Таньшина Наталия Петровна

Русофобия. История изобретения страха

Наталия Петровна Таньшина

Русофобия. История изобретения страха

Светлой памяти Димки и Дена, боевых русских офицеров, ставших мне братьями, отдавших свои жизни во имя Победы над нацизмом, посвящается…

Введение

Мы оказали большую услугу Европе: со временем её поймут и примут, как всегда принимают с жадностью нашу помощь во время крупных социальных кризисов; но нам никогда не будут благодарны, ибо благодарность перед Россией и её государями стала тяжестью, которая обременяет всех. Нас лучше ненавидеть без причины, чем отплатить нам добром.

Из письма графа К. В. Нессельроде барону П. К. Мейендорфу от 25 сентября 1840 года

Русофобия… Слово неприятное и жёсткое. Какое-то отталкивающее. До недавних пор, в принципе, табуированное. Ведь ещё несколько лет назад этот термин в российской политической риторике почти не звучал; в академической среде тех, кто писал о русофобии, воспринимали как политически ангажированных пропагандистов, а использование термина трактовалось как маркер идеологических предпочтений автора. Как, русофобия?! Это же просто пропагандистский приём, это неполиткорректно, нетолерантно! Это ненаучно, в конце концов, изучать какую-то фобию!

Как-то несколько лет назад автору этих строк довелось выступить с лекцией в Нижегородском государственном университете. Название лекции было таким: «Почему нас не любят на Западе, или Истоки европейской русофобии». Лекция ещё не состоялась, но какой поднялся крик в одной из соцсетей среди коллег-историков! «Вероятно, это её не любят на Западе!», «Никакой русофобии нет!» — таков был общий смысл высказываний.

Настал февраль 2022 года. Во многом ставший часом истины. Кровавым, драматичным, но расставившим многое по своим местам. Маски были сброшены. И как историк я буквально воочию увидела, что всё происходившее в прошлом словно оживало на моих глазах. Наблюдая за развитием нынешней ситуации, читая современные французские газеты, я замечала, что всё повторяется. Как только Россия укрепляет свою мощь и защищает свои национальные интересы, тут же повсеместно начинают раздаваться крики о «русской угрозе» и «русском экспансионизме». Замените в книгах, написанных иностранцами о нашей стране в XIX столетии, имя главы государства — и вот она, готовая антироссийская агитка! Весь этот лавинообразный поток русофобских выпадов и выступлений меня не удивил, но поразил своим беспрецедентным масштабом и всеобщностью. Западной всеобщностью, ведь русофобия — это явление западной культуры и происхождения.

Не наблюдалось прежде ещё одного возмутительного явления, ставшего нынче столь распространённым и даже модным на Западе — «культуры отмены». Чтобы отменяли целую страну, нацию, её культуру, историю, — это, пожалуй, происходит впервые. И не важно, русский ты, татарин или белорус. Если ты живёшь или жил в России — ты русский, и потому ты виновен. Виновны Толстой, Достоевский, которых прежде так любили. Виновны Чайковский, Стравинский, Дягилев. Виновны настолько, что всех надо отменить, запретить, уничтожить.

Что же это ещё, как не вопиющее и открытое выражение неприятия всего русского, иначе говоря, самый настоящий расизм! Причём мы видим, что русофобия проявляется как на уровне идеологическом (а это именно идеология), так и на бытовом, когда значительная часть западного общества (я не утверждаю, что вся) оказалась заражена русофобским вирусом. Однако это неудивительно, особенно в условиях тотального контроля над средствами массовой информации, индоктринации и культивирования «образа врага»[1].

Русофобия и прежде была модным явлением, но теперь это не просто мода, это своеобразная клятва верности: если ты не русофоб, если ты защищаешь Россию, то тебя просто подвергнут «культуре отмены» и превратят в изгоя. Дошло до абсурда: на сайте петиций президенту Украины летом 2022 года было размещено обращение с требованием ввести в школьную программу предмет под названием «Русофобия», который должен заменить русский язык и русскую литературу. Ввести не «пятиминутку ненависти», а целый курс, целью которого являлось бы воспитание чувства ненависти ко всей России, русской культуре и русскому народу, и за степень этой ненависти ставить оценки.

Безусловно, не всегда и не всё западное общество было настроено против России. Были и есть русофилы, русофобы, а также вполне нейтральное большинство — занятые своими собственными делами обыватели. Русофобия же как идеология используется в качестве технологии и набора инструментов в конкурентной борьбе с Россией. При необходимости эти инструменты достаются из заветного ящика, а потом убираются до очередного кризиса. Поэтому мифы, стереотипы, представления о России кочуют, как грозные азиатские орды, из поколения в поколение, прочно укоренившись в коллективном бессознательном европейцев и американцев. Говоря словами популярного ведущего Владимира Соловьёва, на Западе сложился «комплекс России».

Как формировались образы России? Всегда ли Россия была для Запада[2] не просто Другим, но Чужим? Когда складывается русофобия как идеология? Каковы основные идеологемы русофобского образа? Можно ли как-то этому противостоять, или, перефразируя Вольтера, приходится констатировать, что, если бы России не существовало, её следовало бы выдумать?[3] Все эти вопросы будут рассмотрены на страницах этой книги на основе трудов классиков западной общественно-политической мысли.

* * *

Тема исследования поистине безгранична, поэтому в работе изучаются ключевые моменты и важнейшие этапы формирования образов России, анализируются взгляды отдельных учёных, писателей, путешественников и политиков, что, конечно, не охватывает всего многообразия, условно говоря, русофобской и ан-тирусофобской мысли. Но, возможно, это и не требуется, поскольку из поколения в поколение, из работы в работу транслируются устойчивые клише[4], меняющиеся лишь незначительно как на протяжении длительного исторического времени, так и на уровне отдельных государств. Варьируются только детали. В результате, каждое поколение европейцев и каждый автор, по сути, заново изобретают или открывают для себя вечную и неизменную в их глазах Россию.

Особо подчеркну, что в книге речь пойдёт об образах России, созданных западными путешественниками, писателями, журналистами и политиками, которые мыслили в рамках сложившихся политических мифов и стереотипов или подстраивались под уже имевшиеся в обществе запросы и ожидания. Их умозаключения далеко не всегда совпадают с выводами профессиональных исследователей, хотя, безусловно, учёные тоже бывают политически ангажированными. Поэтому предметом исследования является не в целом огромное количество научных трудов, созданных западными историками о нашей стране. Нас интересуют не строго рациональные научные труды, предназначенные для политических, интеллектуальных, экономических и военных элит, а эмоционально окрашенные тексты, воздействующие прежде всего на чувства, а не на разум, и рассчитанные на массовую аудиторию, на обывателя.

Для исследователей важно договориться о терминах. Поэтому с них и начнём.

Глава 1. РУСОФОБИЯ КАК ЦЕЛОСТНАЯ ИДЕОЛОГИЯ И МЕХАНИЗМ НЕЧЕСТНОЙ КОНКУРЕНЦИИ

Стереотип, образ, миф

Казалось бы, всё просто: русофобия — это боязнь России, неприязнь по отношению к ней. Однако общепринятого академического определения этого явления не существует. Как отмечает отечественный автор С.М. Сергеев, «русофобия не есть строгое научное понятие (хотя оно и используется в научной литературе) <…> Каждый волен вкладывать в это слово свои личные антипатии и использовать его в качестве полемического "лома“». По словам исследователя, русофобия — эталонный образчик разъединяющего слова, после произнесения которого взаимопонимание и дружеское сотрудничество между людьми становятся невозможными[5].

Серьёзные исследования русофобии ещё предстоят. Да, интенсивно развивается такое междисциплинарное направление как имагология — изучение Другого, стереотипов взаимного восприятия, и в этом плане создано много теоретических работ. При написании этой книги были использованы и часто цитируются труды известных зарубежных специалистов Ларри Вульфа, Ивэра Нойманна[6], Шарля Корбе[7], Мишеля Кадо[8], Мартина Малиа[9], Алена Безансона[10], — исследователей, писавших не о русофобии, а о Другом. Но тут, как и в случае с Французской революцией, что было отмечено известным французским историком Франсуа Фюре, важно чётко понимать, какой политической позиции придерживается исследователь. Потому что она, безусловно, проявляется даже в научных текстах. Так, в работах Л. Вульфа, М. Малиа, Ш. Корбе присутствует доброжелательный взгляд и стремление понять Россию; книга И. Нойманна более критическая, а, например, в работах известного французского историка и политолога, специалиста по истории России А. Безансона чётко прослеживается негативный настрой против России и демонстрируется полный набор стереотипов и пропагандистских клише.

Под стереотипами понимаются устойчивые, эмоционально окрашенные представления, упрощающие и «огрубляющие» реальность и зачастую воспринимающиеся как сама реальность[11]. Известный американский писатель и политический обозреватель Уолтер Липпман трактовал стереотип как особую форму восприятия окружающего мира, начинающую «действовать ещё до того, как включается разум». По словам исследователя, «впечатление и ранее сложившееся мнение появляются в сознании одновременно. Они перемешиваются <…> Если то, на что мы смотрим, совпадает с тем, что мы ожидали увидеть, стереотип получает дополнительное подкрепление на будущее»[12]. По мнению Рут Амосси, профессора французской литературы и теории литературы Тель-Авивского университета, стереотип — это готовая к употреблению мысль, это существующий в нашем сознании образ банкира или ковбоя, жителя Магриба или крайне правого. При этом стереотип не существует вне контекста, он появляется в момент узнавания модели, существующей в коллективном сознании, то есть стереотип всегда выступает как «предзнание» и «предконструкция» и возникает в тот момент, когда, выбирая характерные черты группы или ситуации, мы узнаём знакомую схему[13]. Очень важно понимать, что представления и стереотипы (и тем более архетипы) предшествуют реальности, зачастую подменяют её и заменяют знания, упрощают мыслительную деятельность за счёт использования готовых шаблонов.

По словам академика А. О. Чубарьяна, «стереотипы такого рода часто весьма устойчивы, они передаются из поколения в поколение и весьма непросто уходят из политики и сознания. Базируясь часто на действительных отдельных фактах и проявлениях, они в то же время становятся основой для формирования целой системы мифологических концепций и представлений»[14].

Под этническими стереотипами в книге понимается комплекс представлений одной этнической группы о другой, подразумевающий двухчленную структуру стереотипа: с одной стороны, это характеристики изучаемого общества, с другой — общества, к которому принадлежит наблюдатель. Поэтому этнические стереотипы всегда обусловлены стереотипами собственного «я», а стереотипизация восприятия, в свою очередь, является причиной мифологизации образов[15].

Когда мы говорим о мифах о России, речь идёт о политических и/или культурных мифах, а не о мифах в обыденном понимании этого термина, когда миф ассоциируется с выдумкой или иллюзией, и не о «священных», то есть религиозных мифах. Английский политолог Кристофер Флад даёт следующее определение политического мифа: «идеологически маркированное повествование, претендующее на статус истинного представления о событиях прошлого, настоящего, прогнозируемого будущего и воспринятое социальной группой как верное в основных чертах»[16]. В отличие от «священного» мифа, служащего религиозным целям, политический миф является инструментом идеологии, с помощью которого создаётся «нужный» или ожидаемый образ Другого.

Политический миф идеологически заряжен, он имеет вполне конкретную цель. Как справедливо отметил бельгийский исследователь Клод Абастадо[17], «мифы не являются правдивыми или ложными, они эффективны»[18], а исторические факты в произведениях подчинены стремлению автора создать персонажей, которые были бы правдоподобны, отвечали бы стереотипным представлениям зрителей[19].

В то же время политический миф, как и миф в обыденном понимании, — это метарассказ, то есть рассказ в рассказе, история в истории, когда одно событие вызывает в памяти другое, вплетается в целую цепь событий, отсылает к предыдущим эпохам. Как отмечает швейцарский политолог, общественный деятель и журналист Ги Меттан, автор книги «Запад — Россия: тысячелетняя война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса», такая разветвлённая сеть историй превращается в сагу, в «гиперфикцию», порождает новую мифологию, однако герои мифов и образы остаются прежними, узнаваемыми[20]. Смысл такого метарассказа — легитимировать официальную политику и построить общность через единение и коллективную самоидентификацию[21]. Иначе говоря, с помощью мифа о России Запад конструирует и сохраняет свою собственную идентичность.

По словам Мишеля Фуко, по каким-то таинственным причинам об одних мифах периодически забывают, а другие превозносят, как будто они больше соответствуют реальности. Миф о России неистребим, его можно отнести к категории «привилегированных мифов», которые, однажды сформировавшись, транслируются из поколения в поколение. Как отмечала французский исследователь Симона Блан, Запад всегда видел Россию сквозь свои мифы и стереотипы, сводя всё к одному, им же сконструированному принципу и испытывая соблазн сделать за Россию тот выбор, который стоит перед каждой нацией[22].

Что характерно, Запад уверен, что именно «в самой России легитимность и осмысленность ссылок на прошлое при обсуждении современных повседневных политических проблем очень редко ставится под вопрос», как пишет в своей работе известный норвежский исследователь и политолог И. Нойманн. По его словам, «русские с лёгкостью проводят параллели между правителями XVI века и ХХ-го. Можно предположить, что в России на полном серьёзе будет обсуждаться, как старые европейские и западные метафоры окрашивают сегодняшнее отношение к вопросу о том, относится ли Россия к Европе»[23]. Но вот что примечательно: Запад только и делает, что судит о современной России по «старым европейским и западным метафорам», по Гербер-штейну, Олеарию и Кюстину. Эту деталь ещё в 1829 году очень точно подметил французский автор Эмиль Дюпре де Сен-Мор, несколько лет проживший в России и написавший весьма доброжелательный труд о нашей стране. Он отмечал, что о современной ему России 1820-х годов европейцы судили по запискам путешественников XVII века[24]. Со времён Сен-Мора прошло двести лет, но ничего не изменилось. Такие классические идеологемы русофобии, как деспотизм, тотальное рабство, экспансия, отсутствие жизни и свободы, мрак и непроглядная серость, тотальная ложь и смерть — всё это есть в работах Сигизмунда Герберштей-на, Астольфа де Кюстина, в фильмах Андрея Звягинцева, в массовом сознании западных обывателей как времён холодной войны, так и настоящего времени. Как отмечает Г. Меттан, просто «сегодня старые обвинения облечены в другие слова и сопровождаются новыми аргументами»[25].

Известный западный исследователь Анатоль Ливен[26], рассуждая о таких аналогиях, подчёркивает: «Глупо (как это часто делают дурацкие западные комментаторы) искать поверхностные аналогии между имперской и современной Россией, но столь же глупо и отрицать определённые моменты органической преемственности между ними»[27]. Поэтому Арнольд Тойнби, понимая предвзятость западного взгляда на Россию, отмечал: «Как под распятием, так и под серпом и молотом Россия — всё ещё „Святая Русь", а Москва — всё ещё „Третий Рим"»[28].

При любых обстоятельствах правитель России, если он является сильным, будет для Запада Иваном Грозным, а Россия — империей[29]. При этом образ России часто персонифицирован, то есть связан с конкретным политиком. Внимание Запада всегда приковано к первым лицам государства, людям из их окружения, а не к государственным институтам и традициям управления страной. Как отмечает И. Нойманн, «политическая власть в нынешней России связана с телами людей, а не с телами институтов»[30].

Под образом понимается мыслительная модель предметов и явлений. Образы являются основой конструкции более высокого уровня — представлений, которые несут в себе три элемента отношения личности к миру: познавательный, оценочный и эмоциональный[31]. Образ Другого является прежде всего категорией культурологической, что определяет преобладание в его структуре иррациональных компонентов. Это приводит к тому, что взаимосвязь между содержанием этого образа и объективными характеристиками страны носит весьма опосредованный характер[32], а вопрос о том, насколько образ Другого отражает объективную реальность, во многом бесперспективен.

Если говорить непосредственно о теме русофобии, то, как справедливо отмечается в предисловии к антологии «Русский вопрос в истории политики и мысли», опубликованной в 2013 году, «это направление до сих пор было уделом в основном публицистики и пропаганды, активно позиционировавших различного рода „фобии" и „мании" в своих интересах и целях»[33]. Собственно, это то, о чём упоминалось выше: сам термин «русофобия» в название работ выносить было не принято. Даже в цитируемой антологии в большой вводной статье термин «русофобия» заменяется на «негативные стереотипы восприятия образа России»[34].

Большинство авторов, занимающихся имагологической проблематикой, предпочитали (и предпочитают) воздерживаться от «политических клише», ограничиваясь анализом философской и политической концепции «образа Другого», «русского миража», «просвещённого русского деспотизма» и т. д. (в качестве примеров можно привести работы А.-Б. Лортолари, Ш. Корбе, М. Кадо, С. Блан, М. Малиа, Л. Вульфа и др.). В принципе, исследователи изучали то же самое явление, но аккуратно избегали этого термина. Хотя, говоря о работах французских авторов, таких как М. Кадо, Ш. Корбе, С. Блан, необходимо учитывать обстоятельства их появления — все они были написаны на волне франко-советского сближения в конце 1960-х годов.

Поэтому фундаментальных работ о русофобии, где этот термин вынесен в название, не так много, а среди авторов весьма редко встречаются имена профессиональных историков. Из классических трудов можно назвать работу американского исследователя Джона Хоуза Глисона «Генезис русофобии в Великобритании»[35]. Из работ, авторство которых не принадлежит историкам, наиболее обстоятельным исследованием является упоминавшаяся выше книга Ги Меттана. Безусловно, стоит отметить очень известную работу И.Р. Шафаревича «Русофобия», впервые опубликованную в 1982 году. Автор размышляет о внутренней русофобии, но те компоненты, которые он выделяет в качестве её идеологем, совершенно идентичны тем, что свойственны западной русофобии[36]. Также не могу не отметить очень обстоятельные статьи, посвящённые проблемам русофобии, О. Б. Йеменского, статьи и монографии С. Г. Кара-Мурзы, а также работы В. В. Дегоева по британской русофобии и истории международных отношений.

Поскольку сферой моих научных интересов является история XIX века, при анализе предшествующих эпох я опиралась на работы отечественных исследователей, прежде всего, О.Ф. Кудрявцева, И. О. Князького, А. И. Филюшкина. Кроме того, огромным подспорьем при написании книги стали труды коллег-франковедов П.П. Черкасова, А. В. Гладышева, А. В. Чудинова, А. В. Гордона, С. А. Мезина, В. А. Мильчиной, А. А. Митрофанова, Н.В. Промыслова, Е.А. Прусской, Д.Н. Копелева, посвящённые анализу французского взгляда на Россию и истории франко-русских отношений, а также работы отечественных американистов В. Л. Малькова, В. И. Журавлёвой, И. И. Куриллы, М.А. Филимоновой.

Многие аспекты этой книги проходили апробацию в целом ряде телевизионных и радиопередач, в том числе на историческом канале «365 дней ТВ» (я благодарна главному редактору канала Герману Трегубенко) в рамках программы «Историада» с ведущим Алексеем Юдиным; на канале «Культура» в передаче «Власть факта» с ведущим Михаилом Ремизовым; на радио «Sputnik» в авторской программе «Изолента Live» (за что я особенно благодарю ведущих Петра Лидова и Трофима Татаренкова), а также на «Радио России» в рамках программы «Российский радиоуниверситет» с ведущим Дмитрием Конаныхиным. Я безмерно благодарна всем ведущим и журналистам за возможность представить плоды своих научных изысканий на суд широкой публики.

Кроме того, ряд сюжетов был проанализирован мною в предыдущих монографиях и научных статьях, а в 2022–2023 годах на страницах журнала «Русский мир» был опубликован целый цикл статей, посвящённых образам России на Западе, за что я также благодарю редакцию журнала «Русский мир», особенно Ладу Клокову и Елену Мещерскую.

Подходы к анализу русофобии

Если выделять подходы к анализу русофобии, то их можно условно разделить на следующие.

Согласно первому, русофобия — явление вполне банальное и не уникальное, даже естественное. В истории России, мощного и, главное, большого государства, которое во все времена пугало европейцев именно своими размерами, действительно было немало периодов войн и конфликтов с другими народами. Например, русский философ И.А. Ильин писал: «Подобно тому, как есть „англофобы", „германофобы", „японофобы", так мир изобилует „русофобами", врагами национальной России, обещающими себе от её крушения, унижения и ослабления всяческий успех»[37]. Конечно, англофобы, германофобы и японофобы существуют, и соседние нации часто друг с другом противоборствуют и даже воюют. Например, Стефан Кларк свою книгу о взаимоотношениях французов и англичан назвал так: «Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга»[38]. Но я вовсе не уверена, что термин «русофоб» равнозначен по степени интенсивности понятиям «англофоб», «германофоб», «франкофоб». Неприязнь и фобии западных европейцев по отношению друг к другу имеют место, но они преходящи, и люди западной культуры в целом друг для друга свои. Неприязненное же отношение к русским встречается гораздо чаще, и оно гораздо глубже, что связано как с конфликтами, так и с тем, что мы для Запада всё равно остаёмся Другими, а в случае обострения отношений Другой очень быстро трансформируется в Чужого. В результате то, что можно простить своим, не прощается России.

Согласно второму подходу, русофобия — это чувство неприязни и даже ненависти к русским. Так, известный российский исследователь С. Г. Кара-Мурза даёт следующее определение: «Русофобия — широкий спектр отрицательных чувств и установок по отношению к русским, от страха до ненависти. Она присутствует как важный элемент в основных идеологических течениях Запада и оказывает влияние на отношение к России и в массовом сознании, и в установках элиты и правящей верхушки»[39].

Как отмечает современный экономист и политический деятель С. В. Жаворонков, «русофобия — это политическая концепция, которая утверждает изначально присущую русскому народу и не поддающуюся исправлению злонамеренность и/или неполноценность <…> русский в представлении русофоба — это нечто вроде опасного для человека зверя <…> Надо из гуманных соображений держать его либо в зоопарке, либо где-то далеко в лесу, а лучше всего пристрелить»[40]. На страницах этой книги читатель неоднократно увидит именно такое отношение к русским западных авторов, хотя дегуманизацией врага занимаются, наверное, все воюющие страны.

По мнению С. Г. Кара-Мурзы, русофобия — это «большая идеологическая концепция, составная часть евроцентризма — лежащей в основе западного мировоззрения доктрины, согласно которой в мире имеется одна цивилизация — Запад (не в географическом, а в культурном смысле). Всякого рода фобии — страхи и ненависть к иным — стали с раннего Средневековья влиять на самосознание народов Запада. Это были фобии к тем, от кого исходил вызов („варвары на пороге"), и к тем, кого Запад подавлял и угнетал — и потому ожидал угрозы, которая таится под маской покорности»[41].

Безусловно, элемент эмоций, точнее, коллективного бессознательного (на уровне архетипов) в русофобии присутствует, более того, составляет её основу. Но дело в том, что этими природными страхами можно манипулировать. В соответствии с третьим подходом русофобия рассматривается как целостная идеология, а также инструмент, механизм, технология решения прежде всего собственных проблем Запада.

Русофобия — это идеология, основанная на архетипах, квазирелигии и мистицизме, то есть на иррациональных элементах. В то же время русофобия — это жёстко просчитанная, весьма рациональная технология управления, инструмент конкурентной экономической и политической борьбы.

Именно как инструмент конкурентной борьбы против России и русского народа анализирует русофобию современный исследователь А.Н. Ильин, подчёркивающий, что основой русофобии выступают «интересы тех лиц, государств, национальных и наднациональных элит, которые являются стратегическим конкурентом России». Саму же русофобию автор трактует как «основанное на исторических фальсификациях и политических инсинуациях, принципиально отрицательное отношение к русским как этносу, к русской культуре, к русской цивилизации, к русскости как таковой»[42].

Русофобия — фабрика по производству страхов

Страх — это самая сильная эмоция, наряду с любовью, испытываемая человеком. В этом отношении русофобия может быть рассмотрена с точки зрения психологии и этологии, представленной прежде всего в работах австрийских этологов К. Лоренца и И. Эйбл-Эйбесфельдта. Как отмечал И. Эйбл-Эйбесфельдт, «человеческие существа показывают незаурядный аппетит к восприятию переживания страха и активно ищут ситуации, способные удовлетворить это желание»[43]. Человек стремится испытать страх самыми разными способами, от просмотра фильма ужасов до занятий экстремальными видами спорта, поскольку переживания подобного рода стимулируют выработку веществ, активизирующих деятельность организма человека (например, адреналина), то есть потребность в страхе закреплена на биохимическом уровне[44].

Внутри любой общности, от социальной группы до страны, существует множество потенциальных конфликтов, царит напряжённость, накоплена энергия, способная разрушить эту общность. Самый простой, но иллюзорный способ добиться стабилизации, особенно при помощи средств массовой информации — внушить, что источник бед находится вне общности, что все другие являются Чужими, не просто людьми низшего сорта, а вовсе нелюдьми, которых можно убивать. Такая социально-психологическая подготовка предшествует превращению агрессивности, конфликта в войну[45].

Поскольку русофобия — это не только идеология, но и механизм конкурентной борьбы, можно говорить о настоящей фабрике по производству страха. В XIX столетии эти страхи формировались с помощью газет, брошюр, книг; в современном обществе инструменты стали гораздо разнообразнее и эффективнее, и теперь они направлены на гораздо больший объём аудитории и общества. В условиях индоктринации и отсутствия критического мышления эти страхи воздействуют на самые глубинные слои подсознания и формируют определённый настрой в обществе, держат людей в состоянии эмоционального возбуждения и направляют агрессию против общего воображаемого врага.

Такой подход позволяет проанализировать русофобию не только как некий абстрактный страх перед Россией и её неприязнь, а как жёсткую, тщательно продуманную идеологию конкурентной борьбы, в которой умело сочетаются рациональные и иррациональные компоненты. Поэтому страхи перед Россией, с одной стороны, корнями уходят в архетипы, с другой — сознательно конструируются и профессионально используются. Говоря словами Л. Вульфа, это «страхи фантазии»[46], градус которых может намеренно варьироваться в зависимости от конъюнктуры.

Это прекрасно понимали классики политической пропаганды. В частности, самый известный английский русофоб Дэвид Уркварт[47], чьё имя в Великобритании стало, по сути, синонимом русофоба, в памфлете «Англия и Россия» (1835), размышляя о пресловутой «русской угрозе», подчёркивал, что дело было не в реальном могуществе России, а в преувеличенных страхах, сформировавшихся в сознании британских политиков[48]. Получается, сами придумали страхи, а потом сами же в них поверили. Об этом же писал поэт, дипломат и глубокий политический мыслитель Ф.И. Тютчев в документе, который вошёл в историографию как «Записка»: «Чистосердечен ли Запад, когда высказывает превратное представление о нас? Всерьёз ли он стремится пребывать в неведении относительно наших исторических прав?»[49]

Как отмечает Л. Вульф, размышляя о восприятии России в Америке времён холодной войны, оно «включало страхи (иногда обоснованные) и фантазии (иногда сюрреальные), которые вместе образовывали идеологически очень мощный сплав»[50]. Американцы, «стараясь узнать своего врага <…> также прибегали и к изобретательству, формулируя русскую угрозу так, чтобы она отвечала нашим собственным культурным потребностям»[51].

