу сообщить о нем понтифику и сенату – это почти лишает меня рассудка и отравляет все мое существование. Пойми, Флорония, если бы речь шла только обо мне, я бы уже давно рассказал о нем и охотно бы встретил смерть ради спасения родины; но, разоблачив его, хозяина нашего секрета, я раскрою и тебя, моя любимая, тебя, кого я люблю больше славы, больше жизни, тебя, чьей божественной любовью, чьими небесными поцелуями живет и упивается моя душа.

Флорония прильнула к Луцию и закрыла ему рот пылкими поцелуями.

Через несколько мгновений к секретарю верховного понтифика вернулась возможность говорить:

– Мне никак не удается узнать, где он живет; у него не должно быть постоянного приюта; я преследовал его много раз, но мне так и не удалось остаться с ним с глазу на глаз. Едва он замечает меня, как пускается наутек и тогда либо полностью исчезает из моего поля зрения, или, когда не может увернуться от моего взгляда, укрывается в какой-либо харчевне или другом подобном же отвратительном заведении, где мне было бы невозможно сразиться с ним и одолеть его.

– Но как это?.. – прошептала смущенно Флорония. – Ты постоянно живешь с мыслью посчитаться с ним?..

– Я хочу убить его… Да, это я говорю перед всеми небесными и адскими богами, – сказал Луций Кантилий глухим, сдавленным, но полным жуткой энергии голосом. – Я хочу убить его; необходимо, чтобы он умер, Этого требует благосостояние родины; это нужно для твоего спасения в большей степени, чем для моего собственного.

– Но он жесток, вооружен, силен… и… если… Юпитер Величайший никогда этого не допустит… Но… если… – бормотала, вся задрожав, девушка.

– Если он меня убьет… Это ты хочешь сказать? – прервал ее Луций Кантилий. – Ну что же, тогда ты, по крайней мере, перестанешь страдать.

– Ох, нет! – громко вскрикнула Флорония и, дрожа всем телом, словно испуганная собственным криком, снова бросилась на шею Кантилию, спрятав свое лицо на его груди и разражаясь рыданиями.

– Молчи… Не бойся… Не плачь, Флорония… Моя божественная Флорония… Не тревожься… Я не буду больше думать об убийстве этого человека… Только продолжу наблюдать за ним… Ну же, успокойся… успокойся, любовь моя. В эти бегущие часы, короткие, как и то счастье, которое они приносят, в эти немногие мгновенья, которые нам так редко выпадают в подарок… В эти моменты, ради которых мы оба рискуем жизнью… не рыдания должны срываться с твоих губ, о прекраснейшая, обожаемая дева… а небесная улыбка благодатной Венеры да упоительные неги пламенных поцелуев любви.

* * *

Оставалось всего несколько минут до начала четвертой стражи ночи, истекала третья стража галлициния, когда Луций Кантилий выполз на четвереньках из дыры в стене сада Весты и тщательно сложил на место камни; их спрятали среди других высокие травы и кустарники, росшие в Роще Говорящего вещателя, вышел из самой рощи на священный Палатинский холм, повернув направо, видимо, для того, чтобы подняться на Капитолий.

Но когда Луций подошел к месту пересечения священного Палатинского холма переулком, ведшим туда, где возвышались древние Мугонийские ворота, он увидел, или ему показалось, что увидел, мужчину, стоявшего как раз на этом пересечении, с головой завернувшегося в пенулу, цвет которой почти сливался с ночным мраком.

Кантилий ускорил шаг, направляясь к этому поворочу и сжимая в правой ладони рукоятку короткого кинжала, который он носил у пояса; но едва он зашагал быстрее, фигура, которую, как ему показалось, он отчетливо видел на углу, и День спустя посл счезла в Мугонийском переулке.

Завернув туда, Луций Кантилий чуть не столкнулся с Агастабалом, которого узнал всего за шесть-семь шагов, а тот, размахивая кинжалом, бросился на римлянина, скрежеща зубами и бормоча:

– Ты знаешь мою тайну, и этого достаточно, чтобы ты умер.

– Тебя мне послали, конечно, небесные боги! – ответил глухим, едва слышным голосом Кантилий, отскочивший назад, и он, мгновенно свернув пенулу, намотал ее на левую руку, чтобы использовать как щит, и бросился в свой черед на Агастабала.

Так между двумя мужчинами, каждый из которых до омерзения ненавидел другого и жаждал его смерти, завязался ужасный и жестокий бой.

Выпады, которыми обменивались римлянин и карфагенянин, были быстрыми и неистовыми. Но в искусстве фехтования Кантилий значительно превосходил Агастабала; он мог парировать пенулой все уколы, которые пытался нанести ему в течение шести или семи секунд карфагенянин; а Кантилию удалось нанести удар противнику в самую середину груди, но там кинжал римлянина наткнулся на стальную броню.

– А-а!.. Ты ходишь защищенным от ночных нападений, мошенник, – закричал задыхающимся и разъяренным голосом римский всадник, – но это не поможет тебе, негодяй!

И, с этого момента в самом деле Кантилий направлял свои удары в шею и лицо Агастабалу, хотя это требовало более трудных и опасных выпадов.

Бой продолжался с минуту; у Кантилия была оцарапана грудь, а его пенулу изорвал в клочки клинок Агастабала. Карфагенянин был дважды ранен в левую руку и один раз – в правую.

Внезапно карфагенянин в диком порыве бросился на всадника; левой рукой он ухватился за клинок Кантилия, и в то время как римлянин, изо всех сил рванув кинжал к себе, рассек ему ладонь, Агастабал вонзил свой кинжал по самую рукоятку в грудь римлянина, а потом бросился бежать по Мугонийскому переулку.

Кантилий попытался было преследовать его, но, сделав семь или восемь шагов, покачнулся и упал ничком на мостовую, издав долгий, мучительный, глубокий стон.

В этом Мугонийском переулке проживал некий сводник, владевший десятком или дюжиной красивейших рабынь. Дом столь гнусного человека посещался не очень часто, потому что он брал слишком высокую плату с молодых патрициев, пожелавших провести здесь несколько часов.

Тем не менее дверь этого дома открылась как раз в тот момент, когда перед нею пробегал Агастабал; из дома вышел прекраснейший юноша, всего лишь девятнадцати лет от роду, высокий, крепко сложенный, с приветливым лицом, исполненным любезности и привлекательности, однако мужественным и по-мужски гордым.

– О… о! – спокойно выдавил из себя молодой патриций, одетый в латиклавию, наполовину спрятанную под грубошерстным солдатским плащом; рука его потянулась к рукояти меча, подвешенного на перекинутой через плечо пурпурной перевязи. – И что здесь нового?

И как раз в это мгновение топот Кантилия, преследующего Агастабала, отвлек его внимание в сторону Священного Капитолийского холма, и патриций увидел, как покачнулся и упал несчастный секретарь верховного понтифика.

– А!.. А!.. – буркнул тогда молодой патриций. – Кажется, здесь потасовка.

И, обернувшись к дому, откуда он только что вышел, дверь которого оставалась полуприкрытой, пропуская полоску света на грязную мостовую переулка, повелительно крикнул:

– А ну скорей, мерзавец, позови своих рабов, несите факелы! Нужно подобрать упавшего, он совсем недалеко отсюда.

– Сейчас, доблестный Сципион, – раболепно услужливым голосом отозвался сводник, к которому, очевидно, и были обращены слова патриция, – сейчас; я всегда готов услужить тебе.

И почти тут же послышался голос достойного мужа, обращенный внутрь дома и теперь переменивший смиренный тон на распорядительный и властный:

– Эй, лентяи, Лисимах, Муффеций, Понтий, эй, Лисимах, Понтий, Иезбал, эй, недоделанные, а ну-ка бегите… все…бегите с огнем, так вас и разэтак во всех ваших богов!

Тем временем вышедший первым из дома развлечений Публий Корнелий Сципион, который на протяжении всей своей жизни, а в особенности в юности, был и нежен с женщинами, и любим ими, и довольно-таки пристрастен к любовным наслаждениям[66], приблизился к месту, где лежал Луций Кантилий.

За ним поспешали один за другим сводник и некоторые из его слуг, несших факелы и светильники.

Хриплые, неразборчивые причитания слетали с губ лежащего.

Сципион наклонился к раненому и, ухватив его под мышки, приподнял рывком и сказал одному из подбежавших рабов:

– А ну хватай его за ноги и понесем его в дом твоего хозяина.

Раб повиновался, и Луций Кантилий был перенесен таким образом в атрий дома сводника, а оттуда, по приказанию Сципиона, в одну из комнат, прилежащих к атрию, где раненого опустили на маленькое ложе.

Пока происходила эта суета, Сципион говорил:

– Клянусь Марсом Мстителем… этому бедняге, полагаю, крышка…

– Только из-за тебя, из уважения к тебе, достойный отпрыск рода Корнелиев, я дал приют в своем доме этому надравшемуся забияке; если бы не ты, я оставил бы его умываться собственной кровью на мостовой, где он вымазался в уличном дерьме.

– Заткнись, похабная скотина, – высокомерно и презрительно бросил Сципион; взяв из рук раба факел, он поднес его к бледному лицу раненого; он сейчас же узнал его и не смог удержаться от восклицания:

– Спаси, Юпитер!.. Луций Кантилий!

И, возвратив факел рабу, он заботливо склонился к несчастному, несколько раз назвал его по имени, провел рукой по его бледному, холодному, мокрому лбу и, не получив никакого ответа от раненого, уже больше не стонавшего и не двигавшегося, распахнул пенулу, испачканную уличной грязью, и плащ, и белоснежную нижнюю рубаху, всю мокрую от крови в том месте, где была рана, и очень расстроился:

– О, боги!.. Он при смерти!..

Шум тем временем привлек некоторых рабынь, они вышли из своих комнат, обнаженные, провоцирующие формы которых очень слабо прикрывали прозрачные одежды из голубой вуали; они собрались в комнате, куда рабы перенесли Кантилия; они столпились возле лежанки, на которой был распростерт холодный и неподвижный раненый. Одна из рабынь, Тарентина, со светло-коричневым загорелым лицом, длинными и густыми распущенными волосами, блестящими и черными, как эбеновое дерево, воскликнула, сложив в порыве милосердия свои белейшие руки:

– О! Красивый мальчик!.. Ох, бедный мальчик!

– Эй!.. Брось, Евлазия, – одернул Сципион прекрасную рабыню, – не делай плохих предсказаний о состоянии этого храброго юноши, моего друга.

– Э-э… Но… Мне очень жаль… мой славный Сципион, – сказал сводник, который уже довольно долго щупал пульс и слушал сердце Луция Кантилия, – Да, мне очень жаль… но он мертв.

– Мертв! – воскликнул Сципион и побледнел. – Ты сказал… мертв?..

Глава V. Избрание Варрона консулом. – Безумие Опимии

В день январских календ (1 января) 537 года[67], на рассвете, римский народ толпами шел на Марсово Поле, где должны были состояться центуриальные комиции для избрания консулов и преторов наступающего года. Со времен Сервия Туллия римский народ был разделен на 191 центурию, которые распределялись по шести разрядам. Первый разряд насчитывал восемьдесят центурий, к которым были отнесены граждане, чей доход составлял сто тысяч ассов или больше. Из этих восьмидесяти центурий, к которым принадлежал цвет римского народа и патрициев, сорок состояли из граждан от семнадцати до сорока пяти лет, способных нести активную воинскую повинность. Их называли центуриями юниоров. Сорок оставшихся образовывали граждане, переступившие сорокапятилетний порог; эти центурии назывались сениорскими.

К восьмидесяти упомянутым добавлялись восемнадцать центурий всадников. Всего центурий первого разряда населения было девяносто восемь.

Второй разряд, к которому относились граждане с достатком свыше семидесяти пяти тысяч ассов, образовывал двадцать центурий: по десять юниорских и сениорских.

Третий разряд также состоял из десяти центурий юниоров и десяти – стариков; отнесенные к этому разряду довольствовались годовым доходом в пятьдесят тысяч ассов.

Те же десять юниорских и десять сениорских центурий составляли четвертый разряд, в котором доходы не должны были опускаться ниже двадцати пяти тысяч ассов.

В пятом разряде было по пятнадцать юношеских и стариковских центурий; доходы граждан этого разряда были не ниже десяти – двенадцати тысяч ассов. К этим центуриям присоединяли еще две: священных трубачей Республики, штатских и военных.

Последний разряд объединял граждан, называвших себя пролетариями, доход которых не превышал десяти тысяч ассов, а также тех, кто вообще ничего не имел и называл себя податной головой, потому что подати брались с головы. Этот разряд представлен был одной-единственной центурией.

Такое разделение, сделанное явно в пользу аристократов, мало-помалу, со времен Сервия Туллия, изменялось, но не настолько, чтобы вывести центуриатные комиции из-под власти патрицианских центурий. Тогда как в трибунальных комициях большинство голосов в каждой трибе было в руках плебеев, числом значительно превышавших патрициев, входивших в ту или иную трибу, в центуриальных комициях голосовали центуриями, и девяносто восемь аристократических центурий были арбитрами народного собрания даже в тех случаях, когда девяносто три прочие центурии высказывались заодно и единодушно голосовали против мнения патрициев. И хотя сто девяносто первая центурия включала в себя столько же граждан, сколько было во всех остальных вместе взятых, голос этих ста тысяч человек все равно считался голосом одной центурии.

Итак, рассветало, и солнце только начало освещать слабым светом огромный луг Марсова Поля, а он уже кишел народом, пришедшим на комиции, которые были созваны диктатором, специально выбранным для этой цели – Луцием Ветурием Филоном, который назначил, в свою очередь, начальником конницы Марка Помпония Матона[68].

Диктатор, предваряемый двадцатью четырьмя ликторами и сопровождаемый начальником конницы, появился посреди огромного поля, и все граждане, что столпились там и громко перекрикивали один другого перед началом комиции, отступили, давая ему проход.

Когда он подошел к тому месту, где были устроены трибуны, наступило глубокое молчание. Толпа постепенно рассеивалась, люди разбредались по местам, отведенным для сбора соответствующей центурии.

Вокруг диктатора собрались преторы, народные трибуны и верховный жрец коллегии авгуров.

Комиции принято было созывать за три нундины (27 дней) до их проведения. О них объявлялось в публичных афишках, расклеивавшихся в курии, на Форуме, на рынках. Кандидаты, намеревавшиеся получить консулат, записывались, в соответствии с обычаем, в преторские таблички до того, как объявлялось о созыве комиции.

Нынешних кандидатов было семь: Публий Корнелий Меренда, Луций Манлий Вульсон, Марк Эмилий Лепид и Дуций Павел Эмилий – от патрицианского сословия, Гай Дтилий Серран, Квинт Элий Пет и Гай Теренций Варрон – от плебейского.

Шестеро из них, завернувшись в посверкивающие белейшие тоги – кандиды, почему они и получили название кандидатов, в сопровождении друзей, родственников или клиентов, предшествуемые рабами-антеамбулонами, держа при себе номенклаторов, проталкивались среди горожан, собирая голоса центурий в свою пользу, обещая совершить грандиозные дела на пользу городу и перечисляя все, что они уже сделали для отчизны и для Республики. Одного Павла Эмилия не видно было на Марсовом Поле.

Когда все замолкли, диктатор поднялся с курульного кресла и, повернувшись к коллегии авгуров, произнес громким голосом предписанную обычаем фразу:

– Я желаю, чтобы ты, Луций Корнелий Мерула, помогал мне в ауспициях.

– Я слышал! – ответил названный авгур, выступая из рядов своих коллег и направляясь к диктатору.

Глухой шум поднялся в толпе, которая снова стала приходить в беспорядок, двигаться, волноваться, кричать, тогда как Луций Корнелий Мерула, тридцатишестилетний патриций с надменным лицом и гордой осанкой, закутанный в трабею и держащий в руках искривленный жезл, знак его жреческого достоинства, начал искать место для установки алтаря, от подножия которого он мог бы разглядывать небо и по полету птиц делать предсказания грядущих событий.

Гай Теренций Варрон, находившийся со своими друзьями и клиентами в своей сорок четвертой центурии, буквально вскипел от злобы, как только услышал имя Луция Корнелия Мерулы, определенного в авгуры; его маленькие темно-синие зрачки с беспокойством забегали, он схватился рукой за свои густые золотистые волосы и в гневе выкрикнул:

– Вот… Вот… Патриций Ветурий Филон только для того, чтобы выслужиться перед сенаторами и содействовать заговору, который плетут эти бессовестные патриции, мои враги и противники Республики, выбрал среди авгуров самого надменного и самого враждебного мне и народному делу!.. Готов поспорить, что Мерула признает устройство алтаря неправильным и отложит комиции на другой день[69].

– Как бессовестны эти патриции, они всегда поддерживают один другого, – с гневом произнес, приближаясь к Варрону, бледный и дрожащий народный трибун Марк Метилий.

– Они хотят выиграть время, – добавил Квинт Бебий Геренний, очень красивый юноша высокого роста, русоволосый, со светлым цветом лица, тоже бывший народным трибуном; он подошел вместе с Марком Метилием, – они хотят выиграть время, чтобы интригански подкупить центурии всадников, благосклонные к твоей кандидатуре.

– Клянусь всеми божествами ада! Выбор, сделанный Ветурием Филоном, был, правду сказать, мошенническим! – возбужденно выкрикнул Теренций Варрон.

– Авгур сговорился с ними, и не без причины: патриции всегда стараются сохранить консульскую должность исключительно для своего сословия, а поэтому они дают установку авгурам! – воскликнул Бебий Геренний.

Шум поднялся в том месте, где собралась сорок четвертая центурия, а Бебий, с еще большим энтузиазмом и еще громче, смелее выкрикнул:

– Да! Клянусь двенадцатью богами-советниками! Хоть раз наберемся смелости называть вещи своими именами. Да поможет мне Юпитер Всемогущий! Да, граждане! Повторяю: наши авгуры – всего лишь бессовестные лжецы[70].

– Да… скажем это открыто… скажем вслух, – добавил Марк Метилий. – Мой коллега Геренний прав.

– Да, верно, – говорили одни.

– Да, прав, – повторяли другие.

– Мы больше не позволим водить нас за нос, клянусь могучим копьем Марса, опекуна Рима, – продолжал Геренний, – а если патриции будут продолжать интриги, мешая твоему выбору в консулы, Теренций, любимый брат мой[71], которого весь Рим жаждет видеть своим верховным магистратом, тогда мне придется воспользоваться своим правом вето, и я не позволю избрать консулом кого-нибудь другого.

– А я пойду потолкаюсь в центуриях всадников, чтобы не позволить сбить их с толку, – сказал Марк Метилий и, пожав руку Теренцию, отошел.

Варрон тоже приблизился к центру Марсова Поля, а Бебий Геренний подходил то к одному, то к другому участку, отведенному для юниорских патрицианских центурий, воспламеняя души горячими словами любви к отечеству и связывая избрание Варрона с окончанием недостойной войны, позорящей Рим и разоряющей Италию.

Тем временем авгур со своими помощниками выбрал место, поставил шатер, разместил там деревянный алтарь и, произнеся предписанные ритуалом формулы, приступил к наблюдению за чистейшим голубым небом, в котором сияло яркое солнце.

Но тут послышался легкий шум: казалось, мышь грызла доски основания алтаря.

– Мышь! – воскликнул пораженный ужасом Корнелий Мерула.

– Мышь! – вполголоса повторили испуганные еще больше пулларии, слуги и тубицении, ассистировавшие авгуру.

И вся эта толпа языческих жрецов с простертыми к небу руками и полуоткрытыми ртами слушала в гробовом молчании, как мышонок невозмутимо продолжал вгрызаться в деревянное основание алтаря.

По приказу авгура шатер сдвинули, испуганная мышь ускользнула в толпу.

Луций Корнелий Мерула вышел из шатра печальным и хмурым. Прозвучали трубы, а когда на Марсовом Поле снова наступило молчание, он произнес важным и строгим голосом:

– Мышь грызла священный алтарь в торжественный момент изучения воли небес.

Дрожь священного ужаса прошла по толпе.

– Этим всесильные боги дают нам понять, что они не только против сегодняшних комиций, но и вообще считают назначение диктатора недействительным и порочным[72].

Всеобщий крик удивления и тревоги, а потом тысячи восклицаний и комментариев прокатились по огромному полю, взволновав народное собрание.

И тогда диктатор, поднявшись на ноги, сказал, напрягая голос:

– Всесильным богам не нравится, чтобы я против их воли оставался в этой должности. Ликторы, отойдите от меня!

Сказав это, он встал с почетного кресла и исчез в толпе подобно частному человеку. Народ шумными рукоплесканиями принял его отречение.

И снова зазвучали трубы, и авгур страшным голосом посреди всеобщего молчания провозгласил:

– До другого дня!

И комиции были распущены.

Тем временем кандидаты, трибуны, да и простые граждане разного возраста и различных физических кондиций толпились вокруг преторов, шумно требуя от них созыва сената и немедленного назначения интеррекса[73], дабы тот, не тратя времени, созвал новое народное собрание.

Люди возвращались в город подавленные необыкновенным гневом богов, комментируя отречение диктатора и утешая один другого надеждой на лучшую долю.

Брожение умов в городе было велико, особенно среди сторонников Гая Теренция Варрона, а были они смелы, сильны и многочисленны. Уверенные в поддержке уличной черни, они открыто нападали на патрициев, не щадя «сената, проклинали, злословили по поводу могущественного сословия, которое считали причиной всех случившихся бед и позора отчизны.

Наутро сенат, созванный претором города на чрезвычайное заседание в Гостилиеву курию, приступил к выборам интеррексов на ближайшие десять дней, и таковыми были определены Гай Аппий Клавдий Центон и Публий Корнелий Азина[74].

На третий день после январских нон (3 января), несмотря на ледяной северный ветер, налетавший с покрытых снегами гор, Марсово Поле снова было заполнено толпами народа.

За два предыдущих дня обе партии пытались завоевать себе побольше сторонников. Над обеими довлел стыд совсем недавнего присуждения Квинту Фабию Максиму Веррукозу[75] почетнейшего травяного венка[76], который так нелегко было получить; стыдно было не потому, что он был недостоин этого отличия, а потому, что непопулярна была тактика, им избранная, однако повторенная позднее консулами этого года Гнеем Сервилием Гемином и Гаем Атилием Регулом.

Не только среди простонародья, но и в сословии всадников, и даже в самом патрициате много было таких, кто очень не одобрял кандидатуру Фабия Максима, призывая к избранию таких консулов, которые покончили бы с Ганнибалом в генеральном сражении.

Риму предстояло вынести еще немало тяжких бед, чтобы признать великое искусство и мудрую тактику Фабия.

По названной причине недовольство промедлением с выборами проникло даже в классические центурии[77], многие из которых расположены были голосовать за Варрона, чтобы в наступающем году Ганнибалу было дано решительное сражение, в коем врага следовало победить и окончательно разбить.

Итак, патриции были поставлены в трудное положение. Больше того, народная любовь явно не благоприятствовала их кандидатам, да и число патрицианских претендентов приводило к разбросу голосов.

Тем не менее верховодившие в своем стане сенаторы не падали духом и надеялись, что постоянным переносом выборов им с помощью авгуров удастся провести двух своих кандидатов или, по крайней мере, не допустить к высшей должности Варрона, а избраны бы были от простонародья Элий Пет или Атилий Серран, а другим консулом стал бы кто-то из четырех патрицианских кандидатов: Павел Эмилий, или Манлий Вульсон, или Эмилий Лепид, или Корнелий Меренда.

В таких вот обстоятельствах, при таком состоянии душ комиции собрались третьего января под руководством интеррекса Гая Аппия Клавдия Центона. Тот выбрал авгуром начинающейся церемонии Публия Корнелия Фалькона.

И опять, когда при гробовой тишине приступили к изучению воли небес, авгур объявил народу, что алтарь поставлен не в соответствии с предписанными правилами, а поэтому выборы необходимо перенести еще на один день.

Римские граждане в массе своей весьма спокойно отнеслись к этому событию; уважение к прорицателям и обожание богов так глубоко укоренились в народном сознании, что большинству и в ум не пришло усомниться в справедливости слов и суждений авгура. Однако горожане, свободные от предрассудков, не доверявшие шарлатанству жрецов, а таких было очень много, как и все те, которым хитрость патрициев на этот раз показалась особенно ясной, не замедлили громко и открыто выступить против столь бесстыдного публичного использования веры.

Впрочем, и сами патриции заметили, что начатая ими игра становится опасной и козни их не уменьшают, а лишь увеличивают вероятность избрания Гая Теренция Варрона.

Агитация в пользу его кандидатуры в толпе не прекращалась ни на минуту; многочисленные его друзья и клиенты не пренебрегали ничем, чтобы завоевать для патрона наибольшее количество голосов.

Среди патрициев возникли разногласия; одни требовали скорее прекратить бесчестные интриги, другие же поддерживали интриганов, доказывая, что постоянное откладывание выборов утомляет граждан, особенно тех, кто живет за городской стеной, а самые расположенные к Варрону избиратели хотели бы как можно быстрее вернуться в свои дома. В этом случае народное собрание окажется в руках преимущественно городских центурий, под патронатом сенаторов, располагающих голосами своих клиентов, и осуществит выбор диктатора по желанию патрициев.

Эта точка зрения одержала верх на следующий день, когда интеррекс Аппий Клавдий Центон, опять собрав народ на Марсовом Поле, выбрал авгуром Фульвия Капитолина Нобилиора.

Авгур тщательно вглядывался в небеса, а потом, не найдя там ни малейшей тучки, не заметив ни одной зловещей птицы, приступил к познанию воли богов при помощи священных цыплят.

Приказав пулларию, ухаживавшему за цыплятами, принести из специальной палатки клетку со священными птицами, он открыл ее и, бросая зерно, наблюдал с религиозным благоговением вместе с другими жрецами, быстро ли священные петушки и курочки выбегали из клетки, с испугом или с аппетитом клевали рассыпанное зерно. Но куры что-то не выказывали особого голода; они выходили из клетки лениво и неохотно. Одного этого обстоятельства уже было достаточно, чтобы посчитать его очень несчастливым и неблагоприятным. И вот авгур, приказав трубачам дать сигнал, утихомиривающий народ, объявил, что, поскольку священные птицы едят плохо, комиции откладываются на следующий день.

– Кур наверняка перед гаданием хорошо накормили! – воскликнул Бебий Геренний.

– Теперь нужен интеррекс с отвагой Клавдия Пульхра, чтобы бросить в Тибр кур, которые брезгуют рассыпанным перед ними зерном, – сказал Марк Метилий.

– Так всегда поступали и будут поступать впредь патриции и жрецы, – громко выразил недовольство Варрон, – пока достанет глупого и легковерного народа, склоняющегося перед их обманами! Кто, как не патриции, используя жрецов, преследовал до смерти бедного консула Гая Фламиния Непота, убитого на Тразименском озере? Кто же не помнит, как он, приверженный народу, желавший простым людям блага, будучи народным трибуном, предложил закон о землях Пицена, закон, который прошел только через год, да и то с помощью другого трибуна Гая Карвилия? Кто не помнит, как ему, избранному консулом вопреки воле сената, авгуры отказали в благословении, заявив, что выбор сделан неправильно и неугоден богам? Как раз в это время его легионы переходили через Пад и, если бы он открыл письмо сената перед битвой, римское оружие не одержало бы той блестящей победы, в триумфе за которую ему тем не менее отказали. А все почему? Да потому, что он был честным человеком с отважной душой и крепкими руками, потому, что презирал все эти мерзкие жреческие проделки и обманы. К счастью, он только после битвы открыл это послание, призывавшее его на родину будто бы из-за несоблюдения формальностей при его избрании. Он, говорят, кричал, что воспользуется этим посланием, чтобы добиться прекращения обмана людей[78]. А кто не помнит неправедной тайной войны, которую патрициат вел с этим человеком устами авгуров в том самом году, когда он, для того чтобы принять командование легионами, отправился из Рима темной ночью, без почестей, как вор, лишь бы избежать приготовленных для него неблагоприятных ауспиций. Патриции не могли простить ему закон, предложенный им вместе с трибуном Квинтом Клавдием вопреки воле сената; этот закон гласил: «…чтобы никто из сенаторов или сыновей сенаторов не владел морским кораблем вместимостью свыше трехсот амфор. Эта вместимость считается достаточной, чтобы привезти в город из деревни припасы для собственного употребления; торговля же признается для сенаторов безусловно позорной»[79]. Этого Гая Фламиния, этого человека, известного своей доблестью и умом, давшего свое имя одной из самых длинных, красивых и приносящих пользу дорог[80], победившего инсубров, сегодня проклинают, называют святотатцем и ненавистным богам, потому что он храбро сражался с Ганнибалом у Тразименского озера и умер как настоящий римлянин. Но патриции не вспоминают, что сражения с Ганнибалом тогда, как и сегодня, требовали во весь голос весь римский народ и весь сенат вместе с ним; патриции не помнят, что битва с врагом, шедшим на Рим, была не только необходима, но и неизбежна; патриции не говорят, что Фламиний должен был принять сражение не по своей воле и не мог дождаться соединения своих сил с легионами Сервилия Гемина просто потому, что карфагенянин не дал ему времени. А потом, что он там делал в Аримине, этот патриций Сервилий Гемин, пока Ганнибал грабил Этрурию и продвигался к Риму? Фламиний был на своем посту, он вышел против врага, почему же Сервилий не поспешил соединиться с ним? С другой стороны, кто бы ни командовал у Тразименского озера, будь это хоть сам Фабий, известный Медлитель, осторожнейший и осмотрительнейший диктатор, в бой идти надо было, но наши регионы были атакованы снегом и туманом. Таким образом, мы можем сказать, что не Ганнибалом мы были побеждены, а стихиями; Фламиний бы победил, несмотря на так называемые гадания и неблагоприятные предсказания[81]. И что же? Клянусь Юпитером Капитолийским! Разве всегда мы должны терпеть спесь власть имущих? Разве всегда будем мы покорно, точно бессмысленная скотина, влачить ярмо суеверий? Пробудись же, дремлющий народ, от своей летаргии, восстань против богов-советников и положи конец тирании оптиматов, которая сейчас уже стала невыносимой. Продлись она дольше, это приведет Рим к полному краху![82]

Так вдохновенно говорил Гай Теренций Варрон, и в конце его импровизированной речи народ устроил ему шумную овацию.

– Да здравствует Теренций Варрон! – крикнул Бебий Геренний.

– Да здравствует! – повторили пять тысяч голосов.

– Да здравствует Варрон, наш будущий консул!

– Мы изберем его консулом… любой ценой!

– Он выступит против карфагенянина и раздавит его!

– Мы хотим, – крикнул Марк Метилий, – чтобы битва с Ганнибалом состоялась как можно скорее!

Крик этот, так отвечавший чаяниям народа и желанию всех или почти всех граждан Рима, прогремел посреди Марсова Поля и с быстротой молнии долетел до центурий, уже возвращавшихся домой.

– Битвы с Ганнибалом! Битвы с Ганнибалом! Битвы с Ганнибалом! – таков был единый страшный рык, вырвавшийся из сотни тысяч грудей, подобный тысячекратным раскатам грома.

Глаза Варрона сверкали точно две молнии, на лице его, пламеневшем энтузиазмом, появилось какое-то странное, необыкновенное вдохновение. Десяток податных голов подняли его на руки. Варрон господствовал над этим морем людских голов. Двести тысяч глаз смотрели на него с обожанием.

Он вытянул к толпе свою белую жилистую руку, подрагивавшую от волнения, и жестом дал понять, что хочет говорить; толпа кое-как успокоилась, и тогда Варрон громко, отчетливо и решительно сказал:

– Клянусь, о квириты, на святом палладии, клянусь именами двенадцати богов, покровительствующих Риму и опекающих его, что, если ваши голоса возведут меня на должность консула, я поведу вас против Ганнибала. Всемогущие боги благоволят нашему оружию, они помогут нам полностью уничтожить ненавистного врага.

И снова мощный тысячеголосый крик вырвался наружу.

– Да здравствует Варрон! – гулом перекатилось из конца в конец Марсова Поля, словно выбиваясь из недр земных.

Варрон, вернувшись в город почти с триумфом, почувствовал головокружение и был вне себя от радости.

Однако, добравшись до Священной дороги, отпустив торжествующих друзей и клиентов, оставив при себе только Бебия Геренния, Марка Метилия и еще несколько народных трибунов, он после недолгого обсуждения решил, что следует одного за другим обойти всех девять авгуров и убедить их – кого угрозами, кого обещаниями, кого подкупом – во мнении, что народ больше не расположен терпеть неблагоприятные предсказания и надо проявить заботу о родине, немедленно избрав консула.

Так и произошло: на седьмой день перед январскими идами (7 января) под председательством все того же интеррекса Гая Аппия Клавдия Центона, несмотря на довольно-таки сильно затянутое облаками небо, на Марсовом Поле состоялись центуриальные комиции.

Никаких неблагоприятных обстоятельств не было, и авгур, назначенный для проведения церемонии, провозгласил ритуальную формулу:

– Покой и тишина царят на небесах[83].

Все центурии собрались в своих отделениях; прося поддержки граждан, выступили кандидаты – все, кроме Павла Эмилия, который, хотя и одел белую тогу, но оставался в одиночестве на одном из бугорков, специально насыпанных посреди Марсова Поля, возле трибун и курульного кресла интеррекса, чтобы на них, на виду у всех центурий, собирались кандидаты.

Вскоре к нему присоединились и другие претенденты. Тем временем интеррекс выбрал жребием центурию, которая должна была первой подать свой голос, а потому называлась первоголосующей. Жребий выпал на восемьдесят первую центурию, относившуюся к первому разряду.

Эта центурия была первой среди восемнадцати всаднических. И сразу же глашатай начал вызывать по имени всадников прерогативной центурии, а их в списке было двести семь человек.

Первым был призван Авл Апулий, приятный с виду благородный юноша лет двадцати; он быстрым шагом подошел к интеррексу и отчетливо проговорил:

– Называю консулом Гая Теренция Варрона[84].

Когда же его спросили, не хочет ли он отдать голос и за другого консула, он ответил:

– На сегодняшних комициях я хочу консулом только Варрона. Пусть он потом, в другой день, созовет новые комиции, на которых мы изберем его коллегу.

И Апулий отошел, чтобы занять свое место в отделении, предназначенном для уже проголосовавших членов его центурии, прямо противоположном тому месту, откуда его вызывали для голосования.

Свыше сотни всадников, молодых да пылких, последовали примеру Авла Апулия и некоторые из них подали по два голоса: один за Варрона, а другой или за Элия Пета, или за Манлия Вульсона, или за Эмилия Лепида, или за Павла Эмилия, или за Корнелия Меренду, или за Атилия Серрана.

Когда закончили вызывать восемьдесят первую центурию, оказалось, что ее голоса поданы в пользу Варрона: сто восемьдесят девять из ста девяноста трех голосовавших. Из других кандидатов ни один не получил девяноста восьми голосов, необходимых для объявления избранным от центурии, то есть никто не был провозглашен коллегой Варрона.

В начале ноны (около трех часов пополудни) проголосовало сто семнадцать центурий, девяносто шесть из которых высказались только за Гая Теренция Варрона, десять – за Варрона и Луция Павла Эмилия, три – за Павла Эмилия и Атилия Серрана, две – за Манлия Вольсона и Корнелия Меренду, одна – за Корнелия Меренду и Элия Пета, одна – только за Эмилия Лепила, две – за Эмилия Лепида и Элия Пета. Голоса еще двух центурий были аннулированы, потому что там оказалось равное количество голосов за Теренция Варрона и за Павла Эмилия[85].

Голоса ста семнадцати проголосовавших центурий распределились так:

Гай Теренций Варрон 106

Луций Павел Эмилий 13

Публий Корнелий Меренда 3

Марк Эмилий Лепид 3

Гай Атилий Серран 3

Квинт Элий Пет 3

Луций Манлий Вульсон 2

Тем самым консулом был избран Гай Теренций Варрон, и никто из других кандидатов, выдвинутых на комиции текущего дня, не смог получить нужного для избрания числа голосов. Даже если бы Луций Павел Эмилий, уже получивший голоса тринадцати центурий, получил бы одобрение еще у семидесяти четырех центурий, пока не участвовавших в голосовании, он все равно не набрал бы больше восьмидесяти семи голосов, тогда как абсолютное большинство голосов на комициях составляло девяносто шесть (из ста девяносто одной центурии).

Едва стали известны результаты голосования, со всех частей огромного поля послышались аплодисменты, особенно же из последней, не голосовавшей центурии, но в ней-то Варрон наверняка получил бы единодушную поддержку пятидесяти тысяч избирателей (именно столько граждан насчитывала в тот день эта центурия).

Как только тубицены сигналами своих труб восстановили тишину, интеррекс дал знак Варрону приблизиться.

Гордо подняв голову, Гай Теренций подошел уверенным шагом к курульному креслу, на котором восседал Гай Аппий Клавдий Центон. Однако новоизбранный консул был очень бледен, и его можно было бы принять за человека, на которого обрушилось большое несчастье, если бы не необычный блеск его зрачков, в которых светилось ликование, и этим восторгом он был опьянен.

– Тебя, Гая Теренция Варрона, волей центуриальных комиций римского народа квиритов, – торжественно сказал Аппий Клавдий Центон, – я, интеррекс сената, провозглашаю консулом на будущий год.

Громкой овацией толпа приветствовала эти слова.

Через несколько минут, когда рукоплескания умолкли, Варрон принес присягу, а интеррекс объявил о роспуске комиций. Новый магистрат тут же назначил на день перед январскими идами (12 января) новое народное собрание, на котором должны были избрать второго консула и двух преторов.

Затем многочисленная все еще рукоплещущая толпа проводила Варрона до его собственного дома на Югарийской улице.

И только двое среди этой разбушевавшейся толпы вели себя скромно, не радовались. У одного из них на губах появилась даже издевательская усмешка. Одним из этих людей был все еще одетый в свою белую тогу Луций Павел Эмилий, другим – Марк Ливий Салинатор с неухоженной бородой и в темной старой одежде.

– Э… Что ты об этом скажешь? – спросил Салинатор.

– Я думаю… Думаю… Не слишком-то я верю новоизбранному консулу.

– Ну и консул, – с дерзкой иронией проговорил Марк Ливий, – ну и консул! Да он же нынче вечером не сможет возложить лавровый венок на головы своих предков… Больше того, если бы он осмелился изваять статую своего отца-мясника, ему пришлось бы увенчать его венком, сплетенным из ремней и кож забитых некогда волов… Ха-ха-ха!

И Ливий разразился горьким смехом.

– Ну и что с того, если Варрон не кичится своим происхождением! – раздался чей-то голос за плечами Салинатора. – Фамильные портреты начнутся с него, мой милый Марк Ливий, если новоизбранный консул одолеет Ганнибала и получит заслуженный триумф.

– Ах! Ах! Гай Варрон задумал разбить Ганнибала? – воскликнул Ливии все еще ироничным голосом, но лицо его, обращенное к новому собеседнику, Бебию Гереннию, стало серьезным.

– А почему он не должен или не сможет этого сделать?

– Почему? Да хотя бы потому, что этого не позволит Ганнибал.

– И все же готов поручиться всеми божествами неба и ада, что Варрон победит, несмотря на твои предсказания, злой и коварный человек!

– Позволю себе усомниться в этом, мой добродетельный и достойный; а если бы произошло так, как ты говоришь, это доставило бы мне большое огорчение. Да! Народ, располагающий сотней консуляров, поседевших в боях и триумфах, столкнувшийся с таким врагом, как Ганнибал, и выбирающий консулом Варрона, просто не достоин лучшей участи. Уделом такого народа должны быть поражения и неудачи.

И, не простившись с Бебием, он удалился в сопровождении хмурого и поникшего Павла Эмилия.

* * *

Она была одна.

Одна со своими мыслями, с лихорадочным чувством, которое уже почти год сжигало ее душу и тело, с которым отчаянно, но тщетно она боролась вплоть до этого дня!.. Страшная это была борьба.

С одной стороны, всей ее душой без оглядки завладела любовь – святотатственная, незаконная, невозможная; с другой – ее стыдливо удерживала девическая скромность. С одной стороны, лихорадка разума бурно вздымала ее девичью грудь, волновала кровь в сосудах, овладевала всеми ее нервами, доводила до головокружения, будто молотом ударяла в виски, днем и ночью звенела в ушах, отнимала сон, аппетит, отдых. Ум ее терзался от адских мук ревности. Неустанные, глубокие, бессмысленные желания, бесстыдная жажда терзали ее тело; все ее существо охватывали безумия, на какие только был способен болезненный мозг. С другой стороны, скромность и разум напрасно припоминали строгим и холодным голосом о страшной каре, ожидавшей нарушившую закон весталку, вызывали перед глазами картины позора, проклятие отца, неумолимый гнев всемогущих богов, ужас и отвращение всего народа.

