Сергей Гребнев

Бестиарий

Я принесу тебе цветы

И растопчу у двери,

Все потому, что я и ты —

Звери.

Андрей Гребнев

© С. Гребнев, 2020

© ИД «Городец-Флюид», 2020

Бестиарий

I

Я все ждал, когда ему наконец надоест кривляться перед мамой. Она была на передовой. Отец жил со своей новой семьей, где у него наконец все устаканилось в прямом и переносном смысле. Дедушка и бабушка обитали в двух часах езды от Питера, как те три обезьяны: не вижу, не слышу, молчу. А мама – вот тут вот.

– Мамуля, я задержусь немного, Серега со мной. Все нормально, целую, – звонил он ей из таксофона, а потом мы шли пить.

Мне он много не позволял.

– Эй, эй! Тебе хватит! – урчал он на крыше пятиэтажки перед тем, как, грохнув стакан водки, купленной у таксистов, ложился и блевал, свесившись с крыши. Я слушался, да и парни, все понимая, не наливали больше, чем разрешал старший брат.

– Андрюша, хватит уже! – причитала все еще верящая в чудо мама, отпаивая сына чаем по вечерам.

– Мамуля, – говорил он, – дай отгуляю, уже наметки есть на работу, устроюсь. Все хорошо будет, обещаю!

И она верила, наблюдая сквозь пальцы, как он все гуще и гуще заливает обеденный стол с дешевым печеньем так нежно и с любовью налитым в чашку чаем. Но улыбалась она все реже и как-то несчастнее. И было от чего.

Месяца два он проходил хорошим сыном. Заглядывал с серьезными намерениями к Аниной маме, угощался благодушием и фирменным черничным пирогом Ларисы Сергеевны. Вместе с Аней ездил к бабушке и дедушке. Аня нравилась всем, и советские пуритане позволили им лечь в одну постель! Постелили в гостиной на скрипучем, старом, кажется, венгерском диване. Я не спал в соседней комнате и слышал, как там все скрипит и постанывает, как шепотом хихикает и гремит бутылками в баре под телевизором брат. Слышал и завидовал, ну и рукоблудил. Храпел только дед, бабуля ворочалась слишком осторожно для спокойно спящей. И вот с утра бабушка уже что-то шептала Ане на ухо, что-то женское, наставительно улыбаясь и кивая, гладя по плечу, а Аня смущенно краснела и, играя ямочками на щеках, опускала глаза. Брат самодовольно ухмылялся, а я злился, чувствуя себя еще ребенком, опять лишним в жизни уже совсем взрослого брата.

– Пойдем покурим, хватит таиться! – зовет дед Андрея на балкон.

– Ну вот, ему уже курить в открытую разрешают! А я что? Где я-то у вас? – злился я.

И свадьбу уже обсуждали. Бабушка аж о правнуках заикнулась, допустив слезу в голосе. Дед напутствовал: на работу, мол, надо сначала, ну а так поможем, конечно; и троекратно по-брежневски целовал Аню, проводя нечаянно рукой ниже талии. Когда уезжали, дали молодоженам рюкзак продуктов, его тащил я, плетясь сзади влюбленных, державшихся за руки, и гадкой казалась милая и даже сочувственная улыбка Ани. Единственное, что грело мне душу, это то, что знал об этом чудовищном обмане только я. Оставаясь один, я зло хихикал и потирал руки. Спектаклю жить недолго, представление идет к концу, и финал вас, родные и близкие, неприятно удивит.

Занавес поднимается, актерам аплодирую только я, и то внутри. На сцене обычная, советских времен кухня, большая, но бедненькая, стол из грубой доски, скамейки, холодильник «Саратов». Разбухшие от старости, топорщатся дээспэшной стружкой кухонные шкафы. Женщина в халате (мать) нервно трет губкой электроплиту «Лысьва». Уже откричалась. Глотая слезы, надрывно шепчет: «Сволочь, скотина, ублюдок!» В кресле, развалившись, сидит молодой парень с панковской помойкой на голове, в рваных на коленках штанах (сын). Он хохочет. Не стесняясь, ругается матом: «Мама, бля, все это хуйня!» Видно, что он сильно пьян. Женщина выбегает из кухни, мелко дрожа. Молодой человек, улыбаясь, смотрит в пол, с трудом моргая тяжелыми веками. Возвращается мать с пачкой конвертов, демонстративно рвет их и кидает в помойное ведро. Это письма сына из колонии. Сын запрокидывает голову и гогочет: «Давай, давай, мама, все это хуйня!» – орет он, хохоча и тараща глаза. Мать стоит у раковины, тяжело дыша, опустив руки, по ее лицу ручьем текут слезы. Она громко охает, округлив глаза, смотрит на сына так, словно видит его в первый раз. Прикрыв рукой рот, опять шепчет: «Господи, какая гадина! Подонок!» – и убегает со сцены. Сын в кресле смеется очень зло и совсем не весело.

Занавес. Антракт.

Анин папа бывал дома редко, но все всегда помнили, что он есть. Его присутствие чувствовалось. В серванте, где многие держали хрусталь или книги, у него, отражаясь и умножаясь в зеркальных стенках, стояла целая батарея по-иностранному расписанных бутылок с водкой. Это была его гордость. И тут же стояла, с бутылками рядом, папина фотография: усатый, веселый, в капитанской форме. Каждый, впервые попавший к Ане в квартиру, облизываясь, всегда удивлялся: «Ух ты, откуда это?» – «Папа коллекционирует», – отвечала Аня, и улыбался гордо с фото папа-коллекционер. Чего там только не было! Весь земной шар можно было изучить по этикеткам. Водку эту не пили, как многие не читали книги и не ели из хрусталя. Сначала брат под испуганное моргание Ани, под ее нервный смех отливал водку, заполняя те, иностранные бутылки водой, потом, обнаглев, просто стал их брать. Как-то вечером брат пришел домой пьяный и расстроенный. «Я с Анькой поссорился, а мать ее овца! Овца, блять!» – сказал он мне и ушел в свою комнату. Чуть позже зазвонил телефон.

– Сережа, а Андрея можно? – спросила, сдерживая слезы, вся такая разнесчастная Аня.

– Он спит. А что случилось?

– Да ничего, Сереж! – она замолчала, всхлипывая.

Я тоже помолчал. Потом она шепотом и очень быстро заговорила.

– Сереж, он пришел сегодня уже пьяный, – бедняжка еле сдерживала рыдания, – взял опять из серванта бутылку водки, мы с ним посидели немного, и тут мама! Все, не могу говорить, передай ему, что я люблю его!

Аня повесила трубку. Я послушал гудки как продолжение разговора: ту-ту-ту-лю-блю-лю-блю. Повертел трубку в руках. Когда там уже зашипело, примерил на себя это «люблю», посмаковал и осторожно положил трубку на рычажки.

– Серега, брат, сгоняй за пивом! – стонал брат утром.

Была суббота. Сквозь грязное окно мерцало солнце. Я стал одеваться. Брат, улыбаясь, тер в дверях виски.

– Слушай, Андрей, вчера Аня звонила. Что случилось? – спросил я.

– Мать ее, сука, приперлась раньше времени! – Он морщился и разглядывал свои ногти на пальцах руки.

– И че? – Мне были нужны подробности.

– Да ничего, я ее только выебал, она…

– Кого, мать? – спросил я.

– Ха-ха! Наверное, и ее надо было! Ха-ха! Фу, гадость! – он сплюнул всухую. – Аньку, дурак! Она в ванную ушла, я сижу мудями наружу, водку пью, немецкую вроде. Тут эта дура! Я ее и не заметил сразу. Тут она как заорет: «Аня-а-а!»

Он изобразил очень натурально Анину мать, скорчив гневно-глупое лицо, я засмеялся, он, довольный, тоже.

– Ну и, короче, ушли они на кухню, орали там, я оделся, заходит плачущая Анька и говорит: «Андрей, тебе надо уйти!» Я говорю: «Пойдем со мной». Она отказывается, жмется, хлястик халата теребит. Ну я хвать бутылку, все равно ополовиненная, а эта: «Андрей, не трогай!» Я из горла допил, пошел, ботинки надел, обнять ее хотел – шарахнулась от меня! Я ей и говорю: «Дура ты, Анька, и мамаша твоя сука!» Специально «сука» громко сказал! Анька на меня руками замахала: «Уходи отсюда!» Ха-ха! А мамаша, видать, подслушивала из кухни и как заорет: «Аня!»

Он опять скорчил рожу, мы посмеялись.

– Ладно, давай дуй за пивом!

– А деньги? – вспомнил я.

Он поморщился и всыпал мне в ладонь какую-то мелочь. Я подхватил десятилитровое ведро и вышел. Идя к ларьку за разливным пивом, я улыбался. Ссора их эта, даже не знаю почему, была мне приятна. И представлял я там голым с водкой себя. А еще представлял голую спину без ненужной полоски лифчика, представлял, вздрагивая, голую, круглую, почему-то румяную попу, вздрагивающую при ходьбе туда, в ванную, уже после этого. А вот после чего «этого» – фантазии еще не хватало.

Вечером мать Джульетты звонила матери Ромео. Конечно, извините, и, мол, она, конечно, все понимает и не матери Ромео это вина. Но вот желательно очень, чтобы сын ваш непутевый и, извините меня, Нурия Галимзяновна, просто подонок, больше никогда к их дому и к Ане не приближался! Маме было стыдно за сына. Она со всем соглашалась, громко вздыхая на всю квартиру. Повесив трубку, она долго сидела в коридоре у тумбочки в позе, к которой я так и не смог привыкнуть: сгорбившись, локти на коленях, одна рука безвольной, уставшей ладонью вниз, и капает с красных пальцев вода (когда зазвонил телефон, она мыла посуду), вторая ладонь прикрывает рот, расширенные глаза, стеклянный взгляд куда-то в угол, в пол, медленно текут слезы. Сидеть она так могла часами, медленно раскачиваясь вперед-назад, назад-вперед. Брат еще тайно повстречался с Аней какое-то время. Мама Ани звонила опять, мол, просила же, а вот уже от дочери алкоголем пахнет! Наша мама молча вешала трубку. Потом приплыл папа-капитан, по-отцовски повлиял на дочь. Бедная Анна отказалась от любимого. К тому же пришла пора поступать в институт. Через несколько дней после окончательного разрыва с Аней брат выбрил ирокез, покрасил его зеленкой и стал пить с утроенной силой.

II

– Все, это последние! – сказал я шепотом и поставил перед Сашей Лебедевым по кличке Молль четыре пол-литровые бутылки водки.

Он кивнул.

– Эти готовы? – спросил я, показав на три другие, лежащие в траве.

Он кивнул снова и начал отжимать перочинным ножиком блестящий колпачок очередной поллитровки. Я взял три готовые, засунул за ремень штанов, прикрыл футболкой. Осторожно выглянул из кустов. Бабушка с дедушкой копались внаклонку в огороде. Я обогнул дом и зашел на веранду. Там брат и Андрей Разин по кличке Чинарик вытаскивали еду из холодильника.

– Все, брат, последние, – прошептал я.

– Сколько получилось?

– Больше литра будет.

– Хорошо! Иди бери деньги. Чин, на шухер.

– Если что, покашляю, – растянулся беззубый рот Чина в улыбку.

Я зашел в комнату стариков. Поставил бутылки на место, за камин, к другим. Все они уже были разбавлены Моллем. Водка – зарплата рабочим. Проклянут. Деньги дед хранил в фанерной тумбочке. Тумбочка старая, послевоенная, выкрашенная марганцовкой. На ящичках ручки из консервной банки. В одном тайник, двойная стенка. Пачки мелких купюр перехвачены крест-накрест лентой Сбербанка. Это пенсии. Аккуратно, чтобы не повредить бумажную ленту, вытаскиваю по несколько купюр. Сложил урезанные пенсии обратно. Выглянул в окно – старики трудятся. Вышел на веранду, передал деньги брату.

– Отлично, Сид, теперь вытаскивай с Чином вещи. Только тихо! – шепчет он.

Берем собранные рюкзаки, выходим. Пригнувшись, скрываемся в зарослях смородины, цепляем Молля с литром. Обходим стариков за шиповником. Огородом к выходу, к лесу, к свободе! По приказу брата заскакиваю в курятник, выбираю пожирнее. На меня косится вожак-петух, потряхивая сочным бордовым гребешком набекрень. Он знает силу удара моей ноги, поэтому лишь возмущенно кудахчет, потрясая мясистой бородой. Услышав человека, замекала коза, подпел басом боров Боря. Зажав курицу под мышкой, выскочил из курятника. Прощай, животина! Как же вы все мне надоели! Бегу в лес. На кочках курица испуганно икает. Глупая вроде птица, а четко чует свою судьбу. У ручья ждут товарищи.

«Убей ее!» – говорит брат. Откручивать курицам головы надо уметь. Я же обычно пользуюсь топором. Зажимаешь в левой руке ноги и концы крыльев – и на плаху. Только кладешь ее на чурбан, замолкает и сама шею вытягивает, смиряется. Только петух до последнего борется, и режут его последним. Курица хрипит, дергается, кручу и кручу. Все смеются. И вот все кончено. Брат протягивает стакан. «На, заслужил!» – улыбается он. Пьем по очереди из одного стакана. «Ну, Сид, за свободу!» – говорит брат и залпом выпивает полстакана. Закусываем краковской. Одиннадцать утра. До станции полчаса по лесу. До Питера два с половиной часа на «собаке».

Наши товарищи приехали вчера вечером. Диким лаем встретил их пес Дик. Огромный, ожиревший, беспородный урод, живущий на правах члена семьи. Бабушка сразу почувствовала неладное при виде двух неприятных типов у калитки. Один повыше, другой пониже. Тот, что пониже, Чинарик. На голове натертые мылом волосы торчком – панковская помойка. Мелкие, мышиные черты лица. Черные, слегка удивленные и злые глаза. Природное заикание навсегда искорежило губы, скривило на сторону. Губы эти все время в улыбке, обнажающей изрядно прогнившие зубы. А когда смеется, кажется, что он чем-то подавился. Уже не белая футболка с надписью «Эксплойтед» по-русски шариковой ручкой на всю грудь. Черные, рваные на коленях джинсы, солдатские битые берцы. Мятый весь. Похожий на подмокший окурок. Тот, который повыше, Молль. В его детстве, когда Саша делал средние шаги в средней школе, на уроках немецкого языка показывали обучающую передачу. Одной из ведущих была кукла. Странное существо: то ли клюв с глазами, то ли нос – точь-в-точь как у Саши, огромный и горбатый. Звали его Молли. «Вас из дас, Молли?» Саша говорил, что в детстве упал лицом на ступеньку, но ему никто не верил. Детское прозвище прилипло на всю жизнь. Остальное лицо было под стать носу. Надбровные дуги вылезли из черепа, вытащив за собой лобную кость, нависли над глазами, которые зло оттуда, из темноты, подглядывали за миром. Под носом повисли тонкие губы, из-за которых чернели пеньки сгнивших зубов. Щуплый, но жилистый, в черной футболке и джинсах. Патлатый.

С нескрываемым недовольством пустила бабушка неприятных товарищей в дом. «Есть садитесь!» – раздраженно пригласила к наспех накрытому столу и ушла в комнату. Зашел дедушка, повесил на гвоздь ключи от сараев. Долго смотрел, сдвинув брови, на гостей, жующих колбасу. Качал головой, цокал языком, ругнулся себе под нос и хлопнул дверью. Мы тихо рассмеялись. «Завтра в Питер!» – сказал брат мне перед сном.

На даче мы уже месяц. Полмесяца как кончились колеса. Несколько раз ходили на шоссе стрельнуть бензина для мопеда. Дышали в лесу. Потом брат нашел в сарае банку жидкого стекла. Неприятная дрянь: горло дерет, царапает, галлюцинации жидковаты. Слюна как горсть битого стекла. А что делать, жить-то надо. Одним словом, сбежать хотели давно, но деньги я обнаружил недавно. На днях бы и сбежали, а тут и товарищи! К тому же у нас были ключи от квартиры, которые мы выкрали у мамы перед ее отъездом в Ижевск. Вот в прошлое лето, как раз после разрыва брата с Аней, мы сбежали из ссылки к старикам без денег и ключей. Жили в холле перед квартирой.

– Так вот, в прошлом году, – рассказывал брат Чину, пока мы шли по лесу, – денег ни хрена, хорошо, что капуста пошла!

– Какая капуста? – спросил Чин.

– Какая! Белокочанная! Дурак! Каждый день на поля ходили.

– Ха-ха! Зачем? – глупо захихикал Чинарик – скорее всего, вчера он все-таки утаил от нас циклодол.

Брат выругался и, зло скривившись, ушел вперед. Мы рассмеялись.

– А вообще, весело было. По шестьдесят килограмм за ночь выносили. Помнишь, Сид? – заулыбался Молль.

Я кивнул. Конечно, я помнил. Поля были рядом, в поселке Мурино, через железную дорогу. Полчаса от дома. С рюкзаками под покровом ночи мы прокрадывались к совхозной капусте. Набив рюкзаки, прячась от не дай бог ментовских фар, тащили ее к нашей квартире в небольшой, метров шесть, предбанник, как называла его мама. По бокам два принесенных с помойки дивана без ножек. Электрическая плитка, присоединенная к лампочке, на коробке. Сковорода оттуда же, с помойки. Капустой только и питались, сваленной горой посередине. Под парами клея меня преследовал один и тот же глюк, что не кочаны это, а гора черепов с известной картины. И воронье бесшумно вьется. С утра у продуктового магазина продавали. Портвейна, колес и «Момента» купим – и на диваны в предбанник.

– А во дворе магазина гаш продавали, – вспоминал дальше Молль. – Андрей как накурится, благотворительностью занимается! Ха-ха. Бабкам капусту бесплатно раздавал!

– Нормально. Бабкам тоже жрать надо, – самодовольно сказал брат.

Сначала подошла одна, попросила листочков. Брат, укуренный и добрый, кочешок ей дал. На следующий день она привела «к добрым мальчикам» подруг со слезящимися глазами. Дали каждой по кочану. А потом они каждый день приходить стали! Брат, выпучив глаза, покрикивал на них, выбирающих уже получше, но давал. Бесплатно. Подключили к охране милицию. С полей гонять стали. Но потом менты тоже выгоду поняли. На выходе с полей в кустах в засаде сидели. Пойманные неудачники сами в козелки ворованное сгружали. У подконтрольных ментам торговцев арбузами в ассортименте появилась капуста. Прорвавшихся через засады конкурентов от магазинов убирали силой закона – увозили в отделы под протоколы. Молль с дворовыми гопниками тоже сообразили, гады, что незачем самим ходить. Надыбали где-то камуфляж, замотали дверные пружины синей изолентой и тоже подкарауливали незадачливых алконавтов. Мы отказались. Нажравшись портвейна, ребята действовали гораздо жестче. Поймав как-то парня с девкой, молодых, но подспитых, отняли у них все, вплоть до дурацких электронных часов. Парня избили, а девку оттащили в кусты и по очереди трахнули. Впрочем, Молль говорил, что она была не против. Колхоз терпел убытки. К спасению урожая привлекли ОМОН. Капуста им была не нужна, они просто дубасили всех, кого встречали вокруг подконтрольных полей. Даже менты туда не совались. Мы с Моллем тоже чуть не попались.

– Уже рюкзаки набили, тут прямо по капусте трактор к нам на фоне восходящего солнца. Мы подумали, что колхозники, и залегли.

– А там, – перебил меня Молль, – по бокам на дверцах омоновцы с дубинками висят! Орут что-то! Ха-ха!

– Мы по полю к кустам. Я рюкзак бросил, а Молль нет.

– Жидяра! – засмеялся брат.

– А трактор по кочанам к нам, уже из-под колес хруст лопнувшей капусты слышно.

– Ха-ха-ха! Мы меньше украли, чем они передавили!

– Я Моллю кричу: бросай, бежим!

– Ага, бросай ружье и всплывай! Ха-ха-ха!

– Ну и что, слиняли? – спросил Чин.

– Еле-еле, у них мотор заглох, а догонять им лень было!

– Ладно, привал! – скомандовал брат.

За разговорами мы дошли до кромки леса. Еще чуть-чуть, и мы выйдем из леса, там платформа в Питер! Выпили по полстакана, закусили краковской. Вперед! «Что за хрень?!» – сказали мы практически хором. Платформа и подходы к ней были заполнены людьми. Кто-то стоял внизу, другие с воплями и ругательствами пытались по уже занятым ступеням залезть наверх. Те, кто был наверху, на платформе, матерились и никого не пускали.

– В чем дело, бабуля? – спросил брат у сидящей чуть поодаль прямо на траве старушки в белом платке.

Рядом с ней стояла небольшая авоська. Бабушка ела помидор.

– Четыре электрички отменили, сынок. Ремонтируют.

– Чего ремонтируют, электрички? – усмехнулся брат.

– Нет сынок, пути. Пути ремонтируют.

– И что теперь? Когда поедут?

– Когда-когда? Когда починят! – Старушка беззвучно засмеялась, сотрясаясь всем телом. – А куда спешишь, сынок?

– В Питер, в Питер, бабуля! – Брат скривился, передразнивая бабку.

– Не спеши, сынок. Хочешь помидор? – улыбнулась она и протянула огурец.

– Пойдем к кассам! – Брат сплюнул.

В деревянной будке два на два толстая красная тетка несчастно сообщила нам, что час точно ничего не будет, а потом неизвестно.

– Ну, что делать будем? – спросил Молль, когда мы отошли в тенек.

На солнце становилось все хуже, денек выдался более чем жаркий. Пекло. Брат достал водку. Присели на рюкзаки. Потом приобрели в станционном сельпо теплого портвейна в четырех липких запыленных бутылках по ноль семь. Когда открыли, сморщились – как будто кто-то воздух испортил. «Ну и дрянь!» – скрипели мы, заливая в глотки мерзкое, приторное пойло.

Было тошно и трудно дышать, но ощущали мы себя хорошо. Так пролетел час, потом второй. И вот, взяв еще пару бутылок, мы направились к платформе. Масса народная увеличилась и загустела. Гвалт и волнение. Облако валидольных паров над толпой. «Разойдись!» – заорал, нет, зарычал брат, когда мы подошли, шатаясь и роняя портвейновые хлопья вонючей слюны. Бабушки ахнули, дедушки матюгнулись, но раздвинулись, по привычке выполняя приказ. Пока они не очнулись, мы втиснулись в узкую брешь. «Разойдись!» – хрипел брат. Мы смеялись. «Откуда вас столько?!» – шипел он на них, выпучив глаза. «Негодяи! Подонки!» – сыпалось на нас со всех сторон. Так, через ругань и стоны уставших людей, мы взобрались на платформу и даже продвинулись немного к середине. Бедные, обычно бойкие пенсионеры уже не могли нам сопротивляться. Как только никто не упал под поезд, непонятно. Когда он, неистово гудя, подошел к стонущей платформе, мы, стоящие на краю, касались своими красными рожами раскаленного, облупленного железа вагонов. Поезд взяли штурмом. Работая молодыми пьяными локтями, мы заняли чужие места. Мы пьем. Вокруг злятся и стыдят. Им плохо, и зла – сделать нам что-нибудь – им не хватает.

– Куда вы все едете?! Кому вы нужны?! Уничтожь половину, а то много слишком! – орет брат сквозь наш пьяный гогот.

– Тебя уничтожить надо, говно! – из последних сил огрызаются пожилые пассажиры.

– Был бы здесь мой сын, он бы тебе врезал, выродок! – с трудом выдыхая, говорит жирная тетка.

– А что, сынок бросил мамулю?! – смеялись мы.

Тут громко заверещали ближе к тамбуру. Кто-то лез оттуда в вагон.

– Ой! Ай! Куда лезете?! Осторожно!

– Спокойно, бабуля! Всем места хватит. Пропустите-ка нас во-о-он туда, – на нас показывает толстым пальцем тучный, весь в крупных каплях пота детина в майке и с волосатыми плечами.

За ним еще двое, пощуплее, но тоже побольше нас. Пассажиры, поняв, замолкают и расступаются.

– Слышь, долбоебы, сдристнули резко отсюда! – говорит тучный, подойдя к нам.

– Места уступили бабушкам! Быстро! – цыкает второй, и видно, что зубов не хватает.

Третий, лысый и лопоухий, молчит, но смотрит так, как будто хочет в нас свои глаза кинуть. Все трое пьяны, с лиловыми оплывшими рожами. Двое нетучных большими глотками допивают из бутылок пиво. Тучный дергает башкой влево-вправо. Должно хрустеть, но из-за жира не слышно.

– Че, оглохли?! – говорит он.

В вагоне тишина. Брат чуть откидывает голову назад и, глядя тучному в глаза, сквозь плотно сжатые зубы цедит:

– Пошел на хуй!

– Че сказал? – взвизгнул тучный и двинул тело к брату.

Брат успел встать. Тучный метил с размаху в лицо. Брат шатался, тот споткнулся и врезал локтем старушке по уху, та охнула, но стерпела. Брат ему в глаз кулаком ткнул, так что сам чуть не упал. Мы тоже вскочили, перегибаясь через бабушек, почти падая на них, стали вытирать потные кулаки друг об друга. Что тут началось! Женщины завыли, стали виснуть у нас на руках, мужчины, кто ближе, тоже потянули к нам бледные кулачки со вздувшимися венами. Все против нас! Мне в висок прилетел морщинистый нопасаран от сушеного дедка в зеленом берете набекрень. Слабо, по-стариковски. Руку брата, летящую в мокрую рыхлую цель, какой-то старик перехватил всем своим телом.

– Вы чего, офигели, клопье! – орал брат, пытаясь вырваться из цепких рук.

– Че сказал, сука, че сказал? – сипел тучный, наваливаясь на брата всей тушей.

Чинарик уже упал и исчез под грудой тел. Молль сидел на скамейке, закрыв голову руками, его обрабатывал лысый. Лопоухий лез через сумки ко мне. Судя по агрессии, мы приговоренные, это суд Линча! У лопоухого текла изо рта слюна. Я ему проигрывал в весе и величине кулаков. Я сунул руку в рюкзак и достал длинный кухонный нож, прихваченный на всякий случай с дачи.

– Стоять, пидор! – заорал я, выставив вперед нож.

Лопоухий тормознулся, закричала диким голосом тетка. Драка остановилась. Брат оттолкнул тучного.

– Ну че, жирный, давай, прыгай! – засмеялся он, приглашая тучного к драке.

– Убери! – тяжело дыша и уставившись в меня бычьими глазами, выхаркнул тучный.

– Ребятишки, не надо! – умоляюще прошептала одна старушка с красными-красными губами.

Почти нежно стала отпихивать она тучного, пропихиваясь между нами. Тот вяло сопротивлялся, но отступил.

– Убери нож, урод! – бурчал он уже из-за спины старухи.

– Ребята, уходите! Ребята, не надо! – шепчет толпа хором.

В голове шумит, громко стучит сердце. Я смотрю на брата: если он кивнет, я готов. Я ткну ножом куда попаду. Брат, улыбаясь, оглядывает с интересом толпу. Люди, которые несколько минут назад хотели разобрать нас на амулеты, разрешали нам уйти.

– Вот что нож животворящий делает, – крикнул брат и демонически загоготал, потом сплюнул. – Пойдем отсюда! Клопье!

Нам дали коридор и всем, как говорится, миром выдавили в тамбур. Нож я убрал только там. На следующей остановке «собака» застряла. Двадцать минут в тишине, гудящей зноем, тела пассажиров издавали больные, нервные звуки. Опять повеяло корвалольной патокой. Наконец кто-то догадался нажать кнопку вызова машиниста. На вопрос, когда тронемся, он честно сказал «не знаю» и на связь больше не выходил. Воздуха в вагоне уже не было, поезд работал печкой на солнечных батареях. Из вагонов выходить боялись – вдруг уедет. Нам же в тамбуре при открытых дверях было чуть посвежее.

– Сид, закрой им там дверь, пусть так сидят, воздух наш! Ха-ха-ха! – кричит мне весело брат и передает через головы бутылку портвейна.

Народ постанывает. Еще через двадцать минут захрипел динамик, и уставший, но довольный голос машиниста сообщил: «Поезд дальше не пойдет! Со второй платформы через тридцать минут пойдет другой состав». Немножко пошуршав эфиром, голос добавил: «Счастливого пути!»

– Ну че, доехали? – смеялись мы.

– Приехали, освобождай вагоны, копченое сало! – веселился брат.

В ларьке станции была только водка – горячая! Одну электричку мы пропустили – Молль вырубился, Чин блевал, квакая, как раздавленная лягушка. Жара. Следующий состав тоже был битком, но в тамбурах уже посвободнее. Сели. Поехали. Ну и выпили. Уставшим, вареным пассажирам не нравился наш юный соплячий мат. Опять нас мутузило мужичье и пачкали землей и потом грубые огородники. На одной остановке за двадцать минут стоянки нас выкидывали три раза. Остервенело, уже с разбитыми носами и губами, мы все равно прорывались обратно. Мужики устали и разошлись по вагонам. Они ничего не умеют доводить до конца. А мы, хоть и хлипкие снаружи, внутри сильные, главное – ничего не бояться и себя не жалеть! Так учил меня брат. Тамбур мы отвоевали! Грохнули за победу.

– Прикиньте, мы уже второй вагон уделали! – радовался брат, пытаясь слизнуть запекшуюся на губах кровь.

– Если дальше так пойдет, мы к Питеру поезд захватим! – смеялся Молль, покачивая натертыми кулаками.

– Смерть клопью! – орал брат, размахивая стаканом.

Чинарик опять блевал. Потом у него началась ломка.

– Какого хрена у тебя ломка, ты ханку один раз пробовал! – раздражался брат.

– Сильная штука-а-а была-а-а-а! – мерзко корчась, рыдал на полу Чин.

Брат отошел в другой конец тамбура, а Молль, пьяный, поверил и пошел по вагонам клянчить у пенсов таблетки, мол, человеку плохо. Отзывчивые, не понаслышке знающие, что такое плохо, забывшие, что такое хорошо, пожилые люди доставали из полиэтиленовых пакетиков и носовых платочков кусочки початых таблеточных упаковок. Пройдя по двум вагонам, Молль насобирал целую горсть разноцветных и разномастных таблеток в упаковках и без. Вернувшись, он, как санитар на фронте, приподнял Чина с пола, придержал ему голову и запихнул в рот таблетки в упаковках и без. Чин, давясь, жевал это все, крошки и бумажки сыпались изо рта. Запил портвейном, скорчился от рвотного позыва, но сдержался.

На Молля напала жажда действий. Он достал неощипанную убитую курицу, всю в дерьме, со слипшимися перьями. Взял ее, несчастную, за свернутую шею и пошел.

– Ты куда? – удивился я.

– Денег мало. Пойду продам! – и, по-деловому скорчив рожу, вышел.

Собирая таблетки, Молль, видимо, нащупал в пассажирской массе брешь, куда и собирался впихнуть дохлятину.

– Задешево не отдавай! – крикнул ему вслед со смехом брат, потом, ехидно улыбаясь, обратился к Чину: – Ну что, помогло, переломался?

Тот вспомнил и завыл снова. Брат сплюнул. На какой-то остановке рядом с Чином на полу появилась спитая, без возраста баба с естественными дредами на голове, которые примагнитили большое количество мелкого мусора. Печеное яблоко лица было ярко намазано густой косметикой ядовитых цветов. Валяясь вместе с Чином в обнимку на грязном полу, вся облепленная окурками, она громко, пьяно хрипела, слюнявя ему ухо: «Потерпи, потерпи, мальчик мой! Все хорошо будет!» Она скрипела и гладила ему голову грязной корявой рукой. Наконец за самозабвенными стонами и пеленой портвейна Чин разглядел, что рядом с ним. Разглядел только косметику, а булькающий хрип казался нежной женской лаской. Так поют сирены с островов Зеленого Змия. И поползла грязненькая пятерня по сухому, как вяленая вобла, телу пьянчужки. Когда рука его полезла в черную мятую юбку, нас затошнило. Брат уж хотел было двинуть ногой, но тут возмутилась дама.

– Ты че, блять, делаешь! Гаденыш, блять! Я тебе в матери гожусь, блять! – заорала диким басом возмущенная синьора и влепила Чину пощечину.

Пьянчужка попыталась встать, но не хватило устойчивости, и она упала на Чина. Тот обвил ее всеми конечностями и, улыбаясь нежно, проикал: «Прости, мамочка!», тут же снова попытавшись залезть ручонкой в трусы. Синьора завопила гадким голосом с трелями мокроты и замахала острыми локтями. Пытаясь вцепиться в Чина, она лишь сдирала об стены старые корки с локтей. Чин крепко вцепился, фыркая смехом.

– Чин, бля! Говно! – не выдержал брат.

Он схватил пьянчужку за шкирку, выдернул ее из объятий Чина и, открыв дверь в вагон, вышвырнул ее из тамбура.

– Чин, скот, еще раз такое увижу, пойдешь на хер! – сказал брат, брезгливо вытирая ладонь об штаны.

Чин, закрыв один глаз, заливался скрипучим смехом.

– Это же моя мамочка была! – еле выдавил он из себя.

Допили портвейн. Пришел Молль. Курицу продал, но заработал синяк под глазом. Подремали. В Питер приехали, когда от жары осталась только отрыжка, как у нас от портвейна. Высох грязным налетом пот, делая все вокруг липким. Мы вышли на перрон. Набухшее солнце отворачивалось от нас куда-то в сторону, за вокзал. Вокруг ворчал уставший народ. Нас объезжали сумки на колесах. Пассажиры поезда спешили в метро. Мы не торопились. Мы приехали.

– Чувствуете, чем пахнет? – спросил брат.

Мы принюхались.

– Чем-чем! Говном! – сказал Молль.

Мы рассмеялись.

– Мудаки! – проворчал брат, улыбаясь.

III

Гражданка, дом родной. Гремел трамвай, за высотками садилось солнце. Горячий асфальт и ларьки. Купили литр модного напитка «Рояль». Спиртяга голландская. Есть получше, подороже, а есть похуже, более техническая. Мы брали ту, что потехничней, в зеленых бутылках. И вот она, свободная трехкомнатная квартира. Мама навела идеальный порядок – любит в чистоту приезжать. Закуску мы уже съели или растеряли в походе на Питер, поэтому брат и Чин отправились на овощной рынок, он как раз уже закрылся. Мы же с Моллем произвели ревизию кухонных шкафов. Обнаружили горсть сухофруктов и пакет белых сухарей, что уже неплохо. Брат с Чином притащили ящик немного помятой черешни, пару надкусанных огурцов да пару трупов помидоров. Разбавили спирт в банке.

– Ну, брат, за свободу! – поднял брат стакан.

После тостов не поднимали. Пили. Молль ходил к метро зачем-то. Там подрался у ларьков.

– На кого наехали, суки?! – возмутился брат и, надевая рубашку, выскочил к лифту.

– Ты куда в носках? – окликнул я его.

Он подумал, вернулся и снял носки.

– А давай тоже босиком! – предложил Молль.

Мы согласились. Так босиком и пошли, прихватив каждый по кухонному ножу.

– Ну где эти уроды?! – орали мы, шатаясь вокруг метро.

– Смотри, Молль, не эти? – кричал брат, показывая ножом на какую-нибудь компанию.

Мы, поудобнее перехватив рукоятки ножей, шатаясь, бежали в надежде, что эти. Но Молль отрицательно качал головой, а люди из компании облегченно выдыхали, радуясь, что они не те. Неожиданно из-за дальних ларьков вырулил ментовский козелок. Чуть ли не на ходу из него повыпрыгивали сотрудники явно в нашу сторону. Мы врассыпную. Я забежал за ларьки, протиснулся между двумя, перелез через коробки с мусором и затаился. Мимо кто-то пробежал. Слышал крики, хлопали дверцы козелка. Потом все стихло. «Увезли, суки!» – рычал я еще полчаса в ларьках, до белизны пальцев сжимая двумя руками нож, готовый живым не сдаваться. Тихо плевался матом и соплями, обещал себе за пацанов отомстить. Не дождавшись облавы, пошел, спрятав нож, домой. У парадняка встретил брата и остальных.

– Братишка! Хорошо, что тебя не забрали! – Брат, улыбаясь, обнял меня, я его. – Ключи-то у тебя!

– Уродов-то не нашли! – сказал зло Молль.

– Менты, суки, помешали! – скривился брат.

– Чуть не замели! – добавил я.

– А я ногу поранил! – всхлипнул Чин, из его ступни текла кровь.

В коридоре перед квартирой было темно. Бросались в глаза силуэты стоящих на окнах горшков с цветами. Три широких окна – и все заняты цветами! Это мама выставила, чтобы соседи поливали. В темноте не видно было, кто первый горшок в окно кинул. Нас всех обуяла злость. Разбили мы все стекла. Оставшиеся горшки разбили об стены. Немного успокоившись, выпили спирта. Брат с Моллем рубанулись, а мы с Чинариком пошли в ночь погулять. Обошли двор, ища одинокого подпитого прохожего. Но, на их счастье, они уже все расползлись по норам. Ничего не оставалось делать, как залезть в ларек «Союзпечать». Звон стекла оглушительно, но ненадолго прервал спокойное дыхание улицы. Мы выждали, когда тревожное эхо растворится между домами, и через оскал витрины залезли в темное нутро киоска. Только начав шмонать ларек, притаились от гулких шагов. У ларька шаги затихли. Ёкнуло в кадыке. «Ребята! Ребята! Не ссыте, я свой! Берите что надо, я на шухере постою!» – услышали мы хриплый мужской голос. Прихватив на всякий случай для «своего» железный совок, мы вылезли из киоска. На углу у ларька в тени нас поджидал небольшой мужичок в длинном плаще и кепке.

– Ну как улов? Стоящее что-нибудь нашли? – хрипел он шепотом.

– Нет, не нашли! А тебе хули надо?!

– Да ладно, ладно, ребята, не бакланьте! Зайдем во двор, дело есть.

Рожа его при свете фонаря оказалась до того мерзкая, что смотреть было противно.

– Хули вы фуфлом занимаетесь! – Он даже сплюнул сквозь коричневые зубы. – Схавают вас за брелочки-ручечки! За совки вон.

Он ткнул пальцем в наш совок и закашлял, по перекошенным толстым губам мы поняли, что он смеется.

– У меня объект есть, хата, – отхаркавшись, продолжил он.

Мы переглянулись.

– Да не ссыте, все чисто, я вам все покажу, чего да как. Я на шухере. Мне туда нельзя, я паленый. А вам нормалек, все чисто! – ну и намекнул так, с юмором, что, если не пойдем с ним, сдаст ментам.

Поначалу Чин делал мне знаки мужичка этого рихтануть. Но по ходу разговора, или, как говорил этот дядя, базара, физиономия Чинарика становилась отупело растерянной. Особенно продемонстрированные дядей синюшные купола на спине заворожили залетавшего на малолетку Чина.

– Да вы не ссыте! У меня еще пара хат на вынос есть. Выставить можно без проблем! Жить будете заебок, отвечаю. – Мужичок уже, похоже, считал себя нашим бугром – вором-наставником.

– Слушай, жрать охота, да и трезвыми как-то стремно, а так согласны! – сказал я, а Чинарик так закивал, что я понял, что этот болван действительно согласен.

«Ладно, – подумал я, – выпьем, пожрем, а там видно будет». Мужичок обрадовался, купил нам пиво в ларьке. Пожрать ничего не продавалось, поэтому пошли к его дому, жил он недалеко. «Щас я вынесу!» – сказал он и скрылся в провале подъезда. Где-то вдалеке вскрикнула сирена. Двор был пуст. Растревоженный эхом наших шагов, он недовольно ощерился на нас фонарями. Чтобы не светиться, залезли под старый грузовик, вросший мертвыми шинами в газон.

– Ну, что думаешь? – спросил я Чина под грузовиком.

– А чего, щас пожрем, а потом хату вскроем, – сказал он довольно и отхлебнул пива.

Я посмотрел на него внимательно. Он не шутил. Весь его облик сейчас говорил о том, что перед нами Член Воровской Банды!

– Ну ладно, промокашка, счастливой охоты! – сказал я и полез из-под грузовика.

– Ты куда? – удивился Чин и схватил меня за рукав.

– Да пошел ты, черная кошка! – Я вырвался и пошел вон со двора.

Чинарик догнал на углу. Повякал расстроенно, уж больно хотелось ему жить «заебок». Вернулись к киоску «Союзпечать». Трамвайная печка, коробка железных значков с котом Леопольдом, упаковка шариковых ручек и зачем-то несколько толстых стопок газеты «Двое» – эротического издания с плохими черно-белыми фотками голых баб. Все это мы вытащили из ларька и завернули в огромную занавеску, завязав узлом. У парадняка встретили ползущего куда-то с плоскогубцами и молотком Молля. «Ты куда? – спросили, он что-то промычал в ответ. – Инструмент не потеряй!» Дома разбудили брата, чтобы похвастаться трофеями. Нашлась ополовиненная литровая бутыль «Рояля». Пили, не дожидаясь, пока разбавленное остынет от реакции. Без закуски пили. Потом Чин истерил. Светало. Дрались, помню. Потом ничего не помню. Все.

Долгий звонок в дверь. Разлепил глаза. С трудом приподнял голову, отчего сразу чуть не стошнило. Огляделся: лежу на полу в одних трусах. Вокруг окурки и осколки. На кресле, свернувшись калачиком, с засохшими хлопьями рвотных слюней на лице сопит Чин. На кровати, недовольно морщась, приподнялся брат.

– Сид, сходи посмотри, что там, – распорядился он.

Еле поднявшись и осознав всем телом враждебность окружающего мира, я упал от потемнения в глазах на кровать. Раздался снова визг звонка, ломая голову и выбивая сердце вон.

– Сид, бля, давай быстрее! – корежило на кровати брата.

Я вышел из комнаты и сразу споткнулся о стоящую посередине коридора трамвайную печку. Черт, разбил в кровь большой палец. Весь пол был устлан, казалось, целым тиражом газеты «Двое» с торчащими фотосиськами. Шатаясь, ища поддержку в стенах, доковылял до двери, прижался ухом. Еще один звонок, упавший сверху двери, оглушил до слепоты. Сердце испуганно запрыгало, как загнанная в угол мышь. Дрожа, присел на корточки. Гул от звонка уступил место звукам человеческих голосов, я прислушался. Что говорят, понять не смог, но голоса узнал! Зюзюкина, соседка, бывшая жена кагэбэшника. Она так умудрилась меня достать, что я гонялся как-то за ней по коридору с огромным заточенным штангенциркулем. Разбил глазок в ее двери, за которую она ловко шмыгнула. А хотел в лоб заехать. За это был скручен соседями, связан проводами и долго бит ментами в отделе. А что это за тихий скрип? А, это соседка напротив, несчастная добрая старушка, глава большой недружной семьи. Что-то наперебой тараторят. Отвечал им какой-то незнакомый мужской голос. На цыпочках вернулся в комнату.

– Ну че? – спросил брат, сцеживая из всех пустых неразбитых емкостей капли в стакан – на глоток.

– Бляди соседские чего-то кипишуют, – ответил, облизнувшись, я, наблюдая, как брат выжимает в глотку стакан.