По словам С. Г. Кара-Мурзы, «всякий раз, когда Россия вовлекалась в европейскую или мировую войну, хотя бы и оборонительную, Отечественную, западную элиту охватывал параноидальный страх, что результатом будет русское нашествие, которое поглотит Европу»[52].

Соответственно, русофобия — это страх не просто перед реальной Россией, но перед Россией воображаемой, той, в которую Запад сам поверил, поверил в им же самим смоделированный образ. Что бы мы ни делали, Запад будет судить о нас не по нам и нашим действиям, а по своим собственным представлениям, выгодам, страхам и ожиданиям. И этот сплав архетипических страхов перед Россией и страхов, искусственно созданных, западные элиты используют для управления обществом и решения своих собственных задач. Именно политические элиты формируют русофобскую повестку и аккумулируют иррациональные страхи, существующие в обществе. В значительной степени русофобия представляет собой результат деятельности экспертного сообщества.

В этом плане вера в злонамеренность русских основана на безотчётном страхе перед ними, базирующемся, зачастую, на совершенно ложных постулатах. Это обусловлено самой логикой политического мифа, который и не создавался как «правдивый рассказ». Как известно, чем абсурднее ложь, тем охотнее люди в неё верят. Тезис о том, что русские — это зло, давно превратился в аксиому, не требующую доказательств. Как отмечает Л. Вульф, размышляя о настроениях американцев времён холодной войны, «зло говорило с русским акцентом»[53]. Для масс нужны броские, яркие лозунги, рассчитанные на чувства, а не на разум.

Но это нижняя часть айсберга, русофобия для масс и обывателя. Русофобия же на верхнем уровне, на уровне элит — это уже не иррациональный страх, а профессиональное, просчитанное и лицемерное производство этого страха, это высокотехнологичный бизнес и в целом система управления, использующая архетипы коллективного бессознательного для достижения конкретных экономических и политических целей. Западная русофобия рациональна как технология и при этом основана на иррациональности и мистицизме, на закладываемых с детства и передаваемых из поколения в поколение страхах.

Итак, русофобия весьма рациональна и управляема. Она представляет собой механизм и способ манипуляции общественным мнением с целью решения собственных внутренних проблем; это способ политической борьбы и решения важнейших экономических проблем; важный компонент бизнеса и двигатель ВПК, ведь нужен очень сильный враг, чтобы убедить общество в необходимости постоянного наращивания вооружений с целью победить «русское зло», угрожающее всему цивилизованному Западу. Вовсе не случайно президент США Рональд Рейган в 1983 году объявил Советский Союз «империей зла»: ему нужно было обосновать американским обывателям необходимость начать эскалацию гонки вооружений против СССР и запустить программу Стратегической оборонной инициативы.

* * *

С.М. Сергеев выделяет следующие компоненты русофобии: признание за русскими некой онтологической и/или генетической ущербности; экзистенциальная ненависть или страх по отношению к ним; систематическое и сознательное желание им вреда, а не блага; отрицание самих базовых понятий «русский», «русскость». Формальным критерием русофобии является сознательное негативное отношение к русским именно потому, что они русские[54].

С данными критериями можно согласиться, уточнив, что речь идёт о сознательном культивировании негативного отношения к русским. Что касается сознательного желания вреда, а не блага, то здесь, на мой взгляд, тоже действует строгий рациональный расчёт: борьба с конкурентом и желание его победить.

Конечно, слушая заявления современных западных политиков, вполне можно подумать, что ими овладело некое коллективное безумие[55]. Однако это вовсе не так. Речь идёт о хладнокровной лжи и откровенной пропаганде, о тщательно продуманных действиях, рассчитанных на то, чтобы воздействовать на эмоции, а не на разум, пугая подконтрольного обывателя такой прижившейся и понятной «русской угрозой».

Именно как целостную идеологию анализирует русофобию О. Б. Йеменский. В его определении русофобия — это целостная идеология, представляющая собой «особый комплекс идей и концепций, имеющий свою структуру, свою систему понятий и свою историю генезиса и развития в западной культуре, а также свои типичные проявления». При этом исследователь справедливо отмечает, что это западная по происхождению идеология, утверждающая злую природу русского народа. Согласно ей, «русский народ наделяется некими уникальными свойствами, обусловливающими его тягу ко всему низменному. Русские представляются не способными ко всему тому, что составляет человеческое достоинство у других народов, что объясняется генетически и культурно-исторически. Логика русофобии основана на противопоставлении русского и западного как дурного хорошему. В связи с этими свойствами русские как народ видятся принципиально враждебными Западу, а Россия как сущностно иная, чуждая цивилизация. Россия предстаёт как экзистенциальный враг Запада и всего, что осознаётся в западной культуре как специфически „западное" — свободы, демократии, прав человека»[56].

Г. Меттан убеждён, что русофобия — не только проявление эмоций, не пассивная демонстрация своего мнения. Русофобия — это «активная, заведомо враждебная позиция, целью которой является если не нанесение прямого ущерба, то по крайней мере стремление ущемить „другого" в его правах». Поэтому автор справедливо отмечает, что «русофобия — это не заговор, это образ мысли»[57].

Швейцарский исследователь выделяет несколько видов русофобии, называя её «смешанным чувством». Есть ненависть пассивная, заключающаяся в стремлении извлечь выгоду из внезапной слабости России, как, например, это было при Борисе Ельцине. Существует активная, воинствующая русофобия, оживающая, когда Россия обретает силу, и примеры такого всплеска наблюдались многократно в XIX веке, а сейчас мы это можем видеть своими собственными глазами. Кроме этого, отмечает Г. Меттан, есть русофобия как таковая, не зависящая ни от чего[58].

Русофобия — это западная идеология. Она спекулирует теми же категориями, которые известный исследователь Эдвард Вади Саид использовал применимо к ориентализму: подчёркивание разницы, выделение западного превосходства, использование стереотипов для вынесения суждений, тем более что европейцы уже очень давно начали относить Россию именно к Востоку. Поэтому такой взгляд является искажённым, поскольку, как отмечал Э. Саид, он предполагает наличие «противоположного, „Другого", чья действительность является предметом постоянной интерпретации и переинтерпретации с точки зрения отличия от „нас"»[59]. По словам Л. Вульфа, взгляд на Россию был искажён «элементами „доминирующего дискурса", „ориентализма" и представлениями о некоей нормативной „цивилизованности"»[60].

Русофобия коренится в северном полушарии, где сильны позиции католицизма и протестантизма, а это важно, поскольку неприязнь к России корнями уходит в принятие Русью христианства по греческому обряду. Азия, Африка, Аравия, Латинская Америка никогда не страдали русофобией. Япония и Китай имели с Россией территориальные конфликты, отсюда и периодические эмоциональные всплески. А вот для США, никогда с Россией не воевавших, характерна беспрецедентная ненависть на государственном уровне.

Несмотря на то, что русофобия — западное явление, представляется некорректным в исторической ретроспективе распространять его на всё западное общество, как и вряд ли возможно говорить о едином Западе по отношению к России. Как отмечал М. Малиа, «меняющиеся европейские образы России являются отражением ряда соперничающих „вестов"», а правые и левые, рационалисты и романтики, англичане, французы и немцы воспринимали одну и ту же Россию по-разному[61].

Соответственно «русофобы» — это тоже не однородная и единодушная масса, которая только и делает, что строит заговоры против России. Как справедливо полагает Г. Меттан, никто всерьёз не думает, что американцы поголовно ненавидят русских. Более того, в США и Великобритании сформировалась особая наука — «русофобология»[62].

Несмотря на то, что стереотипы восприятия формировались на протяжении столетий и в своей основе остаются неизменными по сей день, разные исторические эпохи серьёзно различались между собой. Если говорить о странах, в которых формировалась русофобия как идеология, то ведущими из них являются Франция, Великобритания, Польша, в определённой степени Германия, а также Соединённые Штаты Америки, где эта идеология начала активно развиваться со второй половины XIX века.

Возникновение термина

В России (да и не только) широко распространено мнение, будто самый ранний случай употребления термина «русофобия» встречается в письме Ф.И. Тютчева дочери Анне от 20 сентября 1867 года, при этом Тютчев писал о «русофобии русских — причём весьма почитаемых…»[63] Фёдор Иванович, как известно, был не только талантливым поэтом, но и дипломатом, служившим в Мюнхене, Генуе и Турине. Он лично мог наблюдать проявление антирусских настроений как в европейских странах, так и у представителей российской знати и интеллектуальной элиты. Это нашло отражение во многих стихотворениях Тютчева, его политических статьях и письмах, а также в неоконченном трактате «Россия и Запад». В своём опровержении на книгу Кюстина, опубликованном в виде письма доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей Газеты» в 1844 году, русофобию Тютчев определял как «пламенную, слепую, неистовую враждебность к России, которой она (Европа — Н.Т.) предаётся в течение многих лет»[64]. Возникновение русофобии в Европе он связывал с цивилизационными различиями Западной и Восточной Европы, а также с непониманием России на Западе: «Западные люди, судящие о России, — это нечто вроде китайцев, судящих о Европе…»[65] При этом, как отмечал Тютчев, европейцев раздражали не реальные «несовершенства нашего общественного строя, недостатки нашей администрации, положение низших слоёв нашей народности», а сами основы цивилизации: отсутствие феодализма, религиозной борьбы, папской иерархии, имперских войн, инквизиции, рыцарства[66]. Тютчев подчёркивал инстинктивный характер русофобии, возникающей у Запада перед лицом материального могущества России, и этот инстинкт представляет собой «нечто среднее между уважением и страхом, чувство awe, испытываемое только по отношению к авторитету»[67].

Между тем Ф.И. Тютчев не был изобретателем термина «русофобия», как и не был пионером в его использовании. Этот термин появляется гораздо раньше и вовсе не в России, а в Западной Европе. Уже во второй половине 1830-х годов он начинает встречаться в европейской прессе. Именно в это время русофобия складывается в своём классическом варианте, хотя это не означает, что страхи и опасения перед Россией не существовали прежде. Более того, мифы и стереотипы восприятия России, ставшие идеологемами русофобского образа, начали формироваться ещё на рубеже XV–XVI веков и остаются неизменными вплоть до наших дней. Мы меняемся, Россия меняется, а представления о нас остаются прежними.

Вероятно, точную дату первого использования термина «русофобия» установить весьма сложно, но на страницах английской прессы он встречается в 1836 году. Понятие «русофобия» ввели английские радикалы в полемических целях, дабы обозначить фантомный или преувеличенный страх перед «русской угрозой»[68]. XIX век — это время формирования классических идеологий, поэтому логично, что русофобия как идеология складывается именно тогда.

То, что термин впервые встречается в прессе, вовсе не случайно. Именно газеты и журналы являлись в XIX столетии фактором, отражающим и формирующим общественное мнение. Поэтому русофобия неразрывно связана с политической пропагандой и журналистской публицистикой, стремящейся внушить читателю заранее заданные мысли и чувства, о чём писал И.Р. Шафаревич[69]. Не было случайным и время, когда термин начинает активно использоваться. Это был период кардинальных социальных и политических перемен в Европе, а русская тема актуализируется всегда, когда сама Европа или Запад в целом ощущают себя в состоянии кризиса.

В Европе этнические фобии по отношению к соседним народам существовали во все времена. Формирование этнической фобии на национальном уровне в отношении России стало возможным после начала непосредственных крупных военных конфликтов с её участием, особенно когда русские войска на завершающем этапе Наполеоновских войн оказались в центре Европы. До этого времени концепция «русской угрозы» для европейского баланса сил оставалась достоянием дипломатов и не была темой газетных новостей. В ходе Наполеоновских войн и после их окончания ситуация начинает меняться[70].

Однако в историографии существуют и другие подходы относительно времени возникновения русофобии как явления. Если одни авторы, например, американский исследователь Рэймонд Макнелли, считают, что она возникает уже в 1812 году[71], то другие полагают, что русофобия как целостная идеология оформляется гораздо позже окончания Наполеоновских войн, достигая своего пика в годы Крымской войны[72]. На мой взгляд, Крымская война — это уже расцвет русофобии, а как идеология она оформляется в 1830-1840-е годы. Как отмечал американский историк Дж. Х. Глисон, почва для русофобии периода Крымской войны была хорошо подготовлена в 1830-е годы[73].

Итак, в 1830-е годы термин «русофобия» был уже в ходу, причём не только в Великобритании. В 1836 году термин «Russenscheu»[74]употребляется в немецкой прессе в перепечатках из английских газет. Немцы, сами строившие свою идентичность и, более того, только стоявшие на пути к единству, усматривали в могущественной Российской империи грозного врага, неслучайно книга маркиза де Кюстина нашла горячий отклик именно в немецких землях.

В 1837 году термин «русофобия» встречается и во Франции. Именно Франция, как это ни печально звучит, задавала тон в мощном русофобском хоре и была главным идеологом в деле создания негативного образа России. Приходится согласиться с мнением Г. Меттана, что Франция «сыграла ключевую роль в формировании мировой русофобии, положив в её основу два мифа: о русском экспансионизме и азиатском деспотизме»[76]. При этом миф накладывался на миф, и в XIX столетии на этой базе русофобия формируется как классическая идеология, основанная на уже сконструированных мифах.

Тогда же термин «русофобия» использовался и в России для характеристики настроений в Европе. В частности, это слово было в лексиконе главы российского внешнеполитического ведомства графа К. В. Нессельроде и встречалось в его переписке конца 1830-х годов[75].

После публикации в 1843 году книги маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году», чему будет посвящён отдельный разговор, российские власти развернули активную кампанию по опровержению взглядов Кюстина. Автором одной из статей стал князь Пётр Андреевич Вяземский. В работе «Ещё несколько слов о работе г-на Кюстина „Россия в 1839 году" по поводу статьи в „Le Journal des Debats" от 4 января 1844 года» он использует термин «русофобия», сообщая о трактирщике из Любека, которого описывал Кюстин: «Я всегда думал, что трактирщики Любека, этого торгового города, столько выигрывали от потоков путешественников между их городом и Санкт-Петербургом, что должны были воспринимать Россию как землю обетованную. Я ошибался <…> Обладая в высшей степени чувством великодушия и бескорыстия, заражённый к тому же Русофобией, этот достойный человек скорее согласится увидеть свой хозяйский стол пустым, а комнаты — безлюдными, лишь бы не поощрять несчастных путешественников посещать эту гибельную страну»[77].

Другой как самообраз и образ в негативе

Россия — огромная страна, её размеры всегда внушали европейцам зависть и страх[78]; Россия — богатая, мощная, самодостаточная и самобытная, поэтому она всегда притягивала, но одновременно пугала. Страх и интерес — эмоции, которые люди как на межличностном, так и на межнациональном уровне испытывают к Другому. К огромной России, соответственно, испытывали огромный страх и интерес[79]. Л. Вульф полагает, что даже искажённый образ России являлся не следствием страха, а результатом необычайного интеллектуального интереса к ней[80]. Но интерес можно сознательно блокировать, а страх культивировать, формируя образ Врага. При этом страх вызывает даже ослабленная после распада Советского Союза Россия. По словам Элен Каррер д’Анкосс, известного французского историка, политолога, бессменного секретаря Французской академии, на Западе полагают, что ослабленная и уменьшенная в размерах Россия живёт ностальгией по великому прошлому и жаждет реванша[81].

Но интерес к России связан не только с самой Россией. Ведь взгляд на Другого — это прежде всего способ самопознания, попытка понять свою собственную идентичность[82]. Другой — это зеркало себя самого, самообраз[83]. Любое имагологическое исследование, исследование Другого, есть всегда работа о познающем, и познавая Другого, мы глубже узнаём самих себя. Ш.Л. Монтескьё, например, желая понять, что собой представляют французы, поставил вопрос о том, что такое быть персом. Соответственно, образ России, сложившийся на Западе, больше говорит о специфике западного менталитета, нежели о нашей стране[84].

Как отмечала отечественный исследователь Н.В. Синицына, работы иностранцев о России представляют собой «источник специфический, отражающий одновременно два образа — образ мира, которому посвящён, и образ мира, где создан. Поэтому в исследовании образа Другого важен не только его объект, но и субъект, то есть носитель, его собственный историко-культурный контекст»[85]. Такой образ не бывает нейтральным, он служит инструментом формирования той или иной идеи, поэтому ему свойственна большая или меньшая тенденциозность[86]. По справедливому замечанию известного отечественного историка Олега Фёдоровича Кудрявцева, в трудах иностранцев о другой стране проявляются «черты миросозерцания и идеологические установки той цивилизации и той культуры, в лоне которых они появились»[87].

Оптика наблюдателей тенденциозна, а взгляд часто предопределён господствующими ожиданиями, опасениями, настроениями. Соответственно, механизмы формирования национального мнения коррелируются скорее с необходимостью национального самосохранения и самопознания, нежели с необходимостью объективного научного изучения Другого. Ален Безансон, рассуждая о книге Мартина Малиа о России, подчёркивает, что эта книга оказывается в конечном счёте историей не только России, но и всего западного мира, поскольку все его оценки неразрывно связаны с историей того самого Запада, которому они принадлежат[88]. Сам же Безансон вынужден признать, что «европейские оценки зависят более от эволюции самой Европы, нежели от состояния тех стран, которые этой оценке подвергаются»[89].

Можно согласиться с утверждением Ш. Корбе, что мнение, формируемое одной нацией о другой, является одной из форм национальной защиты. С его помощью каждая нация защищает свои собственные национальные интересы (так, как они понимаются в каждый конкретный момент). Соответственно, примат национального интереса нивелирует объективность восприятия, а превратности и перипетии истории разрушают преемственность восприятия, подчиняя его конкретной исторической ситуации и доминирующим в обществе идеям[90].

Поэтому, как точно отмечает российский исследователь А. И. Миллер, «в дискурсе, созданном и воспроизводимом на Западе, Россия не может лишь по собственной воле изменить свою роль и свой образ. Не Россия поместила себя вне Европы, и не только от России зависит это преодолеть»[91].

Итак, образ России и русских, создаваемый иностранцами, являлся не только и не столько результатом реального изучения нашей страны, сколько самообразом, автопортретом. Как отмечает Анатоль Ливен, «каждой стране нужен собственный идеализированный образ — не для самовосхваления, напыщенности и надменности (как это часто, к сожалению, бывает), а в качестве основы идентичности и стабильности, стремления к общему усовершенствованию»[92]. И этот идеальный самообраз можно создать на основе антитезы, противопоставив своему идеалу антиидеал, самообраз в негативе. Именно таким самообразом в негативе, искажённым отражением в кривом зеркале и является для Запада Россия.

В рамках любой культуры, любого мифа или сказки Добро всегда борется и противостоит Злу. Соответственно для Запада его самоутверждение как гаранта и защитника положительных начал осуществлялось через активное противоборство с Россией. В результате Запад механически повторяет суждения и заключения, сделанные в XV–XVI веках первыми ступившими на русскую землю европейцами, не пытаясь исправить эти заблуждения и ошибки.

Активизация интереса к России в эпохи кризисов и перемен

Интерес к России активизировался и активизируется в моменты кризисов и перемен в самом западном обществе. Как справедливо отмечает И. Нойманн, попытки создания из России антагонистического Другого «проистекали из ощущения непрочности воображаемого европейского „Я"»[93].

Поэтому как русофобия, так и русофилия являются отражением внутренних проблем Другого, проблем его собственной идентичности. По словам М. Малиа, «Россия в разное время демонизировалась и обожествлялась западным мнением не столько из-за её реальной роли в Европе, сколько из-за страхов и разочарований, надежд или чаяний, порождённых в европейском обществе его собственными проблемами»[94].

Собственные самооценка и самовосприятие являются важнейшими факторами восприятия Другого[95]. Для сохранения своей идентичности, удержания ускользающих основ и почвы под ногами нужна была точка опоры. Такой точкой опоры зачастую выступала Россия. Так было во времена «открытия» европейцами Московской Руси, когда само европейское общество находилось в состоянии системного кризиса: турецкая угроза, религиозный раскол и войны, начало колониальной борьбы. Например, немецкий историк Дитер Гро в своей книге «Россия и самосознание Европы», впервые опубликованной в 1961 году и так и не переведённой до сих пор на русский язык[97], отмечал, что конструировавшийся в Европе на протяжении последних трёх столетий образ России был неразрывно связан с представлениями Европы о самой себе, а точнее, с кризисом этих представлений, наиболее остро обозначившимся на рубеже XVII–XVIII веков[96].

Так было в XVIII столетии, в эпоху Просвещения, накануне бурных перемен конца века и Французской революции. Как подчёркивает Л. Вульф применимо к XVIII столетию, в конструирование Восточной Европы европейцы «вкладывали столько интеллектуальной энергии потому, что дополняющая её конструкция, Западная Европа, была весьма неустойчивой»[98]. Так было на протяжении «долгого XIX века», в XX веке и вот уже и в XXI столетии.

По мнению И. Нойманна, Россия и русские трактовались на Западе как лиминарный (пограничный) случай европейской идентичности[99], отсюда и их якобы вечная неопределённость и непредсказуемость. Как справедливо отмечает С.Г. Кара-Мурза, тем самым «европейцев сплачивали мифом, будто им приходилось издавна жить бок о бок с варваром непредсказуемым, ход мыслей которого недоступен для логического анализа»[100].

О неопределённости России пишет и А. Безансон, подчёркивая, что Россия была слишком «удалена от центров цивилизации». Следствием этой удалённости стало «возникновение огромного пространства без городов, без ремесленников (русскому крестьянину все орудия труда заменял, как правило, топор), огромной страны, сельское хозяйство которой, по отзывам специалистов, достигло к 1913 году того уровня, на котором английское сельское хозяйство находилось во времена войны Алой и Белой розы»[101]. Наверное, не стоит особенно задумываться над вопросом о том, на какие «отзывы специалистов» опирался А. Безансон, а вот во фразе про топор угадывается влияние маркиза де Кюстина, утверждавшего, что ни один русский не выходит из дома без топора. Очевидно, эта неопределённость в восприятии была связана не столько с неопределённостью России, сколько с неопределённостью самого Запада. И чем сильнее была эта неопределённость и нестабильность, тем пристальнее был взгляд на Россию.

Образ России — конструкт воображаемого

Вымышленные страхи перед Россией или «страхи фантазии» являются, помимо прочего, следствием того, что сама Россия для Запада является конструктом воображаемого, страной мифологической[102]. У Запада была и есть собственная Россия, вовсе на нашу страну не похожая. Образ России — это «культурная конструкция», «интеллектуальное изобретательство» европейцев[103].

Запад судит о России воображаемой, книжной, о России Толстого и Достоевского, экстраполируя эти образы на всю страну и нацию, вне зависимости от исторического времени. Американцы, как известно, после Второй мировой войны изучали русский, точнее, советский национальный характер «на расстоянии», в том числе по произведениям Толстого и Достоевского и ставили нам диагноз «маниакально-депрессивный психоз»[104]. Они любили вымышленных литературных героев, как правило, тех, которые страдали от притеснений российских властей. Как отмечает Л. Вульф, популярность в Америке персонажей русской литературы, таких как доктор Живаго и Иван Денисович, была связана с тем, что их страдания символизировали ужасы коммунизма, а артисты русского балета, такие как Рудольф Нуреев и Михаил Барышников «пользовались огромным успехом в Лондоне, Париже и Нью-Йорке ещё и потому, что блеск их мастерства служил отражением и русского гения, и подневольного положения творческой личности в стране, которую они были вынуждены покинуть»[105].

М. Малиа задаётся вопросом: насколько обоснованно такое «экзистенциальное» восприятие России, насколько реален культурный детерминизм, лежащий в его основе? Иными словами, является ли противопоставление России Западу исторической данностью, или это конструкт воображаемого, фобия, изобретённая Западом?[106]

Как показывает история, страх перед Россией далеко не всегда соотносился с реальными угрозами и активной внешней политикой России. Обострённое чувство враждебности по отношению к России не обязательно вызывалось её «агрессивной» политикой, а периоды весьма умеренной внешней политики России вовсе не всегда вознаграждались более доброжелательным отношением со стороны Запада. М. Малиа в качестве примера приводит «ненасытный экспансионизм» императрицы Екатерины II и её апологию Вольтером и «паническую реакцию» либералов на политику Николая I. По словам исследователя, было бы иллюзией предполагать, что отношение Запада к России всегда представляло собой рациональный ответ на реальные конфликты интересов, или думать, что периодические приступы русофобии в Европе могут быть объяснены объективной угрозой со стороны русской армии. «Запад не обязательно испытывает наибольшую тревогу, когда Россия, действительно, её вызывает, и наоборот, может тревожиться на пустом месте», — не без оснований отмечал исследователь[107].

В то же время фантазийные страхи оказывают влияние на реальность и меняют её, или, говоря современным языком, переформатируют. Представления о России становятся сами по себе средством, влияющим на баланс сил между Россией и её соседями. Здесь уместно вспомнить слова американского историка XX века Томаса Бейли, утверждавшего, что для западного «демократического» общества «правда зачастую менее важна, чем то, что люди считают правдой»[108].

Представления о Другом моделируются; соответственно, изменившиеся условия требуют иной образ Другого. Два фактора являются определяющими для формирования общественного мнения: мнение, формируемое страной о себе самой, и национальные представления относительно того, может ли иностранное государство оказать ожидаемые от него услуги или же оно вызывает опасения[109].

В целом, долговременный негативный взгляд на Россию в отдельные весьма краткие исторические моменты, когда в нас нуждались или когда с нами было выгодно сотрудничать, мог рациональным Западом меняться. Для Запада был характерен амбивалентный взгляд на Россию, поэтому любовь к ней ничуть не моложе, чем ненависть, хотя и встречается реже, тем более что образ Другого никогда не является статичным. Как подчёркивал Э. Саид, идентичность Другого — это «исторический, социальный, интеллектуальный и политический процесс»[110]. Ухудшение политической конъюнктуры в отношениях России и Запада воскрешало образы «диких орд», готовых поглотить Европу, а периоды относительно стабильных отношений возвращали к признанию «общего родства», рождённого гением Петра Великого[111].

Взгляд на Россию посредством логики бинарных оппозиций

При конструировании идентичностей стран и народов ведущим является принцип бинарных оппозиций, вырабатывающихся с помощью концептуальной пары Я — Другой, которая, в свою очередь, действует через целый набор пар: Добро — Зло, цивилизация — варварство, Запад — Восток[112], Европа — Азия, демократия — автократия, свобода — деспотизм и так далее[113].

Россия с определённого исторического периода начала выступать для Запада в качестве конституирующего Другого. Отталкиваясь от него, в западном сознании строился позитивный са-мообраз. Соответственно, в России искали (и находили) черты, противопоставляющие её Западу, при этом реальные свойства русского народа никак не влияли на его восприятие[114]. Россия выступает онтологическим источником Зла ровно в той мере, в какой западный мир считает себя источником и воплощением Добра. В европейской культуре Другое традиционно представлялось враждебным и угрожающим, точно так же как со времён античности варварство являлось антиподом цивилизации[115].