Такая борьба шла в страстной душе Опимии, в таких тревогах металась в течение года несчастная жрица, которую часто-часто охватывало необъяснимое, но сильное желание умереть. И не раз уже она призывала смерть, горячо просила об этом всемогущих богов! Нередко она впадала в какой-то бессмысленный гнев; тогда она становилась недоверчивой, подозрительной, ненавидела всех окружающих, саму себя не могла выносить.

«Чем же она была на земле?.. Для чего родилась? Для чего мыслит? Зачем ее сделали весталкой?.. Почему верховные боги, опекающие все, что движется и живет, почему они влили в ее душу эту лихорадку, эти желания, если эта страсть была позорной, если эти желания были бесстыдными, если эти стремления были непристойными и не могли, не должны были превратиться в действия?..»

Так думала несчастная Опимия, сидя на краю своего ложа, бледная, неподвижная, с черными, остекленевшими, широко раскрытыми зрачками, уставившимися в пламя горевшего возле постели на маленьком деревянном столике ночничка.

Опимия была красавицей, но никогда еще она не была прекраснее, чем сейчас. Она сняла с головы повязку, и ее длинные густые черные волосы, сверкающие, словно вороновы перья, упали на снежно-белые плечи, великолепно очерченные, словно изваянные искусным скульптором; они были открыты, потому что весталка развязала свой суффибул и отбросила его на ложе.

Греческая по форме шея и пышная белоснежная грудь оставались полуоткрытыми, так как весталка, подобно девочке, оставила на себе только субукулу, ночную рубашку из шерсти, да белую тунику. Присев на ложе, Опимия закинула ногу на ногу и сцепила обе руки на правой коленке.

Первый час пополуночи давно миновал; в храме Весты и в доме жриц царила глубокая тишина.

Петухи, выращиваемые вместе с сотней кур, запертых в мельничном домике весталок, замолчали несколько минут назад, и ничто вокруг не нарушало полнейшей тишины.

Только в ушах молодой весталки слышались какие-то смутные, неопределенные, никакой внешней причиной не порожденные звуки. Она не могла понять причины этой непрекращающейся бури, как не умела и избавиться от нее, хотя горячо этого хотела, так как слух ее испытывал ужасные мучения.

«Для чего же, о всемогущие боги, – думала Опимия, – вы запрещаете мне, только мне одной, любить, если это дозволено любой твари на земле и в небесах? Кто дал мне эту чувственность, вздымающую мою грудь? Кто вдохнул в мое сердце эти непонятные желания? Кто влил в мои сосуды кровь, горячую, как лава, вскипающую кипятком, не усмиряемую молитвой и слезами? Что гнетет меня, что сушит мой мозг, что жжет меня, что пожирает точно пламя с алтаря Весты?.. Разве я у кого просила права появиться в этом мире?.. Разве я у кого вымаливала жизнь?.. Разве я просила, чтобы меня сделали весталкой?.. Чего они от меня хотят?.. Что я им должна?.. Я люблю его! Клянусь бессмертными богами земли и неба!.. Люблю этого молодого человека, прекрасного, как Аполлон, сильного, как Марс, потому что взгляд его очаровывает меня больше, чем взоры Юпитера… Я люблю его… люблю и напрасно пытаюсь изгнать образ его из своих мыслей… Напрасно пытаюсь оттолкнуть его лицо от своих глаз… Он здесь… Он победил меня… Я в его власти… Я принадлежу ему… Во мне не осталось места, не заполненного его сладкими, влюбленными, нежнейшими взглядами. Всю меня наполнили его голос, его поступки, порывы его души – все его прекрасное существо, являющееся перед моими глазами во всей своей по-юношески могучей красоте… Я его вижу… Вот он!.. Луций Кантилий! Высокий, стройный, с любимыми чертами выразительного лица, с глазами живыми, одушевленными, самыми прекрасными в мире! Это он!.. Он… А его образ… Одна мысль о нем заставляет сильнее биться мое сердце…»

И под влиянием этих мыслей, рождавших различные видения, Опимия закрыла глаза, откинула голову назад и, поднеся руку к левой стороне груди, казалось, считала порывистые удары сердца, а может быть, просто хотела утихомирить его.

Минуты две она оставалась в таком положении. Потом глубоко вздохнула; болезненный стон вырвался из ее груди, и, бросаясь на ложе, пряча голову в подушки, она шептала, словно отвечая на чьи-то расспросы:

– Какова же моя судьба, каково мое будущее? Что я, несчастная, сделаю? – и она разразилась рыданиями, но в комнатке слышны были только судорожные всхлипы, приглушенные орошенной слезами подушкой.

Так прошло с четверть часа. Потом Опимия подняла голову, отерла ладонями глаза и, отбросив руками упавшие на лицо волосы, снова села в прежнее положение, закинув одну ногу на другую и обхватив руками коленку.

И снова она задумалась.

«Эх! Хватит об этом!.. Какое мне дело до людей?.. Я не могу… не могу жить без него… Я должна его заполучить!.. Я должна сжать его в своих объятиях… должна прижать к его устам свои сухие, воспаленные, жаждущие поцелуев губы… Должна обнять вот этими руками его красивую русую голову… Должна излить свое желание, свою страсть в потоке поцелуев, оттиснуть их на его губах, на его божественных глазах, на его прекраснейших волосах, должна упиться в сладострастном экстазе его поцелуями… Мне кажется, что наслаждение Елисейских полей ничто в сравнении со сладостью его поцелуев!»

И лицо Опимии залилось пурпуром; глаза ее заблестели, улыбка появилась на ее губах и, казалось, осветила все ее черты. «Ах! – думала несчастная. – После моей смерти пусть темный Эреб будет вечным моим жилищем, но здесь мне нужны его поцелуи!»

И снова она впала в упоительные грезы и чувствовала себя счастливой от сотворенных собственной лихорадочной фантазией видений.

Внезапно лицо ее помрачнело, черные брови свирепо сошлись, глаза запылали ненавистью, и на лице весталки нервными сокращениями мышц отразились все ее болезненные мысли.

– А если Луций любит только Флоронию и не думает о несчастной Опимии, и не сможет, не захочет меня полюбить?..

И она надолго задумалась, и только дрожь, время от времени пробегавшая по ее прекрасному телу, выдавала происходившую в глубине его борьбу.

– Флорония!.. – говорила она самой себе, качая головой и сжимая губы в иронической улыбке. – Вот счастливая женщина! Для нее не существует уз религии… Не существует стыда, нет девичьей скромности… Она счастлива!.. она любит и любима!.. А я?.. Я страдаю… люблю… умираю от любви… а тот, кто вдохнул в меня это чувство, даже не знает об этом… Я молчу и плачу… дрожу и страдаю, ничего не говоря!..

При этих словах девушка вскочила с ложа, подошла к шкафу, достала из него маленькое зеркальце из белого металла, представлявшего собой сплав меди и олова, и при слабом блеске ночничка стала разглядывать свое лицо. Она даже испугалась, увидев себя такой раздраженной и перекошенной от злости.

Правая рука ее, в которой весталка держала зеркальце, бессильно упала вдоль тела; тогда она поднесла левую руку к лицу, как бы для того, чтобы успокоить искаженные черты, и меланхолически подумала:

«Когда-то… еще совсем недавно я была красивой; не раз мне повторяли это, мне говорили, что я была самой красивой среди римских девушек… Сегодня мне словно прибавилось двадцать лет. О, как тяжелы мои страдания!»

И она постояла некоторое время в задумчивости, как бы побледнев от ужаса, словно пришибленная этой мыслью.

Внезапно она снова встряхнулась, снова провела левой рукой по лицу, потом опять посмотрела в зеркало.

Лицо ее прояснилось, искрящиеся дивным блеском глаза смотрели на чудесную грудь, отражающуюся в металлической поверхности зеркала; мало-помалу она печально заулыбалась и, словно отвечая кому-то, кто захотел бы усомниться в ее девическом очаровании, прошептала:

– Ах!.. А я еще красивая!

И, поглядев на себя подольше, добавила с торжествующей улыбкой:

– Я ему понравлюсь!

Она повернулась к шкафу, спрятала зеркальце и, рассуждая вслух, прошлась по комнате:

– Нет… нет… ты не одна должна быть счастливой… Какое ты имеешь право на исключительное счастье?.. Ты? Почему только ты имеешь право наслаждаться его поцелуями, а я должна жить в невыносимых мучениях?..

Она остановилась посреди комнаты… потом снова начала ходить быстрыми и неровными шагами, продолжая свой монолог:

– Так что же? Разве она не такая же весталка, как и я? Разве над нею не висит угроза такого же наказания, какое ожидало бы и меня, если бы я нарушила клятву, данную перед алтарем богини?.. А она подумала когда-нибудь об этой каре? Разве действительны для нее обязательства, соединяющие ее узами вечной чистоты с нашей богиней? Нет! Нет… Она обо всем этом не думала… Она хотела и сумела быть счастливой! Она уже сегодня счастлива… Я же сейчас… Я еще буду счастливой…

И вновь Опимия остановилась посреди комнатки, и ее большие черные глаза сверкали блеском невысказанного счастья, выдавая неудержимую волю и дикую энергию; выпрямляя правую руку с большим пальцем, обращенным к земле, она тихо произнесла:

– И я тоже хочу быть… Я тоже буду счастливой…

В этот момент послышался легкий стук в двери ее комнатки.

– Ах, – вскрикнула весталка, пробуждаясь от своих мыслей, – кто там?

И, побуждаемая естественным стыдом, она прикрыла грудь руками.

– Это я, сестра Опимия, – ответил женский голос.

– Ты сестра Лепида? – спросила девушка; говоря это, она отодвинула засов, и в комнату Опимии вошла весталка Лепида.

– Что случилось? Что привело тебя ко мне в столь поздний час, дорогая подруга?

– У Флоронии опять начались эти обмороки, которые время от времени, вот уже два месяца, случаются с ней.

– Ах! – прервала ее Опимия.

– Поэтому придется изменить порядок службы у алтаря богини.

– И значит, надо, чтобы я вышла в час контициния?

– Вот именно.

– Хорошо, я приду, – ответила Опимия, и глаза ее засверкали неописуемой радостью.

– Таков приказ максимы, – сказала Лепида и, направившись к выходу, добавила: – Будь здорова, Опимия. А та удержала ее за руку, спросив:

– А что это за болезнь, которая преследует Флоронию?

– Не знаю… Не знаю… Завтра ее снова посетит знаменитый греческий врач Аркагат, тот самый, что осматривал ее на прошлой неделе, которому с недавних пор народ и сенат несут богатые подарки. Все посылают за ним, потому что он первым начал практиковать медицинское искусство в Риме[86].

– Флорония очень страдает? – спросила после короткого раздумья Опимия.

– У нее лихорадка… Она бредит… каждые полчаса она падает в обморок…

– Кто за ней ухаживает?

– Две рабыни.

– Хорошо. Будь здорова, Лепида.

– Прощай, моя Опимия.

И Лепида ушла.

Опимия глубоко задумалась, однако быстро пришла в себя и, одев с лихорадочным волнением суффибул, повязав голову инфулой, под которую она заправила свои волосы, вышла в перистиль, молчаливая и задумчивая.

Там она прогуливалась около часа, пока одна из рабынь не пришла объявить ей, что миновал уже третий час петушиного пения и наступил первый час контициния.

Опимия вздрогнула и направилась в храм, где сменила Сервилию, которая, доверив пламя священного алтаря Опимии, ушла в дом весталок.

А девушка, став хранительницей алтаря, застыла в неподвижности и, сидя у огня, дала волю мыслям.

Она вспомнила, что эта ночь разделяет шестой и пятый дни перед мартовскими идами (2 и 3 марта) 538 года, а значит, уже год прошел с той поры, когда она впервые увидела секретаря верховного понтифика Луция Кантилия; уже почти восемь месяцев, как она терпела невыносимые, болезненные терзания ревности, потому что в июле прошлого года Опимия убедилась в преступной связи Кантилия с Флоронией.

Она вернулась памятью к выстраданным мучениям; молчание она сохраняла не из дружеской привязанности к Флоронии, а только из любви к Луцию Кантилию, к которому она питала чувство, доступное разве только одним всемогущим богам.

И она думала о печальном происшествии, случившемся с ним три месяца назад недалеко от храма Весты, когда его, залитого кровью, нашли лежащим без сознания на улице в предрассветный час.

Луций был близок к смерти, потому что рана, которую ему нанес неизвестный убийца, была смертельной. Опимия тогда сама умирала от сострадания. При первом сообщении об этом происшествии она чуть было не лишилась чувств, чуть не рухнула на землю, однако нашла в себе силы вернуться в свою комнатку, чтобы расплакаться там… разрыдаться… О, как она тогда плакала! Она припомнила все терзания тех дней, когда любимый Луций находился между жизнью и смертью, она вспомнила свою боль, когда через сорок шесть дней снова увидела его, бледного, изнуренного, обессиленного, рядом с верховным понтификом. Она вспомнила долгие нежные взгляды, какие она ему посылала в эти дни как будто для того, чтобы влить в него силой своей воли, энергией своего желания здоровье, свежесть и крепость; как она радовалась, когда увидела, что он мало-помалу снова становится цветущим, здоровым, храбрым, и ее любовь, еще более сильная, еще более жгучая и нежная, и беззаветная, чем прежде, открыто заявила о себе.

Как прекрасен он был тогда с этой разлившейся по лицу бледностью, вызванной потерей крови от полученного ранения! Как шли Кантилию те страдания и задумчивая печаль, свыше месяца искажавшие его прекрасное лицо!

Долго-долго нежила себя Опимия этими сладкими воспоминаниями, но глухое непрерывное ворчание пса, спущенного с цепи, прервало ее глубокую задумчивость.

Она посмотрела в сторону кладовых и, наклонившись вперед, вся превратилась в слух.

Горячий румянец волной залил ее лицо, глаза засветились живым блеском, и она, привстав со ступеньки, быстрым шагом устремилась к кладовым, чуть слышно нашептывая:

– Ах!.. Это он!.. Да… я хочу опьянеть от поцелуев Кантилия.

Едва занавесь, прикрывавшая вход из храма в кладовые, упала за ней, как она услышала легкий скрип ведшей из сада калитки.

Почти не касаясь земли, побежала она в ту сторону, и в момент, когда, заслоняя лицо суффибулом, она открыла дверь, перед нею оказался Кантилий, закутанный в темную пенулу. Несмотря на эту одежду, молодая весталка сразу же узнала бледное лицо молодого человека, освещенное холодным белесым светом луны и звезд, усеявших распогодившееся темно-синее небо.

Когда он вошел, Опимия быстро закрыла дверцу, и комната, в которой оказались весталка и секретарь понтифика, погрузилась в глубочайшую темноту.

– Ты не ждала меня, любимая? – тихо спросил молодой человек.

– О мой Луций, – сказала девушка и обняла его за шею, отчего по всему ее телу пробежала дрожь.

– Моя любимая! Моя дорогая! Отчего ты дрожишь? Ты не больна?.. О боги, что с тобой? Почему ты так взволнована?..

И, говоря это, он страстно целовал ту, которая, как он полагал, была его любовницей.

Опимия, которой уже начинали отказывать силы, черпала их, казалось, только в жарких, лихорадочных, захватывающих дух поцелуях.

Тем временем Кантилий нежно увлек ее в угол другой комнаты, где – как мы знаем – находились сложенные одна на другую старые храмовые занавеси.

– Почему ты не отвечаешь мне? Почему так упорно молчишь? Почему ты все еще дрожишь?..

Опимия только глубоко вздохнула и едва слышно прошептала:

– О Луций! Дорогой мой, единственный… любовь к тебе выше моих сил… Я так давно ждала тебя, столько раз я тебя призывала… О мой Кантилий… Я умираю от любви…

И она упала в объятия молодого человека, припадая к его груди и прижимая к его устам, будто закрывая их, свои сухие и жгучие губы. Опимия задохнулась в сладострастных поцелуях.

И долго не разнимали объятий двое любовников.

Потом Луций почувствовал на своей груди холодеющие руки любимой женщины… Она стала неподвижной, голос замер на ее устах, и он больше не слышал ответов на свои слова. Испуганный, он поспешно поднялся и, встряхнув бесчувственную весталку, позвал ее, несколько раз повторив:

– Флорония! Моя Флорония! Что с тобой сегодня?.. Твой жар нынче больше обычного… Мне даже кажется, что ты изменилась… Флорония! О великие боги, помогите мне!.. Что с тобой, Флорония?.. Очнись, Флорония… приди в себя…

Не получая ответа от неподвижной, полностью потерявшей сознание девушки, сильно взволнованный молодой человек, исполненный самых горестных мыслей, вцепился всеми пальцами в пышные свои волосы и, как безумный, несколько раз обежал погруженную в темноту комнату… Он снова вернулся к ложу, на котором распростерлась неподвижная весталка, еще раз встряхнул ее, нежно позвал дрожащим голосом, призывая в память самые нежные имена, но весталка не приходила в сознание. Шатаясь, вышел он в храм, добрался до алтаря и, дрожа от страха, взял одну из потушенных ламп, стоявших рядом с алтарем, поджег от священного огня фитиль и, став бледнее мертвеца, вернулся в кладовую.

Опимия все еще лежала без чувств, с полуоткрытыми глазами, с застывшими вытаращенными зрачками, сведенными, очевидно, судорогой от любовного опьянения.

– Что это? – вскрикнул Кантилий, отступая в изумлении, когда увидел, что весталка, которую он до сих пор принимал за Флоронию, оказалась Опимией. – О Юпитер Статор! Что это значит?

И только чудом лампа, которую он держал в руке, не выпала из нее.

Как молнией пораженный, молодой человек на мгновение окаменел. Он тупо разглядывал потерявшую сознание неподвижную юную красавицу.

Некоторое время Луций ничего не понимал; глаза его смотрели на девушку, а мысли походили на лихорадочный бред умалишенного. Ему казалось, что у него пропала способность мыслить, понимать хоть что-нибудь.

Это оцепенение длилось больше тридцати секунд; силой воли он сбросил его, поставил лампу на какой-то ларь в углу комнаты, приблизился к Опимии, присел перед ней, поднял ее голову, потом положил к себе на правое колено и заговорил дрожащим и приглушенным голосом:

– Опимия!.. Опимия!.. Очнись!.. Приди в себя… Наше положение ужасно… Нас могут раскрыть… Проснись, Опимия!..

При этих встряхиваниях, при звуках этого голоса, раздававшегося возле ее уха, обморочное состояние Опимии начало медленно отступать; она вздрогнула, поднесла руку ко лбу, глубоко вздохнула, открыла рот и снова его закрыла.

Кантилий продолжал легонько потряхивать ее тело и постоянно водил ладонью по ее лбу; потом он снова наклонился к ее уху и прошептал:

– Опимия!.. Очнись же! Встань… заклинаю тебя богами-опекунами Рима! Еще какая-нибудь минута, и мы погибнем.

Девушка шевельнулась, еще раз вздохнула и, медленно открыв глаза, томно прошептала:

– Мой Луций! Любовь моя убьет меня…

И она повела глазами вокруг, словно потерявший память человек, потом уставила их в Луция, будто бы еще не узнавая его сквозь розовую прозрачную пелену прекрасного сна, и с неописуемым сладостным выражением любви улыбнулась ему.

– Вставай, Опимия, очнись… – еще раз с беспокойством сказал молодой человек, глядя на прекрасную девушку со смешанным чувством сострадания и любви; а внимание его уже привлекла открывшаяся под растрепанной одеждой роскошная белизна красивейшей груди.

Опимия резко поднялась и, проведя рукой по гладкому лбу, удивленная, огляделась; потом, внезапно покраснев, точно кровь собиралась брызнуть с ее лица, она закрыла его руками, опустилась на кипу старых занавесей и тихим, исполненным боли голосом прошептала:

– О, прости!.. Прости!

И внезапно разразилась рыданиями.

– Ну… хватит, Опимия… Что такое?.. Прощать?.. За что?.. Нет… не мне тебя прощать… Вставай… не плачь… – так говорил Луций Кантилий, растерянный, взволнованный, нерешительный.

Луций сильно любил Флоронию, однако… Ему было двадцать восемь лет, и он не мог, не умел быть суровым к столь пылкому чувству, которое он пробудил таким странным и неожиданным образом в одной из красивейших, если не самой красивой девушке Рима.

Опимия обвила руками шею Кантилия, укрыла орошенное слезами лицо на его груди и тихим, молящим голосом проговорила:

– Прости мне, прости, Луций, будь ко мне милостив! Уже год я люблю тебя пылко, неистово, безумно – так, как не способно любить ни одно человеческое существо… Непобедима эта любовь… Она заставила меня попрать всякую сдержанность, презреть осторожность, отбросить даже девический стыд…

Больше говорить она не могла, потому что слезы и рыдания перехватили дыхание.

– Нет, Опимия!.. Не плачь, – говорил Кантилий, обнимая ее левой рукой за талию, а правой лаская ее лицо, которое она все еще прижимала к мужскому плечу. – Не знаю, что я тебе должен сказать… Я не смел верить… не мог надеяться… не предполагал…

Слова замерли на устах Луция, кровь резко ударила ему в голову, сердце забилось с чудовищной силой. Нежная тяжесть этой прекрасной головы, этого чудного тела, бессильно повисшего на его руках, наполняла его нервной дрожью.

– Если бы ты мог любить меня хотя бы тысячной частичкой той любви, какую я испытываю к тебе, о Луций, – говорила полным нежности голосом Опимия, не смея поднять на него глаз, – о Луций, любимый мой!.. Тогда… я была бы счастливейшей из женщин!..

– О Опимия! Чудная, самая прекрасная среди римских красавиц, – тихо отвечал Кантилий, обнимая голову весталки и покрывая ее лицо пылкими поцелуями.

– О, люби меня!.. Люби… хоть немножко… хоть чуточку… – шептала девушка, прижимаясь к груди молодого человека и в безумном порыве целуя его.

– Люблю тебя… да… люблю тебя… О божественная девушка!

Глава VI. Ганнибал. – Битва при каннах

– Почему ты все время печален?.. Отчего задумчив?.. После той ночи, когда я подобрал тебя умирающим в Мугонийском переулке, где ты, судя по твоим отрывистым и загадочным ответам, подвергся предательскому нападению, к тебе вернулись силы и отвага, ты уже совсем выздоровел, хотя кинжал убийцы порядочно проник тебе в грудь, к счастью, не задев внутренностей. Так что же с тобой?.. Что тебя печалит?

Так говорил молодой Публий Корнелий Сципион, военный трибун Второго легиона[87] консульской армии, стоявшей лагерем напротив карфагенян на берегу реки Ауфида[88], возле деревушки Канны, в Апулии, обращаясь к Луцию Кантилию, оптионату того же легиона.

– Таков уж мой характер: вечно грустить, о мой дорогой Сципион, – ответил юноша, – не думай о моих печалях.

– А как он красив и привлекателен, наш Кантилий, – рассмеялся молодой центурион Луций Цецилий Метелл, – и удачлив в любви. Может быть, он думает о своей красотке.

– Если только он не думает о своих красотках, – вмешался Квинт Фабий Максим, сын прошлогоднего диктатора, который тоже был военным трибуном, но только в первом легионе. – Хотел бы я посмотреть, удовлетворится ли наш Кантилий одной любовницей.

– Да хватит болтать о придуманных любовницах и несуществующих красотках!.. У меня нет других любовниц, кроме тех, которые бывают у Сципиона в несчастные дни.

– Да, тех, что в Мугонийском переулке, – рассмеялся Сципион.

– Именно так, – ответил Кантилий.

– Как, как?.. Сципион содержит любовниц на счастливые дни и других – на несчастные? – спросил, притворяясь серьезным, Луций Метелл.

– Конечно, – ответил Кантилий. – В несчастные дни он берет их у сводника Меноция, в счастливые он развлекается с прекрасными латинками, воспитанницами его матери.

– О!.. О!.. Ты, кажется, намекаешь на прекрасную Эльбутацию, которая…

– Конечно… Конечно… – сказал Кантилий, обрывая Луция Метелла.

– Хватит… Прошу вас, – в свою очередь прервал их Сципион, – прекратите эту болтовню. Она задевает честь порядочной девушки.

– Да ладно… сменим тему, – сказал Квинт Фабий. – Что нового о Ганнибале?

– Э-э!.. вон он, – и Сципион показал в направлении карфагенского лагеря, видневшегося в четырех милях от частокола, за которым беседовали молодые римские офицеры.

– Кто знает, не готовит ли он нам новую ловушку? – спросил Фабий.

– У него всегда в запасе что-нибудь новенькое, у этого хитрейшего карфагенянина. Все его мастерство, все его искусство сводятся к военным хитростям, – презрительно отозвался Цецилий Метелл. – Хороша эта наука, клянусь двуликим Янусом, наука паяца.

– И… ты на самом деле веришь, Цецилий, что Ганнибал только паяц? – слегка иронично спросил Сципион у молодого Метелла.

– Верю, клянусь Юпитером, я даже в этом убежден, судя по тому, что до сих пор узнал о нем.

– Разбить в пух и прах три консульские армии, разграбить пол-Италии и заставить Рим выставить восемь легионов, мобилизовав в них весь цвет нашего юношества, таких, например, как присутствующий здесь секретарь понтифика, который по закону мог быть освобожден от военной службы, и тем не менее добровольно, из любви к отчизне, оказавшейся в опасности, поспешил записаться в легион… ах да!.. все это игры с шариками… – возразил с иронией Сципион.

– Э… так!.. В этом лагере почитателей у Ганнибала больше, чем врагов!.. Клянусь богами! Я не могу слушать целый день восхваления этому варвару, отважному и удачливому… и ничего больше.

– Ах!.. Ничего другого?.. Ты, Метелл, значит, веришь, что фортуна дружит с глупцами и лентяями, что она, словно публичная женщина, ложится в постель с первым встречным. Брось!.. Не поверим мы такому вздору. Великие полководцы несут фортуну в себе, в своих предвидениях, в своей смекалке, в своих благоразумных советах, в твердости и отваге своих душ. Видишь ли, Метелл, я искренне признаюсь в ограниченности своего ума, поэтому-то я и стал поклонником и восторженным почитателем этого варвара, этого паяца, который в двадцать шесть лет дошел до идеи столь обширной, столь дерзкой и грандиозной, что перед нею бледнеет и мельчает даже завоевание Азии Александром.

– Юпитер громыхает над землей! – перешел на шутливый тон Метелл. – Клянусь Дианой Авентинской, сегодня ты настроен сравниться с Пиндаром.

– Проклятый волтурн! – вскрикнул Квинт Фабий, прикрывая глаза руками. – Он пышет огнем, словно только-только примчался из африканских пустынь.

– И швыряет нам в глаза тучи пыли, ослепляющие нас, – добавил Кантилий, отворачивая лицо и опираясь спиной на частокол[89].

– Так что ты, Метелл, – сказал Сципион, также отворачиваясь от ветра и возобновляя прерванный разговор, – считаешь, будто я преувеличиваю, восхищаясь Ганнибалом как одним из самых великих полководцев, какие только были в истории, а может быть, и самым великим?.. В этом вопросе мое мнение заметно отличается от твоего. Ты волен оценивать Ганнибала по-своему, но я не могу по меньшей мере не восхищаться всеми глубинами своей души его действиями, которые настолько необыкновенны, что мы принимали бы их за сказку, не происходи они в наше время и на наших глазах. Преодолеть расстояние в 8400 стадиев[90], разделяющих Карфаген Иберийский от долины Пада[91], пройти земли, занятые народами варварскими, коварными, часто выказывавшими дружбу при встрече, а потом ударявшими в спину, одолеть трудности альпийских переходов, устрашающих ледников, пустынных, лишенных средств к существованию мест, перевалить через две высочайшие и неведомые горные цепи, Пиренеи и Альпы, чего не сделал на памяти историков никто, кроме него. И с упорством, равным дерзости, с рассудительностью, равной стойкости, победить все трудности, потерять половину армии, чтобы только добраться до поля сражения, оказаться у подножия Альп почти обессиленным и победить в трех сражениях кряду, и предстать перед нами грозным, извлекающим выгоду не только из наших ошибок, но и из малейших, почти незаметных обстоятельств места и времени… Ах, мой милый Цецилий, все перечисленное не назовешь делом случая, нет, клянусь богами, и не подарками судьбы, благосклонной к отважному авантюристу. Нет, это – законные и прямые следствия глубокого анализа, грандиозного расчета, замысла, столь же гигантского в процессе обдумывания, как и при исполнении. И я преклоняюсь перед этим великим полководцем, который в двадцать девять лет смог задумать и исполнить все это; я признаю это с почтением и, изумленный, склоняюсь перед ним[92].

– Значит, мы не можем победить его?.. Значит, ты потерял веру в Рим? – спросил Сципиона, саркастически улыбаясь, Цецилий Метелл.

– Я не потерял веру в Рим, потому что его судьба не может не исполниться, а он должен править миром. Я никогда не потерял бы веру в свою родину, даже если бы боги не напророчили ей вершины человеческого величия, потому что смог бы умереть на ее развалинах. Я не потеряю надежду на победу над Ганнибалом, но если я на это надеюсь, если убежеден в этом, то это потому, что больше надеюсь на доблесть римских мечей, чем на рассудок и хитрость наших теперешних полководцев.

– Значит, ты не веришь в консула Теренция Варрона?

– Я считаю его отважным, жаждущим битвы, алчущим славы, но ума у него недостаточно, и в этом он значительно уступает Ганнибалу.

– А Павел Эмилий?

– Я считаю его излишне осторожным и рабски преданным тактике диктатора Фабия Максима, которая хороша была в прошлом году, после тразименского краха; не думаю, что она всегда должна быть верной в войне с тем же врагом.

– И все же мы скоро дождемся дня битвы с Ганнибалом, – сказал Цецилий Метелл, – хотя теперь армией командует Павел Эмилий, маленький Медлитель, но затем верховное командование опять перейдет к Варрону, так консулы и будут постоянно меняться, пока один из них, Варрон, не примет так долго предлагаемое Ганнибалом сражение.

– Будем справедливы, решающего сражения хочет не только консул Варрон, – сказал Кантилий, – его жаждет весь римский народ, население всей Италии, умоляющее, чтобы мы уничтожили врага, опустошающего наши земли, и даже сам сенат, которому не остается ничего другого, кроме принятия решающей битвы с Ганнибалом, предоставил консулам этого года восемь легионов вместо четырех и удвоенное количество вспомогательных войск, так что теперь наша армия насчитывает добрых восемьдесят тысяч человек.

– Да, надо согласиться, что Варрон жаждет битвы и стремится к ней ради популярности с примесью честолюбия, хотя все, кроме прошлогоднего консула Гнея Сервилия Гемина, единственного сторонника Павла Эмилия с его тактикой промедления, все консуляры, эдилы, преторы, трибуны единодушны в своей жажде битвы с Варроном.

Так сказал Сципион, а Квинт Фабий добавил:

– Хорошо; пусть состоится эта битва, к которой все так стремятся, и будем надеяться, что покровительство богов и наша доблесть принесут нам победу. Но ведь можно предположить и другой оборот: нас победят. Что будет тогда?..

Общее молчание было ему ответом, на какое-то время все предались сомнениям, которые вопрос Фабия пробудил в душе каждого.

– Рим оказался бы во власти Ганнибала – вот единственный ответ на мой вопрос. Пусть же покровительствуют нам боги, и будем сражаться так, словно битва шла бы на римском форуме, близ наших храмов и домов. Так сказал Фабий, и никто не возразил ему. И в это время молодых людей от их тяжелых раздумий оторвал звук труб, призывавших воинов на сбор, и каждый из собеседников поспешил занять свое место в легионе.

Вскоре на огромном претории главного римского лагеря (потому что латинская армия была разделена на два лагеря: один поменьше, расположенный на правом берегу Ауфида, другой побольше – в двух милях от реки, на левом) выстроились солдаты шести легионов и тридцать тысяч союзных войск – все разделенные на шестнадцать рядов, по тридцать два человека в каждом, образуя пространный квадрат перед палатками консулов Г. Теренция Варрона и Л. Павла Эмилия.

И тогда на белом горячем красавце-коне появился консул Луций Павел Эмилий, облаченный в изумительный панцирь из пластин, заходящих одна на другую наподобие птичьих перьев; на этот панцирь он весьма изящно накинул пурпурный плащ; колышимое ветром черное перо венчало гребень его сверкающего, вороненого стального шлема.

На бледном лице Павла Эмилия сильнее обычного отпечаталась глубокая меланхолия, а в его взгляде, кротком и ясном, светилась великая печаль.

Рядом с Павлом Эмилием на горячем, нетерпеливом скакуне, черном как смола, гарцевал Гай Теренций Варрон. Он облачился в серебряный шлем и красивейший чешуйчатый панцирь; на правой руке красовался стальной нарукавник, в левой руке он держал щит, сверкающий словно зеркало; ноги были закрыты поножами, также стальными; с правого бока на прошитой золотом перевязи висел меч, а на плечи был накинут пурпурный полководческий плащ, ниспадающий изящными складками вдоль тела.

За консулами появились Гней Сервилий Гемин, бывший консулом год назад, Марк Минуций Руф, бывший начальником конницы при диктаторе Фабий Максиме, два квестора Луций Атилий и Фурий Бибакул и восемьдесят сенаторов, среди которых было много консуляров и людей преторского ранга; все они добровольно сопровождали консулов на эту войну, согласившись командовать по их приказам легионами и когортами[93].

Едва оказавшись в середине образованного войсками квадрата, консул Павел Эмилий произнес громким и энергичным голосом:

– Слушайте меня все, о римляне, о верные наши союзники, и да будет вам известно, что мой коллега Гай Теренций Варрон завтра, в день своего командования, готов дать решающую битву врагу; я же, чтобы не множить раздоры и несогласия, уже возникшие между нами, больше не сопротивляюсь его желанию и вашему желанию…

– Нашему… Нашему, – закричали не менее пятидесяти тысяч голосов.

– …вашему желанию биться завтра; но тем не менее я не перестаю громко говорить, что битвы этой не одобряю…

Ропот пробежал по рядам легионов, и хотя каждый солдат выражал недовольство чуть слышно, потому что дисциплина заставляла всех уважать консула Павла Эмилия, но пятьдесят тысяч легких шепотков, соединившись, почти заглушили голос Эмилия. А тот, собравшись с духом, повторил с нажимом:

– …что я не одобряю это сражение, но приказываю вам сохранять в строю молчание или, клянусь богами-покровителями Рима, я отрублю голову каждому, кто осмелится роптать хотя бы вполголоса.

После таких слов в строю воцарилась глубокая тишина.

– Я – противник этой битвы, – после недолгого молчания продолжил говорить Павел Эмилий, – и если с войском, безрассудно брошенным в это сражение и обреченным, случится беда, то моей вины в этом нет, а общую участь я разделю со всеми. А Варрон пусть следит, чтобы те, кто смел и скор на язык. сумели воевать и руками[94].

Так говорил Павел Эмилий, и хотя такие слова звучали горько в ушах большинства, тем не менее дисциплина была такова, что никто не издал ни малейшего звука, не сделал ни одного неодобрительного жеста.

Из окружавших Эмилия людей один только Сервилий Гемин пожал ему руку, выражая одобрение его словам.

Тогда Варрон попросил у своего коллеги разрешения обратиться с речью к солдатам и, получив его, вышел почти в центр претория и оттуда, со сверкающими глазами и одушевленным лицом, бросил войску зажигательные, энергичные слова:

– Солдаты! Я не скажу ничего такого, что оскорбило бы чувства моего коллеги; он, как и я, любит родину и готов спасти Республику. Единственное различие между нами – путь, которым мы хотим добиться этой цели! Он верен инертности и промедлениям, я полагаюсь на быстрые действия и энергичность. Ибо когда же, когда же, спрашиваю я вас, нам сразиться с Ганнибалом, если не сейчас, когда у него всего сорок восемь тысяч человек, а у нас восемьдесят тысяч?.. Может, нам подождать, пока прибудут новые подкрепления из Испании и Африки?.. Будем ждать, будем подталкивать его, чтобы он опустошил всю Италию, разрушив посевы зерновых и виноградники, а также плодородные земли наших союзников?.. Фабий Максим, Павел Эмилий и Сервилий Гемин, верно, единственные люди в Риме, если не во всей Италии, кто не желает генерального сражения с Ганнибалом, а в качестве аргумента своему нежеланию приводят довод, что большинство из вас стали солдатами слишком недавно и еще не привыкли к опасностям и неожиданностям боя, тогда как пришедшие с Ганнибалом африканцы, нумидийцы, испанцы и галлы опытны в битвах и справятся с любыми испытаниями. Но, клянусь всеми богами, разве на днях возле Гереония наша конница, почти вся состоящая из набора этого года, не столкнулась с прославленными нумидийцами и не обратила их в бегство, не разбила их?.. Не больше сотни наших остались лежать на поле боя, а среди карфагенян погибло более тысячи семисот человек[95]; или, может быть, это неправда? Возможно, это не произошло на наших глазах?.. Так ответьте вы мне, было это или нет?..

– Было, было, – в один голос закричали легионеры.

– Тогда чего же нам бояться?.. Почему бы не довериться вашей доблести?.. Для чего бы сенат стал вооружать нас и собирать здесь в количестве восьмидесяти тысяч человек, если не для схватки с врагом?..

И, повернувшись к восьмидесяти сенаторам, стоявшим за ним, добавил:

– Разве вы не требуете битвы?

– Битвы! – крикнули все, к кому был адресован этот вопрос.

– Разве не требуете битвы вы, доблестные солдаты?

– Битвы!.. Битвы!.. – заорали в один голос и легионеры, и союзники.

– Значит, будет битва; завтра я подниму над своей палаткой пурпурную тунику и выведу вас на сечу. Подумайте о позоре поражений при Тицине и Требии, возле Тразименского озера, подумайте о римлянах, павших в этих сражениях и еще не отомщенных, подумайте обо всем этом, и пусть завтра нас ведет одна мысль: месть за все унижения и несчастья.

Так сказал Варрон, и его слова были встречены всеобщим одобрением.

А консул, пришпорив коня, выехал с претория и направился к своей палатке. Павел Эмилий приказал, чтобы трубачи дали легионам сигнал расходиться, и солдаты отправились по своим местам.

Удаляясь, грустный и молчаливый Павел Эмилий заметил рядом с собой Гнея Сервилия Гемина, который сказал ему, печально покачивая головой:

– Да спасут нас боги, но я считаю, что мы идем к гибели.

– И я этого очень боюсь! – ответил, вздохнув, Эмилий. Он проехал в молчании почти до самой палатки, поставленной на краю претория, где его ждал стремянный, и сказал проконсулу Гемину, спрыгивая с коня:

– Ты, верно, никогда не думал, что во время своего второго консулата мне придется бороться с двумя врагами, одинаково пагубными для римского народа – Ганнибалом и Гаем Теренцием Варроном!

* * *

В день календ месяца секстилия (1 августа) 538 года от основания Рима стояла удушающая жара, и солнце садилось в огненно-алые облака.

Жгучий ветер, дувший весь день, под вечер стих, а ему на смену пришел свежий и приятный морской бриз, ласкавший и слегка рябивший просторы Адриатики и, казалось, доносившийся от далматинских берегов; он остужал две армии, уставшие от невыносимой летней жары и расслабленные ею.

Караульные двух римских лагерей и часовые карфагенского лагеря совсем недавно дали сигнал третьего часа первой стражи, и все уже молчало в тех трех долинах, в которых собралось почти сто тридцать тысяч человек.

Полководцы разослали приказы, сообщили пароли, установили посты, раздали наставления, снабдили советами командиров и их подчиненных на день наступающей битвы; было предписано, чтобы солдаты рано легли спать, дабы наутро пробудиться бодрыми и полными сил.

Все молчало, и только время от времени часовые повторяли: «Бодрствуй!», «Бодрствуй!», а больше никаких шумов, никаких голосов не слышалось в трех лагерях, лишь кое-где посверкивали да потрескивали бледные огоньки костерков, разведенных сторожами.