– Может, случилось чего?

Я пожал плечами, прикрыл дверь в комнату. Чтобы не слышать звонков, включил телевизор «Рекорд». Пол-экрана показывало какой-то эстрадный концерт. Я сел на кровать и огляделся. Пили мы ночью, похоже, яростно. На обоях забуревшие смачные мазки крови, перемешанные с пятнами зеленки. Ею же заляпан журнальный столик, чудом стоящий на трех ножках. Четвертая, выдранная с мясом, лежит рядом. Осколки бутылок вонзились в бахрому ломаной древесины, оголившейся из полировки. Вспышками в голове куски воспоминаний о происхождении крови на стенах. Чуть не стошнило. Ночью Чинарик бритвой вырезал у себя от локтя до кисти «xploited». Потом мы его лечили, залив всего зеленкой. Вон, даже морда в пятнах. Потом он своими порезами писал на обоях «Чин» на полстены. Рядом с изрезанным Чином валяется двадцатикубовая стеклянная машина (шприц). Точно! У него же вчера ломка опять по пьяни началась! И мы откачали у него из вены немного «грязной крови». Это брат лечение придумал. Теперь этой «грязной кровью», как капельками росы, покрыта вся комната. Сейчас меня точно вырвет!

Вдруг из коридора послышался сухой треск. Мы переглянулись. Брат кивнул на дверь, я встал, шагнул к ней. Открыл. Секундная картинка: три мента, который впереди, огромен, и в руке топор. Потом лечу обратно в комнату, в глазах яркая вспышка. Затылком хрястнулся, доламывая стол.

– Стоять, лежать, блять!

Пошла работа. Заскочили в комнату. Сразу стало тесно. Один утрамбовал Чина. Второй вскочил на кровать и брату берцем, пяткой в лицо. А тот, что с топором, свободной рукой меня за волосы и в другую комнату утащил, где, кинув мордой об стену, крепко обработал мои почки. А мог бы и голову отрубить!

– Кто навел?! Говори, сука, убью! – орал он, заламывая мне руку.

И вот я на полу.

– Руки за голову!

И для лучшего понимания опять ногой по почкам. Страшное это дело – быть профессионально битым, будучи в одних трусах и с похмелья. Меня всего трясло. Вспомнил с ужасом «Союзпечать». Как они нас вычислили? «Вот черт, неужто тот мужик?» – вспомнил я нашего неудавшегося главаря. Но как?

– Как дверь открыли, пидор? – спросил милиционер, наступив мне ногой на затылок.

– Куда дверь? – прошамкал я вдавленными в пол разбитыми губами, сразу приняв решение идти на всякий случай в отказ.

Удар в живот пронзил электроразрядом все тело. Я первый раз заорал.

– Лежать, встанешь – убью! – и вышел в коридор.

Из соседней комнаты доносились глухие звуки ударов, хрипение брата и почти детские всхлипы Чина.

– Ну, че у вас? – спросил мой мент.

– Дурака включили, суки! – тяжело дыша, ответил другой.

Брат захрипел сильней, кажется, его душили.

– Ладно, хватит пока, – распорядился мой мент и пригласил в квартиру соседок.

Заохала от увиденного старушка из квартиры напротив.

– Встать! – приказал мне мент и для ускорения помог мне рукой за волосы.

– Ой, Сережа! – всплеснула руками старушка.

Зюзюкина победно вспыхнула глазами: вот, мол, попались скоты!

– Здрасьте, – поздоровался я, сплевывая сгустки крови.

– Ой, Андрюша! – схватилась старушка за сердце, увидев разбитую физиономию брата. – Ох, ребятки, значит, это вы все стекла побили! Ай-я-яй!

Менты недовольно переглянулись и повнимательнее к нам присмотрелись.

– Блять! – выругался мой мент.

Кажется, они нас узнали только сейчас. Я тоже их узнал, черт бы их побрал! Я ничего не понимал. Значит, не из-за ларька?

– Что же вы наделали, Андрюша! Мы же подумали, что воры залезли! – все качала и качала головой старушка.

Оказалось, что ночью, услышав звон и грохот, соседи коллективно прильнули к глазкам. Лампы дневного освещения, когда-то освещавшие общий коридор, давным-давно были сняты и проданы нами на синем (блошином) рынке. Поэтому все, что смогли различить в темноте бдительные глаза соседей, это копошащиеся у нашей двери фигуры. Милиция была моментально оповещена о проникновении неизвестных в квартиру отсутствующей учительницы. Причем с нескольких телефонов сразу. О нас соседи и не вспомнили, успокоенные нашей матерью, что у них есть целых три спокойных месяца нашего отсутствия. Милиционеры сразу приехать не смогли, так как, наверное, были заняты более важными делами. Приехали, как только освободились, неранним утром. И вот теперь дело о проникновении преступников в жилое помещение, раскрытое по горячим следам, вырвалось и улетело ввысь ментовской птицей счастья. Брата с Чином все-таки забрали для «профилактической беседы». Меня же оставили убирать в коридоре черепки горшков и битое стекло. Зюзюкина торопливо удалилась к себе с ехидной, торжествующей ухмылкой. По ее радостно трясущимся рукам я понял, что сейчас будет совершен победоносный звонок нашей матери в Ижевск. Старушка же долго еще причитала над моей истерзанной ментами и похмельем душой, пока я сметал хрусталь стекла и умирающие герани с кусками высохшей земли. Как бы ни было мне плохо, я всегда прибирался дома. Люблю порядок. С замиранием сердца, запоздало пугаясь, подивился, что тупые менты не заинтересовались, откуда столько одинаковых газет, значков и ручек, валяющихся на полу в коридоре. Починил как смог отжатый ментами замок. И тут звонок в общую дверь. На пороге Молль, в руках бутылка водки, в кармане кусок колбасы.

– А где Свин с Чином? – поинтересовался он, заглядывая своим длинным носом в пространство комнат. Свином он, как и многие в нашей панковской тусовке, называл моего брата.

Я рассказал. Молль долго заливался смехом, похожим на кряканье утки. Довольные отсутствием лишних ртов, мы раскатали полпузыря. Полегчало. Даже стало хорошо.

– Ты сам-то куда делся? – с удовольствием поедая колбасу, поинтересовался я.

– Да чего-то ночью домой захотелось, – улыбался Молль, довольный, что вовремя свалил.

– А где, кстати, плоскогубцы с молотком? – вспомнил я.

Он не помнил. Я рассказал, как мы встретили его у парадняка. Молль, потирая лоб, ушел в себя, припоминая. Я развалился на диване, чувствуя, как алкоголь лечебной влагой орошает уже почти умершие, высохшие клеточки моего тела, попадает в самые отдаленные уголки организма, успокаивает и выгоняет боль. Пол-экрана «Рекорда» показывало чьи-то новости, а я слушал и не понимал ничего, ни слова, так хорошо было.

– Вспомнил! – заорал Молль неожиданно.

Я вздрогнул.

– Сид, черт подери, я вчера у вас на крыше спутниковую антенну свинтил! – гордо и радостно сообщил он.

– Молодец. Ну и что? – лениво поинтересовался я, меня клонило в сон, я был пьян.

– Я знаю, кому продать! – и, потирая руки, он побежал к телефону.

Вылезли на крышу. Сняв антенну на одном конце крыши, Молль оттащил ее на другой. Увидев ее, я обалдел: это была тарелка не меньше трех метров диаметром.

– Ну и как мы ее отсюда стащим? – ехидно поинтересовался я.

Молль задумался, почесывая нос.

– Может, сбросим вниз, а потом подберем? – на полном серьезе предложил он.

Я рассмеялся, представив, как с высоты четырнадцати этажей вниз спланирует эта тарелка. Если даже никого не убьет, то шухеру будет достаточно. Молль нахмурился. В конце концов мы ее согнули пополам и завернули в штору из киоска «Союзпечать». В таком виде тарелка напоминала мне лодку-байдарку. С трудом втиснулись в грузовой лифт. На противоположном конце дома у парадняка стоял козелок. Я задрал голову: наверху, на том конце крыши копошились человеческие фигуры. Закинув антенну на плечи, я почувствовал себя спортсменом-байдарочником. Пошатываясь, мы направились к Косте Толстяку, которому и предполагалось сбагрить антенну. Костя жил на первом этаже хрущевки, деля комнату со старой рыжей лайкой по кличке Индус. Полкомнаты у него было завалено всяким электрическим и механическим хламом в полуразобранном виде. Он был из тех парней, которые все время что-то свинчивают и развинчивают, пытаясь скрестить утюг с пылесосом. Толстяк тоже прибалдел от размеров нашего товара и сразу начал ныть, что согнутая она ему вовсе не нужна и что только из уважения к нам может дать нам за «эту бесполезную железку» пол-литра водки. Нас это не устраивало. Развернули для демонстрации товар, для чего пришлось переместиться в подвал – в комнате тарелка не помещалась. Толстяк все цокал языком и причитал, щупая толстыми пальцами место сгиба. Но потом он увидел надпись, на которую я не обратил внимания, и заливисто засмеялся. На тарелке было написано «кабельное телевидение».

– Пойдем ко мне! – позвал нас Толстяк, не переставая смеяться. – Смотрите!

Он включил телевизор. Заиграла ненавязчивая мелодия, а на экране на голубом фоне было написано: «Сегодня ночью с крыши дома 87 по проспекту Просвещения была похищена антенна кабельного телевидения Калининского района! Если кто-то что-либо видел, просьба сообщить по телефону. Вознаграждение гарантировано! Приносим свои извинения за временные неудобства!»

– Ну вы и отморозки! – тряслись от смеха Костины толстые щеки.

«Кажется, очень удачно мы проскочили», – подумал я, вспомнив фигуры на крыше.

– Два литра спирта давай! – вернул разговор в деловое русло Молль.

– Ты знаешь, сколько времени займет отрихтовать ее? – перестал смеяться Толстяк.

– Отрихтуешь! – не сомневался Молль.

– Литр! – отрезал Толстяк.

– И «Момент»! – ткнул пальцем Молль в чуть початый тюбик клея, лежащий на столе.

Толстяк скорчил рожу типа «ну что с вами делать», нехотя отсчитал деньги, вручил «Момент», и мы удалились. Взяв в ларьке пакеты и спирт, добежали до дома. Выпили. Разлили клей по пакетам. Проигрыватель «Юность», пластинка «Транснадежность». «Цветы-ы-ы-ы на огороде», – зашаманил из дребезжащего динамика Петр Мамонов. И запрыгали вокруг меня карлики в красных колпаках по маковому полю, открывая тайные люки землянок моего подсознания. После того как начинаешь отходить от глюков и понимаешь, что химические пары все перекачаны натренированными легкими из подсохшей резинообразной массы в мозг, после безуспешных попыток вытащить из пакета еще чуть-чуть кайфа, наступает тоскливая опустошенность от чего-то ускользнувшего, не до конца понятого. Как будто смотрел захватывающий сон, и вот уже близко самое главное… И тут тебя грубо треплют за плечо! Вот и сидишь пустой, не желая понимать окружающую реальность. А потом начинаешь с надеждой искать, не осталось ли у кого-нибудь волшебного вещества, и если есть, то выпрашиваешь, воруешь или просто нагло отнимаешь. Сколько раз мы дрались из-за этого! Кончилось! Только мы успели пропустить по полстаканчика, в дверь позвонили. Чинарик и брат! Помурыжив, легонько побив, менты их отпустили, пообещав в следующий раз покалечить. Пожурив за приконченный клей, брат угостил нас таблетками, которые они с Чином возле метро выпросили в долг у знакомого барыги. Выпили спирту. Потянуло гулять. Шатаясь и гогоча, вывалились на улицу. Жара стояла в помощь нашему состоянию. Шлялись из угла в угол микрорайона. Иногда к кому-то заходили, что-нибудь выклянчивая. С кем-то дрались, отнимая деньги. Потом разделились, поделив остатки теплого спирта. Брат с Чином прорвались в метро, куда-то в центр. А я потащил пьяного в хлам Молля домой. Кинул его на кровать, выпил чуть-чуть и задремал под очень громкого НОМа – «У меня в черепной коробке тараканы, жуки и пробки. Как-то пробки выпали вниз, по одежде жуки разбрелись!» Разбудил звонок. Звонил телефон. Спотыкаясь, добрел до аппарата.

– Але!

– Здравствуйте. Это Сергей Гребнев? – спросил мужской голос.

– Да.

– Это из медвытрезвителя вас беспокоят. Тут ваш брат находится с другом. Он сказал, что вы можете заплатить штраф за них и забрать их отсюда. Поторопитесь, а то у них тут проблемы сейчас начнутся – больно буйные!

– А где вы находитесь? – Я тут же подтянулся, осознав, что должен выручить брата.

Записывая адрес, совершенно не понимал, где это. Но это было неважно, я был убежден в легкости операции по спасению брата.

– Поторопитесь! – прозвучало на прощание как угроза.

Надо было спешить. Выпил.

– Молль, вставай! Свинью с Чином срочно спасать надо! – орал я ему в ухо.

Бесполезно. Крутил нос. Он лишь только мычал. Единственное, чего я добился, это один полуоткрытый глаз.

– Саша, спирт будешь? – предложил я ласково.

Это подействовало. Глаз открылся полностью, выкатившийся из черепа зрачок грозно уставился на меня.

– Бу-у-у-у! – он попытался сесть.

Я налил. Он выпил, как воду, и открыл второй глаз.

– Молль, надо Свинью из вытрезвителя забрать! – объяснил я причину пробуждения.

– Помоги! – попросил Молль, и я помог ему встать.

На ногах он держался плохо, поэтому мне пришлось взвалить его на себя. На улице было темно. Людей не наблюдалось. На подходах к метро, на углу нашего дома, из темноты выплыли две фигуры.

– Стоять!

Чувствуя наживу, лежащую в карманах шатающихся тел, только и ждущую, чтобы ее оттуда извлекли, к нам приблизились уверенной походкой два мента. Чтоб меня! Один из них был утренний. Он тоже узнал меня, рожу его перекорежило от отвращения.

– Опять ты, сученыш! Куда собрался? – схватил он меня крепко за плечо.

– Понимаете, у меня брат в отрезвитель попал. Надо срочно забрать, мне звонили! – стал объяснять я.

Язык предательски заплетался. Мент несильно ударил меня по голове.

– Ты че, ебанутый! Вас самих туда надо! – Он поперхнулся, он не мог говорить, был слишком взбешен.

– Не, мы нормально, тихонько, на метро.

– Какое метро! Два часа ночи! Иди домой! И это говно с собой тащи! – орал он.

– А может, забрать их? – строго сказал второй мент, приподняв голову Молля за волосы.

– Да ну их на хуй! – брезгливо поморщился первый. – Они уже были у нас с утра.

Тут Молль открыл глаза, оттолкнулся от меня и принял почти вертикальное положение, тряхнул гривой грязных волос и, зарычав, ткнул мента в грудь.

– Ах ты, сука! – удивился второй мент и ударил Молля в лицо.

Одновременно первый зарядил Моллю ногой в живот. Молль хрустнул чем-то, охнул и рухнул.

– Заебали! – сказал второй и двинул мне кулаком в ухо.

– Все, все! Уходим! – взмолился я, пытаясь поднять товарища.

– Быстро, урод! Щас заберем! – и ускорил меня казенным сапогом пониже спины.

Я с трудом опять взвалил на себя хрипящее тело и, насколько это было возможно, поторопился.

– Бегом! – командовали они хором.

Пройдя несколько метров, я затащил Молля в тень и прислонил его к дереву.

– Саша, что же делать, надо спасать пацанов! – Я был в панике.

Удары правоохранителей пошли Моллю на пользу.

– Пойдем тачку поймаем, – заговорил он, правда, не открывая глаз.

– Какую тачку, у нас денег нет! – сокрушался я.

– Тогда давай угоним! – уверенно предложил он.

Идея мне понравилась сразу. Я представил, как это по-товарищески, даже героически! Для спасения брата, рискуя, угнать машину! К тому же я знал, что Молль в этом деле мастер. Машины он угонял часто просто покататься. Угонял, естественно, наши советские ведра, так как проще. Любимая марка у него была «инвалидка» – двухместная железная коробка с полностью ручным управлением, предназначенная бедным безногим калекам. Угловатая и слишком громкая, но маневренная. Как-то угнав такую, прикрепив ручками за уши к своей роже пакет с «Моментом», Молль катался ночью по дворам. В одном из дворов лоб в лоб чуть не столкнулся с козелком. Менты выскочили разъяренные. Молль по газам. Они за ним. «Инвалидка» прорвалась между домов, впритирочку между столбиков. Козелку пришлось ехать в объезд. Молль тачку бросил и в кусты. Долго еще сидел там, глюки на ментах ловил, наблюдая, как они клянутся матом небесам найти и казнить его, ублюдка, бегая вокруг испуганной «инвалидки».

– Какую ты можешь угнать? – спросил я, оглядывая припаркованные во дворе машины.

Молль с трудом поднял голову, открыл один глаз, огляделся вокруг и безальтернативно ткнул пальцем в белый старенький жигуленок. Автомобиль стоял напротив опорного пункта милиции. Хотя окна были там черны и безжизненны, все равно было как-то стремно.

– А другую никак? – с надеждой поинтересовался я.

Не поднимая головы, он помотал ею отрицательно. «Ну конечно, маэстро хренов!» – поворчал я мысленно и потащил тело поближе к жертве, посадил рядом с кустами черемухи.

– Как открыть? – Я был профан в этом деле.

– Разбей лобовое! – выдал простое, как его сознание, решение Молль.

– Сам, бля, бей! – возмутился я, уже порядком уставший от хотя и веселого, но слишком громкого звона разбивающегося стекла.

– Не могу! – и в подтверждение завалился набок, с глухим шлепком закопав пьяную рожу в чахлой траве газона.

Черт! Пришлось проявлять смекалку. Походил вокруг, нашел газету. Вместо воды использовал собственную мочу. Молодые почки работали по приказу. Прилепил газету на боковое стекло со стороны водителя. Перед тем как разбить, растолкал носатого.

– Если открою, заведешь?

– Заеду! – заколыхались у морды травинки.

«За еду заведет», – посмеялся я мысленно. Вдруг услышал чьи-то шаги. Шел прохожий. Я упал в кусты рядом с колымагой. Подождал, пока прохожий стал неслышным, и треснул тихо кирпичом. Кусочки стекла осыпались, шурша уже ненужной материей. Запихнул с трудом угонщика Молля на водительское. Сам сел рядом.

– Заводи! – толкнул растаявшего студнем на теплой обивке Молля.

– Выдерни под щитком провода, – командовал он, не открывая глаз.

То ли я начал трезветь, то ли просто надоело, решил не спорить. Нащупал провода, со всей дури дернул пучок и расхохотался: разноцветные провода оторвались с двух сторон.

– Теперь соедини красный… – поучал меня мастер, приоткрыв глаз.

– На, сам соединяй, болван! – швырнул я ему в рожу провода.

В этот момент поравнялся с машиной какой-то мужик. Я вздрогнул, но, быстро сообразив, развалился на сиденье по-свойски. Мужик прошел мимо. Чуть вдалеке шли еще прохожие. Светало. «Неужели клопье уже на роботу поползло? Пора домой!» – подумал я. Разломав для удовлетворения панель управления, толкнул Молля.

– Вылезай, ночной ездок, приехали!

– Не могу, помоги! – привычно заныл носатый.

– Ха! Пошел ты, угонщик! Пусть тебя менты тепленького у своих дверей примут! – рассмеялся я и вылез из автомобиля.

Мельком увидел в окне первого этажа бледную физиономию престарелой тетки с выпученными глазами. Встретились взглядом, она вздрогнула и исчезла во мраке помещения. Черт! Видела? Догадалась? Свидетель! Поторопил Молля, благо в своем дворе, недалеко идти. Видела, не видела? Усталость вызвала паранойю. Придя домой и закрыв дверь, я начал строить баррикаду в полной уверенности, что стукачка с первого, прикрывая трясущейся рукой трубку, уже шепчет в ментовское бдительное ухо донос на двух негодяев. Молль, ничего не спрашивая, присоединился к строительству баррикады. Менты могли появиться в любой момент! Стол с кухни, кресла, сломанный журнальный столик. Баррикада получилась славная! Теперь нас врасплох не застанешь! Защищенные, мы легли спать. Я, правда, на всякий случай не разделся. Многие говорят: живи каждый день как последний. Поверьте, с похмелья это не так уж сложно! С похмелья уже вчерашний, кажется, был последним.

Опять утро. Опять рваные воспоминания о вчерашнем. Смутные, как бы со стороны. Утро – самое поганое время суток! Иногда минут на пять становится стыдно. Иногда сердце ухает, широко раскрывая рты клапанов, задыхается от воспоминаний, как вчера пьяный мозг транжирил здоровье. Дребезжит гвоздями страха в цинковом ведре сознание. Бывает, руки затрясутся, испуганно не понимая, как до сих пор запястья не в железе. И, если нет алкоголя, чтобы поправиться, продолжаться все это может очень долго.

Рядом утробно храпел Молль. Даже ботинки не снял, гад! Выпить не было! Три найденных таблетки «цикла» – слону дробина. От слитых в стакан маминых духов только изжога и пустое жжение в полости рта. Пошел в душ. Одежда мерзко воняла. Разделся. Все тело в синяках и ссадинах. Длинные грязные ногти. Сбитые костяшки кулаков. Взглянул в зеркало. Заплывшие глаза с красными белками. Под правым кровоподтек. Содрана кожа на подбородке. Распухшее синее ухо. Помойка, поставленная пару дней назад мылом, свалялась в войлок. На груди и плечах царапины, расчесанные грязными ногтями, кое-где опухли и загноились. Вспомнил зачем-то бабушку с дедушкой, а потом еще и маму. Стало совсем тошно. От созерцания мерзкой, не моей рожи стошнило в раковину. Хоть какая-то помощь самому себе. Грустно усмехнулся.

– Ты кто такой?! – крикнул я в зеркало и плюнул рвотной слюной отражению в глаз.

Пять ведер холодной воды лишь ненадолго обманули клетки внешней оболочки, да кожа чуть повеселела, похудела от смытой грязи. Обошел квартиру, надеясь найти что-нибудь, что можно втюхать хачикам за бухло. Мебель ломаная, на немногочисленную старую бытовую технику табу. Шмотки мамы-учительницы? О господи, кому они нужны?! Хрусталь уже давно ушел в серванты горцев. Ну ничего нет! Увиденная в коридоре баррикада совсем отбила желание выходить из квартиры. Если б не было так тошно, то было бы смешно. Сходил в туалет. Онанизм помог лишь на несколько минут, а срать было нечем. Раздражал храп пьяного, не нужного здесь животного с хлопьями засохшей пены в уголках зловонного рта. Выглянул в окно. Солнце жарко обнимало спальный район. Дрожал и плавился асфальт. Оглядел двор. Возле белого жигуленка стоял козелок. Устало стоящий рядом мент что-то записывал в тетрадь. Вокруг жигуленка, нервно перебирая ногами и хватаясь за голову, бегал щуплый мужичок. Тупо наблюдая это действо, внезапно вспомнил все! Бля! Инстинктивно убрал из окна голову. Ну все! И менты там вчера были, и тетка в окне на первом! Все, конец! Завизжала противно страхосовесть. Ну где же выпить-то?! Ну все, на этот раз точно уголовка! Я метался по квартире. Ух, как выпить-то охота! Ну где, ну где же, где же?! Долго ходил туда-сюда по этой «территории свободы», по этой, блять, трехкомнатной квартире. Выглядывал осторожно в окно. Козелок уехал. Мужичок приклеивал к разбитому стеклу кусок пленки. И тут взорвал тишину звонок! Чуть не выпрыгнуло сердце, потемнело в глазах. Пока я дрожал нутром, напуганным звонком, в дверь уже громко застучали. Трясясь всем телом и перебирая пальчиками, я подкрался к двери и прислушался. Волна неприятного откатила, я жадно хватал ртом воздух, потекли слезы, я рассмеялся – за дверью был брат!

– Открывай! Трахаетесь там, что ли?! – орал он, сопровождаемый хихиканьем Чинарика.

Баррикада уползла от двери практически сама. Стало легко. Вот он, рядом! Я взахлеб рассказал, обвинительно тыкая пальцами в проснувшегося Молля, о вчерашних приключениях.

– Ну а вы где были? Как в трезвяк попали? – поинтересовался я.

– У нас, Сид, все повеселей было! – ответил брат, и они, переглянувшись с Чином, загоготали.

Сев вчера вечером в метро, они моментально подрались с мужичьем. Получили и те и другие. Потом где-то на Сенной Чин напал на китайца, за него вступились «предатели русской нации», поэтому пришлось убегать. А уже у выхода на станции «Гостиный двор» за распитие остатков спирта их приняли менты. Немного для порядка помутузив в отделе, отправили в медвытрезвитель, где они до полуночи буянили, издеваясь над пропитыми неудачниками и призывая к восстанию. За это санитарами им было сделано физическое внушение. И били бы их всю ночь, если бы брат не предложил денег. Тогда, видимо, и был совершен тот звонок мне домой. После угрозы, что если к утру денег не будет, то им кранты, их оставили в покое. Недолгий, но крепкий сон, и вот оно, утро, заглянувшее солнцем в большие окна на потолке. Солнечные лучи трезвости заставили обитателей задуматься о всем плохом и помечтать о спасении жидкостями в разнокалиберных емкостях. А брату и Чину вид неба со свободно ползущими облаками навеял мысль о побеге. При помощи единственной не привинченной к полу кровати, поставленной на попа, и двух запуганных с ночи опоек, брат с Чином выдавили стекло. И вот он, воздух, наполнил свободой легкие, вытесняя смрад нехорошего заведения. Оказавшись на крыше одноэтажного серого здания, слезли по пожарной лестнице. Огляделись, погони не было, и оказалось, что медвытрезвитель этот находится при больнице, где лежит в ожоговом отделении Рома Крейзи. Вот ведь как случай помог, подтолкнул навестить больного друга. Через главный вход не пустили. Пришлось с наглыми лицами и самоуверенными улыбками просочиться через приемный покой. Рома, длинный, жилистый и бесстрашный панк, лежал под капельницей. Руки от кончиков пальцев до локтей были туго забинтованы, так же было укутано бинтами лицо. Он сильно обгорел при следующих обстоятельствах. Ехал он, уколешенный, в лифте с панком Гансом, который дышал из стеклянной банки бензином. То ли запах стал раздражать Рому, то ли еще что, но он уколешенным нутром зашипел на Ганса.

– Ты че тут вдыхаешь?! Выкини банку, сволочь! – рычал Крейзи, пытаясь выбить банку из грязных лап.

Ганс же не хотел расставаться с бензином и, насупившись, предупредил:

– Рома, я щас подожгу его, – и достал зажигалку.

Крейзи все-таки выбил банку, Ганс чиркнул зажигалкой. Вспыхнуло все пространство тесной кабины. Вот так вот и ехали они несколько этажей в горящем лифте. На первом этаже, выскочив из глупого рукотворного пекла, Ганс, потушившись о мокрую улицу, после ощутимого пинка Крейзи скрылся в подвале, где у него была припрятана еще одна банка бензина. Оттуда его в бессознательном состоянии и вытащили чуть позже милиционеры, наведенные возмущенными жителями, которым уже надоел грязный ублюдок, провонявший весь подъезд бензиновым смрадом. Сгоревший лифт стал последней каплей, переполнившей чашу обывательского терпения. Крейзи же, находясь в шоковом состоянии, еще долго шлялся по микрорайону, пугая прохожих дымящейся косухой и обгоревшей рожей. Для куража отщипывал зубами поджаренные пласты кожи с рук и рычал в испуганные лица. В конце концов его подобрали слегка удивленные милиционеры. В отделе шок прошел и отпустили таблетки. И Рому накрыла лавина боли. Орал он без остановки до приезда кареты скорой помощи. Ему повезло больше: в лифте он успел присесть и закрыть голову руками. Огненный удар пришелся на руки, лицо пострадало не сильно. У Ганса же, помимо рук, обгорел нос, сгорело пол-уха и обожгло носоглотку. Крейзи оказался сознательным и принял решение вылечиться. А Ганс, как только чуть-чуть начали работать кисти рук, ночью вылез через окно во двор больницы и слил из машины скорой помощи бензин. Вернувшись, пройдя на цыпочках мимо спящей на посту медсестры, нашел самое укромное место – ординаторскую. Закрывшись на щеколду, развалился в кресле, предназначенном для главврача. Так и отдыхал до утра, с удовольствием вдыхая ароматный бензин, чуть подзабытый за время недолгого лечения. Пришли врачи на работу, утренняя летучка, бодрый главврач. Что такое? Дверь закрыта изнутри, и запах бензина. Сестры забегали, чувствуя неладное, вызвали слесаря, взломали дверь. Ганс и обгоревшим ухом не повел, полностью окунувшись в чудный и прекрасный мир галлюцинаций. Главврача чуть инфаркт не хватил. Его мягкое кресло и стол зеркальной полировки были залиты, загажены бензином. Вышвырнули Ганса из больницы, даже халат провонявший не отняв.

И вот лежит Крейзи куклой забинтованной, лечится. А тут эти двое с похмельем своим веселым. Рома, только увидев их, почувствовал: не к добру.

– Пошли на хер! – заорал он из-под бинтов, выпучив, к счастью, не пострадавшие глаза.

Чин с братом не могли упустить случай поиздеваться над беспомощным под два метра детиной.

– Чин, смотри, Рома болеет, бедняжка! Давай его покормим! – оскалился брат.

– Бедненький! Ручками пошевелить не может! Ха-ха! – засмеялся, заикаясь и капая от удовольствия слюной, Чин.

И принялись запихивать в рот Роме всяческий мусор из карманов, сильно при этом веселясь. Бедный Рома мог только рычать и слать проклятья сквозь сжатые зубы. На шум заглянула медсестра. Хотела что-то сказать, но, встретившись взглядом с парой безумных глаз, решила позвать на помощь. Всем персоналом отделения их вытолкали на лестницу. Все это время брат с Чином не могли успокоиться от раздирающего их смеха. У лифта столкнулись с санитаром скучного вида в замызганном халате с чернильными буквами на груди «пищблок». Такие же буквы, но красной краской с подтеками были на двух ведрах с облупившейся эмалью. В ведрах дымилась тушеная квашеная капуста. Брат схватил за ручку одно ведро, Чин второе. Санитар испуганно заморгал, но ведра не отпустил.

– Отдай объедки! – зарычал брат.

Чин захихикал. Санитар отрицательно замотал головой. Подъехал лифт. Ведра все-таки вырвали. Парень в белом халате, чуть не плача, побежал по этажу. В лифте, поедая руками капусту, Чин нашел целую сосиску.

– Зацени, Свин, целая! – удивился Чин.

Брат выхватил сосиску и запихнул в рот.

– Сука! – возмутился Чин, но тут же нашел еще одну.

– Совсем больные зажрались, уже мясо не жрут! – негодовал брат, раскопав у себя в ведре пару сосисок.

IV

В дверь громко постучали. Мы сразу выключили магнитофон и затаились. Наученные горьким опытом, мы больше не спрашивали через дверь, кто там, прикладывая глаз к отверстию в середине двери. Горький опыт был такой. Несколько недель назад мы дышали бензином здесь же – в лифтерской, находящейся в конце нашего дома в отдельной башне на крыше. Тогда с нами находились двое малолетних полубеспризорников из неблагополучных семей, которые уже несколько дней были у нас на побегушках. Мы подобрали их у метро. И вот эти два болвана, пока мы галлюцинировали в каморке (так мы называли эту лифтерскую), скинули с крыши тяжелый железный предмет и, отследив приземление, покинули не торопясь место подвига. Минут через двадцать кто-то постучал в дверь. Брат спросил, кто там, и прильнул лицом к дырке в двери. Через несколько секунд он с воплем, закрыв лицо руками, согнулся пополам, залитый прямо в глаз «черемухой».

– Открывай, сука, блять, стрелять будем! Милиция! – заорали с той стороны и затарабанили в дверь ногами.

Брат открыл и сразу получил рукояткой пистолета в лицо. Его схватили за шиворот и плашмя уронили лицом на крышу. Я стоял чуть дальше, выкинул пакет и ждал неминуемого. Оно не заставило себя долго ждать. Влетевший в каморку мент с разбега ударил меня ногой в живот.

– Руки за голову! – орал он, размахивая пистолетом.

Я завел руки за голову и получил кулаком в живот. Заскочил третий, тоже с пистолетом наголо. Молль сделал каменное лицо, зашел за вентиляционные трубы и застыл, притворившись, наверное, манекеном. Меня взяли за шиворот и ударили в лицо еще раз.

– Иди сюда, гондон! – Менты заметили Молля.

Он отвернулся к стене. Меня вышвырнули на крышу. Там лежал брат – с раздвинутыми ногами, лицом вниз, руки за головой.

– Ложись! – приказал мент, тыкая в мою сторону пистолетом.

Я лег рядом с братом.

– Это пиздец! – сказал брат шепотом.

Из каморки доносились ругательства ментов и жалобные крики Молля вперемешку со звуками глухих ударов. Молль явно не хотел выходить. Наконец вытащили и его. Нас с братом поставили на ноги. Молль стонал, все его лицо было залито кровью.

– Ну что, бля, Гребневы, допрыгались! – сказал нам участковый, надевая на нас с Моллем одни наручники на двоих, причем обоим на правую руку.

– А ты руки вверх! – сказали брату и повели нас, подталкивая, по лестнице вниз.

– А в чем дело-то, Александр Петрович? – спросил в лифте брат.

– В чем, в чем, жопа вам! – улыбался участковый. – Старушку вы убили!

– Какую, блять, старуху?! – заорал Молль и получил кулаком под дых.

– Какую старушку? – удивленно выпучил брат глаза.

– Видели вас, как сбрасывали хрень железную, аккурат бабке на голову! – лыбился участковый.

– Александр Петрович, это ошибка, бред! Мы ничего не сбрасывали! – закричал брат и даже руки опустил, чтоб развести их в стороны.

– Руки за голову, урод! – среагировал невысокий, но крепкий молодой мент и ударил брата куда-то в печень.

– В отделе опера разберутся, кто что кидал! Ты, Свин, меня уже порядком заебал! – сморщившись, сказал участковый и переложил пистолет в другую руку.

Нас вывели из парадняка.

– Клешни подняли! – фыркнул на нас высокий мент со злобным выражением лица и надвинутой на глаза фуражкой.

Так и шли по двору: брат с руками за головой, с приставленным к шее стволом, и мы с поднятыми «клешнями» и тоже на прицеле. На скамейках сидели дворовые гопники. Увидев нас, они раскрыли рты и зашептались. Увидев вытянувшиеся рожи дворовой гопоты, я почувствовал себя настоящим опасным преступником. Нас привели в опорный пункт милиции, находящийся в нашем доме. Там нас немного попинали. А потом выяснилось, что Александр Петрович, сорокапятилетний щуплый мужик с как будто приклеенными усами, обманул. Старухе повезло – железная болванка упала в метре от нее, пробив асфальт на десять сантиметров. Мамаши, гулявшие с детьми в песочницах и на качелях, задрав головы, увидели два силуэта на крыше. Испуганная бабуля, разойдясь случайно со смертью, разгневалась и обратилась в милицию. Сотрудники от нечего делать среагировали быстро и слаженно. И вот мы здесь, в гостях у возмездия. Проведя профилактическую трепку, нас выгнали вон. Предупредив напоследок, что в следующий раз либо посадят, либо сбросят с крыши, как ту железную болванку. С тех пор мы не имели дела с малолетними грязнулями и больше не спрашивали через дверь, кто там, прикладывая глаз к отверстию посередине.

Но вот опять постучали. Брат нахмурился и приставил палец к губам. У двери с той стороны кто-то копошился, пытаясь подцепить чем-то засов. Менты так не ломятся. Если лифтеры, придется драться. Я все-таки тихо подкрался к двери и аккуратно заглянул в дырку. С той стороны маячила неприятная рожа Ганса.

– Это Ганс, – сообщил я шепотом брату.

– Спроси его, один ли он.

– Ганс, ты один? – спросил я громко.

Ганс вздрогнул, зачем-то оглянулся.

– Один.

– Один, – сообщил я.

– Пускай!

На Гансе была пижама, лицо в зеленке, в руках ведро с кривой надписью «пол» на боку.

– Здорово, братишки! – улыбался он, пожимая нам руки.

На дне ведра плескалось литра два бензина. Ганс появился у нас пять дней назад. Со своим сгоревшим наполовину ухом, с полузажившими ожогами на лице, с которых, когда он чесался, слетали хлопья кровавой овсянки. Не лучше были и руки, выглядели они как лапы старой черепахи из школьного кабинета биологии. Выгнанный из больницы, недолеченный, он приехал в халате к нам – больше некуда было. Мы дали ему старые отцовские военные брюки и рваные башмаки. Халат он обрезал, получилась рубаха. В дворницкой он нашел дерматиновый коричневый плащ. Весь драный, но с искусственного меха воротником, с кушаком, с большой медной бляхой. Ночевал Ганс в каморе. По утрам, когда не было нашей мамы, приходил к нам домой «помыть руки». Из ванной комнаты его приходилось выгонять – не успеешь оглянуться, он уже чистит зубы твоей зубной щеткой и моет вонючие подмышки маминым шампунем. Единственная польза от него была в том, что он очень профессионально сливал (даже днем!) бензин из баков пустующих машин. Занимало это у него буквально секунды – подойдет к тачке, примерится, свернет крышку бензобака, шланг сунет, несколько подсасывающих движений ртом, и льется в ведро или в банку драгоценная жидкость. Пришел вот так вот как-то днем уже с бензином в банке, под моим контролем помыл руки, успев, правда, выдавить в рот полтюбика зубной пасты, мятной маминой. У нас колеса были, закинулись. Скоро мама должна была прийти с работы. Разлили бензин. Вышли. Ганс в пальто своем ногой дверь открыл. А тут, опа, случайный неспешный патруль в составе двух знакомых ментов.

– О бля, Бензин! – обрадовался один из них.

Кличку Бензин они ему давно дали, когда он раньше приезжал к нам.

– Куда пропал, Бензин? – добродушно спросил второй.

– А вы, кстати, куда, Гребневы? – спросил первый нас с братом, пытавшихся отойти в сторону, как будто мы здесь ни при чем.

– Сюда идите! – приказал второй.

Мы подошли, вздохнув.

– Руки в небо! – почти ласково.

Подняли руки. Второй мент прохлопал карманы, в которых обычно ничего не лежало и не хранилось. Циклодол на всякий случай я носил в носке. А бензин мы с братом уже неделю для конспирации наливали в жестяные банки из-под кока-колы. Это брат придумал. Дырочка в боку, и дышать можно даже в метро. Вот и сейчас в задранных наших с братом руках были сжаты жестянки с бензином. Ганс же дышал по старинке из пакета, который он, увидев ментов, успел спрятать в карман. Но маслянистый кончик пакета торчал.

– Это что, бензин? – спросил первый мент, тыкая дубинкой в Ганса.

Вздохнув, Ганс достал пакет.

– Понятно! – сморщился второй.

– Что еще в карманах, руки подними! – Первый мент брезгливо провел руками по плащу.

Во внутреннем верхнем кармане справа что-то топорщилось бугром.

– Что там? – спросил строго первый мент.

– Ничего, – Ганс смущенно отвернулся.

– Доставай, бля! – рыкнул второй и ткнул Ганса дубинкой в живот.

Ганс надулся, уперся взглядом в землю и пробурчал под нос, пытаясь отойти:

– Не буду!

– Стоять, сука! – сказал первый и схватил Ганса за рукав.

Второй, преодолев отвращение, полез Гансу в карман. Тот покраснел. Двумя пальцами мент вытащил что-то скомканное. Развернул. Мы с братом засмеялись.

– Блять! – выпучил глаза первый.

– Идиот, сука! – выругался второй и бросил на асфальт грязный и мятый школьный галстук с пришитой белой резинкой.

Ганс смущенно улыбнулся, разве что ножкой не шаркнул.

– Ладно, Бензин, пойдем, – приказал первый.

И под наш с братом хохот они повели Ганса в опорный пункт. Ганс шел широким шагом посередине тротуара. Руки за спиной, развевающийся плащ. Менты по бокам с метровой дистанцией. Мы смеялись, он обернулся и, улыбаясь, помахал рукой. С тех пор уже два дня о нем ничего не было слышно. Мы уже подумали, что его опять посадили. Сажали его часто, но ненадолго, так, для раскрываемости. То за дело, а то и чужое вешали. И вот он здесь, пред нами, битый и в пижаме.

– Ты откуда такой? – спросил брат, ухмыляясь гансовскому виду.

– Да я у вас тут на Вавилова лежу, в травме, – широко улыбнулся Ганс, и мы увидели, что у него во рту не хватает еще двух зубов.

Почему-то смущаясь, Ганс рассказал, что, придя в опорный пункт, менты часа два его избивали. Выбили зубы, сломали нос и голову несильно пробили в двух местах. Били ногами и ножкой от стула. Потом, правда, сами вызвали скорую помощь.

– Ну ты это, претензий не имеешь? – спросили они. – А то смотри, можешь и задержаться!

– Нет, ну что вы, не имею! – заверил их Ганс, одной рукой зажимая рану на голове, а другой вытирая кровь с разбитых губ.

– Ну и молодец, врачам скажешь, что упал, – напутствовали уже почти по-дружески менты.

– Конечно, упал, – согласился Ганс, морщась от боли.

Приехали врачи.

– У нас тут человек упал, – хитро подмигивая, сообщили милиционеры.

Врачи понимающе рассмеялись и, грубо перевязав Гансовы раны, повезли в больницу.

– Счастливо, Бензин! – сказал на прощание первый, устало потянувшись.

– До свидания, – помахал рукой в ответ Ганс.

– На пол садись! – сказали Гансу врачи в машине.

Брат сморщился и сплюнул:

– Пидорасы!

– Козлы! – согласился Молль, сдвинув брови.

– Суки, – кивнул я.

Ганс развел в стороны руки, да, мол, не поспоришь. Разлили по пакетам бензин из ведра. Мне было немного стыдно перед Гансом, ведь менты во главе с Александром Петровичем хотят взять за жопу брата, но сильно нас не жмут, нельзя. А тут вот оторвались на нашем бесправном друге. Бесправным он стал после того, как его старший брат, нормальный, кстати, парень, выгнал Ганса из дома, разбил ему лицо и отобрал паспорт. Злодеем брат не был, простым честным кооператором. Предпринимателем. Тогда многие из них хранили товар дома, дабы сэкономить на аренде складов. После смерти родителей братья остались в двушке. Старший относился к младшему снисходительно и даже, несмотря на его тунеядский, панковский образ жизни, подкидывал деньжат. Даже когда увидел свастику у Ганса в петлице, лишь покачал головой. Ганс трансформировался в наци-панка, предтечу скинхедов. Такие же раздолбаи, только теперь бьющие черножопых, ну и всякие там «хайль гитлер». Ганс тусил в известном клубе «Там-там» и трахал цивильную неформалку Ирку Баранову с большими сиськами и огромным братом-байкером из тех, у кого уже в то время были настоящие хромированные «харлеи». Ганс был известен и страшен. Увидев на каком-нибудь прыщавом неформале косуху, Ганс подходил и спрашивал:

– Знаешь, кто я?