Как отмечает Л. Вульф, «бинарным оппозициям были приписаны культурные значения, основанные на выделяемых сходствах и различиях, а также на представлениях о верховенстве и иерархии»[116]. По словам О. Б. Йеменского, столь яркий образ «антипода цивилизации» стал частью западного самосознания. Образ России в западной культуре, по мнению исследователя, сводится к следующему: «Россия — это большая страна, во всем обратная цивилизации, населённая рабским народом, нелюдьми, слепо подчиняющимися всевластным правителям, страна повсеместной жестокости и насилия, агрессивная в отношении всего остального мира, желающая его подчинить и уничтожить всё доброе на земле, это Империя зла»[117].

Антитеза «Запад — Россия» происходит от более широкой антитезы «Запад — Восток», понимаемой как противопоставление цивилизации и варварства. Запад наделяется такими политическими атрибутами, как рациональность, свобода, демократия, конституционное правление, власть закона, средний класс, частная собственность, индивид. Восток в этой оппозиции выступает носителем негативных черт, не только противоположных, но и низших по отношению к активному, динамичному и рациональному Западу. Помимо этого, Западу противостоят такие антонимы, как «восточное варварство», «восточный деспотизм», «азиатский способ производства»[118]. По словам М. Малиа, в представлениях Запада «Вечная Русь» является подвидом «восточного деспотизма», «тропом столь же древним, как эпический рассказ Геродота о борьбе свободной Греции против персидского царя царей»[119].

Многим европейцам, писавшим о России, была присуща склонность как к преувеличениям цивилизационного разрыва между собственной культурой и остальным миром, так и к однозначным черно-белым сравнениям и глубинное желание противопоставить «деспотичной» России идеализированную европейскую свободу[120]. Только немногие авторы, изучавшие нашу страну, подчёркивали, что её нельзя подгонять под европейские стандарты и постоянно сравнивать с Европой. Оценивая Россию «по аналогии», сравнивая и не находя похожего, Запад воспринимал её не как Другого, а как Чужого. Об этом, например, писал А. Тойнби: «На Западе бытует понятие, что Россия — агрессор, и если смотреть на неё нашими глазами, то все внешние признаки этого налицо. Мы видим, как в XVIII веке при разделе Польши Россия поглотила львиную долю её территории; в XIX веке она угнетатель Польши и Финляндии и архиагрессор в послевоенном сегодняшнем мире. На взгляд русских, всё обстоит ровно наоборот. Русские считают себя жертвой непрекращающейся агрессии Запада, и, пожалуй, в длительной исторической перспективе для такого взгляда есть больше оснований, чем нам бы хотелось. Сторонний наблюдатель, если бы таковой существовал, сказал бы, что победы русских над шведами и поляками в XVIII веке — это лишь контрнаступление и что захват территории в ходе этих контрнаступлений менее характерен для отношений России с Западом, нежели потери с её стороны до и после этих побед»[121]. Тойнби отмечал, что и «русские армии воевали на западных землях, однако они всегда приходили как союзники одной из западных стран в их бесконечных семейных ссорах». В целом исследователь сделал такой вывод: «Хроники вековой борьбы между двумя ветвями христианства, пожалуй, действительно отражают, что русские оказывались жертвами агрессии, а люди Запада — агрессорами значительно чаще, чем наоборот»[122]. Однако такое стремление взглянуть на Россию с точки зрения её интересов не было характерно для большинства авторов, писавших о нашей стране: гораздо чаще нас стремились не понять, а подогнать под нужную схему восприятия, а заявления о «русском экспансионизме» имели и имеют ярко выраженный пропагандистский характер[123].

Негативный образ России конструируется не только ради самоидентификации. Такой образ имеет и вполне практический смысл, оправдывающий конкретные экономические, политические или даже военные действия против России. В 1949 году И.А. Ильин в статье «Мировая политика русских государей» писал: «Европейцам „нужна" дурная Россия: варварская, чтобы „цивилизовать" её по-своему; угрожающая своими размерами, чтобы её можно было расчленить; реакционная, чтобы оправдать в ней революцию и требовать для неё республики; религиозно-разлагающаяся, чтобы вломиться в неё с пропагандой реформации или католицизма; хозяйственно-несостоятельная, чтобы претендовать на её „неиспользованные" пространства, на её сырьё или, по крайней мере, на выгодные торговые договоры и концессии. Но если эту „гнилую" Россию можно стратегически использовать, тогда европейцы готовы заключить с ней союзы и требовать от неё военных усилий „до последней капли крови"»[124].

Запад намеренно видит в России только недостатки. Как писал в 1844 году Ф.И. Тютчев, в мире есть не только одна Россия, и во многих странах, в том числе на самом Западе, есть проблемы. Он задаётся риторическим вопросом: не справедливее ли поделить человеческое сочувствие «более равномерно между разными народами земли?»[125] Однако негатив достаётся исключительно России, а собственные пороки или недостатки просто не замечаются, оправдываются или даже возводятся в достоинство, и то, что прощают Франции и Германии, не прощают России. Как отмечал М. Малиа, Запад забывает, что со времён современника Филофея, Христофора Колумба, вся Европа была экспансионистской, и так продолжалось вплоть до Первой мировой войны. Но европейцы зачастую не могли рассматривать Россию в рациональном ключе из-за сохраняющегося предубеждения, что российский деспотизм был изначально чужд европейской цивилизации. При этом, по словам Малиа, Россия только дважды за свою историю могла кому-то угрожать: начиная с Петра Великого и до 1815 года, а также после победы под Сталинградом и до 1980-х годов. Но даже после Крымской войны и вплоть до конца XIX века англичане, «мировые чемпионы-империалисты», находились в состоянии истерии по поводу «химеры» продвижения России через Гималаи в Индию[126]. Как отмечает Н.Ш. Коллманн, «Россия создавала империю по тем же причинам, что и её соседи, а именно — чтобы добиться выгод для правителя и элиты и заполучить ресурсы для государственного строительства, которое было одним из главных отличительных признаков раннего Нового времени в Европе и Евразии <…> Государства расширяли свою территорию, как только это становилось возможным благодаря усовершенствованиям в мореплавании, военном деле, административном контроле, системе сбора налогов»[127], однако именно России традиционно доставались обвинения в безудержном экспансионизме[128].

Как образно отмечает Ги Меттан, Россия «выступает в роли ниспосланного самим провидением пугала, она обречена олицетворять образ врага, которым увязшие в двухпартийной системе политики попрекают друг друга в надежде подчинить себе общественное мнение и получить поддержку электората»[129].

По словам М. Малиа, Запад реагирует на Россию подобно «собаке Павлова». Неважно, красная это Россия, белая или какая-то ещё, определяющими её образ критериями являются деспотизм и шовинизм внутри страны, ведущие к империализму и экспансионизму на внешнеполитической арене[130].

Зависимость от образа России

Русофобия имеет обратное воздействие: западная цивилизационная идентичность зависит от образа России. Иногда, как например в случаях с США и Польшей, русофобия становится частью национальной идентичности[131].

При этом Западу нужна была сильная Россия, сильное Зло, поскольку только победа над сильными русскими возвышала Запад в своих собственных глазах. Поэтому во времена ослабления России ветераны холодной войны ностальгировали по сильному оппоненту, по настоящей схватке. Холодная война со всем арсеналом страхов является прекрасным триллером, который бодрит и сплачивает Запад.

Современная ситуация, вероятно, вернула американцев к их детским страхам времён холодной войны, поскольку любое зло в мире воспринимается сейчас как следствие российского влияния. Нынешний мировой кризис, инфляция, рост цен, в том числе на нефть и нефтепродукты — во всём этом обвиняют Россию.

В своё время Европа в качестве общности возникла как антитеза турецкой опасности. Аналогичное случилось и в XX веке. Когда Поля-Анри Спаака, одного из творцов единой Европы, спросили об основателях ЕЭС, он ответил, что его отцом был Сталин, поскольку страх перед Советским Союзом стимулировал европейцев держаться вместе. Таким образом, саморепрезентация Европы оказалась теснейшим образом связана с идеей русского Другого[132]. Современные западные СМИ точно так же заявляют, что В. В. Путин создал нынешнюю единую Европу.

Можно вспомнить англичан, для которых Наполеон Бонапарт был предпочитаемым врагом, ведь он был противником могущественным, но англичане его победили. Сейчас для Запада таким врагом является Россия. Мы бесконечно нужны Западу, но не как торговый Китай или купающиеся в нефти арабы. Нам уготована роль хтонического зла, зла настоящего, достойного западного рыцарства. Да, Россия — это большая и сильная страна, но её мощь зачастую намеренно и сознательно преувеличивается Западом, поскольку борьба против могущественного противника возвышает Запад в его собственных глазах.

Однако страхи перед сильной Россией вполне уживаются с взглядом на неё как на колосс на глиняных ногах, «царство фасадов», как назвал её маркиз Астольф де Кюстин. Соответственно, бояться её вовсе не стоит. Например, современный французский историк русского происхождения Жорж Соколофф сформулировал идею России как «бедной великой державы»[133]. А Э. Каррер д`Анкосс добавляет, что «бедная великая держава» даже перестала быть великой державой, она стала просто бедной»[134].

Соотношение между знанием о Другом и мнением о нём

Поскольку образ России — это необходимый для стабильности Запада конструкт воображаемого, возникает вопрос: каково соотношение между знанием о Другом и существующим о нём мнением? Теоретически знание первично и должно формировать мнение о Другом. На деле скорее имеет место инверсия: мнение, существующее о той или иной стране, влияет на уровень знаний о ней. На уровне национального сознания благоприятное мнение о Другом стимулирует рост знаний; враждебное мнение способствует не росту знаний, а, напротив, укоренению невежества в обществе.

Анатоль Ливен, рассуждая о современном состоянии знаний о России, подчёркивает, что, несмотря на целый ряд серьёзных работ, в общем можно говорить о «деградации западных исследований современной России в рамках общей деградации страноведения на Западе», когда «подлинные знания об отдельных частях света оказались в тени общетеоретических подходов», используются «учёными» «с ограниченным кругозором и зачастую служат не более чем тонким прикрытием для западной идеологической повестки и предрассудков»[135]. Как видим, знание уступает место идеологии и пропаганде.

Итак, Россию иностранцы не знали и не стремились узнать, живя в плену уже сформировавшихся представлений, мифов и стереотипов. Немецкий исследователь Шарлотта Краус, анализируя работы французских авторов о России XIX века, подметила важную деталь: писатели давали очень мало разъяснений своим читателям, вероятно, предполагая, что у французского читателя уже была своя заранее сформированная концепция России и её жителей. В итоге увеличение количества знаний не влияло на уже сформировавшиеся и укоренившиеся стереотипные представления о России[136].

Процесс мифологизации и стереотипизации любой чужой реальности, как и своей собственной, естественен и неизбежен. Но в отношении России этот процесс был усилен в глазах европейцев её экзотичностью и удалённостью: авторы, писавшие о России, были уверены, что читатели не отправятся в далёкую страну, чтобы проверить степень достоверности прочитанного[137], о чём писал ещё В. О. Ключевский в своей первой опубликованной работе «Сказания иностранцев о Московском государстве», вышедшей в 1866 году: «За немногими исключениями, они писали наугад, по слухам, делали общие выводы по исключительным, случайным явлениям, а публика, которая читала их сочинения, не могла ни возражать им, ни проверять их показаний: недаром один из иностранных писателей ещё в начале XVIII века принуждён был сказать, что русский народ в продолжение многих веков имел то несчастье, что каждый свободно мог распускать о нем по свету всевозможные нелепости, не опасаясь встретить возражения»[138].

Более того, вовсе не обязательно было отправляться в Россию для её изучения «на местности», поскольку зачастую путешественник заранее знал, что он о ней напишет. Об этом иронично заметил Ф. М. Достоевский в 1861 году: «Он (француз. — И. Т.) ещё в Париже знал, что напишет о России; даже, пожалуй, напишет своё путешествие в Париже, ещё прежде поездки в Россию, продаст его книгопродавцу и уже потом приедет к нам — блеснуть, пленить и улететь». Про путешественников, приезжавших в Россию на короткий срок, Достоевский писал не менее ярко: «Иные из них приезжают с серьёзными, важными целями, иногда даже на 28 дней, срок необъятный, цифра, доказывающая всю добросовестность исследователя, потому что в этот срок он может совершить и описать даже кругосветное путешествие»[139].

Или, например, француз Клод-Карломан де Рюльер в своей книге о России, написанной в 1760-е годы, утверждал: «Мало кто, проведя в России восемь дней, не сможет разумно говорить о русских: всё сразу бросается в глаза»[140]. И. Нойманн, цитирующий эти слова, справедливо отмечает: «Конечно, так оно и было, особенно если европейцы заранее знали, что они увидят»[141].

Можно ещё обратиться к опровержению на книгу маркиза де Кюстина, написанному П.А. Вяземским. Князь Пётр Андреевич задаётся вопросом: что нового о России узнал Кюстин? А узнал он ровным счётом три вещи: Россия управляется абсолютным монархом, там есть крепостное право и царедворцы. Для того, чтобы узнать эти прописные истины, замечает Вяземский, Кюстину вовсе не нужно было отправляться в столь далёкое путешествие. Маркиз мог вернуться домой, едва ступив на русскую землю: свои выводы он уже сделал, и заключаются они в одной фразе: «Можно сказать, что все русские, от мала до велика, пьяны от рабства»[142]. Слова Кюстина о рабе, который стоит на коленях и мечтает о власти над целым миром, М. Малиа справедливо называл «квинтэссенцией стереотипного видения России»[143].

Лишь редкие авторы бывали в России подолгу, не наездами, и, как правило, из-под их пера выходили более взвешенные, объективные, а порой и апологетичные произведения. Хотя Ф.М. Достоевский, например, считал, что и длительное пребывание в России далеко не всегда способствовало её объективному познанию: «То же самое бессилие, как и в этих попытках заезжих путешественников бросить высший взгляд на Россию и усвоить её главную идею, видим мы и в полнейшей неспособности почти всякого иностранца, которого обстоятельства заставляют жить в России иногда даже пятнадцать и двадцать лет, хоть сколько-нибудь оглядеться, прижиться в России, понять хоть что-нибудь окончательно, выжить хоть какую-нибудь идею, подходящую к истине»[144]. Безусловно, работ о России, написанных с симпатией, было немало, однако такие книги зачастую воспринимались либо легковесными, либо созданными на деньги русского правительства.

Рассказы о России, как и в целом о Другом, писались в рамках имевшейся схемы и модели, но не всегда были ложью и выдумкой, в них факты соседствовали с вымыслом, и это было свойственно для всех времён. Собственно, это и объясняет успех книги А. де Кюстина, для которой было характерно искусное сочетание полуправды и полулжи.

Не желая понять Россию, Запад подходил и подходит к ней, подгоняя под свои собственные представления, а ненависть к России превращается в критерий анализа. А. Ливен, рассуждая о русских эмигрантах, отмечает, что, «к сожалению, многие русские авторы-эмигранты сделали бизнес на русофобии (исходя из собственных убеждений, карьеризма или трусости), подыгрывая самым упрощённым и враждебным западным стереотипам о России»[145]. Русофобия, за редкими периодами исключений, была и остаётся в большой моде.

Итак, европейские путешественники далеко не всегда отправлялись в Россию с желанием понять нашу страну. Скорее, с желанием утвердиться в правоте уже сформировавшихся в Европе представлений и стереотипов[146]. Поэтому в работах самых разных авторов, в разное время писавших о России, есть много общего, порой они дословно повторяют друг друга — не только потому, что внимательно друг друга читали, а потому, что воспроизводили мифы, стереотипы и клише, имеющие глубинные корни. Поэтому Дж. Х. Глисон, посвящая своё исследование английской русофобии периоду, предшествовавшему Крымской войне, справедливо подчёркивал, что многие последующие тексты и документы фактически повторяли предыдущие, а «статьи о злодеяниях России в Черкесии были во многом схожи со статьями о её действиях в Польше»[147].

При этом такое удивительное сходство наблюдалось в работах как путешественников, побывавших в России, так и тех, кто никогда не бывал в нашей стране, но кто совершал, говоря словами Л. Вульфа, «философский вояж» или воображаемое путешествие[148]. Хотя, конечно, бывали исключения, и путешественники видели одно и то же, но описывали совершенно по-разному, поскольку видели разными глазами, смотрели через разную оптику.

Мифы о России формировались в европейском сознании на основе своих собственных коллективных представлений, или, говоря языком К. Г. Юнга, архетипов. Как справедливо отмечает российский исследователь В. В. Орехов, восприятие иностранцами России «зачастую обусловлено не объективным знанием, а архаическими схемами, диктующими определённую программу действий и оценок при освоении реалий, принадлежащих иному этносу, сообществу, социальной системе», а «персонажи повествований о России имеют жёсткую увязку с русской национальной типологией. Ряд образов относится к разряду „вечных" и восходит к архетипам»[149]. У европейцев была и есть своя Россия, мифологическая и сказочная, а главным героем «русской сказки» является кровожадный медведь[150].

Идеологемы русофобского образа

Итак, Других много. И всё то, о чём речь шла выше, можно распространить на анализ Другого вообще, не только России. Как отмечал Ш. Корбе, если в качестве объекта изучения избрать Пруссию, Османскую империю или Соединённые Штаты, выводы не будут сильно отличаться[151]. Но Россия из этого ряда Других заметно выделяется своей ролью «вечного Чужого».

Русофобский образ состоит из ряда идеологем, то есть элементов идеологической системы, суть которых сводится к следующему. Русский народ не способен к самостоятельному правлению, поэтому русские не могут существовать без рабства; соответственно, власть в России всегда деспотична, а правитель России — неизменно тиран; русским имманентно присуще стремление к постоянной экспансии, усиленное так называемым «православным мессианством», лежащим в основе «русского империализма»; русский народ с его рабской психологией является послушным орудием в руках деспотичной власти; русские не способны к восприятию ценностей европейской цивилизации, а могут лишь копировать её внешние проявления; Россия — это царство тотальной лжи. При этом все названные компоненты взаимосвязаны. Например, как отмечает Г. Меттан, «миф об агрессивности не работает без правдоподобного образа злодея»[152].

Эти идеологемы не меняются и устойчиво воспроизводятся из столетия в столетие. По словам А. Ливена, «традиции очень редко „изобретаются" — а если это происходит, то они обладают незначительной силой. Скорее, традиции представляют собой переформирование уже существующего культурного материала, зачастую глубоко укоренённого в прошлом того или иного общества»[153].

Поэтому, несмотря на то, что мифы могут варьироваться в зависимости от конъюнктуры, суть подходов к России остаётся неизменной. По словам Г. Меттана, «вся эта мифологическая и дискурсивная какофония создаёт впечатление не просто горячего, но и содержательного спора, поэтому она столь ценится средствами массовой информации». На деле же никакой разницы между мифами нет, и все они сводятся к одному: «Россией правит президент, „крепко держащийся за власть" и преследующий исключительно „свои собственные цели" в ущерб интересам народа, а Россия — это страна, желающая нам зла. Вот содержание и суть антирусского мифа. Всё остальное не имеет значения»[154].

Россия — это Европа?

Относится ли Россия к Западу? Россия — это Европа? Принадлежит ли Россия к западной цивилизации? Или Россия — это азиатская страна, дикая Тартария[155]? Этот вопрос будет стоять перед каждым путешественником и каждым автором, писавшим о России, и он будет ключевым для понимания восприятия России[156]. Как отмечает И. Нойманн, вопрос о том, относится ли Россия к Европе, является центральным компонентом непрекращающегося дискурса о системе европейской безопасности[157]. При этом, по словам Э. Каррер д’Анкосс, сложность усугубляется тем, что «русские сами не могут определиться со своей идентичностью: они европейцы, азиаты или вообще евразийцы?»[158] На мой взгляд, в этом тоже заключается одна из ловушек восприятия Западом России: там убеждены в нашей неспособности определиться с собственной идентичностью[159].

Мы — европейцы. Россия, как и Европа, основана на христианской матрице. 4 ноября 2022 года Президент Российской Федерации В. В. Путин, выступая перед историками и представителями традиционных религий России, предельно чётко заявил, что Россия является частью европейской цивилизации, частью великой европейской культуры, основанной на христианской традиции[160].

Вот что об этом пишет епископ Зеленоградский Савва (Тутунов), викарий Святейшего Патриарха Московского и всея Руси: «Россия является европейским государством, поскольку восприняла из Восточной Римской империи не только христианство, но также основы права, философии, формы искусства — в значительной части порождённые христианством, но не только»[161]. При этом, подчёркивает Владыка, «христианство есть главное, что Россия может (должна) сохранить»[162].

Характерный момент: источником европейской культуры является христианство, Россия как государство была основана как христианская держава, однако Запад линию цивилизационного разлома проводит именно по расколу церквей. После принятия Русью христианства греческого обряда, а особенно после Великой схизмы 1054 года наша страна постепенно начинает восприниматься не просто как Другой, но как Чужой. Поскольку религиозные представления являются одними из самых устойчивых и их инерцию трудно преодолеть, такой взгляд, несмотря на процессы секуляризации, будет оказывать влияние на последующее восприятие России.

Сэмюэл Хантингтон (1927–2008), один из ведущих западных политологов и социологов, один из идеологов холодной войны, в своей книге «Столкновение цивилизаций», опубликованной в 1996 году (одноимённая статья в журнале «Foreign Affairs» появилась в 1993-м), именно так обозначал границы Европы и Запада: «Европа заканчивается там, где заканчивается западное христианство и начинаются ислам и православие»[163]. По его словам, «отождествление Европы с западным христианством предоставляет чёткий критерий для принятия новых членов в западные организации»[164]. Россия же воспринимается им как «стержневое государство отдельной православной цивилизации»[165]. Аналогичной позиции придерживается А. Безансон, подчёркивающий, что «Европа заканчивается там <…> где она сталкивается с другой цивилизацией, режимом, имеющим иную природу, религией, которой она чужда». Как полагает Г. Меттан, приводящий эту цитату, Безансон именно на Россию, ненавидящую, по его мнению, католиков, возлагает вину за этот раскол[166].

Что касается ответа на вопрос, является ли Россия частью Европы, то варианты ответов можно свести к трём.

Россия — часть Европы, её ждёт великое будущее

В соответствии с этим подходом, Россия является неотъемлемой частью Европы. Такого мнения во все времена придерживалось меньшинство исследователей, путешественников и политиков. Такой взгляд был характерен, например, для М. Малиа. Как отмечал учёный, для него очевидно, что «с петровских времён и до эпохи построения „реального социализма" при Ленине и Сталине Россия и Европа вместе составляли этот „Запад" в широком смысле слова»[167]. По его словам, замысел написания книги о России возник у него в 1962 году, после Карибского кризиса, и он хотел опровергнуть господствовавшее тогда на Западе стереотипное представление о России как стране вечного «восточного деспотизма»[168].

В рамках данного подхода позиции могут быть весьма различными, от нейтрально-умеренной, как у М. Малиа, до восторженной. За Россией — великое будущее, Россия является примером для подражания и может стать оплотом сохранения консервативных здоровых ценностей и самих цивилизационных основ Европы. Такие мысли высказывались как в прошлом, так и в наше время. Например, в 1837 году француз граф Поль де Жюльвекур, несколько лет проживший в России и даже женившийся на русской, в своей книге «Балалайка» писал: «Европейцы запрашивают паспорта в Петербург и Москву. Рим и его былое величие их больше не интересует. Будущее находится на берегах Невы»[169].

Россия — часть Европы, ей многого недостаёт, но она может у Европы многому научиться

В соответствии со вторым подходом Россия принадлежит Европе, но отстаёт от неё, относится к странам «догоняющего развития», однако, если будет учиться, то вполне сможет стать европейской и приобщиться к ценностям западной цивилизации. Например, такого взгляда придерживался в конце XIX века французский исследователь Анатоль Леруа-Больё (1842–1912), именуемый в историографии «французским славянофилом». Его книгу «Империя царей и русские» называют порой «Библией русофилов». Автор именовал Россию «царством пробелов», а её историю — «негативной», в том плане, что ей многого недоставало, но верил в большой потенциал нашей страны. Впоследствии такой подход получил название «концепции культурного градиента»[170].

Этот подход весьма сближается с концепцией «учитель-ученик». Такой взгляд своими корнями уходит в эпоху Великих географических открытий и связан с синдромом «культурного наставника». Он очень рано проявился в отношении Московской Руси[171], а потом был воспринят просветителями. Как отмечает Г. Меттан, Запад уверен, что он — учитель, а Россия — ученик[172]. Россия — это самая тёмная часть нецивилизованного мира, закоренелая в своём невежестве и имеющая особые проблемы для приобщения к цивилизации, но при должном желании учиться и она может приобщиться к европейским ценностям.

Взгляд через призму «учитель — ученик» и «оптику превосходства» стал на Западе доминирующим. Как отмечал Ф.И. Тютчев в «Записке», «веками европейский Запад считал себя вправе полагать, что в нравственном отношении он единственный в мире, что он и представляет целиком всю Европу. Он рос, жил, старел с этой мыслью, а теперь вдруг обнаруживает, что ошибся, что рядом с ним существовала другая Европа, его сестра, возможно, младшая сестра, но, во всяком случае, совершенно законная, одним словом, что он является половиной великого целого. Подобное открытие представляет величайшую революцию, влекущую за собой величайшее смещение идей, которое когда-либо совершалось в умственном мире»[173].

Такой подход весьма распространён в самой России: мы должны учиться у Запада, должны использовать его достижения. Как писал Ф.И. Тютчев, «мы чересчур походили на учеников, стремящихся несуразными оправданиями смягчить гнев своего учителя»[174].

Однако идея ученичества предполагает неравенство, поэтому возникает неизбежный конфликт между принятием на себя роли «ученика» и сохранением представления о России как великой европейской державе, что предполагает наличие определённого равенства с другими европейскими государствами[175]. Кроме того, при анализе концепта «учитель — ученик» необходимо учитывать его эволюцию. Если для Вольтера Пётр Великий был, действительно, достойным учеником Европы, то для нынешней политической «элиты» Запада конструкт «учитель — ученик» является, скорее, эвфемизмом, заменяющим тщательно скрываемую, но столь желанную пару «хозяин — прислуга». Ведь Запад лицемерит, называя нас учениками, — Россия нужна ему именно в качестве «просвещённой прислуги».

Россия — это абсолютная противоположность Европе и угроза для неё

В соответствии с третьим подходом Россия — это абсолютная противоположность европейской/западной цивилизации, экзистенциальный враг как цивилизованного, так и всего остального мира, которая может только копировать западные ценности, но никогда Европой не станет и не сможет воспринять её достижения. Более того, согласно этому подходу, Россия — свирепая и дикая Азия, Орда. Неслучайно для маркиза Кюстина «Сибирь начинается от Вислы», и в целом «Сибирь» — это квинтэссенция России. Именно книгу А. де Кюстина «Россия в 1839 году» можно считать классикой такого подхода, своеобразной «Библией русофобов», хотя у неё есть и много защитников, вовсе не считающих, что автор создал однозначно негативный образ нашей страны.

