Стражи у Живых Врат

Пол Парк

Спонсор перевода VyachyNOS

Он жил с сородичами в лесу, вдали от городов человеческого мира, из-за того, кем являлся. Но ещё с самого детства раз в год он уходил в разрушенный город на склоне, где никогда не бывали другие его сородичи, как и полнокровные люди, место старой магии и старых поражений. В первый раз он охотился на вершине утёса, и раненый баран завёл его далеко от дома. В туманной котловине с нависающими вокруг камнями он добил барана — счастливый выстрел из небольшого лука — но вскоре услышал визг гончих за спиной. Не успел он забрать добычу, как его сбили мужчины на конях, крича и проклиная выносившую его мать. Некоторые спешились и стали бросаться камнями. Он беспомощно наблюдал, как они уносят барана, в горле которого по-прежнему торчала его стрела.

Когда он сбежал, это было не от стыда или от страха, а от ярости. Он вышел к закату на горный склон над облаками и смотрел, как красный свет ползёт по скалам среди пучков грубой травы. Там были рухнувшие врата, каменные столбы которых покрывали руны. Он не умел их читать — пока что не умел. Он приблизился и вошёл на первую из разрушенных улиц. Разрушенные дома были построены прямо внутри склона.

Вдоль улицы стояли резные статуи. Некоторые лишились рук, ног, голов, но всё равно в разбитых камнях он видел образы безупречной красоты. Он остановился, чтобы рассмотреть статую мальчика примерно его возраста, но при этом — намного красивее даже человеческого ребёнка, высокого и стройного, с длинными глазами и тонкими заострёнными ушами.

Статуя стояла на краю каменного бассейна, указывая в его глубины, и в последних лучах заходящего солнца живой мальчик присел над ним и увидел отражение на его поверхности, такое же точное, как в любом зеркале — собственные уродливые черты, тяжёлую челюсть, выступающие зубы, приплюснутый нос, выпученные глаза под тяжёлым лбом. В подобных обстоятельствах даже небольшие попытки прихорошиться, осколки разбитого стекла, которые мать с любовью вплела в его косматые волосы, казались насмешкой, когда в них блестел свет заходящего солнца.

Затем стало темно. Он огляделся в поисках дверей каменного зала, сохранившего хотя бы участок крыши. Чёрные проёмы неожиданно стали казаться угрожающими. Кто знал, какие духи и призраки рыщут в этих руинах, кто погиб здесь, когда город пал? Вместо этого, дрожа от холода, он остался у бассейна, пока над неровными вершинами не взошла луна и лунный свет не коснулся поверхности воды.

Тогда он увидел её в первый раз. С тех пор каждый год он возвращался, когда первое летнее полнолуние бросало на воду свои лучи. С того первого раза он изменился, вырос телом и навыками, но она не менялась никогда. Она всегда выплывала на поверхность, как будто поднимаясь со дна — из какого-то затопленного туннеля, сначала решил он.

Тогда, поскольку он был мальчиком, он поклонялся ей, как мальчик поклоняется женщине, поклонялся её доброте, которую воображал, старался быть достойным и выполнять каждый приказ. Позднее, когда он полностью вырос, его плечи покрылись клановыми символами мужественности, а в ушах возникли железные кольца, он перешёл к иному поклонению — когда она стояла по колено в воде, прикрытая мокрым шёлком и фосфоресцентным сиянием, которое пришло вместе с ней из глубин. Ещё позже, он бесстрашно спустился в бассейн — лишь затем, чтобы обнаружить себя запутавшимся в водорослях, пока она со смехом уплывала прочь.

— Какой ты уродливый! Как живое существом может быть таким уродливым? Ты отвратителен — как ты мне отвратителен!

Но когда он выдохся и растерял всю смелость, она снова приблизилась, и своим сверкающим взглядом снова сказала ему, что он должен сделать, чтобы подготовить себя. Он был готов на всё.

Эти заповеди, как от богини, завели его далеко от собственного народа. Не для него были стычки между кланами, покой брака и детей. Вместо этого он жил с овдовевшей матерью в лесу, вдали от кланового очага, презираемый — так он считал — чистокровными из деревни. Он изучал человеческие знания с истовостью, рождённой гневом. Он узнал языки людей и других созданий. Он читал старые книги в свете свечей и пергаментные свитки из заброшенного города. Он произносил слова, сказанные ему богиней, пока не оживали деревья. И по весне он вырезал свой тотем из кости, покрыл его резной вязью, и вырезал оголовье в форме волчьей головы с кусками агата вместо глаз.

В ночь полнолуния он проспал почти весь день. Мать разбудила его, чтобы поужинать, как он и просил. Зевая, он уселся на покрытый мхом камень посреди ручья, обмыл тело. Побрил лицо, заплёл волосы железными бусами. Затем он оделся в одежду, разложенную прошлой ночью — рубаху отца из оленьей кожи, тонкой, как лён, сохранённую матерью после того, как он их покинул, заштопанную и зашитую за все эти годы. Племя носило меха и более плотную, толстую кожу, когда вообще что-то носило, но этот человеческий наряд мать сохранила для свадьбы своего наполовину человеческого сына.

Сейчас она принесла ему кашу и кровяную колбасу от огня. Она стояла с едой в деревянном котелке, наблюдая за ним. Она уже давно научилась не спорить с его решениями — в обычае племени было бросать старых матерей и отцов волкам, тотему их клана, когда требовалось кормить слишком много ртов. Но её сын был могучим охотников. Другие заявляли, что видели, как олени и лоси разыскивают его в полях и лугах и укладывают ему на колени свои рогатые головы.

— Хаггар, — сказала она.

Он поднял взгляд, улыбнувшись её грубому и сморщенному лицу, пока не заметил, что её глаза блестят от слёз.

— Не беспокойся.

— Я не беспокоюсь. Но ты уходишь так далеко.

Он ожидал каких-то жалоб, а когда их не последовало, стал говорить заранее придуманные возражения:

— Это ненадолго. Я оставил семь ожерелий в тайнике. В яме ты найдёшь деревянную шкатулку с агатами и опалами, которые можно продать в городе. Люди любят использовать их в своих играх. В коптилке полно мяса и рыбы.

Но когда мать ничего обо всём этом не сказала, он встал, чтобы утешить её.

— Я не уйду далеко, — сказал он, и это была ложь — первая ложь, которую он когда-либо сказал матери.

— Там моя родственница, — ответила она, напомнив про девушку в деревне. — Она ждёт тебя.

Когда он обнял её, она расслабилась у него на груди.

— И я тоже, — сказала она, играясь с костяными пуговицами на рубахе отца.

Позднее, когда стемнело, он покинул лагерь. Босоногий, но бежал вверх по склону через лес. Когда деревья разошлись, сменившись грудами камня, он вскарабкался на хребет, затем оглянулся на мгновение, высматривая огни среди деревьев. Сегодня была первая ночь летнего праздника, и мужчины разводили костёр в волшебном круге. Они уже начали пить медовуху, и скоро женщины станут танцевать под бой барабанов, пока старый шаман будет помечать их лбы из котла с кровью — он никогда не видел этой церемонии. Он пропускал её каждый код.

Он стоял на хребте, пока сгущался мрак.

— Я знаю, что вы здесь, — сказал он, не оборачиваясь. Волчицы крались среди камней, опустив головы. Он побежал вместе с ними вверх по склону на высокий луг, заросший красными коломбинами. Волки преследовали его, но не могли настичь, потому что на бегу он сжимал свой тотемный жезл и шептал эвокации, пока не почувствовал грубую шерсть на спине и руках и не упал на четвереньки.

Всё, чего она просила, он добился — чего бы это ни стоило. Сегодня ночью она поймёт, что от того уродливого мальчишки не осталось и следа. Она увидит, как любовь изменила его.

Перед восходом луны он остановился у разрушенных ворот на склоне, руны которых, как он теперь знал, означали имя, или часть имени: СЕНДР. Оставшиеся буквы на другой стороне выкрошились, и сам столб рассыпался на куски в грубой траве. Ветер затих. Чёрные тучи повисли над ним, закрывая звёзды.