– Да! – писал кипятком прыщавый.

– Снимай куртку!

Потом неформал с гордостью рассказывал друзьям, как дал самому Гансу куртку поносить, а тот его пивом угостил. И начинающие неформалы уже по-другому смотрели на парня, даже не замечая прыщей. В общем, жил Ганс под тусклым питерским небом вполне себе уютно. И вот в один непрекрасный день то ли по пьяни, то ли с бодуна он с друзьями обнес старшего брата. Вынес из совместной квартиры закупленное накануне барахло: шмотки, сигареты, амаретто с водкой там всякие, в общем – все, чем торговали в ларьках. В коробках и на большую сумму. Гулял недели три, ни в чем себе и друзьям не отказывая. Был желанным гостем в любом доме. Надо отдать должное старшему брату – в ментовку он не заявил, справился, но когда обезденеженный Ганс вернулся с повинной домой, сильно его избил, отнял паспорт («Отдам, сука, когда деньги вернешь!») и спустил с лестницы. Денег у Ганса не предвиделось, потусив (пока пускали) у друзей, перебрался в подвалы и на чердаки. А там, в тепле и дерьме, без родительского крова, люди опускаются быстро. Чем в подвале заняться, если нет денег? Ганс крепко подсел на бензин. Цивильная Ирка, конечно же, бросила «вонючего токсикомана». Был часто бит жильцами – кому понравится вонь из теплоцентра и опасность пожара, да и детей страшно одних пускать мимо дыры в подвал, откуда торчит грязная рожа с пакетом у рта и стеклянными выпученными глазами. Подарком он стал для ментов. Зима. Ночь. Проникновение в булочную. Наряд выезжает по адресу. Разбито окно. Внутри беспорядок. На осколках стекла кровь, яркая на белом снегу, она каплями перевела милиционеров через дорогу. У подвального окошка лужица багровая. Внутри, за окошком, под тусклой лампочкой сидит грязный воришка с порезанной рукой и отсутствующим взглядом. Под журчание канализационных труб жует вчерашний батон. Как говорится, по горячим следам для раскрываемости и отчетности для нашей с вами безопасности. Вот уже таким и достался он нам в друзья. Пожив недолго у нас в подвале, как-то ночью шатался по этажам нашего многоквартирного дома. Где-то взломав коридорную дверь, которая служит преградой к дверям квартирным, украл диван. Кто-то из добропорядочных подглядел, как тащил улиткой Ганс спальное место в подвал. А в диване, довольно-таки не новом, якобы лежало две пары джинсовых новехоньких брюк. Брюки так и не нашли, а Ганс опять уехал в тюрьму. Как всегда, ненадолго, на полгодика.

И вот кончается бензин. На дне ведра совсем чуть-чуть.

– Ганс, сходил бы ты за бензинчиком, – говорит брат.

Ганс, как всегда, делает вид, что его здесь нет, что-то шепчет под нос и пронзительно всматривается в стену. Чтобы включить его сознание, надо отнять пакет или ударить посильнее. Это и делает Рома Крейзи. Только тут я понимаю, что он не галлюцинация. Он появился где-то полчаса назад. Наверное, мы забыли закрыть дверь. Он не мешал нам и даже не поздоровался. Корча злые рожи, он все это время ходил взад и вперед, меря своими большими шагами нашу маленькую камору. Он цивил, на нем чистые узкие джинсы, начищенные казаки сорок пятого размера и легкая кожаная куртка.

– А-а-а-а! – вопит Ганс, скорчив обиженную мину, и трет затылок, в который только что оглушительным шлепком звонко врезалась длинная и тяжелая ладонь Крейзи.

– Сука! – шипит Крейзи и уже слабее бьет Ганса в лоб.

Каркает смехом Молль.

– О! Привет, Крейзи! – радуется брат, и я понимаю, что этот длинноногий парень был глюком не только мне.

– Здорово. Все дышите, токсикоманы гребаные! – Умением выпучивать глаза Крейзи не уступает брату.

– Дышим, дышим! – говорит брат с улыбкой, приметив, что Рома под кайфом, спрашивает: – А у тебя есть чего?

– А тебе какое дело? – шипит Крейзи, как змея, сплевывает сквозь зубы в сторону брата – как ядом цыкнул.

– Тогда пошел вон отсюда! – гневно кричит брат и утыкается в пакет.

– Да и пошел ты! – рычит Крейзи и резко идет к выходу, походя дав еще одну затрещину Гансу, который под шумок снова приступил к дыхательным процедурам.

– Сука! – рычит Крейзи.

Покопавшись в карманах, он возвращается от двери к брату.

– На! – скорчив брезгливую мину, протягивает брату початую лафетку, кажется, реладорма.

Брат ухмыляется и начинает выдавливать колеса на ладонь.

– Свин, поделись! – первым подскакивает Молль.

Ганс тоже двигается ближе. Я же вижу, что колес мало, и даже не пытаюсь, но все-таки надеюсь.

– А у меня, кстати, в больничке можно таблеток вырубить, – говорит, облизываясь, Ганс, не сводя взгляда от ладони брата.

– Лечишь! – говорит Крейзи и смеется.

– Каких? – интересуется брат, поглаживая пальцем маленькие кругляшки таблеток.

Ганс подсаживается ближе и начинает тараторить:

– Да любых, я там с бабой, медсестрой, закорешился, хотел утром взять для вас, принести вам хотел, но она сегодня с обеда.

– Ну и когда взять можно? – спрашивает брат.

– Да хоть щас, пойдем сходим!

Брат протягивает Гансу две таблетки, тот молниеносно забрасывает их в рот и с довольной улыбкой жует. Брат, накопив во рту слюны, слизывает остальные с ладони.

– Сволочь ты, Свинья! – разочарованно говорит Молль.

– Ну че, Ганс, пойдем за колесами, – командует брат. – Но не дай бог обманул!

– Ну что ты! – возмущается Ганс как-то неуверенно.

– Мы с вами! – оживляется Молль, боящийся упустить колеса еще раз.

Разливаем остатки бензина по жестяным банкам. Ганс по старинке идет с пакетом. Бензин разъедает полиэтилен, поэтому, когда Ганс идет на улицу, он кладет в пакет какую-нибудь тряпочку, чтобы меньше капало. С этим был связан один забавный случай.

Мы дышали в каком-то парадняке прямо у лифта и случайно столкнулись там с дворовым бандитом Сашей Гольцыным. Он был пьян и явно скучал.

– О, бля, панки! – Он хищно улыбнулся и похрустел костяшками пальцев. – Опиздюлить вас, что ли?

– А какого хера?! – нагло спросил брат этого двухметрового парня в спортивном костюме с набитыми чужой болью огромными кулаками.

Гольцын захохотал, он любил наглость.

– Ну тогда покажите мне что-нибудь панковское, – миролюбиво сказал бандит, но добавил: – А то опиздюлю!

– Панковское? – брат хмыкнул. – Ганс, покажи человеку что-нибудь панковское.

Ганс сидел на корточках в углу, не имея к происходящему никакого отношения. Брат пнул его ногой.

– Ганс, а то опиздюлят! – сказал он громко и рассмеялся.

Ганс очнулся и посмотрел на Гольцына снизу вверх.

– Опиздюлю! – подтвердил тот.

Ганс задумался, сдвинув брови, а потом, улыбнувшись, раскрыл пакет с бензином, сунул туда руку и достал рваный носок.

Гольцын открыл рот, выпучил глаза, хлопнул себя ладонями по лицу, развернулся и пошел прочь, сопровождаемый нашим гоготом.

Мы вышли на улицу, нас пятеро, солнце, тепло. Даже жарко. Или душно? Мамки выгуливают детей. Во дворах тишина, и только птички поют. Рабочий день в разгаре. Проходим насквозь спокойный микрорайон серых хрущевок. И вот, перейдя Северный проспект, оказываемся на берегу Муринского ручья. Когда-то очень давно это была река, и чуть ниже по течению стояла и жила деревня Мурино. Ребенком я еще успел потрогать почерневшую загадочную древесину. Теперь там свалка строительных отходов. А в ставшей ручьем реке вместо воды теперь – густая канализационная жижа. Ручейная жижа делит наш район на две части вонючей берлинской стеной на ГДР и ФРГ. Так назвалось кем-то. Мы живем в ГДР. ФРГ ближе к центру, попрестижнее дома. Хотя я разницы не видел. Но, попадая во дворы ФРГ, мы часто бывали биты подлой западной гопотой. Больница на том берегу. Семиэтажное коробкой здание, с которого уже много лет падает облицовочная плитка, обнажая кривой рыхлый кирпич. А объявление, предупреждающее о падении плитки, уже давно выцвело и местами ободралось. Мы стоим и смотрим на коричневые грязные воды, текущие у наших ног.

– Черт! – говорит задумчиво брат.

Больница там, за ручьем. Раньше здесь были бревна мостком, переправой. Сейчас их нет. Если обходить до моста железного, настоящего, это большой крюк. Тупим, смотрим на брата. Он делает парочку глубоких вдохов из банки, сдвигает брови и, подняв указательный палец правой руки, говорит:

– Течение не сильное, глубина явно небольшая, до колена, не больше, до другого берега, смотрите, рукой подать.

Он делает еще пару вдохов из банки, взмахивает рукой и орет:

– Форсируем!

– Дебилы! – говорит Крейзи и уходит в сторону моста.

Оставшиеся и верные, мы засучиваем (гадкое слово, а?) штанины, снимаем ботинки и вступаем в эту говнореку. Пара шагов, и сразу я и все остальные понимаем, что оптимистический прогноз Свиньи с его «по колено», с его «рукой подать» не оправдался. Говна не по колено – нас засасывает по пояс! Если не сопротивляться, не рваться вперед, эти человеческие отходы засосут, затянут куда-то в страшную, зловонную бездну.

– Бля-а-а-ать! – орет Молль, ужасаясь исчезновению в мутных водах своих нижних конечностей.

А Ганс уже на том берегу и уже выжимает пижаму. Я, черт побери, застрял, споткнувшись в жиже, меня потащило, и выпал из рук один мой черный ботинок. Поплыл. Я рванулся поймать его по течению. Но ботинок, нырнув носком, булькнул и попрощался пяткой. Я завяз еще глубже, но не выпустил банку с бензином.

– Сид, болван, вылазь! – орет мне, смеясь, уже тоже с того, у больницы, берега брат.

С трудом, грязный по грудь, весь в дерьме, я наконец-то вылез на берег.

– Черт! Черт! Черт! – ругаюсь я, тряся одиноким ботинком. – Свинья, черт побери… Чтоб ты…

Я не мог подобрать слов, это была моя единственная обувь, в которой я ходил и зимой, и летом.

– Хватит ныть, надо идти! – осадил меня брат, нахмурившись.

Ему, кажется, и самому не понравился наш переход, но так как идея была его, он усиленно делает вид, что все нормально, и никогда не признается, что решение было неверным. Я тихо ругаюсь себе под нос, кидаю в дерьмо уже ненужный башмак, он долго не тонет. Отжимаю одежду, и мы идем в сторону больницы. Молча и почему-то шеренгой идем. Психическая атака, думается мне. У ворот больницы нас встретил Крейзи.

– Фу, от вас воняет! – он сморщился и зажал пальцами нос.

– Заткнись, – спокойно ответил брат.

– Через главный вход можем не пройти, пойдем с бокового, сюда, – указывал дорогу Ганс.

Вонючие, заходим в дверь служебного входа – Ганс, видимо, все разведал. Поднимаемся по лестнице на пятый этаж. Встречающиеся люди в белых халатах смотрят на нас недоуменно и с подозрением, но молча. Лишь только одна тоненькая сестричка в коротеньком халатике рассмеялась в кулачок. Брат смеется ей в ответ, выпучив глаза и склоняя к ней лоб. Мы действительно смешны. Впереди, переступая через две ступени, шел Крейзи, слишком нарочито зажимая нос, за ним брат в черной футболке и уже не в черных, а в грязно-коричневых джинсах. Молль в белокоричневом, Ганс в пижаме в нечистотах, ну и я весь такой же, еще и босиком. Поднялись в отделение.

– Вот палата моя, пока тут посидите, щас я все раздобуду, – сказал Ганс и заспешил по коридору.

Зашли в палату. Четырехместная, с отдельным туалетом и с двумя больными. Мы поздоровались. Один лежал, накрывшись простынкой, в очках и с газетой. Второй, в спортивном костюме и нерусский, с черной щеткой азиатских волос на голове, сидел на кровати. Тот, который лежал, открыл рот и смотрел на нас испуганно поверх очков. Второй нервно хохотнул и посмотрел на того, который лежал. Молль сразу ушел в туалет, не включая свет для густоты галлюцинаций. Брат с банкой в руках залез на свободную кровать под одеяло.

– Теперь я тоже больной! – подмигнул он соседям по палате.

Крейзи, пройдясь туда-сюда, нашел шахматную доску.

– О, сыграем! – предложил он мне, смущенно стоящему у двери.

– Р-р-разрешите?! – прорычал он вопросительно, выпучив глаза на лежащего.

Тот ничего не ответил и даже не кивнул, только несколько раз беззвучно хлопнул ртом. Я сделал пару вдохов из банки и согласился. Мы сели к небольшому столику, расставили фигуры. Игра в шахматы была нашим давнишним развлечением. Например, с Чинариком, обожравшись циклодола, мы могли сидеть за одной партией всю ночь. Тысячи комбинаций рождались у меня в затуманенных мозгах и тут же забывались. Чинарик всегда у меня выигрывал – у него был какой-то детский разряд по этому делу. Палата наполнилась запахом бензина и канализации. Брат, закрыв рукой глаза, что-то бормотал, из его наклоненной банки на подушку капал бензин. Крейзи уже сделал первый ход, классический, пешкой. Я задумался, хотелось как-то похитрее.

– Сид, не тормози! – подгонял меня Крейзи.

Тот, который азиат, втянул громко воздух, став глазами больше чем европеец, вскочил и, хлопнув дверью, выскочил вон.

– Потише можно?! – крикнул ему вдогонку Крейзи.

Мы продолжили. Я пошел конем. Я все уже просчитал: еще пара ходов, и я буду близок к победе! И вот когда мне уже казалось, что сейчас я поставлю шах, а может, и мат, в палату ворвалась медсестра. Сзади стоял наш сосед в спортивном костюме, играя желваками крутых скул. Сестричка хотела что-то сказать, но не смогла. Только рот открывала, как тот под простынкой.

– Сид, они здесь все рыбы! – прошептал мне Крейзи.

– Сестричка, дай колесиков! – сказал весело зашедший в палату Ганс и ущипнул полноватую медсестру за попу.

Та как-то слишком громко взвизгнула и выпрыгнула за дверь. Азиат за ней.

– Где колеса? – спросил гневно брат.

– Щас, щас, Свинья, потерпите! – успокаивающе замахал руками Ганс и вышел.

Брат закрыл глаза, я вспоминал упущенную многоходовку. Почти вспомнил, но тут опять открылась дверь. Зашел первым высокий седовласый мужик в белом халате. За ним сестричка, за попу ущипленная, и два медбрата, один был очень похож на Борменталя из фильма «Собачье сердце».

– Вот! – облегченно выдохнула сестричка – типа не верили, а вот.

– Здравствуйте, – поздоровались мы.

Медперсонал молчал и хлопал ртами.

– Рыбы! – засмеялся Крейзи.

У седовласого все вытягивалось и вытягивалось лицо.

– Еще один в туалете! – выглянул из-за спины седовласого подлый азиат.

И эта фраза совершила с седовласым страшную метаморфозу. Лицо его побагровело, как будто вся его кровь одним толчком сердца хлынула в голову и там закипела. Интеллигентные морщины изломались и перекрутились в страшную гримасу. Глаза вылезли из орбит настолько, что я испугался, что они сейчас упадут на пол и с тихим рокотом закатятся под кровать. Седовласый открыл перекошенный рот и каким-то неподходящим ему бабьим голосом завопил, брызгая слюной:

– Вон, вон отсюда, ублюдки! Вон! – Он затряс кулаками.

Медбратья насупили брови и, сжав кулаки, двинулись к нам. И тут Крейзи резко встал и схватил со стола шахматную доску. Фигуры разлетелись по всей палате вместе с моей уже близкой победой. Держа над головой шахматное поле и скорчив страшную рожу, он прошипел:

– Хули ты орешь, рыба!

Лежащий больной издал громкое «ах» и натянул простыню до глаз. Медбратья переглянулись и замерли. Медсестра прикрыла рот рукой. Больной азиат попятился к выходу. Из туалета на шум выглянул нос Молля. Я на всякий случай зашел за спину Крейзи. Но все так же под одеялом лежал с банкой в руке брат. Он широко и ехидно улыбался. В палате вместе с шахматной доской над головой Крейзи повисла пауза. Все смотрели на седовласого. Он тяжело дышал, потом захрипел, его трясло мелкой дрожью. Он выставил вперед кулаки и сделал пару шажков к Роме. Крейзи замахнулся доской и, нахмурившись, крикнул: «Ну-ка!» Седовласый дернулся назад и сразу как-то обмяк, скукожился, побледнел. Медленно левой рукой перехватил себя где-то под ребрами, а правой трясущейся ладонью с толстым обручальным кольцом на пальце стал судорожно ощупывать лоб. Немного похватав ртом воздух и поглядев в пол, он еле слышно просипел: «Вызывайте милицию», – и, шаркая ногами, пошел к выходу. Со слезливой жалостью смотрел ему вслед похожий на Борменталя. «Господи, как надоело. Все надоело, господи!» – бормотал седовласый. За ним, прикрывая ладонью рот, выбежала медсестра. Медбратья растерянно переглянулись. И тут во весь голос захохотал брат.

– Уходите отсюда, подонки! А то хуже будет! – сказал с ненавистью похожий на Борменталя, сжимая тонкие пальцы в кулак.

– Ладно, ты тут не очень-то! – сказал, поднимаясь с кровати, брат. – Уходим, менты нам не обосрались.

Крейзи швырнул доску в ноги лежащего под простыней, тот дернулся и ойкнул.

– Спасибо! – поблагодарил Крейзи.

Из туалета вышел Молль.

– Что случилось? – наигранно спросил он.

– Ревизор приходил! – ухмыльнулся брат. – Уходим.

Медбратья расступились.

– У, блять! – дернулся, пугая медбратьев, Крейзи.

– Скоты! – прошептал Борменталь.

Мы вышли из палаты. По лестнице бежали, смеясь.

– Вот ведь рыбы! Ха-ха! – гоготал Крейзи.

Оглядываясь по сторонам, пересекли больничный двор.

– Свин, Рома, подождите! – крикнул сзади Ганс.

Мы обернулись. Ганс догонял нас, неся в руках свои убогие шмотки.

– Пошел в жопу, урод! – крикнул ему брат и, сплюнув, пошел дальше.

Крейзи остановился, подождал Ганса и со всего маху двинул ему кулаком в ухо. Ганс упал без единого звука. Мы рассмеялись. Ганс поднялся и, потирая ухо, пошел за нами, соблюдая дистанцию.

Какое-то время он еще пожил у нас в каморе. Загадил ее. Питался лишь бензином и объедками с помоек. Обосрал нам все углы каморки, развел жуткую антисанитарию. Нам пришлось его выгнать. Насупившись, взяв с собой ведро и резиновый шланг, он ушел. Больше мы его не видели. Слышали потом, что обосновался он где-то в центре в подвале. Лежал там целыми днями на сломанной раскладушке, выползая по ночам за бензином. В раскладушке дыра посередине, и Ганс срал, можно сказать, под себя. От горячих труб, сырости и гансовских нечистот в подвале размножились какие-то нереально здоровые слизняки, которые гроздьями висели на стенах, периодически сползая под раскладушку насытиться. Ганс же, говорили, за отсутствием пищи этих самых слизняков ел. Такая вот пищевая цепочка. Позже Ганса посадили. Уже надолго. Он затащил на чердак какую-то пьяненькую малолетку-неформалку и изнасиловал. На рулоне стекловаты изнасиловал, говорили. Суд расценил это как циничное или с особой жестокостью. Ну как-то так. Потом видел кто-то его из сидящих знакомых в «Крестах», живущего под шконкой в рваных чулках. И звали его вроде бы Танька.

V

Когда брат вышел, или, как правильно говорить, откинулся, из спецПТУ, я подарил ему плеер. Эту русского производства механическую коробочку синего цвета на аккумуляторе я выпрашивал у мамы полгода. Не то чтобы он дорого стоил, но у нас и таких денег не было. Как я понял, мама даже копила. Жили мы тогда, честно сказать, не очень. Многие мои одноклассники уже ходили в джинсах, жрали иностранный шоколад и жвачку килограммами. Мне же мама за случайную пятерку в награду покупала маленькую плиточку «Сникерса», которую в Россию присылали иностранные фирмы для рекламы товара, то есть для бесплатной раздачи. Как бы не так! Нашли дураков! Ушлый предприниматель толкал ее за деньги таким, как моя мама.

– Заслужил! – говорила мама, торжественно вручая мне шоколадку.

– Спасибо, мамочка, – говорил я, играя восторг, и целовал довольную маму в щеку.

А придя в свою комнату, смотрел на этот маленький кусочек шоколадного говна и еле сдерживал слезы, жалея свою учительницу-мать. Со злостью, шмыгая носом, жевал я эту приторную гадость. Навсегда «Сникерс» остался для меня сладко-соленым.

Плеер висел у меня над кроватью. Я вбил в стену несколько гвоздей, издырявив обои, пока не нашел шов между кирпичей, и водрузил на них плеер. Теперь, лежа на кровати, я мог слушать музыку и любоваться жужжащей коробкой. Так и висел он там у меня до приезда брата. Мама ввиду «большой ценности» этой ерунды выносить ее из дома запрещала.

Брат принял подарок без эмоций, но обнял. С тех пор гвозди в стене немного раздражали меня, плеер, теперь братовский, пылился в ящике стола. Брат сдул с него пыль и продал, когда у Молля уехали на дачу родители. Несколько человек скидывались на водку. Плеер ушел по приемлемой цене, он домашний был, в отличном состоянии. Я даже коробочку упаковочную от него сохранил. Насобирали они денег на ящик водки, на закуску пошли соленья моллевских родителей. Ну еще приглашенные дамы натащили из своих холодильников всякой снеди по кусочку. Дам звали Таня и Вика. Таня была высокая и безгрудая. Вика маленькая, с толстой жопой и тоже без ярко выраженных выпуклостей сверху. Их называли моментерши. У них была и третья подруга, Жанна, но тогда стала всем в напряг. За год до этой вечеринки она, обдышавшись клея, упала с девятого этажа. Жить осталась. Но даже лучшие подруги от нее отвернулись. Она ходила хромая и с кучей лекарств. У нее были отбиты почки и удалено одно легкое, кажется, левое. Скучно с ней стало, с этой кучерявой, конопатой девчонкой с кривой шеей. К тому же от нее плохо пахло, и дышала она со свистом.

Меня на это мероприятие никто не позвал. Только брат сказал: «Если хочешь, заходи попозже». Собирались они часов в семь. Я, выждав подольше, пришел в десять. Хрипящий Летов с чересчур прибавленным глухим грохотом басов был слышен издалека. В открытом окне, вытянув ноги на улицу, на подоконнике, в солдатской шинели сидел Стас Клык и дышал «Моментом». Из комнаты раздавались вопли. В квартиру я зашел беспрепятственно – входная дверь была гостеприимно распахнута. В коридоре, стоя на коленях в углу, блевала Вика. По обоям лениво сползали плохо пережеванные огурцы. Вика повернула голову в мою сторону и, сплюнув что-то липкое, прошептала: «Господи, как же мне плохо!» – и отерла висящие слюни. Я прошел мимо кухни в комнату. На кухне, на плите, в чугунной сковородке жарилась яичница. Яиц из десяти и со скорлупой. С висящих на веревке над плитой чьих-то мокрых штанов в сковородку капала жидкость непонятного происхождения. Спиной ко мне стоял, видимо, повар и, шатаясь, мочился на пол. В комнате праздник достиг апогея. Посередине, размахивая руками, плясал Дима Шевелев, бывший одноклассник брата. Он бешено вращал головой с закрытыми глазами и бил ногами, не видя того, что находилось вокруг. Уже осыпались стеклянные дверцы серванта, и теперь на осколки стекла падали с полок книги, по которым било безумное копыто Димы. «Па-не-слась!» – орал он, задевая ногой полированный стол. Посуда летела на пол, стопки подпрыгивали под «Поганую молодежь» Летова. За столом на диване, на котором уже спали жопами кверху несколько человек, сидел брат. Одной рукой он хватал где-то у подмышки тощую Таню, которая с закрытыми глазами обвисла уже лицом вниз. В другой руке у брата в пальцах была зажата беломорина, кисловато-сладкий запах выдавал ее содержимое. Брат смотрел, как Дима разрушает комнату, и смеялся.

– О как, братишка! – заметил он меня. – Проходи! Водки хочешь?

Он улыбался и был весел и пьян. В окне все так же невозмутимо на фоне медленно сползающего за дома солнца сидел с пакетом Стас Клык. Брат достал из-под дивана бутылку, налил мне и себе.

– Таня! Та-ня! – он нежно, но настойчиво потряс пьяное, безвольное тело. – Таня! Бля! Водку будешь?

Он спросил это уж как-то совсем весело. Я, конечно, понимал причину его веселья, вон она – в пальцах зажата, но мне происходящее вокруг смешным не казалось. А даже наоборот, гадким. Таня что-то промычала и пустила слюну.

– Ну как хочешь. – Он потрепал ее свалявшуюся гидроперированную солому волос. – А мы с братишкой выпьем!

Он пододвинул мне тарелку с кучкой какого-то салата на одном краю и парочкой окурков на другом – закусывай, мол, братишка! Мы выпили, салату я предпочел мутный рассол из трехлитровой банки, хотя и в нем, принятый мною за перец, плавал табачный пепел. Брат заметил мое нежелание закусывать чем бог послал.

– Подожди, братишка, сейчас яичница будет, там должны готовить! – кричал мне брат сквозь Летова.

Я вспомнил штаны над плитой и повара, выпитая водка подпрыгнула к выходу. Кончилась кассета, отплевался хриплый Егор. Обессиленный, вспотевший Дима, как в траву или в воду, раскинув руки в стороны, спиной рухнул на спящих. Пьяные недовольно заколыхались. Дима рыгнул и отрубился. В этой пьяной тишине было слышно лишь бурчание спящих глоток.

– А где Молль-то? – спросил я, устав от нетрезвой тишины.

Брат оторвался от созерцания окурков на столе и рассмеялся:

– Вон он, дура, за диваном! Жадная сволочь, еще до прихода гостей в одно жало пол-литра грохнул!

Я привстал и заглянул за диван. Молль, зарывшись лицом в пыль угла, тяжелым дыханием тревожил чью-то паутину, на красную рожу налип мусор. Я рассмеялся.

– Слушай, брат, а кто в родительскую спальню дверь сломал? – вспомнил я щепки под дверью.

Брат опять засмеялся:

– Это Челентано какую-то шалаву уединяться потащил!

Челентано был здоровенный дворовый гопник в спортивном костюме и всегда пьяный. Похож он, правда, был больше на молодого Бельмондо – такая же ублюдочная рожа. Почему Челентано? Брат налил еще по одной. Я опять запил рассолом, разболтав предварительно пепел.

– Ну как ты? – спросил меня брат, нежно улыбаясь.

Я пожал плечами, ответить не успел. С подоконника встал Стас Клык. Молча перевернул кассету и сел обратно на подоконник в ту же позу, как будто и не вставал. Начавший орать явно по десятому кругу Летов разбудил всю квартиру. Кто-то завизжал в коридоре, где-то в глубине что-то с грохотом упало. Из пьяного дрема поднимали свои лохматые головы собутыльники брата.

– Привет! – криво улыбнулась мне засохшими губами очнувшаяся безгрудая Таня.

С кровати вскочил Дима и, выпучив глаза, заорал:

– Понеслась! Свин, бля, наливай!

Захохотав дурным горлом, он ударил со всей дури кулаком в середину стола. На пол полетели остатки посуды, а старый советский стол как-то испуганно накренился к стене. Брат, улыбаясь, выставил в ряд неразбитые хрустальные стопки. К столу потянулись нетвердые руки. Дима залил содержимое в рот и грохнул ее, ребристую, об пол. Только Молль от всего этого не очнулся, лишь, что-то бормоча, перевернулся за кроватью в пыли на другой бок. В комнату, шатаясь и держась двумя руками за стену, зашла Вика.

– Водка есть? – спросила громко она.

– До хрена! – ответил Дима и схватил ее за руку для танца.

Вику повело, и она упала. Я видел, как вонзились осколки в ее голые красные коленки. Я решил покинуть это место.

– Брат, я пошел, – крикнул я брату, он не услышал – размазывая по ушам Тани ее слипшиеся волосы, он что-то шептал ей, облизываясь.

Выходя из парадняка, я встретил еще трех персонажей, направлявшихся к гостеприимному Моллю.

– Здорово, подсвинок! – заржали они, это была любимая шутка дворовой гопоты про меня, брата Свиньи.

В руках у каждого по две бутылки портвейна. Темнело. Я оглянулся. Мне в спину смотрел Стас Клык. Я поймал его остекленевший взгляд. Он приставил руку к виску и салютовал мне, не отрывая пакета ото рта. Я кивнул. «Он разложился на плесень и на липовый мед, а перестройка все идет и идет по плану!» – орало на весь двор.

Они пили до полуночи. Приходили и уходили разные люди. В том числе и нехорошие. Кто-то предприимчивый снял с петель и унес в неизвестном направлении добротную входную дверь коричневого дерматина. Пьяный народ выбил почти все стекла. Драка была после исчезновения всей десятияйцевой яичницы. Вместе со скорлупой исчезла. Последняя закусь. Следствие под предводительством моего брата ничего не установило, пока «повара», который больше всех возмущался («Вот суки, только в туалет отошел, прихожу – пусто!») не стошнило в коридоре. Тошнило громко и страшно от дерущих горло скорлупных осколков. Яйцо вывалилось с кровью. «Повара» избили. Кто-то выступил агрессивным адвокатом и тоже был бит и с позором изгнан. За пять минут до приезда милиции проснулся покинутый дамой Челентано, пропустивший все веселье, он молча выпил водки и так же молча вырвал на кухне с корнями петель оконную раму. Вышвырнул ее уже в ночь, в кусты. Милиция задержала всех, кто не успел выпрыгнуть в окно. Пятерых они препроводили в отдел, прихватив со стола только что открытую бутылку водки. В квартире остался спящий хозяин Молль и две подружки, Вика и Таня. Милиционеры оказались джентльменами, женщин в плен не взяли. Они-то, моментерши, и вытащили с утра проснувшегося Молля из петли, которую он соорудил из оторванного кабеля антенны. А что ему оставалось делать после увиденного в утреннем свете? Родители должны были приехать вечером. Он с воем ушел в уборную. Слава богу, что еще вчера сломали крепкую щеколду на ее двери. Девушки могли и не выбить дверь, за которой мучаемый похмельем и виной Молль приладил черный кабель к изогнутой зеленой трубе с горячей водой. Задержанных отпустили к утру, и они застали плачущего Молля и с двух сторон – опухших Таню и Вику уже после неудавшегося суицида. Они пришли опохмеляться, но выпито было все. Всем стало жалко гостеприимного Молля.

– Саша, не ссы, все исправим! – сказал брат, пряча улыбку.

Принесли, сняв с петель, дверь в подвал, кое-как приладили ее к косяку. Она хоть и была меньше и не доставала рассохшейся, провонявшей древесиной ни верха, ни низа, ни с противоположной стороны, «но хоть что-то, Молль!». Молль же старался не смотреть по сторонам и тихо выл. Тем не менее приладили снятую из подъезда раму, кое-где даже стекла вставили. Прибрались. Вынесли щепки. В квартире стало просторно, и даже дышать стало как-то легче. Пока брат руководил реставрацией помещений, Дима Шевелев сходил домой за какими-то глазными каплями.

– Вот! Клевая штука! – достал он из кармана несколько подозрительных бутыльков с потертыми этикетками.

Необычно опохмелиться решили только брат и Молль, которому терять уже было нечего. Вот втроем они и употребили. Сначала чуть-чуть полегчало. Молль даже смог улыбнуться, но через какое-то время повторить это уже не мог. Судорога скомкала сначала лицо, а потом и все остальное. Брат успел дойти до дома, где его выгнуло так, что он стал похож одеревеневшими мышцами на скамейку: хочешь – присаживайся. Сначала меня это рассмешило, но потерянный взгляд и пена изо рта брата напугали. Мама вызвала скорую помощь. Врач оказался пожилым садистом. Насупив брови, но не скрывая улыбочки, он долго допрашивал маму на предмет хронических заболеваний ее сына «ну, по типу эпилепсии». Долго что-то записывал в толстую потрепанную тетрадь, периодически закатывая глаза на потолок, что-то припоминая. Все это время брат, дико вращая глазными яблоками, красными от напряжения, что-то шипел, выплевывая куски слов с хлопьями пены.

– Ну-с! – закончив писать и размяв крючковатые пальцы, доктор приступил к ощупыванию одеревеневших мышц.

– С-у-к-а! – собрались в слово выпавшие изо рта брата буквы.

– Ну, ну! – успокаивающе сказал доктор.

Наконец, нащупавшись всласть, он достал из потертого чемоданчика шприц и ампулу. Брат закатил глаза и застонал. Мама смотрела в окно, прикрыв рот рукой. Инъекция превратила скамейку в тесто, которое растеклось по кровати.

– И все-таки я бы рекомендовал понаблюдаться у невропатолога, – сказал на прощание врач.

Молль мучился до вечера, пока не вернулись родители. Он лежал на кровати в ожидании расправы, покинутый всеми хозяин квартиры. Вздрагивал от каждого звука. Хотелось пить, но не слушалась рука, тянувшаяся за стаканом воды, – уронил. Не шли на кухню ноги. Мать завопила с порога, отец, поставив на пол тяжелые сумки с урожаем, громко выругался матом, Молль заплакал. А вот Дима Шевелев отделался лишь обильной рвотой. Через две недели умер Стас Клык. Вернее, умер-то он через неделю, но еще одну пролежал в подвале на трубах, несущих горячую воду в ванные комнаты девятиэтажного дома. О его смерти дворовым, посещавшим тот же подвал, стало известно почти сразу, но сообщать никто никуда не стал. Не в правилах это было – обращаться с чем-либо к ментам. Иногда даже «здрасьте» менту рассматривалось как донос. Лежал там Стас Клык, расползаясь телом, а подвыпившая гопота таскала к окошку в подвал своих девок пугать, наблюдая, потом хохоча, как те с визгом убегают. Наконец слухи дошли до учителей в ближайшей школе, а потом и до милиции. Отец Клыка не так давно допился до смерти, а мать после кончины супруга впала в глубокую алкогольную тоску. Поэтому опознавать останки выловили моего брата, с которым покойный плотнее всех общался в последнее время, то есть ежедневно токсикоманил в подвалах и на чердаках. Труп раздуло, и оплывшие ткани стерли черты лица. Опознал брат Стаса Клыка только по торчащим из челюсти двум передним зубам. Такие кривые были только у него, за них-то его и прозвали Клыком. Да еще опознал по кускам истлевшей синей болоньевой куртки, которую незадолго до этого мы ему отдали. Брат приехал с опознания со сморщенным лицом.

– От чего он умер-то? – спросил я.

– От «Минутки»! – ответил брат, и его передернуло.

Больше он мне ничего не сказал и ушел в свою комнату, щелкнув засовом.

«Минутка» – это пятновыводитель в тюбиках размером с зубную пасту. Когда выдавливаешь его в пакет, он и выглядит как паста, белая и густая. Через какое-то время «Минутка» превращается в порошок, и вдыхать ее уже трудно – порошок летит в горло и забивает дыхательные пути. Надо высыпать порошок и залить новую порцию. Лицо дышащего тоже страдает от пятновыводителя, оседающего вокруг рта едкой пыльцой, которая вызывает жуткое раздражение в виде маленьких язвочек и зуд. Ходишь как диатезник. Приторный и сладкий до рвоты вкус у этой «Минутки». К ней приходилось каждый раз принюхиваться: вдохнешь несильно и ждешь – вырвет не вырвет. Раз на пятый можно дышать. От «Минутки» шли умопомрачительные галлюцинации, круче, чем от бензина. Стоила она дешевле «Момента». Но если долго на ней зависать, немели руки и отнимались ноги. Один раз мы вытаскивали брата из подвала, и он еще долго лежал кашляя на скамейке, пока смог встать на ноги. Стаса Клыка вытащить было некому – чувак, с которым он употреблял, сам еле вылез из этого подвала ползком, на руках, и потерял у двери сознание. Прохожие вызвали скорую. Чувак впал в кому. А за Клыком никто так и не заглянул. Стас был высоким белокурым добрым парнем. У родителей он практически не жил, там был жуткий синячий притон. Но ему хотелось дома, и он, зная, когда уходит на работу наша мама, приходил из подвалов к нам. По ночам он потрошил машины, краденое сбывал по дешевке кавказцам с рынка. К нам приходил всегда с выпивкой и едой. Мы пили портвейн и ели какие-нибудь пельмени. Потом он отсыпался пару часов и шел обратно в подвал. Его мать пропустила и смерть, и опознание, и похороны, которых и не случилось. Так и закопали где-то без слез, по-тихому, за государственный счет. Мать так и не поняла ничего. Ходила целыми днями и искала по району Стасика, спрашивая у дворовых, не видели ли они его.

– Дык он, тетя Рита, только что вон туда пошел! – говорили ей гопники, хихикая вслед.

Особенно любил шутить, направляя безумную мать то в подвал, то в милицию, один бывший стасовский товарищ, у отца которого был рак. А он, получая в аптеке наркотик, употреблял его сам, вкалывая папе димедрол. Шутил он так над тетей Ритой и громко гоготал. Брат всегда мне говорил, что в 114-м дворе, где жил и умер Стас Клык, все скоты и гребаная гопота. Стас Клык был исключением.

VI

– Нет, брат, ничего не осталось, – сообщил я брату, вернувшись в комнату из кладовки, где у нас хранились соленья в банках и картошка.

– Хреново, – сказал он и задумался.

Действительно, хреново. Только что брат, Чинарик и я доели последний циклодол на ночь и теперь завтрашний день пугал нас неизвестностью. Брат позвонил Верке, но она отказалась дать колес в долг.

– Если денег нет, жрать несите! Жрать хочу! Мяса хочу! – промямлила она всегда заплетающимся языком.

Вера из всех барыг была нам наиболее близка и по месту жительства, и по духу. Ей было около сорока, а может, и около шестидесяти. Разглядеть возраст в этой почти двухметровой здоровенной бабе с сорок пятым размером ноги и рыхлой рожей красного цвета было невозможно. Познакомились мы с ней не так давно, но сразу сдружились. Она стояла тогда на небольшом рынке прямо около метро. Перед ней на железном прилавке в картонной коробке вошкались штук пять грязных, вспотевших котят, которые так усердно чесались и остервенело мяукали, выпучивая глазенки, что было понятно – их одолевают блохи. Вера была в грязном синем платье, обтягивающем все ее жировые складки и огромные груди, важно лежащие на необъятном животе. Платье доходило до колен тонких волосатых ног, обутых в огромные мужские полуботинки без носков. Ноги ее все время подкашивались, и казалось, что она вот-вот рухнет. Как мы потом узнали, так бывает от галоперидола. На ее опухшем лице под большой картофелиной носа, между толстых неровных щек блуждала улыбка умиления. Она, как ей казалось, нежно сбрасывала обратно в коробку цепляющихся тоненькими коготками за борта картонного плена трясущихся котят. А рядом с коробкой на газете лежало несколько лафеток циклодола, тоже на продажу. Они-то нас и заинтересовали. С тех пор мы очень часто с ней встречались. Даже обменялись телефонами. Циклодол у нее был всегда. Мало того что ей самой выписывали какое-то немыслимое количество, у нее еще была большая сеть психически больных, ее знакомых по дурке. Не без помощи Верки больные узнали об интересе молодежи к их лекарствам, осознав также, что лечиться им в принципе бесполезно, а кушать хочется всегда. Верка все-таки лечилась, но преимущественно галоперидолом, который надо употреблять вместе с циклодолом, иначе мозг клинит и ноги, например, подкашиваются. Мы меняли на ее таблетки еду, старые шмотки, преимущественно найденные на помойке, ну и, конечно, покупали. Иногда, когда ее сильно заклинивало и она не могла выйти из дома, мы приходили к ней. Верка встречала нас на лестнице в рваном халате, едва налезавшем на нее. Из дыры на груди торчал жирный кусок желтоватой титьки с синими гематомами от лопнувших сосудов. Она улыбалась, пуская слюну, ее шатало, ноги подгибались каждые три секунды. Из-под опухших век блестели воспаленные зрачки, расплывшиеся на все глазное яблоко. Встретить она могла нас так. «Не вовремя вы пришли, – говорила она, с трудом ворочая губами, – я только что обоссалась!» И действительно, по черным буграм варикоза на ее ногах струйками стекала жидкость.

Из всей нашей компании ей нравился почему-то большеносый Молль. Его единственного она пускала к себе – в провонявшую мочой и кошками однокомнатную квартиру. Однажды, когда мы пришли к ней с двумя килограммами картошки для обмена, она начала торговаться. Нас было четверо, она же предлагала всего лишь двадцать колес. Мы упрашивали ее, врали, обещали, но Верка лишь отрицательно качала головой и обтирала стену парадняка спиной. Ноги толкали ее тело вверх-вниз. Она улыбалась, показывая почти беззубое нутро рта, глаза блестели. Верка смотрела на Молля. Наши доводы кончились, и тут она говорит: «Я могу дать вам целую пачку, если Молль мне вылижет» – и она хлопнула опухшей пятерней себя между ног. Мы заржали. Молль, зажав рот, убежал по лестнице вниз. Потом мы долго издевались над Моллем, когда он угощал нас таблетками.

Брат лежал на диване и, как всегда, что-то записывал в свою толстую тетрадь. Мысли корежили его лицо. Мы с Чином молча ловили глюки, уставившись в черно-белый «Рекорд» с испорченным изображением и без звука. Вечерело. Была осень. За окном моросило. Тихо играла пластинка Мамонова. У нас полтюбика «Момента», и все. Неожиданно брат засмеялся и отложил тетрадь. По его лицу блуждала кривая ухмылка.

– Короче, Вера хочет мяса? Ей будет мясо! Ха-ха! Нужно убить собаку!

Мы засмеялись привычно, как любой его шутке. Но он не шутил. Через полчаса, вооруженные несколькими ремнями и с украденной из холодильника маминой сарделькой, мы вышли во двор. Они появились еще летом, штук пять шустрых щенков. Их подкармливали всем двором, они были доверчивы. Сейчас они подросли и уже бегали поодиночке в разных концах большого двора, каждый сам зарабатывал себе еду. Мы подманили одного, тощего, дали сардельку, почесали за ухом и накинули на шею ремень. Щенок немного поупирался, пока мы тащили его в парадняк.