В этот час, когда Павел Эмилий, удалившись в свою палатку и усевшись на своем соломенном ложе, погрузился в думы о завтрашних делах, тогда как Гай Теренций Варрон, наоборот, растянувшись на своей подстилке, напрасно старался уснуть, но волнения и надежды да размышления о том, как, выскочив из засады, окружить завтра врага, отгоняли сон, вопреки его воле, и принуждали к энергичной работе мозг; в этот час на другой стороне бодрствовал только один человек: он стоял, выпрямившись, у входа в шатер верховного вождя карфагенян, надев боевые доспехи, только шлема не было на голове; этим человеком был Ганнибал.

Карфагенянину было тогда двадцать девять лет. Он был высок и хорошо сложен, строен, худощав, но крепыш; его отличали стальные мускулы и огромная сила.

Голова казалась довольно большой и покоилась на жилистой бычьей шее. Высокий и широкий лоб отчасти прикрывала густая, нарочно всклокоченная, жесткая шевелюра, совершенно черная, словно эбеновое дерево. Несмотря на столь молодой возраст, лоб Ганнибала уже пересекали три глубокие морщины, одна из которых, горизонтальная, пролегла от одного надбровья к другому; две других – поперечные, наклонные – отходили от горизонтальной, образуя почти треугольник и спускаясь почти к основанию носа.

Разрез глаз у Ганнибала был прекрасным, а самиглаза – большими, черными и очень красивыми[96], но один из двух, а именно левый, к тому времени уже почти полностью утерял зрение, верно, из-за той влажности, которую карфагеняне вынуждены были выдерживать в течение почти целого года в тосканских болотах, и они очень страдали от болотной гнили, Ганнибал и его армия[97].

Нос у него был правильным, хотя и слегка загибался вверх, да и у ноздрей слишком расширялся; рот был хорошо очерчен, хотя обе губы несколько выпирали вперед, причем верхняя заметно больше, что считалось знаком, указующим на его склонность к командованию. Черная, длинная, всклокоченная борода покрывала его несколько худощавые щеки и подбородок. Бронзовый цвет кожи усиливал энергичное и решительное выражение его лица[98].

Таков был внешний вид Ганнибала; что же до его духа, то он, несомненно, стал сплавом всех действительно необходимых качеств, потому что его хозяин казался, да и был на самом деле одним из самых мудрых, отважных и доблестных полководцев в мире.

Насколько он был смел, бросаясь в опасность, настолько же бывал осмотрителен в самой опасности. Не было такого труда, от которого бы он уставал телом или падал духом. И зной, и мороз он переносил с равным терпением; ел и пил ровно столько, сколько требовала природа, а не ради удовольствия; выбирал время для бодрствования и сна, не обращая внимания на день и ночь – покою уделял лишь те часы, которые у него оставались свободными от трудов; при том он не пользовался мягкой постелью и не требовал тишины, чтобы легче заснуть… Одеждой он ничуть не отличался от ровесников; только по вооружению да по коню его можно было узнать. Как в коннице, так и в пехоте он далеко оставлял за собой прочих; первым устремлялся в бой, последним оставлял поле сражения[99].

Энергичный и решительный по характеру, он был любезен в обращении, знал греческий, любил литературу и искусство[100], так что позднее, когда он бежал в Азию, к царю Прусию, описывал по-гречески деяния консула Гнея Манлия Вольсона в той же Азии.

Однако одним из самых ярких его качеств, сделавших его любимцем солдат, было то, что он никогда не требовал от них чрезмерных усилий или риска, если не мог представить себя попавшим в такие условия и выбравшимся из них.

Его непревзойденное искусство руководства армиями просматривалось хотя бы в том, что, имея до этого дня, да и потом, войска, собранные наспех, из людей разной национальности, сильно отличающихся и характером, и языком, и религией, и обычаями, он никогда не знал ни бунта, ни мятежа, да и о дезертирстве из его войск никогда не слыхали[101]. Это было уже неудивительно, это было поистине чудесно.

В начале второй стражи он все еще стоял перед своим шатром, скрестив руки на груди и наблюдая за двумя римскими лагерями, отстоявшими от него один всего на четыре мили, другой – менее чем на шесть.

Одет он был в великолепный панцирь из тончайшей стали изысканной работы; посреди груди выделялся золотой конь, эмблема Карфагенской республики. Под этот панцирь враг римлян надел кольчугу из стальных колец, спускавшуюся до колен и прикрывавшую ноги и руки, а длинный и крепкий испанский меч висел у правого бока на золотом поясе, охватывавшем талию.

Внезапно Ганнибал встряхнулся от мыслей, повернулся к шатру и позвал мужественным и звонким голосом:

– Миттон!.. Юбар!..

Через мгновение из шатра вышел молодой нумидийский офицер в длинном белом плаще и сказал Ганнибалу на одном из африканских наречий:

– К твоим услугам, непобедимый Ганнибал.

– Скажи моему брату Магону, чтобы он вывел, да в полной тишине, сотню нумидийских всадников к тем воротам лагеря, что смотрят на врага; да чтобы все лошади были черными – скажи ему, чтобы позаботился об этом. Ты и Джискон сядете на коней и будете готовы следовать за мной.

И пока нумидиец удалялся, Ганнибал обернулся к оруженосцу Юбару, неподвижно стоявшему позади него, и сказал:

– Приготовь Алоэ, мою вороную кобылку.

Юбар поклонился и быстро ушел.

Ганнибал вошел в свой шатер, снял с копья подвешенный на него сверкающий стальной шлем тончайшей работы, на золотом гребне которого развевались два снежно-белых пера, и надел на голову.

Затем он снова вышел из шатра, а через несколько мгновений Юбар подвел к нему очень красивую резвую вороную кобылу с совершенными, точеными формами. Ганнибал схватил ее левой рукой, в которой держал поводья из кожи, украшенной головками золотых гвоздей, одним прыжком взлетел в седло и, сдавив бока горячей лошади сильными коленями, в несколько мгновений подскакал к главным воротам лагеря.

Там к нему вскоре присоединился его брат Магон, безумно отважный и очень красивый и высокий молодой человек двадцати семи лет от роду, сидевший на черном африканском жеребце горячего нрава, а за ним виднелись сто нумидийских всадников, среди которых свое место заняли два адъютанта полководца – Миттон и Джискон.

– Следуйте за мной, – сказал им Ганнибал и первым выбрался из лагеря.

Удалившись от вала на две длины полета стрелы, Ганнибал, ехавший первым, быстрой рысью, обернулся к остальным, отставшим от него шагов на сто, и приказал:

– Магон, быстро ко мне, а вы сохраняйте порядок и тишину.

Магон едва тронул шпорой своего африканца, как тот сделал такой прыжок, что из седла выскочил бы любой опытнейший наездник, только не Ганнибал и не Магон, потом перешел в галоп, так что через пять секунд командующий конницей настиг верховного вождя и перевел своего скакуна на рысь, продвигаясь вперед рядом с лошадью Ганнибала.

– В римском лагере, – сказал тот брату, – консулы серьезно разошлись между собой во взглядах, а так как завтра придет очередь командовать Варрону, то не исключено, что он решится выйти на битву с нами.

– Пусть Геркулес, твой покровитель[102], способствует этому! – порывисто вскрикнул пылкий Магон.

– Поэтому я и выбрался в этот час, чтобы разведать вражеский лагерь с этой стороны реки. Если мы вдруг наткнемся на какую-нибудь их турму, выехавшую, как и мы, на разведку, я вернулся бы удовлетворенным, потому что смог бы узнать от них о диспозиции противника.

– Кто знает, осмелятся ли они покинуть свой лагерь ночью?

– После боя, случившегося несколько дней назад между нумидийцами и их конницей, где римляне имели большое преимущество, возможно, они стали смелее и теперь боятся наших конников куда меньше, чем это было месяц назад.

При этих словах Ганнибал остановил свою пылкую лошадь; то же сделал его брат.

Верховный вождь карфагенян щелкнул средним пальцем правой руки, скользнув им вдоль большого пальца до ладони.

При этом звуке Миттон и Джискон, остановившиеся вместе с сотней нумидийцев в пятидесяти шагах позади, галопом поскакали к братьям.

– Слушай меня хорошенько, Джискон: я с Магоном сейчас отправлюсь к римскому лагерю, который ты видишь вон там, внизу, на берегу Ауфида; он находится не далее чем в двух милях отсюда. Ты разделишь нумидийцев на два отряда по пятьдесят человек и введешь их во рвы, обрамляющие с обеих сторон эту дорогу; продвигайтесь по ним осторожно и тихо. Если я вас не позову обычной своей дудочкой, – и он показал Джискону медную дудочку, свешивавшуюся на серебряной цепочке с шеи, – не доходя мили до римского лагеря, остановитесь и ждите меня. Если я и Магон поскачем, бросив поводья, не двигайтесь и не выходите из засады, пока не убедитесь, что можете окружить наших преследователи. И помните, что в любом случае все они мне нужны живыми.

– Хорошо, все будет исполнено, как ты приказал, – сказал Джискон.

– А теперь дай-ка мне свое копье, – добавил Ганнибал.

Джискон протянул копье, у Магона было свое.

Ганнибал и Магон пришпорили своих скакунов и, промчавшись галопом минут десять, оказались в двойной дальности полета стрелы от римского частокола.

– Бодрствуй! – крикнул часовой преторианских ворот, всего в пятидесяти шагах от которых остановились Ганнибал и Магон, прячась за развалинами домика, мимоходом сожженного карфагенянами пару дней назад.

– Бодрствуй! – повторил часовой, стоявший на углу палисада, между преторианскими воротами и главными, находившимися справа от них.

Этот оклик повторили по очереди все часовые, и он снова вернулся к преторианским воротам, откуда раздался впервые.

Спокойствие снова воцарилось на сторожевых постах и длилось, не прерываемое ничем, около четверти часа. Но внезапно Ганнибал, в глубочайшем молчании прислушивавшийся к малейшему шуму ушами человека, до девяти лет воспитывавшегося в военных лагерях, слегка вздрогнул и, приложив левую руку к уху, наклонил голову вперед, стараясь еще больше сконцентрировать свое внимание.

Какой-то шум, сначала неуловимый, потом ясный и отчетливый, достиг его слуха: очевидно, вели коней на водопой.

И великий полководец не ошибся.

Через десяток минут из римского лагеря стали выводить коней: по тридцать штук за раз; при каждой партии шли пятеро пеших, они вели коней к реке.

Ганнибал склонился к уху Магона и едва слышно прошептал ему несколько слов.

Животным давали напиться, потом их вели назад, а из лагеря, им на смену, выводили новые партии.

Внезапно Ганнибал и Магон, опустив копья, выскочили из своего укрытия и, пришпорив скакунов, в один миг оказались возле римских коней; те, застигнутые врасплох и устрашенные топотом двух несущихся на них животных, заржали, всполошились, стали наталкиваться друг на дружку, а некоторые побежали, сломя голову, в разных направлениях.

Солдаты, сопровождавшие коней, выхватили из ножен мечи и, пока часовые кричали сигнал тревоги, изготовились к обороне против, вроде бы, приближавшегося неизвестного противника.

Возле преторианских ворот образовалась ужасная давка: смешались в кучу кони, входившие и выходившие всадники.

Ганнибал и Магон понеслись, опустив копья, на пеших римлян и закололи насмерть четверых или пятерых, прежде чем остальные смогли помочь своим товарищам, тем более что копьев у римлян не было – только мечи, и они ничего не могли поделать против двоих нумидийцев.

– Это ерунда, пустяк, – кричал какой-то декурион. – Это всего лишь двое нумидийцев, которым надоело жить. Бросьте нам несколько копий, и мы быстро разделаемся с ними, как они того заслуживают!

– Копья! Копья!.. – закричали и другие всадники.

Тем временем в римском лагере сигнал тревоги, повторенный всеми часовыми, вызвал всеобщий переполох. Минуты через две, когда господствовали смятение и неуверенность, воспользовавшись которыми Ганнибал и его брат продолжали поражать своими ужасными копьями коней и людей, всадникам, находившимся за частоколом, бросили из лагеря такое же оружие, а сторожевые манипулы, пешие и конные, поспешно выступили против двоих карфагенян.

Те же, бросив поводья на шеи своих скакунов, отчаянным галопом помчались в направлении своего лагеря.

А за ними во весь опор неслись с опущенными копьями тридцать всадников и декурион; слышались их крики:

– Трусливые нумидийцы, побежали теперь…

– Вся ваша доблесть – в бабках ваших лошадей.

– Постойте…

– Не бегите!..

– Трусишки!..

– И вы вдвоем прискакали будоражить римский лагерь!

С такими и подобными им оскорблениями и выкриками тридцать римских всадников всаживали шпоры в бока своих коней, летевших по следам двух карфагенян.

Но едва римляне миновали место, где прятались нумидийцы, как те вышли всей сотней из рвов, вышли пешком, ведя коней в поводу, помогая, где надо, голосом; привычные ко всему животные готовы были исполнить любой самый сложный трюк, и на дороге они оказались более или менее быстро; там африканцы готовились запрыгнуть в седло и – по мере того, как они оказывались на спинах своих лошадей – по пять, по восемь, по десять человек пуститься в погоню за римлянами.

Легко представить, что римляне все больше отставали от преследуемых, потому что Ганнибал и Магон через каждые три стадия выигрывали у своих преследователей полстадия; и вот римляне услышали позади себя топот копыт сотни нумидийских лошадей и поняли, что попали в засаду, и приготовились дорого продать свои жизни.

Дело дошло до рукопашной, но схватка была короткой; у каждого римлянина оказалось трое противников, и уже через несколько минут большинство римлян попало в плен, и только семь или восемь человек из них, отбившись от своих, смогли различными путями вернуться ночью в свой лагерь.

Ганнибал приказал приводить пленников к своему шатру по одному; из их рассказов он узнал, что наутро Варрон решил дать сражение.

Глаза его засверкали; его мужественное и строгое Лицо оживилось, и он долго сидел неподвижно, подперев голову ладонью правой руки.

Потом он позвал к себе Миттона и Джискона, улегшихся было спать на соломенной подстилке, и приказал им разбудить, а потом привести в его палатку Карфалона, Магарбала, Газдрубала и Ганнибала Мономаха, главных среди вождей, подчинившихся ему на время итальянского похода.

Потом он приказал Юбару сходить за Магоном.

Когда все упомянутые вожди собрались в его шатре, Ганнибал прервал свою молчаливую задумчивость, в которой он до тех пор пребывал:

– Завтра нам предстоит сражаться, потому что неприятель сделал нам милость и выйдет на бой.

Вздох облегчения вырвался одновременно из грудей этих неистовых африканцев.

– Мы уступаем числом, а значит, чтобы победить, должны превзойти их искусством, – продолжал великий полководец. – Сильно поддержит нас ветер, который будет неистово дуть в лицо римлянам, засыпая им глаза пылью. Надо, чтобы испанцы одели свои блистающие туники из снежно-белого льна, обшитые пурпурной каймой; это вызовет у врагов удивление и страх. Что до распоряжений на битву, то я думаю расположить завтра наши ряды применительно к местности и диспозиции врага. Самое важное – это то, чтобы ты, Магон, за два часа до рассвета увел нумидийцев в лесистые холмы, которые возвышаются справа от малого римского лагеря. А ты, Магарбал, прикажи, чтобы пятьсот кельтиберов, вооруженных по-римски, спрятали под туниками острые мечи; ты отведешь их на рассвете к морю, там вы укроетесь в канавах, пересекающих местность во всех направлениях, и будете ожидать сигнала, увидев который, вы встанете и направитесь к шеренгам римлян, делая вид, что дезертировали, и бросив с этой целью щиты и дротики на землю; вы смешаетесь с римлянами, а в подходящий момент броситесь подсекать поджилки и пронзать римские спины. Впрочем, люди вы очень храбрые, римлян трижды били, и хорошо били, воодушевлять вас словесно перед завтрашним сражением излишне. Постарайтесь, чтобы все солдаты к рассвету восстановили силы; сказать им следует немного: упирайте в основном на то, что наша конница превосходит римскую, а сражаться мы будем завтра на открытой местности, где кавалерия может показать всю свою силу и одержать победу[103]. А теперь идите в свои палатки и отдыхайте. Пусть завтра каждый вспомнит, какой я отдал приказ, а прежде всего пусть африканцы будут вооружены по-римски; используйте оружие, взятое нами при Треббии, Тицине и Тразимене.

Простившись с вождями и оставшись один, он долго предавался своим мыслям, потом тряхнул головой, вошел во внутреннее отделение своего шатра, снял с головы шлем, потом с помощью Юбара освободился от доспехов и бросился на землю, на две львиные шкуры, специально расстеленные в углу, и вскоре после полуночи заснул[104].

Ганнибал спокойно проспал три часа, словно покоился на мягкой постели. Не было еще и четырех, когда он поднялся, полностью облачился в доспехи и кликнул Юбара, чтобы тот подготовил самого горячего и крепкого из его коней. Он вышел из шатра, посмотрел на небо: оно было совершенно ясным, и на нем уже стали заметны первые проблески предрассветных сумерек.

Ганнибал отправил другого из своих оруженосцев будить Миттона и Джискона и приказать им садиться на коней. Затем он распорядился, чтобы третий слуга безотлагательно приготовил ему завтрак.

Спустя какой-то десяток минут Юбар привел темно-гнедого красавца-коня, ржавшего и пылко бившего землю копытом, словно понимал, что голубая, шитая серебром попона, накинутая ему на спину, возвещает о наступлении дня битвы, и ему выпала честь в этот знаменательный день послужить верховному вождю.

Ганнибал подошел к благородному животному, потрепал его по холке левой рукой, тогда как из правой скормил ему два смоченных в вине куска хлеба, которые, кажется, очень понравились скакуну, и он с большим удовольствием смаковал их.

– Орцул!.. – сказал великий человек, похлопывая скакуна. – Если мои планы осуществятся, то… нынешний день станет славным для нас… Мой крепкий Орцул… Ты примешь участие в великой битве, и это будет, возможно, самое сокрушительное поражение, которое когда-либо потерпели римляне.

Животное, казалось, поняло слова хозяина, энергично встряхнуло головой и ударило копытом правой передней ноги в землю в знак нетерпения.

– Терпение, терпение, Орцул… У тебя сегодня будет достаточно трудов и опасностей.

И, снова погладив животное, он опять передал его заботам Юбара, который, держа его за повод, вынужден был, чтобы как-то унять нетерпение коня, пустить его по кругу на площадке перед палаткой Ганнибала.

А тот с глиняного блюда, принесенного ему рабом, взял кусок жареной говядины и ломоть хлеба и, стоя – потому что у него не было привычки есть сидя[105], – ел с большим аппетитом, так как с полудня предыдущего дня, пожалуй, у него не было во рту ни крошки пищи.

В серебряной чаше, которая сохранилась в памяти жителей Карфагена, подаривших ее Ганнибалу после взятия Сагунта, раб поднес ему великолепнейшей налитой из секстария[106] массики.

Ганнибал отхлебнул немного вина во время еды и еще малость по окончании ее, возвратив чашу рабу, хотя в ней еще оставалось с треть налитого вина[107].

Потом он приказал полить себе на руки воды, вскочил на своего скакуна и в сопровождении Миттона и Джискона направился отдать приказ трубачам, чтобы они сыграли сигнал к пробуждению.

В половине пятого утра вся карфагенская армия собралась под своими значками внутри обширного лагеря. Магон, Магарбал, Газдрубал, Карфалон, Ганнибал Мономах – все они были на конях и сгрудились позади верховного вождя.

Ганнибал быстро объехал войско, обратившись ко всем с краткими, энергичными и подходящими именно к этому случаю словами побуждения и ободрения[108]. Он осмотрел три тысячи балеарских пращников, потом четыре тысячи галльских и испанских конников и шеститысячную нумидийскую кавалерию. Потом он подъехал к десяти тысячам пеших тяжеловооруженных испанцев, одетых в снежно-белые с пурпуром туники, сверкавшие в лучах восходящего солнца; потом он миновал десятитысячные ряды галлов, ужасавших своим гигантским ростом, почти совершенно голых, пугающих поросшими черными волосами руками и ногами, густыми бородами и длинными волосами на головах. В последнюю очередь он подъехал к четырнадцати тысячам африканцев, выделявшихся странным контрастом черной кожи и римских доспехов.

В пять утра Ганнибал выехал из лагеря в сопровождении всех военачальников и сотни нумидийцев и проскакал по окрестностям, чтобы убедиться, хорошо ли спрятались в указанных им местах тысяча нумидийцев и пятьсот кельтиберов.

С холма, на котором в кустарниках и низкорослом леске притаилась нумидийская тысяча, Ганнибал оглядел расположение врага. Он увидел огромную римскую армию, переходившую через Ауфид, соединяясь с двумя легионами, уже выстроившимися за рекой.

Ганнибалу понадобилось немало времени, чтобы разгадать диспозицию, заданную Варроном римлянам; чтобы лучше разобраться в ней, он забрался на лишенный растительности холмик, откуда мог отчетливей различить происходящее во вражеских рядах.

Консулы сошлись во мнении, что мощную римскую пехоту следует поставить в плотный и глубокий боевой порядок, чтобы она смогла упорнее защищаться от напора ужасной нумидийской конницы.

Римская армия развернулась таким образом, что ее правый фланг упирался в Ауфид, а левый – в Канны и берег моря. Римская конница, силой всего в две тысячи четыреста всадников, прикрывала правый фланг, союзная, в количестве около трех тысяч пятисот человек, была отряжена на поддержку левого.

Во главе правого фланга, состоявшего из двух легионов и почти десяти тысяч союзных войск, был поставлен консул Луций Павел Эмилий; в центре, где находились три легиона и десять тысяч союзников, командовал проконсул Гней Сервилий Гемин; командование левым флангом, где были сосредоточены еще два легиона и десять тысяч союзников, взял на себя Гай Теренций Варрон.

Один легион и около пяти тысяч союзных войск были оставлены в резерве и находились частью в малом лагере, частью – в большом.

Ганнибал долго наблюдал расстановку римских войск и, просчитав чутьем гениального человека все случайности, которые могут произойти из диспозиции неприятеля, определил протяженность боевого порядка, выставленного римлянами, и после недолгого, но взвешенного размышления представил, как, учитывая численный недостаток своих рядов, он должен был бы возместить этот недостаток хитростью, чтобы противопоставить врагу столь же длинный порядок, избегая опасности быть обойденным с одного или с другого фланга.

Пока Ганнибал, молчаливый, погруженный в свои размышления, обдумывал все эти дела, Джискон, который до сих пор тоже молчал, внимательно наблюдая вместе со всеми за тем, что делалось у врага, вдруг громко крикнул:

– Клянусь богами!.. Никак не приду в себя от изумления при виде такого огромного количества врагов!

При этих словах Ганнибал вздрогнул, нахмурился, презрительно сдвинул брови, потом, обуздав первый порыв, обернулся с насмешливой улыбкой на губах к Джискону и спокойно сказал:

– Напротив, Джискон, там есть то, чего ты не знаешь и что гораздо удивительнее этой огромности.

– Ну и что?.. Что?.. – с юношеским любопытством спросил Джискон.

– В такой огромной людской массе нет человека, которого бы звали Джискон[109].

Взрывом громкого смеха встретили находившиеся рядом с Ганнибалом вожди этот ответ, заставивший покраснеть молодого офицера, который, стыдясь, опустил голову и замолк.

Затем, пришпорив скакуна, в сопровождении все еще хохотавших над насмешливым ответом Джискону соратников Ганнибал, погруженный в свои мысли, возвратился в лагерь.

Едва доскакав до своих, он выехал перед рядами и начал отдавать распоряжения.

Двадцать тысяч испанских и галльских пехотинцев он расположил в центре боевого порядка, длинным, но неглубоким фронтом, а справа и слева от них выставил по семь тысяч африканцев на глубоко эшелонированной позиции.

На левом крыле, обращенном к правому флангу римлян, Ганнибал разместил тяжелую галло-испанскую кавалерию, которой командовал Газдрубал. На правом крыле, обращенном к левому флангу римлян, заняли свое место нумидийские конники под начальством Магарбала.

Сам Ганнибал вместе с Магоном остался в центре, приказав испанским и галльским пехотинцам образовать боевой порядок в форме полумесяца.

Отдав все эти распоряжения, он выставил цепью перед фронтом армии балеарских пращников, которые получили приказ первыми сразиться с неприятелем.

Пращники рассыпались цепью и стали быстро приближаться к римлянам. Когда они оказались в тысяче шагов впереди карфагенских шеренг, Ганнибал привел в движение всю армию.

Солнце поднялось уже достаточно высоко и посылало на сражающихся обжигающие лучи. Балеарцы, засыпав римлян тучей стрел и камней, один из которых ранил в бедро консула Павла Эмилия, отступили в свободные проходы, оставленные между африканцами и галльско-испанской пехотой, и две армии – в лязге копий, мечей и щитов – с дикими, громкими, ужасными криками столкнулись между собой, и по всему фронту завязалось жестокое, страшное сражение.

Консулы, отважно сражаясь в первых рядах, воодушевляли солдат не словами, а собственным примером. Павел Эмилий, хотя и раненый, сражался не хуже Варрона. В центре проконсул Сервилий Гемин в таком страшном порыве обрушил плотные ряды своих легионов на хилые порядки галлов да испанцев, что те, хотя и защищались мужественно и энергично, тем не менее были потеснены и начали отступать, хотя и яростно отбивались.

Тем временем на правом фланге, где командовал Павел Эмилий, тяжелая галло-испанская конница под начальством Газдрубала с большой яростью врезалась в ряды римских всадников, предводителем которых был Минуций Руф, и чем дальше продолжалась на этом участке битва, тем больше можно было называть ее кровавой и жестокой резней.

На левом фланге римляне Варрона с помощью кавалерии союзников оказывали упорное сопротивление стремительным атакам нумидийцев, причинявшим своим обстрелом из луков величайшее беспокойство пехотинцам, которые ничем не могли на это ответить[110].

Однако в центре превосходство римлян было огромным. Галло-испанская пехота не смогла выдержать мощного натиска латинских легионов, она начала отходить, вскоре отступление стало беспорядочным и изогнутая линия фронта, определенная Ганнибалом, была прорвана, как он и предполагал. И хотя римские легионы из-за недостатка пространства для маневра не могли развернуть свои силы, тем не менее они преследовали противника с такой яростью, что их первоначально прямолинейный боевой порядок преобразовался в клин, острие которого вторглось в пустоту вогнутого построения противника.

Этого момента и ожидал Ганнибал, храбро сражавшийся в первых рядах; отойдя назад, он передал через Магона и Карфалона приказ вступить в бой африканским корпусам, чтобы они слева и справа двинулись на римские легионы и, разворачивая свои относительно глубокие боевые порядки на оставленном наступающим противником пространстве, атаковали его с флангов.

Приказания Ганнибала были исполнены очень быстро; не прошло и получаса, как Сервилий Гемин со своими двадцатью пятью тысячами пеших воинов были зажаты со всех сторон и даже не могли развернуть свои ряды. Он оказался в довольно жалком положении, так как двадцать пять тысяч его солдат не могли справиться с десятью тысячами врагов, хотя тех, возможно, было еще меньше.

Бой в центре стал еще более жестоким и кровопролитным, но теперь уже сражение развивалось с большим уроном для римлян.

Тем временем Газдрубал последней яростной атакой опрокинул римскую конницу и за какие-нибудь десять минут привел в совершенный беспорядок ее ряды, прорвал их, обратил в бегство и загнал в реку, где устроил страшную всеобщую резню. Тщетно Минуций пытался восстановить строй; он был тоже окружен; до последнего отбивался он от испанских и галльских мечей, но был побежден и убит.

В это время порывом налетел ветер сирокко, неся с собой огромные тучи пыли, которая летела в глаза римлянам, совершенно лишая их возможности смотреть и страшно увеличивая их страдания и потери.

В два часа пополудни Газдрубал, рассеявший и полностью уничтоживший римскую конницу, получил приказ от Ганнибала, который с удивительным спокойствием и редкостным проявлением активности словно бы множился и появлялся всюду, отважно сражался, предвидел развитие событий, отдавал приказания и сам устремлялся туда, где возникала в этом необходимость. Газдрубал получил от верховного вождя приказ спешно атаковать, вместе с нумидийцами, левый фланг римлян, все еще стойко оборонявшийся.

Тем временем по сигналу, данному Ганнибалом, конная тысяча, скрытая в лесочке на ближайшем холме, выскочила из засады и, переправившись через реку, еще красную от крови, заваленную трупами лошадей и римских всадников, обрушилась в тыл легионам Павла Эмилия, которые еще мужественно сражались с вражеской пехотой. Ряды римлян смешались; солдаты, ослепленные носившейся в воздухе пылью, получив удар в спину, растерялись и начали беспорядочно отступать.

Тогда Ганнибал, решивший, что пришел момент заключительной атаки, дал условный сигнал пятистам кельтиберам, и те вышли из окрестных овражков, приблизились к римлянам, дравшимся в центре поля сражения, и, бросив мечи и щиты, сказали, что желают впредь служить не Ганнибалу, а Риму.

Сервилий Гемин, раненый, придавленный ворохом забот, поблагодарил их и отправил в тылы боевого порядка.

Но едва они оказались позади римлян, как вытащили спрятанные под туниками мечи и принялись подсекать поджилки римлянам и поражать их в спину.

Такое коварство окончательно смешало легионы центра. Боевой порядок расстроился, но легионеры попытались проложить путь к бегству.

Тогда испанцы и галлы, перестроившись, бросились в атаку со всех сторон, окружили римлян и устроили им кровавую бойню.

Газдрубал тем временем разбил конницу союзников, прикрывавших левый фланг римлян; его тяжелая конница вместе с нумидийцами с силой ударила с тыла на легионы, которыми командовал Варрон; разбитые последними, они искали спасения в бегстве. Напрасно Гай Теренций в этой круговерти всеобщего разгрома пытался остановить бегущих; ему всего с семьюдесятью всадниками едва удалось уйти по дороге на Венузию.

Сражение заканчивалось; преследователи набрасывались на римлян со всех сторон, началась страшная резня.

И тогда проявились чудеса индивидуальной доблести, энергии и нечеловеческого мужества. Некоторые римляне, оставшиеся лежать на земле с перебитыми сухожилиями, лишенные из-за полученных ран возможности защищаться, выкапывали собственными руками ямы, опускали туда головы и погибали от удушья.

Другие же защищались до последней капли крови и погибали, пораженные сотней вражеских ударов. Один легионер, потерявший в битве обе руки, схватил обрубками за горло набросившегося на него нумидийца, повалил его на землю, зубами в ярости отгрыз ему нос, уши и прокусил щеки, подмял его под себя и таким образом испустил свой могучий дух[111].

Павел Эмилий, весь израненный, оставил седло и сражался пешим уже не победы ради, а в поисках славной смерти.

Корнелий Сципион, Луций Кантилий, Квинт Фабий оказались возле него и прикрыли консула своими щитами, и совершили чудеса мужества, не щадя своей жизни.

– В прошлый раз я с трудом спасся от враждебности римской толпы. Теперь я был бы осужден; я предпочитаю умереть[112].

Так отвечал Павел Эмилий на уговоры мужественных юношей, умолявших его спасаться бегством.

В центре поля сражения проконсул Сервилий пал в ожесточенной схватке; погибли два квестора Луций Фурий Бибакул и Луций Атилий; погибали трибуны, преторы, сенаторы, которые не хотели или не могли бежать, решив сражаться и умереть.

Римлян зверски рубили тысячами; кое-где какие-то когорты, перегруппировавшись, пытались оказывать сопротивление накатывавшимся врагам, но тщетно. Нумидийцы преследовали беглецов и приканчивали их.

Немногим манипулам бегущих удавалось достичь большого или малого лагеря.

Сципион, Фабий, Кантилий и еще пять-шесть десятков центурионов, оптионатов, самых доблестных из простых легионеров решили спасти Павла Эмилия, несмотря на его нежелание.

Четверо солдат взяли его на плечи, остальные, расположившись вокруг, отступали, сражаясь, переправились через реку и попытались выйти на консульскую дорогу. Они уже почти достигли ее, но тут неожиданно появился отряд нумидийцев и бросился на них, опрокинул, сбил, растоптал. Консул оказался на земле, но три легионера подняли его, поддержали, повели по дороге и шли довольно долго без каких-либо новых напастей.

Но кровь, сочившаяся из пяти ран Павла Эмилия, прикончила его; он попросил прислонить себя к столбу, отмечавшему очередную милю, а солдатам приказал уходить. Они медлили исполнять приказание, но консул заставил их повиноваться.

Сорок пять тысяч пехотинцев и более трех тысяч конников, наполовину римлян, наполовину италийцев, были изрублены в куски за какие-то четыре часа, а в карфагенском войске погибло всего шесть тысяч[113].

К заходу солнца римлянам выпало в удел потерпеть самое сокрушительное из всех нанесенных им поражений, как до этой битвы, так и после нее, а Ганнибал одержал одну из самых блестящих побед, отмеченных в кровавых летописях человеческих войн.

* * *

Солнце клонилось к закату, а на обширной равнине под Каннами слышались только дикие вопли и мучительные стоны, отчаянные крики и трубные звуки, ржание и топот коней да бешеные звуки одиночных стычек. В этот час по консульской дороге запыхавшийся, вскачь летящий конь уносил от ярости победителей молодого римского трибуна, раненного в грудь и в голову, без шлема, но с обломком меча в руке.

Это был Гней Корнелий Лентул, который, проявив, как и многие другие, бесполезные чудеса храбрости, бежал с поля бойни, где больше ничего нельзя было сделать для своей родины, где нельзя было принести ей никакой пользы, кроме бесславной и бесполезной смерти.

Проскакав пару миль по этой дороге, Гней Корнелий наткнулся на солдата, который по оружию казался римлянином; по полководческому плащу он признал одного из консулов, который сидел, прислонившись к столбу, весь залитый собственной кровью, и ожидал смерти.

Остановив своего скакуна, Лентул спрыгнул на землю и, держа коня за поводья, приблизился к консулу. Несмотря на бледность, покрывавшую лицо консула, Лентул узнал в нем Луция Павла Эмилия[114].

И хотя душа Гнея Корнелия Лентула была до предела переполнена несчастными событиями этого дня, от этого зрелища он не смог сдержать слезы. Оставив лошадь, он приблизился к консулу и воскликнул дрожащим и взволнованным голосом:

– О Луций Эмилий, так вот в каком состоянии мне пришлось увидеть тебя?.. Нет, никогда не случится, что я спасусь, а ты умрешь… Ты один не повинен в сегодняшнем крахе, возьми моего коня и спасайся.

– Благодарю тебя, о Лентул, за твою человечность, – ответил Павел Эмилий слабым голосом умирающего человека. – Воспользуйся временем и силами, оставшимися у тебя, и спасайся. Уходи, объяви всенародно сенаторам: пусть, пока еще не подошел враг-победитель, укрепят Рим и усилят охрану; Фабию Максиму скажи, Луций Эмилий помнил его советы, пока жил, помнит и теперь, умирая[115]. Но сначала я был побежден Варроном, а уж потом Ганнибалом.

На последних словах голос Эмилия начал слабеть и становился все более хриплым; внезапно, через несколько секунд, после того как он умолк, глаза его закрылись, он глубоко вздохнул и, склонив голову на правое плечо, стал медленно падать в эту сторону; и больше он не двигался.

В этот момент на дороге послышались дикие крики нумидийцев, преследовавших римских беглецов. Лентул, все еще потрясенный и приведенный в ужас только что разыгравшейся сценой, обернулся в ту сторону, откуда слышались крики; увидев врага, он вскочил в седло, пришпорил коня, прижался к его спине и в отчаянии помчался по римской дороге.

Тем временем в обоих римских лагерях собралось около восемнадцати тысяч солдат, которым удалось спастись от резни; почти все были безоружны, побиты, ранены и лишены присутствия духа. В большом лагере находилось около десяти тысяч римлян, в малом – почти восемь тысяч.

С приходом ночи как в одном лагере, так и в другом думали о том, что следует делать в столь ужасных обстоятельствах. Солдаты из большого лагеря, увидев, что неприятель занят грабежом убитых, ужином, а кто и просто спит после трудов этого утомительного дня и перенесенных опасностей, выбрали смельчака, согласившегося пойти добровольно в малый лагерь. Посол должен был пригласить находившихся там легионеров ночью подойти к большому лагерю и вместе пробиться через сонных врагов и добираться до какого-нибудь соседнего города.

У солдат малого лагеря, как, впрочем, и у их товарищей из большого, командиров не было, как не было и никаких приказов. Начались шумные споры, и немногие, самые решительные, приняли предложение, каким бы опасным оно ни казалось. Большинство же было не согласно; они спрашивали, почему, если дело кажется таким легким, солдаты из большого лагеря не идут к ним – ведь их же больше.

Тогда Публий Семпроний Тудитан, солдатский трибун, выступил вперед и сказал громким и бодрым голосом:

– В подобных обстоятельствах всякая дискуссия не только опасна, но бесполезна и постыдна. Пусть тот, кто не хочет быть пленником, идет за мной, в другой лагерь, а потом лучше уж умереть в борьбе за жизнь, чем попасть живым в руки врагов. Мы должны выскочить, пока не занялся новый день, когда дорога будет закрыта крупными карфагенскими силами. Оружие и смелость пробьют нам путь, сколь многочисленным не был бы враг. Идемте!

Так он сказал; и, обнажив меч, ведя за собой всего шестьсот человек, вышел за вал и ринулся в бой с ошеломленным противником. Клином пройдя среди врагов, храбрецы пробились к большому лагерю, а от него, соединившись еще с тремя тысячами и действуя подобным же образом, они к утру добрались до Канузия[116].

Там уже собрались еще три тысячи беглецов, среди которых были Публий Корнелий Сципион, Квинт Фабий Максим, Луций Публиций Бибул, Аппий Клавдий Пульхр, Публий Фурий Фил, Луций Цецилий Метелл, все – военные трибуны, а также оптионат Луций Кантилий.

Их радушно приняли и разместили у себя жители города; утром беглецы собрались на Форуме, чтобы обсудить положение. В самый разгар дискуссии вперед выступил трибун Публий Фурий Фил и объявил, он-де пришел сказать собравшимся, что веры в Республику больше нет и многие молодые патриции собрались в храме Юпитера, предводительствует ими Луций Цецилий Метелл, они говорят о море, о кораблях, о необходимости покинуть Италию и просить убежище у какого-нибудь дружественного царя[117].

При этих словах Сципион, покраснев, вскочил на ноги и, пока все кричали, кто одобряя, кто осуждая сказанное Филом, крикнул сильным и дрожащим от гнева голосом:

– Здесь не место подобным словам и разглагольствованиям. Действовать надо быстро и смело. Кто хочет спасти Республику, пусть идет со мной. Вражеский лагерь, видимо, расположен не подле Ганнибала, а там, где вызревают и обсуждаются подобные предложения.

И, обнажив меч, он пошел быстрым шагом вместе с Фабием, Бибулом, Аппием Клавдием, Кантилием и еще со многими другими к храму Юпитера, где Метелл совещался с семью или восемью десятками юношей из патрицианских фамилий.

– Я клянусь, – сказал возбужденно, но уверенно Сципион, входя в храм, – клянусь, что не брошу в беде государство народа римского и не потерплю, чтобы бросил его другой римский гражданин. Если я умышленно лгу, пусть Юпитер Всеблагой Величайший погубит злой гибелью меня, мой дом, мое семейство, мое состояние. Я требую, Луций Цецилий, чтобы ты и все, кто присутствует здесь, поклялись этой же клятвой; на того, кто не поклянется, подъят мой меч[118].

Ошеломленные этими словами, воодушевленные глубокой верой говорившего, собравшиеся на совет юноши устыдились собственной слабости, поклялись умереть за Рим и провозгласили своим вождем Сципиона.

День спустя Сципион навел порядок среди беглецов; в тот же день он узнал, что консул Гай Теренций Варрон находится в Венузии, имея при себе еще четыре тысячи уцелевших, пеших и конных; местными жителями он был принят очень добросердечно и с огромной любовью. Сципион послал к нему письмо, сообщив о том, что он собрал в Канузии четыре тысячи беглецов, всех их он передает в распоряжение консула, которого по-прежнему признает верховным вождем и первым магистратом Рима: если консул отдаст какие-нибудь распоряжения, Сципион будет повиноваться.

Варрон, узнав эту новость, выступил из Венузии со своими четырьмя тысячами солдат и, прибыв в Канузий, объединил их с беглецами, собравшимися в этом городе. Образовавшееся войско он разделил на два легиона и стал ждать развития событий.