О таком взгляде на Россию в 1844 году писал Ф.И. Тютчев: «В течение веков европейский Запад совершенно простодушно верил, что, кроме него, нет и не может быть другой Европы. Конечно, он знал, что за его пределами существуют ещё другие народы и государства, называющие себя христианскими <…> Но чтобы за этими пределами жила другая, Восточная Европа, вполне законная сестра христианского Запада, христианская, как и он <…> вот что было невозможно допустить, вот что многие предпочли бы подвергнуть сомнению, даже сегодня…»[176]

Наш современник А. Безансон, сравнивая Россию с Европой, в европейскости ей отказывает: «Пройдёмся по списку главных признаков „европейскости": средневековая церковь и империя? нет, ничего подобного Россия не знала. Феодализм и рыцарство? нет. Возрождение и Реформация? нет. Таким образом, нет никаких оснований считать Россию частью Европы»[177]. Безансон даже утверждает: «Пушкин с печальным смирением признавал, что в России единственный европеец — это правительство; он знал, что говорит». При этом, по словам исследователя, Россия была в определённой степени чужда Европе не потому, что «отставала» от неё, но потому, что ее «догоняла», и это оказывало на неё «развращающее» действие[178].

Русские — не европейцы, они азиаты, татары, варвары, одним словом, — Орда. Конечно, восприятие соперника как варвара, не-доевропейца можно встретить у европейских народов в их отношении друг к другу, но применимо к русским этот образ использовался на редкость настойчиво всеми их противниками[179]. При этом такой подход весьма удобен, поскольку даёт простые ответы на сложные вопросы. В конце XIX века историк И. И. Иванов писал: «Не надо раздумывать над противоречиями в русской жизни, над странностями русского быта и русских людей, всё это объясняется удивительно легко. Чем страннее, тем понятнее. Чем нелепее, тем естественнее»[180].

Поэтому, если второй подход предполагает, что с Россией надо работать в надежде на её исправление и улучшение, то третий подразумевает, что с ней надо всячески бороться, но, поскольку из-за огромных размеров её сложно уничтожить, надо сделать её слабой и расчленить.

При этом необходимо помнить, что формирование представлений о Другом является формой самопознания, и, размышляя о том, является ли Россия частью Европы, европейцы думали прежде всего о том, что такое Европа. Поэтому рассуждения европейцев о России — это во многом их раздумья о Европе.

В чём причина негативного отношения к русским: виноваты они сами или исторические условия?

В чём причина негативного отношения к русским? Виноваты они сами или это связано с внешними факторами? Здесь можно выделить ряд точек зрения.

В соответствии с первой, причины негативного восприятия русских связаны с отрицательными качествами самого русского народа. Как отмечает Г. Меттан, «миф о русском медведе-людоеде и о жестоком самодержце имеет лишь одно назначение: показать, что Россия сама виновата и в собственных несчастьях, и в тех бедах, которые она навязывает всему миру»[181]. В XIX веке появляются и расовые теории, прямо относящие русских к неполноценным, низшим расам.

Вторая точка зрения ориентирована на поиск основ русофобии в особенностях исторического развития России, в военных конфликтах между Россией и Западом, а также в специфических особенностях восприятия Другого. Например, Анатоль Леруа-Больё главным бедствием России считал её национальную историю: все силы ушли на борьбу за выживание, ни на что другое их просто не хватило. А известный американский историк, специалист по истории России Ричард Пайпс предложил теорию «патримони-альности», «вотчинности» российского государства: история России рассматривается как история тирании, при которой экономическая и политическая власть сосредоточены в руках одного человека, безраздельно властвующего над безответной массой рабов, будь то крепостные пролетарии или советские рабочие[182]. Именно американская интеллектуальная элита, такие её представители, как Р. Пайпс, Г. Киссинджер, 3. Бжезинский, сыграли особую роль в формировании негативного образа России, полагая, что российская политическая культура и ментальность препятствуют демократизации страны[183].

По сути, данные позиции лишь дополняют друг друга. По словам Г. Меттана, «громкие академические теории о «традиционном патриархальном укладе» и о «предопределённости российского пути географическими факторами» нужны лишь для того, чтобы доказать «атавистическую приверженность России к автаркии и экспансионизму, что в свою очередь нужно для того, чтобы оправдать и прикрыть евро-американские империалистические замашки»[184].

Можно выделить ещё одну точку зрения, в соответствии с которой никакой русофобии нет, её якобы изобрели сами русские, убеждённые, что все вокруг им желают зла, ненавидят и хотят уничтожить, на самом же деле — это фантазия, страх, и русским только кажется, что в мире существует русофобия. Что характерно, такой подход существует и в самой России. Наиболее отчётливо такую позицию озвучил американский дипломат и историк-славист Джордж Фрост Кеннан[185] сначала в своей «длинной телеграмме», ставшей основой «доктрины сдерживания», а потом и в книге о маркизе де Кюстине: «Что бы ни говорили про Кюстина, и как бы справедливы ни были указания на его недостатки, наши современники должны признать, что в своих мимолётных взглядах на Россию он прозрел именно те качества власти и общества, признание и исправление которых помогли бы русским обезопасить себя, если бы они отбросили навязчивую идею о каких-то адских силах, якобы из века в век угрожающих извне их родине»[186].

Это очень созвучно такому явлению, как газлайтинг, о котором стали говорить в 1960-е годы. Газлайтингом принято обозначать психологические манипуляции с целью посеять в жертве сомнения в объективном восприятии ею действительности. То есть, вы, русские, сами придумали, будто вас все ненавидят и желают зла, в реальности же ничего подобного нет. Вам кажется, что вас окружают военными базами, вам кажется, что против вас ведётся пропаганда, вам кажется, что ваших спортсменов и деятелей культуры дискриминируют, вы сами придумали, что против вас Запад ведёт самую настоящую войну. После Второй мировой войны американцы, изучая русский национальный характер, как уже отмечалось, поставили нам диагноз — «маниакально-депрессивный психоз», одним из признаков которого является мания преследования. Как видим, объяснение Кеннана вполне соответствовало этой схеме.

Русофобия вечна?

Итак, русофобия вечна? Мы обречены на негативный, высокомерно-презрительный взгляд или, по крайней мере, на рассмотрение через оптику «учитель — ученик»? Все эти вопросы связаны с тем, какой образ будущего России формировался и формируется на Западе и можно ли нас «приручить» и «подчинить».

Безусловно, в истории были весьма редкие периоды иного подхода к России и иных её образов. Так, во Франции рост интереса к России наблюдался в XVIII столетии, в эпоху Просвещения, когда во французском обществе начал формироваться «русский мираж»[187], а щедрые подарки императрицы Екатерины II содействовали формированию позитивного имиджа России, хотя и негативный взгляд, презрительно-высокомерный, как и идея «русской угрозы», формировались тоже просветителями. Потом краткий всплеск «любви» к России наблюдался в 1814–1815 годах, после вступления русских войск в Париж, когда Францию на короткий период охватила «александрома-ния» и мода на всё русское. Очередной всплеск «любви» к России произошёл после поражения Франции в войне с Пруссией 1870–1871 годов. Франция, обескровленная войной, изменила свой взгляд на Россию, стремясь найти в ней защиту от немецкой угрозы. Поражение в войне нанесло удар по негативному восприятию России, и, начиная с этого времени, русофобия, затронувшая самые широкие слои французского общества, в том числе и низы, не только уходит в прошлое, но сменяется чувством прямо противоположным. Политическая обстановка, германские военные угрозы — всё это побуждало Францию искать союзника в лице России, и именно это способствовало трансформации взгляда на нашу страну и росту интереса к ней, что в итоге привело к заключению русско-французского союза[188]. Можно сказать, что «любовь» к России стала обратной стороной ненависти к Германии. Потом были франко-советская «дружба» во времена президентства Шарля де Голля и его заявления о Европе «от Атлантики до Урала». Эта «дружба» была основана, конечно, на строгом расчёте, мудрости де Голля как политика и игре между Западом и Востоком с целью отстаивания национальных интересов Франции.

В Великобритании «приступ любви» к русским случился дважды: на заключительном этапе Наполеоновских войн и в годы действия Антанты в 1904–1917 годах. Американцы же прониклись «любовью» к России в годы Второй мировой войны. Но все это были кратковременные всплески «любви», вызванной обстоятельствами.

Как только Россия становится сильной и начинает активно защищать свои национальные интересы, немедленно поднимается волна обвинений в её адрес в экспансионизме и стремлении к мировому господству[189]. Соответственно, как только Россия ослабевает и становится неконкурентоспособной, русофобия смолкает[190]. Русофобские настроения идут на спад по двум главным причинам: либо мы очень нужны Западу для самосохранения, и тогда реальные или искусственные страхи пропаганды отступают на второй план, либо мы становимся настолько слабыми, что бороться с нами посредством русофобии нет необходимости.

Как справедливо подчёркивает Г. Меттан, многие русофилы относятся к России избирательно и любят в ней только одну какую-то сторону. Кому-то нравится реформаторский дух Петра Великого и просвещённый абсолютизм Екатерины II. Другие ценят искусство и литературу. Кто-то воодушевлён социальным экспериментом. Либо не имеют ничего против России, но выступают против политики президента В. В. Путина[191]. Так, например, известный франко-швейцарский славист Жорж Нива очень любит русскую культуру и литературу, А. И. Солженицына и диссидентов, однако после 24 февраля 2022 года он занял жёсткую антироссийскую позицию[192]. Да и в своих прежних работах Ж. Нива отмечал, что Европа готова включить в общее интеллектуальное наследие лишь лучших представителей русской литературы: «Это наша система. И её неотъемлемой частью были лучшие авторы из России»[193]. То есть, не Россия — часть Европы, а лишь её «лучшие авторы», те, которых отберёт Запад.

Вплоть до кризиса февраля 2022 года Запад делал на Россию ставку в качестве моста между Европой и Азией, стремясь использовать её как посредника. Как отмечала в 2021 году Э. Каррер д’Анкосс, президент Франции Э. Макрон «констатировал необходимость стыковки России и Европы, дабы у последней сохранились шансы вписаться в меняющийся мир. И он пожелал, чтобы за такую стыковку взялась Франция»[194]. В который раз рациональные французы готовы были изменить взгляд на Россию, дабы использовать её в своих интересах или пользоваться ею. По словам постоянного секретаря Французской академии, если Пётр Великий в своё время хотел открыть для своей страны «окно в Европу», то теперь уже Европа видит необходимость открыть «окно в Азию». Как утверждала историк, ближайшие годы должны показать, станут ли франко-российские отношения движущей силой этого «геополитического поворота»[195]. Однако международные отношения являются примером сложных систем, где крайне трудно делать прогнозы. Настал февраль 2022 года, и мир, действительно, вступил в стадию очень крутого «геополитического поворота», но вовсе не такого, о каком предполагала госпожа Каррер д`Анкосс.

Безусловно, не следует полагать, будто Запад един и думает только о России, думает непременно и постоянно, тем более что каждая эпоха и каждое общество воссоздаёт своих Других. Запад живёт своей жизнью, и русская тема возникает и актуализируется по мере обстоятельств, как уже отмечалось, часто кризисных для самого Запада. На страницах этой книги читатель увидит, что проходят столетия, меняются эпохи, но созданный Западом образ России в основе своей остаётся неизменным, а мифы транслируются из поколения в поколение. Однако всегда ли Россия противопоставлялась Европе и Западу? И с какого момента «просвещённые» европейцы начинают смотреть на нашу страну не просто как на Другого, но как на Чужого даже Чуждого?

Глава 2. ОТ ДРЕВНЕЙ РУСИ

К МОСКОВСКОЙ РУСИ: ОТ ДРУГОГО К ЧУЖОМУ

Принятие Русью христианства по восточному образцу и ордынское нашествие как водораздел в восприятии России

Изначально никакого раскола между Русью и Европой (при всей условности применения термина «Европа» к тому времени) не было. Древняя Русь была близка и понятна европейцам, между ней и Европой велась активная торговля, развивались династические связи. Ключевыми факторами изменения восприятия стали принятие Русью христианства по восточному образцу и Великая схизма 1054 года, то есть раскол христианской церкви на Восточную, православную, и Западную, католическую, а потом ордынское нашествие и иго[196].

Именно в раскол церквей и утверждение на Руси христианства по греческому обряду упирается неприятие России Западом. Мы стали Другими, Чужими, «схизматиками», даже нехристианами. И это вопрос принципиальный, ведь в сознании европейских авторов «приверженность схизме» означала не просто несогласие с учением и догматами католической церкви, но своего рода ересь, враждебную христианской вере[197].

Ф.И. Тютчев в «Записке» отмечал, что именно из религиозного фактора проистекают «все спорные вопросы между нами и западной пропагандой; здесь самая сущность наших разногласий»[198]. Как писал Арнольд Тойнби, «русские навлекли на себя враждебное отношение Запада из-за своей упрямой приверженности чуждой цивилизации, и вплоть до самой большевистской революции 1917 года этой русской „варварской отметиной" была Византийская цивилизация восточноправославного христианства»[199]. По справедливому замечанию С. Г. Кара-Мурзы, «одним из первых истоков русофобии было представление о славянах Руси как религиозных отступниках», а духовная связь с Византией считалась причиной «умственной незрелости» русских[200].

Итак, в 988 году Русь принимает христианство по восточному образцу. Это знают все. Но гораздо меньше известен тот факт, что у Руси была возможность выбрать западный вариант христианства: в 961 году к княгине Ольге был направлен Адальберт Магдебургский, ставший первым христианским епископом, побывавшим на Руси. Миссия не увенчалась успехом, и сорвали её два доблестных варяга, Асмуд и Свенельд, воспитатели сына Ольги, Святослава[201]. Если бы миссия удалась, на Руси распространилось бы католичество.

Крещение Руси стало величайшей вехой в истории нашего государства. Как отмечает епископ зеленоградский Савва, «именно Крещение Руси создало нашу страну и наш народ»[202]. С этого времени Русь стала полноправной участницей исторических и культурных процессов в христианском мире. Молодая русская нация начала развиваться как христианская, православная, что и определило её дальнейшую судьбу.

После установления христианства на Руси её внешнеполитические связи упрочились, страна вошла в число великих христианских держав средневекового мира[203]. Свидетельством активных контактов с иноземными державами является история брачных союзов Рюриков времён правления князя Ярослава Мудрого. Сам он был женат на дочери шведского короля Олафа Ингигерде. Второй его сын — Изяслав — женился на принцессе Гертруде, дочери польского короля Мешко II. Очевидно, двое младших сыновей были женаты на германских графинях. Наиболее интересны судьбы дочерей: Анны, Анастасии и Елизаветы. Дочь Ярослава Анастасия вышла замуж за будущего короля Венгрии Андрея I; Елизавета, сначала отказавшая норвежскому князю Гаральду как принцу-изгнаннику, в итоге вышла за него замуж, когда он обрёл королевский трон, а А. К. Толстой об этой романтической истории написал «Песню о Гаральде и Ярославне»[204].

Как отмечает в своей книге по истории русско-французских отношений Э. Каррер д`Анкос, богатство государства Ярослава Мудрого, «могущество, но также щедрость князя, поскольку он открывал двери всем изгнанникам, бежавшим из своих стран, обеспечили ему почётное место среди правителей-современников. Поэтому союз со столь славной семьёй интересовал всех европейских суверенов»[205]. Переговоры о браке Анны Ярославны велись французами ещё с 1048 года: в тот год из Парижа в Киев к Ярославу Мудрому прибыли послы короля Франции Генриха I во главе с епископом Шалонским Роже с просьбой согласиться на брак его дочери с французским королём. Для монарха Франции такой союз был весьма почётен, в то время как Ярослав рассматривал его как не самый престижный и только после долгих раздумий в 1051 году дал согласие на брак: Анна Ярославна стала королевой Франции и вошла в историю как Анна Русская. Именно Анна ввела в королевскую традицию имя «Филипп»[206]. Правда, во Франции Анна Русская уже давно «политкорректно» именуется «Анной Киевской».

Русские князья, активно участвуя в международной жизни, поощряли изучение иностранных языков. Целая плеяда княгинь играла важную роль в политической жизни Европы: на дипломатическом поприще проявили себя великая княгиня Ольга, королева-регентша Франции Анна Ярославна, императрица Священной Римской империи Евпраксия Всеволодовна и другие[207].

20 февраля 1054 года скончался Ярослав Мудрый. В этом же году в христианской церкви произошёл Великий раскол или схизма, хотя расхождение началось гораздо раньше, со времени разделения в IV веке Римской империи на Западную и Восточную. Россия в духовно-религиозном смысле считала себя наследницей Византийской империи, и своё враждебно-презрительное отношение к Византии, Востоку Запад переносит на Русь, а впоследствии и на Россию как её преемницу.

Однако поначалу раскол церквей не повлиял на развитие контактов, более того, его просто не замечали. Реально ситуация начала меняться после Четвёртого крестового похода 1202–1204 годов, когда Константинополь был захвачен католическими крестоносцами и разграблен[208], а Византия как государство перестала существовать более чем на пятьдесят лет. Это событие имело серьёзные последствия для внешнеполитического положения Руси. Папская курия, достигшая, казалось, заветной цели, получила дополнительный козырь в своей пропаганде крестового похода на язычников Прибалтики, Причерноморья и на «схизматиков» Руси[209].

Относительно мирное время для Руси сменилось периодом продуманного наступления на неё на всём протяжении от Балтийского до Чёрного морей, осуществлявшегося под лозунгами крестового похода и направлявшегося папской курией. Главным фактором был немецкий «натиск на Восток», поддержанный государствами Северной Европы[210]. После этого православие приобретает всё более оборонительный характер, поскольку греческий Восток неуклонно утрачивал свои территории и ослабевал, в то время как некогда «варварский» Запад набирал силу и процветал. Поэтому латинский Запад счёл законным применять убеждение и даже насильственные методы, чтобы вернуть православных «раскольников» в единое вселенское лоно[211]. Папская курия участвовала в подготовке наступления на Русь не только с запада, где она содействовала объединению сил немецкого Ордена и Дании, но и с севера, поддерживая организацию крупного наступления Швеции. В 1232 году папа Григорий IX призвал рыцарей Ливонского братства меча идти в Финляндию «защитить насаждение христианской веры против неверных русских». В 1237 году он выступил с призывом организовать крестовый поход. 15 июля 1240 года русское войско Александра Ярославича разбило шведов на Неве при устье Ижоры. Победа русского войска предотвратила потерю берегов Финского залива и полную экономическую блокаду Руси[212]. Однако всего месяц спустя после Невской битвы немецкие крестоносцы, собранные из всех крепостей Ливонии, а также датские рыцари из Ревеля предприняли большой поход на Русь. Этот поход, как и шведский, был подготовлен папской дипломатией. 5 апреля 1242 года в битве на Чудском озере русское войско наголову разбило крестоносцев. Ледовое побоище имело выдающееся значение для всей Руси. Впервые был положен предел «натиску на Восток», который немецкие правители осуществляли на протяжении нескольких столетий[213].

* * *

Итак, одной из главных причин восприятия России как Чужого стала православная вера. Негативное отношение к православию и православным славянам в принципе не изменилось и в последующие столетия, и на страницах этой книги читатель неоднократно столкнётся с резко критическими высказываниями европейских авторов в отношении православия[214].

Подобный взгляд можно встретить и у современных исследователей. Так, уже неоднократно упоминавшийся А. Безансон именно православие считает первой формой компенсации «российской неполноценности» (две другие, по его мнению, это имперское чувство и ложь[215]): «Русская мания величия поистине поразительна, и коренится она исключительно в особенностях религиозного духа. Все путешественники отмечают панический страх, внушаемый русским людям латинским миром, католической культурой. Православная Россия отгораживается от мира так же надёжно, как мусульманская „умма"»[216]. Пётр Великий, по словам Безансона, «разрушил эту ограду и, следуя германскому образцу, насильственно „протестантизировал" и „секуляризовал" православную церковь, однако русское православие окрепло вновь; в XIX веке оно вторично помогло русским компенсировать в воображении собственную неполноценность. Именно оно внушило славянофилам их версию объяснения принципиального различия между Россией и Европой: мы не ниже европейцев, мы просто другие. Все наши мерзости, утверждают Гоголь и Достоевский, хороши хотя бы потому, что носят национальный характер, а коль скоро они носят национальный характер, значит, они проникнуты религией и, следовательно, хороши вдвойне»[217].

М. Малиа, полемизируя с А. Безансоном, с такой позицией совершенно не согласен: «…на чём основывает Безансон своё утверждение о многовековом господстве этой религиозной традиции (которую он, не жалея красок, расписывает едва ли не как дьявольское наваждение)? Если приглядеться повнимательнее, окажется, что для своего анализа он тщательно отбирает отдельные периоды русской истории, действуя в строгом соответствии с классическими стереотипами антирусской публицистики»[218]. «Спору нет, взаимоотношения между восточными и западными церквями часто бывали — и остаются до сих пор — сложными и даже резко враждебными, — продолжает исследователь, — но неужели Ален Безансон в самом деле полагает, что традиционная Россия, чьей единственной идеологией было православие, причинила бы миру большие страдания, чем нацизм и коммунизм вместе взятые?»[219]

Итак, угроза с севера была предотвращена, и произошло это в то самое время, когда полчища Батыя готовились к походу на Киев. Ордынское нашествие отсекло будущие российские земли от Европы на два с половиной столетия. Именно с ордынским нашествием и последующим игом западные авторы, как бы они ни относились к России, связывают причины её инаковости. Отсюда, по их мнению, проистекает «азиатчина» и «восточный деспотизм» русских.

Как отмечает Г. Меттан, «в отношении Византии и средневековой Руси Европа проявила невероятную историческую неблагодарность. Во что бы превратилась Европа, если бы Византия многие века не сдерживала натиск арабов и турок? Что бы с ней стало, если бы монгольские ханы и Золотая Орда не захлебнулись собственной агрессией на русской земле?»[220]

Авторы, пытавшиеся Россию понять, именно в ордынском нашествии видели истоки её драматичной истории и судьбы. Например, Анатоль Леруа-Больё, как уже отмечалось, главным бедствием России считал её национальную историю, прежде всего, ордынское нашествие и иго, безнадёжно изменившие, по его мнению, судьбу России, отбросившие изначально европейское государство за пределы Европы. Монгольское нашествие Леруа-Больё именует катастрофой, которая преобразила ход российской истории, когда к пагубному влиянию климата добавилось губительное влияние истории: «Как и климат, история тоже ожесточает»[221].

В исторической науке вплоть до настоящего времени идут дискуссии по вопросу о последствиях ордынского нашествия и ига для судеб Российского государства и влиянии фактора завоевания на политическую систему России[222]. Однако для европейских путешественников всё было ясно: Русь переняла от Орды азиатские политические порядки и нравы. И в дальнейшем, несмотря на политические перемены, Россия в глазах европейцев так и останется варварской азиатской страной. Для них она будет не Востоком, но Азией, и такой подход сохранится вплоть до настоящего времени. Например, Доминик Ливен, анализируя борьбу Ивана III и Ивана IV с Новгородом, отмечает, что наиболее точным аналогом их политики являются «действия первого императора Китая, который, истребив местные элиты и решительно гомогенизировав завоёванные территории, заложил основы централизованного имперского правления, продолжавшегося тысячу лет»[223]. В то же время исследователь говорит об уникальном положении России «в сравнении как с европейской, так и с азиатской политическими традициями»[224].

Именно ордынским завоеванием европейцы зачастую объясняли не просто инаковость России и русских, но их порочность. Это так называемая историческая аргументация русофобии (вторая — генетическая). Согласно ей, русская «культура тирании и рабства» возникла из сочетания византийского православия и татарского деспотизма. Россия является наследницей Орды, а её победа над игом была обусловлена заимствованием основных свойств диких кочевников, их трансформацией и превращением в основу российской государственности. В результате образ России как Орды стал типичным русофобским штампом[225], достаточно вспомнить фальшивое «Завещание Петра Великого» и его пункты 13 и 14 об азиатских ордах, жаждущих заполонить и уничтожить Европу.

Для европейцев символом такого взгляда на Россию стал собор Василия Блаженного. Например, А. Леруа-Больё именовал его «почти монструозным», гремучей смесью, сочетанием византийского начала и азиатчины[226].

От Ивана III к Ивану IV: Московская Русь и Европа

После освобождения от ордынского ига Европа вторично открывает для себя нашу страну. «Открытие» Московской Руси, или «Московии»[227], как её именовали европейцы, осуществлялось в годы правления Ивана III (1462–1505), великого князя Московского, государя всея Руси. Иван III первым из русских правителей попытался «прорубить окно в Европу» через Балтику и восстановить противоестественно прерванные ордынским игом исторические связи России и Европы, в чём были заинтересованы обе стороны.

Что происходило в это время в Европе? Возросшая турецкая опасность, вынудившая европейцев искать новые торговые пути, следствием чего стала эпоха Великих географических открытий; конец Возрождения и начало Реформации, одним словом — системный кризис, ознаменовавший становление Нового времени. А читатель помнит, что интерес к Другому актуализируется именно в переломные моменты.

Для Руси это время было отмечено успехами централизации, завершением объединения основной территории страны, формированием главных принципов государственности. Московское государство занимало почти всю Восточно-Европейскую равнину и просторы Севера Европы. Москва превращается в центр единого государства. Между Русью и другими странами Европы развиваются тесные экономические, политические и культурные связи. Формирование Русского государства на базе ранее независимых политических образований изменило международную обстановку на востоке Европы[228].

При Василии III (1505–1533) в 1515–1522 годах особенно интенсивно развивались внешнеполитические связи на северо-западном направлении. Титул русского государя — князя всея Руси — был признан рядом держав, в том числе Священной Римской империей. В докончальной грамоте[229], подписанной императором Максимилианом I 4 августа 1514 года, Василий III титуловался «кайзером» (в латинской редакции — «императором», в русской — «царём»). Правда, об этом европейцы попытались забыть[230]. Тогда же между Империей и Русью был заключён союзный договор, по которому стороны обязывались оказывать взаимную помощь в борьбе с Сигизмундом I, королём Польским и великим князем Литовским. Возобновляются и расширяются экономические и культурные контакты со странами Восточной, Центральной и Северной Европы. Русское государство становится притягательным центром и опорой для славянских народов Европы и православного населения Великого княжества Литовского.

Если отечественные исследователи отмечают рост международного престижа Руси и подчёркивают её статус как одной из ведущих держав Европы[231], то западные специалисты обращают внимание на то, что Московская Русь воспринималась европейцами как периферия и отсталое захолустье. Так, по словам Э. Каррер д’Анкосс, Иван III пытался возвратить Россию в Европу, однако «европейцев мало интересовала страна, которая с давних пор была для них terra incognita, а сами русские не решались на сближение с Европой»[232].

Тем более, существовала одна важная проблема: русские для европейцев были схизматиками, и особенно остро это проявилось после падения Константинополя в 1453 году.