– Давай в лифт его, к нам на этаж, на лестницу! – руководил брат, возбужденно размахивая руками.

Когда везли в лифте, собака поджала хвост и заскулила. Эта затея мне нравилась все меньше. Убить животное вызвался, конечно, Чин. Гадко улыбаясь, он привязал трясущуюся собаку к перилам балкона на лестнице. По-идиотски хихикая, стал бить ее приготовленным заранее арматурным прутом. Собака, дико воя и плача, умудрялась прятать голову, в которую целился Чинарик. Меня все это начало раздражать, царапало внутри. Я ничего не имел против этой бедной псины. Но брат так решил. Спорить с ним я начну гораздо позже. Чинарик зло ругался на собаку матом, продолжая работать прутом. В один момент для меня, стоящего на другом конце темного балкона, издаваемые двумя животными звуки смешались в один. И казалось мне, что там, в углу, кричит, умирая, какой-то страшный, но несчастный монстр. Я хотел уйти на лестницу, но в этот момент оттуда выглянул брат с пакетом клея в руках.

– Чин, можно потише и побыстрей?! – недовольно кривился он.

– Ах ты, гадина! – заорал Чинарик и начал колотить собаку еще с большим остервенением.

Животное завизжало так пронзительно, что у меня зазвенело в ушах, а идущие под домом прохожие стали, вздрагивая, задирать головы вверх. Я закрыл руками уши. Как-то бешено заколотилось сердце.

– Чин, достал, придурок! – заорал брат.

Оттолкнув его, не выпуская из рук пакета, он сорвал с собаки ремень, схватил ее за загривок и хвост, перекинул через перила и отпустил… Как-то медленно и молча, размахивая лапами, собака полетела вниз. Мы с Чинариком завороженно наблюдали, как она, перевернувшись через голову, с глухим неприятным звуком врезалась в козырек универмага «Все для мужчин» десятью этажами ниже.

– Все! – сказал зло брат и добавил, уходя опять на лестницу. – Идите разделывайте!

– Черт! Сволочь Свинья! – Чинарик отчего-то расстроился, но вряд ли ему было жалко собаку.

Я взял пакет с инструментами, и мы спустились на четвертый этаж, где пролезли через дыру в решетке и попали на козырек универмага, который жители верхних этажей использовали под мусор, не влезающий по габаритам в мусоропровод. Беззастенчиво, но тайком сбрасывали они свои поломанные мебеля с лестничных балконов. Нашу жертву мы нашли между разбитой тумбочкой и огромным паласом. Глаза собаки были широко раскрыты, и в них, помутневших, мелькали огни улицы. Мир продолжал отражаться в ее мертвых глазах. Когда мы подошли ближе, она испуганно покосилась на нас. Но это была лишь игра теней. И не скалилась она зло на нас, просто от удара у нее вывернуло челюсть. Вокруг головы растеклась уже чуть подернутая корочкой большая лужа густой красной крови. Моросил настырно дождь, и казалось, что шерсть у собаки шевелится.

– Давай ее, суку, под балкон затащим, чтоб не капало, – отвлек меня Чинарик.

Я кивнул. Мы взяли ее за лапы и потащили под навес. Она была еще теплая, мягкая жизнью, но уже неприятно тяжелая смертью. Молча достав из пакета кухонные ножи и ножовку, долго не понимали, с чего начать.

– Надо, наверное, шкуру содрать, – задумчиво произнес Чинарик с расширенными зрачками.

Я заглянул ему в лицо, оно было наполовину освещено светом, падающим из окон квартир. И тут он улыбнулся. В освещенную сторону, криво. И в эту половину залезла собака со своим отражением. По выражению его лица, по этому отражению я понял, что сейчас у нас начнутся отходняки. Чинарик громко сглотнул и взял нож. Ткнул труп в брюхо. Нож согнулся, спружинил. Нож был тупой, его незачем и некому было точить.

– Давай, может, голову отрежем, – сказал я, – потом легче будет.

Чинарик кивнул. Я взял ножовку и попытался прорезать шкуру на шее. Ножовка, как и нож, была не острая, много лет никто ею не пользовался. Зубья терлись о мокрую шерсть, об остывающую собаку без всякого результата. Мокрая шерсть запахла собачьей жизнью.

– Чин, натяни шкуру.

Чин натянул, брезгливо дергалась его верхняя губа. Я прорвал тупым полотном кожу. С хлюпающим звуком, как будто разом оторвали от стекла десяток детских резиновых присосок, оторвалась толстая кожа от мяса. Дальше я нудно и долго пилил, кромсал ножовкой шейные хрящи. Медленно текла помертвевшая кровь. Добрался до кости. Раз! Дернулась рука, и этот звук! А дальше как по маслу пошло, как фольговую упаковку прорвал, не разворачивая. Было где зацепиться ножом. Вдвоем срезали шкуру с мяса, с легкостью отделяя от туши. Брюхо вспороли. Кишки вытащили наружу палкой. Меня затошнило. Пилой же отпилили лапы. И все это молча. Лишь Чинарик тихо под нос заикался матом, и все тише и тише шел от собаки утробный пар. Расчленили. Парное мясо сложили в пакеты. Одежда и руки в липкой собачьей крови. Тошнит.

– Ну все! Пойдем отсюда, – кривился Чинарик.

Уходя, я накинул на остатки животного прогнивший палас. «Спи спокойно», – пронеслось в голове. И усмехнулось невесело. Дождь усилился. Пролезли обратно через решетку на лестницу, оставляя на прутьях кровь. На этот раз чужую, собачью.

– Ну как? – встретил нас брат, потирая руки.

– Все нормально, – кривясь и облегченно вздыхая, мы бросили на пол липкие пакеты.

Брат брезгливо поморщился.

– Мамаша дома, сейчас тазик принесу, – сказал он и ушел в ванную.

Переоделись, почистились. Очень противно было, когда я мыл тощие куски мяса, прилипшего к таким же тощим костям. Брат в это время звонил Верке.

– Привет, Верка. Нам тут килограмм пятнадцать парной баранины подогнали, готовь циклодол и деньги! Какое тухлое, сама увидишь – парное!

Я домыл «баранину».

– Сид, сложи в чистые пакеты, – приказал брат, зайдя в ванную, взглянул в зеркало и задержался, подмылив чуть помявшуюся помойку на голове. – И нам еще срежь мяса!

Он был бодр и доволен, все прошло так, как он и задумал. Втюхивать Верке «баранину» брат пошел один. Чинарик отпивался в комнате чифиром. Я отбивал куски мяса и кидал в миску с уксусом. Просто мясо. Обыкновенное мясо. Через час вернулся брат с портвейном и Моллем, которого встретил у метро. Молль жадно щелкал обломками зубов. Четыре бутылки портвейна, или, как мы называли его за отвратительный запах жженой резины и привкус ацетона, клизмовки. Жахнешь стакан, затаив дыхание, чтоб не чувствовать вонь, и все равно всего тебя перетряхивает, течет липкая, предрвотная слюна изо рта, а из глаз слезы. Брат мог взять два пузыря и получше качеством, но клизмовки получалось по ноль семь каждому. К тому же закусью шашлык.

– Сид, сахар есть? Давай леденцы! – брат суетился, глаза его начали выкатываться.

Сухой уже язык терся об уже сухие губы. Сушняк. Уже съел, уже поперло. Закинулись тоже, для начала по пятнашке. Поставили разогреваться в кастрюльке остатки чифира. Брат достал сковороду. Сейчас будет его фирменное блюдо, восточная сладость! Леденцы! Он улыбается и потирает руки. Выдавливаем таблетки из лафеток.

– Брат, сколько? – спрашиваю я.

На секунду он задумывается, дергаясь всем телом и лицом, пританцовывая, заглядывает в кастрюльку с чифиром.

– Давайте пятьдесят! Да, пятьдесят! Пятьдесят точно нормально! – говорит он возбужденно.

Не жалко и пятьдесят. За «баранину» Верка отвалила щедро, хоть и долго и недоверчиво внюхивалась в пакеты с мясом. Давим бутылкой таблетки в порошок, завернув их в газету. Рецепт прост: чифир, сахар, циклодол по вкусу. Тщательно перемешать в однородную массу и аккуратно вылить на разогретую сковородку. Готовить на медленном огне до загустения. Пока брат колдует над десертом, жарю замоченный в уксусе шашлык. Готово! Перемещаемся из кухни в комнату.

– Молль, взрывай! – разрешает брат, и Молль зубами срывает крышку с портвейна.

Посередине комнаты, на скамейке, служащей столом, еще шкворчит на сковородке мясо, на другой остывают почти черные леденцы.

– Ну, давай! – поднимает чайную чашку с портвейном брат.

Чокаемся, заливаем.

– Ох, бля!

– Сука!

– Ёптыть!

Всех передергивает. Закусываем. Вижу, как Чин и Молль с плохими зубами просто глотают, не жуя. Выпитое стимулирует колеса, сразу вставляет. Расширяются и блестят зрачки, растягиваются в глупые ухмылочки рты. Взгляды блуждают по разрисованным стенам. Окружающие предметы приобретают эластичность пластилина и его матовую яркость. В фотографиях на стенах привычно зашевелились герои рок-н-ролла. Вот покачивает членом до колена черно-белый Игги Поп, вот корчат рожи «Секс Пистолз», а у Вишеза опять течет из порванной вены кровь. А рядом все вытягивается и выворачивается, как будто наизнанку, страшное лицо Петра Мамонова. Брат злобно хохочет своим мыслям, что-то говорит, плюясь вокруг сухими хлопьями слюны. А что говорит – непонятно. Мы глупо смеемся до слез неизвестно чему.

– Наливай! – рычит брат.

Морщась, пьем. Гудит и трясется черно-белый «Рекорд», контрастность, зашкаливая, густыми каплями падает с экрана на пол.

– Надо закрыть, заклеить окно! Да! Черной тканью! Сид, у нас есть черная ткань? Надо найти! Хотя бы бумагу! Но только черную! – говорит возбужденно брат, глядя в окно.

– Там и так, Свин, темно! – говорит Молль и ржет.

Чинарик тоже тихонько заливается смехом.

– Там ваши рожи! Морды там ваши! – кричит брат, и его лицо корежит от отвращения.

С трудом нашел замок, он уползал по двери от меня. Прошел, не смотря по сторонам, длинный коридор и заглянул в глазок.

– Кто? – спросил я, не веря своим глазам.

– Наташа.

– Обожди!

Вприпрыжку, смеясь и негодуя, добежал до комнаты.

– Брат, там Парализуха!

– Что?! – У брата чуть глаза не лопнули, и затряслась верхняя губа.

Несколько секунд он размышлял, играя желваками.

– О как! Сама! Тащи эту падаль сюда! – Он засмеялся и спрыгнул с кровати.

– Вовремя, вовремя! – заерзал, потирая руки, Молль.

Я вышел в коридор и впустил Парализуху.

– А Андрей дома? – спросила она, испуганно переступая порог.

– Дома, дома. Иди, – я слегка подтолкнул ее в спину.

Когда она зашла в комнату, мы все зло засмеялись. Внешний вид ее был нелеп: больничный халат размера на два больше ее тщедушного, почти детского тельца, из-под халата торчали тощие кривые ноги в детских коричневых колготах. Больничные тапочки Парализуха сняла в коридоре, и стали видны дырки на пятках и пальцах.

– Здравствуй, Андрей! – заискивающе улыбнулась она и сняла со своей куриной шеи рваный красный шарф.

– Здравствуй, Наташенька! – сказал очень ласково брат. – Как дела? Откуда ты к нам такая? – изображая сочувствие, он вытянул губы и картинно сложил руки, как для католической молитвы.

– Я из больницы сбежала, – лепетала Парализуха, униженно улыбаясь.

– Сука, тварь! – зашипел Молль, скрипя обломками зубов.

– Ну что ты, Саша! Как можно, смотри, Наташенька замерзла и голодная, наверное, – глумился брат. – Сид, налей Наташеньке вина. И мяса дай. Присаживайся, Наташенька.

Парализуха попыталась пройти от порога к кровати.

– Там садись, сука! – преградил ей дорогу Молль.

Она дернулась обратно к двери, взглянув умоляюще противно на брата.

– Садись там, Наташенька, на пол! – уже не кривляясь, сказал брат.

Я налил в кружку клизмовки и насадил на вилку кусок мяса из сковородки.

– Андрей, я хотела тебе все объяснить, – почти прошептала Парализуха.

– Заткнись, Наташа. Сид, не этого мяса, там на кухне в миске осталось. Вот его для Наташи принеси!

В игру вступил Чин, подойдя к Парализухе, он погладил ее по голове:

– Бедная На-та-ша!

– На помойке стало так чисто, ведь уехала ты! На-та-ша! Ха-ха! – вспомнил, смеясь, брат строчку из Мамонова.

Молль все не мог успокоиться, кривился от злобы:

– Свин, давай ее грохнем!

Брат улыбнулся и промолчал. Парализуха затряслась, по ее щекам потекли слезы. Я принес миску с остатками сырой собачатины. Брат подошел к стоящей на коленях Парализухе, сунул ей в руки кружку с портвейном.

– Пей! – приказал он и взял со скамейки кухонный нож.

– Я… Я не могу, – прошептала Наташа, давясь слезами.

– Пей, сука! – Чинарик схватил ее за грязные свалявшиеся волосы.

Парализуха тихо завыла и, давясь, выпила. Ее чуть не стошнило, но она сдержалась и сглотнула.

– Проблюешься – убью! – предупредил Молль.

– А теперь закуси! – процедил сквозь зубы брат и, подцепив сырой кусок мяса, ткнул им ей в губы.

Парализуху трясло, она хватала ртом воздух, из глаз ручьем текли слезы.

– Я не голодна, – еле слышно прошептала она.

– Жри, сука! – заорал Чин и ударил ее по голове.

Парализуха губами сняла с ножа кусок и попыталась его разжевать, еле справляясь с рвотными спазмами. Чинарик и Молль смеялись, брат же сморщился и отвернулся. На какой-то момент воцарилась тишина, слышно лишь было, как трутся зубы о жесткую, сырую плоть.

– Мне никак, – промямлила Парализуха.

– Не говори с набитым ртом – подавишься! – усмехнулся брат, поигрывая ножом в руках.

– Глотай, тварь! – крикнул Молль и влепил ей затрещину.

Она, вся трясясь, проглотила. Далось ей это ох как нелегко, ее выгнуло дугой, скрутило судорогой. Ей не хватало воздуха. Она позеленела, побледнели даже веснушки, обильно разбросанные по ее глупому лицу. Я подумал, что ее все-таки вырвет. Брат тоже сделал шаг назад. Но Парализуха справилась. Она вытерла слюни и отерла слезы. Кажется, она сама была немного довольна собой, даже улыбнулась.

– Может, еще? – ласково предложил брат.

– Нет, спасибо, Андрей, простите меня, я не виновата!

– Ах ты, гадина! – Молль вскочил с кресла и двинул ногой Наташе в живот.

Парализуха завопила и, упав набок, закрыла руками голову.

– Тихо, Молль, болван! Мать же дома! – остановил его брат.

– А не пора ли нам прогуляться с Наташей на чердак? – предложил он.

Молль злорадно ухмыльнулся.

– Я, кстати, тоже не пустой пришел! – Молль достал из внутренних карманов джинсовой куртки два тюбика «Момента».

Мы обрадовались.

– Пойдем, Наташа, там и поговорим, в чем ты там не виновата, – пригласил брат.

А она все-таки была виновата. Наташа получила свою кличку еще лет в двенадцать, после того как папаша-алкоголик изнасиловал ее в пьяном угаре, она стала как-то странно ходить, все время раскачиваясь и обняв себя руками. При малейшем резком взмахе чьей-либо руки ее начинало трясти, что очень веселило дворовых малолеток. Жила она в 114-м доме по Гражданскому проспекту. Двор этот был постоянной тусовкой гопников микрорайона. Все, начиная с пятнадцати лет, лишались девственности с Наташей Парализухой. Потом гопники чуть подросли, Наташа опустилась ниже. Теперь над ней просто издевались, заставляя делать всякую грязь под гогот в подвале. Она была влюблена в одного из них, высокого рыжего юношу по кличке Гусь. Слушалась только его, он-то и распоряжался весельем. Потом Парализуха опустилась совсем и залетела черт знает от кого, от коллективного черта залетела. Не доносив, родила дочурку, которая благополучно прижилась в алкогольной квартире. Папа к тому времени уже помер в пьяном сне. Мама же, хоть тоже сильно пила и водила к себе мужиков, во внучке души не чаяла. А к ругани и пьяным скандалам дочурка привыкла быстро, решив, наверное, что вот он, мир, такой и есть. Наташа и до этого не была красавицей, а тут совсем подурнела. Вчерашние дворовые любовники, искавшие когда-то ее губы в темноте подвалов и чердаков, отвернулись от нее. Оклемавшись после родов, Наташа вернулась к себе во двор и не нашла ни одного, кто бы с ней хотя бы поздоровался. Она пошла по рукам совсем уже спившихся персонажей старшего поколения. Подолгу за мелкий прайс и портвейн минетила их полуживых по кустам. Тем и жила. Часто ей негде было ночевать, квартира, бывало, набивалась под завязку большими компаниями все еще любвеобильной мамы. И так получилось, что друзьями Наташе стали мы. Привел ее к нам домой пьяный Молль. Она тоже была пьяна, у нее были три бутылки портвейна и колбаса. У нас не было ничего, и мы, залив брезгливость «Агдамом», приняли Наташу Парализуху. Увидев нас вместе, с нами также перестали здороваться многие из гоп-тусовки 114-го дома. Брезгливо кривясь при встрече, они отворачивались. Нам было плевать на это, никаких половых дел у нас с Парализухой не было, и брат орал им вслед, особенно если те были с девками:

– Здорово! Как жизнь? Че не здороваешься? От Наташки Парализухи тебе привет большой!

Мы смеялись и шли дальше. Мы всегда недолюбливали гопников, а их тусовку пренебрежительно называли бомжатником. Наташа приносила нам по утрам недопитый алкоголь с маминых ночных пати, иногда тырила из карманов спящих ловеласов деньги. Мы пили и закусывали, а она, жирно намазав губы красной помадой, картавила нам:

– Ну ладно, я пошла хаботать. Вечехом пхиду.

– Пока, Наташа. Удачи! – говорили мы.

Куда она ходит «хаботать», мы знали, но с ней не обсуждали – пусть думает, что мы думаем, что она где-то работает. Мы принимали от нее бухло и деньги, и нам было все равно, от кого и за что она их получила. Только когда она приносила открытую бутылку, мы из нее не пили. Вечером она приходила обычно пьяная, ложилась в комнате на коврик у двери, накрывшись курткой, и тихо дрыхла, свернувшись животинкой. В общем, места занимала, как кошка. И вот когда она пропала, мы и забыли про нее, как забывают о сбежавшей кошке. Но однажды утром раздался телефонный звонок. Попросили брата. После разговора, швырнув трубку, он долго ругался матом. Звонили из кожвендиспансера: Наталья такая-то назвала вас как одного из своих сожителей, у нее сифилис, вы обязаны явиться завтра с паспортом для прохождения медосмотра и сдачи анализов. В ответ на ругательства брата предупредили, что в случае неявки он будет доставлен сотрудниками милиции принудительно. Тогда с этим было строго. Аналогичный звонок поступил и Моллю. Меня эта участь миновала. Не любила она меня, что ли, или всерьез не воспринимала? Назавтра брат никуда не пошел. А вечером пришел участковый и с глумливой брезгливостью стал угрожать приводом и сутками ареста. На прощание смерил брата взглядом и, мерзко улыбнувшись, покачал головой. Закрыв дверь, брат заходил по квартире, размахивая руками.

– Сука! Блять! Убью гадину! – орал он.

Потом съел циклодола и, успокоившись, стал готовиться к походу в диспансер.

– Хоть и венерология, но учреждение! – говорил он, ставя на голове мылом помойку.

– Пусть болваны врубятся, что я физиологически не могу иметь отношения к этому дерьму! – шептал он себе под нос, зашивая дырку между ног на своих черных зауженных штанах.

– Суки, гниды! – шипел он, исколов иголкой пальцы. – Клопье! Твари! Мразь! Гнида! – брызгал он слюной на свой альбом, где, съев еще колес и запив чифиром, рисовал ручкой и карандашом огромный в складку член с лиловой головкой.

Дождавшись утра, разъяренный, с плотно сжатыми губами и с черными кругами вокруг выпученных глаз от бессонной ночи, он отправился в диспансер. Как на бой ушел. За час до открытия он был уже там. Шлялся вокруг.

– Гниды, клопье! – шипел в утро.

Войдя в кабинет первым посетителем, сходу заорал. Его осадили. Анализы взяли безучастно. А он им все объяснить пытался: вы что мол, суки, возомнили, вы гадину эту видели? Как вы придумать такое могли, что вот он, я, с ней сожитель?! Осмотрели и отпустили. Плевать они хотели. И не то чтобы не поверили, просто работа.

Пришел домой злой, жалуясь на боль в члене от стеклянной трубки, которую в него пихали для анализа. К вечеру успокоился. Молль же и после посещения участковым не пошел, и его действительно доставили туда нарядом. Если что найдут, сказали, позвонят. Естественно, не позвонили. Вот так вот Парализуха черной неблагодарностью отплатила за приют и дружбу. Так брат ей и сказал: «Черной, Наташа, черной!»

Стоим на чердаке перед «клубом». Под ногами обгоревшие обломки натащенной нами с помойки мебели. До сих пор воняет гарью. «Клубом» мы называли лифтерскую в нашем парадняке. Искусно расписал стены брат. Главная надпись огромными белыми буквами «Выпусти Зверя!!!». Пляшущие в безумном танце по всем стенам и заползающие на потолок большущие черные человечки с черными кляксами вместо лиц. Белые кресты «Храма юной души». И очень убедителен весь остальной фон: жирные, перемешавшиеся в грязную радугу потеки акварельной краски. Это уже я под брата фон создавал. Два дивана, какой-никакой, но стол из деревянного ящика. Проигрыватель «Юность». На всякий случай радиола «Океан», по которой еще тринадцатилетним слушал Севу Новгородцева по «Би-би-си» брат. Мне одиннадцать было, я тоже слушал. В общем, уютно там было, у нас в «клубе». Специально для его посещений брат завел себе и других заставил сделать специальные клубные костюмы. В стиле, как он говорил, киберпанка: кожа и кожзам, джинса и много заклепок, портупеи из ремней. Брат очень серьезно относился к костюмам, мог и не пустить, пока не переоденешься. Сам же перед каждым походом в «клуб» постоянно что-то менял в своем прикиде или добавлял детали, все усложняя и усложняя модель. У меня же костюм выглядел просто: джинсовая куртка, на нее кожаная безрукавка (вернее, потертая куртка, найденная на помойке, с оторванными рукавами), широченные джинсы-трубы, обшитые со всех сторон разноцветным дерматином, срезанным с обшивки дверей разных квартир. Зачастую мы зависали в «клубе» по несколько суток. Но сейчас все в прошлом. Неделю или две тому назад в «клубе» перегорела лампочка, зажгли свечу. На улице был сильный ветер, ужасно выл под нами лифт. Неожиданно замолчало радио. Сквозняком несколько раз задувало свечку. Как-то страшно и холодно сделалось в темноте. Только шуршание пакетов и запах бензина.

– Разожгите костер кто-нибудь! – прервал неприятную тишину брат.

Запалили бумагу, щепки какие-то положили, бензинчику ливанули. Костер разрастался, всем понравилось. Стали подкладывать деревяхи: мебели в пьяном и наркотическом угаре мы ломали много, так что дров хватало. Пламя ветром гнуло в разные стороны, кидая наши тени на размалеванные стены. Опять неожиданно ожил какой-то визгливой песнью «Океан». Мы пошли, пританцовывая вокруг огня, за нами потянулись человечки, соскочив со стен. «Бум-бум-пам! Я твоя!» – орал женский голос. В какой-то момент в костре что-то вспыхнуло громко, озарив все пространство. Я увидел перекошенные в безумном восторге лица с выпученными глазами. Загорелся пропитанный бензином диван. Лифтерская заполнялась дымом. Занялся огнем и второй диван. Мы не могли оторваться от этого зрелища. Дышать стало невозможно. Мы легли на пол, не отрывая глаз от огненной пляски, а ртов – от пакетов с бензином. И только когда запылало все вокруг, а мы стали задыхаться, брат крикнул: «Уходим!» Когда последний из нас, кашляя, выскакивал из «клуба», там взорвалась банка с бензином, лизнув огнем спину бежавшего. Пожарных мы ждать не стали.

– Что, холодно? – язвительно спрашивает Чинарик Парализуху и бьет ее кулаком в ухо. – Щас мы тебя согреем!

Молль смеется и макает засохшую кисть в банку с масляной зеленой краской. Парализуха стоит молча и сильно дрожит. Она голая, и вся ее спина уже изгажена краской. Помещение перед сгоревшим «клубом» небольшое, вытянутое и темное. Лишь немного света пробивается с улицы в узкие окна-щели, похожие на амбразуры. В них же дует со свистом холодный ветер. Я стою у одной амбразуры и, стараясь не смотреть на Парализуху, на ее корявое тело, галлюцинирую на огни проспекта. Брат сидит на железной лестнице в три ступени, ведущей в сгоревший клуб. Хлопает на ветру полуобгоревшая дверь. Парализуха громко шмыгает носом.

– Утри сопли, сука! – шипит Молль.

Периодически они с Чином отвлекаются на глюки, и Парализуха с гадкой покорностью молча ждет продолжения издевательств. Брат ушел в себя, прикрыв ладонью глаза, но, когда его взгляд случайно падает на Парализуху, он брезгливо морщится. Измазав все ее тело краской, Чин с Моллем не знают, что бы еще придумать. И когда Чин заставляет встать ее на колени и облизывать ему ботинки, я ухожу на лестницу. Оттуда сквозь мрачные видения я слышу, как дико орет два раза Парализуха. Чуть позже Чин с Моллем проводят ее мимо меня, толкая в спину.

– Быстрее, тварь!

Парализуха кутается в халат и уже не дрожит, ее просто колотит. Я замечаю, что у нее сожжены волосы на голове. Когда они хлопают дверью этажом ниже, я возвращаюсь к брату. Он все так же сидит на ступенях, уткнувшись в пакет.

– Че она так орала? – спрашиваю я.

Брат открывает глаза и смотрит на меня, но мимо. Молчит несколько секунд, а потом отвечает медленно и тихо, растягивая слова и глядя куда-то в пустоту:

– Они ее в окно за ноги свешивали, чуть не уронили. Болваны.

– А щас куда потащили?

– Она предложила продать ее черножопым, сказала, что знает каким. – Он опять усмехается и делает пару вдохов из пакета, проводит рукой по лицу. – Они поверили. Идиоты. Я не останавливал, пусть.

Брат закрывает глаза и снова утыкается в пакет.

По дороге к метро Парализуха сбежала. Больше мы ее никогда не видели. Через несколько дней позвонила Верка:

– Экие вы бляди, мясо мне собачье подсунули!

– Верка, ты че, рехнулась – парная баранина!

– Это вы бараны, шкуры куски оставили! Собачьей! Пока не вернете деньги, ни хуя не получите!

– Тогда возвращай мясо!

– Хуй вам! Я его уже почти сожрала! – и бросила трубку.

VII

– Тут вот парнишка приходил, подписей собрал немерено, проверять стали – липа! Полная липа! Так пришлось парнишке объяснять, что к чему! – сказал человек с очень круглым лицом, поигрывая резиновой дубинкой, и улыбнулся, как будто извиняясь.

Белесые брови при этом вздернулись вверх. Лицо его было добрым, как у Винни Пуха из советского мультфильма, но вот маленькие, пронзительно злые глаза подсказывали, что человек не шутит. К тому же сидящий за письменным столом тощий парень с чуть вылезшей щетинкой над верхней губой как-то безумно выпучил глаза и очень неприятно хохотнул, отвлекшись от проверки наших подписных листов.

– У нас все честно, – спокойно сказал брат и почесал кулак, он сидел напротив человека с дубинкой.

– Надеюсь! – сказал человек, согнув двумя руками дубинку в дугу, и опять его бровки, словно извиняясь, подскочили домиком.

Брат и человек встретились глазами и несколько секунд, не моргая, изучали друг друга. Первым отвел взгляд толстый человек.

– Ну что, Слава, все в порядке? – спросил он тощего паренька.

– Да вроде да, Аркадий Саныч, – ответил тот, пригладив зализанные назад волосы и поправив черный галстук на черной рубашке.

– Ну что ж, – немного разочарованно сказал толстый Аркадий Саныч, положил дубинку на стол и хлопнул своими короткими руками по толстым ляжкам. – Расплачивайся с ребятами, Слава.

Мы с Моллем, стоявшие около двери, переглянулись, улыбнулись и схватились нетерпеливо за лямки двух огромных рюкзаков. Хотелось побыстрее покинуть это полуподвальное помещение с низким потолком, на обшарпанных стенах которого висели еще несколько дубинок, медвежья шкура и огромный имперский триколор с надписью «НРРП» посередине. Слава сложил листы с подписями в папку, завязал тесемки. Потом открыл ящик стола и стал неторопливо выкладывать оттуда на стол деньги по одной купюре. Повисла пауза. Мы втроем смотрели на стол. Аркадий Саныч рассматривал нас.

– А че, ребята, может, в партию к нам вступите? Подстрижетесь, – он взглянул на помойку брата. – Помоетесь. У нас партия настоящих русских парней, таких, как вы. А?

Он свернул губы в трубочку, как будто хотел нас поцеловать.

– Все! Вот ваши деньги! – сказал Слава и двумя руками передал куцую пачку мятых купюр брату.

– Мы подумаем, – сказал брат и небрежно запихнул деньги в карман.

– Вот визитка моя, если надумаете, звоните, – Аркадий Саныч встал и протянул каждому из нас по прямоугольнику картона, на котором был нарисован черно-золотой орел, ниже написано «Аркадий Александрович Белов. Председатель», еще ниже номер телефона.

– Счастливо, пацаны! – взмахнул на прощание бровями толстяк.

– До свидания, – сказали мы и вышли на улицу.

Была ранняя весна. Снег почти сошел, оставаясь грязной засохшей рвотой в самых темных углах. Ветер гонял песок и мусор между мокрых домов. Слабое, бледное после зимы солнце с трудом размораживало трехмесячные разноцветные накопления собачьих экскрементов. Утро.

– Ну, что я говорил? Все нормально, – ухмыляется самодовольно брат.

Мы с Моллем киваем немного виновато. Мы ведь до конца не верили, сомневались, что нам выдадут всю сумму.

– Все хоть заплатили? – спрашивает все-таки Молль.

– Как договаривались! – важно отвечает брат.

Мы торопимся. Мы едем в поход. У нас много дел.

Эту работу нашел, конечно же, брат. Увидел объявление на столбе. Их тогда множество было, приближались выборы, но этой бумажкой обещали больше, чем у других. Брат съездил по адресу в этот предвыборный штаб, взял листовки про кандидата и чистые бланки для сбора подписей. Мы не поверили в эту затею.

– Ходить по квартирам? Свин, это ботва какая-то! – скалился Молль.

Я его тоже молчаливо поддерживал. Брат наорал на нас и пошел один. Через три дня он съездил опять в штаб, и вечером мы наблюдали, глотая слюни, как он пьет портвейн и ест таблетки. Надменно, ох, как надменно выдавил он нам из лафетки по пять колес, а как морщился снисходительно, наливая запить по полстакана портвейна. На следующий день мы пошли втроем. Кандидат на листовках выглядел неприятно: толстый дядька с прищуренным глазом, вторым подбородком (как ни тянул он вверх первый, второй все равно предательски свисал вниз), с залысинами и усами, по фамилии Сабор. Бывший мент, член НРРП с такого-то года, владелец двух охранных агентств. Ну еще там учился, родился, женился, воевал, награжден, имеет детей. Неприятный тип. Идти по квартирам было страшновато и неприятно, непривычно. Брат тоже не испытывал особой любви к людям, поэтому для большей смелости мы купили две жестяные банки водки «Блэк Дэд» с нарисованным черепом в цилиндре на черном фоне. Банки были по двести пятьдесят граммов. Водка была поганая, и ее продажу запретили. Распродавая остатки, еще одну банку давали в подарок. Выпив водки во дворе, мы пошли в пятиэтажки. Брат в одну парадную, мы с Моллем вдвоем в другую. Поднимаешься на пятый этаж и вниз, в каждую квартиру. Несмотря на выпитое, все равно было страшновато, и мы толкали друг друга локтями.

– Давай ты говорить будешь!

– Нет, давай ты!

На наше удивление, на нас не орали и не посылали подальше, как обычно при контакте с обывателя-ми на улице. Дело пошло весело. Люди в хрущевках оказались в основном добродушные. Многие даже не интересовались личностью кандидата и молча тащили паспорта. За вечер только один хам попался. Рыхлый тюфяк с толстенными диоптриями на носу, отчего казалось, что у него вместо глаз рты. Долго читал с ухмылочкой листовку, задавал вопросы, мы, как могли, отвечали. Потом вернул листовку резким жестом.

– Да от вас, кажется, амбре! Это неуважение ко мне, я не подпишусь за вашего кандидата! – и гордо поправил свои рты в диоптриях.

– Козел! – возмутился Молль.

– Что?! – взвизгнул тюфяк. – Я сейчас милицию вызову!

Молль еще что-то хотел сказать, но я утащил его на другой этаж.

– Сид, надо было его грохнуть! – возмущался он.

Брат, конечно, собрал больше, чем мы, но я был доволен, нам даже понравилось. К тому же под конец мы попали в квартиру к студентам. Они сразу пригласили нас к столу, на кухню. Он был бородач в тельняшке. Она – худенькая, с хвостом волос на голове и в круглых очках. По коридору на трехколесном велике передвигался карапуз в одной испачканной кашей майке.

– Подрабатываете? Молодцы! – похвалил он нас, расставляя на столе чашки.

Она улыбалась, на ее щеках появлялись ямочки, и меня это напрягало. Молль тоже чувствовал себя не в своей тарелке – прятал под табурет вонючие ноги в рваных носках.

– Учитесь? Студенты? – спросил он добродушно, подвигая к нам куски домашнего пирога с картошкой.

– Учимся, – ответил я.

– Какой универ? – спросила звонким колокольчиком она и опять улыбнулась.

«Что она все время лыбится?!» – подумал я и переглянулся с Моллем.

– ПТУ, – ответил Молль.

– Тоже ничего! – теперь переглянулись они.

Мы поели, выпили чаю с сахаром.

– Светик, принеси паспорта, пожалуйста.

В следующей квартире тоже было весело.

– Да господи! Куда ты паспорта-то запихал, дурень! – беззлобно ругалась необъятная бабуля в рваном халате, копаясь в ящиках потертого серванта без одной стеклянной дверцы.

– Сама ты их куда-то сунула, – отвечал ей сухонький старичок, сидящий на стуле в одних трусах с забинтованной от лодыжки до колена ногой, и, покрутив пальцем у виска, подмигнул нам озорно. – Вот так и живем, да, хуже, конечно, стало, но, может, этот ваш поможет, – говорил он задумчиво, поглаживая ладонью без одного пальца потрескавшуюся поверхность круглого стола.

– Нашла. Ух, черт, куда засунул-то!

Когда он ставил подпись, руки у него тряслись, с трудом он сумел попасть ручкой в квадратик.

– Ох-хо-хо. Вы уж там скажите ему, – она кивнула на лежащую на столе листовку, – чтоб помог, все так дорого стало, а пенсии у нас маленькие. Ох-хо-хо.

Она тяжело провела рукой по лицу, задержавшись на отвислой щеке.

– Может, поможет, – прошептала она куда-то в угол.

В углу стояли костыли. Пахло лекарствами и мочой.

– Поможет, поможет! Всем, кто подписался, он поможет! – сказал Молль и подмигнул мне.

Он явно глумился. Потом подписала она, нависнув над столом.

– Ох, ребята, я такую жизнь прожил, рассказать вам, не поверите, – старичок криво улыбнулся полу-беззубым ртом.

– Ой, ладно, хватит, заткнись уже! – скривилась бабуля.

Мы собрали бумажки и попрощались. Старичок не ответил, расширенными глазами уставившись в пол.

– Ребятки, а как фамилия, за кого голосовать-то? – окликнула она нас на лестнице, уже почти закрыв дверь с торчащим из-под рваной обивки желтым поролоном.

– Сабор, – крикнул я.

– Надо записать, – сказала она себе и захлопнула со скрипом дверь.

– Ну и вонища у этих трупов! – скривился Молль.

А я почему-то первый раз в жизни испытал к старикашкам жалость, а не отвращение.

Мы звоним в обшарпанную дверь с пятью отпечатками предыдущих замков. Нынешний приделан кое-как. Один шуруп разболтался так, что, когда с той стороны стали открывать, шуруп задергался в экстазе, но так и не освободился, не вырвался. В дверном проеме в клубах кислого воздуха в синих трениках с отвислыми коленками и в грязной белой майке босиком стояло обильно волосатое чудовище со сросшимися бровями. В темноте коридора его глаза светились. Горбатый нос и грива свалявшейся шерсти на голове. Оно молчало.

– Здравствуйте, мы собираем подписи за кандидата в депутаты от вашего округа Сабора. Вы готовы подписать? – сказал я скороговоркой.

Оно кивнуло и потянулось к листкам.

– Нужен паспорт, – сказал Молль.

Чудовище кивнуло и показало волосатой рукой в комнату, как бы приглашая нас внутрь. Комната метров двадцать. Одна створка оконной рамы затянута полиэтиленовой пленкой. При дневном свете чудовище выглядело чучелом, шерсть покрывала его кусками, как будто приклеенная, а местами оторванная. Дождавшись, когда мы зайдем, чучело исчезло в боковой двери. Мы огляделись. Вдоль стен стояла старая советская мебель, но вида такого, как будто ее разломали, а потом пьяный мастер собрал ее вновь. Обои на стенах были как в спальне моей мамы и все в следах глубоких длинных царапин, как если бы тут играл тигр. И мебель, и стены были увешаны в большом количестве порнопостерами. Некоторые из дешевых тогдашних изданий, но некоторые удивили меня (и даже заставили завидовать) своей натуральностью и развратной откровенностью. Стопки наших и иностранных порножурналов лежали везде: в заляпанных стеклянных внутренностях серванта, на грязном рваном диване, на замызганном табурете посередине комнаты.

– Ни хера себе! – впечатлился, ухмыльнувшись, Молль.

Я тоже хмыкнул. Если бы мы были поодиночке, я думаю, что каждый из нас двоих притырил бы глянцевое издание с заграничными сочными тетками. Они глядели на нас изо всех углов своими распахнутыми женскими внутренностями. А там, за маленькой дверцей без ручки, чучело что-то громко бормотало, со злостью двигая какие-то предметы. Наконец оно вышло оттуда. Вид оно имело возбужденный, в клочковатой бороде, покрывающей почти всю рожу, было много мелкого мусора. Глаза выкатились, от натуги капилляров они блестели красным. Он протянул паспорт. Документ был покалечен. Он явно пережил пожар. Обложка сгорела почти полностью, уголки страниц тоже пострадали. Потом его, наверное, спасали водой. Листочки с советским гербом покорежились, буквы от ужаса растеклись чернильными кляксами. Но Ф.И.О. прочитать было можно. Владимир Наумович Фрадкин – так звали этого человека. Пока мы переписывали его данные, он начал проявлять беспокойство, он мотал головой, поднимал с размахом руки вверх и утробно хрипел.

– Владимир Наумович, распишитесь, пожалуйста, – предложил я, закончив заполнение бланка.

Он выхватил у меня ручку, тихо завыл и поставил резко и размашисто великолепную закорючку. И тут же стал напирать на нас, выдавливая в коридор. Я еле успел собрать листы. Лицо его дергалось. И тут я заметил, что у него началась эрекция, треники натянуло каким-то невероятным размером. Мы выскочили на лестницу. Захлопывая за нами дверь, он одной рукой уже залез в штаны.

– Офигеть! Офигеть! – Молль явно был удивлен.

– Да уж! – У меня тоже не было слов.

Чем дольше мы занимались сбором подписей, тем удивительнее становилось для меня разделение вроде бы одних и тех же людей. Если те, на улице, как были врагами, так и остались, то эти, в своих квартирах, пускающие нас в свое личное пространство, казались мне чуть ли не семьей. Корявой, но семьей. И вот я уже чиню дверной звонок двум теткам, пожилой и чуть пожилой.

– Вот хорошо, а то мужиков-то у нас нет, – говорит пожилая и чешет бок через халат.

Чуть пожилая лет сорока, наверное, хотя у русской женщины трудно определить возраст. Все зависит от условий содержания. Может, ей тридцать и она плохо сохранилась, а может, сорок пять, тогда ничего. Она стоит, прислонившись к косяку, то и дело поправляя помятую в подушках прическу и теребя на крупной груди пуговицу халата.

– А мы спали, вы стучите, а нам и не слышно! – говорит она, улыбаясь и облизывая губы.

Звонок предложил починить я.

– Вот и хорошо, вы нам звонок, а мы вам подписи! – говорит чуть пожилая и как-то странно звучит ее это «под-пи-и-си-и».

– Мама, несите же паспорта! – говорит она как-то надрывно, когда я заканчиваю.

Еще я за подпись отжимал соседским топором захлопнувшуюся дверь, за нее же, за подпись, выносил старушке мусор. За забытые в замке ключи получал ее. А однажды, войдя с Моллем в открытую квартиру и не найдя хозяев, украл половину немного подкисшего арбуза, а Молль пластмассовую игрушку, пружинку, – больше там и брать было нечего.

Шли как-то втроем по одной парадной. На этаже обычно четыре квартиры. Теперь для ускорения процесса мы звонили во все двери сразу, чтобы втюхивать им Сабора скопом. Наши с Моллем двери долго шебуршались изнутри, а брату открыли сразу. На пороге – молодой парень под два метра ростом в спортивном костюме «Адидас». Стрижка короткая, поломанный нос и кулаки, такие, блин, огромные кулаки, висящие гирями на длинных руках.

– Здравствуйте, – сказал брат, ну и, как обычно, кандидат, ля-ля-ля.

Тот выслушал.

– Заходи.

Брат зашел, дверь захлопнулась. Мы дошли уже до первого этажа, а брата все не было. Мы поднялись к квартире. Прислушались, прислонив уши к двери. Где-то глубоко внутри слышался тихий гул голосов. Я подергал ручку – заперто. Дверь была внушительная, железная, отличная от других в этом парадняке, хлипких.

– Короче, щас позвоню, если не откроют, пойдем к ментам, – сказал я.

Молль кивнул. В этот момент заклацали железными языками многочисленные замки и дверь открылась. На пороге брат, за ним тот парень.

– Ну ладно, удачи. Не обессудь, братва решила, – сказал он добродушно.

Брат кивнул.

– Свин, что за хрень? – спросил Молль.

Брат ухмыльнулся и приложил указательный палец к губам.