Тем временем Ганнибал окружил оба римских лагеря под Каннами и пленил десять тысяч солдат по договору, предусматривающему право выкупа.

А Варрон, вызвав к себе Луция Каптилия, приказал ему срочно отправляться в Рим и передать сенату его письма, в которых он решительно и без умолчаний, но и без пугающих крайностей правдиво рассказал о сокрушительном поражении римских войск.

Когда Кантилий садился на коня, Варрон, окруженный Сципионом, Аппием Клавдием, Публием Филом и многими другими, стоял на главной площади Канузия бледный, нахмурившийся и – хотя из почтения к дисциплине пытался не показать этого – опечаленный и подавленный.

Все собравшиеся просили Кантилия дать о них весточку семьям.

И Варрон тоже сказал ему грустно:

– Жене моей скажи, что я скорее неудачлив, чем виноват; боги знают, что я отдал бы всю свою кровь, дабы только спасти родину от столь страшной беды.

Говорил он взволнованно и сквозь слезы.

– Не терзай себя, о консул, больше, чем надо, – сказал ему Публий Корнелий Сципион, – если кто и виноват в случившемся, то все мы. За исключением Фабия Максима Веррукоза, Павла Эмилия и Сервилия Гемина, все мы хотели битвы… Все мы виновны.

Варрон сжал руку Сципиона. Глаза его наполнились слезами, на губах появилась печальная улыбка; на несколько секунд он задержался с ответом, потому что сильное волнение мешало ему говорить; потом он сказал:

– Ты милостив, о храбрейший юноша… Может быть, ты и прав. Но сколько же людей будет жить с моей жалкой славой?..

И он закрыл лицо ладонями, чтобы окружающие не видели, как он плачет.

А Кантилий, попрощавшись со всеми друзьями, галопом поскакал в Рим.

Глава VII. Подвиги Агастабалаи храбрость Муссидии

Со дня злосчастной битвы при Каннах прошло пятнадцать дней, а Рим еще не оправился полностью от горя, ужаса и отчаяния, которые вызвала в его стенах весть о сокрушительном поражении.

С самого первого, еще расплывчатого сообщения, беспорядочного и лишенного подробностей, душами горожан овладело уныние. Сенат объявил непрерывное заседание. Женщины, растрепанные, в траурных одеждах, заплаканные и завывающие, спешили из одного храма в другой, приносили дары, совершали жертвоприношения, жгли благовония, умоляли богов, чтобы смягчить горечь события, которого они боялись и о котором их известили. Каждая просила, чтобы по крайней мере ее сын или муж уцелел в этой новой беде, посланной на город, верно, гневом небес.

Неуверенность, бывшая хуже любого несчастья, истомила до бледности, до безумия горожан, которые целыми днями скитались по улицам, бродили то туда, то сюда, не зная зачем; от курии и форума они брели к городским воротам, а от ворот возвращались на Форум, к курии, расспрашивая один другого, но не получая ответа[119].

И в сумятице этой тревоги, этих воплей глаза всех сенаторов обратились к одному человеку – Фабию Максиму, а тот, спокойный, хотя и грустный да задумчивый, доверчивый, невозмутимый, обладал чем-то особенным в широте мышления и душевной твердости, что во времена, когда, казалось бы, не следовало опасаться никакого зла, он был неуверенным в себе и боязливым; когда же у каждого душа приходила а смятение от ужасных общих бед, он один ходил по городу спокойно и с ясным лицом, пользовался словами, полными человеколюбия и благоволения. ободряя, утешая, успокаивая сограждан[120].

Претор Помпоний Матон на следующее утро после того дня, когда разошлись злосчастные для города известия и пугающее уныние, спросил в сенате Фабия о том, что же надо делать.

– Ты, Максим, – сказал он ему, – известен у граждан и рассудительностью, и подлинным мужеством, только ты чист и не запятнан нахлынувшими бедами. Приди же на помощь родине, которая сейчас только на твое благоразумие, на твое великодушие и может положиться.

Фабий оглянулся, прошелся взглядом по рядам сенаторов, а те, вскочив почти единодушно на ноги, закричали:

– Говори!.. Говори!

– Дай нам совет!..

– Приказывай!

– Спаси родину!..

– Прими неотложные меры!..

– Защити Республику.

Фабий поднялся и заговорил громко, но спокойно:

– Необходимо сделать много, и притом много серьезного. По моему мнению, надо послать по Аппиевой и Латинской дорогам легковооруженных всадников; пусть расспрашивают встречных (много будет, конечно, спасающихся в одиночку бегством) о судьбе войск и консулов; и если бессмертные боги сжалились над государством и от народа римлян еще что-то осталось, – о том, где находятся войска, куда после сражения пошел Ганнибал, что он готовит, что делает и собирается делать. Это следует разузнать через деятельных юношей, а самим сенаторам (должностных лиц не хватит) надо успокоить взволнованный и перепуганный город, надо заставить женщин сидеть дома и не показываться на людях; надо прекратить плач, надо водворить в городе тишину; надо следить за тем, чтобы всех приходящих с любыми вестями отводили к преторам, чтобы у ворот поставили караульных, которые никого бы не выпускали из города и всем внушали бы, что спастись негде, кроме как в городе, пока стены целы[121].

Все зааплодировали и единодушно проголосовали за эти меры, которые стали немедленно приводить в исполнение. Два претора, Помноний Матон и Публий Фурий Фил, за какие-то три часа вооружили несколько центурий молодежи, которым доверили охрану ворот. Сами ворота были сразу же закрыты. Сенаторы вышли из куриц и направились через Форум на улицы города, отправляя по домам горожан где убеждением, где просьбами, где силой.

И стали ждать; начали прибывать беглецы; они приносили самые неутешительные новости; три дня прошли в несказанной тревоге.

К вечеру четвертого после битвы дня в Рим прибыл Луций Кантилий с письмами от Варрона; тогда-то и узнали всю глубину несчастья. И вновь раздались плач, вопли, завывания. Город погрузился в глубокий и всеобщий траур.

Снова собрался сенат; Фабий предложил, а сенаторы одобрили: траур будет продолжаться только тридцать дней, будут совершены искупительные жертвоприношения верховным богам, отменяются празднества в честь Цереры, которые просто невозможно было отметить достойным образом при такой скорби, отзывается из Остии претор Марк Клавдий Марцелл, который с шестью тысячами пятистами воинами должен был отплыть в Сицилию; ему повелевается немедленно направиться в Канузий во главе пятитысячного легиона, соединиться там со спасшимися из-под Канн, принять на себя командование этой маленькой армией и следить за передвижениями Ганнибала, избегая каких-либо столкновений с карфагенянином и перекрыв Аппиеву и Латинскую дороги; срочно призываются на защиту юродских стен Рима полторы тысячи союзных воинов. Сенат должен отправить послание консулу, срочно вызывая его в Рим, чтобы руководить делами из города.

Так и сделали.

Сенат закончил заседания; а Форум, площадь Комиций и римские улицы были заполнены матерями и невестами, которые в траурных одеяниях, растрепанные бегали в безумии по городу, плача по погибшим близким.

Некая Вергунцея, больше других плакавшая и кричавшая, потому что под Каннами у нее погибли два сына, натолкнулась на сенатора Публия Элия Пета, бывшего три года назад претором, а через пятнадцать лет, в 553 году от основания Рима, он станет консулом и вместе с тем самым военным трибуном, который под Каннами предложил коня Павлу Эмилию, и принялась со слезами на глазах рассказывать ему о своем несчастье; она жалобно поведала о двух своих сыновьях, вознося до неба их достоинства, красоту и добродетели, как это и пристало удрученной и безутешной матери.

Вообще-то, этот Элий был известен в Риме под прозвищем Элий с дятлом, и его уважали как гражданина усердного, добродетельнейшего и сверх всякой меры преданного родине. А прозвище свое он заслужил после случая, произошедшего с ним, когда он был претором.

Однажды, когда он вершил правосудие в курии при большом стечении народа, в судилище влетел дятел и сел претору на голову. Может быть, это была прирученная птица, сбежавшая из какого-то дома по соседству, а возможно, и дикий летун, уставший в долгом полете, решивший отдохнуть и случайно попавший в курию.

При этом происшествии присутствовал один гарусник, затесавшийся в толпу; он сразу же закричал Элию, схватившему птицу правой рукой:

– Наука ауспиций, о претор, подсказывает мне, что этот дятел, севший тебе на голову, принес счастливейшую весть о том, что тебя и весь твой дом ожидают величие и высшая слава, но Республику, если ты оставишь жить эту птицу, постигнет беда; если же ты убьешь дятла, то будешь несчастным, как и вся твоя семья, но Республика будет процветать.

Не успел авгур произнести эти слова, как Элий Пет вцепился зубами в шею птицы и на глазах всех присутствовавших оторвал дятлу голову[122].

И вот, когда Вергунцея рассказывала Элию о своем несчастье, тот, очень бледный, облаченный в траурную тогу темно-серого цвета, хотя и не плакал, но глубокая боль отразилась на его лице, и он строгим голосом сказал:

– И кому же, несчастная мать, ты стала рассказывать о своей беде?.. Разве не знаешь ты, что нынче я несчастнее тебя и всех остальных римлян?.. Семнадцать человек из рода Элиев погибли под Каннами… Семнадцать, понимаешь?.. Три сына, три брата, три двоюродных брата и восемь племянников потерял я на поле брани, милая женщина, и тем не менее сильнее собственного горя меня терзает беда Республики! Ступай же, Вергунцея, и смирись с волей богов.

Так с трудом, дрожащим от боли голосом выдавил из себя Элий Пет, а потом, завернувшись в темно-серую тогу, пошел от нее прочь, провожаемый всеобщим изумлением и восхищением, ибо все, хотя и испытывали боль, нашли, что их собственные беды уступают несчастью этого добродетельнейшего гражданина.

На пятнадцатый день после катастрофы под Каннами и на семнадцатый перед сентябрьскими календами (17 августа) Рим все еще полностью не отошел от уныния и боли, вызванных этим поражением, но первая паника уже прошла, крики и вопли первых дней сменила немая и безутешная боль, а возбуждение перешло в спокойствие.

Стало известно, что Ганнибал, которому досталась огромная добыча, воздав должное Павлу Эмилию, прах которого был отправлен родным в Рим[123], снова пошел в Кампанию, к Капуе, не считая себя – и, может быть, правильно – достаточно сильным, для того чтобы попытаться овладеть Римом.

Тем временем сенат собрался, чтобы обсудить величину выкупа за пленных, предложенную Ганнибалом, который вместе с десятком пленников направил в Рим Карфалона. Но тому ликтор, по приказу сената, запретил входить в город; наоборот, ему было предложено в двадцать четыре часа убраться с римской территории. Пленников же приняли, и они, передав суть послания, вышли из курии, где заседал сенат.

К полудню толпы народа запрудили Форум; почти все эти граждане были родственниками пленных; слышались жалобные крики, призывы к сенату выкупить их родных, заявления о готовности уплатить своим имуществом[124].

К собравшейся на площади толпе присоединилось много женщин; сенаторам надоело слушать крики да жалобы, и они приказали очистить Форум. Ликторы преторов и центурия трубачей исполнили этот приказ.

Затем в сенате началась жаркая дискуссия. Все сенаторы возражали против самой идеи выкупа за общественные деньги граждан, которые предпочли остаться в живых, гнусно сложив оружие, вместо того чтобы драться, пробиться сквозь вражеские ряды, соединиться с консулом и своими товарищами; однако многие сенаторы, учитывая плачевное положение Республики и считая, что выкуп десяти тысяч солдат очень помог бы государству, склонялись к мысли, высказанной Квинтом Фульвием Флакком, что стоило бы разрешить родственникам пленных выкупить их за свой счет.

«В таком случае, – заключали Фульвий Флакк и те, кто разделял его мнение, – будут освобождены десять тысяч солдат, а казна Республики не понесет убытков, и притом никто не подумает, что родине показалось дорогой цена за ее не слишком доблестных граждан».

Но против такого мнения выступил Тит Манлий Торкват, наследник суровости, которой прославился его предок; в крепких выражениях он обрисовал трусость этих десяти тысяч, которые предпочли быть нерадивыми в битве, взирать на смерть братьев, вместо того чтобы выйти из лагеря, прийти на помощь и сражаться. «Но и это еще ничего, – говорил Манлий Торкват, – в сравнении с их низостью ночью, когда они могли помочь Семпронию Тудитану и шестистам его товарищам, когда те прорывались из малого лагеря в большой, где к ним присоединились новые воины, жаждавшие свободы, и они пробились к Канузию, а оставшиеся в лагерях предпочли трусливо дождаться утра и сложить оружие перед Ганнибалом. Это они бросили родину, а не родина – их; подло сдавшие свои воинские знаки врагу не достойны выкупа и памяти более мужественных легионеров. Будет крайне несправедливо, если за них будет собран выкуп – безразлично, из казны ли, из частных ли средств. Деньги Ганнибалу окажутся весьма кстати, тогда как Республика не будет знать, что делать с такими гражданами. Они не были способны сражаться свободными, так пусть же с позором живут в рабстве, которое они сами для себя выбрали! Если сенат согласится с их родственниками на право выкупа, он потеряет всякое понятие о правосудии и законе и, может быть, даже накажет Семпрония Тудитана и его благородных сотоварищей за их отважные действия – потому что ведь вознаграждается подлость – его вместе с соратниками в наказание выдадут Ганнибалу. Суровость способствует сохранению в чистоте обычаев, прощение приводит к их потере. Надо полностью отказаться от выкупа и убедить тем самым Ганнибала, что извечные твердость и достоинство римлян не уничтожены, не сломлены недавними тяжелыми неудачами»[125].

Так с поистине удивительным величием души говорил Манлий Торкват; и многие аплодировали его словам.

К моменту голосования в курии осталось всего сто восемнадцать сенаторов: свыше шестидесяти из них погибли при Тицине и у Тразименского озера, восемьдесят три – под Каннами[126].

Хотя у многих из пленников были друзья или родственники среди сенаторов, предложение Манлия Торквата было принято шестьюдесятью семью голосами против пятидесяти одного, и за это предложение голосовали даже некоторые из отцов, чьи сыновья находились в плену.

И на том же заседании, прежде чем сенат разошелся, был поднят еще один вопрос: надо готовиться к вооружению граждан, к новому призыву, обложению новыми налогами, чтобы наполнить опустевшую казну, и выбиванию их, к изготовлению нового оружия, которого в городе осталось очень мало.

И, по предложению Квинта Фабия Максима Веррукоза, сенат решил выкупить у частных лиц восемь тысяч молодых и крепких рабов и связать их клятвой, чтобы они вооружились как солдаты; это дало бы два новых легиона, включая граждан, которые либо переступили возраст военной службы, либо еще не достигли его; далее – надо собрать по храмам оружие побежденных врагов, принесенное в дар богам, чтобы им смогли воспользоваться новые солдаты; надо, чтобы все пришли на помощь общественной казне и жертвовали свое добро под гарантии, что в лучшие времена государство возместит его[127].

Эти меры наполнили всех таким чувством величия души, таким глубоким осознанием собственного достоинства и собственной силы, которые и тогда, и впоследствии вызывали – и по праву – ни с чем не соразмерное восхищение всех поколений.

Сенат разошелся только к трем часам пополудни. Не так быстро разлетелась по городу весть о мерах, одобренных сенаторами, но горожане сразу же о них заговорили; декрет, которым объявлялся отказ от уплаты выкупа за пленных, показался чересчур суровым, а многим – даже несправедливым. Но это не помешало преторам, которые в ожидании консула исполняли обязанности высших магистратов, немедленно приступить к исполнению сенатского декрета, отослав назад к Ганнибалу десятерых пленников, прибывших для передачи его предложений; и пересуды толпы ничуть не помешали преторам, узнавшим на следующее утро о том, что один из пленников отказался вернуться в лагерь Ганнибала под тем предлогом, что он в самом деле сначала поклялся туда вернуться, но, выйдя из карфагенского лагеря, он притворился, будто что-то там забыл, возвратился и был тем самым освобожден от клятвы, так вот пересуды толпы не помешали преторам отдать приказ немедленно схватить этого человека и доставить его карфагенянам связанным, словно преступника.

Что и было сделано[128].

* * *

Всякий, кто вошел бы в те времена в Рим через Кверкветуланские ворота, остановился бы перед длинной и широкой Табернольской улицей, одной из самых красивых и широких в городе, которая как раз начиналась от Кверкветуланских ворот.

Если бы этот пришелец решился пройти по Табернольской в направлении Церолиенской курии, то, пройдя с треть этой прекрасной улицы, справа от себя он увидел бы длинную, узкую, кривую, застроенную бедными домишками улочку, взбиравшуюся на Эсквилинский холм; эта улица называлась Африканской[129].

На этой улочке в числе других был один трактир, где по дешевке продавали вино и закуску всякому, кто туда заглядывал; разумеется, посетителями этого трактира были преимущественно люди бедные и низкого происхождения. Поскольку на вывеске этого трактира был намалеван, хотя и довольно коряво, Сихей Зубастый, по которому кавпона и получила свое имя, а этот Сихей был храбрым плебеем и смертельным врагом полицейских десятников-децемвиров, понятно, что харчевня с таким названием пользовалась большой популярностью.

Заведение, однако, было не из самых грязных. Скорее длинный, чем широкий зал, в который попадали, спустившись на три ступеньки с Африканской улицы, мог дать приют даже и шести десяткам посетителей, но они, естественно, должны были удовлетворяться теснотой на маленьких скамейках, поставленных вокруг маленьких же круглых столиков, занимавших места у продольных стен зала, по шесть с каждой стороны.

Две четырехфитильные терракотовые лампы, подвешенные на железной проволоке к потолку, давали достаточно света.

В глубине помещения, направо от входящего, располагалась стойка трактирщика, предлагавшего вина и свинину – короткая и высокая стойка, а за нею на старом стуле сидел хозяин, наблюдал за посетителями и получал от них деньги, когда не крутился по залу.

Также в глубине помещения, но слева от входящего и рядом со стойкой, находилась маленькая дверца, которая вела на небольшой клочок земли, который назывался бы садом, если бы там были деревья и цветы, но там тоже стояли маленькие круглые столики из необтесанного камня, за которыми находили приют те посетители кавпоны, которые любили игру в кости, а таких было много.

Направо же от вошедшего в трактир, немного не доходя до стойки хозяина, в облупленной, задымленной стене зала была маленькая дверца, которая вела в кухню, а оттуда по темной лесенке, если открыть люк, можно было попасть в подвал, где хранилось вино и… устраивались кое-какие делишки.

Когда настали сумерки шестнадцатого дня перед сентябрьскими календами (17 августа) 538 года римской эры, трактир Сихея Зубастого был полон; посетители с огромным удовольствием пили разбавленное водой каленское вино, которое они в доброй вере считали настоящим, хотя за такую цену оно не могло быть настоящим, каким бы почтенным и бескорыстным ни выказывал себя хозяин.

Посетителями трактира Сихея Зубастою были ни большей части плебеи и вольноотпущенники. Считая себя почтенными гражданами, они терпеливо ожидали на Форуме в течение нескольких часов решений сената, а потом пришли обсудить их заново, хотя это и было совершенно бесполезно, в трактир Овдонция Руги Сарда, как звался хозяин этой кавпоны. Он и в самом деле был родом с Сардинии, потом стал рабом, отпущенным на свободу тем самым Спурием Карвилием Ругой, римским всадником, который первым среди квиритов отказался от жены, почтенной и красивой женщины, к тому же горячо любимой им, отослав ее в отчий дом, поскольку она не могла родить ему ребенка[130].

– Клянусь богами!.. Сенат, потеряв сенаторов, утратил и разум! – выкрикнул крупный, толстый, пухлый горожанин с красным, возбужденным лицом и шишковатым, сожженным неумеренными возлияниями носом.

– Потише, потише, Нумерий, ты слишком торопишься.

– А разве неправильно сделали сенаторы, хотя их и немного было на сегодняшнем заседании, отвергнув предложение о выкупе, сделанное Ганнибалом?

Это сказал добряк-простолюдин сорока шести лет, тоже толстый, низкорослый, кряжистый, с умиротворенным и приятным лицом; он, можно сказать, лакал вино, наливая его из маленькой терракотовой амфоры в глиняную чашку, ибо был такой же пьянчуга, как и человек, только что названный Нумерием, как и трое других горожан, сидевших за одним столом с ним.

– Тем более что выкуп, предложенный Ганнибалом, если кому и был выгоден, то только ему, – сказал один из этой троицы, приятной наружности молодой человек лет тридцати, служивший витгимарием, помощником одного из фламинов Квирина.

– Прекрасное суждение! – одобрил его слова толстый, кряжистый простолюдин, защищавший решение сената. – Чудесное рассуждение… Браво, Гай Бибулан!.. Я всегда говорил, что мозги у тебя варят, и если бы ты отточил свой ум в общении со жрецами, которые – я это говорю с полным уважением к их профессии, искренне почитая их – слишком много знают.

– Ты не соображаешь, о чем говоришь, дорогой мой Курий Мегелл. Ты олух, который открывает рот и выпускает воздух, не зная, ни зачем, ни почему, – сказал пьяница Нумерий, опустошивший одним духом свою чашу и протягивая руку с пустой посудой к этому доброму толстяку Курию Мегеллу, слушавшему его с открытым ртом: – Налей-ка мне каленского… Ну, разве ты не понимаешь, что у нас больше нет рук, больше нет солдат, после того как этот мерзкий Теренций Варрон позволил Ганнибалу перерезать их всех под Каннами?.. Не понимаешь, что ли: эти десять тысяч выкупленных пленников были бы для нас словно июньский ветер на току?.. Не кумекаешь, что мы подарили десять тысяч солдат Ганнибалу?.. Налей, налей мне каленского… Если ты не видишь всего того, что узрел бы и слепой, значит, ты потерял рассудок… ну точно так, как Аппий Клавдий или Цецилий Метелл?.. Налей мне каленского, и пусть карфагеняне украдут у тебя пенаты!

Добрый Курий Мегелл так заслушался неистовой речью своего друга, что просто забыл о вине, но проклятие пьяницы передернуло его, и он, держа в руках амфору, сначала плюнул перед собой, чтобы отвратить дурное предзнаменование, которое могло накаркать проклятие Нумерия, а потом налил вина в чашу, но, густо покраснев от негодования, сказал, разгневавшись, правда, только слегка.

– Фу!.. И надо же так скверно браниться… На, возьми… пей и утопись в бурдюке формианского вина, чтобы не желать тебе худшего зла.

Добропорядочный человек, даже оскорбленный, совсем не умел ругаться.

– Этого хочет Бахус, и он подарит мне бурдюк… однако не причинит мне зла, – ответил, улыбнувшись, Нумерий, укрощенный добротой Курия Мегелла.

– Впрочем, – сказал Курий Мегелл, успокаиваясь, – меня тоже должно было опечалить решение сената об отказе любым способом выкупить наших пленников. У меня Там брат, и я желаю ему всякого добра. Но, правду сказать, если выкладывать то, что я действительно думаю, то сенат в конце-то концов прав, порешив так, как он это сделал, потому что, если эти десять тысяч легионеров не были хорошими солдатами и не умели как следует махать руками, чтобы пробиться сквозь вражеские ряды, как это сделали те, кто последовал за трибуном Публием Семпронием Тудитаном, сыном сенатора Марка Семпрония Тудитана, бывшего консулом двадцать четыре года назад, в 514 году, вместе с Гаем Клавдием Центоном, и я его знавал, когда он воевал в первый раз, потому что как раз в этом году началась война против галлов и лигуров… Да и ты, Нумерий, должен помнить консулат Тудитана, потому что именно в это время Луций Ливий Андроник, подражая греческой комедии и трагедии, начал устраивать регулярные театральные представления, и это как раз при Тудитане плебейские эдилы Марк и Луций, сыновья Публиция Маллеола, на майские календы, в двух шагах от Сибиллиных книг, чтобы устранить ущерб посевам, устроили флоралии, после того как воздвигли храм Флоры, возле Большого цирка, за деньги, поступившие от обложения налогом пастухов, и тогда же замостили взвоз на Авентинский холм, который с тех пор зовется Публициевым взвозом. Так вот, все эти дела происходили двадцать четыре года назад, когда консулом был Марк Семпроний Тудитан, отец того самого Публия Семпрония Тудитана, который под Каннами пробился через вражеские ряды. Так, возвращаясь к нему…

– Да, самое время тебе повернуть, трепло, – оборвал его Нумерий, снова наливая каленского в чашу, за время речи Мегелла опять опустевшую. – Тебе только дай волю, так ты от Семпрония Тудитана мимоходом готов добраться до Ромула, основателя города.

– Буду краток, скажу только, что раз уж те, кто пошел за Тудитаном, пробили себе дорогу, то она, разумеется, была бы куда шире, если бы дравшихся было больше. Значит, оставшиеся показали себя негодными солдатами, и я не знаю, какую пользу они принесли бы Республике, если бы их выкупили.

– Так посмотрим теперь, какими солдатами окажутся отпущенники и рабы, – проворчал Нумерий.

– А разве они не такие же люди, как мы?..

– Ого… конечно!.. И очень даже… – насмешливо забубнил Нумерий, а через мгновение опять буркнул: – Хорошенькие дела мы увидим, клянусь Венерой Эрицинской!

– Солдаты всегда хороши, когда отважны командиры, – вставил поучительно виттимарий.

– Вот именно!.. Рабы, обращенные в солдат, и вождь, доблестью подобный Варрону, – вот это нам и нужно, чтобы Ганнибал устроил пир на Капитолии еще до январских комиций, – ответил Нумерий.

– Э-э… да поможет тебе Юпитер! – воскликнул Курий Мегелл. – Разве восемь месяцев назад ты не был среди самых фанатичных и отчаянных его сторонников? Кто изменился, ты или Варрон?

– О, клянусь змеями эриний, зачем ты напоминаешь мне об этом? – взревел рассерженный Нумерий, с размаху грохнув кулаком по столу, да так, что стол закачался. – Тогда… тогда… я был прав… потому что верил… верил, что Варрон…

– Ну да, тогда ты верил, что Варрон победит, и считал его великим человеком, а теперь, когда не он победил, а его разбили, это уже не вчерашний Варрон.

– Это точно, клянусь трезубцем Нептуна! Скудоумец ты эдакий… Точно, сегодня он… больше не достоин уважения и любви! – возбужденно воскликнул Нумерий, чувствовавший себя прижатым к стенке простой и неумолимой логикой бравого плебея, а потому разозлившийся.

А Курий Мегелл, не сердясь на Нумерия и посмеиваясь над его раздражением, добавил:

– Я голосовал за Варрона не потому, что считал его равным Фурию Камиллу, Папирию Курсору или Лутацию Катуллу, а потому, что верил (хотя сегодня признаюсь: верил ошибочно): он в любом случае атакует Ганнибала, и не потому я сегодня осуждаю консула, даже не зная, выполнил он свой долг или нет, даже не разузнавая в точности, чему именно надо приписать каннский разгром – неосведомленности и малодушию Варрона или стечению обстоятельств, року, хитрости Ганнибала, превосходству его воинов и негодности наших.

Такой вот беседой были заняты Нумерий, Бибакул и Мегелл, а рядом с их столиком вели похожие разговоры другие посетители кавпоны Овдонция Руги, уже заполнившейся до предела, когда в трактир, через калитку, выходившую на Африканскую улицу, вошел Агастабал, одетый в простой воинский плащ сснум каштанового цвета, перепоясанный широким кожаным ремнем, к которому были прицеплены молоток, клещи и напильник; карфагенянин пересек зал, подошел к стойке, обменялся понимающими взглядами с хозяином и тихо сказал ему:

– Прошу прощения, добрый Овдонций, если я опоздал; я сейчас же пойду в подвал и сегодня же закончу свою работу.

И он вошел в комнатушку, где хранились амфоры и посуда, а также располагалась кухня, и спустился по приставной лестнице в подвал трактира.

А подвал оказался весьма обширным; там было несколько арок, высеченных в туфе. Под двумя из них, ближайшими к спустившемуся по лестнице человеку, были тесно составлены деревянные бочки, обитые железными обручами, и громадные терракотовые сосуды, в которых хранилось вино, поставляемое трактирщику Овдонцию Руге соседними виноделами.

Однако под другими арками, видневшимися с обеих сторон подвала, никакого вина не было, хотя именно для его хранения их и высекали.

Под одной из этих внутренних арок горел факел из скрученного со слоями воска папируса, который был укреплен над листом железа, вбитого во влажный туф; этот огонь, окруженный дымным облачком, немного освещал путь Агастабалу, а он, казалось, привык блуждать в этих подземных закоулках и шел очень решительно мимо арок, пока не добрался до более обширного сводчатого помещения, где собрались, очевидно, по тайному сговору, человек двадцать – в основном африканцы, судя по темному цвету кожи.

Это тесное убежище под низким сводом освещалось двумя факелами, похожими на упомянутый ранее; их держали в руках двое из собравшихся.

При появлении Агастабала все разговоры среди собравшихся прекратились.

– Привет, Агастабал, – сказали разом на пунийском языке двенадцать или четырнадцать нумидийцев и карфагенян, собравшихся в этом углу подвала.

– Приветствую тебя, о доблестный Агастабал, – сказал по-латински раб-самнит, сложенный словно Геркулес.

– Привет тебе, о Агастабал! – повторили еще шесть или семь голосов, принадлежащих италийским грекам и самнитам, которые плохо переносили рабство, а потому собрались в этом подвале.

– Привет всем, – ответил Агастабал на своей скверной латыни.

С минуту собравшиеся молчали, и взгляды всех рабов были обращены на Агастабала, который, казалось, собирался с мыслями; и вот он заговорил:

– Я припозднился с приходом сюда, потому что хотел дождаться решения сената. Эти сенаторы, друзья и товарищи по несчастью, пытаются скрыть от глаз смотрящего на них мира, от глаз Ганнибала свой страх, свое уныние, свою подавленность деяниями и решениями, которые будто бы демонстрируют величие души, показное презрение к опасности, наглую видимость провокации. Но вопреки всем эти внешним проявлениям, вдохновленным той жульнической политикой, которую эти ненавистные гордые римляне называют осторожностью и благоразумием отцов города, вопреки этому как сенат, так и народ дрожат от ужаса после кровавой бойни под Каннами; они чувствуют и знают, что Ганнибал победит, сровняв с землей эту кузницу беззаконий, этот воровской притон, который называется Римом. Сейчас, после решений сената, мне кажется, что нам не только можно, но и необходимо чем-нибудь помочь великому Ганнибалу в его славных делах против этого ненавистного города, которому каждый из собравшихся здесь – во имя своего народа, во имя массы рабов, которых он здесь представляет – обязан отомстить, выполнить данную клятву.

При этих словах Агастабал прервался. На него со сверкающими глазами, полуоткрыв рты, сосредоточенно и молчаливо, смотрели все собравшиеся в подземелье рабы.

Исковерканные плохим произношением, необтесанные слова карфагенянина ничуть не убавили притягательность его грубого варварского красноречия, весьма одушевляемого идущими от самого сердца мыслями.

– Я уже говорил вам, – добавил через несколько минут Агастабал, – и говорил много раз: здесь, в Риме, меня не покидает одна мысль – помогать, во всем помогать Ганнибалу в его разрушительной работе, пусть даже он не узнает об этом; здесь, посреди всевозможных опасностей и испытаний, меня поддерживает одна мысль: я, африканец, должен отомстить за ущерб, нанесенный Римом моей родине. Вот моя задача, мое предназначение; вот цель моих действий, моих слов, мыслей, устремлений, желаний. Увидеть разрушенный, сровненный с землей Рим, превращенный в груду развалин, – вот моя цель, что же до средств, то все они хороши, все полезны, все почтенны. По отношению к таким людям, которые ради своей победы воспользуются и хитростью, и обманом, и подлостью, не стоит колебаться в выборе средств; я гоню от себя щепетильность, и укоров совести у меня нет. Что же до смерти, которая вот уже два года висит над моей головой, то я ее не боюсь. Что такое умереть?.. Меня не пугает, если завтра меня раскроют, подвергнут пыткам, забьют палками, распнут на кресте… Я всем рискую ради всех. Моя цель – удача. Если же я не добьюсь успеха, то смерть для меня будет благодеянием, потому что она избавит меня от лицезрения триумфа наших ненавистных врагов.

Одобрительный, почти восхищенный шум встретил дикие слова гордого карфагенянина, речи которого вызвали энергичный взрыв глубоко скрытых в глубинах душ чувств, что было видно по выражениям лиц, жестам, голосам.

– Теперь, если одинаковая ненависть, одинаковые намерения бушуют в груди у каждого, о мои товарищи по несчастью, жертвы безудержной жадности и дикой жестокости римлян, если все вы готовы к действию, как и я, то слушайте, друзья мои: пришло время отважиться, пришел час выступать! Дерзнем.

– Дерзнем! – энергично выкрикнули несколько человек.

– За дело!.. За дело!.. – напористо поддержали их остальные.

– Теперь слушайте меня; буду краток, – сказал Агастабал, на черном лице которого и в черных маленьких глазках загорелись ярость гнева и желание отомстить и надежда на победу, – поэтому я скажу вам о вещах, которые вы мало знаете, хотя кое-что я уже рассказывал то одному, то другому из вас.

Он приостановился на мгновение; на всех лицах появилось выражение сосредоточенного внимания; все ждали продолжения речи Агастабала. И тот опять заговорил:

– Вот уже два года, как я с какой-то особой смелостью хожу по Риму, выдавая себя за вольноотпущенника выдуманного мною господина. До сих пор все шло хорошо, и я смог переправить великому Ганнибалу не одно полезное послание, сообщил не одну важную весть. Но мне пока не удалось привести в исполнение мой смелый, хотя и довольно простой план. А все почему? Из-за этого мерзкого Луция Кантилия, о котором я уже не раз говорил каждому из вас. Моя идея, моя мечта, моя цель, ради которой я приехал в Рим, была и останется неизменной, пока я не осуществлю ее, – и с непреодолимой, всепобеждающей силой железной воли он добавил: – Она состоит в том, чтобы похитить из храма Весты палладий. Терпением и упорством через шесть месяцев пребывания в этом подлом городе (а я тогда еще не знал никого из вас) мне удалось проникнуть за ограду храмового сада и даже сделаться другом одной из двух собак, охраняющих храм. Была глубокая ночь, я перелез через стенку, отделяющую сад весталок от Рощи Говорящего вещателя. Сторожевой пес молчал, я надеялся встретить одинокую слабую женщину, но наткнулся на крепкого молодца, который выхватил оружие и помешал мне похитить палладий. Этим роковым человеком, встретившимся на моем пути, был Луций Кантилий. Если бы он находился в храме в то ночное время на законном основании, мне пришел бы конец. На мое счастье, этот человек проник за ограду храма украдкой, так же, как и я. Если бы я раскрыл его, то в глазах преторов, народа, понтифика он стал бы нечестивцем и осквернителем – так же, как и я, если бы он вздумал раскрыть меня. Значит, на мое счастье, мы с ним были связаны нерасторжимыми узами и были приговорены молчать, моя попытка осталась в тайне, и я смог вынашивать дальше свою идею в надежде, что она когда-нибудь осуществится. Я продолжал наблюдать за окрестностями храма, и однажды ночью, хотя обеих сторожевых собак заменили, снова проник в сад. Я знал, что в эту ночь весталка Флорония, любовница Луция Кантилия, дежурить не будет, а следовательно, и он не придет ни в сам храм, ни в сад. Я снова забрался на стену и уже собирался спрыгнуть в сад, когда одна женщина, некая Волузия… К счастью, она умерла, когда неожиданно увидела своего вернувшегося сыночка, о котором ей сообщили, что он погиб в битве у Тразименского озера. Так вот, эта проклятая Волузия, которая в этот час молилась и колдовала в роще, увидев меня на верхушке стены, завопила об осквернении и стала громко звать на помощь, так что мне пришлось поспешно спуститься, а поскольку старуха продолжала кричать, я попытался заткнуть ей рот, да тут я услышал летящих с лаем собак, голоса рабов и вынужден был пуститься наутек. Женщина обо всем рассказала рабам, но те, не заметив ни лестницы, ни других следов человеческого присутствия, кроме как этой проклятой старухи, кажется, не очень-то ей поверили, а весталка Флорония, которая боялась, что этот вспугнутый человек мог быть ее Кантилием, постаралась высмеять рассказ Волузии. Но старуха захотела бы рассказать обо всем понтифику, а так как я схватил ее, то она меня разглядела и узнала бы; мне бы, вероятно, пришел конец, если бы не известие о тразименском разгроме. Оно помешало старухе немедленно обратиться к понтифику. И вот я, тайком наблюдавший за Волузией, забрался в ее дом; я хотел купить ее молчание за золото и решился убить ее, если бы мне это не удалось. И вот в это самое время возвращается ее сын вместе с Луцием Кантилием. От радости у старухи случился разрыв сердца, как я вам уже рассказывал, и проклятая женщина унесла мой секрет с собой в могилу. Что же до Кантилия, то он постоянно следил за мной, ходил по моим шагам и несомненно убил бы меня, если бы застиг врасплох. Однако и я шпионил за ним и старался подойти сзади, чтобы убить его. Наконец, как-то ночью в Мугонийском переулке мы устроили поединок. Я думал, что разделался с ним, хотя скажу вам, что самой малости ему не хватило прикончить меня, хотя под моим плащом и был панцирь. Кантилий, конечно, лучше владел кинжалом, да и был половчее меня. Он наверняка бы убил меня, если бы мне не удалось схватить рукой его клинок. Он перерезал мне все сухожилия на пальцах, искалечив мою руку.

При этих словах Агастабал показал собравшимся свою левую руку, пальцы которой были ужасно изогнуты и скрючены, так что даже пошевелить ими было невозможно.

Собравшиеся под сырым сводом подвала Овдонция Руги снова изумленно зашушукались, увидев эту искалеченную руку, лишний раз доказывавшую страсть и волю дикого африканца.

А тот после недолгого молчания продолжал:

– Столько раз я подумывал, не подкупить ли мне одного из рабов весталок, но, кроме того, что это преданнейшие понтифику и жрицам Весты люди, им так хорошо платят за службу, что было бы крайне трудно их совратить, если только вообще возможно. Я понимал, что, раскрыв одному из них свой план и получив отказ, навсегда закрою себе путь к цели. Сейчас я повторил вам все, что когда-то говорил то одному, то другому, хотя и не полностью. И это сделал я потому, что предлагаю вам пойти сегодня ночью в храм Весты и похитить палладий. Если нам это удастся, верховные боги отвернутся от Рима, а в душах римлян поселится такое уныние, такое глубокое отчаяние, что Ганнибалу легко будет проникнуть за стены города и сровнять его с землей. Если мы не воспользуемся эти моментом, столь удобным для нас, не используем состояние временного упадка сил, которое охватило этих ненавистных римлян после сокрушительного разгрома их легионов, тогда полная победа, улыбающаяся нам сейчас, ускользнет из наших рук. Римляне тверды и отважны, а решения, принятые сегодня сенатом, свидетельствуют о смелости, на которую они способны, и о вере в предназначение своей отчизны. Значит, мы должны действовать храбро и быстро.

Так сказал Агастабал и, поведя кругом черными зрачками, в которых светились ненависть и жажда мести, он ожидал ответа рабов; ответ был единодушным и бурным, полностью совпав с желаниями африканца.

Решили, что через час после полуночи Агастабал в сопровождении четырех других карфагенян придет в Рощу Говорящего вещателя, потом все пятеро перелезут в сад и проникнут в храм Весты, пытаясь похитить палладий, не делая лишнего шума, но готовые, если будет в том необходимость захватить его силой.

Остальные рабы расположатся в окрестностях Новой улицы и Священного Палатинского холма, чтобы прикрыть бегство своих друзей; четверо рабов будут ждать в лодке на Тибре, между храмом фортуны и устьем Клоаки Максимы, недалеко от Тригеминских ворот; они должны будут, поднявшись по реке, вывезти палладий из города, поскольку выйти через ворота было бы трудно в этот день: они были заперты, забаррикадированы и охранялись очень строго.

Когда обо всем договорились и обязанности были закреплены за каждым, Агастабал сказал:

– А теперь разделимся; вечер уже наступил, и в саду Овдонция Руги больше нет посетителей. Значит, большинство сможет осторожно выскользнуть через дверцу, выходящую в этот сад; остальные поднимутся по лестнице, по одному, через значительные промежутки времени, чтобы не вызывать подозрений. И помните все, что некоторые начинания заканчиваются успехом только тогда, когда их исполнители готовы на все… и прежде всего на смерть.