Падение Константинополя и концепция «Москва — Третий Рим» как отражение «российского империализма»

Итак, после 1054 года противоречия между двумя ветвями христианства, усиленные начавшимся религиозным брожением в самой Европе и вылившиеся в XV–XVI столетиях в системный кризис, обостряются. Католическая церковь, позиции которой к этому времени в Европе заметно ослабли, стремясь сохранить и укрепить свою власть, пыталась склонить Московскую Русь к заключению унии с Римом. Неприятие Москвой решений Ферраро-Флорентийского собора (1438–1445) и Флорентийской унии привело к тому, что московиты окончательно попали в разряд схизматиков — врагов христианского мира[233]. Как отмечал М. Малиа, когда турки приблизились к Константинополю, а отчаявшиеся греки искали защиты, воссоединившись с Римом на Флорентийском соборе 1439 года, православные оказались в положении просителей и подчинённых[234] . Но и после того, как Москва отреклась от Флорентийской унии, папство и иезуиты не прекратили своих попыток вернуть Россию в лоно единого христианского мира[235]. Тем более, что падение Константинополя 29 мая 1453 года решительно перенесло оплот православия в Москву. Говоря словами А. Тойнби, Московское княжество «застенчиво и без лишнего шума приняло на себя византийское наследие»[236].

Однако все попытки папской власти склонить Россию к принятию унии оказывались неудачными[237]. Более того, при Василии III псковский старец Филофей провозгласил Москву «Третьим Римом», пришедшим на смену двум павшим: Римской империи и Византии. Идея «Третьего Рима» была сформулирована около 1523–1524 годов в Послании Филофея великокняжескому дьяку Михаилу Мунехину. По Филофею, Россия и её столица становятся последним воплощением «неразрушимого», «недвижимого» Ромейского царства, возникшего с появлением христианства и христианской Церкви[238]. Как отмечает Н.В. Синицына, «в „Ромейском царстве" — „Третьем Риме" после потери политической независимости Византией и всеми ранее существовавшими православными царствами их судьбы соединились („снидошася") в России — на метаисторическом уровне»[239].

Идеи, сформулированные старцем Филофеем, являлись свидетельством формирования основ русского национального самосознания. Русское государство, преодолев феодальную раздробленность и освободившись от ордынского ига, утверждало себя в системе международных отношений и в мировой истории. Аналогичным образом и православная церковь определяла своё место среди современных христианских церквей, в истории христианства, утверждая своё право на автокефалию. При этом, как справедливо подчёркивала Н. В. Синицына, обоснование автокефалии соединялось с утверждением статуса Русского государства в качестве царства и царского титула правителя. «Подобно двуглавому орлу, титул был обращён и на Восток, и на Запад, призван был свидетельствовать независимость по отношению к ордынскому царю, равенство в отношениях с западным императором, роль в православном мире царя, единственного сохранившего политическую независимость православного царства»[240].

Однако на Западе эти идеи зачастую использовались в пропагандистских целях для изобличения «империализма» русских, которым приписывалось мессианское стремление «захватить» Европу[241]. Как отмечает Г. Меттан, «это грубая ложь, поскольку попытки Запада обратить русских православных в свою веру начались ещё в XII веке, за триста лет до заявления Филофея»[242]. Более того, подчёркивает исследователь, «Запад искажал слова Филофея, чтобы прикрыть постоянные попытки поляков и шведов завоевать территории Украины и Белоруссии»[243]. Между тем в восприятии русских идеи Филофея лишь подтверждали равенство России с другими государствами и отказ подчиняться сторонней силе, европейской или азиатской[244]. Филофей, говоря о Москве как о «Третьем Риме», вовсе не подразумевал идею могущества Московского государства, а говорил о чистоте и «правильности» учения московского христианства, о единственной церкви, свободной как от латинской, так и от греческой ересей, ибо константинопольский престол тоже впал в заблуждение, объединившись с Римом[245]. Утверждение этой доктрины не означало притязаний на бывшие византийские территории, а являлось, как подчёркивает Д. Ливен, «показателем резко возросшего авторитета и самоуважения как русского государя, так и русского государства наряду с полным отождествлением обоих с делом православия»[246]. Более того, по мнению ряда исследователей, концепция «Москва — Третий Рим» не имела широкого распространения в Московской Руси XVI столетия. Как отмечает А. С. Усачёв, это было обусловлено тем фактором, что «псковский инок был лишь одним из целого ряда писателей, так или иначе оказывавших влияние на формирование идеологии Московского царства». Кроме того, по словам исследователя, свою роль сыграл и «„провинциальный" статус Филофея, не входившего в круг книжников, группировавшихся вокруг московских митрополитов, с которыми было связано происхождение ключевых памятников этого времени — Никоновской летописи, Чина венчания, Степенной книги». Это, как подчёркивает А. С. Усачёв, и определило «маргинальный статус данной мифологемы, которая в крупнейших памятниках историке-политической мысли этой поры не фиксируется»[247]. Она появляется лишь в отдельных источниках конца XVI — середины XVII столетий, а известность концепции «Москва — Третий Рим» связана с историографией XIX–XX веков, на которую значительное влияние оказали геополитические факторы той эпохи[248]. Аналогичного подхода придерживается Н.Ш. Коллманн, подчёркивающая, что формула «Москва — Третий Рим» «почти не имела хождения при дворе и получила некоторое распространение лишь в XVII веке в консервативных кругах»[249]. Однако Москве отныне стали приписывать стремление управлять всем миром и начали воспринимать её в качестве противницы Священной Римской империи.

В ходе Реформации, начавшейся в Европе, это разобщение ещё более усилилось. Протестантизм перенял свойственное Западу недоверие к православию и не попытался преодолеть разрыв, расколовший Европу на две части. Как отмечал М. Малиа, «с момента возрождения российского могущества в XV и XVI веках этот водораздел пролегал не только в умах верующих, но в культурных и политических вопросах»[250].

В это время и вплоть до конца XVII столетия как на западе, так и на востоке Европы люди размышляли о своей цивилизации главным образом в соответствии с религиозными категориями. Различия тогда лежали не в сфере политики, а в области веры. Политическая идентичность была вторична по отношению к религиозной, и жители Московского государства считали себя в первую очередь не «русским народом», а «христианами»[251]. Поэтому в образе Врага со времён ордынского нашествия и ига для русского человека выступали «татары», «басурмане» и «нехристи». Однако европейцами русские воспринимались как Чужие именно по причине их якобы азиатскости и нехристианства, так, как в своё время воспринимались турки.

Именно религиозный фактор стал главной причиной того, что европейцы начинают воспринимать Московскую Русь не просто как Другого, но как Чужого. Так, бельгийский историк и дипломат Стефан Мунд, автор книги «Orbis Russiarum. Генезис и развитие представлений о „русском мире" на Западе в эпоху Возрождения»[252], ставя перед собой вопрос о том, являлся ли «русский мир» частью Европы или же он испытывал на себе серьёзное влияние Азии, делает вывод о том, что русские в качестве наследников Византии и строгих ревнителей православной веры были обречены на то, чтобы быть отвергнутыми Западом[253].

Апогеем стремления католической церкви склонить Россию к унии стала Брестская уния 1596 года[254]. В ходе Реформации католическая церковь потеряла власть над целыми странами (протестантские земли Священной Римской империи, Англия, северная часть Нидерландов, часть кантонов Швейцарии, гугеноты во Франции и др.), поэтому отчаянно стремилась компенсировать это ослабление, поставив под свой контроль западные русские земли. Эта попытка казалась России тем более угрожающей, что параллельно давление на её западную границу оказывалось со стороны Речи Посполитой или Польско-Литовского государства, что привело в итоге к трагедии Смутного времени. Швеция отрезала московское государство от Балтийского моря, на юге Османская империя контролировала береговую линию Чёрного моря, что лишало Россию выхода к морю (оставался лишь арктический маршрут через Архангельск). Таким образом, три соседа Руси, исходя из целого комплекса геополитических и религиозных мотивов, пытались изолировать её от развитых частей Европы и таким образом препятствовать её усилению. Именно в такой ситуации острой напряжённости между внешним миром и Россией формировался её негативный западный образ. При этом в Европе полагали, что Русь, совершив религиозный раскол, унаследовала от своих бывших татарских владык рабский политический деспотизм, к которому присоединились дикость и нищета древних скифов — сочетание качеств, которыми западный христианский мир обозначал принадлежность к Азии[255].

Но вернёмся к делам внутренним. 16 января 1547 года произошло венчание на царство великого князя и государя всея Руси Ивана Васильевича, Ивана IV. Молчаливый и неофициальный, но совершенно единодушный заговор против признания нового царя — такова была позиция всех западных соседей Руси.

Как отмечает Д. Ливен, «когда и Византия, и Золотая Орда исчезли, Москва была готова заполнить вакуум власти, оставшийся после кончины Золотой Орды, и стала лидером всего православного мира. Принимая царский титул, русский правитель закреплял за собой то высокое положение, которое прежде в русском сознании ассоциировалось только с византийским монархом, с великим ханом <…> За сто лет, предшествовавших 1550 году, Москва сильно выросла прежде всего в своих собственных глазах, её амбиции, идеология и представление о своей роли в мире существенно изменились»[256]. Поэтому нового царя и не спешили поздравить его «братья», занимавшие престолы других государств Европы. Ведь признание нового титула российского государя означало его официальный допуск в узкий круг европейских монархов[257].

Чем был обусловлен интерес к Московской Руси?

Итак, интерес к Московской Руси усиливается в непростые времена для самой Европы[258]. Пристальное внимание европейских публицистов к Московскому государству объясняется не столько самим фактом образования на Востоке Европы огромного могущественного государства, сколько его предполагаемыми несметными ресурсами, а также жизненной заинтересованностью в поисках силы, которая помогла бы справиться с испытаниями, поставившими под вопрос само существование европейской цивилизации[259].

Одной из главных причин, побудивших Европу повернуться к Руси, стала угроза османских завоеваний. В 1354 году османы вышли на европейский берег Дарданелл, а с 1365 года их временная столица располагалась уже в европейском городе Адрианополе.

Несмотря на то, что жители Московской Руси были для европейцев «схизматиками», они успешно воевали с мусульманскими странами, значит, могли быть полезными для совместной борьбы и создания антимусульманской лиги. Как отмечал Дитер Гро, «христианско-универсалистская идея вновь обрела достаточную силу, чтобы Рим мог попытаться использовать Россию для реализации идеи религиозно-политического крестового похода на Турцию»[260].

В 1486 году к Ивану III прибыл посол Священной Римской империи Габсбургов Николай Поппель. Первое посольство оказалось неудачным, но спустя два года переговоры возобновились. Его цель заключалась в выяснении возможности заключения союза с Московской Русью против турок и татар. Кроме того, император Фридрих III предлагал династический брак: выдать дочь Ивана Васильевича замуж за своего племянника. Самому Ивану III был обещан королевский титул, которым его должен был увенчать римский папа. Однако московский князь, благожелательно отнёсшийся к политическому союзу с империей, не пожелал принимать никакого чужеземного титула, видя в нем ущемление только что обретённой независимости Руси. Более того, себя московский князь почитал уже государем от Бога, равновеликим любому иному земному владыке, не исключая императора[261]. Московские государи, видевшие себя преемниками византийских императоров и единственными хранителями православия, требовали от Запада лишь признания соответствующего достоинства своей власти, но не её пожалования[262].

В теоретическом плане идеи союза с московитами-схизматиками нашли наиболее полное выражение в трудах Томмазо Кампанеллы и Жана Бодена, которые практически перестали различать духовное и политическое наполнение христианства. По их мнению, Россию на правах союзника в борьбе против турок было необходимо включить в христианский мир, несмотря на её конфессиональные особенности[263].

Другой важнейшей причиной интереса к России стало распространение идей Реформации в Европе, когда на Московскую Русь стали смотреть как на последний оплот подлинного христианства, связывая с ней надежды на обновление и расширение католического мира. Существовала и политическая сторона религиозного вопроса: Габсбурги стремились привлечь варваров-московитов в союзники для борьбы с проримским польско-литовским государством[264].

Интерес к Московской Руси ещё более возрастал в связи с изменением географии маршрутов торговых морских путей в эпоху Великих географических открытий: через Русь можно было достичь рынков отдельных стран[265].

Вопрос освоения новых земель являлся ключевым для Священной Римской империи, не принимавшей участия в Великих географических открытиях. Продвижение на Восток стало для неё важнейшей колониальной задачей, озаряемой светом высокой миссионерской цели — обратить московитов в истинную католическую веру[266]. При этом «открытие» русских никогда не рассматривалось наравне с «открытием», например, обеих Индий. Это, по словам И. Нойманна, указывает на тот факт, что «европейские представления о России демонстрируют выраженную склонность трактовать русских как лиминарный (пограничный) случай европейской идентичности»[267].

Помимо конкретно-исторических факторов интереса к Московской Руси были и другие обстоятельства, связанные со стремлением человека эпохи Возрождения раздвинуть границы привычного мира. Первые европейские описания нашей страны были инспирированы в том числе общим духом времени с его интересом к далёким и ранее неизвестным землям.

Открытие Московской Руси европейцами выразилось в появлении в конце XV — начале XVI веков целой серии сочинений, посвящённых её описанию. Русь открывали путешественники, купцы и дипломаты. Однако не меньшую роль играли учёные — европейские географы, историки и теологи, никогда не бывавшие на Руси, но составившие её первые описания и карты[268]. Это тоже весьма характерная деталь: бытовало мнение, что лучше знали те или иные страны вовсе не те, кто там побывал, а те, кто ими больше интересовался[269]. Такие «воображаемые путешествия» стали популярными и в дальнейшем, а многие работы о России создавались в кабинетах европейских столиц.

Для сочинений ренессансных мыслителей характерна одна отличительная черта, которую перенимают авторы последующих столетий: не просто «стенографическая» передача услышанных рассказов о таинственной Московии, но их критический анализ, привлечение работ как недавних предшественников, так и древних авторов[270]. Однако даже прибегая к критическому анализу, европейцы воспринимали «диковинные московские нравы» через призму собственных представлений и предрассудков, в том числе религиозных. Отсюда, как отмечает Г. Меттан, проистекает «непонимание и резкое неприятие обычаев „варваров", живущих под „тиранией" князей»[271].

Модели открытия Другого

Несмотря на то, что в историографии знакомство европейцев с Московской Русью именуется «открытием», это «открытие» осуществлялось в соответствии с уже выработанными моделями восприятия Другого. Как справедливо утверждает А. В. Чудинов, «сталкиваясь в своей жизни с чем-то необычным, человек неизбежно пытается сопоставить этот новый опыт с уже пережитым ранее, сравнить с тем, что хорошо знает, вписать в привычную для себя систему координат. Так же происходит и с массовым сознанием: оно тоже стремится адаптировать всякий новый феномен к уже имеющемуся коллективному историческому опыту, хранилищем которого служит историческая память»[272].

В результате авторы воспринимали незнакомый мир через призму традиций и заранее заданных идеологических и мировоззренческих установок[273]. Получаемую информацию они приспосабливали к привычным для них самих и их читателей реалиям и представлениям, встраивали их в иную и понятную им систему отношений, поэтому описанное ими лишь внешне напоминало ту или иную сторону русской действительности[274]. Кроме того, идентификация Западом Руси была обусловлена не столько сведениями, собранными в ней, сколько собственной европейской дискурсивной практикой. Этот процесс отвечал внутренним европейским задачам, и «открытие» России должно было содействовать их решению[275].

Первой моделью восприятия России стало представление Европой образа Востока. Как отмечал Э. Саид, «Восток (Orient) — это почти всецело европейское изобретение»[276]. Если «Запад» — это самоназвание, то «Восток» и «Азия» — это имена, которые Запад дал иным народам и землям, которые сами себя называли иначе[277]. Поэтому «Восток», как и «Запад», в данном случае является понятием не географическим, а культурным, основанным, по словам Э. Саида, на «неискоренимом разделении западного превосходства и восточной неполноценности»[278]. Как отмечал исследователь, именно «Восток помог Европе[279] (или Западу) определить по принципу контраста свой собственный образ, идею, личность, опыт»[280]. Более того, по его убеждению, «европейская культура выиграла в силе и идентичности за счёт того, что противопоставляла себя Востоку как своего рода суррогатному и даже тайному „Я"»[281].

Главным Другим для европейской системы государств на протяжении долгой истории была Османская империя как ключевой элемент оппозиции «Запад-Восток». В XIV–XV веках Европа всё больше ощущала турецкую опасность. Это приводило к росту ксенофобии на Западе в отношении Востока, который начал рассматриваться как принципиальный враг «христианского мира», источник физической угрозы[282]. Турецкую угрозу изображали в апокалиптических тонах как последнюю атаку ислама на христианство, потому миссия Запада заключалась в том, чтобы овладеть Востоком и его исправить. Это однако не мешало европейским государям заключать союзы с султаном против своих соперников[283].

Второй моделью восприятия Московской Руси стало свойственное европейскому средневековому сознанию осмысление чужого мира «по аналогии», то есть посредством сравнения с каноническими образами и понятиями, зафиксированными в Священном Писании, трудах теологов, с событиями древней и церковной истории[284], а также со своими собственными порядками и устоями.

Третьей моделью стало восприятие неевропейского мира через колониальную оптику, а также в контексте идеи христианского миссионерства, что было свойственно эпохе Великих географических открытий. Запад представлял любой нехристианский мир в соответствии со стадиальным мышлением, то есть как мир недоразвитый, отстающий, находящийся на той стадии, через которую Европа уже прошла. Поэтому любая «младшая цивилизация» при столкновении со «старшей», европейской, непременно должна у неё учиться. В результате колониализм в отношении Руси очень рано проявился в синдроме «культурного наставника»[285]. По словам Э. Саида, сама идея европейской идентичности формировалась как «идея превосходства над всеми другими не-европейскими народами и культурами», а «ориентализм всегда зависел в своей стратегии от этого гибкого позиционального превосходства»[286]. В соответствии с таким подходом иные по культуре народы воспринимались как недоразвитые, задержавшиеся в своём развитии, поэтому им были нужны христианская миссия и просвещение, ускоренное ученичество. Предполагалось, что именно этого желает любой народ. Если же он упорствует в своём невежестве, то переходит в разряд врагов христианского мира[287].

Поэтому контактировать с таким миром нужно было как с принципиально чуждым, враждебным и невосприимчивым к культурному влиянию, который следовало тем или иным способом колонизировать или обезопасить, сделать вассалом или союзником. Именно такой взгляд на неевропейский мир распространился на Московскую Русь, и на протяжении последующих столетий Россия представлялась зачастую как молодое государство, которое либо совершенно не способно воспринимать достижения европейской цивилизации, либо способно исключительно копировать их внешнюю сторону, не понимая сути и оставаясь варварской страной[288]. Например, Д. Ливен в своей книге об империях отмечает, что Российская империя «оставалась периферийным и отсталым в экономическом и политическом отношении государством, больше похожим на некоторые британские небелые колонии, чем на саму Британию»[289]. Об этом же пишет А. Безансон, подчёркивая, что во многих отношениях Россия отставала от Европы «не на пятьдесят, а на целую тысячу лет, если не больше»[290].

Итак, в результате контактов с Востоком, исламским миром и Новым Светом у европейцев к началу эпохи Возрождения сформировались определённые модели восприятия иного мира. Этот мир, полностью противоположный базовым принципам европейской цивилизации, представлялся как «антикультура», «антимир», средоточие греха, порока и прочих «антиценностей» христианского мира[291]. Именно такой подход был применён к Московской Руси.

Поскольку Европа «открывала» для себя Русь, основываясь на собственном опыте и потребностях, а не на объективном образе Другого, это «открытие» стало прежде всего сочинением Европой самой себя, поиском своей собственной историко-культурной идентичности.

Эволюция взгляда на Московскую Русь: от попыток понять и включить в «европейский мир» до формирования образа Чужого

Взгляд на Московскую Русь как на Чужого сформировался не сразу. Её восприятие не было статичным и прошло через ряд стадий. А. И. Филюшкин выделяет следующие этапы этого восприятия: познание, попытка вписать в аналоговый контекст (конец XV — середина XVI веков); готовность включить в европейский мир (первая треть XVI века); осознание того факта, что московиты — «существенно другие», их отторжение и однозначное определение Московии как неевропейского государства[292].

Открытие Европой Руси в конце XV века, как уже отмечалось, было открытием Европой самой себя, способом самопознания[293] . Рассказы писателей-гуманистов о далёкой Московии должны были быть полезными и назидательными для европейцев, поэтому нравы и образ жизни отдалённых народов зачастую идеализировались и противопоставлялись порокам и настроениям европейского общества[294]. Авторы, рассказывавшие о Московской Руси, описывали не реальные нравы её жителей, а в первую очередь те устои, которые хотели бы видеть у самих себя, поэтому создавали утопические проекты, подобные «Утопии» Т. Мора или «Городу Солнца» Т. Кампанеллы, а сам облик Московской Руси создавался по принципу Зазеркалья, где всё наоборот. Такой подход будет воспринят и в последующие эпохи.

Описание Московской Руси у авторов первой половины XVI века отражает целый ряд западных стереотипов, характерных для изображения «другого» мира. Это мир закрытый: туда невозможно попасть без дозволения русских; это мир сильной государственной власти и безоговорочного ей подчинения; это мир людей, сохранивших первобытную чистоту и простоту нравов[295].

В то же время особой чёткости в понимании московитов не было. Например, Энеа Сильвио Пикколомини, занявший в середине XV века папский престол под именем Пия II и написавший первую книгу, в которой встречается слово «Европа», считал русских европейцами, поскольку они исповедуют христианство[296]. Сама же Европа понималась им как географическая территория христианского единства, противостоящего Османской империи. Но уже в начале XVI века Франсуа Рабле относил русских к неверующим и перечислял в одном ряду «московитов, индийцев, персов и троглодитов»[297].

Антонио Поссевино (1533–1611), папский легат в Восточной Европе, побывавший в Московской Руси с миссией в 1581–1582 годах в качестве секретаря генерала Ордена Иисуса и ставший первым иезуитом, оказавшимся в нашей стране, в своих сочинениях отмечал, что, «хотя купцы других стран приплывают и приезжают в Московию, однако никто из московитов обычно не ездит в другие страны, если его не пошлют»[299]. Послам «предоставляется обширное помещение, оно огорожено со всех сторон таким высоким забором, что оттуда невозможно ни увидеть каких-нибудь домов, ни вообще с кем-нибудь разговаривать, ни даже вывести коней на водопой»[300]. Что касается князя, то «он хочет быть полновластным господином имущества, тела, души и даже как бы мыслей подданных»[298].

Аналогичный взгляд на Московскую Русь как на закрытое государство присущ и современной западной историографии. Как отмечает Э. Каррер д`Анкосс, русские правители не разрешали своим подданным выезжать за границу и не побуждали иностранных торговцев приезжать в Россию. По мнению историка, именно «неосведомлённость европейцев и недоверие русских стали причинами, по которым встреча России и Европы тогда не состоялась»[301].

Сомнения у современников-европейцев вызывали два момента: незнание русскими в силу низкой образованности Священного Писания и, как следствие этого, «еретические» учения и практики[302]. Тот же Поссевино отмечал, что в Московии нет ни одной коллегии или академии[303].

Главным желанием западных «наставников» в это время было навязать унию Московской Руси. Европейские политики и мыслители были убеждены, что, пренебрегая истинной верой, Русь могла повторить путь монголов. Монголы отказались от христианства, приняли ислам и стали врагами Европы[304].

Именно по причине упорного нежелания Московской Руси принять унию и присоединиться к католическому миру в середине XVI века восхищение русскими сменилось резким охлаждением. Это вызвало переход к следующей стадии восприятия России: осознанию того, что московиты — «существенно другие» и «чужие». Произошла трансформация колониальной оптики: оказалось, что Россия значительно отличалась от Нового Света[305].

Московская Русь, победительница Орды, ощущала себя преодолевшей владычество ханов и достигшей собственной мощи и величия через унижение и порабощение, однако европейцы расценивали победы над Ордой и татарскими ханствами иначе. Россия, по их мнению, заняла их место, стала преемницей татарской политической культуры. А от связи московитов и татар было недалеко до их сближения с грозой Европы — турками. Поэтому Московия на европейской ментальной карте мира всё определённее оказывалась в азиатском контексте[306].

Тем более, что попытки вовлечь Русь в антитурецкую лигу, предпринимавшиеся на протяжении всего XVI века, окончились неудачей, и только в 1686 году Россия присоединилась к «Священной лиге»[307]. Именно после того, как не удалось добиться совместных действий с Россий против Османской империи, модель восприятия Востока переносится на Россию и подобно схеме «Европа — Восток» начинает работать схема «Европа — Россия».

Место «турка» как значимого Другого занимает в европейском сознании русский, а восприятие православия как «испорченного варианта» христианства становится тождественным восприятию ислама как вторичного варианта арианской ереси[308].

В результате со второй половины XVI века русских начинают отождествлять с османами, то есть с врагами, а Московская Русь всё больше начинает восприниматься не по аналогии со странами, ставшими известными в эпоху Великих географических открытий, а как историческая преемница татар. Как отмечает А. Бе-зансон, «Россия выпадает из ряда „цивилизованных" или хотя бы „приобщаемых к цивилизации" стран. Русские в этом не виноваты: слишком сильно их страна была удалена от центров цивилизации»[309].

В результате потенциально европейскую страну теперь относили к «антимиру». Пример истории Московской Руси демонстрировал, что такое неевропейское поведение, чему нельзя следовать европейцам. Сущность своего, то есть христианского мира, европейские авторы раскрывали через описание неевропейских, отрицательных качеств у своих соседей и антагонистов — прежде всего турок; а со второй половины XVI века — и московитов. Этот культурный механизм оказался настолько эффективным и востребованным Европой, что активно применялся и в дальнейшем[310].

По мнению Стефана Мунда, человек латинской культуры, воспитанный в традициях гуманистического образования, попадая на Русь, поражался отсутствию учебных заведений, незнанию древних языков, невоспитанности и пренебрежению к гражданским установлениям, могуществу дикой природы, покорение которой давалось огромным трудом. Поэтому московиты чаще всего изображались европейскими авторами в малопривлекательных образах пьяниц, невежд, варваров, плутов, людей низких, подлых, подверженных суевериям, с царем-тираном, с богатой и непросвещённой церковью[311].

Вопрос о статусе русских как христиан осложнялся также наличием тесных связей, поддерживаемых Московской Русью с нехристианскими народами. В результате представления о России зачастую смешивались с представлениями о мусульманских обществах[312]. Как отмечает И. Нойманн, «именование русских „скифами", „татарами", „калмыками" и т. п. выступает как элемент европейских представлений об „азиатской" или „варварской" России в этот ранний период». Поскольку считалось, что Геродотовы скифы — это «народ, находящийся на границе Азии и Европы, именование русских „скифами" отражало эту амбивалентность, остававшуюся частью европейских представлений о России вплоть до XX века»[313].

Итак, и Московская Русь, и Османская империя воспринимались в качестве «врагов христианства». Именно такой взгляд на Россию стал преобладающим по мере развития реформационных идей в Европе и по причине нежелания московских властей принять унию. Полный провал этих начинаний обусловил утверждение образа России как экзистенциально чуждой и враждебной Западу страны, в отношении которой возможна только стратегия подчинения[314].