– Короче, это реально кино! – сказал он, когда мы вышли на улицу. – Захожу в комнату, сидят за столом еще четыре детины, такие же мордовороты, один другого шире, все в адидасах и с цепями на шеях, бритые. На столе водка. Этот им говорит, вот, мол, за кандидата подписи собирает, и к столу меня подталкивает. А они меня так разглядывать стали, я подумал: сейчас из меня закуску делать будут. Ха-ха! Я им листовку дал, они ее по кругу пустили. Сидят в тишине, листовку изучают. Пока все не прочитали, молчали. Потом тот, который дверь открыл, в натуре серьезно спрашивает этих: ну че, мол, думаете. Эти, бля, замычали, головами закачали и водку по стаканам разлили, мне тоже полстакана – выпей пока. Грохнули и давай тереть, вы бы их видели!

Брат захлебнулся смехом. Отдышавшись, он продолжил:

– Один говорит: мент! Другой возражает: бывший. А тот: бывших, бля буду, не бывает! И четки давай с остервенением между пальцами ломать! Ха-ха! Спорили долго, серьезно, все в том же духе – вот ведь, за русских, а то чурбаны в натуре оборзели!

Все это брат рассказывал в лицах, то и дело выпучивая глаза и надувая щеки.

– «Ментовская разводка это, вместе мы, одной крови!» – «Ты че, смотри, воевал он!» – самый здоровый сказал и, ха-ха, татуировку на плече почесал, «ВДВ». Поорали, потом на самого маленького уставились, он у них вроде старшего, что ли.

– В смысле самого маленького? – спросил я.

– Ну меньше всех, на полголовы выше тебя! Ха-ха! Он такую рожу скорчил, что я чуть в голос не заржал! Листовку гадливо в руках повертел и выдавил сквозь зубы: западло! Ха-ха! Ну и заткнулись все, водки еще мне налили почти стакан, удачи, говорят, свободен!

Мы посмеялись и пошли домой, закончив раньше времени, брат был пьян. Нам недоставало всего несколько подписей до определенной суммы, которую определил брат. На следующий вечер мы быстро и без происшествий их добрали.

– Давайте еще две про запас, – решил брат.

В парадняке как раз оставался необойденным первый этаж. В трех квартирах нам не открыли, в какой-то завыла собака. Зато дверь четвертой открылась, едва палец надавил на розовый пупок звонка, как будто хозяин стоял за дверью. Им оказался небольшого росточка старичок со всклокоченной сединой на голове, обрамляющей гладкую и блестящую лысину. Глаза под очками были полузакрыты и смотрели мимо нас. Когда брат начал свой заученный монолог, старичок приподнял к нему большое оттопыренное ухо с седой щетиной, как у поросят. Он часто закивал круглой головой и заулыбался всем своим лицом, румяным, как яблоко. Потом зачмокал губами, как бы подготавливая рот для выхода слов. Готовился он долго, а потом, скрестив на груди руки, очень быстро заговорил.

– Ох-хо-хо, ребятки, подписывать я ничего не буду, – он даже сделал шаг назад и замотал головой. – Но поговорить мне с вами очень хочется, наболело, накипело и, как говорится, и тэ дэ. Проходите!

Он посторонился, пропуская нас в квартиру.

– Некогда нам болтать! – с холодной вежливостью сказал брат, заметивший, как и мы, что старичок пьяненький. – Пойдем.

Брат кивнул нам, и мы развернулись к выходу.

– Ребятки, я вас вином угощу своим, домашним! – окликнул нас старичок.

Комната, в которую мы еле пробрались сквозь тесный лабиринт из коробок, составленных в коридоре почти до потолка, оказалась очень маленькой. Тем более было удивительным ее убранство. Одну стену полностью занимали книжные стеллажи от пола до потолка, и кое-где было видно, что книги стоят в два ряда, небольшое пространство перед книжными корешками занимали нэцке разных цветов и размеров, остальные стены впритык друг к другу и тоже почти до пола были увешаны иконами разного размера и возраста. На некоторых из них, казалось, и нет ничего, кроме черноты, лишь приглядевшись, можно было различить какие-то лики. Даже по бокам от окна висели святые, занавесок не было, их заменял огромный фикус в эмалированном ведре, стоящий на подоконнике. В углу стояла кровать с железной спинкой и сеткой, на ней куцый матрац. Потертое кресло. В центре небольшой кухонный стол, накрытый куском черного бархата, протертым посередине почти во всю столешницу. Верхнего света не было, комнату освещала настольная лампа.

– Секундочку, ребятки, одну секундочку! – суетился старичок, собирая со стола книги, тетрадки и журналы.

Собрав все это, он сложил стопку в угол на пол к таким же книжным столбикам.

– Садитесь, ребятки, садитесь! – предложил он, вытаскивая из-под стола два табурета с облупившейся краской.

Мы сели. Старичок удалился на кухню. Плотно сжатые в полоску губы и выкатившиеся глаза, бегающие по стенам, красноречиво выдавали ход моллевских мыслей.

– Нет, дурак, вычислят! – прошептал брат и потряс перед носом Молля подписными листами.

Тот скривился и, вздохнув тоскливо, еще раз обшарил комнату жадным взглядом.

– А вот и винцо! – вернувшийся старичок поставил на стол две огромные бутыли с мутной жидкостью внутри.

Мы с Моллем оживились, заерзали на табуретах.

– Щас яблочки помою, щас, ребятки, щас! – он улыбался так, как будто мы были его долгожданными гостями. – А вот и закусочка!

Старичок объявил это торжественно, ставя на стол огромное блюдо с большими краснобокими яблоками. Все это он проделал настолько быстро, что мы и парой фраз не успели перекинуться, как на столе появились четыре тонкостенных стакана с красной и шершавой, как присохший сахар, каемкой. Старичок сам налил нам по полному и наконец сел, выудив откуда-то из темного угла потертый, когда-то полированный деревянный стул.

– Уф! Ну-с, вздрогнем! – сказал он и, придерживая одной рукой очки, залпом влил в себя вино. – М-м-м-м!

Старичок прикрыл от удовольствия глаза и снова зачмокал губами. Мы последовали его примеру. Вино оказалось сладким, но довольно крепким, даже жар прошиб, как от огуречного лосьона. Мы тоже непроизвольно зачмокали.

– Ну так вот, ребятки мои, – сказал он так, будто продолжил прерванную фразу и, встав со стула, налил еще по целому.

Выпили.

– Вы яблочки-то кушайте, ребятки мои! – Сам взял яблоко двумя руками.

И вот на этом «ребятки мои» меня вставил парко-пан номер пять, по десять таблеток которого мы съели, когда дособирали тринадцать подписей. Алкоголь подогнал таблеточную муть к мозгу. Защемило в груди и приятно загудело в голове, я сглотнул таблеточный ком в горле и осмотрелся по сторонам. На меня, ухмыляясь, смотрел брат, его, видать, тоже повело. Моллевская же рожа превратилась в сплошной красный огромный нос и оскал кривой улыбки по двум сторонам хобота. Комната легонько вздрогнула.

– Ну-с, вздрогнем, – сказал старичок и налил. – Ешьте яблочки.

Это донеслось до меня уже издалека. Я посмотрел на старичка: его румяные щеки блестели, на лбу выступила вода. Голова его стала похожа на огромное мытое яблоко в очках. Он жевал с хрустом несчастных созданий с блюда, переламывая им кости. Выглядело это так, будто Яблоко поедало своих детей. Я услышал тихий шепот:

– Не верьте ему, не верьте ему!

Огляделся.

– Не верьте ему, не верьте!

Шепот доносился с блюда, это яблоки предупреждали нас о чем-то! О чем-то страшном, понял я, когда яблоко в моих руках, еще целое (я с ужасом подумал, что мог его надкусить!), заплакало! Я положил его обратно в блюдо.

– Надо было надкусить! – сказал старичок и очень зло посмотрел на меня. – Кусить! Над! Надо! Одан дан, ни сук! Сук ти! Дано кусить над, кусай!

Старик шипел, не открывая рта. Комната наполнилась прозрачным, горячим, расплавленным воском. Все медленно плавало в этом не дающем дышать растворе! И понял я, и видел обрывки видения, как, откусив яблоко, превращается во фрукт с восковым блеском первый сборщик подписей, попавший к этому старикашке. Смеялись с икон совершенно не святые, мерзкие рожи, и нэцке не улыбались, а скалились желтыми костяными клыками. Сперло дыхание, я закрыл глаза и заткнул руками уши. Слышал только сердце свое, бьющееся во мне языком колокола. Гулял в темноте, отгоняя проклятые образы.

– Так вот, карасики вы мои, что ж вы думаете, нужны вы Забору этому вашему?! – услышал я и открыл глаза.

Старичок наливал уже из второй бутыли. Комната приобрела свой прежний спокойный вид. В кресле задумчиво тер виски брат. Молль, все так же выпучив глаза, с опущенными между коленей руками разглядывал что-то в темных углах. Мой глюк окончательно ушел. Я взял яблоко и вонзил зубы в сочную, хрустящую твердь.

– Забор! Ха-ха-ха! – заржал Молль.

– Сабор, – поправил брат.

– Да какая разница, карасики вы мои, никто из этих пройдох ни черта никому хорошего делать не будет! – морщился старичок, грустно улыбаясь уже сильно пьяными губами. – Нас использовали, вас используют, а на ваших, карасики, спинах во власть, а затем вас спустят в унитаз! Плывите! Поймите, пока вы сами, молодежь, не дадите пинок всем этим старым козлам, для вас никто ничего делать не будет! Так-то вот, карасики! Ну, за молодежь!

Меня опять повело. На этот раз заговорили корешки книг, шурша надорванными местами. Как выходили, не помню, только на улице я осознал себя, уже идущего по асфальту.

– Ну че, отошел, придурок? – спросил меня брат беззлобно и похлопал по спине.

– Да, все нормально, – еле выплюнул я слишком сухие слова с яблочной семечкой.

– А ведь он прав! – сказал неожиданно брат.

– Кто?

– Старикашка.

– Прав, что мы карасики? Ха-ха-ха-ха! – засмеялся Молль, и нос его заходил ходуном.

– Да, бля, что ты вот, Молль, тупой гребаный карась! – разозлился брат.

Я посмотрел на Молля.

– Не, брат, не карась – рыба-меч! – теперь смеялись мы.

VIII

В какой бы части города ты ни находился, везде можно было приобрести колеса или другую наркоту. Практически у каждой станции метро стоял ларек, торгующий исключительно таблетками, разложенными на витрине. Подходишь и выбираешь. Если же там случайно не оказывается того, что тебе надо, либо ты капризничаешь и хочешь чего-то новенького – бери любую газету объявлений, находи графу «Лекарства». Через час или два тебе привезут желанное к ближайшей станции метро. Предвыборный штаб патриота Аркадия Саныча находился в центре города, ближайший таблеточный развал находился на рынке «Апрашка» (Апраксин Двор) на Садовой улице между «Гостинкой» и «Сенной». На «Апрашке» продавали все. На загаженном огромном пространстве в центре города существовал собственный мир. Как только ты пробивался сквозь людскую разношерстную массу внутрь этого старейшего питерского рынка, сразу чувствовал непонятное напряжение. Есть места намоленные, а «Апрашка» наторгованное. За многие десятки лет наторговали и пропитали это место кровью, потом, слезами и алчностью. У входа тебя встречают лохотронщики, фокусники уличной лотереи, в которой ты никогда ни при каких раскладах не выиграешь. А если, поняв, что тебя надули, начнешь качать права, то сразу появятся дюжие парни, и хорошо, если просто дадут в глаз и выкинут вон. Проходя дальше, ты, если у тебя есть кошелек, каждую секунду рискуешь остаться без него – щипач тут каждый второй. У выхода с «Апрашки», в углу, у ржавых помойных баков, всегда валяется десяток выпотрошенных бумажников. Милиции здесь нет, можешь и не искать, она здесь не нужна. Это твой выбор: рисковать ради дешевой жратвы, турецких шмоток и паленого спирта. Таблеточники стоят отдельной шеренгой. Мужчины с открытыми кейсами в руках с аккуратно разложенным товаром и бабки с одной коробочкой чего-нибудь незначительного в крючковатых пальцах. Они не платят за аренду, поэтому их иногда для профилактики гоняют, и тогда, чтобы что-нибудь купить, надо знать барыгу в лицо.

Приехав как-то на рынок, мы обломались, никого из таблеточников не было, и рожи все незнакомые, праздношатающиеся. Но брат не растерялся, на какой-то грязной картонке он нацарапал «куплю циклодол». Прошлись по толпе, через пять минут мы отказали трем барыгам, взяв у четвертого подешевле. Если идти к «Апрашке» от Сенной площади, недалеко от рынка будет аптека, где можно приобрести все, что тебе надо, чтобы обманывать свой разум, у сердобольных старушек с быстрыми глазами. Здесь есть все, в их потертых сумках из кожезаменителя. Стоят они рядком около входа, в одной руке сумка, где лежит что посекретней, а в другой прозрачный полиэтиленовый пакет с какой-нибудь ерундой. Чуть поодаль стоят тетки с очень серьезными и злыми лицами, они рискуют больше, и вещества у них как их лица. Тут же ошиваются наркоманы всех мастей, что-то мутят, скидываются деньгами на дозу в надежде друг друга обмануть при дележе раствора в «баяны», а также поймать лошка, который решил, что он умный и взрослый для чего-нибудь «посерьезнее». Для таких у этих побитых тяжкой жизнью дядей (даже если им по двадцать) всегда есть в запасе известка со стены ближайшей парадной. Соскоблил в бумажку грязным, дрожащим от нетерпения ногтем пропахшую мочой штукатурку, и вот уже есть на что провести в кайфе пару часов. А лошок, если повезет ему, врубится, что его нагрели, то есть кинули, до того, как воткнет иголку в вену или загонит дорожку себе в глупую ноздрю. Селяви.

Мы втроем с рюкзаками, где лежали теплые вещи, шли от Сенной. У аптеки нас знали. Эти престарелые ангелы дурмана, увидев нас издалека особо пронырливые с лживыми улыбками – заспешили к нам. Конкуренция была невелика, но в силу возраста предпринимателей нервозна и истерична. Несколько раз я видел, как эти тетки плюют друг другу в рожи и бьются сумками, из которых сыплются лекарства.

– Что вам, мальчики, циклодол или посерьезнее? – улыбается нам тетка с ярко накрашенной морщинистой физиономией.

– Нам десять лафеток цикла, – говорит брат, и Молль радостно мне подмигивает.

– Ой, ребятки, у меня только три осталось! Может, реладорм возьмете или феназепам? – заискивающе заглядывает тетка нам в глаза.

– Нет! Нам нужно десять!

Мы непреклонны. Тут же за спиной первой тетки появляется вторая, пришедшая на полшага позже, в сером плаще и с таким же лицом.

– У меня есть, а возьмете пятнадцать – отдам дешевле, – говорит она и аккуратно отодвигает первую.

Та с побежденным видом ковыляет к аптеке, чтобы занять место в строю. Мы же, конечно, берем пятнадцать.

– Ну все, рвем на вокзал! – говорит брат, распихивая таблетки по карманам.

Молль провожает лафетки глазами и, когда исчезает последняя, все-таки предлагает:

– Свин, а может, закинемся?

– Нет уж, Молль, я тебя, осла, знаю. Закончится тем, что мы никуда не уедем, а если уедем, то не туда! Все, рвем на вокзал.

Вздыхаем и послушно плетемся за братом. Рядом с Финляндским вокзалом в ларьке покупаем «Момент», в почти соседнем портвейн и, кажется, даже не клизмовку. Вокзал, на который когда-то приехал Ленин, несерьезный – мелковатый. Внутри похож на захолустный, размаха нет. Отсюда в основном ездят пенсионеры на дачи да гопота по выходным на шашлыки. Мы же не просто отдыхать едем, употребив все купленное у костерка под звездным небом, но и помочь Моллю перевезти в Питер около двух килограммов копаного нацистского тротила. Мы едем на Синявинские высоты, где через каждый метр лежат под землей останки погибших солдат. Людей и с той, и с другой стороны полегло немерено. Бои за стратегические высоты шли ожесточенные. У Молля в ближайшей деревне дача, поэтому черным следопытом, как гордо он себя называет, он стал практически с детства. Благодаря слесарным навыкам, приобретенным в спецПТУ, он научился восстанавливать винтовки Мосина, переделывая их в обрезы. Советское оружие, в отличие от германского, проще и лучше сохранилось. Брат Молля крутился в околобандитских кругах, поэтому проблем со сбытом не возникало. Один неприятный случай, правда, все же как-то произошел.

Знакомой братве оружия хватало. Деньги были нужны катастрофически. А бандиты, как они сами себя называли, водились тогда в каждом дворе. Молль светиться не хотел:

– Свин, если мой брат узнает, что я налево стволы толкаю, мне конец! – говорил он, шумно работая большими ноздрями.

– Ладно, не ссы, сами продадим, я знаю кому.

Я тоже знал кому, звали его по-простому – Вася, гопник лет двадцати пяти. По слухам, он со своей группой соратников выезжал в отдаленные районы на угнанных машинах и там под угрозой оружия выносил, то есть грабил ларьки. Не брезговали ребята и товаром, от шмоток до бухла. Одним словом, жил этот Вася неплохо. Через каких-то знакомых нас с ним свели. Нас – это меня, брат ведь не пошел. Я ему и Моллю сразу сказал:

– Я, брат, им никто, меня кинут. Давайте хоть просто скажу, что ствол моллевский, его брата знают и не посмеют.

Молль замахал руками, брат пожал плечами. Здесь надо добавить, что обрез в этот раз вышел у Молля отменнейший. Мало того что винтовка очень хорошо сохранилась, он в нее душу вложил. Даже новый приклад покрыл морилкой и лаком. Проверил на боеготовность, шандарахнув из своей комнаты дробью по проезжавшему под окнами троллейбусу. Дробь прошила борт гораздо ниже окон, и никто не пострадал. Водила вышел, пожал плечами и поехал дальше. А Молль до вечера оглох. Это надо быть полным идиотом, чтобы стрелять в маленькой комнате из обреза.

Пришел я к Васе, со мной собралось человек пять, живущих с Васей в одном дворе. Растрепали друг другу, хвастаясь, что выступают посредниками, вот и пришли с важными рожами участвовать в сделке. Я хоть и был одного с ними возраста, но чувствовал себя старше, небрежно помахивая обрезом, завернутым в мешковину. Они, мелкие, по дороге к Васе заискивающе посматривали на меня и сверток и глупо шутили. Я снисходительно улыбался и помалкивал. Вася, долговязый парень со злым и уставшим лицом, принял нас на лестничной площадке. Сначала поговорили о делах насущных. Каждый из пришедших что-нибудь у Васи просил. Кому штаны «Адидас» по дешевке справить бы надо, кому еще чего. Вася, сидя на кортах, надменно улыбался и кивал головой. Наконец, решив все проблемы с экипировкой малолетней гопоты, Вася обратился ко мне. Он перестал улыбаться и сосредоточенно сдвинул брови. Я медленно развернул мешковину, чувствуя себя на равных с Васей, пока бандит этот не взял обрез в свои руки. Одноклассники вытянули шеи и засопели.

– Чей ствол-то? Твой? – спросил Вася, осматривая оружие.

– Одного серьезного человека, который не хочет светиться! – произнося эту фразу, я осознавал ее полную глупость, но именно так мне порекомендовал сказать брат.

Вася криво ухмыльнулся и, прищурившись, заглянул мне в глаза. Я как-то все сразу понял.

– Ну что ж, пойдем проверим, – сказал Вася и молча забрал у меня из рук мешковину.

Проверять пошли на Муринский ручей через дорогу. Была середина дня, светило солнце. В низине текла, воняя, канализация. К обрезу предлагалось пять патронов. Вася осмотрел все, зарядил. Улыбаясь, прицелился в нас, водя стволом от одного к другому.

– Вася, ты че?! – заволновались гопники, пригибаясь и закрываясь руками.

Кто-то нервно смеялся. Я стоял не шелохнувшись, засунув руки в карманы. Бандит рассмеялся и, развернувшись, выстрелил в дерево метров с пяти. Раздался грохот, вспорхнули, каркая, вороны. К моему удивлению, попал. Подошли, осмотрели место, где свинец порвал древесину.

– Пойдем перетрем, – сказал Вася и хлопнул меня по плечу, как будто проверяя, насколько крепко я стою на ногах; гопникам сказал: – Здесь потусуйтесь!

Когда мы поднялись к его квартире, Вася, похлопывая сверток и глядя мне прямо в глаза, убедительно сказал:

– Короче, мне не надо, но вечером ко мне братуха зайдет, он вроде интересовался. Посмотрит, если да, то деньги завтра. Зайди в это же время.

Меня это не удивило.

– Слушай, Вась, обрез-то не мой, дай хоть задаток какой-нибудь.

Вася ухмыльнулся: «Подожди здесь». Через пять минут он вынес мне какие-то копейки, которые я сразу перевел в уме на портвейн и циклодол, выходило не густо.

– Все, что есть. Ну давай, удачи! – он пожал мне руку.

– Счастливо. До завтра, – кивнул я в ответ.

– Ну че? – спросил меня один из ждущих, как будто для него это имело какую-то важность.

– На завтра забились, – ответил я, торопливо пожимая руки, хоть я и был готов к такому раскладу, но видеть свидетелей того, как тебя кинули, было неприятно.

– Не ссы, Вася не обманет! – сказал один из них, как будто читая мои мысли.

– Ага, – согласился я и заспешил к Моллю.

Очень хотелось выпить. Встретили меня по-разному. Брат чуть расстроенно хмыкнул, Молль же накинулся на меня чуть ли не с кулаками:

– Сид, бля, какого хера ты ему обрез отдал без денег! – пучил он на меня свои свинячьи глазенки.

– Иди в жопу, Молль, или к Васе! – я разозлился. – Я вас предупреждал!

– Че ты предупреждал, идиот! А может, ты деньги зажал?! – почти орал он.

Я почесал карман с копейками и, так как еще не успел рассказать о задатке, решил не делиться с этим хамом.

– Да пошел ты! – возмущенно сказал я и развернулся к выходу, успев подмигнуть брату.

Он понял.

– Ладно, Молль, хули ты на него наехал?! Завтра сходит, может, и не кинули. Давай, пока.

Когда мы вышли, я дал брату расклад. Мы купили две бутылки портвейна и три лафетки циклодола. На следующий день я все-таки пошел к Васе. И вот что он мне с серьезной рожей затер:

– Слышь, спасли мы тебя вчера! Братуха ствол взял, ну и поехали с ним со стволом в багажнике, а тут менты! Чей ствол? Ну, мы тебя не сдали. Пришлось откупаться, бабла отдали нормально. И ствол. Когда деньги вернешь?

– Какие деньги? – удивился я.

– Задаток, бля! Ты че, не понял? Мы ментам за тебя заплатили! – сделал он ударение на «тебя». – Ваще без бабок остались! Скажи спасибо, что всей суммы с тебя не требую!

– Спасибо, конечно, но зря вы вот так вот! – сказал я с намеком, циклодол придавал мне наглости.

– Эй! Ты че?! Ты че сказал, бля?! – Он сморщился, как будто засунул в свой долговязый рот лимон, даже встал с кортов и сжал свои большие кулаки.

– Ладно, ладно, извини! – Я поднял обе руки открытыми ладонями к нему, как делают это, встретив диких туземцев.

– Извини, бля! – передразнил он меня, но кулаки разжал. – Деньги неси!

– Хорошо, принесу. Но попозже – сейчас нет, – сказал я, спускаясь по ступеням спиной вперед.

– Давай, не тяни, а то потом больше должен будешь!

Я вышел из парадняка и рассмеялся, приняв решение, что без крайней надобности в этот двор я ни ногой. К Моллю я даже заходить не стал, сообщив результат по телефону, бросил трубку, не дожидаясь его матерного визга. Недели через три мы с братом случайно встретили Васю у метро.

– Эй, бля, иди сюда! – сказал он, хрустнув кулаками. – Где мои бабки?!

Угрозы в его голосе было мало, больше понтов – с ним была девка. Я растерялся, не придумав с ходу отмазку. Вмешался брат:

– Вообще-то, Вася, ствол Саши Лебедева был, но брат пока ничего не знает.

Вася ненадолго задумался, потом криво улыбнулся и хлопнул меня по плечу.

– Ладно, я сегодня добрый, прощаю!

Когда мы отошли, брат задумчиво произнес:

– Надо было тебе сразу сказать, чей ствол.

Мы переглянулись и рассмеялись.

Сев в электричку, мы сразу открыли портвейн и закинулись циклом, правда, до этого подробнейшим образом допросив Молля, куда и как добираться. Но по прибытии к месту назначения нам это не понадобилось. Чуть отойдя от станции, мы, уже пьяные, разлили по пакетам клей.

– Молль, куда идти? – спросил брат, облизывая пересохшие губы и сильно выкатив глазные яблоки.

– Туда! – махнул Молль в неопределенном направлении пакетом с «Моментом».

Туда и пошли. Долго шли вдоль рельсов, вдыхая ароматный клей. Но вот наконец мы сворачиваем на тропинку. Оказавшись в своей стихии, в знакомом лесу, Молль даже немного трезвеет, рот его растягивается в улыбке, а глаза становятся чуть шире. Он тычет длинным носом во все стороны и рассказывает:

– Вот там советская дивизия стояла. – Он называет количество солдат, еще какие-то цифры, названия, но все это вязнет в клее.

Брат, не слушая, периодически переспрашивает: «Куда?» Молль ведет. Повсюду видна работа следопытов. Разрытые траншеи и ямы, вокруг которых небрежно раскиданы ненужные кости и разбитые черепа, вперемежку с этим полусгнившие башмаки и в большом количестве масса рваного железа: от снарядов до касок. Все это торчит из-под подтаявшего снега. Выглядит так, будто разбомбили военное кладбище.

– А там я год назад Мосина поднял! – Молль тычет рукой в разные стороны, хвастаясь. – А там тротила шашек десять! А там в 91-м чувак взорвался! Ха-ха!

Молль почему-то смеется, и мы видим в отдалении столбик с табличкой и повешенным на него пластиковым венком.

– Вообще, тут погибнуть как два пальца! Либо подорвешься, либо конкуренты пристрелят! Ха-ха-ха! – он опять ржет, и на лице его счастье.

– Молль, когда уже придем? – раздражается брат.

– Сейчас, сейчас, вон через овражек переберемся и будем на немецких позициях! – «На немецких позициях» он произносит так, будто за овражком земля обетованная.

– Так, нужно найти место для ночлега, – говорит Молль, когда мы перелезаем через овраг, на дне которого снега еще по колено.

Мы же с братом сразу садимся на рюкзаки и уже спокойно, без спешки дышим из пакетов. Молль бегает радостно по этой бугристой, разрытой местности, как будто домой вернулся, ей-богу! Немецкие позиции перерыты еще более тщательно. Видны даже свежие ямы. Копателям повезло – почва песчаная. Без моллевской болтовни и от размеренного дыхания наконец-то появляются почти осязаемые галлюцинации. «Момент» любит тишину и сосредоточенность. Вокруг ходят толпы немецких солдат. Бесцельно и тихо. Один особо наглый в каске и с термосом для награбленного на плече садится перед нами на корточки и, улыбаясь, что-то говорит на немецком. Говорит тихо, издалека, как сквозь вату – галлюцинациям положено быть тихими. Тихими.

– Нашел! – орет Молль издалека. – Отличное место, идите сюда!

Немецкие солдаты от этого крика кто куда: кто в яму, кто в кусты, а кто просто в воздухе растворился. Недовольно ворча, идем к Моллю. Чем ему больше других понравилась именно эта яма – непонятно. Но он улыбается, натягивая кусок брезента и расширяя саперной лопаткой вход в новоиспеченную землянку, делая его более горизонтальным.

– Сид, выгреби снег! – говорит он мне и передает лопату.

Вместе со снегом выгребается пара, кажется, берцовых костей. Брат сидит на рюкзаке рядом и наблюдает.

– Сид, пить охота, достань портвейн, – говорит он.

– Бросай сено, неси пистолеты! – ворчу я.

Разливаем портвейн. Сушняк он не глушит, но приятно звенит в голове в помощь колесам и клею.

– Молль, воды надо, – говорю я, чмокая портвейновой сладостью.

– Можно туда, к болоту, сходить, там ручей, а можно снег растопить.

– Далеко до болота?

– Это рядом с линией фронта, недалеко от того места, где мы проходили, где венок висит, но можно срезать…

– Давай снег топить, – прервал брат Молля.

– Пойдем за хворостом? – Молль достал топорик.

– Может, уже и ты что-нибудь сделаешь? – спрашиваю я брата, наблюдая, как он подливает в пакет клея.

– Я вещи посторожу! – нагло ухмыляется он.

Костер долго не хотел разгораться. Умелому в походных делах Моллю мешало уже сильное опьянение.

– Молль, не тупи! – орал на него брат, когда тот с открытым ртом, из которого капала слюна, расширенными зрачками смотрел, как огонь, сжирая тонкую черточку спички, тихо крадется к пальцам.

Даже после того как все-таки стараниями уколешенного Молля костер получился, он затухал несколько раз от его углюченной руки. Темнело. Допив портвейн, уткнулись в пакеты. Зашептали, каждый со своими видениями. В сумраке они становятся ярче и реалистичнее. У меня все то же – солдаты Третьего, чтоб его, рейха. Только рожи теперь все знакомые. Вон Чинарик кашу из котелка жрет, а вон гопота дворовая в касках траншею копает. И все ближе и ближе вместе с сумерками наваливается на нас огромная, чудовищная бронетехника высотой с верхушки деревьев. Когда брат, ощутив уже совсем невыносимый сушняк, заглянул в котелок над почему-то бледным костром, там было пусто.

– Молль, сука, выкипело!

Молль потрогал котелок.

– Холодный! Ха-ха-ха! Кто-то выпил воду! – он, скалясь, посмотрел на меня.

– Пошел ты, я к вашей затее не прт-прит-ра-ги-вал-ся! – сказал я зачем-то по слогам.

Молль опять загоготал.

– Заткнись, носатый! – Брату было не до смеха – хотелось пить.

Растапливать во рту снег было противно, он жег рот и был горький на вкус.

– Короче, Молль, разводи, нет, разжигай костер! И не дай бог он у тебя затухнет опять! Мы с Сидом идем за водой!

Я очень удивился такому решению.

– Слушай, брат, темно уже почти, куда идти-то!

– Где темно, дурак? Успеем! – он был полон решимости, которая меня пугала. – Собирайся, Сид!

Он отложил пакет с остатками клея. Спорить было бесполезно. Надев теплые бушлаты, мы двинулись с котелком и фонариком куда-то в темноту по невидимой тропинке к воде. Как только мы отошли от куцего костра, нас обволокла густая чернота, которая кишмя кишела плотными галлюцинациями. Мерцающий фонарик, пытаясь продырявить бледным пятнышком тьму впереди, сгущал ее сзади. Обернуться – значит умереть. Уже что-то липкое тянулось к моей тонкой шее, что-то зловонное дышало мне в ухо. Что-то ползло огромное рядом. Слава богу, он наградил меня чувством границы, когда четко понимаешь, где явь, а где токсикоманский морок. А то видел я, как поверившие в видения люди чудят, калеча себя. Помню, как Миша Хам, олдовый панк, под горстью таблеток отнял у старушки авоську с макаронами и с диким хохотом жрал их сухими, порвав зубами упаковку, убегая на ходу. А когда нас привезли в отдел, при заполнении протокола пытался похитить из кобуры дежурного пистолет. Уже за рукоятку взялся, когда второй мент зашел, и я, вместе с ним, с ментом, переглянувшись, несколько секунд оторопело за этим наблюдал. Потом Мишу били ногами, а я делал вид, что ничего не происходит. Под циклодолом я научился делать такой вид. А все равно трудно не верить, когда явно что-то рядом под ногами суетится. Главное – не впадать в панику. Ничего не происходит!

– Сид, бля, Молль сказал, по этой тропинке срезать можно? – спросил шепотом брат, и я понял, что его тоже конкретно накрыло.

А еще я понял, что нам кирдык, ибо я вообще не ориентировался, куда идти, с самого начала.

– Я, брат, вообще ничего не знаю! – признался я честно и громко.

Стало смешно от своей честности, и я рассмеялся.

– Тише ты, болван! – зашипел на меня брат.

Фонарик все реже и реже выплевывал куски света, которые сразу слизывала темнота.

– Сколько мы идем уже? – спросил брат, тряся фонарик.

– Понятия не имею! – Честнее меня сегодня парня не было.

Мы топтались на месте, фонарик умирал.

– Может, Молля поорем? – предложил я, пытаясь до боли в глазах разглядеть сквозь шевелящуюся живую мглу заветный огонек костра.

Брат медлил с ответом, я не торопил. Вокруг что-то свистело и вроде бы где-то вдали рыдало жалобно и надрывно.

– Ладно, ори. Но только тише! – наконец согласился он.

Я заорал что есть мочи, стараясь как-то потише. Вокруг сразу все затарахтело, завопило и засуетилось, но ничего живого и внятного мы в ответ не услышали.

– Ладно, Сид, хорош, хватит! – нервно сказал брат, и в этот момент окончательно сдох фонарик, ехидно и ярко подмигнув на прощание и оставив нас в полной темноте.

– Черт! Черт, черт, черт! Сид, это ты слева? – спросил очень нервно брат.

– Нет, я справа.

– А кто слева?

– Не знаю, а ты сам-то где?

– Если ты справа, то я слева.

– Ну вот ты и есть слева!

– Нет, тут еще левее кто-то, я думал, ты!

Тут меня кто-то со всей силы ударил в живот.

– А-а! – крикнул я.

– А-а! – крикнул брат.

– Это ты меня в живот? – возмутился я.

– А это ты? А хули говорил, что не слева?! – наехал он.

– А откуда я знаю, где у тебя лево, а где право! – обиделся я.

– Ну ладно, что делать-то будем? – задал брат почти риторический вопрос.

Я пожал плечами, думать не хотелось, хотелось к костру и пить, все.

– Давай пойдем обратно, – предложил брат.

Я рассмеялся.

– А где это обратно, брат?!

– Заткнись! Не зли меня! – закричал злобно он, но осекся и зашептал: – Пойдем уже куда угодно, блять!

И мы пошли, сбившись сразу с тропинки, шли черт знает куда, проваливаясь то и дело в снежные ямы. Хрустело в темноте под ногами, а когда спотыкались, то лязгало. Снег замерз в корку и на вкус был еще поганее, чем когда было светло. Несколько раз мы по очереди скатывались уж в очень глубокие ямы, теряли друг друга, находились, очень долго перекрикиваясь, ибо вокруг в кромешной тьме все тоже жило, и тоже куда-то спешило, и шло. То ли в атаку, а может, трусливо в тыл. В очередной раз найдя друг друга, мы сидели, взявшись за руки и тяжело дыша.

– Сид, меня глючит или там свет? – спросил брат.

Я стал оглядываться, и, действительно, вдалеке что-то дергано мерцало.

– Вижу тоже, наверное, это Молль! – обрадовался я.

Мы заспешили, не размыкая рук, перелетая через ямы, как мотыльки на свет. Чем ближе мы подходили, тем ярче он становился.

– Слушай, Молль лес поджег, что ли?! – удивился я яркости.

– По-моему, это не Молль, – сказал задумчиво брат.

Мы оказались у небольшого холма, на его вершине происходило целое светопреставление. Мы поднялись чуть повыше и из темноты кустов увидели отряд из десяти человек, сидящих вокруг костра, чуть поодаль стояло штук шесть армейских палаток. По периметру на деревьях были развешаны гирляндой лампочки, освещая поляну и лес чуждым им электричеством. Мы обменялись с братом увиденным, чтобы понять, что это не глюк. У двоих сразу обычно не бывает одинаковых видений. Мы не спешили, разглядывая повнимательнее тех десятерых. Все они были молодые, примерно нашего возраста, сидели вокруг костра и тихонько что-то скрипели под гитарку. Были там и девки. Над костром висел котелок, и я унюхал забытый аромат – эти ребята варили кофе.

– Был бы автомат! – мечтательно сквозь зубы прошептал брат.

– Зачем? – удивился я, уже практически сидя с этими милыми ребятами у их милого костра.

– Ладно, пойдем к ним, вроде безопасные бляди.

Мы вышли из кустов и направились к костру. Те, кто нас увидел, напряженно замолчали. Стихла, тренькнув, гитарка.

– Привет! – сказал брат, пытаясь улыбаться.

– Вы кто?! – спросил коренастый парнишка, дергавший струны.

– Туристы мы, заблудились вот, – брат улыбался.

Молодые ребята понимающе захихикали. Улыбнулся и коренастый, но тут же продолжил допрос:

– Вас двое? А чего надо? А где расположились?

Видать, он у них тут за главного был.

– Водички хотим. Поделитесь? Только водички. Мы тут недалеко, третий уснул, костер потух. До утра не найдем. Можно погреться? – и, не дожидаясь приглашения, брат протянул руки к огню, сев на корточки.

Они попереглядывались. Не разглядев в нас опасности, как не увидели ее в них мы, коренастый распорядился:

– Налейте им кофейку и воды дайте.

Горьковатый на вкус кофе обжег нутро, а жар огня сработал снаружи. Меня моментально развезло. Я сидел там, как довольный хомяк, в теплой вате и с пустой головой. Мне стало хорошо. Опять торкнул циклодол. Трещал по-доброму костер. Ребята что-то говорили. Не понимая слов, я кивал и улыбался. Брат с расширенными зрачками, в которых отражались языки пламени, чуть громче всех что-то рассказывал. Что-то смешное, ребята хихикали, иногда только просили потише, а то, мол, «старшие проснутся», и смотрели немного испуганно нам за спины, на палатки. После второй кружки кофе брат почувствовал себя совсем как дома и привычно рычал во весь голос. На него цыкали, но он не слышал. И вот в какой-то момент они все притихли, перестав улыбаться, и уставились за наши спины. Мы тоже обернулись. К нам неспешной походкой направлялся крупного телосложения мужик в камуфляже и с огромным ножом на ремне. Когда он подошел ближе и его осветил свет костра, я увидел бульдожью лысую башку в многочисленных шрамах.

– Кто такие? – спросил хрипло, со свирепым спокойствием.

– Туристы, заблудились вот! – Брат улыбнулся.

Шутка на этот раз не прошла. Ребята молчали, как будто воды в рот набрали. Слышно было только, как огонь старался трещать потише и дрожала струна в руках коренастого. Наверное, целую минуту этот с бульдожьей рожей рассматривал нас в упор, потом сунул руку в карман камуфляжной куртки и тихо прошипел:

– На хуй съебались!

– Послушайте, мы хотели только… – начал брат.

– Пасть, сука, закрой и на хуй бегом! – сказал бульдожий и достал из кармана пистолет.

Девки ахнули и прижались к парням, а те за них же и спрятались. Ствол он держал дулом вниз. Мы с братом недооценивали опасность.

– А где наш котелок? – спросил, все еще улыбаясь, брат у коренастого, тот испуганно замотал головой, немного отшатнувшись.

– Вы че, суки, не догнали?! – бульдожий начал удивляться и со щелчком передернул затвор.

Эхом ахнула вся эта говнобратия. Мы пожали плечами и направились в лес. На пороге света и тьмы бульдожий нас окликнул, мы повернулись в надежде, что все это была шутка и мы сейчас вернемся и еще попьем кофейку. Бульдожий медленно приблизился к нам.

– Бушлаты сняли! – приказал он.

Мы с братом переглянулись.

– Быстро! – бульдожий поднял пистолет, метя брату в грудь.

У брата был простой армейский бушлат, а под ним свитер. У меня же был полярный, на меху, черный, с меховым воротником, с кучей пуговиц и клапанов, застегивался так, что и снежинка не проскочит. Мне его дядя подарил, чтобы я в нем на работу ездил, хотя работы у меня никогда не было. Понятное дело, что я медлил, – жалко. К тому же под бушлатом у меня была только футболка.

– Быстрее! – зарычал бульдожий и кивнул стволом вниз. – На землю клади!

Когда я положил бушлат на землю, моментально стало холодно. Бульдожий расставил ноги и прицелился, придерживая снизу левой рукой правую, в которой был пистолет.

– Бегом, суки, быстро! – заорал он неожиданно громко. – На хуй съебали!

Орал он нам уже в спины. Да, мы побежали. А вы не побежали бы? Сбежав с холма, мы перешли на шаг. Меня трясло от холода.

– Пидор, сука! – цедил сквозь зубы брат.

Я услышал в темноте, как скорчилось его лицо от горькой и бессильной злобы.

– Был бы автомат! – шипел он, плюясь громко. – Сид, стой!

Мы остановились, он стянул с себя свитер и сунул его мне.

– На, надень! Слишком громко зубами стучишь – раздражает! – сказал он действительно раздраженно.

– А как же ты? Замерзнешь.

– Надевай, бля! У меня тельник.

Спорить я не стал. Дальше мы шли практически молча, лишь иногда он ворчал себе под нос матом. Я отупело шел следом, стараясь ни о чем не думать. Лишь раз чуть не задохнулся от ужаса, представив, что бульдожий мог убить моего брата! Мне захотелось обнять его, и я окликнул его в темноте.

– Ну чего? – ответил он раздраженно.

– Ничего, брат, ничего.

Я постеснялся и прошептал, чтобы он не услышал: «Я люблю тебя, брат».

Темнота постепенно серела, как будто в черную акварельную краску понемногу подливали воду. Носатую гадину (иначе мы его уже не называли) мы нашли случайно, наткнувшись на его корявую землянку, накрытую брезентом. Молль безмятежно спал, пуская похмельные слюни, завернувшись в спальный мешок. Костер был холоднее висящего над землей тумана.

– Вставай, сволочь! – беззлобно пихнул брат Молля ногой, он был все-таки рад, что мы нашли наш лагерь.

Молль очнулся, откинул прилипший к руке пакет с засохшим клеем и сладко потянулся, немного зябко дернувшись. Это так взбесило брата, что он заорал:

– Почему костер потух, сволочь?! Какого хрена, гадина носатая! Мы тут всю ночь, сука, круги нарезаем! Нас на бушлаты кинули!

– Кто?

– Конкуренты, блять! Собирай вещи, в Питер едем!

– А как же тротил? – Молль чуть не заплакал.

– Пошел в жопу со своим тротилом!

– Свин, до первой электрички часа два с половиной, – Молль услужливо протянул брату почти целый тюбик «Момента».

– Где твой гребаный тротил? – уже спокойно спросил брат.

– Ну, мы вчера немного не туда зашли, надо еще минут сорок чуть левее. – Молль застенчиво улыбался.

– Ладно, валяй. Мы с Сидом здесь подождем! – брат наливал клей в пакет.

Молль как-то очень быстро разжег костер и, прихватив лопату, с улыбкой на лице побежал левее. Мы согрелись, съели таблеток, запив найденными остатками портвейна. Запели птички. Становилось все светлее и светлее. Наконец в лес заглянуло солнце, спугнув туман.

Денег, вырученных за тротил, нам хватило на неделю совершенно безбедной жизни.