И Агастабал пожал руку всем рабам, одному за другим, обратившись к каждому с ободряющими словами, а потом поднялся по лестнице в маленькую комнатку с кухонным инвентарем, вышел в зал и, прощаясь с Овдонцием, сказал:

– Моя работа закончена; будь здоров, Овдонций Руга.

И исчез за дверью, выходившей на Африканскую улицу; пересекая зал, он услышал пятьдесят голосов посетителей кавпоны Сихея Зубастого, исходивших злобой к ненавистному карфагенянину, как они называли Ганнибала, и проклинавших его, приписывая его победы неумению консулов и подлости патрициев, большинство которых – так выкрикивал громче других опьяневший Нумерий – продались за африканское золото.

Агастабал вздрогнул, и издевательская усмешка тронула его толстые распухшие губы; он шел и цедил тихим голосом сквозь зубы африканскую песенку, пару фраз которой можно перевести так:

И храбрый лев бывает убит,

Когда свой дротик бросит нумид.

* * *

С той ночи, когда Опимия в порыве своей лихорадочной любви бросилась в объятия Луцию Кантилию, состояние души молодого римского всадника резко переменилось.

Он с юношеским пылом своих двадцати восьми лет, в кипении всех своих чувств зажегся упоительным, возбуждающим сладострастием, родившимся в нем от поцелуев распрекрасной весталки, предался всем восторгам, всем безумиям этой новой любви, которую он благословлял, когда оказывался в объятиях Опимии, но расставшись с девушкой, терзался и сетовал.

«Я, – не раз думал удачливый молодой человек, – любил Флоронию, и любовь к ней очень отличалась от чувства к Опимии. Флоронию я люблю не только из-за ее красоты, но и благодаря страстной сладости ее души, благодаря стольким достоинствам, стольким добродетелям, которые я успел познать в ней и оценить». И вот в такие моменты спокойных раздумий он чувствовал, что, поставленный выбирать между Флоронией и Опимией, он не будет сомневаться: Флорония – женщина его сердца. Но как же и почему же он не мог, не умел избавиться от чарующих объятий Опимии?.. Почему же, понимая и чувствуя, что он предает Флоронию, и очень несправедливо, испытывая даже угрызения совести от этого обмана, почему же он, почти вопреки себе самому, почти бессознательно, был вынужден чередовать часы своей таинственной ночной любви между одной и другой весталкой?..

Вот о чем Луций Кантилий часто спрашивал себя, вот какие размышления вызывали в глубине души горькие угрызения, вот какие мысли портили его существование, отравляли летучие часы счастья, которое выпадало ему каждую ночь во время тайных свиданий в храме Весты.

Много раз Луций Кантилий, особенно тогда, когда рядом с ним была Флорония, твердо решал, что больше не увидит Опимию, и клялся себе самому, что следующей ночью он проникнет в сад Весты только в часы дежурства Флоронии или, если она должна была стеречь огонь богини раньше Опимии, уходить сразу же после свидания с Флоронией и не возвращаться назад, как он часто делал прежде.

Но все эти добрые намерения, все эти твердые решения ставились под сомнение, как только он расставался с Флоронией, и полностью улетучивались, когда приходило время привести их в исполнение.

Тогда мало-помалу из самых глубин его сознания стал подниматься другой голос, который вначале нашептывал слова сострадания, но потом громко заговорил могучим языком страстей.

«Почему же он делает несчастной эту бедную Опимию, которая так беспредельно, так сильно, так пылко любит его?.. Зачем же он приносит столько зла несчастной девушке?.. А если она, без какой-либо его вины, безумно влюбилась в него, если ее, хотя он об этом и не догадывался, захватило глубокое чувство, которое он не может подпитывать, полностью игнорируя, если все это случилось, если все это существует, может ли он ломать жизнь юной весталки, хотя ее жизнь – и это было уже ясно – сведена полностью к огненно-пылкой любви?.. Мог ли он сделать несчастной ту, единственная вина которой заключалась в том, что она любит его?.. Любой мог бы осуждать Опимию, порицать – любой, но не он!.. И потом Опимия была такой прекрасной, такой жаркой, экспансивной… В ее поцелуях сокрыто столько сладострастия, столько небесного экстаза… что он не владеет своей душой, у него не хватает сил… нет… в конце концов он чувствует, что не может, ну, никак не может пропустить условленное свидание с нею…

«Скорее… вот… он сделает так… Этой ночью он будет с Опимией… и попытается убедить ее, чтобы она перестала тешить себя быстротечными снами, преступными опьянениями, толкающими на святотатство и на самое ужасное наказание, какое только может изобрести человеческий гнев. Да… он решился… Он пойдет… но в последний раз, и… да… он решил… так он и поступит…»

Так он и поступил, но от того, что он наобещал сам себе, ничего не осталось. И вот его жизнь превратилась в постоянную борьбу, и оттого он сделался задумчивым, печальным, насупленным. Его охватывали чары, которые осуждал разум; он знал верную дорогу, но не мог пойти по ней; в одно и то же время он хотел и не хотел; и среди всех этих колебаний он чувствовал, хотя и не смел себе в этом признаться, что у Флоронии он любил душевную красоту, тогда как в Опимии – красоту форм, что одна похитила его душу, тогда как другая опьяняла его чувства; одна любила глубоко, другая – пылко; чувства одной были благороднее, в другой по-юношески кипели страсти.

И такая борьба противоположных чувств и порывов происходила в них до того самого дня, когда Кантилию надо было ехать в Апулию, к своему легиону, в который он записался добровольно (так как был благородным и беспредельно преданным родине гражданином), присоединиться к своей когорте, однако он все откладывал да откладывал отъезд и собрался в дорогу только в первые дни мая.

В лагере мысли его метались между флоронией и Опимией. Вернувшись в Рим с упомянутым письмом консула Варрона, Кантилий, не задумываясь, хотя и не желая этого, увлеченный, так сказать, ходом событий, возобновил прежнюю жизнь.

Тем временем Флоронию постигла беда.

С конца мая она заметила в себе серьезные перемены: сначала она тешила себя надеждой, что обманулась, потом сомневалась, не верила фактам, все еще надеялась… пока окончательно не убедилась…

Она должна была стать матерью.

Это ужасное открытие, эта жуткая действительность ввергли ее в неописуемую тревогу.

Вскоре Флорония уже не сможет прятать свое падение: ее раскроют, осудят и заживо закопают!..

При этой мысли она задрожала всем телом, холод пробежал по сосудам, волосы на голове зашевелились, холодный пот выступил на лбу… и она упала в обморок. И тем не менее, впав в отчаянье, потерявшись в лабиринте безумных планов, бессмысленных дум, в том железном круге, сжимавшем ее судьбу, несчастная все еще надеялась.

На что надеялась?.. На кого надеялась?.. Она и сама не знала… Но Флорония чувствовала необходимость надежды, чтобы не размозжить себе голову об одну из колонн храма.

Кантилий уже десять дней, как вернулся, она видела его уже пять или шесть раз, она в душе готовилась открыть ему свое состояние… но не осмелилась это сделать. Наконец, вечером семнадцатого августа она решилась заговорить об этом и сказала.

Незадолго до полуночи Флорония беседовала с Луцием и, преодолев боязнь, сомнения, колебания, она в конце концов доверила ему тайну, от которой прежде времени поблекла ее красота, от которой безнадежно мучилась ее душа, от которой она гибла во цвете лет.

Луций Кантилий дико взвыл, и его рев эхом отразился от сводов храма; Флорония поспешила рукой закрыть ему рот, закинула ему руки за шею и застыла, безмолвно плача и упираясь головой ему в грудь.

Сообщение Флоронии подействовало на Кантилия словно удар меча, нанесенный изо всех сил по голове: оно полностью оглушило молодого человека. Так он и стоял очумелый, ничего не понимающий; в голове своей он ощущал полную пустоту; он был словно в бреду и не осознавал случившегося.

Флорония все еще плакала.

Так пролетела пара минут, Кантилий так и не очнулся, и тогда Флорония спросила слезливым и удрученным голосом:

– Ты ничего не хочешь ответить мне?.. Скажи хоть что-нибудь, о мой Кантилий…

– О чем?.. Про что?.. – бормотал молодой человек словно в беспамятстве, пытаясь встряхнуться и хоть как-то собраться с мыслями, если такое было возможно.

И через какое-то время, когда он наконец осознал сложившееся положение, он прошептал девушке с несказанной тревогой:

– Ах!.. ты мне сказала… но это верно?.. это действительно так?.. Ты не обманулась?.. Но что же теперь делать?.. Меня-то ничто не пугает… Я не боюсь умереть… Верь мне… Флорония!.. Это для меня не имеет никакого значения…

– А это должно иметь значение… Я не хочу, чтобы ты умирал! – волнуясь, перебила его девушка.

– Но ты… ты, – продолжал Кантилий одновременно с Флоронией, – что меня заботит… так это ты… Ты должна жить… Можно ли, чтобы кто-нибудь догадался, что ты собираешься стать матерью?.. А я… из-за меня… Моя хорошая, моя любимейшая Флорония… Ты для меня… О бедняжка!.. О моя Флорония!.. О моя Флорония!..

И он разразился мучительным плачем, потом, страстно обняв Флоронию в неописуемом приливе чувств, начал целовать ее лоб, глаза, рот в лихорадочном потоке объятий и поцелуев, вскрикивая прерывавшимся от рыданий голосом:

– О бедняжка!.. О бедная Флорония!.. из-за меня… по моей вине… по моей вине… О несчастная!.. О Флорония моя!.. моя!.. моя!..

Это был порыв любви, благодарности, преданности, жалости, перемешавшихся в сердце Кантилия и срывавшихся с губ в форме ласковых слов, превращавшихся в судорожные, нежнейшие, лихорадочные поцелуи.

Их Кантилию, как казалось, всегда было недостаточно, и он не переставал ласкать свою возлюбленную в порыве истинной страсти. И в это время ему пришли на ум маленькие неприятности, которые он мог доставлять Флоронии всякий раз, когда бывал холоден с ней; опасность, которой подвергалась любимая женщина, наполняла ему сердце такой невыразимо нежной, такой глубокой жалостью, что молодой человек продолжал плакать, проливая жгучие слезы.

В этот момент Опимия полностью исчезла из его ума, из его сердца.

Несколько минут влюбленные находились в объятиях, словно взаимно оберегая друг друга от общей опасности, угрожавшей обоим; наконец Флорония освободилась от объятий Кантилия и сказала:

– Ну, так что мы будем делать?..

– Пока еще не знаю… не могу решиться… Одно знаю, что я хочу спасти тебя… что я спасу тебя… любой ценой… даже ценой собственной жизни…

– Нет, Луций, нет; я не хочу спастись одна: или мы вместе спасемся, или вместе погибнем. А сейчас уходи; сюда придет Опимия, чтобы сменить меня у алтаря… Уходи, Луций, и возвращайся завтра, чтобы сказать мне, что ты решил.

– Да, я уйду… ты права; приближается полночь… Время летит… Прощай, моя божественная Флорония, – и он снова обнял ее и опять пылко расцеловал. – До завтрашнего вечера… Великие боги сжалятся над нами и подскажут мне какой-нибудь путь к спасению.

И Луций Кантилий ушел через проделанный им лаз в садовой стене; он пересек Рощу Говорящего вещателя и побрел наугад по римским улицам, погрузившись в свои тревожные думы, не разбирая направления, ничего не понимая, словно опьяневший или бредящий человек.

Через пять минут после ухода Луция Кантилия в храм вошла Опимия в сопровождении маленькой Муссидии, чтобы занять место Флоронии.

Дружба, еще более сердечная, чем в прошедшие годы, восстановилась между Опимией и Флоронией, с тех пор как первая из них убедилась, что владеет частью души молодого человека, которого они обе любили; хотя любовь Опимии к Кантилию была чувством абсолютного добровольного подчинения, полного посвящения себя самой обожаемому Нуме, образ которого в пылком воображении и страстном сердце Опимии, в ее глазах, ее чувствах, опьяненных зрением, в поцелуях принял Кантилий; и то влияние, воздействие, очарование, которые он оказывал на нее, были такими сильными, что он мог бы легко сделать девушку своей рабыней, если бы только она не была весталкой, а их святотатственной любви не надо было таиться в темноте.

Чувство абсолютной и неограниченной преданности, которое питала Опимия к Луцию Кантилию, появилось по двум причинам: во-первых, от неистовой и сверх меры страстной натуры Опимии, натуры, мешавшей ей испытать ощущение или загореться чувством, не отдавшись им всеми силами своего разума и своей души, не сделав это ощущение или это чувство центром и целью всей своей энергии, кипения своей крови, своих мыслей, своих действий; во-вторых, в силу обстоятельств, под влиянием которых эта ее страстная, всемогущая, безумная любовь возникла и развивалась в ее сердце.

Кантилий любил Флоронию и был ею любим, когда Опимия начала заглядываться на молодого секретаря верховного понтифика и обращать к нему свои мысли; пока она не сжала Луция Кантилия в своих объятиях, она вовсю терзалась от ревности; она жаждала того же, чем владела Флорония. Сердце молодого человека покорила Флорония, да и она была любима им, она была счастлива, и этого Опимии (девушке отнюдь не дурной, а скорее даже великодушной, но наделенной страстной душой) было достаточно, чтобы воспылать чувством зависти и ненависти к счастливой сопернице, но как только и ей удалось насладиться теми радостями, которые отведала Флорония, как только Опимия добилась этого счастья за счет Флоронии, она больше не требовала ничего другого, зависть и ненависть к сопернице перешли в привязанность, потому что Опимия испытывала и нечто напоминающее угрызения совести за поцелуи, украденные у Флоронии, и за ту часть чувства, которое она вырвала у любви, которую питал в своем сердце к одной Флоронии Луций Кантилий.

Опимия любила его, обожала, как она могла любить и обожать одного Нуму, поэтому она находила вполне естественным, что и другие женщины испытывают те же чувства к Луцию, которые родились в ней самой. Для нее, расположенной быть и бывшей счастливой, став кроткой и послушной служанкой обожаемого молодого человека, не имело никакого значения, что Кантилий делит свое чувство между нею и другой женщиной, ей достаточно было довольствоваться даже частью, лишь бы Кантилий чувствовал себя счастливым в ее объятиях. Ибо чувство полного подчинения удачливому Кантилию, которое испытывала Опимия, приняло форму одной идеи: опьянеть от восторгов, которые она ему доставляла, быть счастливой его счастьем.

И вот с того дня, когда Кантилий оценил ее поцелуи, она стала счастливой и снова оказалась доброй и любящей подругой Флоронии, которая, не зная о причинах такой перемены и не очень-то стараясь проникнуть в мысли и чувства Опимии, которую она считала порывистой, неистовой, странной, она обрадовалась возвращению прежнего расположения своей подруги, а о прочем не заботилась и причинами перемены поведения Опимии не интересовалась.

Сменив Флоронию у священного огня, Опимия заметила ее бледность и подавленное состояние; она заботливо спросила товарку, что ее тревожит, и как верная подруга выразила готовность помочь ей, в чем сможет.

Флорония, смущенно улыбнувшись, поблагодарила Опимию за ее предложение.

– Не думай, что я говорю так, как сказали бы другие; я говорю тебе искренне и повторяю, что готова на все ради тебя, и выполню то, что говорю.

– Спасибо тебе огромное, о моя Опимия, – ответила Флорония, обнимая подружку, – но мне ничего не надо… Я больна, мне надо выспаться.

– Тогда прощай, и пусть Морфей благосклонно витает вокруг твоей постели, – ответила Опимия.

И Флорония скрылась за дверцей, ведущей в атрий Весты.

Тем временем Муссидия с любопытством, свойственным подросткам, кружилась по всему храму, задерживаясь то тут, то там, рассматривая колонны, главный вход, лампы, свисавшие с потолка, алтарь, огромный шатер, скрытый серой завесой и казавшийся всякому разглядывавшему его внушительным и пугающим; увидев уходившую Флоронию, она сказала ей чистым серебристым голоском:

– Прощай, прекрасная и задумчивая Флорония.

Потом она подошла к Опимии, остававшейся у алтаря и погруженной в свои размышления, покусывая своими белейшими зубками маленькие розовые ноготки левой руки.

– Ты все еще на меня дуешься, о моя дорогая Опимия, из-за того, что я захотела остаться с тобой на эту ночь у алтаря?

И в самом деле, Муссидия, которая была доверена особым заботам Опимии с самого первого момента, как она была причислена к весталкам, настолько привязалась к темноволосой пылкой дочери Луция Опимия, что, можно сказать, была в нее буквально влюблена; она старалась следовать за ней всюду и всегда и часто звала ее спать рядом с собой, в своей собственной постели, а иногда выражала желание спать на кровати Опимии.

Впрочем, максима с большим удовлетворением смотрела на эти приятельские отношения, потому что именно таким образом Муссидия – которая своим пробудившимся умом, своим живым и веселым нравом, твердым и энергичным характером завоевала симпатии и любовь всех весталок – смогла бы в скором времени, совершенно не отдавая себе в этом отчета, сопровождая Опимию, привыкнуть к исполнению всех обязанностей своей новой и важной должности, к исполнению которой ее определила судьба.

И максима охотно потворствовала детским капризам Муссидии, которая почти всегда хотела быть вместе с Опимией. Так вот и произошло, что после упорного сопротивления, отказов Опимии – то под одним предлогом, то под другим – взять с собой Муссидию на ночное дежурство, что было бы Опимии крайне неприятно, потому что помешало бы ей обниматься с Луцием Кантилием, так вот получилось, что Фабия, несмотря на противодействие Опимии, одобрила желание Муссидии сопровождать свою наставницу в час галлициния, когда Опимия должна была занять место хранительницы священного огня.

Опимия, без сомнения, рассердилась на Муссидию, и, хотя она пыталась скрыть свой гнев, ей это плохо удавалось – возможно, оттого, что ее решительный, энергичный, бурный характер не даровал ей искусства притворяться.

Муссидии поэтому нетрудно было понять состояние своей наставницы, ибо, хотя ей еще не исполнилось и десяти лет, но она была рассудительной и смекалистой девочкой, да и по огонькам в глазах Опимии – которые она знала лучше любой другой весталки, потому что постоянно жила вместе с ней – она догадалась про ее раздражение.

– Ну, какое недовольство!.. Какая досада!.. – резко сказала Опимия и возмущенно взмахнула руками. – Что ты там говоришь про досаду?.. Ты страшная болтунья… и к тому же надоедливая и занудная девчонка!

– Ах, Опимия! – быстро ответила маленькая Муссидия кротким и печальным тоном, но с серьезностью, которую никто бы не предположил в ней. – Не думала я от тебя заслужить такие резкие слова… по такому невинному поводу… А сколько ты мне говорила про любовь, которую я к тебе испытываю… Не хочу надоедать тебе… Не хочу терять твоей любви из-за таких пустяков… Пойду к себе в комнатку и… и попытаюсь уснуть без тебя… Прощай, Опимия… и пусть боги улыбнутся тебе и всегда приносят тебе счастье!

Так говорила Муссидия, голос которой дрожал от волнения, а лицо ее сделалось бледным – такое впечатление произвели на нее слова Опимии; и, сказав это, она склонила светлую головку на грудь, затеребила ручками края суффибула, свисавшие вперед, а потом поплелась к двери, которая вела из храма в дом весталок.

– Куда ты сейчас идешь… куда? – спросила Опимия девочку еще рассерженным, но уже растроганным голосом, потому что простодушные и страстные слова Муссидии подействовали на нее.

– Я иду спать, чтобы не мешать тебе.

– Ну-ка иди сюда, глупышка. Так уж и нельзя встревожиться, нельзя носить в себе дурные мысли… Надо быть веселой и послушной, чтобы понравиться этой тиранше! Ну, иди сюда, капризуля.

– Ага! хочешь все обратить в шутку?.. Так я и знала, что ты не сможешь по-настоящему рассердиться на меня… Что же я такого сделала, чтобы вызвать твой гнев, моя добрая, моя любимейшая Опимия?.. Я так тебя люблю, так сильно, что и в самом деле не могу понять, почему ты разгневалась на меня?.. Чего же захотела я такого плохого?.. Я лишь хотела разделить с тобой ночное одиночество… Дежурство в эти часы, должно быть, такое грустное и скучное, не правда ли?.. И потом мне доставляет такое удовольствие стоять здесь с тобой, потому что в моей комнате так душно! Как же я могу оставаться здесь, если ты меня гонишь от себя?

Говоря так, с детской жеманностью и грацией, Муссидия возвращалась назад; она приблизилась к Опимии и позволила ей погладить свои руки.

Гнев прекрасной весталки был побежден; она наклонилась к Муссидии, обняла ее, поцеловала и сказала нежно, с любовью:

– Бедняжка… я не сержусь, нет… Я желаю тебе всего самого хорошего… Я всегда остаюсь твоей подругой… но… ты, моя прелестная Муссидия… не понимаешь… не можешь понять…

И она остановилась; она снова расцеловала девочку и добавила:

– Ты мне даже будешь помогать… когда я на минутку выйду в сад… подышать ночным ветерком, потому что мне что-то душно… Ты же останешься вместо меня охранять алтарь, смотреть, чтобы не погасло священное пламя, а если оно начнет угасать, ты сразу же позовешь меня… Не так ли, моя дорогая малышка?

– Да, конечно; я умею выполнять обязанности весталки, – сказала Муссидия, напуская на себя важность. И Опимия, еще раз поцеловав ее, вышла в сад. Она пошла в сторону лаза, откуда мог появиться Кантилий. Таков был их уговор (похожим образом он договорился и с Флоронией) на случай, если с одной из двух весталок окажется еще кто-то и будет опасно заходить в храм Весты.

В соответствии с уговором Опимия должна будет подойти к тому отверстию, из которого появляется Кантилий, и воткнуть в нескольких шагах от стены деревянный колышек.

Опимия воткнула этот колышек, потом посмотрела через стену в Рощу Говорящего вещателя, проверяя, не увидит ли она там Кантилия, а потом, разочарованная, грустная, расстроенная, вернулась в храм.

Едва она там оказалась, как Муссидия, к которой вернулись бодрость и веселье, сказала:

– Ну, теперь, Опимия, ты довольна, а я тоже хочу прогуляться на свежем воздухе… Здесь так душно!..

– Иди… иди… – ответила Опимия, опять становясь задумчивой.

– Я сейчас вернусь… Поняла?.. Сейчас вернусь.

И, сказав это, белокурая резвушка Муссидия, подпрыгивая, выбежала их храма в сад.

Едва оказавшись снаружи, она подняла взгляд на небо, по которому бежали подгоняемые свежим ветерком легкие-легкие, бесконечные волны бледных, светлых облачков, лишь кое-где позволявшие показаться куску темно-синего свода, на котором, дрожа, посверкивали звезды.

Муссидия открыла рот, чтобы лучше дышать и больше наслаждаться негой ветерка, шелестевшего в листве деревьев и, казалось, влюбленно ласкавшего лицо маленькой весталки, донося до нее сладкие запахи цветов, бальзамом наполнявшие воздух сада.

Муссидия, казалось, целиком погрузилась в боязливое созерцание этого сероватого, неизмеримого, бесконечного неба, содержавшего в своей беспредельности все божьи тайны. Это мрачное и печальное небо навеяло на девочку грусть и задумчивость, но вдруг она вздрогнула, услышав легкий топот по дорожке, совсем рядом с собой. Девочка повернулась, посмотрела в ту сторону и прежде еще, чем увидела, почувствовала огромного сторожевого пса, лизнувшего ей руку и ласково помахивавшего хвостом.

Муссидия погладила пса по голове, потрепала по спине и в сопровождении верного животного прошла по тропинке, на которой она прежде стояла и которая вела к круговой дорожке, бежавшей вдоль каменной ограды.

Когда девочка подошла к стене, отделявшей сад от Рощи Говорящего вещателя, она услышала – или ей показалось, что она слышит – приглушенное гудение голосов между деревьев за стеной.

Подзуживаемая любопытством, она попыталась забраться на ступеньки, образовавшиеся за счет разрушения камней ветхой стены, у которой на большом протяжении даже осыпалась штукатурка. Со стороны сада Весты стена была ниже, не больше половины человеческого роста (со стороны рощи стена, правда, была повыше: около двух с половиной метров), но и это было слишком высоко для маленькой Муссидии, головка которой достигала только до края стены, так что она, не карабкаясь, не могла бы наблюдать за нижележащей рощей.

Пока маленькая весталка сосредоточилась на этой нелегкой операции, сторожевой пес насторожил уши, повернул морду к стене, два или три раза глухо заворчал и вдруг залился бешеным лаем.

В этот самый момент Муссидии показалось, что она слышит шум отодвигаемых камней почти у своих ног. Она спустилась с каменной ступеньки, на которую уже успела забраться, посмотрела вниз и увидела, как из стены исчезают камни в почти совсем скрытом травами месте и, как по волшебству, открывается широкая дыра, а в это самое время к этой дыре с яростным, бешеным лаем кинулся огромный сторожевой пес.

Хотя Муссидии было совсем немного лет, она и не подумала бежать, а, побледнев как воск, закричала изо всех сил:

– На помощь… рабы!.. На помощь!.. Сестра, на помощь!..

Ее звенящий серебряный голос перекрывал собачий лай.

Муссидия услышала, как за стеной раздались тихие проклятия, ругательства, беспорядочные фразы, среди которых она смогла различить:

– Отступать нам нельзя… Стойте, ради ваших богов!

Все вышеописанное случилось за какие-то секунды, и, пока люди, пытавшиеся проникнуть в сад Весты, полностью освободили от камней отверстие, через которое они собирались пролезть в сад, пес уже выскочил через него в Рощу Говорящего вещателя, но едва он оказался там, как Муссидия услышала громкий собачий вой, за ним рычание, скулеж и… короткий хрип… и… больше ничего не было слышно.

– На помощь!.. На помощь!.. Спасите палладий и пламя Весты! – закричала Муссидия, которая побледнела еще больше, поняв, что собаку убили.

И она пустилась во всю прыть к мельнице, где жили рабы.

Но вскоре она услышала за собой топот бежавшего за нею мужчины… Девочка закричала еще громче и прибавила скорость, но топот слышался все ближе, преследователь уже настиг ее, как вдруг он сделал неосторожный шаг и споткнулся о корень виноградной лозы, протянувшийся от соседней шпалеры, стебель лозы обвил ноги преследовавшего Муссидию человека, и тот грохнулся на землю. Тем временем другая псина, услышав лай садового сторожа, пришла ему на помощь. За псом прибежала Опимия, которая, вся дрожа, представила, что это Луций Кантилий, не заметив ее сигнала, пролез в сад и испугал Муссидию, и поспешила на место, где разыгрывалась ночная драма.

Пес примчался к Муссидии и бросился сверху на лежащего Агастабала, ухватил его зубами за левое предплечье и прилагал все усилия, чтобы добраться до его горла, так что карфагенянин, хотя и вооруженный кинжалом, с трудом защищался от озлобленного животного.

Муссидия остановилась, обернулась и, запыхавшись, закричала зверю:

– Души его, Мелеагр… держи его… держи… Мелеагр.

– Что здесь случилось?.. – спросила, переводя дыхание, Опимия, подбежавшая как раз в тот момент, когда Мелеагр рвал одежду и плоть Агастабала, который, в свою очередь, размахивал кинжалом и нанес два удара в собачье тело.

Увидев, что распростертый на земле мужчина не похож на Кантилия, Опимия удовлетворенно вздохнула и тоже принялась призывать во весь голос на помощь.

Другие заговорщики, проникшие в сад за Агастабалом, подбежали к тому месту, где он боролся со сторожевым псом, и освободили его от клыков верного животного, а оно, пораженное еще не раз ударами клинка, вскоре вытянулось, окровавленное, на земле, коротко и тоскливо заскулило и тут же испустило дух.

Но в это самое время дверь мельницы, возле которой укрылись обе дрожащие весталки, распахнулась, из нее выскочили пятеро полуодетых рабов, однако же вооруженных топорами и мечами, а у выхода из кладовых священного инвентаря показались кричащие Фабия, Лепила, Сервилия и Флорония.

Агастабал, едва поднявшись, выругался на своем наречии:

– Ах, клянусь богами ада… Нам не повезло… Проклятые собаки!..

– Пора бежать! – выкрикнул один из сообщников Агастабала.

– Бежать и во весь дух! – ответил Агастабал.

И быстрее, чем об этом говорится, карфагенянин и его преследователи достигли стены сада. Храмовые рабы посылали им вслед проклятия. Уже не было времени лезть в ту дырку, через которую грабители попали в сад.

Перебраться через стенку и скрыться в роще было делом нескольких секунд. Рабы, подбежавшие на десять шагов к стене, услышали глухой шум последовательных падений пяти тел, потом раздался резкий, болезненный, очень громкий крик… Потом наступила тишина.

Глава VIII. Любовь Кантилия к родине вызывает катастрофу

День спустя после событий, о которых рассказывалось в конце предыдущей главы, около первого часа терции (около 10 часов утра) римляне огромными толпами тянулись за Капенские ворота навстречу консулу Гаю Теренцию Варрону. Тот, передав в руки претора Марка Клавдия Марцелла, согласно декрету сената, командование над остатками армии, которые он сумел собрать после разгрома под Каннами, прибыл в Рим, чтобы предстать перед судом сограждан, а также исполнять обязанности первого магистрата города.

Разумеется, народ шел навстречу консулу с настроениями, далеко не благоприятными для магистрата; больше всего такие настроения были распространены среди плебеев. Консула уже не защищали с жаром, он уже не был фаворитом выборов; слышались громкие голоса, его осуждавшие, раздавались злобные насмешки и гневные выкрики в адрес Варрона, которого без обиняков называли невежественным, самонадеянным, трусливым и считали чуть ли не предателем.

Конечно, у Варрона хватало и защитников, и надо сказать к чести патрицианского сословия, которое наиболее резко выступало против Варрона на выборах, именно среди патрициев в этот день появились самые горячие его защитники; они открыто выступали против осуждения консула в любой форме за его поведение и перед битвой, и во время нее, и – тем более – после разгрома. Они даже громко расхваливали и одобряли его энергию и достойную манеру держаться.

В начале дня Варрон, предваряемый двенадцатью ликторами и сопровождаемый своими контуберналами, бледный, меланхоличный и довольно взволнованный, появился в Роще камен, расположенной примерно в полумиле от Капенских ворот, которую народная традиция выбрала местом таинственных бесед Нумы Помпилия с нимфой Эгерией, и там остановился: у него не было сил въехать в город сразу.

Туда очень скоро прибыли самые близкие его друзья, родственники и жена Лициния. Все они ободряли его и уговаривали перестать бояться за свою жизнь.

– Из-за своей чести боюсь я гнева патрициев, из-за своей репутации… а вовсе не из страха за жизнь, – сказал дрожащим от боли голосом консул. – Разве не понимаете вы, что, если я буду обвинен и даже осужден, то теми же самыми людьми, которые возвели меня на консульство?.. Непостоянство и переменчивость нашего плебса, избравшего меня, потому что он желал битвы с Ганнибалом, теперь, когда я сразился с врагом и наши легионы, конечно, не по моей вине были разбиты, приведут к тому, что я буду осужден за общую вину.

– Нет, Теренций, нет! Этого не произойдет, – сказала Лициния, сжимая руку мужа и порывисто поднося ее к своему сердцу. – Знай, что сенаторы, и прежде всего Фабий Максим, открыто и громко одобряют твое поведение и считают пустыми крики безумных плебеев, для которых ты столько сделал и не верить которым я всегда тебя призывала.

Пока Лициния говорила таким образом со своим мужем, вышедшая из Капенских ворот толпа приблизилась и разошлась вокруг рощи с беседкой камен, куда вошли двенадцать ликторов, твердо решивших отыскать консула.

В этой мешанине людей всех сословий и состояний каждый говорил о своем, бросал обрывки фраз, притом из уст плебеев вырывались далеко не самые умные изречения.

– Надо бы найти народного трибуна, чтобы он обвинил перед нами этого труса Варрона! – крикнул какой-то оборванец, шедший вместе с толстым и коренастым Курием Мегеллом, румяным Нумерием и помощником жреца Гаем Бибуланом, вечными бездельниками, а поэтому не пропускающими ни одного мало-мальски значительного сборища.

– Называть его трусом, по-моему, слишком мягко, – сказал веспиллон, шедший в нескольких шагах перед Нумерием, Мегеллом и их товарищами, повернувшись к произнесшему предыдущую фразу оборванцу.

– Надо бы назвать его изменником? – спросил тот у могильщика.

– Кто знает?.. Только он на самом деле – предатель, клянусь всеми богами неба и преисподней. С восьмидесятью тысячами не проигрывают битву врагу, у которого всего сорок пять тысяч человек, если только не хотят этого.

– Говорят про пыль, запорошившую глаза наших солдат! – воскликнул Нумерий. – Про золотую пыль, которую Ганнибал сумел насыпать в кошелек Варрону… Вот о какой пыли нужно говорить.

– А у тебя умный и смелый язык, гражданин, – сказал веспиллон Нумерию.

– И подумать только: две трети этой слепой и бестолковой толпы идет навстречу Гаю Теренцию, чтобы приветствовать его, и нисколько не беспокоится состоянием родной земли.

– Я бы даже предложил устроить ему овацию, – сказал с едким сарказмом могильщик.

– Давайте уж лучше устроим ему триумф! – иронично вставил какой-то пьянчуга.

– А вас, клянусь Гемониями, надо бы бросить в грязь Клоаки, злые и безумные граждане… Да что я говорю о гражданах!.. Вас бы следовало назвать прозелитами и шпионами Ганнибала.

Так прогремел резкий и суровый голос Марка Ливия Салинатора, поспешавшего вместе с толпой и в этот миг оказавшегося рядом с Нумерием и его друзьями.

– Клянусь богами! Ты над нами глумишься! – возмутился Нумерий. – А на это у тебя нет права, Марк Ливии.

– Да, у меня не было такого права, но вы его дали мне в тот день, когда несправедливо приговорили меня к штрафу за иллирийскую добычу; да, у меня не было такого права, но вы мне его дали в тот день, когда вы, именно вы, бессмысленно орущие про измену и предателей, проголосовали за декрет, ограничивающий власть Фабия Максима, а потом избрали консулом Гая Теренция Варрона; да, у меня не было такого права, скверные граждане, и вы мне его даете сейчас, когда пытаетесь оживить подозрения и раздувать разногласия, когда родина оказалась в опасности, сейчас, когда выступаете, словно пьяные комедианты, против того, ради избрания которого консулом вы перевернули вверх дном весь город, сейчас, когда вы, после того как подталкивали Варрона безумными криками в битву, обвиняете его в том, что ему изменила удача!.. Я был и остаюсь противником Варрона, но склоняю голову перед консулом, который не потерял надежду в спасение родины, как это сделали вы, проклятые нытики!

И, произнеся громким и взволнованным голосом эту речь, Марк Ливии провел правой рукой по своей длинной запущенной бороде, а левой закинул за плечо конец своей грязной тоги и отошел от приумолкшего и смущенного Нумерия и его друзей, которые, кроме того, что почувствовали себя неправыми, и это помешало им должным образом ответить на оскорбительные слова Салинатора, испытывали к нему почтение, которое римский плебс, несмотря на все свои крики, всегда питал к консулярам.

А Марк Ливии, пройдя вперед, невежливо расталкивая Толпу и все время бормоча колкости, достиг группы граждан, один из которых, человек лет пятидесяти, колбасник, известный более своими остротами, чем сосисками, как раз в эту минуту говорил своим друзьям, шедшим рядом с ним:

– А с другой стороны, разгром под Каннами никого не должен удивлять: ведь войска находились во власти мясника. Вспомнив свою прежнюю профессию, он повел наших солдат, как быков на бойню.

Взрыв смеха встретил эту оскорбительную шутку.

– Жаль, – крикнул Марк Ливии Салинатор, – что тебя там не было, Вендиций; ты бы собрал всю кровь и стал бы на ней делать кровяные паштеты куда лучше тех, что продаются сейчас в твоей лавке.

Новый взрыв смеха, еще более громкий, раздался со всех сторон; на этот раз – в адрес незадачливого колбасника, встретившего достойную отповедь.

Однако Марк Ливии не смеялся, а с выражением гнева на лице прошел дальше и очень скоро оказался в более густой толпе, собравшейся около почти девяти десятков сенаторов, которые вместе с преторами, народными трибунами, эдилами и всеми другими магистратами шли приветствовать консула, вернувшегося в Рим.

Вскоре он оказался возле Фабия Максима, шедшего вместе со старейшиной сената Спурием Карвилием Максимом, преторами Филом и Матоном.

– Кроме того, Варрон, – говорил спокойным и ясным голосом великий Медлитель, продолжая начатый разговор, – как я вам уже говорил, не виноват в том, что он начал сражение, ибо в этом виноват весь Рим, не считая меня и немногих других. Кроме того, он не виноват в трусости, потому что дрался он по-римски, насколько верно то, что крыло, которым он командовал, последним уступило неприятелю[131]. Кроме того, надо учесть, что он вел себя достойно после разгрома, который следует объяснить скорее неблагоприятной фортуной, чем его ошибками. Поэтому я думаю, что его не надо обвинять в происшедшем, а для того чтобы поднять дух ужасно подавленных граждан, чтобы показать врагу, насколько велики наши рассудительность и выдержка, чтобы искоренить причины внутренних раздоров в городе, я полагал и полагаю уместным и полезным для родины встретить консула с почетом.

Так говорил Фабий, а Карвилий, Матон и Фил соглашались с его словами.

Сенаторы между тем дошли до Рощи камен, откуда предупрежденный о приближении священного шествия Варрон вышел с сильно побледневшим лицом и поникшей на грудь головой, проявляя во всех своих движениях крайнюю покорность. Он ощутил, что не лишен своих обязанностей консула и гражданина. Тем не менее он понимал, что оказанные ему почести совсем не соответствуют тем печальным обстоятельствам, в которых он возвращался в Рим.

Едва завидев консула, Спурий Карвилий Максим, Фабий, Матон, Фил, все сенаторы, трибуны, эдилы и магистраты приблизились к нему, а он, робко поглядев на Фабия Максима, протянул ему правую руку, которую Медлитель сразу же пожал, и Варрон сказал глухим голосом:

– Ох, Фабий, какую победу одержал ты над моей смелостью, какую…

– Не будем говорить об этом, Теренций; ты здоров и ты достойно вел себя – этого мне достаточно. А теперь послушай, что говорит тебе римский сенат устами своего старейшины Карвилия.

– Сенат и римский народ, о Гай Теренций Варрон, – начал с благодушным лицом Спурий Карвилий Максим, – приветствуют тебя и благодарят тебя, что ты после такой неудачи не потерял надежду на спасение города и вернулся, чтобы принять на себя правление, повернуться к законам, и гражданам и помочь им восстановиться[132].

Этот прием, эти слова от лица тех, кто были его самыми ожесточенными противниками, тронули Варрона до слез, он не сумел сдержать их, и слезинки покатились по щекам. Дрожащим, сильно взволнованным голосом он ответил:

– У меня… нет… нет слов… чтобы поблагодарить сенат и римский народ… за то… что он захотел поддержать… гражданина, столь же преданного родине, сколь и несчастливого… в тот момент… в момент высочайшего напряжения для него… Вы великодушны, и я вас благодарю.

Светлая и спокойная радость просияла на его лице, по которому все еще продолжали течь слезы. Гай Теренций Варрон приблизился к сенаторам и, пожимая каждому из них руку, снова искренне и сердечно выразил всем свою благодарность. Ему предложили занять почетное место между Карвилием и Фабием Максимом, перед ним расположились ликторы, и он вступил в город при шумных и дружеских приветствиях большей части горожан. Потом он направился вместе с сенаторами в Гостилиеву курию, где должно было состояться чрезвычайное заседание сената.

Сенаторы порасспросили консула и выслушали подробное сообщение об истинном положении дел, а потом решили, что следует назначить диктатора, который бы позаботился о судьбах оказавшейся на краю гибели Республики.