Конечно, не во всех произведениях европейских авторов русские описывались только в негативном ключе. Например, Павел Йовий, блестящий латинист и гуманист, на страницах своего трактата, опубликованного в 1525 году под названием «Книга о посольстве Василия, великого князя Московского, к папе Клименту VII», создал разносторонний и весьма привлекательный образ Московской Руси[315]. И всё же, как справедливо отмечает С. Мунд, авторы предпочитали умалчивать обо всём, что могло преподнести жизнь московитов с выгодной стороны, поскольку полагалось обращать внимание на всё экзотичное, необычное, что a priori ожидали от народа, воспринимаемого варварским. Как отмечает О.Ф. Кудрявцев, речь идёт о чем-то большем, нежели об «идеологическом заказе». Дело заключается в «коренном различии во всей системе основополагающих духовных ценностей и принципов гражданского устроения, делающим невозможным адекватное восприятие одной цивилизации другой, т. е. России Западом»[316].

Европейцы изображали все явления русской жизни преломлёнными через «западную оптику». Нравы и свойства национального характера преподносились так, чтобы подчеркнуть недостатки, а не показать достоинства. Поэтому такой взгляд был весьма предвзятым, что необходимо учитывать при анализе сочинений иностранцев о Московской Руси. Помимо того, европейские авторы допускали невольные искажения, вызванные стремлением сделать понятнее читателю чужой мир, сближая его с реалиями именно европейской жизни, прибегая для этого к известным и знаковым деталям, чтобы объяснить неизвестное. В итоге создавалась картина, доступная западному восприятию, но искажённо, порой совершенно превратно трактующая русскую действительность[317].

Указанный подход будет практиковаться и в последующие эпохи: постоянно сравнивать Россию с Западом, делать акцент на отличительных чертах, преувеличивать различия и, не находя общего, воспринимать инаковость не как нечто другое, а как чуждое и свидетельствующее о низшей стадии развития; смотреть на Россию через презрительно-высокомерную оптику[318].

Кроме того, при анализе восприятия европейцами русских надо учитывать важный психологический момент: когда европейские купцы прибывали в далёкую Московию, они буквально столбенели от удивления — жители этой страны внешне были такими же, как они сами, но порядки были совершенно иными. Как отмечает Г. Меттан, это мнимое сходство России с Западом является одной из ловушек в её восприятии[319]. Это весьма существенный аспект, на который следует обращать внимание при анализе восприятия России и русских иностранцами, в том числе и в последующие столетия: вся беда заключается в том, что мы на них слишком похожи. Если бы мы были другими, то они бы не ожидали, что мы будем себя вести так, как они.

Безусловно, не вся имеющая западное происхождение информация о России была полностью ложной, поскольку дать точные сведения об описываемом предмете для многих авторов было делом чести. Поэтому они проверяли и перепроверяли информацию, стремились увидеть описываемое своими глазами или, по крайней мере, опираться на заслуживающих доверия свидетелей[320]. Но как бы ни старались европейцы создать объективный образ Руси, всё заканчивалось неудачей из-за поверхностного знакомства со страной и её обитателями. Тому было много причин: языковой барьер, подозрительность жителей и обычаи их гостеприимства, предрассудки самих путешественников, а также их несомненное чувство превосходства по отношению к принимающей их стране и непонимание того, что воспринималось ими как чужое. В итоге получившийся образ основывался исключительно на неполном, частичном видении предмета[321], и так будет и в последующие столетия. Иностранные путешественники находились в России, как правило, очень непродолжительное время, посещали только несколько городов, общались в основном со столичной элитой, по-русски не говорили, то есть, окинув нашу страну «взглядом из кареты», очень поверхностным и неглубоким, избирательным, делали обобщающие выводы о государстве и его жителях. И их выводы зачастую мало чем отличались от взглядов ренессансных путешественников.

Сигизмунд Герберштейн как систематизатор мифов о деспотичной азиатской России

В конце XV — первой половине XVI веков появилось большое количество путевых дневников. Однако самой известной книгой о нашей стране стали «Записки о Московии» австрийского дипломата Сигизмунда Герберштейна (1486–1566), создававшиеся им во время поездок в Московскую Русь, где Герберштейн побывал дважды: в качестве посла императора Максимилиана в 1517 году и австрийского эрцгерцога Фердинанда в 1526 году, однако его книга увидела свет лишь в 1549 году[322].

И.И. Иванов в журнале «Артист» писал о Герберштейне так: «Этот Герберштейн — исторический родоначальник европейских сказочников о нашем отечестве. Русь до такой степени счастлива на подобные мифы, что сам Герберштейн в руках других сочинителей превращается в мифическое лицо»[323]. Действительно, иностранцам всегда нравились сказки о России, особенно страшные, но Герберштейн не стоял у истоков этих «сказок», как и не был первооткрывателем Московской Руси. Он опирался на труды своих современников и предшественников, и, более того, на глубоко укоренившуюся в сознании европейцев традицию восприятия, корнями уходящую в античность[324].

В соответствии с античной традицией авторы эпохи Возрождения рассматривали Русь не как Восток, а как Север, приписывая её жителям те свойства природы и черты характера, которые, по убеждению античных и средневековых философов, должны быть присущи северянам, воспитанным в нечеловеческих условиях сурового климата и испытывавшим пагубное влияние небесных светил[325].

Со времён античности Другое в европейской культуре традиционно представлялось враждебным и угрожающим, являя собой антипод цивилизации, то есть варварство[326]. Земли, на которых раскинулась Русь, воспринимались как север, а их население — как варвары, чуждые добрым нравам и правильному гражданскому устройству[327]. Образ варваров, живущих на периферии античного мира (для греческих авторов это была прежде всего Скифия, для римлян — северные районы Европы, Барбарикум), вошёл в европейскую традицию весьма рано и стал значимым Другим для построения идентичности европейцев[328].

К античности восходит и взгляд, сформулированный Аристотелем, указывавшим на несовместимость деспотизма со свободолюбивым характером греков и, напротив, на соответствие этой формы правления характеру варварских народов, прежде всего враждебных персов, якобы имевших врождённую склонность к подчинению. Аристотель считал деспотизм, в отличие оттирании, исключительно восточным феноменом[329].

Как справедливо отмечает О.Ф. Кудрявцев, «северная локализация» имела целый ряд обязательных коннотаций и подразумевала соответствующие географической зоне и предсказуемые черты морального облика народа и его общественного быта. Поэтому русские как северяне по определению не могли не быть варварами. Герберштейн изображал их таковыми и «никогда не забывал, с кем имеет дело, даже если его русские знакомые были людьми, заслуживающими уважения и симпатии»[330]. Более того, подчёркивает исследователь, «этим стереотипам Герберштейн дал новую жизнь, очень выразительно иллюстрируя их умело подобранными или сочинёнными картинами русской действительности, которые он развернул и прокомментировал на страницах своего труда»[331].

По словам О.Ф. Кудрявцева, на страницах «Записок о Московии» Герберштейн «обобщил уже достаточно богатый опыт исследования и изображения русского мира, сделав его черты более живыми и наглядными…»[332] Однако необходимо учитывать, что в подобном пренебрежительном тоне описывались не только московиты. Например, аналогично изображали жителей немецких городов и земель итальянцы, относя их к «варварам»[333].

Несмотря на то, что о Восточной Европе и Руси много писали и до Герберштейна[334], именно его книга заложила традицию восприятия России как азиатского деспотичного государства[335]. Характерно, что ряд трудов появляется в одно время с книгой Герберштей-на: в середине 1520-х годов вышли трактаты о Московии Павла Йовия, Иоганна Фабри и Альберта Кампенского. Однако, как справедливо отмечает О.Ф. Кудрявцев, «единство предмета повествования отнюдь не обусловило складывание тождественных или даже близких по своей сути образов России»[336]. И всё то, что вызывало восхищение и даже зависть у упомянутых выше авторов, Герберштейном было «показано с такой стороны, которая у европейского читателя воодушевления вызвать не могла»[337]. При этом австрийский дипломат не всегда противоречил своим предшественникам в указании на факт или явление московитской жизни, хотя у него всё это получало иное освещение и служило поводом для прямо противоположных выводов[338].

Но откуда тогда такая разница в восприятии одного и того же? Здесь необходимо понимать мотивы действий Герберштей-на. Какова была его цель как дипломата? Склонить Москву к участию в совместных антитурецких действиях, для чего требовалось в том числе примирить её с Литвой, но обе посольские миссии не увенчались успехом. В «Записках» Герберштейн попытался обосновать фактический провал своих миссий свойствами самих московитов и невозможностью союзных отношений с ними[339]. Делая ставку на союз с Польско-Литовским государством, он должен был показать в неприглядном свете страну, враждебную этому государству[340].

Поэтому если в сочинениях Альберта Кампенского, Иоганна Фабри и Павла Йовия была предпринята попытка диалога цивилизаций, то на страницах книги Герберштейна отношения двух разных миров представлены гораздо более напряжёнными. Всё в России, по Герберштейну, было отмечено печатью неполноценности, не только её политическое и общественное устройство, религия и мораль, но и сами жители[341].

При этом надо понимать, что Герберштейн был человеком образованным, до поездки в Россию видел едва ли не всю Европу, был прекрасным знатоком истории, читал на языках славянских народов и говорил по-русски, однако на страницах своих «Записок о Московии» он создал образ ужасной фантастической страны, вовсе не похожей на Русь реальную. Русский историк И. И. Иванов задаётся резонными, хотя и риторическими вопросами: «Но почему же Герберштейн, перечитывая русские летописи, всё-таки не вычитал основных фактов нашей истории? Почему он точно не знает, когда началась русская земля, а о монгольском иге рассказывает прямо небылицы? <…> Вы знаете, что в Киеве в XVI веке не было ни одной целомудренной девочки старше семи лет? Вы знаете, что во всём Московском государстве нет другой дичи кроме зайцев, никаких ягод и плодов кроме орехов <…> А то, что русские преисполнены продажности, хитрости, клятвопреступлений, разврата, пьянства, нечего и говорить. Удивительно, как послы целыми уехали из этого разбойничьего становища и ещё в другой раз навестили его!»[342]

«Записки о Московии» стали очень популярными, во второй половине XVI века публиковались в среднем раз в два года, всего же известно двадцать два издания. Благодаря авторитету автора и многочисленным переизданиям именно эта книга коренным образом изменила европейскую точку зрения на Московскую Русь и положила начало расхожему мнению о «русской тирании». Герберштейн одним из первых оспорил мнение, что «Московия» является частью Европы и предложил относить её к Азии: «Если провести прямую линию от устья Танаиса (Дона — Н.Т.) к его истокам, то окажется, что Москва расположена в Азии, а не в Европе»[343]. Статус «азиатов» позволил соединить «русскую» и «ту-редкую» опасности и объединить эти народы в едином образе врага Европы. По утверждению дипломата, за раскол церкви русские ненавидят католиков «более, чем даже магометан»[344].

Под пером Герберштейна вместо «подлинных христианских государей» русские правители предстали перед западным читателем средоточием всех человеческих пороков, настоящими «антиправителями». Деспотичность власти, бесправие и всеобщее рабство подданных, псевдобожественность власти[345] как апофеоза всеобщей лжи, — таковы характеристики Герберштейна. По его словам, никто из государей не мог сравниться по полноте власти с московским князем: «Властью, которую он имеет над своими подданными, он далеко превосходит всех монархов целого мира. <…> Всех одинаково гнетёт он жестоким рабством»[346]. При этом деспотическая власть носит всеохватывающий характер: «Свою власть он применяет к духовным так же, как и к мирянам, распоряжаясь беспрепятственно по своей воле жизнью и имуществом каждого из советников, которые есть у него; ни один не является столь значительным, чтобы осмелиться разногласить с ним или дать ему отпор в каком-нибудь деле»[347]. В конце того же века А. Поссевино писал: «Великий князь всё держит в своих руках: города, крепости, сёла, дома, поместья, леса, озёра, реки, честь и достоинство <…> никто не может сказать, что ему что-либо принадлежит <…> каждый зависит от воли князя»[348].

Народ же проявляет рабскую покорность такой власти, и Гер-берштейн размышляет о причинах этого явления: «Трудно понять, то ли народ по своей грубости нуждается в государе-тиране, то ли от тирании государя сам народ становится грубым, бесчувственным и жестоким»[349]. По словам О.Ф. Кудрявцева, Герберштейн здесь лукавит, и у него есть ответ на поставленный вопрос: народ, предпочитающий рабство свободе, нуждается в жестоком гнёте и обречён на тиранию[350]. Герберштейн, по сути, проводит мысль о том, что рабство — это качество, имманентно присущее русским: «Этот народ находит больше удовольствия в рабстве, чем в свободе. Ведь по большей части господа перед смертью отпускают иных своих рабов на волю, но эти последние тотчас отдают себя за деньги в рабство другим господам»[351]. Как отмечает О.Ф. Кудрявцев, Герберштейн был первым, кто устанавливал связь типа власти российского правителя с присущими его народу чертами[352]. Например, даже хлеб в форме калача он описывал как символ зависимости: «Кроме того, хлебы, имеющие вид лошадиного хомута, знаменуют, по моему мнению, для всех, их вкушающих, тяжкое иго и вечное рабство»[353].

При этом, по справедливому замечанию О. Ф. Кудрявцева, «изобразив и ославив порядки Российского государства как тиранические, Герберштейн не только выставил его в дурном свете, но и подводил к мысли о его политико-правовой ущербности, нелегитимности», поскольку в представлениях образованных европейцев тиранией считалось не самовластье как таковое, а правление, переходившее в полный произвол, попирающее все человеческие законы и божественные установления[354].

По словам Г. Меттана, ни один из авторов, писавших о России, не смог избежать концептуального парадокса: власть является тиранией, если только царь порабощает своих подданных силой, а не в результате их добровольного подчинения. Между тем, отмечает швейцарский исследователь, в России, похоже, именно так и происходило. Поэтому была высказана идея, что русские — варвары, рождённые рабами, и поэтому обречены на деспотизм в силу своей природы. Как замечает Г. Меттан, «по современным меркам, такое объяснение является расистским или, по меньшей мере, равносильно грубому культурному предубеждению»[355].

Однако утверждение о том, что русские — это варвары, рождённые рабами, не является единственным объяснением рабства. Согласно второй версии, рабство подданных — следствие деспотичной власти и страха перед ней. А. Поссевино об этом размышляет так: «Могло бы показаться, что этот народ скорее рождён для рабства, чем сделался таким, если бы большая часть их не познала порабощения и не знала, что их дети и всё, что они имеют, будет убито и уничтожено, если они перебегут куда-нибудь. Привыкнув с детства к такому образу жизни, они как бы изменили свою природу и стали в высшей степени превозносить все эти качества своего князя и утверждать, что они сами живут и благоденствуют, если живёт и благоденствует князь»[356].

Что касается отсутствия свободы у русских, на чём всегда настаивали и будут настаивать иностранные авторы, то на Западе со времён гуманистов под влиянием протестантизма принято считать свободу средством достижения совершенства, спасения души (в светском понимании — социальной справедливости). Для этого Бог и дал свободу человеку. Г. Меттан подчёркивает: «Для русских же — свобода — капризная и норовистая стихия, которая стоит на пути человека к спасению и развращает его. Вот почему Бог наделил свободой не простых людей, а князя, который должен обеспечить им мир». При этом свобода дана князю на определённых условиях, и он не может использовать её только в своих интересах, иначе подданные справедливо взбунтуются. Таким образом, воля князя для русских — это воля Бога[357]. Собственно, такая позиция сближается с патриархальной теорией королевской власти Роберта Филмера и теорией королевского абсолютизма короля Якова I Стюарта. Однако такие сравнения на Западе в голову приходят редко, зато тезис об отсутствии в России свободы стал хрестоматийным[358]. Для того же маркиза де Кюстина этот подход станет квинтэссенцией его работы: там, где нет свободы, нет жизни. На тот факт, что русскими это понятие, столь важное для европейцев, во все времена воспринималось иначе, на Западе редко обращали внимание[359].

Естественно, всё в России, как в «царстве лжи», прикрыто личиной лицемерия, обмана и притворства: «И пусть домой иногда возвращалась едва не половина воинов, однако московиты делают вид, будто в сражении не потеряно ни одного»[360].

Если до Герберштейна авторы писали о добродетелях и благочестии московитов, то теперь, наоборот, иностранцы изображаются несравнимо выше русских. Если прежде путешественники сообщали о верности русских своему слову и нерушимости клятвы, то теперь дипломат утверждал: «Как только они начинают клясться и божиться, знай, что тут сейчас же кроется коварство, ибо клянутся они с намерением провести и обмануть»[361]. Если прежде авторы умилялись чистоте нравов, то теперь ни о какой высокой нравственности речи не велось. Например, Поссевино о жёнах Ивана IV писал так: «А этот князь, после того как первая жена Анастасия (а сейчас её уже нет в живых), родила ему сыновей, которые живы до сих пор, брал в жёны (хотя это можно назвать и другим словом) девиц ещё шесть раз». О жёнах сыновей Ивана Грозного он отзывался аналогичным образом[362].

Пьянство, дикие нравы, сексуальная распущенность, описанные Герберштейном, становятся отныне важнейшими характеристиками русских: «Насколько они воздержанны в пище, настолько же неумеренно предаются пьянству повсюду, где только представится случай»[363]. Английский поэт Джордж Турбервилль, побывавший в России в составе посольства сэра Томаса Рандольфа в 1568–1569 годах, исполнявший при нем функции секретаря, писал в одном из своих стихотворных посланий из России под названием «Паркеру»:

«Манеры столь близки к турецким, мужчины столь вероломны, Женщины развращены, храмы забиты идолами, Оскверняющими то, что должно быть свято»[364].

Хотя, как известно, у книги столько интерпретаций, сколько у неё читателей. Так, например, по мнению И. Нойманна, книга Герберштейна, напротив, формировала представления о русских как о цивилизованном народе, поскольку русские были преградой для нашествия на Европу «неверных дикарей»[365].

На описание Герберштейна будут ссылаться практически все последующие рассказчики. В сочинениях о России постоянно будут встречаться основные тезисы, сформулированные австрийским дипломатом. Его работа считалась чуть ли не обязательной для всех, изучавших Россию или путешествовавших по ней. Уже упомянутый Турбервилль, завершая свой поэтический памфлет «Паркеру», наставлял:

«…если ты хочешь узнать русских,

Обратись к книге Сигизмунда, которая скажет всю правду,

Поскольку он долго жил посланником к этому королю, Посланный Поляком, он даёт во всех отношениях правдивый рассказ»[366].

Идеи, сходные с теми, которые излагал на страницах своей книги Сигизмунд Герберштейн, развивал и французский путешественник капитан Жак Маржерет (ок. 1565–1619). Он дважды оказался в России: в 1600–1606 годах официально служил в качестве наёмника при Борисе Годунове и Лжедмитрии, а в 1609–1611 годах воевал в армии Речи Посполитой уже против России[367]. Он писал в своих записках: «Хотя съестных припасов там много и они дёшевы, простой народ довольствуется весьма малым, поскольку они не могли бы иначе обеспечить себя, не имея никаких промыслов и будучи очень ленивыми, так они не расположены к труду[368], но столь расположены к пьянству, что более невозможно. Когда они отдыхают, то их выпивка в основном состоит из водки и медона, который делают из мёда, добываемого ими без труда и в изобилии, как можно судить по большому количеству воска, ежегодно вывозимого из страны. У них есть также брага и прочая дешёвая выпивка. Этому пороку пьянства без меры предаются все, как мужчины, так и женщины, девушки и дети; священники не меньше, а то и больше, чем другие»[369]. Кроме того, Маржерет подчёркивал крайнее невежество народа, в том числе в вопросах веры: «…невежество среди народа таково, что и треть не знает, что такое Отче наш или Символ веры. Словом, можно сказать, что невежество — мать их благочестия. Они ненавидят учение и, в особенности, латинский язык. У них нет ни одной школы, ни университета»[370].

Идеи Герберштейна оказали большое влияние на восприятие России немецким путешественником и дипломатом Адамом Олеарием (1599–1671). Он неоднократно бывал в нашей стране (в 1634,1636 и 1643 годах) в составе голштинских посольств, о чём написал обстоятельную работу. Олеарий часто ссылается на труд Герберштейна и однозначно относит русских к варварам[371]: «Когда наблюдаешь русских в отношении их душевных качеств, нравов и образа жизни, то их, без сомнения, не можешь не причислить к варварам»[372]. «Русские вовсе не любят свободных искусств и высоких наук и не имеют никакой охоты заниматься ими <…> Поэтому они остаются невеждами и грубыми людьми»[373]. При этом русские, по словам путешественника, «отличаются смышлёностью и хитростью, но пользуются они умом своим не для того, чтобы стремиться к добродетели и похвальной жизни, но чтобы искать выгод и пользы и угождать страстям своим»[374]. О нравственной чистоте русских говорить не приходится: они «так преданы плотским удовольствиям и разврату, что некоторые оскверняются гнусным пороком, именуемым у нас содомиею»[375]. «К подобной распутной наглости, — продолжает Олеарий, — побуждает их сильно и праздность; ежедневно многие сотни их можно видеть стоящими праздно или гуляющими на рынке или в Кремле. Ведь и пьянству они преданы более, чем какой-либо народ в мире»[376]. По словам путешественника, «порок пьянства так распространён у этого народа во всех сословиях, как у духовных, так и у светских лиц, у высоких и низких, мужчин и женщин, молодых и старых, что, если на улицах видишь лежащих там и валяющихся в грязи пьяных, то не обращаешь внимания; до того всё это обыденно»[377]. Тема повального пьянства русских очень занимает Олеария, и он уделяет ей много страниц своей книги. А вдоволь насладившись описанием русского пьянства, Олеарий делает вывод о том, что русские — это рабы, рождённые для рабства: «Подобно тому, как русские по природе жестокосердны и как бы рождены для рабства, их и приходится держать постоянно под жестоким и суровым ярмом и принуждением и постоянно понуждать к работе, прибегая к побоям и бичам. Никакого недовольства они при этом не выказывают, так как положение их требует подобного с ними обхождения, и они к нему привыкли»[378]. Главный же вывод Олеария таков: «Рабами и крепостными являются все они <…> все подданные высокого и низкого звания называются и должны считаться царскими „холопами", то есть рабами и крепостными…»[379]

Соглашаясь с послом датского короля Фридриха II, Олеарий делает следующее заключение о русских: «они лукавы, упрямы, нео-бузданы, недружелюбны, извращены, бесстыдны, склонны ко всему дурному, пользуются силою вместо права, распростились со всеми добродетелями и скусили голову всякому стыду»[380]. Перед нами — целый набор негативных качеств русского человека, противопоставление русских варваров-рабов цивилизованным европейцам.

Как видим, Адам Олеарий весьма активно использует «Записки о Московии» Сигизмунда Герберштейна как неоценимый источник информации, особенно в том, что касается описания русского национального характера, транслируя созданный им «чёрный миф» о России[381]. Этим стереотипам восприятия России и русских будет уготована долгая жизнь.

* * *

Герберштейн оставался авторитетным автором и в XIX, и в XX столетии, особенно после окончания Второй мировой войны. Так, словенский историк Васко Симонити в послесловии к первому изданию «Записок о Московии» на словенском языке, опубликованному в 1951 году, писал: «Власть деспотического типа оставалась характерной чертой российской действительности на протяжении всех последующих столетий русской истории»[382]. Россия несколько раз, по мнению учёного, не воспользовалась возможностью свернуть с пути автократии.

Что ещё важно, книга Герберштейна и работы других иностранных авторов весьма авторитетны среди отечественных исследователей и воспринимаются как достоверные источники информации. Ведь эпоха Возрождения была ознаменована появлением исторических трактатов и историков как таковых, а ренессансным авторам было принято верить. Так, например, в предисловии к сочинению Ж. Маржерета русский историк И.Н. Бороздин отмечал: «Маржерет, в общем, довольно правдиво передаёт события русской истории и русской жизни, хотя, конечно, очень многое непонятно и недоступно иностранцу <…> сочинение Маржерета являлось и является одним из главных источников для истории названного Димитрия»[383]. Во введении к изданию сочинения Маржерета 2007 года также отмечается, что автор — «заинтересованный наблюдатель жизни российского общества и государства, человек цепкого и многофокусного взгляда, системного мышления, лишённый, конечно же не целиком, но во многом, резко выраженных конфессиональных и культурно-цивилизационных пристрастий»[384]. Такая ситуация наблюдается в целом при анализе взгляда иностранцев: «большое видится на расстоянии», взгляд со стороны всегда объективнее, — это убеждение сформировалось как в исторической науке, так и массовом историческом сознании.

В результате получилось, что на зачастую мифических утверждениях Герберштейна и других иностранных авторов строилась историческая наука. При этом не учитывался тот факт, что образ России, созданный Герберштейном и его последователями, был адресован и доступен прежде всего людям одной с ним культуры[385]. Как показало время, этот образ стал понятным и близким не только современникам Герберштейна, но и последующим поколениям европейцев, поскольку со времён его путешествия образ нашей страны в целом сохранился в том же виде. Россия меняется, а базовые представления о ней — нет.

Ливонская война и формирование негативного образа России в Европе

Итак, постепенно взгляд на Московскую Русь и московитов начинает меняться. В представлениях Запада Русь оказывается всё ближе к Азии, а её обитатели — к татарам и варварам. На протяжении XVI и XVII веков европейцы продолжали относить Московию почти к той же чужеродной и азиатской категории, что и турок-османов[386]. Для утверждения такого яркого негативного образа европейской культуре требовалось масштабное событие, а именно прямое и продолжительное военное столкновение с Западом[387]. Таким столкновением стала Ливонская война (1558–1583), которую современные историки порой именуют первой войной России и Европы[388]. Война с Ливонией и Великим княжеством Литовским переросла в войну с Польшей, Швецией и Данией. Как отмечает А.И. Филюшкин, начиная с Ливонской войны «идея об имманентной враждебности „азиатской страны" России цивилизованной Европе стала одной из главных апорий европейской исторической памяти»[389].

Ливонская война вызвала к жизни параллель, которая не потеряла своей актуальности и в дальнейшем. Суть её сводится к тому, что, подобно готам, которых не остановила даже мощь Римской империи, русские тоже идут с Севера. Ватикан был обеспокоен, что победа в Ливонской войне могла привести к господству Московской Руси в Прибалтике и даже за её пределами. Спустя двадцать лет Ватикан предполагал, что польско-литовские короли должны создать наружный крепостной вал Европы, который мог бы остановить всех московитов и татар[390].

В то же время, как и прежде, Европа делала ставку на Московскую Русь в борьбе с Османской империей и Реформацией, о чем свидетельствует миссия в Россию уже упоминавшегося Антонио Поссевино. Он должен был привлечь Ивана Грозного к анти-османской лиге и этим приблизить его к папскому двору, затем постепенно обратить русского царя в католичество и подготовить почву для полного окатоличивания России[391]. Миссия успеха не имела. Что характерно, православных московитов Поссевино не воспринимал как христиан. Он сообщал, что «великий князь всякий раз, как говорит с иностранными послами, при их уходе (как это случилось с нами) омывает руки в золотой чаше, стоящей на скамье у всех на виду, как бы совершая обряд очищения». И далее отмечалось: «Поэтому приближённые и прочие знатные люди, которые обычно в большом количестве здесь присутствуют, как нельзя больше укрепляются в своей отчуждённости к нам, христианам»[392]. Как видим, для Поссевино европейцы — христиане, православные русские — нет.