Гитлер и трупы

У Гитлера не было усов. Уже седые жидкие волосы были зачесаны назад. Он хромал, одна нога была короче другой, поэтому Гитлер ходил с тростью с большим медным набалдашником. Сухощавый дерганый человек чуть за сорок. Всегда в черном похоронном костюме и белой рубашке. Я видел его несколько раз мельком, сейчас чуть поближе. В центре, на Васильевском острове. Гитлер жил там. Он передал Бэд Максу большой пакет. Там были наркотики, кислота. Недоработанная, грязная, но и это неплохо продавалось. Бэд Макс был сбытчиком, мы прихлебателями. Гитлер пожал руку Феликсу (он же Бэд Макс) и, прихрамывая, пошел по темному переулку, стуча тростью и постоянно оглядываясь.

Гитлер руководил крупной лабораторией по изготовлению кислоты и амфетаминов. Менты не бедствовали, а весь северо-запад постсоветской России был в надежных гитлеровских руках.

– Все, ловим тачку! – сказал Бэд Макс.

– Сид, понеси, – он сунул пакет мне в руку.

Нас было четверо: я, Феликс, мой брат и Стас. У Стаса на лбу татуировка – закрученная в спираль галактика размером с крышку майонезной банки. Концы галактики заползали на брови, и с двух шагов она выглядела как солнцеворот. Стас был музыкантом и когда-то работал с группой «Нож для фрау Мюллер». С этими гражданами нас познакомил Иван, наш теперь уже общий знакомый. Иван, шесть лет проторчавший на героине и нашедший в себе силы отодвинуть черную вату, вот уже полгода пил водку, как воду, закусывая иногда колесами и занюхивая вот этой вот грязной кислотой. Сейчас Иван ждал нас – спал дома пьяный.

Феликс сел с водителем, мы втроем сзади.

– Сид, ты знаешь, сколько у тебя сейчас в руках? – с кривой улыбкой спросил Бэд Макс, повернувшись назад и приподняв солнцезащитные очки, которые носил круглый год.

– Нет, – честно ответил я.

– Два килограмма кислоты, Сид! – важно сказал Феликс и нацепил обратно очки.

– Ага, и десять лет срока, – добавил, улыбаясь, брат.

Все рассмеялись, кроме мужика за рулем. Пакет потяжелел.

– Кстати, тебе кислоты не надо? Или фена? – обратился Бэд Макс к водиле.

– Нет, – напряженно выдавил мужик средних лет в кепке и сильнее вцепился в руль. – Спасибо.

– Как хочешь, – несколько обиженно сказал Феликс и обратился к брату: – Свин, у тебя дома телефон Роберта есть? Я записную книжку дома забыл.

– Был где-то, а тебе зачем?

– Половина вот этого, – Феликс ткнул пальцем в пакет, – для Роберта.

Роберт был музыкант-электронщик. Его последний проект был совместным со Стасом. Высокий красавец с черными вьющимися волосами. Одевался он всегда стильно и модно. В его присутствии я стеснялся своих потрепанных берцев. У него были красивые, модные, блестящие остроносые полуботинки.

– Может, тебе тротил нужен? У меня есть, – опять пристал к водиле Феликс.

– Нет, спасибо. – Водила прибавил скорость.

Стас, всю дорогу молчавший, лишь ловил с каменным лицом взгляд водилы в зеркале заднего вида. Тот тоже туда поглядывал и сразу отводил глаза. Он явно начал нервничать, водительское кресло старого жигуля скрипело от его ерзанья.

– Может, тебе ствол нужен? – не унимался Феликс, он недоумевал, как это человеку ничего не нужно. – Я могу достать не паленый, в масле.

Водила молча отрицательно замотал головой. Феликс удивленно хмыкнул и пожал плечами.

– Вот сюда, во двор заворачивай, – руководил брат. – У парадняка вот этого тормозни.

– Ну ладно, раз тебе ничего не надо, удачи! – Феликс хлопнул водилу по плечу, и мы вылезли из зеленой шестерки.

Мужик выпрыгнул за нами.

– Эй, а деньги?!

– Деньги? – удивился Феликс. – Ну если тебе нужны деньги, давай поднимемся, с собой нет.

– Нет, так дело не пойдет! – Мужик сделал шаг назад и сунул руку во внутренний карман.

Бэд Макс подскочил к мужику и прижал его к машине. В его руке уже блестел нож, больше похожий на миниатюрное мачете. Бэд Макс положил нож на горло водиле.

– Езжал бы ты на хуй отсюда! – зашипел он, губы его тряслись, а зубы скрипели.

– Не надо! Я все понял, – прохрипел водила.

Бэд Макс отошел от него, но все еще держал в вытянутой руке нож, нацеленный в горло мужика.

– На хуй! – заорал он.

Водила запрыгнул в машину и дал по газам. Мы, наблюдавшие это со стороны, рассмеялись.

– Вот что жажда наживы делает, совсем, блять, жизнью не дорожат! – сказал брат.

– Ты совершенно прав! – подтвердил Стас.

Поднялись на двенадцатый этаж, зашли в квартиру.

– Ну наконец-то! – Иван уже проснулся и чуть опохмелился.

У Ивана небольшая рыжая борода, кривая улыбка и добрые глаза.

– Ну что, дербаним! – брат вырвал у меня пакет.

– Стой, подожди! – замахал руками Феликс.

Он достал из куртки стеклянную майонезную банку, полную под завязку коричневатым порошком, и чайную ложку. Феликс всегда ходил с чайной ложкой, ею он и насыпал нам в подставленные руки, в книжки, бумажки и целлофанки.

– Ах ты, гад! Ты же говорил, что у тебя ничего нет! – выпучил глаза брат.

– Свин, мне нужно было, чтоб вы со мной съездили, – хитро улыбнулся Феликс, сверкнув золотой фиксой.

– Сволочь! Ладно, насыпай.

Лабораторию накрыли через два месяца, 28 февраля. По всем телевизионным «чрезвычайным происшествиям» – колбы, банки, пакеты и пакетищи. Горы порошка! Дело было громким. Сидел там в телевизоре уставший человек в черном костюме, в наручниках, с прилипшими ко лбу волосами, с потухшим взглядом. Мешки под глазами, кривые губы, зелень лица. Без трости. Гитлер выглядел жалким, поверженным. Даже нос его, распухший, свесился вниз.

Роберта тоже прихватили, но он очень быстро вышел. Роберт вышел, а Гитлер нет. Начались новые аресты. Роберта стали подозревать. Большие деньги. Большая заинтересованность. Роберт пропал.

Ивана я видел спустя пару недель на его дне рождения. Мама Ивана угостила нас тремя лафетками реланиума.

– Ванечка, много не пей, тебе нельзя, – сказала мама, выходя из комнаты, чтобы нам не мешать.

Родители Ивана были старые наркоманы, еще советской закваски. Через месяц, в мае, у себя на кухне Ванечка повесился на трубе, несущей газ.

Вскоре взяли Стаса с приличным количеством амфетамина. Стас был верным товарищем. Его «для себя» не прокатило. Его долго и сильно били. Он умер в реанимации от разрыва селезенки.

Роберт не находился. Взяли и Бэд Макса. Наркотики, какие-то трупы, подозрение в изнасиловании школьной библиотекарши прямо в библиотеке. Будучи уже под судом, он написал в ЕСПЧ. Преследуют, мучают, издеваются, фабрикуют, ни глотка свободы. На двадцати листах. ЕСПЧ не ответил. В тюрьме он занялся медитациями и сумел через космос связаться с японскими радикалами, потомками самураев. Начал изучать японский язык.

За пару недель, как его сластали, он звонил моему брату.

– Прикинь, Роберта-то убили.

– Да ладно?!

– Да, а перед тем как убить, хуй отрезали и в рот запихнули.

– Фу, блять!

– Ага, но труп еще не нашли.

На «Аврору»!

Я никогда не видел нашего партийного вождя вживую – только на фотографиях в газете и пару раз по телевизору. Сейчас же я вместе с братом и еще пятью преданными ему партийцами еду на вокзал встречать Вождя. Поездка эта мне совсем не нравится. Вождь приезжает разруливать ситуацию с так называемым расколом. Дима Ж., нынешний руководитель питерского отделения партии, уже написал приказ номер один, которым прекратил членство в партии брата, меня и еще нескольких человек якобы за дискредитацию партийных идей. Вчитываясь в этот от руки написанный приказ, я никак не мог понять, как я-то мог дискредитировать идеи. Брат-то, понятно, мог. Ну, например, заставил парня из Диминых подпевал еврейской крови и еще более еврейской наружности тащить на демонстрации плакат с перечеркнутой шестиконечной звездой или в открытую поглумился на собрании над серьезным докладом Димы о движении имени Тупака Амару.

– Что смешного? – спросил тогда, рассердившись, Дима.

– Какой нахуй Амару, к тому же Тупак! – ехидно лыбился брат. – Нам самим надо как-то сильнее сплотиться и на хрен выгнать тех, кто только болтать умеет и ничего не делает!

Подпевалы Димы недовольно заерзали, понимали, в чей огород камень.

– И как ты предлагаешь сплотиться? – играл Дима желваками.

– Ну, не знаю, – брат закатил оциклодоленные глаза. – Ну, банду там или подпольщиков уголовка сплачивает, кровь. Ну а нам, вам? Ну, поехали на поля свеклу собирать! И денег в кассу партийную заработаем, и сплотимся! Кстати, говорят, хороший урожай свеклы в этом году.

Дима позеленел, но усмехнулся, подпевалы охнули от негодования. Лишь недавно пришедшие рассмеялись. Я же спрятал улыбку в ладонь. Я обычно помалкивал. Как-то неудобно мне было перед Димой за агрессию брата. Так как же я мог дискредитировать?

– Меня-то за что, Андрей? – спросил я брата, когда он показал мне приказ номер один.

– За то, что родственник! – отрезал, смеясь, брат.

«Что это – комплимент или наоборот?» – подумал я тогда. Раз родственник, то тоже подписал письмо Вождю, где мой брат предлагал создание параллельного отделения уличного фронта. Там же гнал на старых партийцев и Диминых подпевал, которые ничего не делают, а только пиздят о третьем пути и восторгаются западными леваками. К тому же, писал он, людей у него гораздо больше, чем у Димы, и люди эти лучшего качества.

Вождь оказался меньше ростом, чем я думал, зато выглядел моложе, чем на фото и в телевизоре. Мы немного опоздали, поэтому поймали Диму с Вождем уже уходящими от поезда. Дима явно торопился. Он знал, что мы собираемся встречать, но, увидев нас, все равно сморщился. С ним было еще два его человека. Мы встали перед ними стеной. Численное преимущество было за нами, к тому же оно было бритоголовое.

– Здравствуйте, Вождь! Я – Андрей Гребнев! – громко отчеканил брат и протянул руку.

– А, Андрей, здравствуйте! – Вождь пожал протянутую руку, увидев, что мы вместе, пожал и нам.

Мы смущенно поздоровались.

– Я хотел, то есть мы хотели бы пригласить вас на митинг. Мы там вместе с коммунистами, вам дадут слово! – сказал брат.

Вождь молчал, разглядывая брата, чуть скосив глаза. Рот его был приоткрыт, и еле заметная улыбка блуждала по губам. Глаза его были немного навыкате, может, так казалось из-за очков, но что-то знакомое блуждало в этих очках. Я посмотрел на брата. Ха! У брата было такое же выражение лица – глаза навыкате без всяких очков и такая же спрятанная улыбочка в полуоткрытом рте. Они рассматривали друг друга, оценивая. Глаза в глаза. Вмешался Дима.

– Да погоди ты со своими коммунистами! – прошипел он и протиснулся между ними.

К брату спиной, как бы закрывая Вождя, пряча, как будто боясь, что мы сейчас схватим его и потащим к коммунистам на митинг.

– К нам в редакцию журналисты уже едут, – сказал Дима.

Брат негодующе скривился. Мы напряглись, подавшись вперед и сжав кулаки. Два парня Димы на полшага отступили назад. Вождь выглянул из-за Димы.

– Андрей, извините, у меня весь день расписан. Что ж вы раньше не сообщили? Встретимся вечером в штабе, приходите обязательно! Хорошо?

– Хорошо! – ответил брат.

Они пожали друг другу руки. Мы пустили Вождя и Диму.

– Да, смерть! – крикнул брат, когда они отошли шагов на пять.

Мы тоже вскинули сжатые кулаки вверх и хором жахнули:

– Да, смерть!

Это было наше партийное приветствие.

Вождь обернулся, скомкал ладонь в кулак и улыбнулся, поправив очки.

– Ну что, Андрей, обосрались мы? – спросил один из партийцев.

Я тоже подумал, что обосрались, ведь брат вез нас сюда с одной только целью – склонить Вождя на свою сторону, а он, Вождь, взял и ушел с Димой.

– Не, ни фига! – Брат улыбался задумчиво, глядя в ту сторону, куда ушел Вождь. – Все будет правильно!

Вечером помимо собрания в штабе в полуподвальном помещении на Потемкинской улице планировалась еще и встреча Вождя со студентами в аудитории института имени Герцена, что за Казанским собором. Дима нас не ждал. Это он все устроил, договорившись с администрацией. Но мы тоже поучаствовали в организации мероприятия. За день до этого, ночью, мы расписали все корпуса института лозунгами «Россия все, остальное ничто», «Да, смерть», «Родина! Нация! Социализм!», «Новые добрые!» и т. д. И в еще большем количестве серпами с молотками.

– Пусть Вождь видит, кто только болтать умеет, а кто на улице работает! – говорил нам брат ночью.

Встреча прошла при полной аудитории человек на семьдесят. Студенты активно задавали вопросы, но нам, читающим партийную газету до дыр, вопросы эти казались глупыми. Некоторые из партийцев тоже о чем-то спрашивали Вождя, и уже наши вопросы смешили глупых студентов. После встречи партийной толпой поехали в штаб. На эскалаторе брат наклонился к моему уху.

– Сид, спроси у… – он назвал несколько фамилий, как он называл, «непонятных», – за кого все-таки они.

В вагоне я подошел к нескольким. В основном ответ был «ну, не знаю», один только сказал «как Вождь скажет». Когда вышли на «Чернышевской», я пересказал все брату.

– Суки, блять! – разозлился он.

Ему нужно было численное превосходство.

Атмосфера в штабе была накалена. Как будто встретились трое: бывший, нынешний и она. И она, партия, еще не определилась. А и тот и другой уверены, что любовь должна быть именно к нему. Мы не были здесь уже давно, около месяца. Хотя все равно ходили с флагом партии на митинги. Увидев на другом конце митинговой толпы Диму с такими же флагами, я все переживал, что вот он сейчас подойдет, скажет: «Отдайте флаг, вы не партийцы». А брат скажет: «Хрена тебе лысого, это вы не партийцы!» А нам скажет: «Бейте его!» И нам придется его бить. А бить мне его не хотелось, жалко его было. Что там бить? Но он, к счастью, не подходил, делая вид, что нас не видит. Дима был не боец. Пока в маленькое помещение штаба набивались люди, слышны были реплики с двух сторон. Знаете, как это бывает: говорят товарищу, смотрят куда-то поверх голов, а адресовано это противнику.

– А че они тут делают?!

– Смотри, троцкистов как говна!

– Гребнев, похоже, опять под колесами!

– Может, вышвырнуть их отсюда?

– А это кто такие? На митингах я их не видел!

И так далее.

Кто-то злится, кто-то смеется зло, потом наоборот. К тому же наползло народу незнакомого, друзья друзей, посмотреть на Вождя говорящего. Брат нагло улыбался, Дима хмуро смотрел в сторону. Все были готовы к схватке, все, кто был в курсе. Остальные хлопали глазами.

– Между прочим, Андрей, мы из-за ваших граффити потеряли контакты, теперь аудиторию нам не дадут! – неожиданно обратился Дима к брату.

Брат набрал злобы в рот, но выплюнуть не успел. Зашел Вождь и встал посередине. Все примолкли.

– Дима, Андрей, давайте вы со своими претензиями друг к другу потом разберетесь. У меня к вам, к вам обоим, есть конкретное дело, которое вы должны сделать вместе. Я сегодня посещал ваш крейсер «Аврора». Прекрасная вещь! Надеюсь, здесь все свои? – Он обвел толпу взглядом и поправил очки.

Все закивали.

– Вы должны захватить крейсер!

Ай да Вождь! Мы подались вперед. Димины как по команде открыли рты – рыбы! Брат, чуть заметно улыбаясь, встретился с каждым из нас взглядом. Наконец-то дело! Мы снова в партии. Был ли я по-настоящему счастлив? Не знаю.

На следующий день Дима собрал в штабе внеочередное собрание. Присутствовало намного меньше людей, чем вчера. Намного меньше.

– Значит так, – начал Дима серьезно и сосредоточенно. – Нам нужно сделать следующее… Мы должны… Мы должны проникнуть внутрь «Авроры» и заблокироваться в одном из трюмов. Вождь сказал, что это возможно. И продержаться там надо как можно дольше. Это первая группа, человек пять. Вторая группа, большая по численности, ну, все остальные, устраивает на палубе митинг с флагами и плакатами. Вызываем представителя президента и вручаем ему петицию. Петицию я напишу, также я договорюсь со СМИ.

– Кто в первой группе? – спросил кто-то.

– Я думаю, этим должен заняться Андрей.

Брат, улыбнувшись, кивнул.

В этот момент по какому-то тайному знаку несколько старых партийцев разом встали и вышли в коридор.

– Дима, а ты где будешь? – спросил кто-то не без сарказма.

– Я буду отвечать за СМИ.

Мы посмотрели на брата, тот даже глазом не повел, не съязвил.

– Еще будет предварительная разведка, я думаю, что этим тоже займусь я с ребятами, – сказал Дима.

– Кто будет вручать петицию? – спросил брат, разглядывая свои ногти.

– Первая группа. Я думаю, Андрей, ты. Приезжает представитель, мы даем вам условный знак, вы выходите, и ты вручаешь ему петицию.

Брат кивнул.

– Кстати, для большей серьезности первой группе предлагаю надеть балаклавы, – добавил Дима уж совсем как-то серьезно.

Мне показался весь этот план какой-то фантастикой, эпизодом из фильма, со стороны смотрелось красиво. В этот момент в комнату зашли обратно старые партийцы и с ходу начали:

– Дима, мы считаем, что в первой группе должна быть Маша Забродина, и она должна вручать петицию!

Подслушивали.

– Почему? – спросил Дима.

Брат скривился, но ничего не сказал.

– Ну, во-первых, лучше, чтобы девушка, а во-вторых, Маша дольше в партии!

– Нет, – сказал Дима. – Я считаю, что это должен делать Андрей. Во-первых, он занимается у нас уличной политикой и его больше знают как активиста партии, во-вторых, нет никакой разницы, кто дольше в партии, главное, кто больше на нее работает!

О как! Старые, недовольно хмыкая, вышли, кто-то из них даже дверью хлопнул. А ведь Дима прав. Машу мы, конечно, знали, но видели редко. С неплохой задницей в красных обтягивающих штанах, с пухленьким лицом, с родинкой над верхней губой. Сиськи большие. И поговаривали, что ее ебал Вождь. Но все же! Молодец Дима.

Разведка показала, что заблокироваться в трюмах самого музея, куда водят экскурсии, невозможно технически. Прорыв в помещения обслуживающего персонала даже не обсуждался. Не могли же мы действительно драться с часовыми матросами. Брат не поверил разведке Димы и сходил туда сам. Дима оказался прав, Вождь ошибся. Все двери нижних отсеков были без замков, блокировать их с помощью цепей, как планировалось, было проблематично. Да и опыта не хватало.

– Нам бы аппарат какой-нибудь сварочный переносной! Черт! – с горечью констатировал брат.

Сварочного аппарата у нас не было, отделение жило на копеечные взносы небольшого актива. После недолгих споров (да и спорить-то было не о чем) решено было просто захватить палубу и мачту. Партийные флаги, растяжка «Россия все, остальное ничто!» – вот и весь реквизит для акции. Так решили. Назначен день – завтра. Дима договорился со съемочной бригадой, которая снимала что-то о криминале для НТВ. Правда, они, ушлые, поставили условие, что кроме них камер быть не должно. А уж они и снимут хорошо, да еще материалы отснятые толкнут на Запад. Нас это устраивало. Во-первых, официальные СМИ и ментам предварительно стукануть могли, а во-вторых, пусть и на ненавистном Западе про нас узнают.

На мачты полезем мы, ребята Андрея и старые партийцы. Ребята Димы внизу, в группе поддержки. Правда, что они будут делать – никто не понял. Ну а сам Дима будет координировать работу со СМИ. Как именно, мы тоже не поняли.

И вот утро захвата. Встретились на «Горьковской», нестыковочки, что-то забыли, кто-то не приехал. Журналюги уже на месте. Идем группами. Участников немного. Гораздо меньше, чем обещались. Все на веселом нервяке. Брат сосредоточен. Дима, дав последние указания на ухо брату, идет чуть впереди. Ему нельзя светиться, как он сказал. Но он тоже немного нервничает. Спокоен только я, ибо, несмотря на запрет брата, сожрал десяточку циклодола. Встаем недалеко от крейсера. Дима пошел ставить в нужное место камеру и оператора. Он даст нам знак, когда будет можно. И мы рванем на абордаж! Сарынь на кичку! Спешить некуда – «Аврора» не уплывет. А вообще, как пишут историки, вовсе это не та «Аврора», что стреляла тогда, а ее двойник, тоже настоящий боевой крейсер, но не тот. А ту, революционную, вывезли за город и распилили на сувениры. Так пишут историки.

Для конспирации и чтобы убить время, шутим. Брат типа экскурсовод.

– Вот это, товарищи, река Нева! – говорит он серьезно и рукой указывает на Неву.

– Да вы что! – смеемся мы. – Не может быть! Та самая?

– Да, да! Она, та самая! Падлой буду! – смеется брат.

– Андрей, смотри, Дима! – увидел кто-то Диму на противоположной стороне улицы.

Дима расческой приглаживал свои длинные черные мегрельские волосы.

– Это знак! Вперед! – скомандовал брат.

Все перестали улыбаться и одновременно выдохнули. Уф! У каждого получилось свое «уф», но все они слились в одно. Я немного тормозил от цикла, и у меня получилось «фу» – как точка их общему «уф». На крейсер прошли беспрепятственно. Только матросик проводил нас каким-то странным взглядом, но увидел это только я. Прошли быстрым шагом и молча по правой стороне палубы к носу, к корме. Камера с оператором уже были здесь. На мачты вела железная лестница, огороженная красной бархатной веревкой. Веревку охранял молодой матрос. Прошли мимо, перешагивая нелепую преграду. Матрос сначала растерялся, но на пятом человеке все-таки возмутился.

– Сюда нельзя!

– Это захват! – сказал брат. – Мирный захват.

– Понятно, – как-то легко, будто это бывает раз в месяц, согласился матросик и быстрым шагом направился в сторону капитанского мостика.

Лестница гудела рифлеными железными ступенями от топота наших ног. Распределились по ярусам. Я и еще один из старых полезли на самый верх. Смотровая будка. В ней надели на головы черные балаклавы. У него была настоящая, с обшитыми по краям отверстиями для глаз и рта. Свою же я сделал дома накануне из рукава черного свитера. Прихватил один конец сверху нитками, прорезал дырки для глаз, про рот забыл. На голову налезала с трудом, мешали уши и нос.

– Сид, смотри, тут еще лесенка, выше.

Мы полезли выше, на крышу этой маленькой круглой железной коробки. Крыша смотровой будки была конусообразной – чтобы удержаться на ней, нужно было схватиться за железный штырь мачты посередине. «Как бы не грохнуться. Вот это был бы номер!» – подумал я. Остальные партийцы чуть ниже вывесили растяжку и флаг.

– Красиво-то как! – сказал товарищ, сверкая глазами в прорези маски.

– Да, круто! – согласился я.

Действительно, было красиво отсюда, с высоты. Дул ветер, небо пасмурное. Внизу вокруг какие-то маленькие людишки. Черные, гладкие и блестящие, как свежевыкрашенные, перекатывались волны. Вдалеке, покачиваясь, ползли по воде катерки. Вокруг перебирали крыльями чайки, недовольно скрипя на нас. Ну да, вот что у них тут с высоты птичьего полета. А мы тут воруем у них чистый, свободный воздух. И тут ниже что-то громко зарычал брат. Ярко светило солнце, не было пасмурно, просто туча на мгновение закрыла солнечный свет. Золотились чешуей волны Невы. Проклятый циклодол, я отвлекся.

– Че он орет-то? – спросил я товарища.

– Ха-ха! Смерть чеченским террористам! – засмеялся он.

А засмеялся он, потому что другие лозунги обсуждали, что-то про достойную зарплату каким-то рабочим. Брата никто не поддержал, и он снова прокричал:

– Смерть чеченским террористам!

Только на третий раз закричали все. Нам-то вообще-то было все равно, что кричать, хоть про смерть, хоть про зарплаты. Все равно в жилу. Я посмотрел вниз на корму, вокруг камеры и оператора бегал человек в рубашке цвета кофе с молоком, с погонами на плечах и в фуражке. Периодически он пытался закрыть объектив камеры рукой. За ним, руки по швам, ходили два матроса, как рыбы-прилипалы. А партийцы все орали и орали. Где-то через полчаса на набережную подъехало две машины ОМОНа.

– О, за нами, сейчас начнется! – сказал товарищ и почесал шею.

Омоновцы в камуфляжной форме, в серых бронежилетах и зеленых военных касках (прямо как на войне), придерживая автоматы, строем довольно-таки угрожающе вбежали на палубу. Камера повернулась к ним, мы примолкли. Да и все затихло в ожидании. Дядька в фуражке кинулся к милиционерам с распростертыми руками. Что-то говорил одному из них, видать старшему, тыкая пальцем вверх, туда, где мы. Их было штук тридцать, этих омоновцев. Главный милиционер снял каску и что-то снизу говорил, задрав голову. Через несколько минут стали спускаться вниз партийцы. Среди них я увидел брата.

– Че, все, что ли? – спросил даже не меня товарищ.

– Да, похоже, все! – ответил я тоже не ему.

Мы полезли вниз. Там, где и надевали, сняли маски, аккуратно повесили на перила.

– Матросам на память! – усмехнулся товарищ.

Встречавшие нас внизу омоновцы недовольно морщились, только их старший улыбался.

– Ну что, все? Больше наверху придурков нет? – спросил он нас, бородатый.

– Нет, – ответил я.

Лицо его мне было знакомо. Хотя откуда? Может, циклодол шутки шутит? Впрочем, уже отпускало. Нас сопроводили к автобусам. Завели. Садитесь. С нами поехало трое, остальные загрузились во второй. При входе они сняли броники и вместе с касками сгрузили это все в угол за водителем. Поехали. С нами ехал бородатый. Сидел к нам вполоборота и все улыбался. Потом спросил:

– Вы что орали-то, дураки?

Мы переглянулись: какие же мы, мол, дураки.

– Смерть чеченским террористам, – наконец ответил брат.

– Это правильно! – сказал бородатый, не переставая улыбаться.

Откуда он мне знаком?

– Служил кто? – обернулся один из сидевших к нам спиной.

Мы промолчали. Кто же тут из нас служил?

– Долбоебы! – скривился он.

– Ничего, Саня, еще навоюются! – вступился за нас бородатый. – А вы что, нацисты?

– С чего вы взяли? – возмутился брат.

– А ты что, еврей? – спросил тот, который спиной сидел.

Все трое засмеялись.

– Капитан, когда ментам звонил, сказал, что нацисты «Аврору» захватили! – сказал бородатый, и они опять рассмеялись.

Доехали до отдела. Омоновцы от дверей автобуса до входа сделали живой коридор.

– Ну, давай, балбесы, пошли в тюрьму! – сказал, улыбаясь, на прощание бородатый.

Тут я понял, что не знал его никогда, просто он был очень похож на нашего отца.

В отделе нас рассовали по камерам. Немного погоготав над омоновцами, мы примолкли.

– И что нам теперь будет? – спросил кто-то.

Все зашутили про расстрел. А я задумался: а действительно, что? Страха не было. Просто за все время подготовки и обсуждения никто ни разу не задавался этим вопросом.

Через полчаса нашего пребывания в отделе приехала съемочная бригада НТВ. Дежурный провел их к нам, открыл камеру и спросил:

– Кто тут интервью даст?

Конечно же, брат. И вот он на фоне наших веселых физиономий за решеткой говорит в микрофон следующее:

– Ельцинский режим, прогнивший ельцинский режим никак не может покончить с чеченским сепаратизмом. В то время как в Чечне гибнут сотнями русские парни, проплаченные чиновники в Москве дают этническим преступным диаспорам беспрепятственно обирать русский народ! А деньги, вытащенные из наших карманов, через всяких там березовских тратятся на покупку оружия для чеченских террористов! Наша партия требует незамедлительных мер по наведению порядка в Чечне! А для начала требуем репортации из России всех этих чеченских бандитов! Или, как делал генерал Ермолов, надо взять их тут всех в заложники! Также требуем уголовного наказания всем чиновникам, уличенным в помощи чеченским боевикам! Смерть чеченским террористам!

И мы за решеткой тоже заорали:

– Смерть!

Журналюги, довольные, уехали. Брата обратно в камеру. Мы смеемся.

– Андрей! – говорим. – Чеченцев-то надо депортировать, если правильно!

– А я как сказал?

– Репортировать! Ха-ха!

Брат ухмыльнулся, а потом говорит серьезно:

– Ну и правильно сказал, репортировать их надо на тот свет нахуй!

Еще через полчаса нас повезли в суд. У суда нас ждали репортеры. Мы гордо вышагивали в окружении ментов, делали суровые лица, высокомерно вздымали подбородки. Не заводя в зал заседаний, нам выдали бумажки – квитанции об оплате штрафа. Это была первая наша с братом административка за политику. И всех отпустили.

Показали нашу акцию по всем каналам, даже по одному федеральному. Кинематографисты Димы поживились хорошо, в каждом сюжете был кусочек их съемки, но так как каналы жалели денег, то буквально по паре секунд. Все сюжеты начинались практически одинаково со слов диктора: «Что тебе снилось, крейсер „Аврора“? А снились ей сегодня…» Примерно так, а дальше в зависимости от мнения хозяев канала. Где-то ругали, где-то смеялись. И такие же заголовки были на следующий день в газетах. В том числе так начиналась и статья Димы.

– Они че, сговорились все? – недоумевал брат.

В одном телесюжете было интервью с капитаном «Авроры».

– Это все писатель придумал, Вождь их, был он тут за несколько дней до этого безобразия! Я его узнал, сам ему из уважения экскурсию провел подробную. А он, видите, как поступил! – сожалел капитан с безумным взглядом, раздувая большие ноздри.

Малыш и кетамин

Вечером следующего дня после захвата «Авроры» в штабе на Потемкинской собралось много народу. Гораздо больше, чем участвовало в акции. Те, кто участвовал, гордо поздравляли друг друга. Заискивающе поздравляли те, кто не участвовал. Особняком надменно находились там те, кто вроде бы участвовал, но издалека. Теперь они шептали друг другу, что хорошо, что не лезли вместе с Гребневым на мачты. Это были люди Димы. Им не понравилось, когда мой брат переформатировал социально левую акцию в явно националистическую. Диме Ж. тоже это не нравилось, но он помалкивал, так как понимал, что это, вообще говоря, первая действительно громкая акция в его долгой революционной жизни. К тому же он убедил себя, что акцию сделал он и именно благодаря ему она и случилась.

– Сид, тебя к телефону, – позвал меня к аппарату дежурный по штабу.

– Але.

В трубке шуршало, издалека, сквозь помехи я услышал брата.

– Сид, ты это? Блять, Сид, это что-то… Пиздец, брат! Едь сюда к Сныц! Срочно! Сид, Сныц в ментовке, нас прихватили с кетамином! Сид, братишка, я тут с ее ребенком! – Он был в панике, я это понял. – Он орет, Сид, я не могу все это! Едь срочно!

– Брат, так что, у тебя ничего нет? – спросил я расстроенно – я знал, что они должны были купить три флакона кетамина через объявление у тетки, которая продавала нам циклодол.

– Да есть все, Сид! Давай едь, блять, срочно!

Я положил трубку. Сзади стоял Дима.

– Ну что, Андрей приедет? – спросил он – подслушивал.

– Нет, Дима, не приедет. У него проблемы, я тоже поехал. Пока.

– Жаль, жаль. Ну пока.

Когда брат открыл дверь, я сразу понял, что он уже вмазался, причем конкретно. Глаза у него торчали наружу, лицо было перекошено, и дергался он, как механическая игрушка.

– Ну наконец-то! – Он быстро защелкнул замок и попытался посмотреть в глазок, но промазал и просто приложил глаз к двери.

Ничего не увидел, и его это удовлетворило.

– Сид, это пиздец! – Он со страхом показал на закрытую дверь комнаты. – Сделай что-нибудь!

В комнате надрывался ребенок. Брат подтолкнул меня туда, а сам спрятался на кухне. Ребенок лежал в кроватке, от натуги личико его стало похоже на перезрелый, готовый лопнуть помидор. Из-под сильно распухшего памперса на ножки и простынку растеклось детское дерьмо и уже кое-где подсохло коркой. Воняло. Увидев меня, ребенок перестал орать и лишь тихонько подвывал, обиженно выпучив на меня блестящие маслины.

– Ну че, обосрался? – спросил я как можно нежнее.

Ребенок взвизгнул.

– Ладно, не злись!

Я достал обкакавшегося и, морщась, содрал памперс. Завоняло сильнее.

– Ты что ешь-то такое?!

Меня чуть не стошнило. Ребенок хохотнул. Я протер его чистым углом грязной пеленки и взял на руки.

– Ну пойдем подмоемся.

У меня был небольшой опыт ухода за дитем, после чего я сказал родственникам, что у меня никогда не будет детей. На хлопнувшую дверь из кухни выглянул брат.

– Ну как? – спросил он, но, увидев в моих руках грязного ребенка, заорал и опять скрылся на кухне.

Я подмыл ребенка, вытер полотенцем. В комнате с трудом натянул на него памперс. Поменял подстилку в кроватке. Сунул ему в рот стоящую на комоде бутылочку с белой жидкостью, в которую он с жадностью вцепился своими цепкими ручонками. Чистый и с бутылкой, ребенок успокоился. Я ушел к брату, он распечатывал шприцы.

– Я, Сид, еще четыре купил! А три до этого у нас менты отняли!

Встретились они с теткой на «Пионерке», у пионеров. Взяли три флакона. Решили попробовать, вернее, брат решил. Баяны были уже куплены, зашли в ближайший дом, на лестнице брат жадно втерся. Сныц не стала и положила наркотики к себе. Брата вштырило и зашарнирило, он вел себя так, будто стал веревочной куклой в руках безумного кукловода.

Ну и что, вы думаете, произошло? Да ничего, это ведь как всегда: беда если какая где, хулиганство или грабеж, так их и не дозовешься, как будто кончились все! А тут целый патруль на тачанке с синей полосой. Повезли в отдел. Брат никакой. Флаконы у Сныц. Брата отпустили, Сныц, сказали, позже. А у Сныц мама в ночную. Мы поэтому и придумали кетамина купить, чтобы ночью без стрема акцию отметить. И вот уже много, много и много часов он, брат, вмазывается кетамином и обрывает ментовский телефон отдела, выйдя из которого, он из таксофона вызвонил тетку с кетамином. Заказал еще четыре. Час на нервах прошатался у метро в ожидании. Мама сныцевская разозлилась, уже опаздывала на работу. Брат наплел что-то про задержавшуюся по делам дочь. Мама ушла. Ребенок спал. Брат втерся. Ребенок проснулся, стал орать. Брат заглянул к нему в комнату, пытался подойти, но, увидев страшного дядьку, ребенок заорал еще сильнее. Брату показалось, что, если он подойдет к кроватке, ребенок так заорет от ненависти к нему, что просто лопнет. Он себе очень красочно представил все эти игрушечного размера кишки на стенах. Он кинулся на кухню и, чуть не разломав телефонный аппарат, дозвонился в ментовский отдел. Там сказали, что вот-вот отпустят, но ментам верить нельзя. Он громко включил музыку, но этот, за стеной, тоже стал громче! Вот так и метался, как загнанный зверь, по кухне в ожидании меня.

Брат выбрал мне полбаяна из коричневой бутылочки с серой резиновой крышечкой.

– Давай я тебя вмажу, брат. Спасибо, что приехал, Сид, это пиздец! И ты знаешь, вонь эта от него! Я даже не знаю, кто он! – последнюю фразу брат выкрикнул истерично.

В руках у него было по шприцу, и он так ими размахивал, что я подумал, что он их куда-нибудь сейчас воткнет.

– Ладно, брат, все уже, давай я сам, – я вырвал шприц из побелевших пальцев.

Вены у нас с братом всегда были хорошие, вылезали как по команде, многие друзья завидовали нашим венам. Контроль, веточкой, ниточкой, вогнал. Внутрь через дырку в руке прошло что-то ледяное, обдало и вышло изо рта сухим выхлопом. Как будто внутренности искусственным льдом проветрили. Руки сделались сухими, кожа пергаментной.

– Что-то сухо совсем, – сказал через какое-то время брат, облизывая губы.

Рядом с ним злобно шипел телевизор, шевеля громко внутренностями, задыхался кто-то в магнитофоне. Все было слишком сухим. Очень сухо! Чудовищно сухо! Вкололи еще.

– Брат! – сказал я. – Мы совершенно обезвожены!

Я схватил его пальцы, поймал, они были совсем пергаментные, суше моих, я держал их как можно нежнее, боясь, что все может осыпаться.

– Да, брат, ты прав, мы совершенно обезвожены! – Он качался взад и вперед на стуле, сжимая мои ладони, от трения они издавали сухой шорох.

Еще чуть-чуть, и мы можем вспыхнуть – слишком сухо!

– Да, обезвожены, это из-за вчерашнего, после захвата! Сид, ты врубаешься, это ведь совершенно новое получилось! Это, это… – он поперхнулся и замолчал.

– Я понимаю тебя, брат! – крикнул я.

Зашатались стены, готовые упасть, да и стен, кажется, не было – обои! Дом из обой! Обоев? Дом из обоев, обой! Смешной обойный дом! Я засмеялся, не узнавая помещения, я не видел никогда таких, вернее, видел, но сейчас это чуждое все, не наше, не мое!

– Ты это видел? – спросил брат, глядя мне за спину обалдевшими глазами.

Я оглянулся – ничего, только качались обои. Брат сцепил пальцы и, что-то бормоча, закрыл сцепленными ладонями глаза. Я вколол себе еще. На этот раз обдало жаром. Кухня заскрипела и зашевелилась бесполезной мебелью. Заерзал под ногами пол, пытаясь залезть на стены. Я все меньше понимал назначение окружающих предметов. Что-то тревожно гудело. Что-то должно было произойти. Мне стало страшно, и я закрыл глаза. На секунду восторженно обалдел от темноты. Что-то черное подхватило меня и понесло со свистом куда-то вглубь, то вниз, то вверх. Все быстрее и быстрее сгустки липкой темноты хлестали меня по лицу. Я стал тонуть и задыхаться, испугался, открыл глаза и сразу заорал от неожиданности. Я увидел брата, он был без кожи! Нет, не так – не без кожи, а из мяса! Я огляделся: тут все, черт побери, было из мяса! Слетел наконец со всего пергамент, оголив внутреннюю жуть предметов! Все из мяса! Даже холодильник! Вон оно что! Я в общем-то догадывался, но третий глаз открылся только сейчас, после захвата «Авроры». А «Аврора»? Неужели тоже из мяса? Захотелось пить. Взял со стола кусок мяса – стакан. Он оказался тверд, но липок, он сочился кровью. А вот кран с водой оказался толстой мягкой веной, из нее текла кровь. Меня стал напрягать этот оголенный мир. Потер лоб, пытаясь закрыть третий глаз. Не получилось, поэтому закрыл два простых.

Все было окутано густым туманом. Где-то там, внутри этой влажной ваты, раздавались голоса. Слов было не разобрать, как будто чайки пытаются кричать по-человечьи. А я пытаюсь хоть что-то разглядеть. Иду, разгребая руками туман. Темные силуэты появляются рядом и опять исчезают в тумане. Гул голосов усиливается. Делаю пару шагов и наконец выхожу из тумана. На набережной толпой стоят люди и громко кричат, я вижу, как они громко кричат, но не слышу. На больших черных волнах покачивается крейсер «Аврора»! Воздух пахнет порохом. Вся палуба битком набита омоновцами. Люди на берегу тычут пальцами вверх, на мачту. Я приглядываюсь и вижу на самом верху фигуру в камуфляжной куртке. Это партиец по фамилии Пороховой. Большой, грузный, как старый, но крепкий комод. Его борода сейчас заплетена в толстую, тугую косу до пояса. Голова обрита и уже в крови. Он стоит на крыше будки, из которой обычно орут «Терра!». К нему по лестницам лезут омоновцы в зеленых касках с большими бычьими рогами на них. Две такие каски Пороховой держит в руках за рога и колотит ими пытающихся схватить его омоновцев. Они по очереди падают вниз и тонут в темной, как смола, Неве. А снизу все лезут и лезут. И вот один из них заползает тараканом сзади Порохового и хватает его зубами за ногу. Пороховой отвлекается, и тут же на него заползает десяток маленьких рогатых омоновцев. Пороховой стряхивает их, но сил все меньше, и он тонет в их массе. Кажется, все, замяли, поломали, скрутили революционера, но тут серая куча, облепившая мачту, вздрагивает, и вниз летит десяток омотараканов. Из кучи этой показывается окровавленная голова Порохового, борода его разодрана и, красная от крови, развевается на ветру, как флаг. Он открывает рот и орет что есть мочи, и ор его такой, как будто один за одним с высоты кидают на асфальт сотни роялей. От чудовищного звука этого вибрирует рябью туман вокруг «Авроры». И вижу я, как из свинцового поднебесья падают в воду десятки грязных чаек, моментально разучившись летать. Где-то со звоном осыпалась сотня оконных стекол. Толпа визжит и корчится, пытаясь разбежаться. Рядом со мной, теряя сознание и раскинув руки, падает старик. Он падает долго и медленно, и вижу я, как зрачки его закатываются внутрь, уступая место зеленоватым белкам, а из носа и седых ушей брызжет кровь, пачкая бежевый плащ. Упав, старик исчезает в тумане. За ним стоит курсант Нахимовского училища в круглых очках, и лопаются стекла в этих очках, врезаясь в глаза. Курсант орет, но я не слышу, и закрывает лицо, сквозь тонкие пальцы хлещет кровь.

– Блять, суки, пидорасы! – орет мне кто-то слишком громко в ухо, и я открываю глаза.

– Говно! Гниды! – рычит брат и ломает в руках, как будто пытаясь задушить, телефонную трубку зеленого цвета.

Трубка трещит, но не сдается.

– Что случилось? – спрашиваю я, еле ворочая сухим языком.

– Прикинь, Сид, – замечает меня брат, – на Сныц уголовку завели, похоже, закроют! Сид, это они мне мстят, стопудово!

– Кто? – Я стираю с губ засохшую слюну.