И когда он увидел, что за восточными пиками небо окутано серебром, он прошёл по улице статуй, осторожно ступая по неровным камням. На границе чувств он слышал шум крыс или кроликов в пустых домах; они не показывались. Они прятались в своих норах и трещинах, не зная, что им ничего не грозит; он был не голоден. Весь день он постился, готовясь. Наконец, он достиг края каменного бассейна и опустил голову, чтобы напиться. Но в последний момент он не коснулся поверхности своим длинным языком, и когда луна взошла, он увидел своё отражение, будто в зеркале — свои жёлтые глаза и острые зубы. Обнажив их, раздвинув тёмные губы, он позволил своему дыханию поколебать воду, и в то же время из ниоткуда подул слабый ветерок, следуя его тайному приказу. Ветер растревожил поверхность, избавив его от зрелища своего уродства, когда он вернул себе смертное обличье.

Когда круг луны ярко засверкал на воде, он услышал её смех с другой стороны бассейна. Она сидела на противоположном краю, с фосфоресцентными водорослями в жёлтых волосах. Она изучала подошву стопы, когда подняла голову.

— Хаггар, — сказала она мягким и музыкальным голосом, и он задумался, называл ли когда-либо ей своё настоящее имя — а если нет, то откуда она его узнала. — Столько лет ты меня разочаровывал. Когда я рассказывала друзьям, они смеялись надо мной. Пора доказать, что они ошибались. Мне нужна твоя помощь. Я отчаянно в ней нуждаюсь. Надеюсь, сейчас всё иначе.

Столько лет — девять лет. За это время он полностью изменился, телом и разумом, но она совершенно не поменялась. Он стоял в своих штанах из кожи и в свадебной рубахе отца. Его тотемный жезл висел на поясе. Она встала и поманила его, и когда он зашагал вперёд, то понял, что старше неё — по крайней мере, выглядит старше, как взрослый мужчина. И в то же время он подумал о том, что она сказала: она нуждается в нём. Зачем? Он знал, что нужда отличается от любви, какими бы похожими ни казались. И друзья — что за друзья? Он всегда считал, что она одна в мире, последняя из своей расы — возможно, из того народа, что жил в этом городе.

Он остановился по колено в воде. Она стояла на расстоянии броска камня, положив руку на тонкое бедро. Она улыбалась ему, насмешливо, видел он, и впервые за всё это время он прислушался к своим сомнениям — он многое узнал, пока обучался в одиночестве своему ремеслу. Он знал заклинания, которые призывали тучи и дождь, которые призывали молнии с неба. Он держал руку на друидической цепи бытия, которая связывала всех зверей первобытным духом, и знал заклинания, которые подвинут его дальше по этой эволюционной цепочке ближе к первобытному духу, чтобы он мог найти разделяющие линии и погрузиться обратно в другое тело — птицы или рыбы, рептилии или теплокровного зверя. И хотя он обладал практичным разумом народа матери, он не смог бы научиться этим вещам без других знаний, без знаний о других мирах и планах, касавшихся этого мира в некоторых местах, о Фейвайльде и хрустальных башнях Сендриана, где когда-то жили эладрин, высокие, стройные и гордые, но слепые в своей уверенности, что все прочие расы — это животные, которых можно использовать. В этом отношении они были хуже людей.

«Когда я рассказывала друзьям…» Неожиданно он представил её не как единственный дар для него, а как посланницу из того мира. Он сделал шаг назад и увидел, как улыбка покинула её уста. Откуда она знает его имя, и даже не клановое имя, а тайное имя, которым назвала его мать? На мгновение он вспомнил лесную хижину матери и услышал в голове барабаны летнего праздника, увидел костёр и женщин, танцующих среди деревьев, Урут, родственницу матери — среди них. Она была младше него, милая девушка с большими глазами, но не красивая — не такая.

Её улыбка поблекла, когда она увидела его сомнения. Она стояла, положив руку на бедро, пока лунный свет расходился по поверхности воды.

— Поймай меня, — сказала она и нырнула в глубины — он знал, что бассейн был глубже, чем казался. С криком он нырнул следом за ней, стараясь догнать, схватить её, пока она плыла вниз. На миг ему показалось, что он поймал её, но затем она скользнула ниже — мокрый шёлк был скользким, как чешуя угря. Вода была тёмной, рассеивала свет, и он ничего не видел.

Его лёгкие горели, но он удерживал свою форму. Он знал, что это испытание, последнее испытание, и если он потерпит неудачу, она больше не придёт. В прошлом году он пытался последовать за ней вниз, и в дыре у основания бассейна, где менялось течение и вода холодела, он утратил выдержку. Побеждённый, в отчаянии он снова поплыл к поверхности.

Но сейчас он увидел внизу мерцание, и представил её ножки, пробивающиеся через водоросли. Он представил, что ныряет за ней, касается её тела вытянутыми пальцами, пока она уворачивается. Он подумал, что лучше утонет и умрёт, чем потеряет её, и мрачно начал грести изо всех сил, даже когда почувствовал, как водоросли цепляются за ноги. В фосфоресцентных глубинах бассейна под собой он увидел мелькающую тень, и с пустыми лёгкими, с жаждущим воздуха мозгом, он направился к сиянию, сначала зелёному, потом синему, пока оно не вспыхнуло повсюду вокруг него и он понял, что плывёт наверх к свету, и вынырнул на поверхность другого бассейна под другим небом.

И всё равно он мог утонуть, поскольку обнаружил, что слишком устал, чтобы двигаться, и слишком истощён, чтобы дышать, но здесь вода оказалась неглубокой. На четвереньках он вылез на поверхность, покрытую гладкой, сине-зелёной плиткой, и улёгся у её ног.

Солнечный свет был таким ярким, что ослепил его. Воздух был слишком густым, чтобы дышать. Ему смутно казалось, что она стоит над ним и говорит — но не с ним, а с кем-то другим.

— Будь так добр. Я выбирала его не за внешний вид. Возьми его и помести с остальными. Оставь ему его лохмотья, пока мы не найдём подобающую одежду. И будь осторожен. По нему не скажешь, но определённые навыки у него есть. Поэтому он здесь.

Хаггар перекатился на спину и заставил глаза открыться, чтобы посмотреть сквозь ресницы на лазурное небо — такое глубокое и страшное. Он заставил свои уши и нос открыться, смутно осознавая, что если попытается защищаться от силы цветов, звуков и запахов, которой отличалось это место, то утратит всякую надежду на управление здешней природой, как он мог делать дома. Не обращая внимания на длинные руки, которые забрали с его пояса волчий жезл, он прошептал заклинание. Бросая тело на милость эладрин, он отправил свой разум ввысь, пока не повис далеко вверху и не посмотрел вниз орлиным взором на небольшую группу напряжённых фигур на краю выложенного плиткой бассейна.

Эта его проекция, воображаемый орёл, не знала, что такое изумление. Иначе он был бы изумлён, увидев простор разрушенного города под его когтями, высоту хрустальных шпилей, которые парили ещё выше, чем он. Город лежал на краю огромного леса, заросшего запутанной массой лиан. Уцелели только здания из призматического камня — многие в идеальном, нетронутом состоянии, как будто обитателей срочно позвали заняться чем-то важным, и те оставили двери открытыми. Но другие части города носили следы сильных взрывов, что уничтожили его много лет назад, круглые кратеры, содержащие здания не просто разорённые, а стёртые в порошок, разрушенные до основания. В этих кругах ничего не жило — по контрасту с бурлящей жизнью, заполняющей остальное пространство, не только растительной, но и животной: пантеры, грызуны и дикие свиньи, а также чудовищные насекомые, выросшие до огромных размеров, возможно, в результате остаточных эффектов забытой войны.

Здесь наверху, под высоким, неестественным фиолетово-синим куполом неба, не было других птиц, кроме него. Внутри эладрин пытались погрузить его тело на тележку. Он насчитал трёх кроме девушки, и когда они связали ему руки за спиной, понял, что они нервничают и не уверены в себе. Он увидел это по языку их тел, по тому, что они были грубее необходимого — ведь он сопротивлялся им с силой мешка картошки, ну, может быть, полутора мешков. Их жестокие тычки и удары не могло объяснить простое естественное презрение к нему. Нет, эладрин торопились, и их лошади тоже были нервными и напуганными.