Несмотря на то, что для Европы Ливонская война была событием периферийным[393], самим по себе не столь значительным, с её началом европейский читательский рынок наводнили памфлеты, представлявшие русского царя в карикатурном виде и имевшие целью мобилизовать общество на борьбу с Московией, совершившей «агрессию» против беззащитной Ливонии.

Известно около восьмидесяти специальных пропагандистских изданий — «летучих листков» и газет, в которых агрессия московита против «христианского мира» рисовалась самыми мрачными красками (С. Г. Кара-Мурза именует это технологией психологической войны)[394]. Памфлеты времён Ливонской войны оказали значительное влияние на создание отталкивающего образа Московии и формирование стойких стереотипов. Это были небольшие, написанные простым стилем, преимущественно на немецком и польском языках тексты, предшественники современной периодической печати. Образцом для них служили антитурецкие памфлеты, в большом количестве издававшиеся на протяжении XVI века, неслучайно и те и другие печатались в одних типографиях[395]. И неслучайно к русским применялись уничижительные характеристики, используемые по отношению к туркам, такие как «кровавые псы», «вековечные жестокие враги», а русские изображались на гравюрах в турецком одеянии.

К памфлетам примыкали панегирические поэмы, доступные широкому кругу читателей и поэтому игравшие важную роль в распространении и закреплении в сознании западного человека стойких убеждений в том, что московиты — варвары, а их государь — тиран[396].

Именно во второй половине XVI века возникает так называемая «Иваниана» — цикл произведений западных авторов о царе-тиране. Важнейшее место занял чёрный миф об Иване Грозном. По словам О. Б. Йеменского, «этот „кровожадный тиран", жестокость которого якобы превосходила все мыслимые пределы, стал на Западе символом России и своего рода образцом правителя России. Он сочетал в себе символизацию дурной жестокой власти и покорного рабства подданных»[397]. Как отмечает С.Г. Кара-Мурза, можно выделить несколько мотивов чёрного мифа о «Тиране Васильевиче»: патологическая жестокость, невиданная на Западе (якобы невиданная — Н. Т.); «тиранство над женщинами», антихристианский и «азиатский» характер Грозного. При этом на Западе изложение мифа об Иване Грозном часто завершалось планами военной интервенции в Московию — чтобы «освободить народ, ставший жертвой тирана»[398].

Среди рекомендаций, как обращаться с такой страной, теперь появляется мотив завоевания: для исправления русских их необходимо подчинить цивилизованному западному господству. В качестве примера можно привести «план превращения Московии в имперскую провинцию» немца Генриха фон Штадена (1542–1579), который около двенадцати лет прожил в России и, как считается, даже состоял в опричнине[399]. Его записки о положении дел в Московской Руси появились в 1578–1579 годах, вскоре после того, как автор вернулся в Европу, и были предназначены для императора Священной Римской империи Рудольфа II. Согласно плану фон Штадена, надо было в первую очередь уничтожить православную веру, храмы, монастыри, а потом жителей Московии обратить в рабство[400].

Тогда же формируется стереотип восприятия России как варварской анти-Европы, который станет культурным штампом, будет повторяться в европейской мысли в последующие века и доживёт без особых изменений до наших дней. Например, как отмечает А. Безансон, «при Иване Грозном Россия представляла собой государство с военизированным самодержавным строем азиатского, или, как говорили в старину, татарского образца; все подданные этого государства были, по сути дела, рабами царя»[401].

Г. Меттан, рассуждая о подходе А. Безансона, подчёркивает, что Иван Грозный изображается автором «в самых зловещих красках, как любитель богословия, „питавший страсть к жестокости", „образцовое чудовище". В то же время живший на поколение раньше английский король Генрих VIII, женоубийца, упоминается лишь в связи с его приверженностью доктрине государства»[402].

Европейцы, сообщая о безграничной власти московского государя, упускают из вида, что при царе был совет с приближёнными к нему людьми — Боярская дума; что имелась определённая система управления в виде приказов; что с 1549 года созывались собрания сословий — Земские соборы, аналогичные Генеральным штатам во Франции. Писатели справедливо говорят о том, что вся «Московия» считалась собственностью царя, но умалчивают при этом о владениях бояр и вотчинах[403]. Или, например, как отмечает О.Ф. Кудрявцев, некоторые авторы вводят читателя в заблуждение, утверждая, будто нет на Руси другого закона, кроме воли государя, хотя в 1497 году был принят «Судебник», заменённый в 1550 году другим сводом законов[404]. Такая схема полуправды-полулжи, точнее, умолчания и недоговорённости, будет активно практиковаться и в дальнейшем.

Более того, во время Ливонской войны появилась даже своего рода цензура, стремившаяся не допустить к печати публикаций, которые могли послужить формированию выгодного мнения о московитах. Так, С. Мунд указывает на опубликованные в Польше и Германии сборники сочинений о Восточной Европе и России Яна Лазицкого и Иоганна Марниуса-Аубриуса, в которых подвергся значительному сокращению трактат Фабри, для того чтобы его материал не противоречил получившему тогда распространение негативному образу московского государства. Однако была и цензура иного рода, не допускавшая публикации слишком резких отзывов о Московии, учитывавшая позицию английских властей, заинтересованных в сохранении выгодных торговых связей с Российским государством[405].

Итак, проекты создания антиосманской лиги и привлечения России к унии оказались иллюзорными. Напротив, Ливонская война вызвала у европейских государей опасения из-за возможной российской экспансии и поставила перед ними вопрос: не окажется ли со временем российская угроза даже сильнее турецкой? По словам Дитера Гро, попытки Московского царства начать «экспансию» на Запад расценивались как первые признаки «нового великого переселения народов», а русские в глазах некоторых европейских политиков выглядели варварами, стремящимися уничтожить западную цивилизацию. Их сравнивали с пришедшими с Севера племенами, разрушившими Римскую империю. Так, министр французского короля Генриха IV герцог Сюлли в одном из своих памфлетов писал, что «московиты — это варвары, с которыми цивилизованным христианским народам лучше не иметь никаких дел»[406]. Герцог Сюлли был и автором «Великого проекта» Генриха IV, имевшего целью осуществить федерализацию Европы для борьбы с Габсбургами[407]. Граница же европейской федерации проводилась им по Днепру[408].

В результате, как отмечает С. Г. Кара-Мурза, «после Ливонской войны русофобия полтора века питалась наработанными штампами и мифами»[409]. Они и в дальнейшем особо не изменились, а их главными распространителями стали поляки.

Поляки как «главные специалисты» по России

Итак, семена критики и разоблачения Московии в трактатах, порождённых Ливонской войной, попали на благодатную почву, уже вспаханную к середине XVI века Герберштейном и его последователями, а также многочисленными польскими авторами. Именно польская шляхта сыграла ключевую роль в формировании негативного имиджа России[410]. Именно поляки в XVI веке распространяли в Европе миф об азиатской и варварской Московии, антагонисте христианского мира, впоследствии подхваченный в других странах[411]. Со второй половины XVI века после переиздания и тиражирования общих мест из труда Герберштейна и распространения идеологического эффекта, произведённого Ливонской войной, такой подход стал преобладающим.

Развитие печатного дела позволяло издавать большими тиражами многочисленные сочинения о Московском государстве, распространявшиеся по всей Европе. Это была мощнейшая кампания, направлявшаяся Польшей и католической церковью, которой наша страна ничего не могла тогда противопоставить. Массовое появление брошюр «разоблачительного» содержания о русском народе, его правителях и обычаях превратило Московию в сознании Запада в страшную и опасную страну, соединяющую в себе пороки рода человеческого.

С XIV века Польша стала проводить активную наступательную политику на русских землях. Польские историки XV–XVI веков создали целостную концепцию, согласно которой Русь издавна, ещё с походов на Киев в XI веке Болеслава I Храброго и Болеслава II по праву и на веки вечные принадлежит Польше[412].

В результате Польша уже к середине XVI века, как отмечает О.Б. Йеменский, располагала полноценной идеологией покорения Руси и уничтожения «схизмы», то есть восточного христианства. После заключения Люблинской унии 1569 года, по которой Польша и Литва объединились в единое государство Речь Посполитую, фактически вся Западная Русь оказалась под польским управлением. По окончании Ливонской войны в Польше начинается эпоха Контрреформации, а убеждённость в долге правоверных христиан искоренять язычество, ересь и схизму, дополненная традицией насильственного распространения веры, превратилась в государственную идеологию[413]. Брестская церковная уния 1596 года ликвидировала легальное православие на территории Западной Руси и создала униатство, а уже в начале XVII века поляки появились в Московском Кремле. По словам О. Б. Йеменского, «празднование 4 ноября дня освобождения Москвы от поляков, узаконенное теперь в России, имеет тем больший смысл, что отмечает дату наибольшего продвижения польской экспансии на Русь и, одновременно, начало её отката — то есть переломную точку в огромном, многовековом историческом процессе»[414].

Польша, как территориально самая близкая к России католическая страна, исторически была главным источником информации о русских для Западной Европы. Именно поляки в XVI веке усердно распространяли легенды о природной вражде русских по отношению к католикам-христианам, развивая идеи Герберштейна о том, что «кто ел с латинянами, зная об этом, должен быть очищен очистительными молитвами»[415]. Об этом же писал Поссевино, внимательно изучивший в том числе книгу Герберштейна: «Поэтому, когда они (московиты — Н. Т.) хотят кому-нибудь большого зла, они говорят: „Увидеть бы мне тебя в латинской вере!" Заметив, что кто-нибудь по простоте своей молится тем иконам, которые в почёте у католиков, они говорят: „Не молись, ведь они не нашей веры"». Собственно, Поссевино и сообщает, что «они приняли христианскую веру 500 лет тому назад при московитском князе Владимире от схизматиков-еретиков. Восприняв эту веру и думая, что им они обязаны очень многим, московиты легко смогли поверить всему, что бы ни наговаривали греки, завистники к римской славе и благочестию». В результате московиты, переняв эту испорченную веру, «прониклись отвращением к католикам»[416]. Как видим, Поссевино обставляет дело таким образом, будто это не Запад ненавидит православных, а русские ненавидят латинян[417].

Поссевино сам в этом и признаётся: «Хотя я и понимал, что нужно выждать, пока их умы созреют для благочестия, однако мне было очень трудно всё это выносить»[418].

Такая пропаганда, особенно подтверждённая событиями Ливонской войны, имела успех. Именно поляки в противовес итальянскому и немецкому восхищению чистотой нравов московитов писали, что русские — грязные, дикие, нецивилизованные варвары, склонные к насилию и поэтому опасные для высокоразвитых народов. Поскольку поляков как непосредственных соседей Московской Руси в XV–XVI веках европейцам было трудно заподозрить в незнании истинного положения вещей, речь шла о сознательном стремлении изгнать Россию из Европы.

Немецкие и польские публицисты запугивали европейцев, что Московия не ограничится Ливонией и пойдёт дальше на Запад, как Османская империя, и не остановится, пока не поработит всю Европу. Возникла концепция «Священной войны» христианских держав против варваров-московитов. Сочинения изобиловали описаниями бедствий «новых христианских мучеников», пострадавших от русских гонителей. «Хорошие» московиты под пером иностранных авторов обязательно дружили с иноземцами и устраивали тайные заговоры против своих правителей[419].

К началу XVII века была разработана польская колониально-аннексионистская идеология в отношении Московского государства. Например, в сочинениях Павла Пальчовского проводилась параллель между московитами и индейцами в Америке[420]. Цивилизационная миссия польской шляхты по отношению к славянам оборачивалась радикальной программой их порабощения «народом господ». Особенно ярко такое отношение отразил богатый польский шляхтич Станислав Немоевский (ок. 1560–1620) в своих «Записках» о событиях Смутного времени[421]. В Москву в 1606 году он прибыл по поручению шведской принцессы Анны, сестры польского короля Сигизмунда III, с целью продажи части её коллекции драгоценных камней Лжедмитрию I[422]. Однако после убийства Лжедмитрия и воцарения Василия Шуйского вместе с другими поляками он был интернирован и отправлен сначала в Ростов, а затем на Белоозеро (ныне Белозерск Вологодской области) и только в 1609 году вернулся на родину.

Как справедливо отмечает Л.М. Архипова, «образ России, её народа, власти, веры, культуры создавался автором „Записок" в духе отчётливо выраженного „чужого", и эта очевидная неприязненность перерастала во враждебность по мере развития жизненных коллизий автора»[423].

Русских он описывает как диких, грубых и жестоких варваров: «Дикие приёмы умерщвления и жестокости вводили эти варвары относительно наших, особенно относительно предавшихся им, убивая их скотским обычаем — дубиною или обухом в голову, других распиная на кресте или прибивая к стене <…> Когда уже день склонялся к вечеру, все трупы они повыволакивали из дворов на улицу, донага ободранные — к великой своей утехе»[424]. Русские лживы и даже гордятся этим («нет ни малейшего срама одному провести другого»), они ужасно бранятся («чуть ли не к каждому слову они прибавляют „мать твою…"»), «хотя содомский грех и они считают как бы за грех, но срама в совершении его никакого, о нём говорят communiter и без стыда сами признаются в нём те, которые грешны против него»[425]. Обычаи войны и порядки русские «переняли от татар, своих владык, в неволе у которых они были более 400 лет»; «у них ни в чём не имеется luxus, без порядочности в жизни (bez pragmatiku); (всяк) довольствуется тем, что в субботу сварит себе на целую неделю»; «…у них нет ни изучения, ни упражнения в законе Божием, нет никакой проповеди, не объясняют им ни слова Божия, ни Божией воли. К тому же никому не дозволено читать книг и иметь их в дому…»; «свобод никаких nie ambient, да и не знают, что это такое»; а на свадьбах «одно только пьянство, хотя вливать в себя не в обычае у них…»[426]

По отношению к жителям Российского государства Немоевский использует такие выражения, как «подонки», «животные (bydlo)», «варвары»[427]. Характерно, что эти самые «животные» вернули Немоевскому все его драгоценности, о чём была даже составлена опись[428].

Польская пропаганда оказалась действенной, и, как это часто бывает в истории, эти идеи из пропагандистских листков перекочевали в научную литературу, тем более что они попадали на благодатную почву. Поляки и в дальнейшем будут считаться главными специалистами по России, и им будут верить на Западе. Как отмечает А. Безансон, «…существуют такие оценки России, которые оставались неизменными в течение многих лет и даже веков <…> Между тем поляки, венгры, прибалты — народы, принадлежность которых к Европе отрицать невозможно и которые знают на собственном опыте, что такое жить под властью России, — имеют на этот счёт своё мнение, и мы не вправе этим мнением пренебречь. Они объяснят вам, что „кожей чувствуют" нечто особенное, о чём им трудно говорить с вами именно потому, что вы европеец и „вам не понять"». По мнению исследователя, «все эти люди знают, что такое Россия, изнутри. Они не питают к России ненависти, нередко они её даже любят, но попробуйте сказать им, что Россия — часть Европы. Они будут сильно удивлены»[429].

В результате, подчёркивает О. Б. Неменский, за XVI столетие «утвердилась единая система понятий, знаков, символов, метафор и определений, через которые стало принято описывать Россию и что-либо русское». Сложилась целая система легитимации знаний, норм мышления, имевшая радикально негативное оценочное содержание. И эта система, сложившаяся столетия назад, в почти неизменном виде существует в западной культуре до сих пор[430].

К этому времени меняется место Московского государства на географической карте. Если на европейских картах первой половины XV века оно изображалось как часть Европы, то в конце XV — начале XVI веков с подачи польских учёных и политиков намечается тенденция, согласно которой Русь пытаются вытеснить за восточные пределы Европы, в Азию[431]. Как отмечает С. Г. Кара-Мурза, Ливонская война окончательно обозначила для западного человека восточные пределы Европы, коими являются река Нарва и Псковское озеро[432].

По словам А. И. Филюшкина, «в глазах „христианского мира", который в первой половине XVI века питал определённые иллюзии по поводу возможностей европейской интеграции Московии, борьба за Прибалтику окончательно отвела России место за пределами Европы, в стане её „врагов по определению". Никогда раньше не было такого мощного антирусского „взрыва" в политическом и культурном пространстве Европы»[433].

Почему это произошло? Речь идёт об интерпретации причин и характера Ливонской войны: если для Ивана Грозного речь шла о возвращении исконных русских земель и защите государственных интересов, то Запад воспринимал это как аннексию, агрессию, либо просто безумную тягу русского царя к экспансии и феодальным грабежам. То, что Европа сама в это время постоянно воевала и захватывала территории, в расчёт не бралось.

Что касается Польши, то следующий мощный всплеск ан-тироссийских публикаций пришёлся на годы Русс ко-польской войны 1654–1667 годов. Немецкий философ Готфрид Лейбниц в трактате «Specimen demonstrationum» (1669) доказывает, что на польский трон нельзя допускать русского ставленника, отмечая, что «московиты хуже варваров» и что «открыть русским ворота, сдав Польшу, последний оплот Европы против варваров, было бы преступлением»[434]. Другое дело, что с течением времени само понятие «варвары», неразрывно связанное с идеей «tabula rasa», получает у Лейбница иное, положительное наполнение[435].

Работ, в которых создавался позитивный образ России, было гораздо меньше. По сути, лишь единичные авторы могли что-то противопоставить этому потоку клеветы и сатир на русского царя. Поэтому замечание знаменитого английского поэта Джона Мильтона о Московии середины XVII века как о «самой северной части Европы, считающейся цивилизованной», как отмечает И. Нойманн, должно быть признано весьма снисходительным[436]. В то же время неоконченный труд Мильтона «Московия» (1682) вряд ли можно считать доброжелательным по отношению к России. Автор, никогда не бывавший в нашей стране, повторяет во многом анекдотичные наблюдения своих предшественников: «Они невежественны и не допускают ученья среди себя; величайшая приязнь основана на пьянстве; они величайшие болтуны, лгуны, льстецы и лицемеры, чрезвычайно любят грубую пищу и вонючую рыбу <…> нет людей, которые жили бы в большей нищете, как бедные в России…»[437]

В XVII столетии Европа оказалась расколота чередой межконфессиональных конфликтов, вылившихся в Тридцатилетнюю войну (1618–1648). Если прежде между европейскими государями, укреплявшими свои колониальные империи, и московскими царями, расширявшими свои владения за счёт азиатских сухопутных территорий, долгое время остававшихся неинтересными для Европы, сохранялся определённый баланс сил, и Московское царство являлось частью единой европейской политической системы, то после заключения Вестфальского мира в 1648 году в Европе складывается новая система международного права, в которой Россия не играла существенной роли, не вмешивалась в европейские события и воспринималась как аутсайдер. Однако неожиданное осознание западными державами колоссальных масштабов России, превосходящих любые представления о размерах «европейского» государства, а также её попытки выйти к морю на северо-западе приводят к тому, что в Московском царстве начинают видеть угрозу новому европейскому порядку[438], при этом относя его почти к той же чужеродной и азиатской категории, что и турок-османов[439].

Стереотипы, сформировавшиеся в ходе «открытия» Московской Руси, перекочевали в следующую эпоху. В ту самую, в которой Пётр I прорубил «окно в Европу»[440], а Европа в очередной раз «открыла» для себя Россию. Открыла и изумилась.

Глава 3. ПЁТР I И ПРОСВЕТИТЕЛИ: «РУССКИЙ МИРАЖ» VS «РУССКАЯ УГРОЗА»

Пётр Первый и очередное «открытие» России

Итак, «Европа Карла Великого оказалась лицом к лицу с Европой Петра Великого»[441]. Именно с Петра Великого и его преобразований европейские авторы начинали историю России как современного государства. Даже благожелательно относившиеся к России иностранцы отмечали, что до Петра были только мрак и хаос[442].

К началу правления Петра I стереотип о том, что Россия — тираничная, варварская и рабская страна, прочно укоренился в сознании европейцев. Россия казалась им не более чем варварским захолустьем, вызывавшим только отвращение, но в целом оставляла их равнодушными, ведь действия России едва ли затрагивали их собственные интересы[443]. Как верно отмечает известный отечественный франковед Пётр Петрович Черкасов, в представлениях «просвещённого» европейского общества «бесконечно далёкая Россия выглядела страной с полуазиатскими порядками и нравами, лишь по недоразумению считавшейся христианской»[444]. Европейцы, особенно французы, преисполненные гордости за свою цивилизацию и политическую организацию, имели весьма смутные представления о России, высокомерно взирая на «страну царей» как на варварскую землю. Поэтому даже образ петровской России, созданный просветителями, в итоге оказался самообразом в негативе. По словам Л. Вульфа, «изобретение Восточной Европы стало поводом для лёгкого самовосхваления, а иногда и открытого самодовольства, поскольку Европа одновременно устанавливала свою собственную идентичность и подтверждала своё превосходство»[445].

Просветители, в очередной раз изобретая Россию, опирались на традицию, заложенную во времена «открытия» Московского государства, и использовали сформировавшиеся тогда стереотипы и мифы для конструирования собственного образа нашей страны.

Так, визит Петра в Англию в 1689 году мало повлиял на восприятие России и русских англичанами: петровскую Россию англичане воспринимали в соответствии с представлениями, сложившимися в предыдущие полтора столетия[446]. Конечно, Пётр вызывал огромное любопытство, и англичане смотрели на русского царя как на жителя другой планеты и как на человека, которого можно заинтересовать какими-то прожектами, иначе говоря, извлечь из его пребывания в Англии выгоду. Например, английский контр-адмирал маркиз Кармартен, активно содействовавший интересу Петра к военно-морскому делу, в итоге и для себя добился выгодной концессии на экспорт в Россию виргинского табака[447]. А учёный и писатель Фрэнсис Ли предложил Петру сложную и совершенно невыполнимую схему административной и образовательной реформы для России. Его проект стал одним из первых примеров проявления интереса к России в Европе, что впоследствии получит широкое распространение в образованных кругах европейских столиц. Несомненно, успехи Петра, прежде всего, взятие Азова, вызывали у англичан надежды на то, что с помощью России можно будет ограничить влияние Франции в Восточной Европе. Помимо возможности использования России в качестве противовеса Франции, англичане весьма нуждались в русском сырьё. Как отмечает В. В. Дегоев, «лавирование и поиск оптимального равновесия между двумя этими императивами надолго станет одной из главных задач Лондона на международной арене»[448].

Но в целом внимание к петровской России было недолговечным и поверхностным и не оказало серьёзного влияния на традиционное английское восприятие России[449]. Несмотря на то, что в дальнейшем связи между странами значительно упрочились, вплоть до конца XVIII века англичане воспринимали нашу страну как могущественное, но отдалённое государство, расположенное где-то на периферии Европы, если не совсем им неинтересное, но вряд ли заслуживающее особого внимания[450].

Аналогичная ситуация наблюдалась во Франции. Для французов, как отмечает Э. Каррер д’Анкосс, «Россия находилась вне Европы и её цивилизации, в лучшем случае она казалась им экзотической, но скорее варварской страной, как свидетельствовали редкие путешественники, с опаской доезжавшие до этих удалённых краёв»[451].

Поэтому традиционный презрительно-высокомерный взгляд на Россию сохранялся, тем более что Западная Европа вступила в век Просвещения, а Россия ещё этого не знала. В результате, как отмечает А. О. Чубарьян, «западноевропейская элита, хотя и с определёнными модификациями, продолжала рассуждать об отсталости народа и архаическом государственном и политическом устройстве России, о „диких нравах" и необразованности её населения»[452].

В то же время немало образованных европейцев начинают воспринимать Россию как развивающуюся страну, стремительно выходящую на европейский уровень, а её усиление начинает вызывать страх. В итоге в Европе формируется синкретичный образ отсталой России с рабским и необразованным народом в сочетании с образом империи, мечтавшей о завоеваниях и представлявшей угрозу для просвещённой Европы.

Такой взгляд появляется после победы Петра I над шведами под Полтавой в 1709 году. В политическом плане внезапная для Европы победа России способствовала тому, что московское захолустье стало полноправным членом европейской государственной системы[453]. Курс на европеизацию государства, победа над Швецией и строительство новой столицы на берегу Балтийского моря поставили Россию в один ряд с ведущими европейскими державами[454].

«Европейская Россия» была создана императором Петром I, изменившим вектор направленности русских усилий, а Северная война (1700–1721) трансформировала взгляд европейцев на Россию. Как отмечал английский исследователь М.С. Андерсон, победы России заставили английское правительство пересмотреть своё отношение к потенциальным возможностям России как европейской державы (гораздо медленнее этот процесс происходил в общественном мнении). Если до конца XVII столетия правящие круги Англии могли полностью игнорировать Россию при формулировании своих внешнеполитических целей и относиться к ней с безразличием, то после 1700 года ситуация начала меняться[455]. По словам французского исследователя Симоны Блан, «зрелище неожиданных побед Петра над Швецией поразило Европу, которая была вынуждена признать, что „варварская Московия" должна стать европейской державой»[456]. Как писал Вольтеру его друг, философ д’Аржансон, «это настоящая революция в мире: государства развиваются и приходят в упадок <…> Кто мог предсказать, куда идут московиты?»[457]

Европейцы открывали для себя новую Россию — сильную, мощную и амбициозную. В одночасье она стала международным игроком, почти равным Франции, Англии или Австрии, опередила приходящую в упадок Испанию, Голландию или поднимающуюся Пруссию. По словам М. Малиа, «никогда больше, вплоть до победы во Второй мировой войне, Россия не испытывала большего или более внезапного усиления своей мощи по сравнению со своими самыми грозными современниками»[458].

Однако Европа оказалась совершенно не готовой к появлению такого сильного игрока. А. Безансон задаётся вопросом: «Отчего это государство, известное гораздо меньше, чем, например, Османская империя, государство с дурной репутацией, государство, о котором путешественники XVII века отзывались как о стране удручающе варварской, с такой лёгкостью было включено в число наиболее могущественных европейских держав?»[459]

Именно тогда в европейском обществе начинает формироваться двойственный взгляд на Россию: с одной стороны — «русский мираж», то есть идеализированное представление о России и её просвещённых правителях, представление о том, что Россия — это молодая страна, возведённая чудесным образом на пустом месте Петром I; с другой стороны — представления о «русской угрозе» и «русской опасности».

Примечательно, что одной из первых свою лепту в создание «русского миража» внесла Французская академия. В 1717 году во время визита во Францию Пётр посетил Академию, удостоился торжественного приёма и вскоре стал её членом[460].