– Они, блять! Мстят мне! Мстят за вчерашнее! – орет он.

Потом опускает руки, в которых болтается трубка.

– Бедная Сныц! – шепчет он, глядя сквозь пол. – Бедная, бедная, бедная, бедная!

– Брат! – зову я его и трогаю за плечо.

– А? – очухивается он. – О, Сид! Давай вмажемся!

Выбирает из бутылька сначала себе, потом мне. Подставляю руку, брат вроде в адеквате. Он прихватывает мою руку за локоть.

– Поработай! Замри! – он облизывается.

В этот раз как-то нежнее. Кухня как кухня.

– Сид, сходи, проверь! Как там тот, сныцевский, – шепчет брат с закрытыми глазами, вынув иглу из вены.

Я встаю, все хорошо. Трогаю стены, они кажутся родными. Дверь почти родственник. Темный коридор не пугает непредсказуемостью. Там ребенок, а Сныц в тюрьме. И надо как-то. И сможем. Несмотря ни на что! Приятно жужжит в ушах. На кухонной табуретке брат. И сможем, и не то что обязаны, просто мы тоже живые, и все! Пытаюсь на цыпочках, но, грохая непослушными пятками, захожу в комнату. Свет не включаю, он струится нежным звуком от уличных фонарей в окна. Улыбка не сходит с кривых губ. Лежит в кроватке маленький человечек, а его мама в тюрьме. А мы вот здесь, два брата, повернувшие вчера историю вспять! Мы революционеры! Нашел кроватку, наклонился. Маленький, сжался в комочек под одеялом. Аккуратно приподнимаю уголок одеялка, а там… А там, черт подери, никого! Постелька пуста! Трогаю простыню! Пусто! Загудело! Ищу под кроваткой. Может, выпал, лежит там во сне и в пыли? Нет! Обернулся, ударила в морду, в мозг картинка открытой на балкон двери! Комната небольшая, от кроватки до балкона два шага! Его, ребенка, ну, может, шесть! А умел ли он ходить? Не помню! Но летать-то он точно не умел! Прутья на балконной ограде широко друг от друга стоят, маленькая голова запросто пролезла бы, а где, говорят, голова пролезла, туда и все тело пропихнется! Все тело за головой туда, вниз, с девятого этажа! Угол комнаты где-то под потолком заиграл тревожную, трагическую музыку. В голове гудело. Испуганные ноги не слушались, когда я рванул на балкон. С осознанием ужаса выглянул за перила. Внизу на асфальте лужа крови, тельце уже убрали, кто-то громко говорил в арке, тени! Я спрятался. Черт! Черт! Я черт! Что же, как же, что теперь? Я ведь трогал его, он жил, теплый был, смотрел на меня! А как же Сныц? Умрет от горя! И брат меня сейчас убьет! Скорее убил бы! Я сел на диван. Не надо музыки! А она все сильнее впивается мне в виски! Закрыл уши руками.

На первом этаже толстый милиционер с автоматом на плече звонит в дверь квартиры. Лицо его красное, грустное и злое. Единственное, к чему он не привык за свою долгую милицейскую жизнь, это трупы детей. Он ненавидит (и заслуженно ненавидит) тех, кто что-то вот такое может с детишками сделать. А сегодня это я! У него у самого двое, мальчик и девочка. Хотя непонятно, может, и два мальчика, а может, и девочки, не разберешь, не видно. Спят, отвернувшись к стенке.

Он, горячей от злости ладонью поправив автомат, с трудом подушечкой толстого пальца будит жителей квартиры. От трагического завывания музыки из угла комнаты трясутся стекла. Заспанная тетка, кутаясь в халат, показывает пальцем вверх. Не слышно, что говорят, – музыка. Мент кивает, жестом зовет второго, заходят в лифт. Третий по лестнице пошел на всякий случай. Сейчас они поднимутся сюда, а сказать мне им нечего, нечем будет возмущаться, я скотина и тварь! Убийца! Будут бить, и правильно. Не углядел! А тут еще и вены в дырках, да и мать малыша мертвого у них же в отделе за наркоту сидит. Я заплакал.

Менты вышли из лифта. Прости меня, ребеночек! Прости! Я плакал и растирал запястья, на которых сейчас замкнется сталь, и, так как я гад, зажмут до хруста. Еще услышал я лязганье, пугающее до рвоты, тюремных засовов и замков. Менты рассматривали номера квартир, ходя по этажу. Я уже рыдал, мне жалко было всех, но уже ничего не поправишь, все уже случилось! За спиной что-то всхлипнуло мне в ответ, я повернулся – никого. Лишь только гора подушек на кровати. Всхлипнуло еще! Все, конец! Он будет плакать мне всю жизнь! Ах вот что значат кровавые мальчики! Я завыл! Кровавый мальчик всхлипывал все громче и завозился сзади в темноте!

Менты наконец нашли нужную квартиру (она была без номера). Один встал сбоку и снял автомат с плеча. Толстый хрустнул пальцем и что-то зло прошептал под нос. Потянулся к звонку. Сейчас из темноты, из угла, вылезет размозженное тельце кусками! Менты выломают дверь, и пальчик маленький в крови укажет на меня! Я закричал и ударил кулаком по клавише выключателя. Яркая вспышка. Он лежал весь такой беленький, ни капли крови на нем не было. Он спал, размахивая во сне всеми четырьмя лапками.

И тут я вспомнил, как заходил сюда. Малыш нервничал, а я, весь деревянный от кетамина, не смог его успокоить и, положив на кровать, закидал подушками, чтобы не слышно было. Да, я вспомнил! И в этот момент менты перед квартирой улыбнулись устало, отступили в полусумрак подъезда и исчезли. Я закрыл балконную дверь, переложил ребенка в кроватку. Выключил свет.

Брат дремал на кухне, положив голову на стол. Я убрал шприцы, вытер плевки промывки с пола и редкие капли крови. Пустые бутыльки и баяны сложил в пакет, забрал с собой. Тихонько прикрыл дверь и ушел. Светало. На улице было свежо. Немного болела голова. Хотелось пива.

Сныц посадили на два с половиной года. Из тюрьмы она писала брату очень трогательные письма.

Передоз

– Глубже, глубже приседай, бля! – разочарованно басил потертый мент, заглядывая под наши задницы.

Последняя надежда его была невелика: может, выпадет все-таки из нас что-нибудь на грязный пол опорного пункта милиции при станции метро «Дыбенко». Второй мент, изношенный, как наша одежда, сосредоточенно и привычно мял всей пятерней, прощупывал без брезгливости наши штаны. Мы же, трое голых (я, брат и еще Гриша), руки за голову, приседали.

– Ни хуя, – сказал изношенный, прощупав чей-то последний носок.

– Куда дели, суки? – грустно спросил потертый.

Мы молчали. А внутри у меня все кипело. Я был очень зол, не на ментов, что с них взять, – на брата. Это была его идея: в этот раз отправляясь за ханкой на самую большую точку, на рынок возле станции «Дыбенко», выложить из карманов все: от мелочи до случайного мусора, – просто вытряхнуть карманы. Ханка у Маши Забродиной. Мы чуть впереди, заходя в метро, отвлекаем внешним полунаркотским видом ментов, их там обычно двое. Вдвоем нас и ловят. А Маша благополучно проскальзывает внутрь, хотя и зрак в точку. В прошлый раз мы тоже так сделали. Нас задержали. А с нами тогда две курочки молодые были, проскочили за нами. Хоть и торчали недавно, но уже ушлые, пока ехали без нас, отщипнули, марамойки. И вот тогда менты каждую бумажку из наших карманов изучили.

– Ключи от чего? – спрашивали, не найдя ничего.

– От квартиры.

– Где деньги лежат с наркотой?

– Гы-гы-гы!

– А может, ты их украл? У нас тут как раз кража квартирная без взлома. Щас в отдел поедете.

Ну и прочий ментовский глумеж. Покуражились с часок и отпустили. Зажигалки, правда, отняли, чтобы с огнем, наверное, не баловались. Вот и созрела в умной голове брата идея: чтобы не до чего было доебаться, ничего быть и не должно. И вот на тебе! Ничего нет, так заглянем в жопу.

– Ладно, уебывайте. Еще раз увижу – пиздец вам, – сказал потертый, поковыряв свои выцветшие усы.

Изношенный закурил. Мы быстро оделись и вышли. Перепрыгнули створки турникета. На эскалаторе брат, скалясь, довольно сказал:

– Обломали мы пидорасов!

Гриша, осклабившись, закивал. Да, подумал я, дико обломали – полчаса яйцами перед ними трясли, как мартышки дрессированные там приседали. Этим-то пофиг: брат в спецухе небось и не такое терпел, Гриша с ниткой дырок на венах через день, может, так приседает, попривык. Я же испытал такое унижение и стыд в первый и, надеюсь, в последний раз. А менты-то что, менты и есть. К тому же эти в метро.

Дыбы – место хлебное, вокруг рынка тьма ментов кормится. Кто повыше – сбыт наркоты крышует, ашотов всяких прикрывает – патрули с операми вокруг шакалят. Те, кто оптом небольшим берет, на тачках подъезжают, вот тут их и бери. Если не откупятся, другие ценности, наркоту бери. Деньги, ценности себе, наркоту не безвозмездно опять на рынок, законным хозяевам с золотыми клыками. Круговорот говна в природе. Ну а если нет ничего у пойманного, кроме как дозняка, так этого для отчетности, не повезло. Раскрываемость тоже нужна. Палки, господа, палки! А до метро доходят уж совсем ушлепки типа нас. А с нас что возьмешь? Вот и грустно в опорном пункте.

Дома нас уже ждала Маша, вовсю химича на кухне со шприцами, с железной кружкой над плитой, сосредоточенно прикусывая свои пухлые губки.

– Ненавижу электрические! – ворчала она. – Так что у вас там с ментами?

– Нормально все! Обломались козлы, раздели только, – заулыбался брат. – Это вон Сид застеснялся! Ха-ха!

Гриша Маше помог, брат контролировал. Я никогда не интересовался, как там чего делается. Да и говно это не было мне близко. Но раз брат выбрал вот эту дрянь, так тому и быть. У меня выбора не было. Как довольный хомяк в вату. Запах ханки мне, правда, нравился – кисловатый.

– Как для себя сварила! – похвалилась Маша.

Стали делить.

– Мне побольше! – жадничал брат.

Никто не спорил. Первый брат. На кухне сразу откинулся в кресле, задрав лицо в потолок. Скривился в экстазе, все медленнее и медленнее потирая дырку в вене. Мы ушли в комнату. Гриша втер Машу, потом меня. Все. В вате. Счастье. Хорошо. Повалялись. Заговорили медленно. Они закурили. Чухаюсь, в смысле чешусь. Иголочки от чесания доставляют телесное удовольствие. Сидим, зарубаясь, закрывая глаза посередине диалога, но все слышим, слюну пуская на одежду, и от этого тоже хорошо. Спокойствие, только спокойствие. Карлсон был наркоман. Пошел поблевал с удовольствием, еще лучше стало. Нутро ликует. Упал на кровать. Ни о чем не думаю. Довольный хомяк в черной вате в мягкой банке.

– Сид, очнись! Очнись, блять! – слышу голос Маши сначала громко, потом по желанию делаю звук тише.

– Сид! – орет она мне уже в ухо и дает пощечину.

– Маша, что за хрень? – открываю глаза.

Маша нависла надо мной. Лениво моргают ее глаза, зрак в точку, стеклянный взгляд животного чучела.

– Сид, Андрей в полном отрубе, не растолкать! Передоз!

– Маша, отстань, ему просто хорошо. – Я пытаюсь опять закрыть глаза.

– Вставай, дебил! Я тебе говорю, передоз, глаза на закате! – орет Маша и трясет меня за грудки.

Встаю, идем на кухню. Брат в той же позе, как мы его и оставили. Рот открыт, в уголках – засохшая пена. Глаза чуть приоткрыты. Темноты зрачков не видно. Поднимаю веко – белок.

– Брат!

Тормошу его, бью по щекам. В ответ только слабый хрип, голова безвольно болтается.

– Маша, отойдет! – говорю я, еле ворочая языком, и пытаюсь уйти в комнату.

– Идиот! – орет Маша и бьет меня по лицу. – Сейчас с Гришей тащите его вниз, я поймаю тачку! Где ближайшая больница?

– На Вавилова, тут рядом, через Муринский ручей, – говорю я, немного очухавшись, но безвольно и безразлично.

Из комнаты, почесываясь, выходит Гриша. Он не ропщет, видать, не впервой. Обычно дознутых просто выносят на лестницу. В квартиру врачей вызывать нельзя – после диагноза подтянутся менты. Пытаемся поднять брата, закинувшего руки нам на плечи, он тяжел. Делаем все молча, только тихо и лениво ругаясь матом. Маша убежала вниз.

– Нет, Сид, так мы его не дотащим. – Гришу зарубает.

– Давай за руки и за ноги, – предлагаю я.

Кладем на пол. Гриша за ноги, я за руки. Выносим из квартиры ногами вперед. Тащим с трудом. «Брату не мешало бы похудеть, хотя бы чуть-чуть», – думаю я. Мышцы черных хомяков отяжелели кайфом. Двенадцать этажей вниз. В лифте брат лежит на полу, нас зарубает. Подкашиваются ноги. У Гриши изо рта капает вязкая слюна. Ай да Маша, вот это сварила! Первый этаж, встрепенулись, открыли глаза. Опять за руки, опять за ноги. Тащим. Брат хрипит. Об ступеньки стукается его голова. Ступенек пять, бум-бум, пять раз. Выносим во двор. Волочем изо всех сил на детскую площадку. Задеваем чуть-чуть головой о пореб-рик. Бессознательные, как и трупы, тяжелы. Сопим, отдыхаем, положив его у скамейки на гравий.

– Нет, Гриша, давай все-таки на скамейку, – говорю я.

Из последних сил закидываем. Косо смотрит в нашу сторону мать и на всякий случай зовет к себе, подальше от нас, своего маленького ангела. Я ее понимаю. Садимся рядом. Свежо. И тихо. То, что надо. Но все портит Маша.

– Сид, давай, тащите сюда! – кричит она из подъехавшего жигуленка ярко-красного цвета.

Денег у нас нет, но Маша умеет разговаривать с людьми, она работала на лохотроне, там это важно – уметь убеждать. Водитель помогает нам. Мчимся. Что она ему сказала? Но он озабочен. Потом только, почти доехав до больницы, он смотрит на нас подозрительно в упор зеркала заднего вида. Мы рубимся и чухаемся. Брат уже не хрипит, посинели губы. Чуть приоткрытые глаза, под веками бело. Только сейчас замечаю, что с нами нет Гриши. Брат головой у меня на плече. Периодически он валится вниз, на колени. Придерживаю. Безучастно. Как-то не трогает, не чувствую ничего. И вот заезжаем на территорию больницы. Под главный вход, знаете, как в этих старых ленинградских больницах. Маша туда, в приемный покой. А к нам тут же охрана: «Здесь нельзя стоять, отъезжайте».

Вышел врач. Что-то Маша ему сказала. Врач потрогал брата.

– Пульса нет, – сказал.

Выскочили с каталкой, положили, повезли. Пульса нет. Что значит пульса нет? Нет пульса? Меня как током дернуло. Прямо в сердце. А у брата пульса нет. Значит, сердце встало? Я застыл, не мог пошевелиться. Туман вокруг. Маша что-то мне кричала, я не слышал, в голове колокол, кровь бьет в виски. Затошнило. Маша опять треснула меня по лицу.

– Сид, пойдем! Ты че блять! – орала она.

Слух вернулся, я услышал ее. Она взяла меня за руку и потащила внутрь.

– Подожди! – я блеванул в урну.

Охрана не хотела пускать.

– У нас там человек, его брат! – кричала Маша.

И еще что-то кричала. Пустили. Коридоры. Лампочка одиноко мигала. Больные вокруг с зелеными несчастными лицами. Врачи почему-то в зеленых халатах. Мы сели в обшарпанные кресла. Меня все еще тянуло в вату. «Смирись! Смирись!» – ползло червяком гадким в мозг. Рядом кто-то стонал. Я не смотрел, закрыл глаза.

– Потерпи, потерпи! – говорил кто-то тому, кто стонал.

Услышал, что Маша с кем-то говорит. Открыл глаза. Перед Машей стоял большой усатый врач в зеленой шапочке и с длинными волосатыми руками, торчащими из зеленых коротких рукавов.

– Пятьдесят на пятьдесят, – донеслось до меня.

Говоря это, врач еле скрывал улыбку. Что же тут смешного, не понял я. Врач неторопливо ушел внутрь кабинетов реанимации. Сразу подошел охранник.

– Выйдите отсюда!

– У меня там брат! – возмутился я.

– Мне что, вывести вас? – Охранник с нескрываемым отвращением смотрел на меня.

Он ждал, наверное, что я буду сопротивляться, чтобы все-таки пришлось вывести. За его спиной замаячил его напарник. Да, наркоманов не любит никто. Я хотел что-то возразить, но мысли путались.

– Ладно, Сид, пошли отсюда, – Маша взяла меня под руку.

Стемнело. Шли молча. Горло и носоглотку трепала горечь, хотелось плакать. Мысли путались, вернее, сам я их путал, потому что только одна страшная мысль хотела быть главной и окончательной.

– Маш, а что если… – глубоко дыша, пытаясь проглотить горький комок, попытался спросить я.

– Сид, блять, заткнись! – оборвала Маша.

Я заткнулся и проглотил.

Дома было слишком тихо и гадко. Очень раздражали баяны на столе. Скомканное покрывало на пустом кресле на кухне. Маша сразу начала химичить с обмывками, ватками и вторяками.

– Не дознись, – пошутил я.

– Иди вон, дурак! – беззлобно огрызнулась Маша, выбирая из кружки в шприц.

Уселась в то кресло, не поправив покрывало. Я вышел, прошелся по квартире, включил свет во всех пустых коробках комнат. Тишина сгустилась, гудела. Грязный пол – ходили в обуви. Достал пылесос «Вихрь» зеленого цвета – большая консервная банка. С остервенением стал пылесосить, борясь с тишиной, всасывая ее вместе с грязью. Звонок? Показалось? Выключил пылесос. Звонил телефон. Вышел в коридор. Брать трубку не хотелось. Взглянул на часы – двенадцать с минутами. Из кухни закричала Маша.

– Сид, глухой? Телефон!

– Але?

– Здравствуйте. Это Сергей Гребнев? – Голос был мужской и официально хмурый.

У меня подкосились ноги, во рту моментально пересохло.

– А-а-ле, – еле прохрипел я.

– Это вам из больницы звонят.

Потемнело в глазах.

– Але! Вы слышите меня? – недоумевали от моего сопения на том конце. – Ваш брат…

Я схватился за стену, а он как специально паузу сделал.

– …Андрей Гребнев очнулся и требует кока-колы, а у нас тут только вода, и ужин уже закончился, а он требует есть, – наверное, без тени шутки сообщил мне врач. – Але?

– Да!

– Забирайте его, он сказал, что возможность у вас есть. Але! Вы слышите меня?

– Да, да! Конечно! Заберем! – прокричал я, утирая с глаз слезы, и аккуратно, почти нежно положил трубку.

– Ну че там? – вышла Маша из кухни, лениво моргая и почесываясь.

Через пятнадцать минут мы уже ехали на каком-то советском ведре к больнице. Тачку ловила опять Маша.

– Так что с ним было-то? – спросил водитель с простым советским лицом и большими ладонями.

В салоне сильно воняло бензином, скрипел рычаг передач.

– Сердечный приступ, – ответила Маша.

– Вот скоты! Выгонять после приступа! Все за деньги стало! Сволочи! У меня вот тоже жена в больницу угодила, так все за деньги! И шприцы, и лекарства. Все!

Маша, отвернувшись в окно, улыбалась.

Те же охранники с недовольными рожами пустили нас внутрь. К нам вышел другой врач, щуплый и без усов.

– Ему еще плохо, так что поаккуратнее, – говорил врач устало. – Ну и наглый он у вас!

Вышел брат. Нет, ему было не еще плохо, ему было еще хорошо. Рука на сгибе была обильно замотана бинтом. Он хмурился, но чуть прикрытые, опухшие глаза улыбались. Я хотел обнять, но не обнял. Вышли. Водила ждал.

– Ну ты, Свин, и напугал нас, – сказала Маша в машине.

Брат развязывал бинт на руке.

– Я сам охуел! – Он рванул зубами узел повязки, порвал, сплюнул белые нитки. – Приход охуительный был! А очнулся – в члене катетер, руки привязаны, и хрень рядом пикает! Ха-ха! Думаю, все, приняли! Давай орать! Пришли, объяснили! Ха-ха!

Брат веселился, рассматривал довольно-таки большую дырку на вене, вздувшуюся огромным синяком.

– Вену, похоже, проткнули, пидоры!

Водитель хмурился и недоумевающе, но молча смотрел на нас. Брат смотрел в окно, чуть приоткрыв в улыбке рот. Маша тоже улыбалась.

– Все, братишка! – обратился брат ко мне. – Надо слезать с этого говна! Может, на винт перейдем, брат?

– Ну Свинья и дебил! – воскликнула Маша и заливисто рассмеялась.

Когда через несколько месяцев Машу нашли на лестнице мертвой от передоза, она улыбалась.

Толстуха

– Хорошо, Аня, позвони мне завтра обязательно! Да, я буду ждать твоего звонка. Да, в два. Спасибо. Очень! Жду. Я тоже. Да, целую! Я тоже хочу! – Брат повесил трубку.

Почесывая свою бородку-эспаньолку, он как-то странно улыбнулся. Не то чтобы как-то необычно, но просто не так, как он улыбался, договариваясь о встрече с какой-нибудь доброй девкой. Тогда он улыбался плотоядно, обязательно почесывая яйца. Сейчас же улыбка была рассеянная, счастливая, что ли. К тому же после разговора с девками для ебли он, как и перед пьянкой (особенно за чужой счет), потирал руки. А сейчас одной рукой поглаживал бороденку, а второй тер висок, смотря куда-то мимо окружающей реальности.

– Что за Аня? – спросил я с кухни.

Брат даже не услышал меня, а я не переспросил. Так он и улыбался про себя весь вечер.

Утром встал рано, часов в одиннадцать, разбудил меня.

– Сид, добавь на водку! – бодро вытащил он меня из сна.

Я покопался в карманах, выгреб пару мятых купюр, протянул брату, он добавил свои и, пересчитав, вернул обратно.

– Братишка, а может, ты и сгоняешь? – сказал он и обворожительно улыбнулся.

Отказать я не мог. Только вчера мы помирились после недельного противостояния.

– Конечно, схожу, брат, – ответил я.

Мы обнялись. Я оделся, брат, прихватив полотенце, пошел в душ. «Странно, – подумал я. – С утра?» Обычно он говорил мне: «Душ надо принимать вечером, на ночь. А с утра зачем его принимать, если только ты не обоссался ночью». Потом, улыбнувшись, добавлял: «Или она!»

Я сварил макароны, и мы выпили, а он все улыбался.

– Сейчас ко мне Аня придет, – сказал он и вышел в коридор, задержался у зеркала.

– Какая Аня? – поинтересовался я.

– Крупицына! – улыбнулся он и вышел.

Крупицына! Аня! Я обалдел. Прошло столько лет! Образ ее выплыл из подсознания моментально. Ее лицо, грудь, ягодицы, тонкая талия и божественная улыбка, ямочки на щеках. Как стыдно мне было обнимать ее, когда брат «перевоспитывался» в спецПТУ, целовать ее влажные, вкусные губы, затаив дыхание, лезть ей под кофту, смотреть в чуть насмешливые, но томные глаза и услышать тихое, обжигающее «Сережа, не надо!».

Моментально очнувшись от похоти до мурашек по телу, я испытал стыд перед сидящим рядом братом. Выдохнул с облегчением, что вовремя остановила. Спасибо тебе, Аня. А однажды я даже совершил в отношении Ани геройский, как мне тогда казалось, поступок.

У Ани был младший брат примерно моего возраста, и мы гуляли иногда все вместе: Аня, брат ее Коля, я и толстяк Костя, дружбан моего брата, с веселой рожей и с кудрявыми желтыми волосами на голове. В тот серый осенний день на чердаке моего дома с нами была еще Анина знакомая, приглашенная по просьбе Коли. Мы пили портвейн, сидя на коммуникационных трубах. Запахи с кухонь, из вентиляционных отверстий служили нам закуской. У Аниной подружки было конопатое лицо, горбатый нос, по сторонам которого были выдавлены углубления для бесцветных маленьких глаз. Сейчас, залитые портвейном, они окончательно слились с пятнами конопушек. Она уже была пьяна и, значит, по словам Коли, «готова». Мы по очереди лезли жадными губами в ее приоткрытый рот, из-под тонкой губы которого торчали кривые желтые зубы. Она вяло отталкивала нас и, закатывая глазенки, утробно, как-то в себя хихикала, тряся жиденькими рыжими кудряшками. Обделив ее красотой лица, Бог наградил ее длинными ногами, вполне приличной подтянутой задницей и еще прилепил ей два полукружья больших упругих грудей. Хотя мне, конечно, больше нравились аккуратные Анины. Но тогда на чердаке я пытался демонстрировать Ане свою мужиковатость. Я был груб, хватал ее подругу за все выпуклые места, что попадались под руку. На вот, смотри, как я могу, а с тобою нежен. Аня же сидела напротив и тихо смеялась, прикрыв рот ладошкой, периодически сбрасывая руку толстяка с плеча. А мы общими стараниями уже стащили с подруги и куртку, и футболку. Она сидела между нами в большом белом лифчике с голой конопатой спиной. Коля умудрился расстегнуть ее джинсы. Я, правда, не понимал, что мы будем делать с ней здесь дальше, пытаясь сорвать с подруги лифчик, который она крепко прижимала к груди. И в этот момент, согнувшись углом, фуражкой вперед в низенькую дверь чердака шагнул высоченный участковый Соколов.

– О! Знакомые лица! – Он широко улыбнулся, и даже усы его улыбнулись.

Участковый вообще был улыбчивый и работу свою делал всегда с улыбкой. К неблагополучным подопечным своим относился с юмором, как к детям, улыбнется, шлепнет легонько кулачищем, и все в порядке. Ай-я-яй! Больше так не делай! Подруга, резко протрезвев, застегнула лифчик и натянула футболку. Путей к отступлению не было, в нашем доме неудобный чердак, разбитый на секции, с отдельным входом в каждую. И пол здесь не утеплен, голый бетон. Отсутствие шумоизоляции, скорее всего, и потревожило кого-то нашими громкими шагами, и, не имея смелости разобраться самим, они вызвали участкового.

– Пойдем в отдел, хулиганье! – театрально насупив брови, поманил пальцем Соколов.

Мы с Колей помогли подруге надеть куртку, у нее сильно тряслись руки. У двери участковый цепко схватил за предплечья Колю и Костю. Я знал эти клешни – не вырвешься.

– А ты, Гребнев, к брату захотел? Соскучился? – спросил меня участковый, как бы давая понять, что я и так в его руках.

Этим или похожими вопросами меня уже пытались образумить и учителя, и родственники. «Будешь вести себя как брат, вылетишь из школы!», «Не повторяй ошибок Андрея!» и т. д. Да, конечно же, я хотел как брат! Его «ошибки» казались мне подвигами. И если все эти моралисты-всезнайки задают мне такие вопросы, рассуждал я, то, значит, я двигаюсь в правильном направлении. Мы вышли на лестницу и спустились этажом ниже, на балконе между лестницей и лифтом девочки остановились и стали отряхиваться. Соколов, не выпускавший Колю и Костю, уже шагнул к лифту. Девочек он не видел, я стоял в открытой двери.

– Ну что там? – спросил участковый.

– Отряхиваются, – сказал я, а сам подал знак Ане, чтобы они бежали по лестнице.

Аня быстро сообразила и, послав мне воздушный поцелуй, подтолкнула трясущуюся подругу к ступеням.

– Давайте быстрее, на улице отряхнетесь! – говорил я в пустоту, заглушая голосом эхо торопливого бега девчонок.

Я мог бы улизнуть с ними, Соколов не побежал бы за нами, но я прикрыл их ценой собственной свободы. Если бы я убежал, не было бы поступка. Когда шум шагов стих, я повернулся к Соколову и мстительно улыбнулся. Милиционер все понял, но все же выглянул на балкон.

– Понятно, – сказал он без эмоций, и мы зашли в лифт.

Внизу у парадняка нас ждал козелок. Из милиции меня забирала мама с заплаканным и злым лицом.

– Переоденься, скотина! – швырнула она мне, достав из пакета, мою болоньевую куртку.

На мне же была потрепанная милитари французской армии, которую носил мой брат. Немного униженный, я переоделся, но ничто не могло омрачить сладкого чувства от рыцарского поступка. Уже несколько часов, сидя на скамейке в дежурной части, я перематывал в голове ситуацию на балконе. И ныло внизу живота от Аниного воздушного поцелуя. Я был горд собой.

Я услышал голоса, хриплый бас брата и девичий смех там, за входной дверью. Я выскочил в коридор, схватил телефонную трубку, как будто разговаривал. Взглянул в зеркало и, обнаружив прыщ на лбу, судорожно его выдавил, вытер рукавом. Блямзнул замок. Открылась дверь. В коридор зашла, а вернее, заслонив собой дверной проем, продавилась толстая баба. На ее тело была натянута огромная, бесформенная плащовая куртка. Толстые ноги закрывали широкие плащовые же штаны. Все это было бежевое.

– Входи, входи, Аня, – возникло из-за спины улыбающееся лицо брата.

Толстуха прошла чуть глубже и, посмотрев на мою растерянную физиономию, изобразила посреди толстых щек улыбку.

– Привет, Сережа, не узнал? – Улыбка была грустной.

Я пригляделся. Черт побери! Она, Аня! Ее глаза! Улыбка ее, только без ямочек. Узнал, смутился и опустил глаза.

– Узнал, – промямлил я. – Привет, Аня.

Я сбежал в свою комнату. Брякая бутылками в пакете, брат, похохатывая, вместе с Аней ушел к себе. «Что же с ней такое случилось?» – недоумевал я. И неужели брат не видит, что она уже не она? Неужели это та самая стройная богиня, навещавшая меня когда-то в больнице, куда я загремел с приступом астмы?

День был солнечный, ранняя осень. Наше отделение легочников педиатрического института, покашливая, дышало свежим воздухом во дворе больницы у разбитого, выдохшегося круглого фонтана без воды. Высокие старые тополя, листья под ногами и солнце. Наш отряд хрипящих состоял в основном из детей, но было и несколько подростков. Они-то первыми и заметили Аню, входящую в калитку кованого забора. Я обернулся на их «ух ты» и «вот это да». Она шла по гравийной дорожке. На невысоких каблучках, качая чуть заметно бедрами. Надо было понаблюдать за ней, чтобы увидеть, как они легонько качаются. На ней была короткая в клетку юбка и легкая курточка. Солнце светило ей в спину, и при каждом шаге солнечный свет выпрыгивал вперед, освещая стройные ноги. Сверкали распущенные длинные волосы. Завораживающее зрелище, особенно для подростков, на которых уже вовсю навалился камень созревания.

– Вот это девка! – шептали они.

Я подождал, когда Аня подойдет, и встал со скамейки.

– Здравствуй, Аня, – сказал я и, приобняв за талию, «промахнулся» в подставленную щеку и поцеловал в губы.

– Здравствуй, Сережа, ну как ты здесь? – спросила она и улыбкой показала ямочки.

Рядом вытянулись подростковые рожи.

Я вышел из комнаты в туалет, у двери брата затаился и прислушался. Там, за дверью, что-то шептало и шуршало. Хихикнуло. Потом что-то громко скрипнуло, и я, боясь быть застигнутым, пошел к унитазу. Когда выходил, Аня стонала, брат хрипел. Да, это она стонала, та самая, давнишняя, а я опять подслушивал, как много лет назад. Стонала, как тогда, как будто, зайдя в комнату брата, вместе с одеждой сняла лишний жир. Брат захрипел сильнее, и уже почти заорала Аня. Я вздрогнул и ушел опять в комнату. Минут через тридцать я услышал, как брат открывает входную дверь.

– Я быстро, Ань! – крикнул он в квартиру.

Я походил из угла в угол комнаты. «За бухлом побежал, – подумал я. – Причем за ее деньги». Вышел на кухню, налил пустого чая и сел за стол лицом к коридору. В комнате брата было тихо. Хотел ли я, чтобы она вышла? Что хотел я увидеть? Чудо? Цедил чай, брата не было, время шло. Скрипнула дверь, она вышла. Чуда не случилось, чудо, возможно, закончилось в комнате. Она вышла, снова натянув на себя шубу жира, не забыв поднять воротник щек. Я быстро допивал чай. «Зачем я вышел?» – подумал я.

– Что, чай пьешь? Можно мне тоже? – сказала она, пытаясь заглянуть мне в глаза.

– Можно. – Я встал и достал из шкафчика кружку.

Она села в кресло, и оно, старое, удивленно скрипнуло. Наливая чай, я чувствовал ее взгляд мне в спину, чувствовал ее улыбку.

– Как поживаешь? – спросила она, когда я поставил перед ней чашку.

Я пожал плечами.

– Да поживаю. Сахара нет.

– Сахара не хватает? – Она заливисто рассмеялась, как тогда.

Я смущенно улыбнулся, стараясь на нее не смотреть. Мне было как-то стыдно перед ней, перед собой за то, что она такая вот… полная. Налил себе еще чая, чтобы занять руки и рот. Помолчали. Она все с той же улыбкой рассматривала меня. Я потел.

– Замужем? – зачем-то спросил я, посмотрев на толстые пальцы, на которых не было колец.

– Была. Ты его, кстати, знал. Помнишь, который ухаживал за мной со школы?

Я кивнул, округлив от неожиданности глаза. Не ожидал, что она может выйти за него. Она его всегда презирала. Тот еще мудак был.

– Дочка у меня есть. – Аня наконец-то отлепила от меня глаза и рассеянно забегала взглядом по кухне.

– А когда я рас… – она отхлебнула пустого чая без сахара, – растолстела, он нас бросил.

Она улыбнулась и снова посмотрела на меня. Помолчали.

– А от чего ты… – Я не мог повторить это слово.

– Растолстела? – помогла она. – Гормональный сбой после родов, а потом осложнения, и теперь у меня… – она назвала что-то страшное медицинское, которое я сразу забыл.

Помолчали. Аня держала чашку двумя руками, как будто ей было холодно.

– Ну а этот Коля помогает? – спросил я.

Зачем спросил? Аня усмехнулась горько, облизала толстые губы, собираясь что-то сказать, но в это время заклацал в коридоре замок, в кухню ввалился брат.

– Что, чай пьете? Ну его нахуй! – криво улыбнулся он и зыркнул куда-то мимо косыми, пьяными глазами.

Кого он имел в виду – чай или меня? Брат потряс пакетом, звеня, и подмигнул Ане. Она с неожиданной легкостью поднялась с кресла. В дверях кухни обернулась, подняла ладонь к губам, которые вытянула для воздушного поцелуя. Но опомнилась, что ли, и просто помахала мне пальцами, которые когда-то были пальчиками. Они ушли в комнату. Брат, защелкнув засов, что-то полушепотом хрипел, Аня смеялась. Я вылил недопитый чай в раковину, оделся и ушел из квартиры за пивом.

Брат провстречался с Аней еще несколько дней, даже в сауну с ней сходил вместе с одним нашим знакомым. Тот потом говорил мне:

– Я охуел, они там часа два в бассейне кочевряжились! Я вообще не понимаю, как в такое сало втыкать можно! Ха-ха-ха!

А потом все. Я даже не спрашивал, как там у него с ней, но он опять сильно запил.

Где-то через две недели мы шли к метро.

– О, вон, смотри, видишь, мент стоит? – брат зло улыбнулся.

Около входа на станцию стоял толстый белобрысый мент.

– Узнаешь? – спросил брат, остановившись докурить.

Я взглянул в лицо под ментовским кепи. Что-то смутно пронеслось в голове, но до конца не вспомнил.

– Не, брат, не узнаю. А кто это?

– Коленька, блять, бывший Крупицын! – Брат сплюнул.

Я пригляделся, узнал, действительно, Коля.

– А он че, мент? – удивился я.

– Нет, бля, почтальон, – оскалился брат и отшвырнул бычок. – Щас докопается, документы проверять будет. Недавно здесь уже тормозил меня, сука!

– Может, обойдем? – предложил я.

Брат не услышал, презрительно улыбаясь, он шел прямо на Колю, но мимо. Я семенил рядом. Почти прошли уже его, Коля пропустил шага на три, потом догнал, аккуратно тронул за локоток.

– Ваши документы! – и козырнул рукой, на которой висела маленькая, но неприятная на вид дубинка.

– Нет у меня документов! Не ношу! – ответил брат, кривясь от брезгливости, и смотрел в упор на заплывший салом кадык мента.

– Пройдемте, – сказал Коля и попытался взять за предплечье.

– Не охуевай! – зло процедил брат и оттолкнул руку.

– А на каком основании? – возмутился я. – В чем подозревается?

Мент Коля смерил меня с ног до головы взглядом. Узнал. Прищурился и, глядя куда-то в сторону, опять предложил: «Пройдемте!» – и опять попытался взять брата за локоть. Но тот так зыркнул, что Коля убрал тянувшуюся руку. Брат пошел сам в пикет станции метро. Я ждал его минут тридцать, уже собрался ломиться в пикет, как оттуда выскочил брат и быстрым шагом пошел ко мне.

– Уходим быстро! – Мы выскочили на улицу и чуть не бегом завернули за метро.

– Что случилось-то? Ты что, сбежал? – спросил я.

– По ЦАБу меня стал пробивать, сука!

– Зачем? Он же знает, кто ты.

– Догадайся! – брат с издевкой выпучил глаза.

– А ты чего?

– А я ему сейчас все сказал. И про Аню, и про дочку, и про него пару слов!

– Дык что сказал-то?

– Все, говорю, сказал!

На следующий день я видел Колю у метро. На носу у него были солнцезащитные очки. Слева из-под темной линзы на скулу предательски вылезал синий фингал. Увидев меня, он отвернулся.

Огурец, лимонка и пачка из-под чая

– Сид, я реально не могу туда идти, ты же знаешь, у меня там проблемы, – доказывал мне Молль, размахивая руками.

Мы сидели в его комнате и уже полчаса спорили.

– Молль, когда мы обсуждали это со Свиньей, ты сказал, что пойдешь, и я, сука, согласился только потому, что мы вдвоем. – Я уже начинал злиться.

– Ну я только сейчас вспомнил, что у меня там проблемы, – сказал Молль, перекосив губы в улыбку. – К тому же, – он затушил, прищурившись, хабарик в обрезанном корпусе гранаты лимонки, заменяющем пепельницу, – товар-то мой.

– Ну тогда иди звони Свинье и скажи, что мы никуда не идем, потому что ты отказался, – подвел итог я.

Он надулся и замолчал. Переговоры зашли в тупик. Ситуация была хреновой. Сегодня был первый день тотального голяка. Неделю Свинья мастерски разводил барыгу Титомира на тарен, а также находил где-то деньги на портвейн. Сегодня же все кончилось, а Титомиру что-то ударило в голову, и он заявил, что тарена у него больше нет и в долг он давать больше не будет. Верка, наша знакомая шизофреничка, после последнего обмана с поменянным ей на циклодол собачьим мясом обиделась на нас и даже разговаривать не хотела, пока не отдадим деньги. Полный голяк!

– Вот, – заявил нам Свинья, – я вас неделю обеспечивал, никоим разом не интересует как, но чтоб к вечеру были колеса и бухло! Вот так!

Мы в выходосах стали отмазываться, но Свинья выпучил глаза и наорал. Потом все-таки выдал нам по таблетке тарена, и в чуть вставших на место мозгах Молля всплыли лежащие у него дома копаные боеприпасы. Где их продать, вопросов не возникло: через дорогу от дома Молля на пустыре развернулся ежедневный «синий рынок». Вот там-то и возникли у Молля проблемы, правда, было это месяца два назад, еще осенью. Пьяный Молль не поделил рабочее пространство рынка с бухариком и нахамил с рукоприкладством синюшной мафии, заехав по морде их однорукому предводителю по кличке Однорукий. Синяки зверски избили дурака Молля и отняли ключи от квартиры, объявили выкуп. Мы собрали грядку и пошли на разборки.

Мы еще не нашли Однорукого, как нас окружила толпа – человек двадцать синяков с копчеными рожами разбойников и с разнообразным железным говном в руках. Поразила дисциплина: пока не подошел Однорукий, убогая пьяная братия только хрипела матюги и плевалась вокруг густой мокротой, перекидывая в руках железные прутья. Свинья четко оценил ситуацию, с ненавистью посмотрев на Молля, который говорил, что, мол, повздорил с бухариком и тот ключи, выпавшие у Молля, подобрал: – «Помогите, их от силы человек пять, а один вообще без руки. Четыре с половиной получается». Когда подошел Однорукий, нагло покручивая на пальцах моллинские ключи, Свинья с ходу начал.

– Слушай, Однорукий, – сказал он, выпучив глаза и разведя в стороны открытые ладони, – какая-то хуйня выходит, Однорукий!

Только я один, по-моему, заметил, как Свинья чуть улыбается, произнося кличку этого предводителя, когда-то рослого, но сейчас скукожившегося алкоголика в грязном, заношенном джинсовом костюме и в такой же черной кепке.

– А какого хуя?! Вы сюда тоже опиздюлиться пришли? – захрипел Однорукий, перекорежив почерневшие губы улыбкой, показав гнилые обломки зубов.

Рыночные одобряюще захрипели.

– Хуячь их! – раздалось глухо из толпы.

– Спокойно, мы пришли поговорить, – поднял руку Свинья. – Мы тут тоже торговали, никого не трогали и…

– Еще б ты тут кого тронул, – зашипела смелая толпа, обдавая нас зловонием из открытых ртов.

Однорукий улыбался, вертя на пальце с расплывшимся наколотым перстнем ключи. Свинья оглядел толпу.

– Пойдем поговорим, – сказал он и первым пошел в сторону.

Рыночное синячье расступилось. Однорукий пошел за ним.

– Че, блять, охуели, козлы? – обратился к нам опухший детина с огромным багровым зобом на шее.

– Подождите, – одернул его старичок с красным носом и кивнул в сторону уходящих.

Мы помолчали, сжимая в карманах немного смешные сейчас гаечные ключи. Свинья невдалеке разговаривал с Одноруким. И чем дольше и больше жестикулировал и все больше выпучивал глаза Свинья, тем удивленнее становилась рожа Однорукого. Свинья закончил и хлопнул предводителя по плечу. Они подошли к нам.

– Значит, так, пацаны вот эти, – Однорукий показал на нас, – торговать могут, а вот этот петух чтобы больше здесь не появлялся.

Однорукий закашлялся и развернулся к нам спиной.

– А ключи? – недоуменно спросил Молль и посмотрел на Свинью.

Свинья улыбался.

– Ключи? – развернулся Однорукий, подкинул на ладони связку ключей, потом сжал кулак и резко ударил Молля по и так уже разбитой роже.