Он не мог определить время суток по освещению — оно было слишком чужим. Он не видел солнца. Но он погрузился глубоко в тело и попытался представить причину их спешки, пока они тащили лошадей по торчащим камням, вниз по Улице Богов — это имя пришло к нему нетронутым, воспоминание из старых карт. Он знал, что как и соответствующая улица в царстве смертных, она пересекала город к восточным вратам и была украшена собственным двойным рядом мраморных статуй — он знал, что у многих здешних предметов есть слабый резонанс в земле, оставленной им позади.

Он мешком валялся в задней части повозки, обдумывая свои варианты. Теперь, когда он пришёл в себя, ему показалось, что даже без тотемного жезла он многое может сделать. Чего бы ни боялись эти люди, он мог использовать страх против них. Он начал с нескольких гортанных эвокаций, которые его пленители могли принять за звук кашля или харканья — они не стали закрывать ему глаза или совать кляп в рот. Нет, они недооценили его — ради этого он и не сопротивлялся. Теперь это изменится, подумал он, глядя на красивое лицо девушки, пока та смотрела в небо.

Ветер посвежел, и по небу поползли струйки чёрного тумана. Вместе с тем передние колёса повозки налетели на толстый корень, расколовший мостовую. Возничий произнёс собственную, не такую эффективную эвокацию, когда единственный росток вырвался из-под коры и обхватил деревянный край подобно слабой, крохотной, бледной зелёной руке — этого хватило. Прежде чем лошади смогли вырваться, ещё дюжина ростков схватились за колесо, а похожие на лозы тучи схватили их сверху. Хаггар подумал, что Фейвайльд охотно откликается на его приказы. Сила природы была здесь просто ошеломительной.

Небо потемнело. Вскоре, подумал он, удар молнии напугает лошадей; они уже отказывались двигаться, дрожали, отведя уши, пока возничий хлестал их плетью. Два воина-эладрин выскочили из повозки, и один встал на страже, пока другой наклонился, чтобы обрезать мечом побеги. Никто из них не подумал связать Хаггара со случившимся.

Но девушка была умнее. Оставшись в повозке наедине с ним, она наклонилась над ним. Её жёлтые волосы упали ей на лицо, и он почувствовал её аромат, духи, похожие на корицу или гвоздику.

— Слушай меня, свинья с куриными мозгами, — прошептала она. — Давай я тебе объясню. Через полчаса стемнеет. Раньше, если будешь упорствовать. Даже в сумерках мы не продержимся здесь и десяти минут. Лорд Каннот откроет врата своего чёрного дворца и повесит нас на деревьях. У него целое войско нежити, которая поклоняется ему, как богу. Хочешь поиграть в свои глупые игры с ним?

— Освободи меня, — прохрипел Хаггар. Голос даже ему самому казался уродливым.

Она наклонилась ещё глубже, чтобы тихо прошептать ему на ухо:

— Ты вонючая кучка дерьма.

Небо над ними почернело, собрался жуткий туман. Лошади встали на дыбы, заржали от ужаса, дёрнули упряжку, и повозка упала на бок, не перевернувшись только из-за обхвативших её лоз. Девушка шагнула на землю и стала прямо. Она подняла сложенные лодочкой руки, наполнившиеся зеленоватым светом, который потёк по её обнажённым рукам и по телу, пропитав одежду, пока она сама не превратилась в сверкающий факел, отторгающий мрак. Она достала нож и освободила лошадей от побегов, и те мигом замолкли; они стояли, дрожа, терпеливо, широко раскрыв глаза, ноздри покрыты пеной. Потом она наклонилась к побегам, удерживающим колесо, и Хаггар ощутил холодное лезвие клинка, как будто резанули его самого.

Он перекатился к краю повозки и там нашёл свой тотемный жезл в щели между досок; эладрин бросили его туда, слишком презирая его, чтобы позаботиться о жезле. Перекатившись на оголовье в виде волчьей головы, прижавшись к нему плечом, он прорычал эвокацию и почувствовал, как меняется тело. Он почувствовал, как кость погружается в кожу. Путы обмякли, и он начал грызть их.

Он больше не чувствовал лезвие девушки. Вместо этого она отвернулась от него, прошла несколько шагов по дороге, чтобы осветить область пошире. Её руки были вскинуты, и в левой сверкал нож. В тумане Хаггар видел, что она удерживала на месте исхудавшее бледное существо выше себя, пока другие эладрин, два солдата и возничий, прятались у неё за спиной. Стряхнув с себя последние узлы, он вылез из повозки и двинулся во мрак — лишь для того, чтобы повернуть назад, когда услышал, как стонет лошадь — низкий, грудной звук.

Оба животных опустились на колени на каменную дорогу. Чудовищный паук крупнее человека навис над ними. Рыча и ругаясь, Хаггар постарался убрать сотворённую им тьму, наколдовав ветер, чтобы сдуть туман и тучи. Но он знал, что сумерки уже начались. Настало время кормёжки тех существ, которые обитали в катакомбах и лесах Сендриана.

Но здесь луна тоже была полной, или почти полной, ярче, чем её сестра в мире смертных. В её свете и в свете, отбрасываемом девушкой, он видел, как паук окутывает жертв бледными путами толщиной с мужское запястье. В другой стороне, по направлению к восточным воротам, путь преграждала нежить, около дюжины, чья побелевшая кожа мерцала в свете луны. Худые, с раздутыми головами и скалящимися зубами, они несли оружие, которого Хаггар никогда не видел, мечи, сияющие как хрусталь, и луки из жёлтого рога. Один из них наложил мерцающую стрелу, и в следующий миг возничий-эладрин рухнул от попадания в глаз.

Снова Хаггар замер, подняв переднюю лапу. Это был не его бой. Но потом он увидел, как другой эладрин падает на колени с мечом в животе. Последний солдат был всего лишь мальчишкой и храбро сражался. Его волосы были испачканы кровью. Но затем одно из бледных существ проткнуло его сзади, и осталась только девушка, увернувшаяся от исполина с топором, резанувшая его по рёбрам и отступившая — её зелёный огонь поблек, почти угас.

Хаггар запрокинул морду и завыл, и единственная молния ударила в шип на топоре существа, отшвырнув его. Удар грома потряс землю, и Хаггар налетел на них, хватая зубами тонкие кости ног скелетов. И когда девушка упала, он схватил её за ворот рубахи, ухватив тонкую ткань узкими челюстями и потащив её прочь. В то же время миазмы тумана поднялись с земли, и существа, растерявшись, начали рубить и колоть тени, пока ледяной ветер окружил их неожиданными порывами снега. Хаггар отступил от них, потащив девушку по ледяным камням до тех пор, пока они не достигли врат у начала улицы — огромной арки из резного мрамора с фресками и изображениями сражающихся зверей, и с плоским каменным орлом на каждом краю крыши.

С другой стороны ворот над кромкой леса высоко висела луна. Не зная, жива девушка или мертва, Хаггар протащил её через ворота, прочь из города, и немедленно обнаружил, что вернулся в свою обычную форму, согнувшегося орка-полуровку, бессильно жестикулирующего своим тотемным жезлом, пока пальцы его другой руки хватались за её разорванный ворот. Под аркой позади он по-прежнему видел метель, но здесь всё было неподвижно.

Или не совсем. Раздался меланхоличный смех. Затем от тени ворот отделился мужчина, и Хаггар инстинктивно понял, что это лорд Каннот, правитель-архифей катакомб Сендриана.

Он был мужчиной среднего роста, смуглым, с тонкими чертами, стройным, одет в жакет из винного бархата. Его единственным оружием был цветок, лилия на конце длинного стебля. Склонившись над лежащей девушкой, он коснулся лилией её лба, её губ. Его голос был тихим и насмешливым.