Едва такое предложение было принято, многие сенаторы стали высказываться в том смысле, что эту должность следует доверить самому консулу, Гаю Теренцию Варрону. Большинство сенаторов было за это предложение, но тогда поднялся Варрон и среди всеобщего молчания произнес:

– Премного благодарен за то, что вы с великодушием, достойным только римского сената, с такой доброжелательностью приняли меня; и еще раз благодарю вас от всего сердца; но принять столь высокую должность я не смогу. Вы должны доверить ее другим, более достойным и более удачливым; тем самым вы, кстати, поднимете дух граждан, для которых мрачным предзнаменованием стала бы передача всех властных полномочий полководцу, одно имя которого – из-за случившегося несчастья – вечно будет связано с самой крупной катастрофой, которая до сей поры поражала Республику[133]!

Все сенаторы очень хвалили мудрые слова Варрона и высокую должность, по совету того же консула Варрона, который по закону имел право назначать диктатора, был выдвинут патриций-консуляр Марк Юний Пера, который объявил, что назначает своим начальником кавалерии плебея Тиберия Семпрония Гракха.

Когда сенат разошелся, до рассвета оставалось еще три часа, и верховный понтифик Публий Корнелий Лентул, выйдя из курии, узнал, что минувшей ночью неизвестные злодеи с неясной, но явно преступной целью пытались проникнуть за ограду сада Весты.

Эта новость, а также известие о почетной встрече консула Гая Теренция Варрона стали в ту ночь предметом всеобщих обсуждений людей, столпившихся на форуме и площади Комиций, а также тех, кто с вечера засел в многочисленных полонах, кавпонах, термополиях, энополиях, ганеях и других злачных местах города.

Верховный понтифик быстро направился к храму Весты, чтобы справиться у максимы о всех подробностях совершенного святотатства и принять меры, которые предотвратили бы повторение столь горестного события.

Луций Кантилий, проблуждав всю ночь напролет, вернулся на рассвете к себе домой, в окрестности Велабра, совершенно не зная, что делать для спасения Флоронии. На следующий день, к полудню, он пошел к знаменитому врачу Аркагату, чтобы купить у него за хорошую цену тайное средство, которое – как он надеялся – могло бы навсегда скрыть от глаз весталок и верховного понтифика положение любимой женщины.

Потом он спустился на Форум и, встретившись кое с кем из своих друзей, узнал от них о прибытии консула Варрона и о таинственной попытке проникнуть в храм Весты.

При этой новости Луций Кантилий побледнел и, сильно волнуясь, попросил рассказать подробности.

– Не знаю я ничего, кроме того, что тебе рассказал, – ответил молодой патриций, к которому обратился Кантилий. – Знаю только, что пришли в ужас все те граждане Рима, кто чтит религию предков и верит в спасение родины, пенаты и палладий которой хранятся в храме Весты.

Кантилий склонил голову, помрачнел и сделался задумчивым.

– А если те, кто пытался проникнуть в храм, нацелились не на похищение весталок, не на насилие над ними, а хотели украсть именно священный палладий? – сказал после некоторого раздумья старый всадник, друживший с отцом Кантилия.

– Да, они хотели украсть палладий, – рассеянно ответил Луций, все еще не выходивший из задумчивости.

– Да что ты об этом знаешь? – спросил кто-то.

– Кантилий, ты, может, что-то знаешь? – добавил другой.

– Скажи нам, что тебе известно… Может, ты знаешь этих святотатцев или догадываешься, кто бы мог это сделать? – попросил третий.

Вопросы эти, раздавшиеся одновременно и поспешно, привели Луция Кантилия в себя, и он понял, что поступил очень неосторожно.

Молодой человек покраснел, вздрогнул и, плохо скрывая смущение, скорее забормотал, чем стал отвечать:

– Но… я ничего не знаю. Я… говорил… сказал так, потому что мне кажется более естественным, чтобы злодеи проникли в храм Весты за святынями, там хранящимися, а не из-за весталок, их стерегущих.

– Значит, враги уже проникли в самый Рим? – спросил, заметно бледнея, старый всадник.

– А если ты что-то знаешь, то почему не бежишь к верховному понтифику, к претору, чтобы рассказать о виновных?

– Но я же ничего не знаю, повторяю, клянусь молнией Юпитера Громовержца, – резко сказал Кантилий, отвергая предположения тех, кто уже начал делать выводы из слов, сорвавшихся с его губ. – Если бы я хоть что-нибудь знал об этой тайне, думаю, вы мне поверите, что мне не надо было бы вашего понукания, дабы пойти и рассказать обо всем магистратам.

– Конечно!

– Нам показалось, что ты сказал…

– Хватит. Посмотрим, удастся ли верховному понтифику раскрыть что-нибудь.

– Будем надеяться!

– Прощай, Кантилий.

– Прощайте все, – сказал Луций и, расставшись с ними, пошел было к курии, но, сделав всего несколько шагов в этом направлении, свернул к площади Комиций, а в конце концов, решительно и энергично взмахнув правой рукой, свернул на Этрусскую улицу и скорым шагом направился домой; пробыв там очень недолго, он снова вышел на улицу в обществе освобожденного раба, оставшегося жить в семье, и двух молодых, сильных и проворных рабов. Вернувшись на Этрусскую улицу, он в задумчивости медленно двинулся по ней в компании вольноотпущенника, а в нескольких шагах за ними следовали рабы. Кантилий повернул на Янусову улицу, и тогда отпущенник приказал обоим рабам следовать за собой и продолжал спускаться по Этрусскому переулку к Форуму.

Кантилий же, пройдя несколько шагов по Янусовой улице, задержался перед скромной лавчонкой красильщика, потом вошел туда и, спустившись на три ступеньки, оказался перед хозяином.

– Здравствуй, здравствуй, и пусть боги покровительствуют тебе. Чем могу быть полезен тебе, о доблестный Луций Кантилий?

Так спросил у молодого всадника красильщик, мужчина сорока восьми лет, низкий, толстый, сильный, с лицом честного и порядочного человека.

– Ты мне можешь оказать большую услугу, о добрый Танфилий, тем более что она ничего тебе не будет стоить.

– Да если бы она даже причинила мне неудобства или ввела в большие расходы, то что с того? – экспансивно сказал Танфилий, предлагая гостю табурет. – Разве я не родился рабом в твоем доме?.. Разве я не был отпущен на свободу добротой твоего родителя?.. Разве тем малым благосостоянием, которого я достиг, не обязан я протекции дома Кантилиев?.. Приказывай, приказывай, о Луций, я возблагодарю богов, которые дали мне сегодня возможность оказать тебе хоть какую-то услугу.

Так говорил Танфилий, и Кантилий в немногих словах раскрыл ему свою душу; ему надо вымазать лицо черной краской, надеть на себя платье раба, но все это надо сделать в большой тайне.

Танфилий от всего сердца согласился помогать Луцию Кантилию, и тот, четверть часа спустя, вышел из лавки полностью преображенным. Лицо, шея, руки приобрели темную окраску, среднюю между цветом железа и сажи; одет он был в грубошерстный темный плащ, голову прикрывал пегас, под который он спрятал волосы. В таком виде он был неузнаваем. Кантилий повернул с Янусовой улицы в Этрусский переулок и, спустившись по нему, присоединился к вольноотпущеннику, который поджидал его вместе с рабами на углу, образованном переулком с Форумом, недалеко от площади Комиций. Оттуда Кантилий с одним из рабов отправился к Табернольской улице, а полусотне шагов за ними шли отпущенник и другой раб. Шли они быстрым шагом и вскоре миновали Церолиенскую курию и Субуру, откуда можно было попасть на Эсквилинский форум.

Оттуда все время сопровождаемый своими спутниками, пробегая одну за другой все улочки, пересекавшие Эсквилинский район, он посетил все ганеи, все лавки, где продавали питье и еду в этом грязном и людном районе.

Кантилий искал Агастабала, и чем больше он желал найти его, чем настойчивее спрашивал о нем, тем меньше ему удавалось напасть на его след. К началу ноны (три часа пополудни) Кантилий обежал почти весь Эсквилин и уже почти отчаялся отыскать карфагенянина, когда увидел, как из одной грязной, задымленной ганеи вышел Агастабал в компании двух других нумидийцев. Едва Кантилий заметил их, он быстро прошептал несколько слов рабу, потом скорым шагом пошел по следам Агастабала и, оказавшись возле жалкой лавки колбасника, вошел туда и попросил соленой рыбы.

Вольноотпущенник и другой раб видели, как Кантилий, подмигнув им, вошел в лавку, и остановились, вступив в оживленную беседу, видимо, по важным для них вопросам.

Агастабал и два шедших с ним нумидийца бодрым шагом вышли из этой улочки, направляясь к Каринам. Раб, бывший раньше при Кантилии, следовал за ними на небольшом расстоянии, еще дальше, шагах в тридцати шли отпущенник и второй раб. Кантилий вышел из колбасной со сверкавшим радостью и надеждой взором и пошел по следам своих людей.

Вскоре три африканца пересекли Карины, спустились к Церолиенской курии, а оттуда, повернув в Африканскую улицу, исчезли в кавпоне Сихея Зубастого, куда сразу же после них вошел и раб Луция Кантилия, который очень быстро присоединился к своему невольнику вместе с вольноотпущенником и другим рабом.

Кавпона Овдонция Руги в этот час была переполнена, за столами не осталось ни одного свободного места.

Раб, следовавший за Агастабалом и нумидийцами, увидел, как они исчезли за дверцей, ведущей на кухню, и тоже хотел войти туда, но Овдонций Руга крикнул ему, что это кухня и туда могут входить только его самые близкие друзья, а раб пусть убирается в сад, и кивком указал ему место.

Раб, однако, все время, пока говорил хозяин, уголком глаза следил за Агастабалом и нумидийцами, которые по приставной лестнице один за другим спустились в подвал.

Раб Кантилия, впрочем, сделал вид, что не обратил на это внимания и, поблагодарив хозяина, спустился в сад, в длину и ширину раза в два больше помещения самого трактира, в котором стояли грубо сколоченные столы и тумбы из травертина, на которых нашли себе место те, кто развлекался игрой в кости, наслаждаясь каленским вином Овдонция и одновременно пытаясь заполучить благосклонность фортуны. Из зелени на участке, который Овдонций называл садом, виднелись парочка деревьев да навес из вьющихся растений. Пожалуй, претензии Овдонция включали в себя еще заросли плюща, крапивы и прочих сорных трав, взбиравшихся даже на ограду и почти полностью прикрывавших ее.

В саду расположились две группки плебеев, занятых игрой в кости, каждый бросок которых они сопровождали комментариями, руганью и обильными возлияниями.

Раб Кантилия сел на обломок травертина, стоявший у самого отдаленного от игравших стола, приютившегося в правом внутреннем углу от входившего в сад. Надо сказать, что в глубине сада была еще маленькая калитка, которая выходила в узенькую параллельную Африканской улочку, которая вела с Эсквилина к Табернольской улице. Раб расположился лицом к калитке, а спиной – к внутренней стене и к месту, из которого хозяин мог бы за ним наблюдать из таверны.

Вскоре подошли отпущенник, другой раб и Кантилий, расположившись вокруг стола, занятого первым рабом.

Луций огляделся и, не увидев трех африканцев, спросил вполголоса раба:

– Ну, Апроний, куда же они скрылись?

Апроний вкратце рассказал хозяину о том, что видел. Кантилий немного подумал, потом повернулся к отпущеннику и сказал:

– Придется тебе, мой добрый Мендеций, вернуться вместе с Юлианом внутрь этой кавпоны. Там вы закажете вина и будете пить его маленькими глотками, стоя возле выхода из кухни, чтобы те не сбежали.

– Я исполню любое твое желание, мой добрый хозяин, – ответил Мендеций Кантилию, сыну своего прежнего хозяина, отпустившего его на свободу, – а если в трактире произойдет что-либо важное для твоих намерений, я пошлю Юлиана сообщить тебе об этом.

Они вернулись в кавпону и остановились возле стойки Овдонция Руги; Мендеций заказал вина, и, перебрасываясь шутками, они стали его пить.

А Кантилий выложил на стол купленную им рыбу, попросил секстарий вина, хлеб и принялся вместе с Алронием за еду; раб, впрочем, ел с большим аппетитом.

Не прошло и десяти минут, как с улочки в сад вошли два раба, трудившиеся на укладке стен, неся с собой ведро с известью и мастерки, и подошли близко к столу, за которым сидели Луций и Апроний; потом они прошли еще дальше, к стене, ткнулись в дверцу, полуприкрытую разросшимися травами, и исчезли за ней. Кантилий широко раскрыл глаза при виде этого, да так и остался с остекленевшими зрачками, устремив взгляд в открывшийся проход и глубоко задумавшись.

Хотя в его душу и закралось подозрение, что бы это мог быть за коридор, Кантилий решил еще немного подумать о последних событиях. Он рассеянно, отпивая свое каленское, думал об ужасе положения и об опасности, нависшей над Флоронией, а также об угрозе самому существованию родины.

С того самого мгновения, как он услышал о попытке вторжения в храм Весты, в душе его шла мучительная, тяжелая, ужасная борьба, которая расслабила бы любую волю, сломала бы любое сердце, каким бы крепким и энергичным оно не было.

Он понял, что Агастабал, воодушевленный новой победой Ганнибала и неудачами Рима, вернулся к своей задумке похитить палладий, и Кантилий, как и всякий римлянин, считал такую возможность фатальной, пагубной для родины; удача в этом деле стала куда более вероятной, с тех пор как настойчивый и хитрый африканец нашел сообщников для исполнения своих преступных планов.

Разве не мог Агастабал, воспользовавшись тяжелейшей ситуацией, в которой оказался Рим после разгрома под Каннами, и малым количеством вооруженных граждан, разжечь, например, восстание рабов?

При этой мысли, которая не раз уже сверлила мозг Кантилия, но всегда казалась ему слишком страшной, при этой мысли озноб прошиб молодого человека до костей, и Луций решил покончить с Агастабалом любой ценой, воспользовавшись любыми средствами, прибегнув к любому обману, одним словом, избавить Республику от несчастий, которые ей уготовил неистовый мошенник-карфагенянин, но сделать это в тайне, потому что он не мог раскрыть пребывание шпиона претору или понтифику, иначе его Флоронию ждала бы жуткая и неизбежная кончина.

О себе Кантилий не беспокоился; если бы дело было только в нем, он уже год назад раскрыл бы все магистратам; он был римлянином и, как все римляне той эпохи, Кантилий любил родной город гораздо больше себя самого… но Флорония… Мог ли он пожертвовать жизнью своей несчастной Флоронии?

И Кантилий решил напасть на Агастабала, прихватив себе в помощь двух своих рабов и верного вольноотпущенника Мендеция; карфагенянина надо было убить как можно быстрее, боясь возможных разоблачений, освободить разом и Флоронию от опасности быть погребенной заживо, и родину от ущерба, который мог нанести ей гнусный африканец.

Пока секретарь верховного понтифика погрузился в подобные размышления, в сад прибыли новые посетители и уселись за соседним столом; они пили и разговаривали о давешнем осквернителе храма Весты.

– Ну какой любовник!.. Какой любовник!.. – сказал раздраженным и оскорбительным голосом человек со злым выражением покрасневшего от гнева лица, с красным и шишковатым носом. – Любовник приходил на ночные свидания к своей красотке, простофиля ты эдакий. Если бы он осквернил своей любовью весталку, то не стал бы убивать собак и не пытался бы зарезать маленькую весталку Муссидию.

Это говорил Нумерий, который, не найдя места внутри трактира, уселся вместе со своими дружками Мегеллом и Бибуланом на воздухе, чтобы поглядеть на донышко конгии.

– Значит, верно, что через ограду святилища перебрался не один человек? – спросил добрый Курий Мегелл, который, казалось, не верил в ночное происшествие, настолько оно представлялось ему невероятным и чудовищным.

– Ну да… да… не один. Рабы весталок в один голос утверждают, что в сад пробрались четверо, не считая еще тех, кто остались в Роще Говорящего вещателя. Налей-ка мне.

– Клянусь всеми небесными богами! – воскликнул Мегелл, наполняя каленским бокал Нумерия. – Мне кажется невозможным столь мерзкое святотатство! И, помолчав с минуту, спросил:

– А вдруг эти проклятые осквернители просто хотели похитить что-нибудь ценное из того, что было в храме?

– Ну… вероятно, не проникают таким вот образом в святое место ради похищения какой-то диадемы, геммы или даже кусочка золота, принесенных в дар Богине, – с язвительной усмешкой ответил Нумерий. И, отхлебнув глоток вина, продолжил: – Один из похитителей, прыгая с садовой ограды в Рощу Говорящего вещателя, сломал себе ногу. Он пытался убежать, но храмовые рабы напали на него и убили. В нем признали раба, а поэтому мне кажется ясным, что напавшие на храм были рабами или другими людьми низкого звания. Они просто хотели ограбить храм.

В этот самый момент еще два раба с инструментами каменщиков и ведрами с известью вошли в садовую калитку, а потом исчезли за той же дверью, что и первые каменотесы.

– О бессмертные боги! – пробормотал, поднимаясь на ноги, Кантилий, чувствуя, как дрожь пробежала по его телу. – Слишком много каменщиков захотели работать в подвале.

И вдруг голова его закружилась. Он понял, что в этом подвале собираются Агастабал и его сообщники. Он понял, что все собравшиеся там люди замышляют злодеяние против Республики. И наконец он понял, что речь идет не только о похищении палладия, но и том, чтобы дать из города каким-либо способом знак врагу, который может в любой момент подойти к Риму.

Все это он осознал почти интуитивно, догадавшись за миг до того, как кровь прилила ему в голову, когда эти мысли, эти ощущения потрясли всю его волю и чрезмерно возбудили мозг, и Луций уже больше ничего не видел, больше ни о чем не думал; одно занимало его мысли: родина в опасности! Зрачки его расширились и почти вылезли из глазниц, он встал и, обращаясь к трем горожанам, сидевшим за соседним столом, крикнул дрожащим и прерывающимся голосом:

– Граждане! Хотите помочь мне раскрыть гнездо подлецов, затевающих заговор против Республики?.. Хотите вместе со мной застать врасплох тех, кто пытался прошлой ночью проникнуть в храм Весты, а в этот момент, и я в том уверен, они находятся под нами, во мраке и строят козни против Рима?

Здесь Луций Кантилий прервался, словно желая посмотреть, как реагируют на его призыв граждане, к которым он обращался.

А те повернулись к говорившему с ними на абсолютно чистой латыни да еще так пылко, так вдохновенно, содрогаясь от переполнявших его чувств и любви к родине; повернулись и – остолбенели, переходя от недоверия к изумлению, от насмешки и ошеломленности к разглядыванию остановившимися зрачками того, кто сказал эти слова.

– Так ты римлянин? – вдруг спросил Курий Мегелл, который задал свой вопрос, услышав слова Кантилия и его римский говор, тогда как цвет кожи убеждал спросившего, что перед ним африканец.

– Какой римлянин!.. – презрительно бросил Нумерий. – Или ты не видишь, что он черен, как слуга Миноса?

– Ax!.. – вскрикнул Луций Кантилий, проведя рукой по лицу, – да, правда… я выкрасился… Но это из любви к нашей родине и для того, чтобы раскрыть притон злодеев… Выкрасился часа четыре назад… Не обращайте внимания на теперешний цвет моей кожи…

Бросив вокруг себя безумный взгляд, Кантилий схватил край белой тоги Курия Мегелла и, поспешно окунув его в вино, остававшееся в бокале, стал тереть одну из щек; и сразу же на этом месте сажистый цвет исчез, обнажив нежно-белую кожу Кантилия.

А молодой всадник прерывистыми, но полными чувства и энергии словами, в которых нельзя было бы найти ни капли притворства, продолжал:

– Говорю вам, не глядите на теперешний цвет моей кожи; посмотрите лучше на дрожь моего тела, прислушайтесь к опрометчивости моих слов, стряхните с себя сон, ради двенадцати богов-советников, дайте мне руки, и мы вместе схватим этих злейших врагов Рима.

Луций Кантилий говорил и действовал словно бы не в себе, но как человек, побуждаемый серьезным чувством и великой страстью, и слова его подействовали на Нумерия, Мегелла и Бибулана; убежденные правдивостью, сквозившей в словах Кантилия, они также захотели сделать хоть что-нибудь для Республики.

– Итак, – сказал Кантилий, в каждой фибре души которого все еще сохранялось нервное напряжение, вызвавшее этот неосторожный взрыв гнева, – итак, я пойду один в эту дверцу, – и он указал на нее пальцем, – в подвал, где эти трусы вместе с кабатчиком плетуг свои интриги и готовят гибель Республики; с меня будет достаточно, если вы останетесь охранять вход…

– Все мы пойдем с тобой, – раздались голоса горожан, собравшихся возле его стола; у многих из них под туниками были спрятаны ножи и кинжалы.

– Нет, мне достаточно, чтобы вы наблюдали за этой дверью и за той, что выходит в кухню, дабы никто из тех, что собрались в подземельях этого дома, не смог убежать.

Потом, обернувшись к Апронию, он сказал:

– Иди к Мендецию и скажи, чтобы он вместе с Юлианом стал у люка в кухне, ведущего в подвал, и никого не выпускал.

Вместе с Апронием захотели пойти Бибулан и Мегелл; впятером они стали на страже у приставной лестницы несмотря на громкие протесты и причитания Овдонция Руги.

– Что это случилось, граждане, что стукнуло вам в головы?.. Я порядочный и почтенный гражданин… Оставьте меня в покое… Дайте мне свободно заниматься торговлей… Что вам надо возле лестницы в мой подвал?.. Я даже не могу достать вина… Ох, бедный я! Вы явно сошли с ума!.. Да что это такое?..

– Зря ты причитаешь, – сказал ему спокойным, но решительным и твердым голосом Мендеций Кантилий, – если в твоем подвале ничего нет, кроме вина, никто его у тебя не украдет и не выпьет бесплатно. Но если там свили себе гнездо враги отчизны, то мы сумеем их вытащить, несмотря на твои мольбы и глупые угрозы.

В саду тем временем Нумерий, человек крепкого сложения и отважный, а с ним еще четыре-пять человек решили следовать за Кантилием, тогда как остальные, с избытком вооружившись кинжалами, жердями, поддерживавшими навес с виноградом, булыжниками, что побольше, собрались возле таинственной дверцы, которая – это только теперь все заметили – слишком часто открывалась, пропуская каменщиков и их подручных.

Кантилий, толкнув дверь и пройдя короткий коридор, выбрался к сырой и темной лестнице, выкопанной в грунте, и стал спускаться по ней, ведя за собой Нумерия и еще четырех граждан, вооруженных короткими мечами и кинжалами.

Вскоре секретарь верховного понтифика попал в очень темный подвал, в котором царила глубокая тишина.

Кантилий, державший в правой руке длинный и отточенный кинжал, на мгновение приостановился и закрыл глаза, потом, не открывая глаз, стал осторожно продвигаться вперед, вытянув руки, словно желая ощупать влажные своды, дабы не сделать ложного шага и не попасть в ловушку. Так он прошел шагов двадцать, а сразу же позади шли те, кто спустился вместе с ним.

Но внезапно Луций снова остановился и, открыв глаза, увидел то, чего не мог различить раньше; слабая полоска света серела на своде, под которым находились он и его спутники; свет, очевидно, шел от лампы, освещавшей какой-то отдаленный уголок.

Следуя на этот свет, Кантилий и сопровождавшие его римляне вскоре вышли к арке, за которой стояли кучкой двадцать четыре человека, половина из которых были африканцами, как о том свидетельствовал цвет кожи; почти все, судя по одежде, были рабами.

Когда Луций оказался поблизости от того места, где они о чем-то разговаривали, он вытянул голову в сторону сборища рабов, а одновременно протянул левую руку назад; найдя кисть Нумидия, он с силой сжал ее, как бы желая этим пожатием передать приказ сохранять полнейшее молчание.

Пьяница понял значение этого рукопожатия и, повернувшись к остальным, легким движением губ передал приказ Кантилия.

Теперь все смогли услышать голос – Кантилий сразу же узнал его: это был голос Агастабала, – который говорил:

– Теперь, когда ночная попытка не удалась – и, конечно, не по моей вине, потому что укусы проклятых храмовых собак в руки, в шею, в предплечья свидетельствуют о том, кто первым вошел и последним вышел из ограды сада богини – теперь нам предстоит выполнить другую нашу задачу. Наступающей ночью, если вы достаточно храбры и хотите отомстить нашим угнетателям, если вы стремитесь к свободе, пусть каждый подожжет в условленной точке город. Когда он запылает, когда храм Весты будет весь охвачен огнем, станет легче выполнить наше намерение, и тогда знаменитые пенаты этого великого Рима. вместе с прославленным палладием попадут нам в руки. Все ли вы готовы выполнить доверенное нам дело?

– Все! – с энтузиазмом прокричали рабы.

– Значит, в полночь?

– Рим загорится в двадцати четырех местах! – сказал раб-иллириец, поднимая правую руку, словно принося клятву.

– Загорится в двадцати четырех местах! – поддержали хором все собравшиеся и повторили жест иллирийца.

– И это будет пламя, которое можно погасить только кровью этих проклятых грабителей всего мира, если наши товарищи по несчастью ответят, как обещали, на наш призыв, – сказал Агастабал.

Но Луций Кантилий, который с каждой новой деталью ужасного заговора испытывал новое потрясение, а каждое произнесенное африканцем слово рождало в Луций новый порыв любви к родине, будораживший кровь в сосудах и в смятении гнавший ее в мозг, вышел решительно из темноты, которая до сих пор его скрывала, и крикнул звучным голосом:

– Нет, подлые злодеи, нет, презренные рабы, вы все умрете распятыми на кресте, как того и заслуживаете.

За ним показались пять сопровождавших его горожан, и Нумерий, отнюдь не обделенный умом, уже с некоторых пор придумывавший способ, каким Кантилий и его товарищи, а их всего-то было шестеро, смогли бы одержать верх над двадцатью четырьмя заговорщиками, при первых словах Кантилия побежал к приставной лестнице, несколько отдаленной от места сборища, и закричал что было мочи:

– Сюда, ликторы, сюда, солдаты и граждане, вяжите эту кучку изменников!

При появлении Кантилия и его друзей Агастабал и другие заговорщики отступили в глубь подземного зала, в котором они находились, и приготовились к обороне, вытащив из-под плащей и туник кинжалы и не переставая обмениваться возгласами, в которых слышались изумление, презрение и угроза.

Несколько мгновений ни Кантилий с римлянами, ни Агастабал с рабами не двигались.

Все умолкли, и слышалось только тяжелое дыхание тридцати человек, терзаемых неистовыми и противоположными страстями.

Но крики Нумерия произвели желанное действие.

Услышав о призывах к солдатам и ликторам, многие из заговорщиков растерялись и бросили на землю кинжалы, проклиная Рим, его богов-покровителей, судьбу, столь благосклонную к врагам.

Другие же, и в их числе Агастабал, мужественно приготовились встретить атакующих и дорого продать свою жизнь.

Тем временем на лестнице, ведущей в подвал, послышался громкий топот.

Это были Мендеций, Аспроний, Мегелл, Бибулан и еще тридцать граждан, сидевших за столами кавпоны Сихея Зубастого и спокойно попивавших вино, но, привлеченные шумом ссоры между Мендецием и Овдонцием, они сбежались в кухню и, услышав, в чем дело, вооружились кто как смог и спустились вслед за Мендецием, Мегеллом и Бибуланом в подвал, чтобы внести свой вклад в спасение Республики.

Как только появилась эта толпа горожан, Кантилий мгновенно бросился на Агастабала, тогда как Нумерий и четверо его друзей, а сразу же за ними Мендеций, Бибулан, Мегелл и еще двадцать человек, размахивавших палками, кинжалами, топорами и молотками – всем, что только можно было найти в кухне, устремились на кучку рабов, намереваясь разоружить тех из них, у кого в руках еще оставались кинжалы, и схватить их.

Отчаянная и жестокая борьба была короткой, потому что ограниченность пространства и численное неравенство не позволили продлить упорное сопротивление.

Тем не менее и с той, и с другой стороны было нанесено несколько ударов кинжалом: и там, и там текла кровь, были раненые.

Самая жестокая схватка завязалась между Агастабалом и Кантилием, который, отражая левой рукой выпады карфагенянина, с отчаянной энергией пытался его поразить, ворча, дрожа от гнева и бормоча при этом:

– Сегодня… у тебя нет панциря под плащом… подлец… Гнуснейший шпион…

– А!.. Это ты?!.. – воскликнул Агастабал, также тяжело дыша и скрипя от злости зубами. – Да, я должен был об этом подумать!..

И карфагенянин яростно кидался на римлянина, который, получив уже две раны в левую руку и одну в голову, был весь залит кровью; струйка горячей крови стекала прямо по его лбу; но вдруг Кантилий, уловив момент, когда его противник раскрылся, нанес такой быстрый и яростный удар в грудь Агастабала, что клинок вошел по самую рукоятку, и Кантилий не мог его вытащить.

– Ну, теперь мы квиты, проклятый карфагенянин! – воскликнул Кантилий, глаза которого загорелись гневным блеском и сверкали от радости.

– Но будет похоронена заживо Флорония, о любовник весталки.

Слова эти мало кем были услышаны в пылу борьбы, среди общего крика и воя, да и те их не поняли, но они еще больше разожгли гнев Кантилия. Он нагнулся и поднял с земли клинок, выпавший из рук Агастабала, и уже готовился прикончить его, но несколько горожан подняли раненого, а один из них сказал:

– Он получил смертельную рану, однако его надо живым донести до претора, потому что он, кажется, руководит заговором.

– Дайте мне его прикончить… Дайте мне его прикончить… Как милости прошу у вас, если вы верите… что я честно… послужил сегодня родине… – умолял и выходил из себя Кантилий, пытаясь протолкаться к Агастабалу среди преграждавших ему дорогу горожан.

А карфагенянин прерывающимся голосом повторял так громко, как только мог:

– А!.. Он хочет прикончить меня… чтобы я… не раскрыл… верховному… понтифику… как он соблазнил… и развратил… весталку Флоронию… Идите… проверьте… и вы увидите… Это… Луций Кантилий… секретарь… верховного понтифика… любовник… весталки Флоронии!

Тем временем трактир Овдонция Руги наполнился людьми, прибежавшими оказать поддержку тем, кто вступил в бой с взбунтовавшимися рабами, большая часть которых была к тому времени уже связана.

В то время как Кантилий изо всех сил пытался добраться до Агастабала и еще раз поразить его, в то время как тот делал свои ужасные разоблачения, наполнявшие изумлением, недоверием и ужасом тех, кто их слышал, в зависимости от того, расценивались ли они как правдоподобные или невероятные, раздался повелительный и строгий голос:

– Луций Кантилий, именем верховного понтифика приказываю тебе оставить этого человека.

Дрожь пронизала Луция Кантилия до самых костей, когда он услышал этот голос, принадлежавший, как он сразу же узнал, Гаю Луцииию Вару, фламину Юпитера, который проходил по Табернольской улице и был привлечен сюда бегущей толпой.

Двадцать четыре раба, некоторые из которых оказались относительно легко ранены, были окружены горожанами и стражами закона и связаны по двое по приказу Гая Луциния Вара, который пользовался большим почетом и уважением и как верховный жрец, и как наделенный гражданскими добродетелями человек, и как консуляр. После этого взгляды всех обратились к нему, словно вопрошая, что надо делать. Овдонций Руга попал в пару с Агастабалом, вся грудь которого была залита кровью. Карфагенянин шел с трудом, поддерживаемый Нумерием. Всех двадцать шесть пленников отвели в Мамертинскую тюрьму.

Что же до Луция Кантилия, то он был доверен фламином Юпитера трем горожанам, при этом жрец сказал:

– Будем надеяться, Луций, что африканец солгал. Тем не менее тебя придется отвести в дом верховного понтифика, чтобы очистить от ужасного обвинения в святотатстве.

Тогда Луций Кантилий, поддерживаемый вольноотпущенником Мендецием и рабом Аспронием, поднялся по приставной лестнице в кухню, а оттуда вышел в трактир, переполненный людьми; там он сказал слабым голосом:

– Прежде чем доставить меня в тюрьму, обмойте мне лицо, шею и руки. Я не хочу предстать перед коллегией понтификов в таком мерзком и непристойном виде.

Луция усадили на скамью, и его рабы с большим старанием и любовью вымыли хозяина, так что черная краска, которой он вымазал себя из любви к родине, полностью исчезла. Потом ему перевязали три легкие раны, полученные в схватке с Агастабалом, и отвели его при большом скоплении народа в дом верховного понтифика.

* * *

В конце первой стражи того же вечера верховный понтифик Луций Корнелий Лентул в сопровождении многих жрецов из коллегии понтификов и их секретарей отправился в храм Весты.

У алтаря дежурила Лепида. Горело множество ламп, и, едва верховный понтифик и другие понтифики, среди которых находились несколько авгуров, два гаруспика и три фламина, расселись на скамьях и табуретах, принесенных для них рабами весталок, как в храм вступила коллегия святых девственниц.

Фабия, Сервилия, Флорония, Опимия и Муссидия – все они казались немного взволнованными, но самыми бледными и подавленными были Флорония и Опимия, которые обе были убеждены, что этот вызов, такой скорый, на коллегию понтификов, в столь поздний час, касается исключительно святотатственного посягательства накануне вечером, и ни одна, ни другая не могли уберечься от смутного страха, от неясной тревоги, от какой-то неприятной дрожи, которые были более чем оправданными, учитывая положение, в котором обе находились.

– Фабия, старшая весталка, – начал спокойным, но строгим и бесстрастным голосом Луций Корнелий Лентул, – известно ли тебе, чтобы какая-нибудь из этих жриц пренебрегла своим обетом целомудрия?

Столь неожиданный вопрос мрачно прозвучал при всеобщем молчании под сводами храма. Опимия и Флорония вздрогнули.

– Нет, конечно, насколько я знаю, – немного подумав, твердо ответила Фабия.

– Флорония, жрица Весты, – произнес после нескольких секунд ужасной тишины верховный понтифик, – разве ты уже больше года не приближаешься к алтарю непорочной богини с нечистым телом?

Флорония задрожала, теперь уже заметно для всех; сначала она униженно опустила голову на грудь, потом, собрав все силы, подняла ее, открыла рот, намереваясь говорить, и не сумела, не смогла: из горла вырвались только какие-то неартикулированные звуки, голова ее снова упала на грудь, и только долгий стон был ответом на слова верховного понтифика.

Остальные весталки, кроме Опимии, широко раскрытыми от ужаса глазами посмотрели на Флоронию; на лицах Фабии, Лепиды, Сервилии и Муссидии отпечаталось стыдливое изумление, смешанное со страхом и глубокой печалью.

– Значит, обвинение карфагенского шпиона по имени Агастабал верно?.. Ты совершила святотатство и находилась в преступной любовной связи с Луцием Кантилием, секретарем коллегии понтификов?

– Нет… нет… я не… совершала… – воскликнула прерывающимся от рыданий голосом Флорония, и лицо ее покрылось мертвенной бледностью.

У нее не было сил сказать что-нибудь еще; потом, упав на колени и протянув к верховному понтифику умоляюще сложенные руки, ловя ртом воздух и рыдая, она попросила:

– О, смилуйся!.. Смилуйся надо мной!.. Смилуйся над несчастной!

Луций Корнелий Лентул дал знак Гереннию Цепиону, другому своему секретарю; тот пошел в комнаты, служившие хранилищем культового инвентаря, и вскоре вернулся оттуда с Луцием Кантилием, которого сопровождавшие его по бокам два ликтора подвели к верховному понтифику.

– Луций Кантилий, ты продолжаешь отрицать свою и ее вину?

Руки у Кантилия были связаны за спиной; голова его была перевязана, лицо бледное, глаза растерянные.

При виде плачущей и распростертой на полу Флоронии зрачки его наполнились слезами; он опустил голову и не произнес ни слова.

Тем временем Опимия, лицо которой побледнело и поблекло, словно стало восковым, смотрела на Кантилия искрящимися, нежными, любящими глазами; она выказывала такую живую и нежную жалость к нему и к его положению, что из груди ее вырвался шумный глубокий вздох, привлекший к ней всеобщее внимание.

Флорония же, также смотревшая на Кантилия несказанно чувственно, поднялась на ноги и закрыла лицо ладонями.

Внезапно она вздрогнула, снова бросилась на колени и, опять просительно вытянув руки к коллегии понтификов, воскликнула:

– Ну, ладно… да, я виновна… осудите меня… о жрецы… осудите меня… но не осуждайте… не осуждайте… невинного ребенка, которого я ношу в своем лоне.

И, проговорив это, она снова спрятала лицо в ладони, и ее слезы полились с удвоенной силой, и участились мучительные спазмы.

Жесты испуга, порывы ужаса, слова осуждения со стороны всех, находившихся в храме людей, кроме Опимии и Кантилия, последовали за этими ужасными откровениями и святотатственной просьбой Флоронии.

– Ты хочешь, – сказал строгим голосом Корнелий Лентул, – чтобы боги, и так уже раздраженные на наш город и имеющие веские основания презирать нас, испепелили Рим, позволивший жить проклятому плоду столь гнусной любви?

И после недолгого молчания, когда в храме слышались только душераздирающие рыдания Флоронии, верховный понтифик, обведя взглядом других жрецов, словно желая угадать по их лицам волновавшие их чувства, спокойно добавил:

– По закону святого Нумы Помпилия, по обычаям, всегда скрупулезно соблюдавшимися нашими предками, Флорония, весталка-кровосмесительница, ты будешь погребена заживо на Поле преступников у Коллянских ворот.

Крик отчаяния вырвался из груди Флоронии, она с ужасной энергией вскочила на ноги и пронзительно закричала:

– Нет… Погребенной заживо, нет… Прикажите меня убить… пусть я умру, я этого заслуживаю… но погребенной заживо… Нет, никогда.

Глаза несчастной весталки расширились от ужаса; ее остекленевшие зрачки, разъяренные как у зверя, потерянно вращались в орбитах.

Верховный понтифик, опечалившись лицом, добавил дрожащим от волнения голосом:

– Тебя, Луций Кантилий, юноша благородного рождения и великодушный, спасший накануне город от серьезной опасности, неумолимый закон Нумы Помпилия приговаривает к лишению жизни ударами жезла рукой верховного понтифика.

– Нет! – одновременно душераздирающе закричали Флорония и Опимия, но настолько един был этот крик, что все подумали, будто кричала одна Флорония.

– Смерть теперь – самое большое благодеяние для меня, – сказал грустным голосом, но твердо и решительно Кантилий.

Внезапно Флорония, все еще с трепетом оглядывавшаяся вокруг, молниеносно бросилась на одного из двух ликторов и, выхватив кинжал, висевший у того на поясе, изо всех сил дважды вонзила его себе в грудь и, не вымолвив ни звука, упала ничком на мозаичный пол – безжизненное тело, не подающее признаков жизни[134].

Крик общего ужаса встретил этот поступок.

Опимия закрыла лицо руками; внезапно она шевельнулась и пошла быстрым шагом к Кантилию; оказавшись возле него, она сказала громким и энергичным, хотя и немного дрожащим голосом:

– Я тебя любила, люблю и буду любить до самой смерти, и даже после смерти, если там есть жизнь. Я умру с тобой.

Он обнял ее в страстном приливе чувств и покрыл ее лицо жаркими поцелуями посреди всеобщего изумления и криков всех присутствующих, приведенных в ужас этим зрелищем. Тогда девушка голосом более громким и более твердым, сделав гордое строгое лицо, повернулась в верховному понтифику и сказала:

– И я запятнана, как и Флорония, любовью к этому человеку… И я должна умереть.

И она бросилась к кинжалу, выпавшему из рук Флоронии и лежавшему невдалеке от того места, где коченело неподвижное ее тело, но один из ликторов удержал ее в тот самый миг, когда верховный понтифик закричал:

– Помешайте ей убить себя… Свяжите ей руки… и не спускайте с нее глаз. Чтобы очистить от стольких злодеяний этот оскверненный храм, надо похоронить ее заживо.

Два ликтора и секретари понтифика выполнили его приказание, а Кантилий успел сказать Опимии:

– Несчастная!.. Разве мало было двух жертв?.. Зачем ты себя обвинила?..

– Чтобы доказать тебе, о мой Кантилий, как я тебя любила. Когда ты умрешь, я не смогу больше жить.

Тем временем бедная Муссидия, протягивая свои маленькие ручонки к Опимии, безутешно плача, кричала:

– О, пощадите… мою Опимию!.. Не хороните заживо мою Опимию!..