Брызнула кровь. Мы напряглись и посмотрели на Свинью, он, сжав губы, отрицательно помотал головой.

– На, бля! – Однорукий протянул Моллю ключи.

Толпа синяков стала расходиться. Мы тоже пошли с рынка.

– Свинья, а что ты Однорукому сказал? – спросил Молль, вытирая рукавом кровь.

– Сказал, что ты петух! – ответил, усмехаясь, Свинья.

Мы заржали. Молль насупился.

– Ладно, Сид, – нарушил долгое молчание Молль, – давай я тебе пол-лафетки цикла, и ты один пойдешь?

– Ах ты, крыса! – возмутился я.

– Сид, это на черный день! Сам не буду, тебе отдам! – стал оправдываться носатый.

Я задумался. Возможно, это единственный для меня вариант как-то сняться. К тому же под циклом компания не нужна.

– Давай, сволочь! – сжалился я.

Молль захихикал, потирая руки, и достал из загашника десять маленьких колес. Через сорок минут я вышел из квартиры. Холодно. Циклодол уже вставил. Я опять начал разговаривать с окружающими предметами. Все ожило. Надо было перейти дорогу. Темнело. По ощущениям минус десять. Рынок рассасывался около девяти. Сейчас семь. Я занял место между старичком с какой-то свинченной сантехникой и группой согревающихся из горла, хрипом кричащих завсегдатаев, торговцев какой-то ерундой. Поздоровался, расстелил старую скатерть и разложил на ней гранату-лимонку без взрывателя, минометную гранату по кличке «огурец», две тротиловые шашки и коробку из-под индийского чая со сделанной шариковой ручкой надписью «порох». Торговцы, разглядев, чем я собрался торговать, испуганно зашипели матом. Старичок отодвинул на метр свою сантехнику. Наконец подошел делегат от опоек.

– Послушай, пацан, вот эта хуйня у тебя сроком воняет! Может, съебешь? – сказал мне мужчина в женской шубе и с челюстью, похожей на затвор обреза.

– Я часок постою, не продам – уйду.

Мужик отошел.

– Долбоеб, в натуре! – сказал он товарищам.

Торговля не шла. Только и слышал я от проходящих, рассматривающих покупателей охи да ахи и иногда «о, еп твою». Сначала смотрели на мою скатерть, потом на меня и отходили. Синячье уже смеялось надо мной.

Холодно. Нашел в кармане разломанную таблетку тарена, заел снегом. Подошел пожилой мужчина советско-инженерной внешности. Рассмотрел и даже пощупал. Потом разогнулся, снял перчатку, достал платок и высморкался.

– Молодой человек, – сказал он, убрав платок и поправив очки, – а вам не кажется, что вы сейчас совершаете уголовное преступление?

– Кажется, не кажется… Если вам не нравится, проходите мимо! – скаламбурил я раздраженно.

– Ну-ну! – улыбнулся он и, оглядываясь на меня, быстро засеменил прочь.

Опять подошел опойка.

– Час прошел, давай съебывай со своим дерьмом! – потребовал он.

Я даже не повернулся. Постояв из принципа еще минут десять, я медленно собрал никому не нужные боеприпасы. Замерз я порядочно. Холод к тому же нейтрализовал действие колес. К Моллю решил не заходить, ну его, гада.

Пришел домой. На кухне брат в рваном махровом халате что-то эмоционально доказывал маме, выпучив глаза и размахивая руками. Мама молча, с грустной ненавистью смотрела в пол, нервно прихлебывая из чашки чай. Брат так увлекся своей речью, что не заметил меня. Судя по всему, и я в принципе это знал, нас с Моллем он угостил не последними колесами. Я налил себе горячего чаю и присел на скамейку.

– Какого же черта? А? Мама? Мамуля? Что не так? Какого черта? – орал брат.

Мама лишь вздыхала. От тепла и чая меня опять вштырило. Брат наконец заткнулся.

– Хотите прикол? – спросил я маму и брата.

– О, Сид! – наконец заметил меня Свинья.

Мама посмотрела на меня саркастически. А меня уже распирало смехом от придуманной шутки. Я включил электрическую конфорку и, нетерпеливо хихикая, вышел в коридор. Вернулся с «огурцом» в руках. Положил на плиту и, улыбаясь, сообщил:

– Щас фейерверк будет!

Брат расхохотался.

Мама испуганно выпучила глаза. Сначала она вжалась всем телом в кресло, потом, громко поставив чашку на стол, вскочила и выбежала из квартиры. Брат загоготал еще сильнее. Потом сквозь смех сказал:

– Ну ты и дебил! Убери снаряд-то, мамашу напугал.

И он ушел в ванную комнату, где набиралась в ванну вода. «Кажется, переборщил», – подумал я, снимая с конфорки «огурец». Обиженная мама одевалась. Как была в халате татарской росписи, так и выскочила. Значит, пошла к Зюзюкиной. Я набрал номер соседки.

– Але.

– Мама у вас?

Шуршание и шепот.

– Да, Сергей! – Голос мамы был строг.

– Мам, это шутка была, муляж это, – сказал я и осторожно засмеялся. – Приходи, мам.

– Ладно, Сережа, скоро приду.

Я повесил трубку и собрал в пакет рассыпавшиеся в коридоре боеприпасы, слишком я торопился, доставая «огурец». Из ванной комнаты доносился щипающий нервы голос Леонида Федорова. Брат накачался и отдыхает, забрав в ванную магнитофон. Захотелось колес. Я постучался.

– Андрей!

Ответа не последовало. Постучался громче.

– Андрей, открой, дело есть.

– Хули надо? – наконец недовольно крикнул Свинья.

– Открой срочно.

– Блять! Сука! – послышались ругань и плеск воды.

Щелкнула висящая на соплях задвижка. Я открыл дверь. Брат сидел в ванной. От воды шел пар. «Хочется, хочется черную смелую женщину», – надрывался Федоров. Перед братом на деревянной решетке были разложены гвоздики и булавки. Из ран на руках в виде различных знаков, в основном свастик, в горячую воду падали капельки крови и, растворяясь в ней, на мгновения превращались в цветы причудливой формы. Брат на это смотрел зачарованно своими расширенными до невозможности зрачками, и его рот корежило от удовольствия. Пальцы его перебирали гвоздики, ища нужный в данную секунду инструмент.

– Брат, дай тарена, – робко и без надежды спросил я.

– Что? – Он повернул голову и посмотрел куда-то за мою спину.

– Тарена дай, говорю.

Его лицо сморщилось.

– Пошел вон! – прошипел он и стал двумя руками перебирать булавки.

Я вышел, хлопнув дверью. Облом. Скучно. Я походил по квартире. Убрал пакет с копаным хламом за свою кровать. Раздался звонок в дверь. О, мама пришла. Я повернул замок и открыл дверь. Передо мной стоял участковый Башков.

– Здравствуй! – сказал он очень серьезно.

Из всех участковых он был самый серьезный и самый отважный или, лучше сказать, самый отмороженный. По вечерам в нерабочее время он один ходил по дворам и шугал пьющую гопоту. За что не раз был бит. Тогда он бежал в отдел и, утирая кровь, поднимал наряд. И если тем было нечего делать или они были пьяны, менты запрыгивали в козелок и ехали по дворам, избивая всех встречающихся дворовых пацанов.

– Где боеприпасы? – спросил он, важно переступив порог.

Из-за его спины со сжатыми губами зашла мама.

– Какие боеприпасы? – спросил я, округлив глаза.

Башков медленно снял фуражку, пригладил редкие волосы и расстегнул шинель.

– Сергей, не шути со мной, – тихо сказал он.

– Он, наверное, спрятал! – гневно сказала мама и быстрыми шагами пошла по комнатам, начав почему-то с комнаты брата.

В ванной замолчал Федоров. Дверь приоткрылась и оттуда выглянул выпученный глаз брата.

– Сид, кто это? – прошептал он очень громко.

Тут из-за моей спины вышел Башков, небольшого роста, но широкий в плечах. Они с братом были давние приятели, участковый очень зло улыбнулся.

– Блять! – сказал брат и захлопнул дверь.

– Ну так где же боеприпасы? – вновь спросил Башков, растянув смешно последний слог.

Из комнаты брата доносилась мамина ругань, ища опасное мое, она натыкалась на гадкое брата.

– Не было ничего, – пожал плечами я.

Башков схватил меня за предплечье, сдавив железной рукой хрупкие кости.

– Послушай, пиздюк, – зашипел участковый, но договорить не успел.

Дверь в ванную комнату распахнулась, оттуда в клубах пара вышел Свинья. Рот его был открыт, глаза с огромными черными синяками навыкате. Рваный халат в махровую полоску распахнут. С красного от горячей воды тела капала вода.

– Я нихуя не наркоман! – начал Свинья с ходу. – На, смотри!

Он стал задирать рукава, тыкая Башкову в лицо свои вены. Из свастик сочилась кровь, из распахнутого халата болтался член. Но дырок от шприца действительно не было. Лицо Башкова перекорежило злобой, он схватил брата за шею.

– Сучара, – зашипел он.

Но тут из комнаты вышла мама, что-то с ней было не так, что-то безумное светилось в ее глазах, она с трудом дышала, в открытую дверь было видно, что она перевернула у брата в комнате все вверх дном. Башков отпустил мокрую шею.

– Может, на балкон унес, – сказала она растерянно и пошла к балкону.

Башков опять схватил шею Андрея.

– Если бы не твоя мать, я б тебя сейчас придушил! – шептал он сквозь зубы, в уголках рта появились хлопья пены.

– Не имеете права! – прохрипел Свинья.

– Что? – возмутился Башков, полетели слюни, и он сдавил кадык брата еще сильнее.

Я воспользовался этой ситуацией и ушел в свою комнату. Как-то нужно было убрать копаное палево с глаз долой. Тихо взял пакет в руки, прикрыв дверь. Куда же его деть? Хотел выкинуть в окно. Но оно заклеено на зиму. Черт подери. Мысли ползали в мозгу очень медленно. Шкаф! Ордера на обыск наверняка нет. Если не поможет мама, то можно и в шкаф. Пихаю тротилы с лимонкой и «огурцом» в белье, между простынок. Все. Закрываю на ключ. Ключ кладу на верх шкафа, в пыль. Поворачиваюсь. Прислонившись к косяку двери, улыбаясь, стоит Башков.

– Ну а теперь обратно, – скалится он.

– Какого хуя он здесь делает? – орет в коридоре брат маме.

– Заткнись, сволочь! Как вы мне надоели, скоты! – истерично надрывается мама.

Брат, поняв, что не за ним, хлопнув железной задвижкой, уходит в свою комнату.

Мама, я и участковый на кухне. На столе граната-лимонка без взрывателя, минометная граната по кличке «огурец», две тротиловые шашки и коробка из-под индийского чая со сделанной шариковой ручкой надписью «порох». Мама вздыхает.

– О господи! – шепчет она и трет пальцами виски.

Башков заполняет протокол изъятия, распечатанный на пишущей машинке.

Я стою, спиной прислонившись к стенке. Я устал от всего этого. Мне все равно.

– Распишитесь здесь, – вежливо подпихивает Башков протокол маме.

Она вздыхает и подписывает, поджав губы.

– Распишись, – сует листок мне.

Несколько секунд я пытаюсь что-нибудь прочитать, но похмелье от тарена размазывает буквы по бумаге до неузнаваемости. Ставлю закорючку. Я устал. Мне все равно.

– Завтра никуда не уходи, сиди дома! Понял? – строго говорит участковый.

Я киваю. Мама сидит за столом и трет виски. Башков встает и распихивает боеприпасы по карманам шинели. «Огурец» за пазуху во внутренний слева, рядом с сердцем, лимонку в правый нижний, тротил в левый. Пачка из-под чая никуда уже не помещается. В руке.

– До свидания, – говорит он сочувственно маме и, кажется, еще что-то хочет сказать, но не находит слов и, застегнувшись, выходит из квартиры.

Я закрываю дверь.

– Ублюдки ебанутые! – слышу я из лестничного коридора.

Мама то ли вздыхает, то ли стонет на кухне. Я прохожу в свою комнату и валюсь спать.

Долгий, пронзительный звонок в дверь. Еле поднимаю голову, смотрю на часы в виде собачьей будки с собакой на цепи. Семь часов. Утро. «Какая сволочь?» – успеваю подумать я и вдруг вспоминаю вчерашний день. Ёкает сердце, сдавливает мозг. Слышу, как мама бежит к двери у лифта. Может, все-таки пронесло? Нет. В комнату заходит крупный опер, видел его пару раз в отделе.

– Собирайся, Сережа, – говорит он почти ласково, немного, кажется, удивленный тем, что застал меня дома.

Опер уходит опрашивать маму на кухню. В дверном проеме появляется мент с автоматом и зевающим лицом. Слипающимися глазами без эмоций наблюдает, как я одеваюсь, мои руки трясутся, страшный сушняк.

– Готов? – заглядывает опер. – Поехали!

Выходим из квартиры. Выскакивает из комнаты брат в трусах. Машет мне рукой.

– Пока, брат! – говорит он и с ненавистью смотрит на ментов.

– Пока, – говорю я.

Меня подталкивают в спину. К парадняку подают козелок. Через пять минут мы у родного 15-го отдела милиции Калининского района. Трехэтажное кубическое здание грязно-бежевого цвета. Я знаю в нем, наверное, каждый закуток.

– Выходи, – командует опер и крепко берет меня за локоть.

Меня это напрягает, екает сердце. Я ведь просто мог не быть с утра дома! Сглатываю сушняк. Допрашивать опер ведет меня почему-то в небольшой актовый зал на первом этаже. Почему? Любая непонятка в действиях ментов в таком состоянии и положении трактуется испуганным мозгом как однозначно плохое. А как? А почему? Все, в тюрьму!

Сидим друг напротив друга за обшарпанным столом. Он в сером свитере, из-под которого торчит воротничок клетчатой рубашки. Он курит и, щурясь от дыма, заполняет протокол, стряхивая пепел на пол. Вокруг штук двадцать стульев разных моделей советского мебельного производства. На стенах стенды, на которых нарисованы образцовые милиционеры с осиными талиями и широкие в плечах, они стоят по стойке смирно, отдают честь и стреляют из разных видов оружия и из разных поз. Мы сидим здесь уже сорок минут.

Он уже отсмеялся. А я все уже рассказал. Как стоял на рынке, продавал аквариум на двести литров. Как подошел ко мне подвыпивший мужчина с рыжей бородой и шрамом на щеке. Сказал, что рыбок разводит. А аквариум у него, сказал, треснул, денег нет. И сумку открыл, а там… Граната-лимонка без взрывателя, минометная граната по кличке «огурец», две тротиловые шашки и коробка из-под индийского чая со сделанной шариковой ручкой надписью «порох». Я отказывался. Он уговаривал. Торговля не шла. Я замерз. Я согласился.

– А где аквариум взял? – спросил, смеясь, опер.

– На помойке нашел, – ответил я, делая лицо как можно глупее.

Он опять расхохотался.

– Ну ты и пиздобол!

Опер докурил, затушил сигарету об нижнюю поверхность столешницы и придвинул ко мне протокол.

– На, читай и пиши: «С моих слов записано верно и мною прочитано…» И подпись.

Не успел я дочитать, как в комнату эту гурьбой зашло человек десять дежурно-оперского состава.

– Этот, что ли, террорист, бля? – спросил первый подошедший с усами и животом, натянувшим форменную рубашку.

– Этот, – ответил мой опер.

Усатый живот влепил мне ощутимую затрещину.

За ним потянулись остальные: кто за волосы дернет, кто ухо покрутит, кто просто без фантазии кулаком в затылок.

– А в чем дело? – спросил мой опер.

– Саперы приехали, говорят, в любой момент взорваться может! – Усатый снова щелкнул меня по голове.

– Башков болван, на втором этаже в стол в кабинете сложил!

– Щас второй и третий эвакуировали.

– А как он привез это все?

– Принес в карманах.

– Ёбнутый, жалко, не поскользнулся!

– Гы-гы-гы!

Менты беззлобно загоготали. Кто-то сзади опять приложился к моему затылку.

– Ладно, подписывай, – перестал смеяться допрашивающий меня опер.

Я подписал. С моих слов и все такое.

– Пойдем.

Мы встали. Толстый и усатый сразу воспользовался этим.

– На, бля, террорист! – сказал он и дал мне ощутимого пинка.

Милиционеры опять дружно и весело засмеялись.

Мы прошли к дежурке. Я тормознулся около обезьянника.

– Дальше, – толкнул меня в спину опер.

Мы вышли на улицу. «Неужели сразу в „Кресты“? Да нет, так не бывает», – очень быстро рассуждал я. Остановились на крыльце. У входа стояла «газель» «Разминирование».

– Значит так, Сережа, твоей поеботине я не поверил, но если мало ли увидишь мужика с бородой, сразу сообщи. И если что-нибудь на районе грохнет, ты сразу сядешь, понял, придурок? – сказал он и несильно треснул меня кулаком в висок.

– Понял, – ответил я.

– Чего стоишь, иди на хуй! – прикрикнул он и зашел в отдел.

Я немного постоял, разглядывая до боли уже изученную красную табличку на стене рядом с дверью. Чтой-то было? Почему я на свободе? Это что, разводка, сон? Я медленно пошел в сторону дома, оглядываясь каждые десять метров. Погони не было. Когда здание отдела исчезло из вида, я сделал вывод: все это какие-то ментовские мутки, нечего голову ломать. Сейчас я на свободе, слава богу! И почти вприпрыжку я поспешил, улыбаясь, домой. Дверь открыл брат, он был все так же в трусах, но на голове уже была поставлена помойка.

– Сид, бля, что, под подписку? – обрадовался Свинья.

– Черт его знает, Андрей, вроде как просто отпустили.

Брат улыбнулся, обнял меня и поцеловал в щеку.

– Брат! – нежно прошептал он мне в ухо.

Стекло в двери на кухню было разбито, осколки лежали на полу. Где-то в глубине квартиры рыдала мама.

Примирение

Мой старший брат Андрей в очередной раз поссорился со своей женщиной Светой.

Ругаться они начали с утра. Начала, как всегда, Света, воспользовавшись похмельем брата. Поиздевалась по полной. Он лениво отбрехивался, морщась от головной боли.

Сверлила она его целый день. Он на нычке опохмелялся.

К вечеру напился и припомнил Свете утро.

Ночью вся в слезах с наспех собранными вещами она ушла к родителям. Брат, не раздевшись, похрапывал на диване. Проснувшись, вдохнул запах свободы и сразу начал напиваться, что при Свете с утра категорически запрещалось. Пропив несколько дней, насыщая себя алкоголем впрок, Андрей начал тосковать. Долго без женского тела рядом в постели он существовать не мог. Всегда удивленно спрашивал меня: «Сид, как ты без бабы спать можешь?»

Продержавшись несколько дней в тоске, Андрей позвонил Свете. Света послала его куда подальше и бросила трубку. Брат выпил еще и со слезами позвонил снова. Добившись «протрезвеешь, поговорим», со счастливой улыбкой надежды допил и лег спать. Переговоры шли два дня. Света выставила ряд жестких условий. Андрей со всем соглашался, винился и признавал ошибки. Клялся в любви. И, конечно же, с пьянством покончено! «Да, да, Света, я попробую! Нет, нет, Света, не попробую, я клянусь!» Капитуляция полная. Назначен день и время возвращения. Так сказать, воссоединение двух любящих сердец.

Утро. Андрей выбрит, в комнате порядок и чистота.

– Сид, скоро Света позвонить должна, скажи, что я ее у парадняка жду, – довольный собой, сказал брат и, выходя, прихватил недопитую поллитровку самогона.

– Не много? – спросил я. – Света ведь придет.

– Я чуть-чуть, – и смущенно улыбнулся.

Он спустился вниз и уселся на скамеечку, развалился под теплым весенним солнцем.

Минут через тридцать позвонила Света.

– Света, Андрей тебя у парадняка ждет.

– Трезвый?

– Трезвый.

– Точно?

– Точно.

– Ну я минут через пятнадцать буду.

– Хорошо.

Я повесил трубку и пошел к окну. Выглянул. Судя по тому, как брат уже полулежал на скамейке, Светке я наврал. Я пододвинул к окну стул и уселся, ожидая появления Светы. Она вышла из-за угла дома с двумя пакетами и в сопровождении двух своих подруг. Андрей принял вертикальное положение, подпустил их шагов на десять и хрипло заорал на весь двор, тыкая в сторону подруг пальцем:

– Так! Эти две бляди сразу на хуй!

Подруги встали как вкопанные. Света, сразу все поняв, среагировала молниеносно и с криком «Сволочь!» пошла в атаку. Подбежав к Андрею, со всего маху обрушила ему на голову пакет с вещами. Пакет порвался, и во все стороны полетели Светины вещи. Андрей вскочил и вмазал Свете кулаком в лицо. Я видел, как слетели ее очки. Такого поворота не ожидал даже я. Как был в тапках, так и побежал во двор спасать Андрея и Свету друг от друга – выступать, так сказать, миротворцем.

Когда я выскочил из подъезда, боевые действия уже переместились на детскую площадку через дорогу от дома. Мирные жители разбегались, подхватив своих детей. Брат, громко ругаясь матом, душил свою возлюбленную, она же в свою очередь вонзила ему в лицо красные ногти одной своей руки, второй рукой зажала фен и колотила им Андрея по голове. Второй пакет тоже был разорван, и на всей территории площадки валялось Светкино нижнее белье. Я подбежал к противоборствующим сторонам и, зная, что действовать надо радикально, с ходу двинул брату кулаком в ухо. Он отпустил шею и развернулся ко мне.

– Брат, ты че, охренел? – заорал я и схватил на всякий случай его за руки.

Брат сразу как-то обмяк и дал увести себя в подъезд. Из глубоких царапин на лице капала кровь. Он был пьян в стельку. Света упала на колени и зарыдала, размазывая по разбитому лицу косметику. Подруги стали собирать вещи. Кстати, у одной из них была неплохая задница.

9 мая

Вот рядом знаменитая Нина Андреева, автор письма «Не могу молчать!», уже отмечает из пол-литровой фляжки, пуская ее по кругу близких товарищей. Добрая старушка со злым испитым лицом. Я облизнулся на фляжку. И тут загудела толпа.

– Приехали! Наконец-то! Сволочи!

«Сволочи» шепотом – мы стояли в окружении сотрудников с чуткими правоохранительными ушами. Все, официоз поплелся. У главного входа кто-то что-то кричал. Завыла сирена, заквакал милицейский гудок.

– Венки возлагает делегация Соединенных Штатов Америки! – пафосно и скорбно объявили в динамик.

В политтолпе злобно зашипели. Ну и дальше по списку натовской коалиции. Потом прошла толпа всякой административной сволочи города. Замыкали официальную процессию конфессии. Даже буддисты пришли в розовых простынках. И вот наконец с боковой аллеи из загона выпустили политических.

– Венки возлагают представители политических партий и движений! – все тем же голосом. – Коммунистическая партия Российской Федерации, Российская коммунистическая рабочая партия!

Ну и дальше через запятую. Но где же мы? Нам обещали! Наконец-то называют нас! Николай Владимирович, депутат Законодательного собрания Ленинградской области, недавно вступивший в нашу партию, улыбается. Это он договорился. Мы тоже довольно улыбаемся. Наконец-то и нас хоть где-то объявили! Все, мы в политике! Выходим из загона на главную аллею.

– Так, по двое построились! Растяжку вперед, за ней два флага! Не забудьте у памятника древки опустить, когда венок возлагать будем! Надевайте повязки! – руководит мой старший брат, он же гауляйтер ленинградского отделения нашей партии.

Он брит наголо, в темных очках, в черной рубашке с засученными рукавами, в черных джинсах, на ногах кеды. Мы тоже все в черном. Вместе с Николаем Владимировичем, одетым в строгий бежевый костюм с галстуком, брат несет впереди нас небольшой пластмассовый венок. Брат примотал к нему нашу нарукавную повязку.

– В ногу идем! – напутствует брат.

Мы под грустную музыку и стихи о войне медленно вышагиваем между надгробий. Пытаемся в ногу. На боковых аллеях стоят ветераны с гвоздиками и внуками. Стараюсь на них не смотреть. Мне кажется, что уж больно по-фашистски выглядим. Мне немного неуютно. Но проклятьями никто пока не осыпает. Поднимаемся по ступеням к мемориалу «Родина-мать». Ошалело смотрят на нас дядьки с холеными рожами в дорогих костюмах – представители городской власти. Брат с Николаем Владимировичем возлагают наш пластмассовый венок к огромной куче цветов и венков. Мы стоим сзади строем, опустив головы и флаги. Со стороны смотрится, наверное, красиво. Брат встает на одно колено и поправляет повязку с нашим черным серпом и молотом. У очень знакомой рожи из телевизора, стоящей рядом, лезут глаза на лоб, но он молчит и только краснеет от злости. Губернатор, что ли? Сходим по лестнице сбоку монумента. Меня хватает за руку седой старичок в черном берете с орденами на груди. «Началось», – думаю я.

– Спасибо, ребятки! На вас вся надежда! Нас, старых коммунистов, уже почти не осталось! – говорит он, и губы его дрожат, в покрасневших глазах слезы.

Я киваю. Удивлен. Идем к выходу.

– Молодцы, ребята! Так держать! Спасибо вам! – говорят нам многие ветераны.

– Чегой-то они, а? – спрашиваю я брата.

– А что тебе непонятно? Мы единственная реальная молодая сила! Видел, у других партий молодежи нет, нет у них штурмовиков! Одни пердуны! Эти болваны даже флаги не приспустили! Ха! А ветераны войну прошли, понимают, что к чему! – Брат доволен.

У меня уже нет желания побыстрее свернуть флаг, так и иду с развевающимся. У входа наших никого нет. Мы оставили здесь человек двадцать. На возложение венков менты пустили только десятерых.

– Черт! Куда делись-то?! – возмущается брат.

– А ваших всех забрали. Как натовцы подъехали, ваши давай орать «Дай мне гранату, я отодвину НАТО!», – говорит стоящий рядом знакомый фотограф, снимал нас уже как-то.

– А камеры были? – интересуется брат.

– Были, были! – улыбается фотограф.

Журналисты любят скандалы и кипиш.

– Молодцы! – Брат доволен еще больше, он бормочет себе под нос: – Два в одном, два в одном!

Составом в десять человек идем к товарищу Сорокину, благо недалеко живет. Скидываемся деньгами. По дороге покупаем водку, хлеб и краковскую.

– Ну, за победу! – говорит брат, поднимая чашку с водкой у Сорокина за столом в однокомнатной квартире.

– Ура! Ура! Ура! – кричим мы.

С дивана испуганно таращится тощая, как скелет, сорокинская мать, полгода назад перенесшая инсульт.

– Вы че, блять! Договорились же, один на один! Вы че?! – Я еле сдерживаю пьяных неформалов, рвущихся замочить моего брата.

Он дерется с представителем неформальной молодежи в косухе и с длинными грязными волосами. Происходит это во дворе старейшего рок-магазина «Кастл рок». Окрыленный утренним возложением венка и напутствием ветеранов, брат потащил нас сюда «агитировать маргиналов». Доехало пять человек, остальные потерялись по дороге. Мы были пьяны. Рок-магазин находится недалеко от станции метро «Площадь Восстания», отсюда же, от БКЗ «Октябрьский», начнется в 17:00 праздничное шествие по Невскому проспекту. В отдельном дворике «Кастл рока» всегда тусовались всякие там панки и прочая сволочь. Сегодня их было человек пятнадцать. Брат с ходу начал им что-то объяснять, потряхивая перед их красными носами нашей партийной газетой. Они пили портвейн и смотрели на нас как бараны. Наконец вот этот вот верзила в косухе со стеклянными глазами увидел в бритом брате фашиста.

– Ты фашист, что ли? – пролепетал он, прикрыв один глаз.

– Нет, – ответил брат с улыбкой и продолжил агитировать.

Верзила, пошатываясь, встал с поребрика и, обличительно ткнув в брата пальцем, прошипел:

– Ты фашист!

Остальная гоп-компания, корежа в гневе пьяные хари, стала более пристально нас разглядывать.

– Мы националисты! – сказал гордо брат.

– Нацисты! – зашумела толпа.

– Э-э-э! – загудел верзила. – Идите на хуй отсюда, нацисты ебаные!

– Сам иди отсюда на хуй! – сказал зло брат и сжал губы.

К нам потянулись липкие ручонки. Верзила ударил первым. Удар был не сильным. Брат ответил в скулу, и тут же ему прилетело в ухо откуда-то сбоку. Вот тут я и воспользовался старой дворовой хитростью. Неоднократно это спасало в уличных стычках. Если противников больше, взываешь к их гоп-чести.

– Стоп, стоп! Давай один на один! Вас же больше! И вы сильнее! Вы нас по-любому загасите! Пусть один на один! И мы потом уйдем! – громко сказал я, подняв руки с открытыми ладонями.

Прокатило. Я признал их превосходство, они почувствовали себя крутыми и сильными. Пусть лучше брат получит от этого шатающегося болвана, чем будет забит множеством ног и кулаков.

– Сопля, давай, бля, наваляй этому козлу! – подбадривала толпа своего бойца.

Сопля был сильнее, но очень пьян. Драка шла с переменным успехом. Брат несколько раз влепил по сопливой роже. Тот разбил брату губы. Окружающая толпа визжала и улюлюкала. Один тощий обмылок с грязным ирокезом не сдержался и ударил брата ногой в живот. Другие уже тоже лезли вперед.

– Договорились же! – кричал я, хватая их за вонючую одежонку.

Мне несильно прилетело в нос. Ситуация выходила из-под контроля. Сопля попал точным брату в подбородок, брат покачнулся и упал на колени. Сопля стал бить ногами. Брату все это надоело, он схватил большой кусок кирпича, вскочил на ноги и со всего маху двинул Сопле в нос. Что-то хрустнуло, и Сопля, обливаясь хлынувшей кровью, рухнул без чувств на спину.

– Ах ты, сука! – заорали неформалы и полезли на брата.

Кто-то зарядил мне в челюсть, набросились и на остальных партийцев.

– Ну че, козлы вонючие, давай, прыгай! – хрипел брат, стоя в углу двора спиной к стенке и размахивая кирпичом.

В этот момент во двор забежала низкозадая девка с красными волосами.

– Шухер, менты! – заорала она.

Все кинулись врассыпную, в том числе и мы. Во двор вбежало человек шесть ментов с дубинками наголо. Отделение находилось через два дома. Я пробежал через проходной двор и выскочил на Невский. Погони не было. За мной из арки вышли несколько неформалов. Они сразу же забыли о произошедшем и принялись аскать, то есть клянчить мелочь у прохожих. Я пошел к БКЗ, где уже собирался народ на шествие. Мне нравилось находиться в этой разношерстной толпе. Мне нравились эти люди, которых мой брат называл «клиника». Была националистическая клиника, была коммунистическая, красная клиника. Была просто клиника, живущая столпотворением. Нас любили и те и другие. А все вместе мы назывались красно-коричневые. Все здесь ругались между собой, пощипывали друг друга, откусывая кусочки, плевали друг в друга ядовитой слюной. Но все как один вставали плечом к плечу против дикого, чуждого ельцинского либерализма. А нас они любили за то, что у них таких молодых и наглых не было. Да и если бы были, они бы их уничтожили, состарили бы.

Вон уже веселая Нина Андреева. Был у нее свой комсомол. И что? Молчать-то она не смогла, но и сказать пришедшей к ней молодежи, чувствующей еще поцелуй Советского Союза, ничего не смогла тоже. Бесконечные съезды, болтовня. Был у нас один знакомый по кличке Поцелуй Меня в Плечо, бывший когда-то в ее комсомоле. Он рассказывал, как пили они и шлюх заказывали на съездах за партийные деньги. Вождиха смотрела на это сквозь пальцы, лишь бы флагами махали фоном у нее за спиной. Да и сама не без синего греха.

А вон кричит, ни к кому конкретно не обращаясь, бородатый человек с длинной палкой в руках. На палке сразу несколько плакатиков, что-то разоблачительное про жидов и «свободу Борису Николаеву». Борис Николаев его сын, и он уже несколько лет сидит в «Крестах» за убийство. «За убийство предателя», – говорят его соратники, потом осекаются и говорят, что и убийства-то не было, а то, что посадили, так это политическая расправа. Соратников у него осталось двое, папа и девка Маша непонятного возраста с копченым кавказским лицом и в рваных между ног джинсах. На совместных пьянках с надменной рожей любит она нам рассказывать об эпических подвигах Бориса, который чуть ли не пол-Питера от черных зачистил. А мы вот и мизинца его не стоим, потому что мы тряпки. Мы смеялись, а брат ее даже выебать хотел, но не смог – «от нее воняет!».

Рядом с Николаевым-старшим стоит профессор Барабаш, саркастически улыбаясь и прищурив прозорливый глаз. Сегодня он при параде, в полковничь-ей советской форме медицинских войск. Скромно, без орденов и медалей. А они у него есть. Говорят, что он лечил когда-то самого Фиделя Кастро. Он сед и уже разглядел в собеседнике того, кого не всякий разглядит с первого взгляда. Интересно, кто же собеседник по классификации полковника профессора Барабаша? Жид, жидоставленник или поджидок? Я вот у профессора поджидок, а брат мой, бери выше, жидоставленник. Это он нас так за то, что мы смеемся, слушая его речи на митингах, где он рассказывает о жидомасонском заговоре.

– Смейтесь, смейтесь, поджидки! Жидам тоже весело! – говорит он и с ненавистью плюет в нашу сторону.

Его часто можно видеть в метро на эскалаторе с небольшим плакатиком в руках. На листочке А4 горбоносый солдат в американской форме со злобным выражением лица и с автоматом в руках, сгорбившись, шагает огромными башмаками по маленькому земному шарику. На каске у него, естественно, шестиконечная звезда. Внизу плакатика надпись «НАТО». Профессор держит плакатик над головой и вглядывается в реакцию пассажиров въедливым патриотическим рентгеном.

– Здравствуйте, Вячеслав Макарыч, – здороваюсь я с бывшим депутатом Государственной думы Вячеславом Макаровичем Марычевым.

– Здравствуй, здравствуй, а где Андрей? – говорит он, в уголках рта белая засохшая пена, безумный взгляд сквозь затемненные очки.

Это он, прославившийся своими эпатажными выходками в Думе. То в малиновом пиджаке придет с толстой цепью желтого металла на шее, то с накладными сиськами поверх костюма, а то и в противогазе. «Воняет тут у вас», – говорил. После окончания срока полномочий баллотировался куда только можно, но никуда не прошел. Так и стал уличным политиком, собрав вокруг себя верную команду соратников.

Вот Головкин, которого Марычев периодически одевает Сталиным: шинель, яловые сапоги, фуражка. Усы седоватые, рука за спину и трубка в зубах. Так и выступает на митингах, с акцентом. Всем нравится. Бабушки в ладоши хлопают.

– Ста-лин! Ста-лин! – кричат, прослезившись.

Две немолодые фаворитки Марычева рядом. Мы их называем Белка и Стрелка. У одной фамилия Лядова. Советские лица у этих теток. Могут за своего вождя и матом обложить трехэтажным, а могут и врукопашную схватиться, с ногтями в рожу. Вячеслав Макарыч с ними суров. Они ворчат, но прощают – вождь.

– Попозже подойдет, – отвечаю я.

– Ну-ну, – кивает он и оборачивается к своей банде, орет, изо рта слюна. – Лядова, блять, где транспарант?!

– Щас поднесут, Вячеслав Макарыч! – говорит она и, отвернувшись, добавляет тихо: – Че орешь-то, бешеный!

Лядова похожа на состарившуюся Любовь Орлову. Очень состарившуюся. А в молодости она, наверное, и на открытку попасть могла бы.

– Сергей! – окликает меня коренастый человек в камуфляже в залихватски заломленном черном берете.

Лицо круглое и доброе, роста небольшого, на берете красный треугольник с желтым серпом и молотом. Жмет руку.

– Здравствуйте, Александр Сергеевич! – улыбаюсь я.

Ладонь у него как тиски, серьезная лапа. Он бывший советский мент. Подполковник. РКРП. Видел я, как-то зайдя к ним в штаб, как он двадцать пять раз левой рукой, не приседая, гирю в тридцать один килограмм от плеча толкнул. А ведь виски уже седые. Да вся их старая гвардия как на подбор, бывшие те, бывшие эти, и все как один антисемиты. У КПРФ почему-то таких нет.

– Где Андрей? – спрашивает, а сам все время улыбается.

– Попозже подойдет.

– Ну ладно. Ну так как, может, сегодня с нами пойдете? – спрашивает.

– Не, мы сегодня своей колонной пойдем, – важно отвечаю я.

Он кивает и вздыхает, они хотели бы видеть нас под собой. У них есть комсомол, но рожи не дай боже: прыщавые, с телячьими глазами. Мокрицы, называет их брат. «Своей колонной. А где хоть еще один партиец?» – думаю я, нервно шатаясь по толпе, вспомнив с дрожью, что и флаги, и древки мы забыли у Сорокина, который, когда мы уходили, выдувал пузыри храпом мордой в стол. У меня была только наша маленькая боевая растяжка за пазухой. Повязка моя была у брата. Где он, черт подери?! Прошел мимо группы поющих ветеранов. В середине горбатая старушка с аккордеоном в поеденной молью шляпке и бежевом пиджаке. Серая юбка и большой красный бант на высохшей груди. Она ходит на все митинги и всегда с аккордеоном. Играет она великолепно, всегда молчит и улыбается. Ростом с третьеклассника.

Вместо партийцев натыкаюсь на Митю Дайнеко. Он тоже всегда молчит, только пучит красные глаза с черными мешками мудрости под ними. Губы его плотно сжаты, он не смотрит на людей, взгляд его всегда чуть выше. На митинги и пикеты он приносит кипу исписанных коричневым фломастером листков А4. Это его агитматериалы. Содержание прокламаций всегда разное, но смысл один: «Я, Дайнеко Дмитрий, прислан к вам на Землю далеким инопланетным разумом, чтобы рассказать вам…» То, что он должен рассказать, каждый раз меняется. Иногда один текст на нескольких листах, поэтому кому-то достается начало, кому-то середина, а кому-то конец. «А если не одумаетесь, – пишет Митя, – то всех ждет страшный конец». Из-под вязаной шапки, натянутой до бровей, у Мити торчит фольга.

И вот когда уже толпа организуется в колонны, я наконец-то натыкаюсь на двух партийцев. Один из них был с нами у рок-магазина, второй – потерялся по дороге туда.

– Сид, брата твоего забрали, с ним неформалов человек пять, мы за угол спрятались, остальные где-то здесь бродят. Что делать-то будем? – быстро-быстро протараторил товарищ.

Я открыл рот, не зная, что сказать. Черт его знает, что нам делать! За меня ответил тот, который потерялся. С ним была незнакомая малолетняя девка. Судя по ошарашенному лицу, в такой толпе она была первый раз. Потерявшийся был пьян, то есть пьянее нас. Он улыбался во весь рот и радостно тряс головой.

– Че, че! Щас вон между коммуняк встрянем, колонну соберем и потопаем! Ха! – радовался он.

– Какую колонну? Нас три человека, – попытался я вернуть его на землю.

– Во-первых, четыре, – он поцеловал свою девку в щеку, – во-вторых, кто-нибудь еще точно подойдет, а в-третьих, у меня есть вот что!

Он раскрыл пакет, который держал в руках, там лежала чуть початая бутылка водки. Вот это было уже хорошо! Я даже по привычке обрадовался, что нас мало. Выпили прямо в толпе. В толпе пить приятно. Все вокруг заняты чем-то своим, праздничным. Менты недалеко, а ты стоишь и водку хлещешь из горла. Приятное чувство. Чувство свободы, что ли. Прикончив бутылку на троих, мы обрели уверенность. Толпа, люди стали выстраиваться в густые колонны. Нам еще несколько раз предложили влиться в чью-нибудь массовку, но мы были непреклонны! Мы вовсю уже кричали наши лозунги и поздравляли подвернувшихся ветеранов. На лозунги, как на призывный клич, к нам слетелось еще человек семь. Массы двинулись! Наши рты до ушей. Тысячи людей, и мы вместе с ними в одном строю! И даже менты не менты, а сотрудники правоохранительных органов охраняют нас, веселых, пьяных, счастливых. Вклинились мы за РКРП. Выдержали дистанцию метров в двадцать, пошли. Развернули нашу маленькую боевую растяжку. У кого-то нашлось несколько нарукавных повязок. По краям, на тротуарах, стояли толпы улыбающихся людей. Мы махали им, они махали нам в ответ. Сейчас я явно ощутил и почувствовал этот общенародный праздник. И я действительно за народ и вместе с народом. Мы шли не спеша, наслаждаясь действием. А нас никто и не торопил. Впереди идущие ушли уже метров на сто вперед, задние отставали. Невский наш, мы посередине. Что мы только не орали: «А ну давай гранату, я отодвину НАТО!», «Наши МиГи сядут в Риге», «Янки, гоу хоум!», «Слава русскому оружию!», «Хочешь 41-й, получишь 45-й!», «Слава ветеранам!».

У Гостиного Двора нас догнал мой брат. У него было разбито лицо, а в руках он держал пиво. Он был бодр и заставил нас маршировать. В таком приподнятом настроении мы дошли до Дворцовой площади. Ах, какая акустика в Арке Главного штаба!

– Ре-во-лю-ция! – грохнули мы в свои десять с копейками глоток, а получилось как в двести.

Вот и вставило тогда в семнадцатом матросов это эхо, а потом и всей России аукнулось! На Дворцовой начинался праздничный концерт. Колонны смешались в толпу.

– Ну ладно, не хрен нам тут делать, – констатировал брат. – Концерт нам не нужен! Деньги есть у кого-нибудь?

Часа через два я тащил брата к метро. Он ругался матом с закрытыми глазами и все время пытался попасть мне по лицу пьяным кулаком. У входа в метро я прислонил его к стене и стал ощупывать карманы. Где-то у него должны были быть два жетона, купленные еще с утра. Брат сползал вниз по стенке. Что-то сильно, до звездочек в глазах, ударило мне в голову, в затылок. Одновременно кто-то с хрустом заломил мне назад и вверх руку. Раскидав звездочки глазами, я увидел форменные брюки.

– Ты че, урод, совсем обнаглел?! Средь бела дня синих тут щипать?!

Мне еще раз дали в голову, теперь в ухо.

– Брат это мой, жетоны я искал, у него были! – хрипел я.

– Заткнись! Бля, да тоже бухой!

– Грузим!

Их было двое, но я, заломанный мордой вниз, видел только их ботинки и красные полосы на сером.

– А с телом что? – спросил один другого.

Брат к этому времени сполз на асфальт и похрапывал.

– Тоже грузим, нахуй он здесь, праздник все-таки.

Где-то играла бравая военная музыка. Кажется, Утесов. А мне семнадцать лет.

Content

Сергей Гребнев
Бестиарий

Бестиарий

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Гитлер и трупы

На «Аврору»!

Малыш и кетамин

Передоз

Толстуха

Огурец, лимонка и пачка из-под чая

Примирение

9 мая