— Когда я впервые тебя увидел, то принял за врага, которого стоит опасаться, какого-то дикого берсерка-ликантропа из долины Сломанных Камней. Но в свете луны, как ты понимаешь, подобная иллюзия растаяла, и вот мы здесь — простая эладринская дева, съёжившийся орк и я.

Пока он говорил, по другую сторону арки прекратил идти снег. Туман рассеялся, и насколько видел Хаггар, Улица Богов была свободна до самого бассейна с синей плиткой. Следы боя утащили. В свете луны камни были белыми, как мел.

— Скажи мне, — произнёс архифей. — Теперь, когда всё замерло, и ты можешь вспомнить, если тебе хватит разума на разговор, какой импульс начал всё это насилие? Не беспокойся, — сказал он, когда Хаггар наклонился над телом девушки, протянул руку и убрал её. — Она спит, ждёт, пока ты её разбудишь. Это любовь, не правда ли? Любовь начала всё это.

Он не стал отрицать. Во сне, в лунном свете, весь гнев и презрение, которые уродовали её, пропали. Она лежала на спине, и волосы не закрывали лицо.

— А что насчёт неё? Что она чувствует? Орк и фейская дева — должен признаться, подобная история способна тронуть моё сердце.

Хаггар покачал головой. Лорд Каннот улыбнулся.

— Но это может измениться. Не оставляй надежду. Не бойся — она не проснётся, пока ты не поцелуешь её губы.

Хаггар в изумлении посмотрел на печального архифея. Он снова протянул руку и снова убрал.

— Мальчик, — посоветовал лорд Каннот, — это жест моей доброй воли. Но не заставляй меня ждать. Вскоре ты перестанешь меня забавлять.

Так что Хаггар закрыл глаза, подался вперёд и как можно легче поцеловал девушку в губы. Она немедленно проснулась, и когда увидела его, отпрянула, как от ожога. Она повернулась к земле и сплюнула.

— Свинья!

Лорд Каннот рассмеялся.

— Этот мальчик спас тебе жизнь. Будь благодарна, дитя. Гордость — ничто, и красота ничто, в сравнении с добродетелью чистого сердца. Поверь, кому, как не мне, это знать.

Своим жезлом-лилией он отбросил волосы со своего хищного, тонкого лица. Там, где цветок касался кожи, она изменялась. Где кожа была бледной и чистой, она в мгновение ока покрывалась ожогами и рубцами, чудовищными и уродливыми. Жуткие губы растянулись в усмешке.

— Дитя, — тихо сказал он. — Как тебя зовут?

— Астриана, милорд, — буркнула она в землю.

— Астриана. Это название цветка. Прими свою судьбу, Астриана, как я принял свою. Это твой муж. Ты меня понимаешь?

В её глазах блеснули слёзы.

— Да, милорд.

— Произнеси клятву у себя в сердце, чтобы я видел. Хорошо. Тогда всё сделано.

Он встал и отвернулся от них. Луна скользнула за облако. Когда она снова вышла, лорд Каннот исчез.

— Пойдём, — мгновением спустя сказал Хаггар. — Давай покинем это место. Оставаться здесь небезопасно.

В сотне шагов от дороги ждал лес.

— Нам никто не причинит вреда, — буркнула Астриана. — Ты так глуп, что не слышал? Он дал нам слово.

Она плакала в ладони. Она присела у дороги, пока он стоял над ней, испытывая стыд. Воздух вокруг них замер.

— Ты так глуп, что не понимаешь? — продолжила она. — Ты мой муж. Всё, что ты попросишь, я обязана выполнять — особенно этой ночью.

— Это не в обычае моего племени, — сказал он.

Она не услышала, продолжая стонать в ладони.

— Меня хорошо наказали. Все эти месяцы я использовала себя, чтобы зачаровать тебя — всё, чем я являюсь — и знала, что делала. Иначе зачем тебе было приходить.

Когда она подняла взгляд, её щёки были мокрыми, а глаза свирепо блестели.

— Чего ты хочешь? Не томи. Как хорошая жена, я обязана выполнять любую твою прихоть.

Стоя на белой, как кость, дорога, Хаггар прочистил горло. Он начал возиться со своим тотемным жезлом, выковыривая кусочки агата.

— В моём клане, — скромно произнёс он, — хорошую жену определяет другое.

Она бросила на него взгляд неприкрытой благодарности, тут же сменившейся подозрением.

— Легко сказать. Или ты так глуп, что не понимаешь, что я предлагаю?

Он улыбнулся, потому что решил, что понял, как её обезоружить.

— Астриана, — сказал он и увидел, как девушка вздрогнула.

— Женщина, — поправился он. — Вот чего я хочу.

Она снова отпрянула, как от удара.

— Я хочу понять, зачем ты привела меня сюда, в это место. Девять лет ты проделывала путешествие в мой мир. «Поместите его с остальными», ты сказала, когда я лежал в повозке.

Она посмотрела на него долгим, медленным взглядом. Она вытерла нос краем платья и с сухими глазами поднялась на ноги.

— Ты этого хочешь?

— Да. Я хочу этого.

— Клянусь, ты даже глупее, чем я думала, — сказала она, но улыбнулась, когда он расхохотался. — В Фейвайльде мы связаны нашими обещаниями, понял?

Он кивнул.

— Тогда пойдём, — сказала она. — Я расскажу тебе. Для меня прошло не девять лет.

Она свернула с дороги в сторону леса.

— А что насчёт твоих товарищей? — спросил он. — Утром ты вернёшься?

— За кем? — она пожала плечами. — Их больше нет. Я наняла их в деревне.

— Всё равно. Мы должны вернуться. Один из них был ещё совсем ребёнок.

Она бросила на него взгляд, подразумевающий, что его глупость стала сравнима с силой природы, как ветер или океан.

— А кроме того, — сказал он, — у нас нет оружия.

— Это неподходящее место, чтобы его искать, — она взмахнула рукой. Оглядевшись на ворота, он увидел огромную фигуру на дороге там, где перевернулась повозка. Форма была человеческой, но размер — нет.

— У нас нет выбора, — сказала она. — Лорд Каннот забрал всё, все наши силы. Это традиция. Его подарок нам.

Неожиданно она заторопилась. Она повернулась и пробежала по пологому склону, он — следом. Она сказала правду; в нём не осталось сил, ни следа его тотемного животного. Он был тяжелее девушки и с трудом держался вровень, как будто воздух нового мира был слишком густым, чтобы дышать.

После полутора миль она остановилась перевести дух под покровом леса.

— Сколько это продлится? — спросил он какое-то время спустя.

— До завтрашнего рассвета. Это произошло, когда я произнесла клятву. Таков путь эладрин — в ночь венчания вместе обходиться без всяких умений или способностей, как простые мужчина и женщина.

Ему показалось, что она насмехается.

— Хватит так говорить.

— Я не получаю никакого удовольствия, напоминая тебе об этом. Прошло девять месяцев, а не лет. Девять месяцев я забрасывала крючок в этот бассейн. Ты — единственная рыбка, которая клюнула.

— Полагаю, что нет.

Она изучала его лицо, как будто пыталась запечатлеть в памяти его уродство.

— Почему ты не злишься? — спросила она. — Меня бы разозлили вещи, которые я тебе говорю.

Они стояли у каменной колонны на входе в лес. Она отмечала границу, где выбеленный песок дороги и её обочины уступали мраку деревьев. Там, где прекращалась мостовая, и дорога становилась грунтовой, стояли часовыми два огромных дуба.

— Защита Каннота оканчивается здесь, — сказала она. Она пожала плечами. — У меня даже нож похолодел.

Она вошла под дубы и исчезла во мраке.