Глава IX. Конец Кантилия и Агастабала. – Погребенная заживо

Через два дня после трагической кончины Флоронии, труп которой без каких-либо почестей ночью был похоронен у Коллинских ворот, на рассвете, посреди площади Комиций, был привязан к мраморной колонне из Тиволи секретарь верховного понтифика Луций Кантилий. Его не защитили ни просьбы влиятельных людей, ни благосклонность консула, ни тот благороднейший поступок, когда он предпочел спасение Республики собственному, пожертвовав в великодушном отречении собой на благо родины.

Коллегия понтификов была неумолима; и, хотя почти все ее члены были друзьями Кантилия и очень жалели его, все они считали необходимым успокоить богов, разгневанных двойным оскорблением, осквернившим город, примерно наказав виновных[135].

И вот Луций Кантилий был отведен в очень ранний час на Комиций, с него сорвали одежды, а потом его привязали к мраморной колонне, возвышавшейся посреди площади.

Огромная толпа наводнила площадь Комиций, толпа печальная, огорченная, молчаливая, задумчивая, пришедшая сюда не на желанное представление, а на торжественное искупление.

Луций Кантилий был очень бледен. Доведенный до изнеможения физической болью, истерзанный безнадежной тоской, которая разрывала ему душу, молодой человек, казалось, ждал смерти с ясным челом; он, похоже, даже призывал ее как высшее средство спасения от нестерпимых огорчений, от ставшей невыносимой жизни.

Коллегии понтификов, фламинов, авгуров, гаруспиков, эпулонов, децемвиров Сибиллиных книг, арвальских братьев, фециалов и все должностные лица римского культа расположились вокруг колонны.

Верховный понтифик сдвинулся со своего места и, взяв в руки поднесенный ему одним из ликторов большой деревянный жезл, приблизился к жертве.

Какое-то мгновение он был неподвижен; заметно было, как он колебался. Но в конце концов он стронулся с места и быстрым шагом подошел к Луцию Кантилию. Тот склонил голову на правое плечо, бессильно и обреченно, а жрец вполголоса сказал ему:

– О Кантилий… как тяжела для меня эта обязанность.

– Смелее, о славный Лентул, – очень слабым голосом сказал Кантилий. – Считай, что ты исполняешь долг милосердия, и я буду тем больше тебе благодарен, чем меньше ты заставишь меня страдать.

Тогда Лентул, мужчина здоровый и сильный, высоко поднял мускулистую руку и со всей мочи ударил Кантилия по голове.

Несчастный мучительно застонал; голова его склонилась на левое плечо; толпа содрогнулась от ужаса, тогда как понтифик, стараясь уменьшить страдания Кантилия, в ожесточении наносил новые удары, и все они приходились в голову жертвы.

Вскоре разбитая голова Кантилия превратилась в кровавое месиво; между ударами он несколько раз сдавленно вскрикивал; его тело вздрогнуло два или три раза, и наконец более сильное, более продолжительное сотрясение и хорошо заметные судороги дали верховному понтифику и всем остальным жрецам понять, что несчастный молодой человек скончался[136].

Несмотря на это, Луций Корнелий Лентул ударил бесформенную массу еще четыре или пять раз; теперь голова молодого человека представляла собой только беспорядочное месиво перебитых костей, крови и мозга. Потом верховный понтифик передал свой жезл одному из младших жрецов и, содрогнувшись всем телом от ужаса, провел правой рукой по лбу и удалился в полном молчании от трупа; за ним последовали и другие жрецы.

Тем временем веспиллоны развязали веревки, удерживавшие тело Кантилия у колонны, и бросили труп на носилки, намереваясь отнести его позже для погребения на Эсквилинское поле.

– Бедняга! – воскликнул пьяница Нумерий, смахивая рукой с глаз пару слезинок. – Он был благороден и храбр…

– А умер таким вот образом и в таком возрасте, во цвете лет и красоты, – добавил Курий Мегелл, утирая глаза тем же краем своей тоги, которым пару дней назад несчастный Луций Кантилий отмывал свое лицо в саду кавпоны Овдонция Руги, испачкав ее, и краска еще оставалась на тоге Мегелла.

– А с другой стороны, – сказал виттимарий Бибулан, – священные кодексы ясны, и искупление кровосмесительной любви двух весталок должно быть полным и торжественным. Чему же удивляться, что мы проигрываем самые важные сражения, а Республике грозит крах, если мы допускаем подобное осквернение?..

И тут же добавил:

– А теперь я хотел бы пойти на Сессорийское поле за Эсквилинскими воротами, чтобы посмотреть, как устроились на крестах двадцать четыре раба и вольноотпущенник Овдонций, составившие заговор, раскрыть который немного помогли и мы… как мне кажется.

– А больше всех этот бедный Луций Кантилий! – сказал, вздохнув, добрый Курий Мегелл.

– Но перед тем он позволил плести заговор этому омерзительному карфагенянину, и город запылал бы, тогда как шашни весталок не были бы раскрыты и Кантилий остался бы жить целым и невредимым, – вмешался Нумерий.

– Прекрасный гражданин… прекрасный гражданин! – заключил, покачивая головой и опять вздыхая, Мегелл.

– Кстати, – спросил Бибулан, – верно ли, что претор приговорил отрубить карфагенскому шпиону обе руки и отпустить на свободу?

– Верно, верно.

– Такое наказание вдохновителю заговора не кажется мне адекватным тому, к какому приговорили рабов, бывших участниками этого заговора.

– Почему?

– Потому что рабы умрут на крестах, тогда как Агастабал будет жить, калекой – но жить.

– Ну и как он будет жить? Не станем даже вспоминать, что он тяжело ранен кинжалом, который воткнул ему в грудь Кантилий. Как он будет жить, потеряв много крови из култышек?.. Да он очень скоро умрет.

– Ты прав… Об этом я не подумал.

Ведя такой разговор, трое друзей направились по Фигулийской улице и оказались совсем недалеко от кавпоны.

– А не лучше ли будет, если мы, прежде чем отправиться на Сессорийское поле, задержимся на момент и слегка позавтракаем? – спросил Нумерий при виде трактира, из которого доносился залах зайца под соусом, прямо-таки приглашавший усесться за обеденный стол.

– Если бы мы не торопились, – ответил виттимарий. – твое предложение мне бы понравилось.

– Мы задержимся всего на четверть часика, – сказал пьяница.

– Это… если вино будет плохим, – пробормотал Курий Мегелл, – а если – да спасут нас боги – оно окажется хорошим, ты способен оставаться там, внутри этой кавпоны, до часа петушиного пения.

Войдя в трактир, три товарища уселись за стол, приказали подать себе зайца и два секстария велитрийского, которое оказалось, с согласия богов и к большому огорчению Курия Мегелла, превосходным, а следовательно, вызвало последствия, которых опасался добрый человек. За двумя первыми секстариями последовали два других, а те привели за собой еще два.

И так прошли два часа.

По толпе людей, возвращавшихся со стороны Эсквилина по Фигулийской улице, Нумерий, Мегелл и Бибулан поняли, что распятие рабов за Эсквилинскими воротами уже закончилось[137].

Некоторые граждане, зашедшие подкрепиться, рассказали Нумерию и его дружкам подробности казни.

– Как жалко, что я не видел, как подвешивали этих негодяев! – сказал Курий Мегелл.

– Клянусь Юноной Луциной! – воскликнул Нумерий. – Ты говоришь так, словно никогда не видел распятых! Клянусь твоими пенатами! Их прибивают, одного за другим, на кресты и оставляют под охраной мучиться там. Прежде чем они издохнут, пройдет не меньше суток, значит, у тебя будет достаточно времени, чтобы смотреть на них, сколько сможешь, сколько понравится.

И, повернувшись к прислуживавшему в кавпоне рабу, быстро добавил:

– Ну-ка неси еще два секстария велитрийского.

– Только бы увидеть, как отрубают руки карфагенянину! – сказал Курий Мегелл. – Вот от этого зрелища я не откажусь.

– Сейчас мы все пойдем глазеть, как будут обрабатывать этого проклятого шпиона, – утешил его Нумерий, наливая велитрийское вино в кубок и залпом выпивая его.

Часам к десяти утра, несмотря на удушающую жару – а Нумерий, Мегелл и Бибулан, вследствие продолжительных возлияний, переносили ее еще тяжелее – друзья, как и многие другие горожане, оказавшиеся в этой кавпоне, направились к Капенским воротам, перед аркой которых палач должен был исполнить приговор Агастабалу, вынесенный Публием Фуром Филом, претором иногородних.

Когда Нумерий, Мегелл и Бибулан вместе с многочисленными горожанами, присоединившимися к ним по дороге, подошли к Капенским воротам, все окрестности были уже заполнены огромной толпой сдавленных, сжавшихся людей, собравшихся посмотреть, как будут отрубать руки карфагенскому шпиону.

Как раз в этот момент под аркой ворот показались уголовные триумвиры в сопровождении ликторов; между ними шел Агастабал, и лицо, и вся фигура которого выражали крайнюю подавленность.

Нумерий, ставший смелее и энергичнее от выпитого велитрийского, стал руками и ногами проталкиваться вперед; Бибулан и Мегелл, воспользовавшись пустотой, на какой-то миг остававшейся за их дружком, пробились вслед за ним к самым воротам, почти к самим уголовным триумвирам и стоящему вместе с ними преступнику.

В этот момент трубач триумвиров трижды протрубил сигнал, призывающий к тишине, и, когда толпа утихомирилась, глашатай громким голосом прочитал приговор претора, осуждавший Агастабала Карфагенянина на отрубание рук до локтя и изгнание из города[138].

Едва был прочитан приговор, по толпе, собравшейся возле Капенских ворот, пошел глухой говор, слышались отдельные выкрики.

Помощники палача связали двумя веревками руки карфагенянина; ликторы схватили осужденного и крепко держали его, а потом помощники палача положили сначала одну, а потом другую руку шпиона на большую дубовую колоду, специально принесенную на место казни, и палач двумя резкими ударами своего наточенного топора одну за другой отрубил обе руки Агастабала по локоть.

Агастабал накануне был тяжело ранен в грудь, но его рану старательно перевязали. Во время казни он не издал ни звука: лишь два болезненных сжатия лицевых мышц показали, независимо от воли карфагенянина, как он страдает.

Кровь потоком полилась из двух обрубков, и все находившиеся вблизи африканца были забрызганы каплями его крови.

Потом, освобожденный от пут и подталкиваемый ликторами, Агастабал был выведен уголовными триумвирами за городские ворота, где его поджидали новые толпы народа, и кто-то из горожан крикнул карфагенянину:

– Отправляйся в свой лагерь, проклятый шпион! За этим одиночным криком те, кто находился поближе к шпиону, осыпали его целым роем проклятий:

– Убирайся отсюда, подлец!

– Прочь, мерзкий карфагенянин!

– Катись прямо в ад!

– В преисподнюю!

– Вон!.. Уматывай!.. Убирайся!.. Проклятый!

Агастабал, подгоняемый гневом, бешенством, ужасной болью, стал поспешно удаляться, рыча, воя, скрежеща зубами, отчаянно ругаясь и разражаясь дьявольскими проклятиями.

Толпа сопровождала его бегство настоящим ливнем криков, свиста, обидных прозвищ, непристойностей, ужасных проклятий.

Многие подбирали камни и с силой швыряли их в спину карфагенянину.

Все следили за шпионом, пока он не скрылся за поворотом Аппиевой дороги.

Тогда толпа стала расходиться, разделяться, разбиваться на части; одни возвращались в город, другие оставались на месте с намерением поболтать и прокомментировать случившееся; были и такие, кто желал прогуляться на воздухе, за городской стеной и, повернув налево, направлялся к Фонтиналским воротам.

Агастабал тем временем проковылял с полмили, пока до него перестали доноситься шум, крики и проклятия римского плебса. Но после десяти минут быстрой ходьбы дали себя знать раненая грудь, причинявшая ему в течение трех дней острую боль, и потеря крови; которая струйками текла из обрубков, отмечая красными полосками дорогу, по которой шел африканец; от одышки, вызванной и скоростью, и прихлынувшей яростью, карфагенянин внезапно почувствовал себя совсем обессиленным и остановился возле дорожного столба, а потом рухнул на землю, с трудом переводя дух, и протяжно застонал; это было скорее рычание зверя, а не человеческий стон.

Агастабал так и застыл на земле на некоторое время, переводя дух.

Однако и через десяток минут дышал он все еще тяжело. Его мучили резкая боль в груди, в том самом месте, куда его поразил кинжал Кантилия, и частые спазматические боли в висках и на темени. А еще он чувствовал, как его сжигает внутренний огонь, который, казалось, бежал по венам; и жажда донимала его; жгучая, мучительная жажда иссушила горло и губы; если бы он был царем, то отдал бы и корону, и все свое царство, лишь бы только утолить эту жажду.

Тогда, не в силах уже сопротивляться этой сжигающей внутренности жажде, Агастабал с огромным трудом поднялся на ноги и сошел с дороги в поисках воды в один из расположенных у обочины виноградников.

«Проклятое солнце этого проклятущего Рима! – думал Агастабал, когда, покачиваясь, шел по винограднику. – Оно палит и обжигает куда сильнее моего родного африканского солнца».

При этой мысли он вспомнил обширные просторы своей Африки.

«Африка!.. Его родина!.. Там живут дорогие ему люди!.. Друзья!.. И милые женщины с бронзовой кожей и огненными поцелуями!.. Африка!.. Земля могучих сил и неисчерпаемой энергии, где живут рычащие длинногривые львы… и чудовищные змеи… и разноцветные крокодилы… и гигантские пальмы!..» – Вспомнились пески и ветер пустыни… и ржащий, топочущий, горячий конь… и пылкие, образные песни нумидийки!.. И долгая скачка по песчаной пустыне… и отдых… Сладкий отдых в тени приятного банана… в свежести благоухающего оазиса… рядом с нежнейшим журчанием ручейка, несущего свои прозрачные, свежие… чистейшие воды!..

Все эти картины вмиг пронеслись перед воспаленной, лихорадочной фантазией Агастабала, тогда как он с большим трудом продвигался по винограднику в поисках источника, вода которого смягчила бы сжигавшую его жажду.

– О, воды!.. Хоть немножко воды! – шептал несчастный, чувствуя, как его покидают последние силы…

И, пройдя еще два или три шага, рухнул на землю.

Взгляд его начал тускнеть… а ему показалось, что бледнеет солнечный свет, как будто бы светило вдруг скрылось за плотными тучами. Он почувствовал расслабленность, сонливую усталость; ему надо было отдохнуть; какая-то благотворная дремота медленно овладевала его членами.

Он умирал от потери крови, не приходя в сознание. Так прошло пять минут, но внезапно, чудовищным усилием своей неистовой воли он приподнялся, опираясь о землю обрубками, кровь из которых теперь уже сочилась по каплям, с крайним трудом поднялся на ноги, огляделся и увидел густой-густой туман, застилавший солнечный диск, и тогда он закричал из последних сил:

– Значит, это смерть?

Услышав, несмотря на стоявший в ушах звон, эхо собственного голоса, он яростно погрозил кровоточащими обрубками стенам Рима, которые он еще различал в застившем глаза тумане. Глаза его в последний раз сверкнули ненавистью, и Агастабал, скрипя зубами, тусклым, но еще полным дикого гнева голосом воскликнул:

– Будь ты проклят, ненавистный Рим!

И тут же упал на бок, и больше не поднялся.

* * *

К полудню того же самого дня траурная процессия готовилась отправиться из храма Весты на Новую улицу, а оттуда к Коллинским воротам.

Внутри дома весталок, а точнее в библиотеке, Опимия со связанными за спиной руками стояла перед верховным понтификом, окруженным другими верховными жрецами и ликторами.

За Опимией, по другую сторону просторной комнаты расположились остальные весталки, заплаканные, притихшие, с бледными лицами. Не хватало только Сервилии, которая в это время охраняла алтарь богини.

Верховный понтифик и все другие жрецы, печальные, нахмуренные, подавленные, были одеты в темные туники и тоги – в знак скорби и беды.

Фабия и Лепида тихо плакали, маленькая Муссидия, испуганная, убитая горем, страдающая, рыдала вовсю и при этом приговаривала шепотом:

– О моя бедная Опимия!

А та стояла мертвенно-бледная; два темных пятна виднелись под ее прекрасными черными, сверкающими глазами, подчеркивая выражение скорби и подавленности, начертанное на ее лице.

– Час искупления пробил! – сказал тяжелым голосом Луций Корнелий Лентул.

Опимия, в глазах которой, кажется, погасли всякий свет и всякий блеск, вздрогнула: зрачки ее ожили, расширились и исполненным ужаса взглядом окинули окружающих.

– Опимия, весталка-кровосмесительница, я лишаю тебя святости, – после небольшой паузы произнес верховный понтифик. – Я снимаю с тебя священную печать девы-хранительницы священного пламени Весты, которую ты сама скинула с себя грязными и святотатственными объятиями.

Сказав так, понтифик приблизился к прекрасной весталке и снял у нее с головы и плеч суффибул, а потом повязку, стягивавшую ее волосы.

Густые черные и блестящие волосы Опимии рассыпались завитками да прядями на шею и плечи, подчеркивая крайнюю бледность ее лица и оттеняя больше чем когда-либо ее удивительную красоту.

По знаку верховного понтифика один из его секретарей вышел в прилежащий коридор, чтобы позвать четверых рабов, притащивших совершенно закрытые носилки, в которых Опимию должны были доставить на Поле преступников.

Носилки поставили в библиотеке.

При виде этого экипажа Опимия в ужасе отступила на три или четыре шага, тело ее задрожало, и она уставилась на носилки по-детски испуганным взглядом.

– А теперь войди внутрь, – сказал верховный понтифик, – если не хочешь, чтобы рабы коснулись твоего тела, некогда бывшего священным.

Опимия на несколько секунд застыла от ужаса, овладевшего ею при виде носилок, и не отводила глаз от этого гроба, с которого должна были начаться ее могила и ее агония; потом она четыре или пять раз тряхнула головой и вполголоса сказала:

– Нет… нет… никогда.

И отступила еще дальше; она повернула голову к своим подругам по жреческой повинности и разразилась душераздирающими рыданиями.

Так прошло несколько минут; молчание было торжественным и глубоким, и жалость начала уже овладевать сердцами, что отразилось на всех лицах.

И в этот момент человек лет пятидесяти, одетый в траурные одежды, появился на пороге библиотеки; лицо его выражало глубокую боль; не говоря ни слова, он вытянул руки в молящем жесте к Луцию Корнелию Лентулу; казалось, он просит взглядом у верховного понтифика разрешения приблизиться к несчастной весталке.

Этим человеком был сенатор Луций Опимий, отец горемычной девушки.

Корнелий Лентул жестом приказал ему обождать, а сам кивком головы дал понять, что ждет согласия на поставленный девушке вопрос:

– Итак, Опимия, ты хочешь, чтобы рабы запихнули тебя внутрь носилок? – и в голосе верховного понтифика послышалась мягкость.

Не получив ответа от несчастной, которая продолжала смотреть совсем в другую сторону, он дал знак рабам схватить ее.

Рабы подошли к Опимии, и один из них взял ее за руку, тогда она, быстро повернувшись, словно спущенная пружина, с яростью выдернула назад руку и, высокомерно выпрямившись, нахмурив в презрении лоб и брови, повелительно крикнула:

– Назад!.. Рабы!..

А потом твердым шагом подошла к носилкам, окидывая окружающих презрительными взглядами.

Но, увидев отца с глазами, полными слез, согнувшегося в мольбе, она побежала к нему, он кинулся к ней навстречу, и, не говоря ни слова, охваченные порывом величайшей любви, они прижались друг к другу.

Долго они стояли так, в молчании, обливаясь слезами, и отец, руки которого были свободны, нежно ласкал дочь и прижимал ее к своей груди.

Наконец, Опимия, давясь от рыданий, прошептала:

– Спаси меня, отец, от погребения… дай мне кинжал, если ты меня любишь.

И хотя эти слова девушка прошептала на ухо отцу, верховный понтифик, стоявший в трех-четырех шагах от них, услышал эту просьбу и быстро подошел к отцу с дочерью, разделив их и презрительно бросив:

– Оскорбленные боги требуют искупления в соответствии с обрядом. Ни один гражданин не смеет отважиться вырвать осквернившую себя весталку у предназначенного ей конца, поспособствовав другой кончине осужденной. Это навлекло бы на Рим гнев оскорбленных богов! Хватит уже того, что Флоронии удалось избежать такого конца, убив себя.

И он повелительным жестом протянул правую руку к Опимии, приказывая ей взглядом укрыться за занавесками носилок.

Заплаканное лицо Опимии склонилось на грудь; мгновение она оставалась неподвижной, потом решительно направилась к носилкам и уселась в них, сказав прерываемым рыданиями голосом:

– Прощайте… сестры… прощайте навсегда.

– О нет!.. Опимия! – отчаянно крикнула Муссидия и, подбежав к носилкам, обняла своими маленькими ручками шею Опимии, сграстно целуя ее и приговаривая:

– Одна… там… нет… бедненькая… Ты захочешь есть… Тебе будет холодно…

Фабия и Лепида по знаку верховного понтифика подбежали к носилкам и оторвали девочку от Опимии, заходившейся в рыданиях:

– Прощай, прощай, моя бедная Мус…

Остаток фразы потерялся за занавесками, резко задернутыми рабами.

На носилки бросили много серых полотнищ, чтобы голос и жалобы весталки не были слышны снаружи.

Потом рабы подняли носилки с пола и, предваряемые ликторами, тибиценами, тубиценами, глашатаями, ожидавшими в храме, направились со своей ношей по Новой улице.

Не описать пеструю толпу людей всех сословий, обоего пола, всякого возраста, ожидавшую траурную процессию вдоль всего долгого пути, который ей предстояло пройти. Рим, должно быть, выплеснул всех своих жителей на улицы и площади, отделяющие Новую от Поля преступников.

Все лавки и прочие общественные заведения были закрыты; дела полностью остановились; женщины обрядились в траур; мужчины одели темные тоги и туники; тем самым день, в который погребали заживо весталку-кровосмесительницу, был расценен как один из самых несчастных, как день подлинного народного траура.

За носилками шли все коллегии жрецов, коллегия весталок и все другие священнослужители, последним двигался верховный понтифик.

За жрецами следовали консул, цензоры, преторы, эдилы, народные трибуны и другие магистраты, потом – сенат в полном составе и сословие всадников, за ними – представители тридцати пяти триб и бесконечная толпа народа.

Три часа понадобилось траурному шествию, чтобы дойти до Коллинских ворот, где на пустоши, предназначенной для таких целей, а поэтому называемой Полем преступников, была приготовлена яма, в которой должны были навсегда сокрыть несчастную Опимию.

Яму выкопали в земле; глубиной она была около двух метров, а в длину и ширину примерно метр на два. Значит, она была достаточно маленькой, а поэтому ее успели быстро выкопать в нужный момент; как следствие, стенки ее и свод были холодными и влажными.

В яму поставили маленькие глиняные вазы с небольшим количеством растительного масла, воды и молока; кроме того, там были маленькая терракотовая лампа и хлеб.

Возле входного отверстия была приготовлена деревянная лесенка, по которой должна была спуститься в могилу осужденная весталка; немного дальше находился крупный квадратный камень толщиной около тридцати сантиметров, который должен был, разумеется, закрыть отверстие ямы; за ним стояли четверо рабов с лопатами, ожидая момента, когда надо будет закидывать этот могильный камень землей.

Когда процессия, сопровождавшая Опимию на погребение, прибыла на Поле преступников, оно было так заполнено народом, что с большим трудом, потеряв массу времени, ликторы и младшие священнослужители сумели освободить вокруг могилы достаточно широкое пространство, которое смогло вместить все коллегии жрецов, которые должны были присутствовать на похоронах весталки.

Когда все жрецы заняли свои места, занавески носилок отдернули, и из них вышла Опимия.

Она была почти без сознания, и ее пришлось поддержать, чтобы она не упала; на бледном лице ее блестели капельки холодного пота; черные ее волосы развевались на ветру, который хорошо чувствовался на этой высоте; потухшие и бессмысленные глаза ее смотрели на собравшиеся массы народа и не видели их; с губ ее, побелевших от горя, срывались едва слышные причитания, прерываемые частым-частым стуком зубов, потому что несчастную девушку трясла сильная лихорадка.

Верховный понтифик произнес предписанные ритуалом заклинания.

В этот момент Опимия, безмолвная, неподвижная, инертная, смотрела на всех этих людей как в бреду, ей казалось, что присутствие всей этой человеческой массы нисколько ее не касается; ее охватило тупое безразличие, словно человека, не имеющего никакого понятия о том, что происходит вокруг него.

Несчастная девушка, отупевшая от боли, и в самом деле в этот момент потеряла сознание.

Суровые и торжественные слова, которые посреди общего глубокого молчания произносил в это время верховный понтифик, в ушах весталки слышались только как неразборчивый низкий монотонный звук; она ничего не понимала и не знала, о чем он говорит и зачем, не отдавала себе отчет в том, что произошло и почему ее осудили. Она полагала, что находится во власти кошмаров какого-то мучительного сна, и единственным ее ощущением было желание покоя, отдыха. Она сказала бы всем этим людям, если бы не была такой уставшей, чтобы ее оставили и не докучали ей.

А великий понтифик, окончив молитву, зашел за спину весталки и оттуда набросил ей на голову большое прозрачное покрывало, а концы его протянул жрецам, которые должны были опустить девушку в яму.

Прикосновение ткани заставило Опимию вздрогнугь, будто она пробудилась от долгого, мучительного сна. Она дико закричала, и ее голос разнесся по всему полю; потом она поднесла руки к лицу, чтобы сорвать вуаль, сквозь которую она, хотя и с трудом, видела теперь толпу людей, жрецов и их помощников, верховного понтифика, яму, лестницу и роковой камень, который должен был навсегда разлучить ее с миром живых людей… Хотела сорвать, но не смогла, потому что младшие жрецы, которым был дан приказ захоронить ее, схватили ее за руки и поволокли по земле, а потом передали девушку жрецу, уже спустившемуся в яму, и тот поймал ее ноги, а двое других медленно спускались по лестнице, сопровождая и поддерживая тело несчастной весталки.

Она уже наполовину скрылась в зеве своей могилы и видела, как в океане света садится солнце в короне из сияющих лучей; и она закричала, насколько позволял ей голос, приглушенный покрывалом:

– О солнце!.. Я никогда больше не увижу солнца!

Через пару минут она исчезла совсем.

Толпа содрогнулась и загудела; младшие жрецы вскоре, один за другим, выбрались из могилы.

Тогда стоявшие наготове рабы подкатили к отверстию ямы камень, который должен был закрыть могилу.

Продолжительный, пронзительный, ужасный, душераздирающий крик доносился из могилы… Потом послышался глухой шум падения камня, закрывшего отверстие… Больше ничего не было слышно.

Люди, собравшиеся на Поле преступников, содрогнулись от ужаса.

Рабы начали набрасывать лопатами землю на камень, под которым была погребена Опимия. Потом, в соответствии с традицией, все те, кто находился вблизи могилы, бросили на нее по камешку, а потом, грустные, молчаливые, напуганные, все потянулись к городу[139].

* * *

– Нет! – кричала несчастная Опимия, перенесенная во влажный и тесный склеп и оставленная там младшими жрецами, скоре принесшими, чем приведшими ее сюда; она поняла, что единственное отверстие, через которое проникали свет и воздух, было закрыто.

И этот мучительный, душераздирающий, безнадежный крик вылетел наружу и был услышан всеми собравшимися на Поле преступников.

Опимия, оборвав крик, побежала к отверстию своей ямы и подняла к нему лицо, с которого уже спало покрывало, но внезапно это отверстие закрылось, и она услышала над головой погребальный звук похоронившего ее под собой камня, а потом она оказалась в полном молчании и полной темноте.

Глухой шум камня, заваливавшего отверстие, казалось, оглушил несчастную.

Какой-то момент она оставалась неподвижной и ошеломленной. Потом ухо ее услышало легкий шум, доходивший до нее сквозь едва заметные щели, оставшиеся между краем отверстия и закрывавшим его камнем; она застыла, прислушиваясь, почти затаив дыхание, и поняла, что этот легкий шум вызван землей и камнями, которые набрасывают на ее могилу. В самом деле, через несколько минут шум прекратился, и она ничего больше не слышала.

Опимия некоторое время оставалась неподвижной, инертной, осовелой: без каких-либо мыслей, без движенья, почти не дыша.

Но вдруг луч света слегка рассеял мрак, царивший в ее тюрьме, и привел девушку в себя. Она боязливо повернулась в ту сторону, откуда шел свет, и увидела маленькую лампу.

Несчастная глубоко и с удовлетворением вздохнула: эта лампа станет другом, который немного смягчит тяжесть ее положения.

Опимия шевельнулась и пошла в угол, где стояла лампа; она наклонилась, осторожно взяла ее в руки, осмотрела. Она проверила, сколько масла налито в лампу, какой вставлен фитиль, и с большой осторожностью снова поставила светильник на землю, а потом мысленно пожалела, что масла маловато, да и фитиль скуден.

«О милый свет!.. Утешение моей тюрьмы, – размышляла весталка, уставившись на огонек. – Долго ли ты будешь гореть?.. Ох, горел бы подольше!.. Боги милостивы ко всем смертным, даже к виновным, они не допустят, чтобы ты потух… Как я смогу жить в этой темной и сырой клетушке без тебя, благословенное пламя?.. О, гори подольше, подольше, о, утешение в моей тюрьме!..»

Лицо ее почти прояснилось от этих мыслей, но вдруг оно нахмурилось, и жуткие судороги пробежали по мышцам.

– Утешение моей тюрьмы? – спросила несчастная сама себя. – Утешение моей агонии!.. Безвредный свидетель моего отчаяния, которому суждено освещать мои страшные судороги!.. Вот что такое этот светильник.

При этой мысли ужас ознобом пробежал по ее телу, и Опимия закричала, беспрестанно растирая руками лоб и несколько раз стукнув себя по голове:

– О нет… это… невозможно!.. Невозможно!..

И, уставив свои страшно расширившиеся угольно-черные зрачки на маленькие сосуды и на хлеб, находившиеся недалеко от светильника, приложив обе ладони к вискам, она подумала:

«Как это невозможно?.. Но это же случилось, это – ужасная истина… это – сущая правда!..»

И долго-долго она не шевелилась, придавленная мыслями о своем положении.

«Я похоронена! – размышляла она. – Уже… похоронена… словно умершая… а я живая!.. Я мыслю, плачу, чувствую, испытываю волнение и тревогу… живу, в конце-то концов живу… и все же я мертва!»

Задержавшись надолго на этой мысли, она бросилась на колени и, с мольбой протянув сплетенные руки вверх, воскликнула печальным, нежнейшим, измученным голосом:

– О, да я схожу с ума… В самом деле!.. Есть вещи, которые человеческий мозг не может понять, не может осознать!.. И ты святая богиня Веста не позволишь, чтобы они стали явью. Смерть, да, это справедливо… Так пусть придет смерть. Я ее заслужила… заслужила… Но пусть это будет кончина, какая приходит к другим смертным… Топор, кинжал, яд, лихорадка, голод… да, даже голод… но на свежем воздухе, под солнечным светом… под сводом небес… на постели из луговой зелени… под сочувствующими взглядами родственников… О святая богиня! В твоей божественной душе не может быть человеческих страстей… Ты не можешь наслаждаться местью, не можешь питать ненависть, не можешь извращать свой ум, изобретая с жестокой утонченностью все новые, все более жестокие способы смерти, в дополнение к тем, какие верховный Юпитер установил в своих непостижимых законах! О святая богиня, не допусти, чтобы я умерла погребенной заживо!.. Боги могут сделать все, что захотят… Часто они совершают чудеса, поражающие всякое человеческое разумение. Спаси же меня, святая богиня, от этой ужасной смерти… Чего я прошу?.. Чуда, может быть?.. Да нет, самого человечного, самого выполнимого… самого простого… Пусть кто-нибудь, тронутый состраданием ко мне, придет и откроет этот склеп, отвалит этот камень, вытащит меня наверх, на свежий воздух и пусть он вонзит мне в грудь кинжал, чтобы я могла истечь кровью, принесся ее в жертву твоему гневу… О, смилостивись… сжалься, о святая и непорочная богиня!

Так молилась Опимия – с воодушевлением, с жаром, с верой, с усердием, которые растрогали бы самого жестокого зверя. В слова свои она вложила всю душу; в голосе ее слышались печальнейшая кротость, нежнейшее отречение; слезы, обильно стекавшие по ее бледному лицу, были живым и глубоким проявлением чувств, хлынувших из самого сердца.

Распростертая в молитвенной позе, несчастная девушка надолго застыла, выпрашивая милость Богини уже не словами, а мыслями и душой.

Молитва эта, кажется, пошла ей на пользу: душа ее почти успокоилась, дух взбодрился, ее разумом овладела пылкая надежда или, скорее, глубокая вера в то, что боги пошлют кого-нибудь освободить ее или, по крайней мере, принести ей иной вид смерти.

Тогда она встала и принялась тщательно изучать клетушку, в которой она находилась. Она осмотрела ее из конца в конец. Ей показалось, что помещение это было маленьким и узким, потом девушка решила, что оно… чересчур узкое.

Она приблизилась к сосудам, где хранилось ее пропитание, увидела, что это были вода, молоко и хлеб, ей это даже понравилось, когда же она увидела масло – о, еще и масло! – то испытала настоящую радость.

А в голове тем временем быстро проносилось:

«Ах!.. Эта новая порция масла позволит лампе гореть еще два дня… Это больше, чем надо!.. Пищи не так уж много… но на день… хорошо, на два… могло бы хватить… В конце концов, это лучше, чем я думала… Конечно, место не назовешь прекрасным… О нет… Оно вовсе не так хорошо… Но для того, кто совершил ошибку… ладно… кто согрешил тягчайшим образом… кто должен умереть от удара топора… или кинжала… Кто знает, как меня заставят умереть?.. Да это и не важно… Конечно, меня убьют… и это верно… Но почему они будут при этом человечными, почему они позволят мне умереть так, как я хочу?..»

И составив по-своему сосуды с молоком, водой и маслом в одном из уголков своей норы, она снова задумалась:

«Вот что произойдет… Корнелий Лентул… по пути домой… почувствует, как в сердце его поднимается волна жалости ко мне… Эту жалость ему ниспошлет святая Богиня Веста… Он придет домой… встретится с женой, детьми… увидит Лентулу… свою прелестную резвую дочурку, так похожую на мою Муссидию… – Бедная Муссидия!.. Как она меня любила… какой она была нежной и ласковой, эта милая малышка!.. – И тогда Лентула подбежит приласкаться к отцу, что невольно заставит его подумать обо мне… Он скажет себе: как прекрасна моя дочурка!.. А что, если бы ее сделали весталкой?.. Возможно, назавтра судьба определит ее в весталки, как это случилось когда-то с Опимией… Конечно!.. А если и она случайно не сможет или не захочет сохранить нетронутой свою девическую чистоту, понравится ли мне, чтобы ее схоронили заживо? Вынесу ли я это?..»

При этой мысли Опимия испуганно вздрогнула. Она потерла рукой лоб, как бы отгоняя от себя мрачную мысль, потом наклонилась, чтобы поудобнее расправить набросанную в угол солому, расстелила вдоль стены сложенное вчетверо покрывало и уселась на солому, опираясь спиной о стенку своей могилы и возвращаясь к прежним мыслям:

«Конечно… так и будет. Тогда верховный понтифик, строгий и угрюмый, но, в сущности, добрый человек, подумает, что этот закон о весталках слишком варварский… слишком бесчеловечный, слишком жестокий, чтобы римляне, народ цивилизованный… любимый богами, народ, имеющий полное право называть варварами галлов, испанцев, африканцев, сохраняли этот закон в своем устройстве. Он поспешит в дом царя жертвоприношений, немедленно созовет коллегии жрецов и предложит изменить вид наказания для весталок-кровосмесительниц. Он приведет доводы, побудившие его внести такое предложение, он будет красноречив… Да, красноречив… Богиня вдохновит его! Другие жрецы, которым безразлично, как именно я умру, лишь бы умерла, согласятся с ним… И тогда они быстро пошлют за мной… Придет палач… но меня вытащат отсюда, я снова увижу свет, солнце, деревья, всю загородную природу и умру на вольном воздухе, свободно дыша и от одного удара… Ах!.. Я умру довольной!»

И несчастная весталка глубоко вздохнула, словно освобождаясь от тяжести, как будто избавляясь от мучительного кошмара, и продолжала витать в своих розовых мыслях, внушенных ей верой, которую питала надежда.

Неясное сомнение рождалось в душе Опимии, но она нашла возражение: римляне вступили на путь изгнания из своих законов и обычаев всего грубого, варварского, дикого, и бедной девушке довод этот казался убедительным. «Разве не пошли всего два дня назад сенат и римский народ навстречу Гаю Теренцию Варрону?.. Разве не приняли они его с почетом, хотя по его вине погибли под Каннами пятьдесят тысяч римлян и он поставил Республику на грань окончательной катастрофы?.. В другие времена Варрона бы обвинили, осудили и убили, сегодня же его приняли с почетом… Какое еще нужно доказательство, что римляне намерены быстро облагородить свои души и обычаи!»

Так фантазировала Опимия, закончив свои размышления следующим образом:

«Нет, это не надежда меня обманывает, не желание… Это факт: консула Варрона встретили чуть не овацией. А теперь, когда город простил человека, залившего горем всю Италию, если он простил человека, по вине которого пострадали все, как откажутся римляне проявить сострадание ко мне, вина которой, в конце концов, причинила вред только мне одной?..»

Удовлетворившись таким рассуждением, которое, казалось, вполне соответствовало неопровержимой истине, Опимия полностью успокоилась и, продолжая убаюкивать себя подобными надеждами, придавленная усталостью, трехдневными тревогами и волнениями, во время которых она не сомкнула глаз, несчастная уснула глубоким сном.

Сон ее, хотя нервный и беспокойный, был, однако, долгим и летаргическим; именно таким образом отдыхали расслабленные нервы Опимии.

Часа через четыре она внезапно проснулась, чувствуя холод в конечностях.

Она уселась на свою подстилку, окинула свою нору взглядом, сжалась под туникой и покрывалом и сначала не поняла, где она находится.

Но постепенно мысли ее сконцентрировались, стали яснее, просветленнее, точнее, и несчастная вспомнила, что она в тюрьме… нет… в могиле.

Она резко встала на ноги, спрашивая себя, долго ли она спала, и удивляясь, как она могла уснуть.

«Сколько же часов прошло?.. Сколько времени я заперта здесь?» – подумала Опимия.

«Ах!.. Вот что означает быть погребенной здесь, без света… Здесь вечная темнота… здесь нет понятия о времени!»

И содрогнулась.

«Ах!.. – подумала она через мгновение. – Здесь есть благословенный светильник!..»

И взяв лампешку, в которой осталась лишь половина залитой в нее жидкости, Опимия вылила туда столько масла из сосуда, чтобы хватило поддерживать огонь в течение суток; поставив светильник на землю, она снова спросила себя:

«А если бы лампа, пока я спала, погасла от недостатка масла?»

При этой мысли она задрожала до костей.

– Темнота… глубокий мрак!.. Если бы я проснулась в этой смертной тьме!.. Никогда… никогда больше не спать!..

И, резко тряхнув головой, она прогнала остатки сна. Тем временем несчастная почувствовала холод, пронизавший ее до костей жуткий холод, от которого у нее не было способа защититься.

Потом она снова уселась на соломенную подстилку, сжавшись и закутавшись, как только могла, в покрывало и свои одежды.

Тем временем вера, так глубоко проникшая в нее перед сном, начала слабеть в душе ее, она стала думать опять и опять о том, тронут ли ее страдания Лентула, и если это случится, то сможет ли он смягчить сердца других жрецов.

«Глупая я!.. И как это я могла представить, что жрецы позволили бы себе исправить законы Нумы?.. Как я могла поверить, что ради меня, именно ради меня, римляне смягчили бы беспощадную муку, установленную для весталок-кровосмесительниц, в то время как они все беды своего города связывают с поступком весталки, не сумевшей сохранить целомудрие? Как я могла так бредить?.. Как могла тешить себя такими глупыми надеждами?.. Но боги могли бы… Да что я!.. Заботятся ли боги о делах смертных людей?.. Их чудеса совершались в давно прошедшие времена, в глубокой древности, и кто знает, были ли они вообще!.. Я вот никогда не видела ни одного-единого чуда?.. Слышала, как говорят о чудесах… Но никогда их не видела… Значит, это все сказки… Да и пусть бы чудеса эти совершались и в самом деле, так разве для меня, опозоренной весталки, боги решатся совершить чудо?..»