Он не знал, лжёт ли девушка или просто не замечает собственных сил, но во мраке она сохранила некоторую люминесценцию, зеленоватое мерцание, которое вело его вперёд. Без него ему пришлось бы прокладывать свой путь вслепую, потому что кроны деревьев преграждали путь всякому свету, кроме редкого лучика луны, тропа была грязной и петляла среди переплетающихся корней. Скоро дорога пошла под уклон, и в некоторых местах они спускались по склону среди елей, карабкаясь через мокрые булыжники. Струйки воды текли вокруг, и Хаггар был поражён плодородием этого места, плотностью и силой жизни. Куда бы он ни ставил руку или ногу, живые существа уползали, выпархивали или убегали прочь, а воздух кишел жуками, которые забивались ему в ноздри и в рот. В темноте звуки и запахи атаковали его почти с физической силой, изобилие щебета, клёкота, стрёкота и карканья, смолы, пепла, грязи и гниющего дерева. Но среди всего этого он улавливал тонкую, мимолётную нотку корицы или гвоздики, за которой час за часом следовал вниз, как за сверкающей нитью. Иногда её запах сгущался, и он находил её поджидающей его в какой-то лощине или расселине, с мерцающей кожей.

В такие моменты, пока они отдыхали, она продолжала отвечать на заданный им вопрос.

— Мне нужна была помощь, — сказала она. — В глубоком Фейдарке, куда мы направляемся, есть портал под названием Живые Врата. На протяжении многих поколений — несколько сотен ваших лет — его охраняли стражи из моего народа. За годы они ослабили свою бдительность, поскольку ворота были закрыты, запечатаны в древности. Хотя у нас оставались жуткие истории о тех временах, когда портал ещё был открыт, со временем они забылись и превратились в мифы.

Он стоял над нависающими корнями, пока она наклонилась, чтобы набрать воды в ладонь. По его шее пополз жук, и он прихлопнул его. Когда он снова посмотрел вниз, она пропала, и он принялся карабкаться за ней по булыжникам. Только полчаса спустя, сидя на рухнувшем стволу в широком дубовом лесу, он услышал продолжение:

— Так что традиции стражи превратились в пустую церемонию. При Летнем Дворе должность её капитана считалась почётной. В прошлом году этот пост занял племянник королевы, парень по имени Совелисс, и воспользовался своим положением, чтобы сломать печать — наверное, потому, что его интересовал мир по ту сторону портала, Дальнее Царство. Может быть, ради славы того, кто закроет его вновь — его уже не расспросишь, ведь он мёртв или обрёл судьбу хуже смерти.

Её голос был струящимся шёпотом, и ему пришлось наклониться поближе, чтобы разобрать слова. Она отвернулась.

— У тебя изо рта воняет, — тихо сказала она.

Путь снова пошёл в гору. В проходе между двумя огромными булыжниками она остановилась.

— Сначала, стыдясь, он скрыл свой поступок. Он не был знаком с учением друидов или нашими традициями. Он был всего лишь мальчишкой, оступившимся во мраке, и когда он признался, большая часть моих стражей уже погибла. Других я нанять не смогла, поскольку мальчик был фаворитом королевы, и она мне отказала. Это она предложила, чтобы я ушла на поиски более грубых созданий. Мы — долгожители, и одна наша жизнь стоит семерых ваших.

— Это все знают, — буркнул Хаггар. — Арифметика понятна, — добавил он, и Астриана улыбнулась.

— Это я решила тебя обучить, — сказала она.

Он вспомнил долгие часы в одиночестве, годы учёбы.

— Ты меня не обучала.

Она пожала плечами.

— Но я дала тебе искру.

Затем она снова ушла, и он поспешил следом, продираясь через небольшие деревья с дрожащими листьями и бледными ветвями, пока не вышел на ровную землю, где погрузился по лодыжки в воду, распугав лягушек и рыбок своими голыми ногами.

Когда деревья пропали совсем, он зашагал по болоту через доходившие до пояса кусты. Луна опустилась за холмы, и первый красный свет зари окрасил небо. С нового места, в новом свете, он увидел, что стоит в котловине среди высоких холмов в окружении леса. Впервые он заметил, что проделанный ими путь, казалось — совершенно дикий, был всё-таки затронут древними архитекторами и строителями, поскольку на дне котловины поднимались из болота разрушенные здания, каменные основания исполинских сооружений. Следуя за Астрианой, вскоре он оказался на краю воронки. Ты была покрыта почвой и поросла травой, через её край лились струйки воды, растекаясь бесчисленными потоками, но в розовом свете оказалось, что это — огромный каменный цилиндр диаметром не меньше трёх миль. Дна не было видно.

Она стояла на краю водопада, глядя вниз.

— Мы пришли.

В центре этого цилиндрического колодца, поднимаясь со дна, стояла башня, покрытые черепицей крыши и башенки которой располагались далеко под ними. Оттуда, где стояли они, вниз спускалась каменная лестница, на расстоянии примерно в четверть длины окружности. Она заканчивалась на укреплённом контрфорсе, который соединялся с зубчатой террасой на вершине башни посредством длинного деревянного моста. Астриана уже начала спускаться по ступеням, и Хаггар поспешил следом; перил или балюстрады не было, и слева от них зияла бездна, распахнутая челюсть мрака с башней в качестве языка.

Но спустя четверть часа они уже стояли на каменном контрфорсе у внешнего края моста. Здесь были часовые, лучники с длинными луками и алебардщики. Капитан отсалютовал, когда они приблизились к мосту.

— Леди Астриана, когда вы не вернулись, лорд Темирант решил всё равно уйти. После полуночи мы вытащили некоторых из них — ещё одна неудача. Выжили только двое, хотя с тех пор один умер, кажется.

— А Темирант?

— Он не вернулся.

Он говорил с ней, но смотрел на Хаггара, широко раздувая ноздри и презрительно кривя губы.

— Этот орк ваш пленник или раб? У меня в клетке полно его вонючих сородичей.

Она улыбнулась.

— Капитан, это архидруид Хаггар, магистр Разбитого Бассейна, господин всех друидов в царстве смертных. Он согласился помочь нам. Не так ли, магистр?

В этот момент у них над головами первые лучи утреннего солнца коснулись внутренней поверхности стен, освещая ростки растительности, которая свисала через край с чёрных камней. Хаггар почувствовал, что его силы возвращаются, словно от прикосновения цветка Каннота. Астриана повернулась к нему, и в новом свете он заметил вещи, которых не замечал раньше, в темноте дома, когда встретил её в каменном бассейне на склоне, или в колдовском свете луны Каннота, который покрывал всё, чего касался, светом густым как краска, скрывая не меньше, чем обнажая. Она была высотой с него самого, светловолосая женщина в рваном сине-зелёном шёлке, босоногая, с грязными ногами. Как и у всех эладрин, в её желтоватых глазах не было видно зрачков или белков. Её широкий рот и лоб, её высокие скулы казались ему прекрасными — более чем прекрасными — но в то же время он видел её изъяны, неровную переносицу, там где нос был сломан и вправлен, и шрам, тянувшийся по скуле к губам.

Неожиданно устыдившись, он посмотрел на себя — на промокшую от пота разорванную свадебную рубаху, которая открывала его татуированную грудь и плечи.

— Магистр — это что-то новенькое, — хмыкнул капитан. — Это существо умеет разговаривать?

— Это вам следует помолчать, — сказала Астриана. Она повернулась, и Хаггар последовал за ней через мост к башне. Она прошептала ему, пока они шли через помещения стражников и завешенные гобеленами коридоры, так что ему пришлось держаться совсем рядом.

— Среди моего народа принято, что муж и жена обмениваются просьбами. Ты задал вопрос, и я ответила. Теперь моя очередь. Я хочу, чтобы ты закрыл эти ворота со мной и убил любых существ, которые выползли из Дальнего Царства. Потом настанет твоя очередь просить.

— Всё, чего захочу?

— Всё, чего захочешь, — подтвердила она, глядя строго вперёд. Пара солдат отдала честь и изумлённо отпрянула, увидев Хаггара. — Ещё одно, — продолжала она, не оборачиваясь. — Ты не должен говорить о лорде Канноте или упоминать магию, которую он на нас наложил, как и моё обещание. Это обязательство может снять только Летняя Королева при Дворе Звёзд, к которой я обращусь с просьбой, как только мы закончим дело. Это будет прекрасной возможностью меня унизить — как будто мне пришлось расторгать брак со свиньёй или козлом. Нет, молчи, — продолжала она, когда он попытался её прервать. — Среди моего народа моё уродство уже стала легендой. Роль соблазнительницы была для меня в новинку, раз здесь я успеха не добилась. Наверняка мне это понравилось. Наверняка это было частью шутки Каннота.

Они пришли в середину башни, в круглую палату, где располагалась широкая шахта. Интерьер эхом повторял колоссальную архитектуру снаружи. В центре шахты на лебёдке висела железная клетка, к которой вёл железный мостик. Не останавливаясь, Астриана поднялась по мостику и зашла в клетку, где встала, держась за прутья. Хаггар зашёл следом, и когда она кивнула, двое солдат убрали мостик. Затем другие двое освободили цепь; клетка стала спускаться в шахту, дно которой было окутано мраком. Хаггар не мог различить его между своих грязных ступней.

Они ярус за ярусом миновали железные балюстрады, освещённые мерцающими фонарями. Скоро, решил Хаггар, они опустятся ниже основания башни, в каменные глубины. Воздух стал густым и сырым. Пока они спускались, он и сам поник. Астриана всё это время молчала, сжимая железные прутья, и, решил он, испытывала стыд из-за того, что столько ему рассказала. Теперь, когда они могли говорить свободно, не опасаясь быть подслушанными, она молчала. Он тоже не знал, что сказать.

— Как твой муж, — наконец отважился он, — я обязан закрыть эти ворота?

Она бросила на него взгляд, полный мучительного презрения.

— Очень хорошо, что Темирант мёртв. Он ни разу не подчинился моему приказу.

Звякнул колокольчик, и клетка рывком остановилась, повиснув со стоном на конце невероятно длинной цепи. Они висели в естественной пещере, со сталактитами и сталагмитами высотой с человека. Внизу отряд солдат пытался зацепить их длинными крюками и подтащить к краю железного сооружения, лестницы на колёсах; когда клетка заскрежетала о её железную кромку, Астриана выскочила на неё, как будто испытывая облегчение от того, что больше не нужно находиться вместе с ним в таком тесном пространстве, и спустилась по лестнице, к солдатам, очень отличавшимся от эладрин в башне наверху. У них были чёрные доспехи, сутулые плечи, тяжёлые лица, короткие ноги и сильные руки.

Это обитатели Фейдарка, догадался Хаггар, фирболги и гоблины. Один поднял взгляд, и орк увидел, что у него не хватает глаза. Они столпились вокруг Астрианы, пока та спускалась по лестнице, и она вытянула руки — чтобы их поприветствовать или не подпустить к себе, Хаггар не знал. Они расступились, позволяя ей пройти, и девушка дождалась его.

— Если капитан был прав, времени у нас в обрез, — сказала она. — Увидишь.

Затем она отвернулась и заговорила с одноглазым солдатом на незнакомом Хаггару языке.

— Он говорит, что положил их в аванзале, — подытожила она после минутного разговора. — Пойдём.

Они прошли в освещённый факелами тоннель, вырезанный прямо в камне. А затем через железную дверь в сводчатый зал, на дальнем конце которого в груде лохмотьев лежали две фигуры. Астриана поспешила к ним и опустилась на колени.

Одна был жива, а другой мёртв, как и говорил капитан стражи. Астриана склонилась над живой, взяв за руку и отведя волосы с её лица. Чадящий фонарь висел на железном крюке у них над головами, и в его свете Хаггар осмотрел тело другого, тифлинга, с костяными наростами вокруг головы и завивающимися рогами на лбу — один целый, другой отломан у основания. Существо было одето в шовный доспех, и его окоченевшая рука по-прежнему сжимала друидический посох, украшенный вырезанными рунами и тоже обломанный. Он лежал на спине, солома и лохмотья под ним были пропитаны его чёрной кровью.

Заинтересованный, Хаггар рассматривал лицо мужчины, его вьющуюся густую бороду, красную кожу, побледневшую, решил он, после смерти. Он знал историю этой презираемой и злой расы — как древние человеческие семьи заключили пакты с дьяволами и подвергли порче целые династии.

— Что ты ему пообещала? — спросил он.

Астриана не ответила. Другая женщина, судя по виду, была оборотнем, с плоским, кошачьим лицом и острыми зубами. На её щеках и на шее росла шерсть, она была одета в меха и кожу. Когда-то — большую часть одежды она содрала своими длинными когтями и лежала, обнажив своё волосатое тело. Её тотемный жезл упал и валялся, забытый, на полу — чёрное древко из берцовой кости, украшенное неогранёнными тигровыми глазами.

Она приподнялась на локте и говорила с Астрианой низким, встревоженным голосом. Астриана как будто почти не слушала, вместо этого поправляя ложе, чтобы оборотень могла улечься поудобнее. И когда вошёл капитан фирболгов, она набросилась на него.

— Разве я не просила о них позаботиться? Перенесите её в мою комнату, на мою койку. Дайте ей воды с вином.

— Леди, она…

— Не говори мне, кто она.

Позднее она привела Хаггара в квадратное каменное помещение, вырезанное в скале. На железном столе стояли вода и пища — жареный каплун, перцовый соус и хлеб. Они уселись на железные стулья.

— Отвечая на твой вопрос: я пообещала наполнить золотом его сапоги.

— А ей?

— Приглашение ко двору Летней Королевы в Сеналиесс. Благодарность от её величества. Так что, — сказала она, вгрызаясь в крылышко, — ты работаешь задёшево.

— Я бы не пришёл сюда ради этого.

— Как будто я не знаю.

Потом, после паузы:

— Темирант был дураком, но по крайней мере он оказал мне эту услугу. Никто не станет подвергать сомнению моё решение привести друидов из царства смертных. Тифлинг. Ты и оборотень. У вас есть стойкость, которую большинство эладрин утратили.

Она поморщилась, затем продолжила:

— Темирант сказал — это из-за того, что мне комфортнее с изгоями и дегенератами. Существами, больше похожими на животных. Он сказал — это из-за того, что никто из сородичей на меня не посмотрит. Из-за моего уродства.

Он промолчал, хотя и догадывался, что подобное признание далось ей непросто. Он смотрел, как она делает глоток из хрустального кубка. Сначала ему было стыдно есть вместе с ней, пока он не заметил, как она неопрятна — облизывает пальцы, вытирает рукой рот. Они переоделась в солдатский костюм, который был тяжелее и проще, чем тонкие шелка, что она носила в Сендриане.

— Ешь, — сказала она. — Ты ничего не ел, а силы тебе ещё понадобятся.

Зал освещали магические огни, горевшие тяжелым, белым пламенем. Они располагались в нишах на стенах. Хаггар подался вперёд на стуле и воткнул ложку в деревянное блюдо: жареные грибы в чёрном соусе.

— Что тебе известно о Дальнем Царстве? — спросила она. — Живые Врата ведут туда. Нет, «ведут» не совсем подходящее слово.

Когда он не ответил, она нахмурилась.

— Я же объясняла тебе, как найти тексты, где идёт речь о подобных вещах. Несколько месяцев назад — несколько лет назад, для тебя. Потому что знала, для чего ты мне нужен. Так что попытайся со мной поговорить. Постарайся быть умнее, чем ты есть на самом деле. Дальнее Царство расположено за границами пространства и времени…

Хаггар прервал её.

— Слова, которые мы используем для описания этих вещей — мы над ними не властны.

Астриана посмотрела на него. На её нижней губе остался жир.

— И что?

— И ничего. Вот что я понял из того немногого, о чём прочёл, прежде чем заставил себя остановиться: мы становимся уязвимыми, когда пытаемся думать о подобных вещах. За границами пространства и времени — что это значит? Предметы и существа, которых мы не можем воспринимать. То, что мы видим не напрямую, лишь по воздействию на наш разум. И это порча. Существа из этого мира, которые утратили свою истинную природу и изменились.

Астриана смотрела на него, медленно пережёвывая.

— Этот оборотень, — сказала она. — Её зовут Хэзел. Она сказала, что Темирант и другие по-прежнему живы — там, внизу. Рабы разума. Слуги чего-то, что называется аболет.

— Она это видела? Откуда она знает его имя?

Она рассмеялась.

— Я ей сказала.

Затем:

— Самое важное — запечатать ворота. Эти существа, аболеты, пожиратели разума и их рабы. Они попытаются нам помешать.