Значит, надо смириться, надо умереть вот так… Придется закончить жизнь здесь, внутри… Надо ждать в одиночестве, без воздуха, без пищи, без света, покуда не придет смерть и не оторвет грешницу со страшного креста ее мыслей, от острой боли всех этих жестоких переживаний!..

И душу несчастной весталки придавили эти безнадежные размышления. Она больше не надеялась ни на что и ни на кого; она отказалась думать, заниматься собой, своим настоящим и близким будущим… Стать инертной, бесстрастной, неподвижной, ожидая, призывая, страстно стремясь к смерти.

– Да… хорошо сказать… Но как запретить мозгу мыслить?.. Ах, спать – ничего другого не остается.

И она закрыла глаза, пытаясь заснуть. Но холод, от которого начинали стучать зубы, да и вся она дрожала как осиновый лист, и мозг, непрестанно работавший и думавший, думавший, думавший, – они, вопреки ее воле, не давали девушке уснуть.

«И за что такие мучения?.. За любовь… Значит, так ужасно это преступление – любить, – что взамен за скудные и преходящие радости приходится терпеть столько мучений и пыток?.. Ах!.. зачем она увидела Луция Кантилия?.. Почему она воспылала такой страстью к нему?.. Кантилий!.. Такой красивый, такой мужественный, такой благородный и великодушный!.. Бедный Кантилий!.. Но разве к этому часу и он не заплатил за свою вину?.. Разве не умер под ударами жезла верховного понтифика?.. Я это видела… его лицо, такое любимое, сделалось разбитым, окровавленным, изуродованным!..»

Тело ее содрогнулось гораздо сильнее, чем прежде. Она спрятала лицо в солому, чтобы избавиться от ужасного видения.

«А Флорония?.. Бедная Флорония!.. И она ведь умерла, несчастная!.. Несчастная?.. Нет, счастливейшая женщина, столь же счастливая, как и Кантилий!.. Они мертвы… они больше не думают ни о чем, не чувствуют ничего, не страдают ни от чего, тогда как она… Она-то еще пока жива… хотя на самом деле уже мертва… Она думает, чувствует… страдает… О, как она страдает…»

Лихорадочная сонливость охватила ее, потому что в крови у нее развивалась жестокая лихорадка. Ее охватила вялость; с четверть часа она подремала, и во время этой мучительной дремоты в ее больном воображении являлись какие-то ужасные призраки, душившие ее; потом она внезапно вздрогнула, застонала, беспокойно зашевелилась и пробормотала несколько бессвязных слов, и снова впала в дремоту, но ненадолго.

В такой борьбе дремоты и кратковременного бодрствования прошло пять или шесть часов.

В конце концов она встряхнулась, поднялась и прошла в угол, где находилось ее пропитание; она взяла вазу с водой и выпила ее содержимое залпом, потому что лихорадка иссушила ей горло и вызвала неописуемую жажду.

Эта вода, казалось, подкрепила ее и принесла облегчение; она взяла лампу и долила в нее масла; если бы весталка помедлила еще немного, фитилек погас бы.

Потом она долго прохаживалась, насколько можно было ходить в этом тесном помещении; она вся была погружена в свои ужасные мысли, тщетно пытаясь придумать какой-нибудь способ спасения и постоянно убеждая себя, что отсюда она уже никогда не выйдет. Разум ее испытывал каждую новую надежду и всякий раз встречал лишь новое разочарование.

В таком мучительном движении она провела больше часа, потом она почувствовала себя усталой, опустилась на свою подстилку и долго сидела там, не двигаясь, оперевшись плечами о стену, подтянув бедра к груди и обняв руками обе коленки.

И, устав думать, терзаемая лихорадкой, отупевшая от боли, она долго так сидела, словно не осознавая саму себя и своего положения.

Мысли ее были мрачными, беспорядочными… Она вообще-то и не думала ни о чем.

Взгляд ее, неуверенный и полупотухший, блуждал по маленькому помещению, не останавливаясь ни на чем.

Одна-единственная мысль время от времени мелькала в ее уставшем мозгу; это была обрывочная, навязчивая мысль, не связанная ни с какой другой, больше того: не имевшая никакой ценности и веса в ее нынешнем положении.

Она почти постоянно думала про качели в отцовском садике, состоявшие из сиденьица на двоих, подвешенного на четырех веревках, привязанных к более толстой, расположенной повыше; в первые годы своей жизни она часто качалась на них с огромном удовольствием и бесконечным наслаждением.

Она не понимала и даже не пыталась понять, почему воспоминание об этих качелях, не имевшее ничего общего с ее нынешними болями, с теперешними ее несчастьями, столь настойчиво возникало в ее голове.

В такой почти полной инертности мозга Опимия провела часа три; из него девушку вывели позывы голода, неожиданно напавшего на нее, так что она жадно набросилась на хлеб и на молоко, стоявшие в дальнем от нее углу.

Опимия принялась за еду, откусывая хлеб большими кусками и разжевывая на маленькие кусочки, которые глотала, запивая молоком.

И пока она так, с голодной жадностью ела и уже две трети хлеба исчезло, ее вдруг пронзила страшная мысль:

«Великие боги!.. Да так я съем сразу всю пищу, отпущенную до конца моих дней!..»

Содрогнувшись от этой мысли, несчастная положила остаток хлеба на прежнее место… рядом поставила недопитое молоко, не без содрогания вспомнив, что воды у нее больше нет.

Грустная, мрачная, безутешная, она вернулась на свою подстилку, думая о том, что придется экономить пищу, если она хочет продлить свое существование, надеясь на какую-нибудь помощь извне.

«Но какая помощь может прийти?.. Кто еще о ней думает?.. Отец?.. Конечно, но что может сделать отец? И потом он так религиозен, что как бы ни любил дочь, она для него давно умерла!.. Луций Кантилий, единственный среди всех римских граждан, осмелился бы попытаться спасти ее. Но Луций Кантилий мертв… Кто же еще посмеет ради нее подвергнуть себя ужасному гневу жрецов, магистратов, римского народа?.. Никто!.. Никто!..»

И снова отчаяние охватило ее.

Но внезапно в голову сверкнула молнией мысль.

«Никто?.. Как это никто?.. А разве она вместе с Флоронией не спасли жизнь осужденному на смерть?.. Разве они не вытащили из рук палача гражданина Сильвия Петилия?.. Он, клянусь всеми богами!.. Он подумает о ней, об ее ужасном положении и прибежит ночью, чтобы вытащить ее отсюда!..»

И надежда снова родилась в ее сердце.

Затем последовала длительная борьба между «да» и «нет», между надеждой и отчаянием, между возможностью и невозможностью спасения.

Временами побеждала надежда, принося утешение, и ей казалось, что Сильвий Петилий должен прийти и спасти ее и он вот-вот придет; разум, однако, брал верх и разрушал одну за другой все химеры, рождавшиеся ее лихорадочной фантазией.

Так проходили часы, которые казались ей то долгими, бесконечными, вечными, то слишком быстрыми.

«Сколько времени я здесь нахожусь?.. Суток пять, не меньше!..» – Вся сцена ее погребения, которую она видела как в тумане, которую воспринимала как событие очень далекое, должна была произойти много дней назад… – «О, да… много дней назад… Уже столько времени я страдаю! Но почему, если я должна умереть, смерть так заставляет себя ждать?»

Она снова поднялась, подошла к лампе, чтобы проверить, много ли сгорело масла, надолго ли его хватит…

В лампу надо было снова подлить масла; Опимия вылила туда весь остаток из сосуда. По ее представлениям, уже тридцать четыре часа она находится в этой ужасной могиле. И здесь новая беда добавилась к ее мучениям: мысль, что через шесть часов лампа погаснет.

«А если через шесть часов я буду мертвой?.. Этого хотят боги! А если тем временем придет Сильвий Петилий, чтобы спасти ее, и найдет ее умирающей?.. Если он придет слишком поздно?.. Но бесполезно думать о том… чего никто не увидит… Я должна умереть здесь, одна… умереть от голода, умереть от отчаяния!.. Ах, умереть быстро! Умереть сейчас!..» И она бросилась на свою подстилку.

«А если мне придется прожить еще три дня в таком состоянии?.. Ах!.. нет… Это меня убьет!.. Одна мысль об этом больнее самой смерти!..»

И бедняжка задрожала всем телом и долго-долго плакала, заходясь в мучительных спазмах. Но иная мысль утешила ее.

У нее лихорадка, которая все усиливается (она прикоснулась к телу ладонью и действительно ощутила жар); эта лихорадка, отнявшая у нее много сил, почти притупившая ее разум… эта лихорадка поможет ей умереть… и потом, в самом безнадежном случае, она подождет, пока не погаснет лампа… а после этого раскроит себе череп о стенку… Это же моментальное дело… и она освободится от все этих спазм, от стольких ужасных мучений!..

Эта ее отсрочка до более позднего часа единственного средства, остававшегося ей, для того чтобы уйти от невыразимой тоски, доказывала, что в глубине сердца Опимия еще питала неясную, смутную надежду на спасение.

Тем временем ей показалось, что острый холод, до того царивший в могиле, вроде бы уменьшился и даже, если хорошенько подумать, вроде бы и вовсе прекратился.

В могиле стало теплее; и весталкой почти овладело чувство удовлетворения, какая-то теплота, вгонявшая ее в сон… Правда, ей показалось, что дыхание у нее затруднилось… стало прерывистым… Но это, без сомнения, надо объяснять лихорадкой… А если ей просто хотелось немного поспать?.. Ей показалось, что она бы поспала с таким удовольствием!.. Спать – это забыть… спать – это отдохнуть… спать – это величайшее счастье, на которое она могла бы рассчитывать в ужасном своем положении.

И она приготовилась ко сну.

Уже более тридцати часов, как несчастную заключили в эту маленькую яму, содержащую в себе слишком мало воздуха, и он начал становиться непригодным для дыхания…

Вместо того чтобы умереть от голода, Опимия должна была умереть от удушья.

Сама тяжесть воздуха, становящегося удушливым, навевала сон на несчастную весталку.

А кроме того, что дышать становилось с каждой минутой все труднее, у нее ужасно разболелась голова; девушка чувствовала такую тяжесть, словно железный обруч сжимал ей голову. И тем не менее она ощущала какое-то удовлетворение и страстно желала уснуть.

И она заснула; свыше часа Опимия крепко спала на соломе, подложив под голову правую руку; лицо у нее было крайне бледное, но тем не менее прекрасное и ясное, грудь тяжело вздымалась, дыхание было прерывистым, а тем временем пламя светильника медленно-медленно угасало по мере убывания кислорода.

Внезапно Опимия подскочила, из груди ее вырвался глубокий стон, она резко поднялась, опираясь на правую коленку, и прислушалась с неописуемым волнением, глаза ее сверкали от радости и надежды… Пламя гасло… Но что за важность?.. Пришла долгожданная помощь… такая желанная… Это, без сомнения, должен быть Сильвий Петилий!

И действительно, несчастная весталка услышала глухой, невнятный, почти неразличимый шум над головой… Это скидывали землю… Это сбрасывали камни… Шум мало-помалу становился отчетливее… тогда как дыхание несчастной становилось все тяжелее. Она хотела подняться со своей подстилки, но не могла… Голова так отяжелела, что девушке пришлось упереться левой рукой в стенку, чтобы не упасть, и тем не менее она сильнее прежнего напрягала слух; она услышала слабый, приглушенный голос, который доходил, казалось, издалека, но мог донестись только из отверстия ее могилы, пока еще заваленного, но вскоре оно должно будет открыться, и этот голос говорил:

– Взбодрись, Опимия… не отчаивайся… я пришел помочь тебе… сейчас глухая ночь… тишина вокруг… меня зовут Сильвий Петилий… ты спасла мне жизнь… я спасу твою!..

Такие слова услышала Опимия, такие слова заставили заколотиться ее сердце в груди в столь буйном порыве радости, что показалось, будто она задыхается…

И она не может подняться!.. Не может крикнуть!.. Она бы и хотела закричать, но не могла от радости, перехватившей ей дыхание. Но сейчас придет Сильвий Петилий… и спасет ее… и даст ей воздух… потому что прежде всего ей нужен воздух…

Однако, мало-помалу, бурный восторг ее возбужденного воображения испарился… Голос больше не доносился… И никакого шума… Вокруг были мрак и тишина, и не слышалось ничего другого, кроме дыхания, настолько тяжелого и затрудненного, что оно уже скорее напоминало хрип.

«Чье же дыхание это было?.. Кто находится здесь, рядом со мной?..» – вот о чем думала Опимия, воспринимая слухом эхо своего предсмертного хрипа.

Последний проблеск разума, казалось, объяснил ей, что происходит, когда она последний раз вздрогнула, пробормотав прерывистым, задыхающимся голосом:

– О моя красота!.. Моя цветущая молодость!..

Это были последние ее слова; упав ничком на солому, она выдавила из себя еще несколько хрипов… потом вздрогнула всем телом… и наконец испустила последний легкий-легкий вздох…

Сноски

1

Ферентарии – легковооруженные всадники, экипированные луками и пращами; их присылали римлянам союзники (Варрон. LLV. 57). (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Тит Ливий. XXI, 63.

3

Аларии – так называли конников, набиравшихся среди римских союзников. Название свое они получили от латинского слова ала («крыло», «фланг»), так как обычно сражались на флангах легиона (Тит Ливий XI. 40; Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне, I, 51).

4

Плутарх. Фабий Максим.

5

Судьба этих двух матерей изложена исторически верно; о них пишет Тит Ливий (XXII, 7).

6

Сумма, довольно щедрая, если вспомнить о недостатке денег в Риме в то время и о ценах на продовольствие.

7

Тит Ливий. XXII. 1.

8

Тит Ливий (XX. 43) показывает Марка Ливия Салинатора человеком выдающимся, о чем свидетельствуют и позднейшие факты.

В 547 году от основания Рима, то есть через 10 лет после событий, описанных в этой повести, Марк Ливий вопреки своей воле был избран консулом вместе с Гаем Клавдием Нероном. Порывистый и бессильный забыть давнее оскорбление, он бегал по Риму, выкрикивая, что не примет дарованную ему должность, однако в конце концов поддался воле народа. Одержав победу над Газдрубалом у реки Метавр, в Умбрии, в чем ему очень помог его коллега Клавдий Нерон, известный в истории войн своим маршем с шеститысячным войском вдоль побережья Адриатики, когда он прошел за семь дней более 280 итальянских миль, Ливий получил триумф вместе с Нероном. Два года спустя, выбранный вместе с Нероном цензором, он потребовал уплаты денежного штрафа от 34 триб, некогда одобривших осуждающее его решение, кроме Мециевой трибы, и это потому, что приговорили его безвинно, а потом, хотя униженного в их мнении, выбрали его своим консулом и цензором и не могли никогда опровергнуть, что однажды они допустили ошибку, неправедно приговорив его, или ошиблись дважды, выбирая его в комициях на высокие посты (Тит Ливий. XXVII. 35; XXIX. 37).

9

Хотя Тит Ливий открыто и не пишет о роли обвинителя, какую играл против М. Ливия Салинатора Клавдий Нерон (XXVII. 35 и XXIX. 37), но об этом недвусмысленно напоминает Валерий Максим (Книга IV, глава II, § 2).

10

Уже с молодых лет Публий Корнелий Сципион Африканский считался среди своих сограждан весьма любимым богами, да он и сам считался полубогом. Сципион не противился этой небесной параллели, как об этом свидетельствуют Тит Ливий (XXV. 19), Полибий (X. 3), Валерий Максим (1. 2), Силий Италик (XII, 613), Плиний (Естественная история. VII. 7).

11

Тит Ливий. XXXVIII. 35.

12

Тит Ливий. XXI. 46; Полибий. X. 4.

13

Тит Ливий. XXII. 9 (пер. М.Е. Сергеенко).

14

И великий человек так и поступал на деле. Тит Ливий. XXII. 11 и сл.; Полибий. III. 87 и сл.

15

Чтобы читатель не думал, что Агастабал выдуман автором, напомню известные строки Тита Ливия (ХХП. 33): «В эти же дни был схвачен карфагенский лазутчик, который два года таился в Риме…» (пер. М.Е. Сергеенко) и т. д.

16

Веллей Патеркул. 1.1.

17

Диодор Сицилийский. Фрагмент из XXV книги.

18

Тит Ливий. XXII. 11; Плутарх, Фабий Максим.

19

В обстоятельствах наиболее опасных, когда не было уже времени проводить набор по установленным нормам, отказывались от формальностей и набирали легионы в спешке (а тумульто); набранных таким образом солдат называли поспешными, или внезапными. – Вегеций. 1. 7; Тит Ливий. XXXV. 2 и 23.

20

Этим именем называли солдат, отличавшихся необыкновенной храбростью и отвагой, которых собирали в один манипул и располагали в битве перед значками легионов, чтобы эти воинские реликвии не попали в руки врагов (Тит Ливий. IX. 39; Юлий Цезарь. Записки о гражданской войне. 1. 57).

21

Скрытниками в римской армии называли сверхштатных солдат, которые сопровождали войска, чтобы встать на место раненых и убитых. Они не носили панциря, были одеты только в туники и не имея оружия – ни наступательного, ни оборонительного (Вегеций. III. 17).

22

Рорарии – категория солдат, которые сражались с неприятелем без доспехов, копий и мечей; они бросали в гущу врагов свинцовые снаряды, а защищались только одним щитом (Тит Ливий. VII. 8; Варрон. О латинском языке. VII. 58).

23

Возбудители относились к низшей категории воинов; у них не было ни щита, ни оружия, а сражались они камнями да кулаками (Тит Ливий. Т. 43; Варрон. О латинском языке. VII. 58).

24

Тит Ливий. XXII. 14; Плутарх. Фабий Максим.

25

Плутарх. Фабий Максим.

26

Намек на такие наказания, как порка и смертная казнь, которым подвергались, соответственно тяжести проступка, солдаты, нарушавшие законы военного времени. Наказания эти приводили в исполнение ликторы (Тит Ливий. II. 59; Полибий. VI. 35; Фронтин. I. 4).

27

Плутарх. Катон Старший.

28

Плутарх. Фабий Максим.

29

Медлитель (лат.).

30

Плутарх. Фабий Максим; Валерий Максим. IV. 7. § 1; Тит Ливий. XXII. 23.

31

Не все историки признают такой исход сражения между Минуцием и Ганнибалом; даже Полибий, весьма авторитетный историк, уверен в более значительной победе римлян; однако Ливий, Плутарх, Аппиан и Валерий Максим едины в утверждении, что победа была неубедительной, а раздули ее значение только из ненависти к Фабию, а совсем не потому, что она того заслуживала.

32

Именно столько пленников оставалось во власти Ганнибала после совершения обмена (Плутарх, Ливий, Валерий Максим).

33

Именно по этой причине сенат не одобрил обмен пленными, о котором Фабий договорился с Ганнибалом (Плутарх, Тит Ливий, цитированные сочинения; Валерий Максим. IV. 7. § 1).

34

Тит Ливий. XXII. 25; Плутарх. Фабий Максим.

35

Только в 614 году римской эры, по закону Габиния был введен обычай голосовать письменно, с помощью бюллетеня (тессеро).

36

Тит Ливий. III. 33.

37

Так его назвал Юлий Цезарь (Записки о гражданской войне. I. 4).

38

За (лат.).

39

Против (лат.).

40

Тит Ливий. XXII. 27 (пер. М.Е. Сергеенко).

41

Тит Ливий. XXII. 29; Плутарх. Фабий Максим.

42

Плутарх. Катон Старший.

43

Плутарх. Катон Старший.

44

Плутарх. Фабий Максим; Тит Ливий. XXII. 23; Валерий Максим. IV. 7. § 1. – Благороднейший пример величия души, не имеющий равных в истории.

45

Дионисий Галикарнасский. II. 66; Плутарх. Нума; Варрон. О латинском языке. IV. 10; Овидий. Фасты. I. 6; Цицерон. О государстве. I. 14.

46

Совершив столь славные подвиги, он впоследствии еще трижды был консулом, успешно сражался с Ганнибалом, отвоевал для римлян Тарант и оказал родине величайшие услуги. В дальнейшем он не раз был старейшиной сената и не постеснялся сделать своего сына консулом; сын же, увидев отца, приехавшего к нему на лошади, выслал ликтора, чтобы тот заставил сенатора покинуть седло и подвел его пешим к консулу. Фабий великодушно проделал эту процедуру и, просияв лицом, обнял сына и похвалил его за то, что тот знает обычаи и умеет заставить уважать власть, которой он был наделен.

2 Дионисий Галикарнасский. II. 66; Плутарх. Нума;

47

Плиний. Естеств. история. XXXIV. 27.

48

Палладий, согласно самым достойным доверия писателям, из тех, кто признает его существование, хотя некоторые среди новейших авторов его отрицают, была маленькая мраморная статуя богини Паллады с традиционным копьем в правой руке; эту статую Эней будто бы привез из Трои, и ее ревностно берегли в храме Весты, поскольку палладий был одной из семи судьбоносных для Рима вещей. – Ditte Candioto, Darete Frigio Storia della guerra troiana; Луций Флор. 1.2; Сервий в «Энеиде», II, ст. 166, Лукан. Фарсалы. IX. 993; Овидий. Фасты VI. 337; Валерий Максим. 1. 4. § 4; Тит Ливий. I. 19; Сенека. Контроверсии. I. 4; Св. Августин. III. 18; Варрон. О латинском языке. IV. 10.

49

Пенаты, как считали некоторые, были самыми древними римскими богами (Сервий. 11.166); другие верили в древность Паллады, Аполлона и Нептуна (Макробий. Сатурн. 111.4), а многие полагали, что древнее всех этрусская триада с Капитолия: Юпитер, Юнона и Минерва (Сервий. Комментарий к «Энеиде» III. 119; Дионисий Галикарнасский. 1.58; Плутарх. Камилл).

50

Полбу, необходимую для публичных жертвоприношений, приносили весталки, собственноручно размалывая ее на своей священной мельнице, и хранили для нужного случая (Овидий. Фасты. I. 6).

51

Возле храма Весты до нашествия галлов существовал священный лес, в котором незадолго до этого нашествия один плебей по имени М. Цедиций услышал глубокой ночью голос, приказывавший ему предупредить городские власти, чтобы они защитили Рим от галлов. Что бы ни скрывалось за этим чудом, которое, возможно, было предостережением, сделанным столь необычным способом каким-нибудь жрецом или патрицием, уже пытавшимся предупредить город о грозящей опасности, но ему не поверили, фактом остается, что после освобождения Рима Фурием Камиллом на этом месте был воздвигнут небольших размеров храм, к которому примыкала небольшая рощица; храм был посвящен Айю Локуцию, «Говорящему вещателю» (Тит Ливий. V. 32. 50. 52; Цицерон. О природе богов. I. 45 и II. 32).

52

Воды Лаутулы, теплые и лечебные, выходят на поверхность по соседству с храмом Весты (Варрон. О латинском языке. V. 156; Сервий. Комментарий к «Энеиде». VIII. 361; Дионисий Галикарнасский. VI. 13).

53

Закон Оппия против женской роскоши был на самом деле принят трибунальными комициями в 539 г., то есть всего два года спустя после событий, описываемых нами в этой истории.

54

Валерий Максим. II.1.11.

55

Плутарх. Нума; Аппиан Александрийский. 1.106; Дионисий Галикарнасский. 11.67.

56

Эта формула сохранилась в нескольких фрагментах (Gellio Rossini.Antiqint: Rom. IV. 11). Имя Амата давали всем новым весталкам на церемонии посвящения в память о первой весталке, назначенной Нумой Помпилием, которая звалась Аматой (Фабий Питтор. История, фрагменты. I: G. Rossini).

57

Мать называет дочь уменьшительным именем.

58

Вход в храм Весты днем был открыт для всех, а ночью в него запрещалось входить мужчинам (Лукан. Фарсалы. I. 597; Лампридий. 6).

59

Продолжительность караульной службы составляла три часа (Вегеций. III, 8), поэтому можно предположить, поскольку историки молчат о продолжительности дежурств весталок, что и в этом случае применялся военный распорядок.

60

Дионисий Галикарнасский. III. 46.

61

Дионисий Галикарнасский. VIII. 89; Тит Ливий. II. 42.

62

Дионисий Галикарнасский. IX. 40.

63

Тит Ливий. VIII. 15.

64

Тит Ливий. XIV. 38.

65

Тит Ливий. XX. 16.

66

Полибий. X. 19.

67

Год у римлян начинался 1 марта.

68

Тит Ливий. XXII. 33. – Когда консулы не могли выехать из лагеря, или были слишком далеко, или связаны военными действиями с врагом, а следовательно, не могли прибыть в Рим, чтобы председательствовать на комициях, то на время, необходимое для созыва народного собрания и избрания новых магистратов, назначали диктатора с единственной целью: определить дату собрания и провести комиции (Дионисий Галикарнасский. XI. 20; Тит Ливий. IX. 7).

69

Вицио табернакулум каптум (неправильно вынутый грунт подшатром – лат.) – такое заявление иногда делали авгуры; в подобном случае народное собрание распускали и переносили на иной день; Тит Ливий. IV. 7; Цицерон. О предвидении. II. 34.).

70

О том, что трибун Квинт Бебий Геренний публично обвинял авгуров в пособничестве патрициям, противникам Теренция Варрона, рассказывает Тит Ливий (XXII. 34.).

71

Бебий Геренний был родственником Варрона.

72

Мышиный писк или грызню римляне считали наихудшим предзнаменованием. Подобные события дважды повлияли на выбор магистратов и на роспуск народного собрания (Валерий Максим. I. 1. § 5: Плиний. Естеств. история. VIII. 82).

73

Интеррексом назначался один из сенаторов, причем полномочия его продолжались пять дней; потом его сменял другой назначенец и т. д. Сначала их определяли выборным путем после смерти царей (Тит Ливий. I. 17.), потом – на народных собраниях в отсутствие диктатора и консулов (Дионисий Галикарнасский. I. 62.).

74

Тит Ливий. XXII. 34.

75

Авл Геллий. V. 6; Плиний. Естеств. история. XXII.

76

Травяной венок, или осадный венок, представлял собой гирлянду диких травянистых растений, собранных в том месте, где бывала окружена римская армия; им награждался полководец, который вывел армию из столь стесненного положения. Эта награда была очень редкой (Тит Ливий. VII. 39).

77

Так назывались девяносто восемь центурий, принадлежавших к первому разряду римского народа (Авл Геллий. VII. 23).

78

Тит Ливий. XX. 50.

79

Тит Ливий. XXI. 53.

80

Тит Ливий. XX. 58.

81

Тит Ливий. XXI. 53.

82

Античные историки стали, в сущности, соавторами лживого утверждения, распространявшегося против Фламиния сторонниками олигархии. Консул этот открыто противостоял патрициям и смеялся над предрассудками, веру в которые авгуры в политических целях поддер живали в суеверном римском народе. В поражении у Тразименского озера Фламиний нисколько не виноват, потому что он вынужден был принять бой; второй консул, высланный в помощь ему, просто не подоспел вовремя.

83

Цицерон. О предвидении. II. 34.

84

Формула, приводимая Титом Ливием (XXIV. 8); см также Цицерон. О законах. II. 10.

85

Выбор центурии, отдававших равные голоса кандидатам, аннулировался (Цицерон. О законах. II. 14).

86

Тит Ливий. XX. 61.

87

Тит Ливий. XXII. 53.

88

Ауфид – современное название реки Офанто.

89

Этот ветер, пышущий горячим дыханием и бросающий пыль в лица римлян, Ливий (XXII. 46) назвал волтурном. О нем упоминают Плутарх (Фабий Максим), Аппиан (VII. 20) и Луций Флор (II. 60).

90

Около 1125 миль.

91

Стадий был мерой длины, равной 1/8 римской мили, или 185 м. Полиций, историк аккуратнейший, определяет путь, пройденный Ганнибалом, в 8400 стадиев: 2600 – от Карфагена до Эбро, 1600 – от Эбро до Эмпория, 1600 – от Эмпория до устья Роны, 1400 – от Роны до Альп и 1200 – от савойсикх долин через Малый Сен-Бернар до Паданской низменности (Полибий. III. 39).

92

Таково мнение Полибия (III. 47–48), одного из немногих античных историков, проявивших себя верными и беспристрастными ценителями души и ума Ганнибала. Аппиан, Силий Италик, Луций Флор и Плутарх хвалят Ганнибала скупо, почти скрепя сердце; Ливий и Корнелий Непот немного справедливее к нему, но приписывают полководцу недостатки, которых у него либо вовсе не было, либо они были не столь сильно развиты, как нас пытаются убедить римские историки. О Валерии Максиме вообще не стоит говорить: добросовестный историк видит в Ганнибале только чудовище. Диодор Сицилийский, историк серьезнейший и глубокий, часто говорит с большим восхищением о Ганнибале (фрагменты книг XXVI и XXXI); и Юстин («Истории, почерпнутые у Трога Помпея») хвалит его и превозносит как одного из самых великих людей и полководцев мира. Однако среди современных историков, освобожденных от пристрастий, критически рассматривающих людей и события в исторической перспективе, Ганнибал по праву считается одним из самых мудрых и доблестных полководцев, одним из немногих воистину гениальных людей, которые когда-либо украшали род человеческий. Такое мнение о великом полководце высказали в числе многих-многих других (Felix de Beauvoir. De l’expedition d’Annibal; Whitaker. Course of Annibal over the Alps ascertained; De La Banre Duparq. Annibal en Italie; Hennebert. Histoire d’Annibal; Liddel. Storia di Roma; Arnold. Hist. of Rome; Rollin. Storia antica). Великий Наполеон, написавший о Ганнибале слова, пропитанные самым глубоким восхищением, назвал его «самым смелым из всех, самым, может быть, удивителышм, таким отважным, таким уверенным, таким щедрым во всех делах, совершившим в 26 лет то, что казалось немыслимым, выполнившим то, что должно было быть невозможным и т. д., и т. д.» и закончил, вопрошая себя, возможно ли, чтобы такой человек «обязан был своей карьерой и столькими великими действиями только капризам случая и благосклонности фортуны?» («Дневник с острова Св. Елены», 14 ноября 1816). Впрочем, и римляне в последующие времена с восхищением чтили Ганнибала, воздвигнув ему три статуи в пределах городской черты, потому что он был единственным из врагов Рима, кто бросил свое копье за городские стены (Плиний. Естественная история, XXXIV. 6).

93

Тит Ливий. XXII. 45; Полибий. III. 117.

94

Тит Ливий. XXII. 44 (пер. М.Е. Сергеенко).

95

Тит Ливий. XXII. 41.

96

Тит Ливий. XXI. 4.

97

Тит Ливий. XXII. 2; Полибий. III. 78, 80; Корнелий Непот. Жизнь Ганнибала.

98

Visconti. Е.О. Iconografia Greca. – Р. II. § 8.

99

Тит Ливий. XXI. 4 (пер. Ф.Ф. Зелинского).

100

Тит Ливий. XXXVIII. 42; Корнелий Непот. Жизнь Ганнибала; Юстин. XXXII. 4.

101

Полибий. III. 22 и сл.; Диодор Сицилийский, фрагменты кн. XXVI. 35.

102

Согласно традиции, Геркулес явился Ганнибалу по сне, когда тот находился в Испании, и вдохновил его на итальянский поход, пообещав карфагенянину победу (Тит Ливий. XXI. 22; Валерий Максим. 1. 7. § 1.)

103

Полибий. III. 111.

104

Ганнибал часто спал на голой земле, под открытым небом, укрывшись одним плащом, среди часовых и солдатских караулов, как об этом свидетельствует Т. Ливий (XXI. 4).

105

Юстин. XXXII. 4.

106

Здесь: сосуд, вмещающий секстарий, меру жидкостей, равноценную полулитру.

107

«Он никогда не пил больше секстария вина» (Юстин. XXXII. 4).

108

Полибий III. 111.

109

Этот анекдот верно передает Плутарх (Фабий Максим).

110

Тит Ливий. XXII. 49.

111

Тит Ливий. XXII. 51; Валерий Максим. III. 2. § 11.

112

Тит Ливий. XXII. 49.

113

Из-за расхождений историков, некоторые из которых доводят число погибших под Каннами римлян до семидесяти или до шестидесяти тысяч, мы принимаем подсчет Тита Ливия (ХХП. 49), который нам кажется более точным.

114

Тит Ливий. XXII. 49; Плутарх, Фабий Максим; Плутарх. Павел Эмилий.

115

Тит Ливий. XXII. 49 (пер. М.Е. Сергеенко).

116

Тит Ливий. XXII. 51.

117

Тит Ливий. XXII. 53.

118

Тит Ливий. XXII. 53 (пер. М.Е. Сергеенко).

119

Полибий. VI. 58; Тит Ливий. XXII. 5; Аппиан Александрийский. VII. 27; Плутарх. Фабий Максим.

120

Плутарх. Фабий Максим; Луций Флор. II. 6.

121

Тит Ливий. XXII. 55 (пер. М.Е. Сергеенко); Плутарх. Фабий Максим.

122

Валерий Максим. V. 6. § 4.

123

Валерий Максим. V. 1. § 6. – Здесь интересно посмотреть, как этот историк, один из тех, кто больше всего обсуждал верность слухов о зверской жестокости Ганнибала, вынужден рассказать о том, как карфагенянин устроил почетные похороны трем консулам, погибшим в сражениях с ним: Луцию Павлу Эмилию, Титу Семпропию Гракху и Марку Клавдию Марцеллу, что подтверждают Тит Ливий, Корнелий Непот и Плутарх. Такую же почесть он собирался оказать и Гаю Фламинию Непоту, погибшему у Тразименского озера, но труп этого консула не был найден (Тит Ливий. XXII. 7). Совсем по иному вели себя милостивые римляне против этого бесчеловечного варвара. Убив в битве при Метавре, в 547 году, его брата Газдрубала, они отделили голову от тела и с утонченной жестокостью бросили ее за ограду карфагенского лагеря.

124

Тит Ливий. XXII. 60; Валерий Максим. II. 7. § 5: Полибий. VI. 58; Аппиан Александрийский. VII. 28.

125

Тит Ливий, XXII. 61.

126

В том же году наряду с диктатором Марком Юнием Порой, избранным для ведения войны, был одновременно выдвинут и другой диктатор, Марк Фабий Бутеон, единственной задачей которого было замещение вакантных мест в сенате вследствие гибели многочисленных сенаторов при Тицине и под Каннами (Тит Ливий. XXIII. 22).

127

Тит Ливий. XXII, 58–61; Луций Флор. II. 6; Полибий. VI. 58; Аппиан Александрийский. VII. 27–28; Плутарх, Фабий Максим; Валерий Максим. II. 7. § 5.

128

Тит Ливий. XXII. 61; Полибий. VI. 58.

129

Такое название она получила по карфагенским пленникам, поселенным на ней в ходе Первой пунической войны (Варрон. О латинском языке. 159).

130

Тит Ливий. XX. 21; Валерий Максим II § 5. Это случилось к 524 году от основания Рима.

131

Полибий. III. 110, 117.

132

Плутарх, Фабий Максим; Тит Ливий. XXII. 61; Валерий Максим. III. 4. § 4; Лукий Флор. II. 6.

133

Как поняли наши читатели из всего контекста нашего повествования, мы склонны отстаивать правду от застарелых предрассудков, пристрастных и предвзятых мнений, господствовавших у большей части латинских историков, сочинения которых дошли до нас и которые, следуя близкой им традиции и будучи не в состоянии полностью освободиться от политических пристрастий своей эпохи, часто были только эхом неверных взглядов и не совсем независимых суждений. Одним из самых выдающихся политических и военных деятелей той эпохи, во время которой разворачивается действие нашего рассказа, был, без сомнения, Гай Теренций Варрон. Сколько о нем понаписали лжи и бранных слов те современные историки, которые всего лишь переписывают сочинения античных авторов, рабски и подражательски, не проверяя их подлинности, не сравнивая между собой суждения Ливия, Плутарха, Полибия и Аппиана! Теперь, судя по отрывкам из Полибия, Ливия, Плутарха и Аппиана, процитированным нами, становится ясно, что Гай Теренций Варрон был избран консулом волей народа, потому что он обещал дать сражение, чего громко требовали от него все, за исключением немногочисленных поклонников и последователей Фабия Максима. Следовательно, ответственность за принятие решения о сражении с врагом падает не на Варрона, а на Рим, на Италию, на легионы, которые громко требовали этого. Что же касается обстоятельств выбора места и времени сражения (единственный фактор, в котором можно винить Варрона), то надо принять во внимание, что консул сопротивлялся с первого марта до второго августа, то есть пять месяцев, крикам в легионах и среди союзников, которые требовали сражения, и выбор более благоприятных обстоятельств был просто не в его власти, так как он и другой консул, Павел Эмилий, командовали армией через день, то Варрон, если хотел начать сражение, должен был это сделать в день своего командования, когда вынужден был принять навязанные ему Ганнибалом условия. Что же касается обвинений в мнимой его трусости на поле боя, то эта ложь обязана исключительно частному мнению; их опровергает неоспоримый факт; крыло, которым командовал Варрон, было опрокинуто последним, как это утверждает Полибий (III. 110–117), тот самый Полибий, который не только был самым серьезным историком античности среди писавших об этой войне, но и был современником людей и событий той эпохи. Еще больше эти обвинения опровергает Луций Флор, так написавший о Варроне и Эмилии (II. 6); «Павел устыдился, Варрон, однако, не потерял надежду». В этой фразе большое значение имеет слово «однако», которое в понимании историка должно оказывать величайшую честь Варрону, который – в то время как другой консул устыдился поражения и стал искать смерти, хотя и славной, но для Республики бесполезной – нисколько не растерялся, когда Павел Эмилий и другие пришли в отчаяние. Впрочем, Ливий, не проявлявший особой нежности к Варрону, не осмелился открыто написать, что он трусливо бежал; он только упоминает: «Второй консул, не присоединившись – то ли случайно, то ли намеренно – ни к какому отряду беглецов, с пятьюдесятью примерно всадниками добрался до Венузии» (XXII. 49; пер. М.Е. Сергеенко).

Что же до того, что сенаторы и прочий народ вышли встречать Варрона и воздали ему почести, дабы в чисто политических целях показать врагам величие своей души и неукротимую стойкость, а также избежать раскола среди горожан, то в это нельзя поверить, потому что, кроме предложения диктатуры Варрону (Валерий Максим. 111.4. § 5; Фронтин. IV.5. § 6), ему были предложены многие магистратские посты спустя много лет после каннской трагедии, как свидетельствует Ливий (XXIII.25; XXIII.32; XXIV.10; XXIV. 11; XXV.3; XXV.6; XXVII.24; XXVII.35; XXXI.11; XXXI.46).

Конечно, и сенат, и народ в политических целях могли устроить почетный прием трусу и негодному человеку, но после того как опасность миновала, они не обвинили и не осудили его, а, наоборот, наделяли его высокими постами проконсула, претора, посла. И это со всей очевидностью доказывает, что они не считали Варрона ни трусом, ни подлецом.

Для нас, следовательно, Варрон – человек, наделенный достойными качествами и вполне соответствующий своей должности, но под Каннами он проявил легкомысленность и неосторожность скорее по вине других, чем по своей собственной, и он никогда не был ни трусом, ни предателем, каким его до сих пор ошибочно считает большинство.

134

Тит Ливий. XXII. 57: Плутарх, Фабий Максим; Аппиан Александрийский VII. 27.

135

Тит Ливий. XXII. 57.

136

Тит Ливий. XXII. 57.

137

Тит Ливий. XXII. 57.

138

Тит Ливий. XXII. 57.

139

Историческая правда о смерти Флоронии, Опимии и Луция Кантилия основана на том, что об этом написали Тит Ливий (XXII. 57), Аппиан (VII. 27) и Плутарх (Фабий Максим).

Content

Рафаэлло Джованьоли
Опимия

Глава I. Рим после поражения у Тразименского озера

Глава II. В которой мы ближе знакомимся с Луцием Кантилием и встречаемся с весталками Опимией и Флоронией

Глава III. Фабий Максим Кунктатор

Глава IV. В храме Весты

Глава V. Избрание Варрона консулом. – Безумие Опимии

Глава VI. Ганнибал. – Битва при каннах

Глава VII. Подвиги Агастабалаи храбрость Муссидии

Глава VIII. Любовь Кантилия к родине вызывает катастрофу

Глава IX. Конец Кантилия и Агастабала. – Погребенная заживо

Сноски