Она продолжала жевать, указывая на него цыплячьей косточкой.

— Нам с тобой.

И когда он ничего не ответил, он замолчала и опустила взгляд.

— Потому что ты обещал.

Он прочистил горло.

— Когда мы покончим с этим, я не удовлетворюсь знаниями, деньгами или бесполезной благодарностью какой-то архифеи. Дальнее Царство — не единственная вещь, мысли о которой причиняют вред.

— Ты хочешь скачать, — произнесла она, — что мы можем защитить себя с помощью глупости. Полагаю, что это не так плохо — поощрять звериный разум.

— Так поступает наш народ, — сказал он, имея в виду не орков или эладрин, а последователей друидического учения с самого рассвета времён, до эволюции высших рас.

Она улыбнулась. Шрам на её губах отчётливо виднелся в тусклом свете.

— Весомая причина, чтобы обходиться вообще без плана. Ешь, — сказала она.

Он выбрал ножку из котелка с частями каплуна и поднёс её ко рту, думая о том, видит ли она его тяжёлые зубы, длинные рвущие резцы, и если да — привыкла ли она к ним.

— Лорд Темирант и остальные — уверен, у них была масса планов. Они изучали Дальнее Царство. И стали рабами разума. После этого мы не будем думать или разговаривать, сражаясь с этими существами. Одни инстинкты. Пни меня, если я о чём-то подумаю.

Он сунул ножку в рот и откусил.

— Я всё равно тебя пну, — сказала она.

Когда они закончили, она дала ему несколько часов отдыха. В освещённом алькове сбоку от главного зала он нашёл на стене зеркало. Он смочил водой из хрустального кувшина на льняное полотенце и воспользовался им, чтобы очистить тело, стирая грязь, которая скрывала татуировки на его волосатых руках и груди.

Как и все оборотни, он носил только кожу, которая сливалась с его телом во время превращения — как и кости его тотемного жезла. В этот момент Астриана наверняка облачалась в доспехи, выбирала мечи, ножи и копья, но он ничего такого не использовал. Вместо этого он смотрел на себя в мутное стекло, мысленно позволяя себе вскарабкаться по петляющим спиралям эволюции прочь от его завершённого естества. Там были формы, которые он возьмёт с собой на это приключение, и он перебирал их в новом воздухе Фейвайльда, чтобы проверить, отличалось ли что-нибудь в этом мире.

Он смотрел, как удлиняется его челюсть, как шея толстеет и вжимается в плечи, раздувшиеся поначалу, а потом опустившиеся, когда он встал на четвереньки — волк, тотем его клана. Эта форма была для его самой удобной, но он на ней не остановился. Вместо этого он увеличил скорость трансформации, пока мысленно карабкался по лестницам; грубая шерсть на запястьях превратилась в оперение, и в то же время паутина кожи потянулась с его плеч к запястьям, а челюсть стала острой и тяжёлой. А потом его перья сменились маслянистой узорчатой кожей, и чешуя разошлась от его носа, когда ноги слились воедино, а руки прилипли к бокам, и он опустился перед зеркалом кольцами змеи.

Но когда она вернулась, он спал клубочком в своей волчьей форме. Она была одета в боевой наряд рыцаря-шиере Летнего Двора королевы Тиандры, доспех из чешуи внахлёст, сине-зелёный, сделанный из панцирей насекомых, более лёгких и прочных, чем сталь, и таких тугих и тонких, что они облегали её тело подобно второй коже. Её волосы были собраны позади и удерживались серебряным кольцом. Она носила рукавицы из серебристых звеньев и булаву в левой руке. На поясе висел скимитар. В тёмном алькове её тело как будто светилось.

— Пора выходить, — сказала она, он поднялся и потянулся, опустив плечи, позволив языку выкатиться между зубов.

Он прошёл за ней через укреплённую дверь, по норам из заброшенных комнат стражи и коридоров с низкими потолками. В обычное время это место бурлило жизнью, граница между Фейдарком и поверхностью, где фоморы Харроухэйма и эладринские лесные следопыты поддерживали шаткое перемирие. Гнездо воинов сейчас было пустым, но когда Хаггар и Астриана достигли бесконечных лестниц, ведущих в недра скалы, они обнаружили их забитыми беженцами, гоблинами циклопами и фоморами, текущими на поверхность. несущими пожитки на спинах. И в своём ужасе эти бледные жители подземного мира позабыли о своих различиях, хотя происходили они из дюжины разных кланов и рас, соперничавших между собой. Они ждали в долгих очередях, чтобы подняться вверх навстречу солнечному свету, которого многие из них никогда не видели.

Горбатые женщины с распухшими руками и лицами несли на спинах детей, прижимаясь к сырым, чёрным стенам, чтобы позволить Хаггару и Астриане, последним стражам Живых Врат, пройти. Изредка они касались лба или бормотали что-то в знак уважения, прежде чем вернуться к своим заботам и продолжить ждать в очереди. Сейчас, когда волк шагал впереди, чтобы расчистить дорогу, длинную лестницу освещали не факелы или горящие химикаты, а сверкающие кристаллы в скале, испускавшие синий, зелёный и фиолетовый свет.

Со временем они пришли к самому Харроухейму, подземной крепости короля Броннора, построенной в исполинской пещере соляного карьера. Они неожиданно вышли на соляной пол, где над ними нависли каменные и железные стены. По крайней мере здесь был свет и солдаты — мирмидоны короля фоморов. Из цитадели раздавались звуки барабанов и медных труб, эхом отражающиеся от кристальных стен. Но ворота были закрыты, и ни один стражник не встретил их, пока они пересекали солёную равнину под укреплениями, чтобы продолжить свой спуск.

Они вошли в гигантский разлом в камне, где земля уходила вниз. И здесь мир изменился. Наверху, ближе к поверхности, камень вырезали, добывали и умертвляли. Здесь он по-прежнему был живым, вырастая в ландшафты столь же разнообразные, как любой лес или горы. Они спускались через мерцающие леса грибов. Здесь жили звери, змеи, ящеры и грызуны разных видов, но также — крохотные олени и козы сидели на камнях, и даже несколько бледных птиц. Цветущие лозы и лианы укрывали далёкие стены и свисали со сталактитов над головами. Воздух здесь был более лёгким, насыщенным, и по бесконечным пещерам дул ветерок, как будто наполненный свежестью глубин.

Волк шагал вперёд. Они подошли к берегу чёрной реки и взобрались на расколотые камни у водопада. Хаггар проложил себе путь по камням и застыл у первого рукотворного сооружения, что он видел за долгие часы путешествия — сторожки, построенной из чёрных кубков пемзы и освещённый трепещущим фонарём.

— Есть кто? — позвала Астриана.

Её доспех мерцал в темноте сине-зелёным, и она подняла свою серебряную булаву. Из открытых дверей нетвёрдым шагом вышел мужчина, воин-фирболг в кожаных доспехах, с мечом в руках.

— Вы здесь, — сказал он. — Хвала богам. Я часами оставался один, дожидаясь, пока они вернутся. Они забрали всех моих солдат, — добавил он, указывая мечом на дыру в каменной стене, освещённую изнутри неестественной смесью цветов.

— Кто?

— Темирант и остальные. То, что от них осталось.

Он был крупным мужчиной. На его бледной коже блестел пот. Подняв меч и сделав жест в сторону глубин, он сказал:

— Я собирался попытаться снова, в последний раз. На открытом пространстве их слишком много. Но мы можем сражаться с ними в тоннелях, по одному за раз.

— Как тебя зовут? — спросила Астриана.

— Гарм, миледи.

— Ты храбрый мужчина. Пойдём вниз.

Наконец они достигли окрестностей Живых Врат, этого крохотного портала в Дальнее Царство. Его диаметр можно было измерить ресницами, и несмотря на это, сочившаяся через него субстанция — не столько материя, сколько безумные идеи, могла отравить целый мир. В последней пещере они увидели, что все поверхности покрыты блестящей слизью, которая хваталась за ноги и затрудняла ходьбу. Зато она обеспечила им свет; через полторы мили они встретили первых слуг аболетов, стражников-эладрин, которых тот подчинил своей воле. Один из них возник неожиданно, встал в слизи по голень, где лежал, вытянувшись.

— Темирант, — выдохнула Астриана.

Его кожа стала прозрачной, его виднеющиеся органы и кровеносные сосуды были усеяны нездоровыми пятнами, в его пристальных глазах светилась тупая злоба. На нём не было одежды, не было оружия. Он зашагал к ним, вытянув руки, пытаясь заточить Астриану в свою слизистую хватку. Она ударила его булавой, которая издала мокрый, булькающий звук, погрузившись в его плоть; Хаггар не смотрел. Он уже начал своё превращение, мысленно карабкаясь по петляющей лестнице до тех пор, пока его тело не удлинилось в несколько раз, его руки и ноги не исчезли, и он не начал скользить по покрытым слизью камням мимо Темиранта и других слуг-эладрин глубже в нору; они его не видели.

Проползая мимо, он ударил их лодыжки своим тупым носом; одного сбил с ног и опутал хвостом, потащив дальше, выдавив из него то, что оставалось вместо жизни. Он отпустил, затем поплыл туда, где слизь была гуще всего, нырнул в пасту или варево из полуразложившихся тел, пока не нашёл коридор, полностью заблокированный слизью, и не просочился через него.

Лишь на мгновение он увидел аболета, с его крыльями, гребнями и щупальцами, с тремя вертикальными глазами, расположенными вертикально в ряд; он закрыл собственные глаза, закрыл уши, позволил разуму сжаться до размеров своего рептильего сосуда, заперся внутри этого маленького черепа, как внутри тюрьмы из кости, в центре которой он свернул своё сознание в шар, как будто пленник, усевшийся на полу камеры и обхвативший колени руками, обратив лицо внутрь — отчасти от отчаяния, отчасти от желания сохранить силы.

Он позволил себе ничего не ощущать длинной плоской поверхностью тела, гладкой узорчатой кожей великой змеи, пробиваясь через слизь в нутро исполинского чудовища, нутро, которое поглотило его, позволяя пройти, и засосало в ландшафт воспалённых внутренностей, забитых слизью тоннелей, кишащих паразитами.

Даже отключив разум и погрузившись в тело так глубоко, насколько он только мог, не отпуская при этом синапсы и ганглии, контролирующие дыхание и сердце, он всё равно уловил смутный образ Астрианы и Гарма по колено в выделениях, рубящих и колотящих этих паразитов, пытающихся повалить их.

Затем Хаггар миновал их и снова заскользил по затопленным тоннелям, и снова увидел красные глаза аболета, и снова проник сквозь мембрану его тела.

В центре чудовища он обнаружил Живые Врата, портал в Далёкое Царство. Из них сочилось заражение — крохотный клапан из морщинистой плоти в сокращающейся стене. Здесь обитал ещё один монстр, плавал в субстанции, которая была не твёрдой, не жидкой и не газообразной, создание из извивающихся щупалец, окружающих единственный пылающий глаз. Похожие на кинжалы зубы заполняли его пасть, и Хаггар обнаружил, что его несёт к чудовищу в своей естественной форме, обнажённым, не считая тотемного жезла, который торчал из костей запястья. Похоже, существо всё же могло увидеть его истинную сущность и ограничить его слабейшей формой.

Комки огня ударили из глаза чудовища. Но у Хаггара был его тотемный жезл, и этим жезлом он стал перемешивать субстанцию глубин, хрипя приглушённые эвокации, пока окружающая его матрица не началась шевелиться, не приняла форму водоворота или торнадо; он управлял ею, как мог управлять бурей или тучами в собственном мире. Струйки огня потекли назад, охватив монстра сетью собственного пламени, но в то же самое время живые врата отворились, и сквозь них протянулось единственное фиолетовое щупальце. Это был пожиратель разума, последний из ожидавших здесь ужасов, и он тщательно принялся искать его, проникая сквозь слизь, нащупывая его голову. Наверняка за воротами располагалось образование старшего разума, управляющее всей этой сетью иллюзий и обмана.

Он начал брыкаться, и чудовище схватило его. Внутри его тюрьмы разума длинная рука протиснулась через прутья — потому что он боялся. Он сидел голым, свернувшимся в клубок в центре своей камеры, позволяя руке пожирателя прощупывать его череп, отыскивая точку входа. Он ощутил прилив эмоций и ощущений, захлестнувший его, и его разум наполнился образами былого, настоящего и грядущего; его мать стоит у костра рядом со своей хижиной в лесу; бассейн в брошенном городе в горах; Астриана стоит в воде по колено; Астриана с высоко поднятой булавой рассекает плоть покрытых слизью слуг, пока он здесь терпит поражение, позволив пожирателю забрать его и уничтожить, уничтожить их всех.

Но последним усилием своей рептильей воли он оттолкнул всё это прочь, закрыл ментальные проходы, через которые оно протекло внутрь — эта последовательность образов, и в его разуме стало темно. Существо кормилось подобными процессами разума и сердца, и Хаггар почувствовал, как его хватка слабеет, а осторожное щупальце размыкает свои кольца. Вместо борьбы он заставил себя расслабиться, поприветствовать касание руки тюремщика к своему лицу. И чем больше он её принимал, чем больше освобождал разум от паники и сожалений, тем слабее и неувереннее становилась её хватка, пока он карабкался в новую реальность, в которой он стоял в своей форме волка на краю каменистого, зловонного источника под кроваво-красным небом. Там внизу находился какой-то извивающийся моллюск, головоногий с фиолетовыми щупальцами, и он выпустил свои когти и ударил по его вялой, незащищённой голове.

Он услышал крик, безмолвный и внутренний, и оттого — ещё более пугающий. Он убрал лапу. И обнаружил себя плывущим через сферы иллюзий; Живые Врата с его голым телом, подвешенным внизу, наблюдая, как рука пожирателя разума неожиданно убирается и исчезает, и клапан ворот закрывается. В этот момент, как будто источник заражения был необходим для его существования, созерцатель закрыл свой жуткий глаз. И в тот же самый момент Хаггар обнаружил себя лежащим на боку среди покрытых слизью камней, с жирной испачканной шерстью, с ноющим телом, покрытым ушибами. Он лизнул воздух и после нескольких тяжёлых вздохов встал на четыре лапы, и пополз по туннелю туда, где сидела среди камней Астриана — доспехи покрыты мерцающей слизью, булава сломана, сабля в руках. Хаггар прошёл мимо Гарма, солдата-фирболга, лежащего на спине с лицом, искажённым гримасой смерти.

И тогда Астриана протянула руку, и Хаггар заполз под неё и позволил ей чесать мягкую шерсть на лбу и за ушами. Он высунул язык и лизнул её руки. Она наклонилась, чтобы прижаться лицом к его морде, и он — не потому что считал это хорошей стратегией, а просто из-за усталости — позволил себе вернуться в свою естественную форму. Его тяжёлая голова упала к ней на колени. Она убрала пальцы из его волос, откатила его в сторону и торопливо встала.

Но позднее, когда они снова поднялись на поверхность и проехали в клетке на вершину башни, после того как он искупался в отведённых ему роскошных покоях, он встал перед окном, наблюдая за солнцем, поднимающимся над краем огромного колодца. Он не слышал, как открывается дверь, но обернулся, когда она заговорила. На ней было платье из зелёного шёлка, открывающее шею и горло, а волосы были распущены.

— Ты знаешь, что мы связаны нашими обещаниями, — сказала она.

— Тогда пообещай мне. Я хочу, чтобы ты отвела меня домой.

Её голова опустилась, принимая его наказание. Теперь она подняла лицо, чтобы посмотреть на него. Её нос был неровным, и по щеке к губам бежал шрам.

— Я обещаю, — сказала она.

— А я обещаю, — ответил он, — что в ночь полнолуния, когда свет коснётся поверхности воды, я буду ждать тебя.

Стоя спиной к окну, он не мог разглядеть точно, но ему показалось, что её щеки покрылись румянцем.

Content

Стражи у Живых Врат
Пол Парк