Русский государь поразил французских аристократов: он не походил на парижских модников, окрестивших его стиль «одеждой царя или дикаря». В коричневом суконном камзоле без украшений он напоминал скорее каменщика или боцмана, носил парик без пудры, рубашку без кружев и манжет, а также тесак на широком поясе на восточный манер. Вельможи не понимали простой образ жизни и поведение этого «потомка скифов и вандалов». Царь избегал блестящих церемоний, ехать пожелал в тяжёлой дорожной двуколке, а не в изящной карете; в каждом городе первым делом отправлялся в крепость, осматривал укрепления, беседовал с инженерами, делал замеры. Въехав в Париж, Пётр не захотел остановиться в Лувре и потребовал более скромное жильё. В столице Франции Пётр гостил почти полтора месяца и интересовался не только её красотами. Он посетил гобеленовую и чулочную фабрики, Арсенал, Монетный двор и аптекарские сады, разглядывал в Лувре модели городов и крепостей, но больше всего его поразил Версаль[461]. Поразил настолько, что он загорелся создать под Петербургом «российский Версаль». Так появился Петергоф.

В то же время в историографии существует мнение, будто позитивный образ России является не следствием петровских успехов, а лишь результатом «беспрецедентной пропагандистской кампании», организованной русскими властями в Европе, как об этом пишет современный французский историк Ф.-Д. Лиштенан[462]. По её мнению, именно дипломаты сотворили новый образ суверена, прославившегося на следующий день после Полтавской битвы, в результате чего представление о России стало меняться, а благожелательные сочинения следовали одно за другим[463]. Главный же вывод Ф.-Д. Лиштенан сводится к тому, что Пётр I сам присвоил себе титул «Великий», «так же, как сумел создать миф о своём правлении, единственно истинный»[464].

Как бы то ни было, Великое посольство и реформы Петра I изменили представления о царе-тиране, господствовавшие в XVII веке. В глазах многих европейских просветителей Пётр I, в основе реформ которого лежали «исключительно рациональные планы», выглядел образцовым правителем страны, свободной, в отличие от Европы, от традиций и готовой для созидания нового. Такое представление о Петре было связано с усугубившимся кризисом Старого порядка и с критикой его просветителями[465]. Россия начинает восприниматься как обширная площадка для гигантских экспериментов, которые можно провести с опорой на самые передовые достижения европейской мысли и с полнотой, невозможной на Западе с его традициями и древней историей[466]. Как отмечает Л. Вульф, «из Парижа Восточная Европа казалась просто идеальным полем для деятельности просвещённых монархов; деспотизм располагался на безопасном удалении, и философы могли помогать мыслью, советом и даже „планом цивилизации", как Дидро, а проекты физиократов ещё больше подтверждают, что Восточная Европа создавалась как опытное поле, где Просвещение могло свободно претворять в жизнь свои общественные теории и политические мечтания»[467].

Именно в это время активно развивается возникшая ещё в эпоху «открытия» Московского государства мысль о России как ученице Европы. Пётр I воспринимался как варвар, но его варварство оправдывалось тем, что он, как представлялось европейцам, стремился исправляться и хотел учиться у Европы[468]. То, что Пётр брал за образец европейские институты, а не Европа равнялась на Россию, чрезвычайно возвышало европейцев в их собственных глазах[469]. По словам Э. Каррер д’Анкосс, именно петровское «неодолимое стремление к союзу с Францией» «привело к утверждению европейской идентичности России и её статуса европейской державы»[470].

В то же время победа Петра I над Швецией в ходе Северной войны спровоцировала серьёзное беспокойство в Европе, и в душах европейцев поселился страх перед «русской угрозой». Как отмечает Г. Меттан, «войдя через парадный вход в закрытый клуб великих империй и европейских королевств, Россия не только вызовет немало симпатий, но и вернёт к жизни застарелую враждебность, особенно во Франции»[471].

Дело в том, что начиная с XVI века Россия и Франция традиционно придерживались диаметрально противоположных межгосударственных союзов и ориентаций: друзьями Франции были заклятые враги России, и наоборот. Союзниками Франции являлись Швеция, Польша и Турция — главные враги России, а союзниками России — Австрия и Англия, главные противники Франции[472].

В результате внешнеполитические разногласия не содействовали формированию позитивного образа России. Именно французские авторы стали центром антагонизма по отношению к ней. Все завоевания Петра были достигнуты за счёт активно субсидируемого Бурбонами «восточного барьера» против Габсбургов — Швеции и Польши, системы альянсов, которая отныне была призвана также отгородить Россию. В результате столь важный для Франции «восточный барьер» создавал очевидный фронт франко-российского напряжения[473].

Поэтому параллельно с «русским миражом» и удивлением перед Россией начинает формироваться страх, точнее идея «русской угрозы» и образ «врага у ворот». Как отмечает П.П. Черкасов, «когда на месте архаичной (или самобытной — как на это взглянуть) Московии появилась европеизированная и амбициозная Российская империя, на глазах наращивавшая свою военную мощь, в Европе всерьёз встревожились. Никто там не был готов к тому, чтобы принять Россию на равных в круг великих европейских держав, а именно этого добивались Пётр I и его преемники на петербургском троне. Европеизация России (при всей её условности и ограниченности) отнюдь не радовала европейских правителей, всё более определённо говоривших об „угрозе" со стороны „неисправимых варваров, подверженных извечному деспотизму" и склонных к внешней экспансии»[474].

Северная война дала импульс к столкновению между Россией и Европой на поле газетно-публицистической пропаганды: именно тогда началась «война перьев» или «война памфлетов» (в XIX веке такое явление получит название «журнальных войн», а в XX веке появится термин «информационные войны») с участием дворов Стокгольма, Петербурга и сочувствовавших им кругов в разных частях Европы. Ключевым понятием в полемике стала идея «равновесия сил», а автором памфлета «Европейский баланс» («The Balance of Europe», 1711) стал знаменитый писатель и просветитель Даниэль Дефо. Он предлагал при установлении европейского баланса сил не принимать в расчёт Северную Европу, иначе говоря, Россию, однако военные победы Петра сделали это невозможным, и понятие «северный баланс» окончательно закрепилось в политическом лексиконе века. Швеции отводилась роль сдерживающего барьера против России. Впоследствии концепция «баланса сил» получила широкое распространение[475].

Именно после ярких и во многом неожиданных побед Петра I над шведскими войсками во французском обществе начинают формироваться представления о русской армии как потенциально сильной и опасной. Как отмечала Симона Блан, для большинства европейской элиты Пётр Великий «оставался единственным ответственным за жёсткое скандальное вторжение России на поле европейской дипломатии»[476]. Однако эти опасения перед мощью России способствовали и активизации интереса к ней с целью получения информации о молодой сильной державе и её армии.

Однако опасения перед мощью России тогда ещё не приобрели панического характера. Более того, в течение нескольких лет после заключения Ништадтского мира 1721 года первоначальное ощущение угрозы ослабло, и Россия была принята в «европейский дом» с поразительной лёгкостью, учитывая достигнутые ею успехи[477]. По словам И. Нойманна, «установление русского господства на Балтийском море не было немедленно воспринято как непосредственная военная угроза Европе, но все ясно увидели, что эта угроза стала реальной»[478].

Вместе с тем европейцы надеялись, что петровская Россия, быстро утверждавшая себя в роли доминирующей балтийской державы и, следовательно, становившаяся частью европейской системы государств, могла стать ценным союзником в борьбе с Османской империей[479]. По мнению М. Малиа, «никогда ещё Европа не реагировала на имперскую экспансию России с большим безразличием»[480]. Как видим, в эпоху «открытия» Московской Руси, как и в эпоху Просвещения и во все последующие периоды, образ России зависел от опасений перед ней и от надежд, которые с ней связывали.

В 1721 году Россия была провозглашена империей, а Пётр объявил себя императором[481]. Название «Россия» стало появляться в заглавиях европейских книг, и получилось, что термин «Россия» и держава Россия вошли в европейскую систему государств одновременно[482]. Однако императорский титул европейцы признавать не спешили. Так, Версаль вплоть до 1740-х годов не соглашался с «узурпацией» титула императора русским государем.

После смерти Петра ситуация начинает меняться. Как отмечал М. Малиа, когда в 1725 году престол перешёл к более слабым правителям, державы быстро изменили своё отношение к России на оставшуюся часть столетия в соответствии со своими геополитическими интересами[483]. В то же время процветавший среди философов-просветителей культ Екатерины II, начало которому положил Вольтер, способствовал восприятию её побед в первой Русско-турецкой войне как триумфа не только России, но и цивилизации, а самое масштабное расширение российских владений трактовалось как исполнение цивилизаторской миссии[484]. Примером может служить взгляд на императрицу Екатерину II австрийского дипломата князя де Линя, который в своих письмах создал просто богоподобный образ российской государыни[485].

Просветители и образы России

Итак, отношение к Петру Великому и его преобразованиям в Европе было двойственным, и это чётко отразилось во взгляде просветителей, который сложился под влиянием уже существовавшей традиции и на который влияла непосредственная политика России и Петра. В то же время двойственность восприятия была тесно связана с внутренними дискуссиями, происходившими в самом Просвещении. Позитивный образ России в глазах просветителей XVIII века объяснялся не только масштабом петровских преобразований, но и ментальным состоянием самого европейского общества: в этот исторический период Европа активно расширяла свои контакты с новыми для неё культурными мирами. В тот момент, когда Пётр прорубил своё «окно в Европу», Европа прорубила окно в светское Просвещение[486].

Интерес к России всегда активизируется в моменты нестабильности или даже кризиса самого западного общества. Эпоха Просвещения — это не только период интеллектуального взлёта, это ещё и предтеча Французской революции, и просветители живо откликались на проблемы, стоявшие перед обществом. Важнейшие вопросы Просвещения: о природе человека, соотношении варварства и цивилизации, претензиях философов на политическую власть — переосмыслялись в процессе создания представлений о России. По словам Л. Вульфа, в конструирование Восточной Европы европейцы «вкладывали столько интеллектуальной энергии потому, что дополняющая её конструкция, Западная Европа, была весьма неустойчивой»[487]. Неустойчивость субъекта, западного общества, влекла и неустойчивость изучаемого объекта.

Концептуальная пара «цивилизация — варварство» является ключевой для эпохи Просвещения. Цивилизация понималась как кульминация движения от «дикости» через «варварство» государств Азии и средневековой Европы к высокоразвитому типу правления. В основе такого понимания лежала идея прогресса, зародившаяся в XVI–XVII веках в период становления науки и светского мировоззрения. Прогресс, означающий движение человечества вперёд, от худшего к лучшему, стал центральной категорией, определившей систему координат европейского сознания[488].

Благодаря введению понятий прогресса и цивилизации образ России приобретает особую важность в европейских политических дискуссиях. На Россию начинают смотреть сквозь призму её соответствия или несоответствия идее прогресса, возможности или невозможности приобщения к цивилизованной Европе[489]. Формирующаяся концепция «цивилизации» стала важной точкой отсчёта, позволяющей приписать России подчинённость и второстепенное положение по отношению к Европе. Благодаря противопоставлению цивилизации и варварства Россию можно было назвать «отсталой», поместив, говоря словами Л. Вульфа, «в двусмысленном промежутке на шкале относительной развитости»[490]. В дальнейшем такой подход получит воплощение в концепции «культурного градиента».

Лейбниц: взгляд на Россию как на «лучшую Европу»

Именно с точки зрения универсальной теории прогресса рассматривал Россию Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716). Он был первым западным мыслителем, в историко-философских построениях которого Россия заняла центральное место; именно он включил петровскую Россию в политическую жизнь Европы.

По мнению философа, на смену Европе, отягощённой пороками, раздираемой бесконечными войнами и пребывающей в плену своей собственной истории, должен прийти новый, свободный от исторических оков мир, которому предстоит родиться в России. Россия, если сможет уничтожить варварство, окажется в качестве некоей tabula rasa и начнёт играть важную роль как модель, воображаемое место, на которое проецируются возможные, по сути, утопические, способы решения специфических европейских проблем[491].

При этом Лейбниц рассматривал Россию в духе универсалистских идей, космополитизма, поэтому, как отмечает И. Нойманн, он был заинтересован не в том, чтобы «трактовать Россию в её специфической инаковости, а в том, чтобы подвести её под европейскую одинаковость»[492]. Пафос Лейбница сводился к тому, чтобы продемонстрировать не только русской, но и общеевропейской аудитории, что весь континент, как и мир в целом, должен двигаться в направлении этой одинаковости[493].

В то же время, как и прежде, образ России зависел от конкретных политических реалий, поэтому мысли Лейбница были тоже вполне конкретны. Он мечтал о создании между Россией и Пруссией союза антифранцузской направленности и полагал, что России, возможно, самой судьбой предназначено стать мостом между Европой и Китаем[494]. Кроме того, он считал, что Россия могла стать союзницей против турок, о чём писал в «Египетском плане» (1671)[495]. А вот если проанализировать взгляд Лейбница на Россию в контексте польской проблемы, то он представляется совершенно иным.

В фантазиях Лейбница России было суждено стать «лучшей Европой», где могла быть достигнута гармония, утерянная Европой реальной. Приобщившись к подлинному европейскому христианству, Россия становится весьма сильной, способной противостоять Османской империи, просвещать Китай и в дальнейшем вывести Европу из состояния глубокого кризиса. Но произойдёт это лишь после приобщения России к европейской культуре[496].

Миф о Петре Великом и Екатерине II: Вольтер и Дидро

Идеи Лейбница получили развитие в дискуссиях французских просветителей о месте и роли России в Европе, её государственных институтах и политическом устройстве, её способности или неспособности признать ценности западной цивилизации. Прагматичных английских мыслителей Россия интересовала гораздо меньше. Как отмечал М.С. Андерсон, в Британии отсутствовал даже поверхностный интерес к российским делам, несравнимый с тем, который испытывали Вольтер и Дидро, стремившиеся использовать предполагавшуюся прогрессивность русского правительства как средство давления на правительство Людовика XV. Деятельность Петра Великого и Екатерины II не вызывала в Великобритании некритического и неприкрытого восхищения, свойственного французским интеллектуалам[497].

Именно Франция сыграла важнейшую роль в формировании образа России в Западной Европе. Это было связано как с интеллектуальной гегемонией Франции в эпоху Просвещения, так и с преобладанием французского языка, сохранявшегося и в XIX столетии[498]. Именно французских политических мыслителей, начиная с философов века Просвещения, можно по праву считать пионерами в области россики. Их взгляды на Россию можно разделить на два направления, которые условно можно назвать русофильским и русофобским. Соответственно, формировались и два мифа, два образа России. Первое направление было связано с именами М.-А. Вольтера, Дидро, д’Аламбера, Мармонтеля; второе — с именами Ж.-Ж. Руссо, Ш.Л. Монтескьё и Г. Б. Мабли.

* * *

«Будь я моложе, я сделался бы русским», — так писал Вольтер императрице Екатерине II в глубокой старости[499]. Что на самом деле думал хитрый и мудрый Вольтер, мы уже не узнаем, но точно известно, что историей России и Петра Великого философ весьма интересовался. Как и Лейбницу, ему довелось увидеть российского государя. Впервые они встретились случайно в 1717 году во время визита царя в Париж[500]. «Когда я его видел сорок лет тому назад ходящим по парижским лавкам, — писал он впоследствии, — ни он, ни я ещё не подозревали, что я однажды сделаюсь его историком»[501].

Образы России и императора Петра, созданные Вольтером, не были статичными. В «Истории Карла XII, короля Швеции, и Петра Великого, императора России», опубликованной в 1730 году, философ жёстко противопоставляет допетровские порядки и Россию петровскую. Его описание Московского царства мало чем отличается от изложения Сигизмунда Герберштейна, и он следует уже сложившейся традиции описания русского варварства, азиатства и отсталости.

По уже сложившемуся канону описания, Вольтер отмечает, что «огромная сия страна оставалась почти неизвестной в Европе, пока на её престоле не оказался царь Пётр». Заново открывая для себя и читателей Россию, он сообщает, что московиты — типичные варвары; они «менее цивилизованы, чем обитатели Мексики при открытии её Кортесом»[502]. В описании социальной и политической структуры также можно наблюдать характеристики в духе Герберштейна. Все московиты — рабы князя: «Прирождённые рабы таких же варварских, как и сами они, властителей, влачились они в невежестве, не ведая ни искусств, ни ремёсел и не разумея пользы оных», то есть живут в состоянии абсолютной дикости и в рамках типичного закрытого общества. В соответствии с моделью описания Московии ренессансными путешественниками Вольтер продолжает: «Древний священный закон воспрещал им под страхом смерти покидать свою страну без дозволения патриарха, чтобы не было у них возможности восчувствовать угнетавшее их иго».

Власть государя «столь же безгранична, как и московитское невежество. Он выносит смертные приговоры и подвергает жесточайшим пыткам». Религия «перемешана с суевериями, к коим они тем сильнее привержены, чем оные нелепее и непереносимее. Мало кто из московитов осмеливается есть голубиное мясо, поелику Св. Дух принято изображать в виде голубя»[503]. Это почитание голубей вслед за Вольтером будут отмечать многие иностранцы, писавшие о России.

В целом религия московитов сродни восточным религиям: «Дважды в год патриарх торжественно выезжает верхом на лошади в сопровождении всего духовенства, и народ простирается пред ним ниц, как это делают татары пред своим великим ламой. Исповедь практикуется лишь для тягчайших преступников, ибо московитам надобно только отпущение грехов, но отнюдь не раскаяние. Получив благословение своих попов, они почитают себя очистившимися, и страх исповеди в противоположность другим христианам не удерживает их ни от воровства, ни от смертоубийства. Они почитают за грех выпить молока в постный день, однако же поголовно все — отцы семейств, священники, жёны и девицы — упиваются до бесчувствия по праздникам»[504]. Как видим, тезис о повальном русском пьянстве из работ Герберштейна и его последователей перекочевал в труды Вольтера, а резко критическая оценка самим Вольтером православия перейдёт в работы следующих поколений учёных. Например, в середине XIX столетия Луи-Антуан Леузон Ле Дюк будет писать о православии как о «мёртвой религии» и «гимнастике», а барон Проспер де Барант будет повторять суждения Вольтера о том, что религия не препятствует ни пьянству, ни грабежам. Как писал сам Вольтер, «книги делаются из книг», а штампы и стереотипы тоже переходят из книги в книгу.

Итак, допетровская Русь в изложении Вольтера — это само-образ цивилизованной Европы в негативе; «примитивная» Россия — идеальный фон, оттенявший французскую «цивилизованность»[505].

С Петра всё начинает меняться, хотя российского государя Вольтер вовсе не идеализирует: «Мощный гений царя, не укрощённый даже варварским воспитанием, развился почти с молниеносной быстротой. Он решил стать человеком, повелевать людьми и создать новую нацию»[506].

Как видим, Вольтер следует подходу в отношении России, который к тому времени стал вполне традиционным: русские «варвары» вполне обучаемы и могут многое перенять у Европы. В эпоху Просвещения господствовало убеждение, что от варварства к цивилизации можно перейти в кратчайшие сроки посредством энергичных усилий просвещённого правителя. Петру это удалось, результаты его обучения в Европе были впечатляющими, и в итоге он вывел своё отечество из варварского состояния[507].

В то же время Вольтер подчёркивает, что все добродетели Петра «были перемешаны с грубостию в удовольствиях, зверской же-стокостию нрава и варварством в отмщении. Управляя народом, он оставался человеком диким. Он выносил приговоры и сам выступал в роли палача, а при застольных оргиях выказывал своё мнение рубить головы. Есть африканские властители, кои собственноручно проливают кровь своих подданных, но ведь монархи сии почитаются за варваров. Смерть сына, которого надлежало наказать или лишить наследства, опозорила память Петра, и только теми благодеяниями, коими одарил он народ свой, может быть, заслужил он всё-таки себе прощение»[508]. Аналогичный двойственный образ Петра как варвара, стремящегося к цивилизации, будет создан в конце XIX века Анатолем Леруа-Больё.

Однако в «Истории Российской империи при Петре Великом»[509]такого негативного описания допетровских порядков уже не встречается. Исследователи до сих пор спорят о возможном заказном характере работы. В отечественной историографии существовала точка зрения, согласно которой в 1757 году российская императрица Елизавета Петровна поручила Вольтеру написать историю её прославленного отца. С. А. Мезин обоснованно полагает, что логичнее было бы говорить о взаимно выгодном союзе, заключённом Вольтером и русским правительством[510]. Вольтер был не из тех авторов, кому можно было навязать какие-либо идеи. Тем более, он собирал материалы по истории Петра на протяжении двадцати лет и даже просил разрешения приехать в Россию для работы в архивах, но получал отказы и, не имея под рукой достаточного количества материалов, в 1748 году опубликовал «Анекдоты о царе Петре Великом»[511], иначе говоря, собрание устных рассказов — жанр, весьма популярный в то время. А когда в начале 1757 года чрезвычайный посол России во Франции граф М.П. Бестужев-Рюмин от имени И. И. Шувалова попросил Вольтера приехать в Россию и написать историю Петра, тот уже отказался сам, сославшись на здоровье. Первый том книги вышел в 1759 году, второй — в 1763-м, причём Вольтер отправлял рукописи в Петербург на проверку и вместе с замечаниями по книге получал подарки в виде мехов и чая.

В «Истории Российской империи при Петре Великом» образ Петра претерпел заметную эволюцию. Если, например, в «Истории Карла XII» Вольтер с осуждением писал о казни царевича Алексея, то в этой работе он в какой-то мере реабилитирует поступок Петра и в целом подчёркивает, что жёсткие методы были вызваны соображениями государственной необходимости и преследовали цель минимизации зла, о чём писал ещё Макиавелли в своём трактате «Государь». Вольтер пишет: «Во время этой ужасной катастрофы стало ясно, что Пётр был только отцом своего отечества и что он считал народ собственной семьёй. Казни, которым ему пришлось подвергнуть часть нации, желавшую помешать счастью других, были жертвами, принесёнными обществу по горестной необходимости»[512].

Общая оценка петровских реформ поистине апологетична. Повествуя о реакции европейцев на преобразования Петра Великого, Вольтер отмечает: «Европа признала, что он любил славу, но употреблял её во благо, что его недостатки никогда не умаляли его великих достоинств, что он как человек имел изъяны, но как монарх всегда был велик; что он во всём преодолевал природу — в подданных, в самом себе, на суше и на воде, но он побеждал её, чтобы улучшить. Искусства, которые он пересадил своими руками в земли, бывшие тогда в значительной части дикими, принесли плоды, стали свидетельством его гения и обессмертили его память. Сегодня кажется, что эти искусства родились в той стране, куда он их принёс. Законы, политика, военная дисциплина, флот, торговля, промышленность, науки, изящные искусства — всё было усовершенствовано в соответствии с его взглядами»[513]. Пётр I для Вольтера — «основатель и отец своей империи»[514]. Пётр Великий, подчёркивает Вольтер, «всё сотворил. Всё, вплоть до общества, было результатом его трудов»[515].

Особое значение Вольтер придаёт тому, что дело Петра не умерло вместе с ним, а было продолжено его наследниками, точнее, наследницами: «По беспримерному стечению обстоятельств четыре женщины, которые вслед за ним взошли на престол, поддерживали всё, что он успел завершить, и доводили до совершенства всё, что он учредил»[516].

Поскольку взгляд на Другого — это прежде всего попытка лучше понять самих себя, пример преобразования России Петром Великим являлся для Вольтера уроком исторического оптимизма и гимном человеческому гению: «Правители давно цивилизованных государств скажут сами себе: „Если в ледяном климате древней Скифии человек с помощью одного своего гения совершил столь великие дела, что же должны сделать мы в государствах, где поле для нас подготовили усилия многих веков?"»[517]

Л. Вульф, анализируя взгляды Вольтера, справедливо отмечает: «Вольтер, который, возможно, глубоко ошибался в своей оценке Петра и Екатерины, который, возможно, неверно понимал характер и обычаи русского народа и который, конечно, никогда не бывал в России, был тем не менее на протяжении всей своей жизни заворожён Россией, её судьбой и предначертанием»[518]. В то же время, по замечанию исследователя, желая «упорядочить хаос», Вольтер с таким рвением запутывал этот вопрос, что не всегда ясно, рассеял ли он этот хаос или только усугубил его[519].

* * *

В отличие от Вольтера, Дени Дидро удалось побывать в России, где он провёл зиму 1773–1774 года. Поездка была знаком личной признательности философа императрице Екатерине, однако французское правительство поручило ему по мере сил попытаться улучшить отношения с Россией.

Несмотря на то, что Дидро реально оказался в России, по сути, он писал о России воображаемой и совершал «философский вояж». Для него поездка в Россию означала самопроизвольное «перемещение» в его собственном сознании; по замечанию Л. Вульфа, так и Вольтер мог путешествовать по России, не покидая своего имения Ферне[520].

Дидро полагал, что Пётр I «милостью неба» вывел Россию из варварства[521], однако его авторские симпатии никогда не перерастали в восхищение, как это было свойственно Вольтеру[522]. Более того, он подчёркивал, что «Пётр I и Екатерина II — явления весьма редкостные, и было бы безумием рассчитывать на слишком частые милости неба»[523]. Но российским государем он очень интересовался, о чём свидетельствует его внимание к замыслу установить памятник Петру в Петербурге. Именно Дидро порекомендовал русскому правительству своего друга, сотрудничавшего в «Энциклопедии», скульптора Э.-М. Фальконе, а тот, помимо памятника, стал автором знаменитой надписи «Петру Первому. Екатерина Вторая»[524].

В «Мечтаниях Дени-Философа наедине с самим собой» (другой перевод: «Мечты мои, философа Дени»), в одной из «бесед» с императрицей Дидро заявлял, что в Риге, на русской границе, обзавёлся новой душой и уверял своих друзей: «Я никогда не чувствовал себя более свободным, чем с той минуты, когда я оказался в стране, которую вы называете страной рабов, и никогда не чувствовал себя более рабом, как в стране, которую вы называете страной людей свободных»[525]. Как пишет Л. Вульф, «то, что Дидро в России не ощущал себя рабом, совсем неудивительно, поскольку он не трудился вместе с крепостными, а беседовал с царицей. Новая, свободная душа, которую он якобы в себе обнаружил, была, в сущности, мыльным пузырём интеллектуальной экстерриториальности, отгородившей его от окружающего мира и принудившей мечтать наедине с самим собой». По мнению исследователя, Дидро писал это для французов, и «он просто поменял местами слова, сохранив карту, построенную на все том же противопоставлении; новым был лишь код для её чтения. Свободным в стране предполагаемого рабства он ощущал себя именно потому, что в стране этой посетители из Западной Европы представляли себя господами»[526].

Поскольку перед Дидро стояла негласная задача улучшения отношений между Россией и Францией, в «Мечтаниях» он подтверждал культурные связи между двумя странами и особенно отмечал культ Екатерины во Франции: «В Париже нет ни одного честного человека, ни одного человека, наделённого душой и разумом, который не был бы поклонником вашего величества. Все академии на вашей стороне, все философы, все литераторы, и они не скрывают этого»[527]. В финале он обращался к соотечественникам с призывом: «Приезжайте в Петербург хотя бы на месяц. Приезжайте освободиться от давно унижающих вас оков; только тогда вы почувствуете себя теми, кто вы есть на самом деле!»[528] Спустя шестьдесят пять лет маркиз де Кюстин тоже будет советовать своим читателям отправить своих детей в Россию, но совсем с другой целью: убедиться собственными глазами, что худшего места на земле, чем Россия, просто не существует.

Завершается беседа Дидро буйной международной фантазией: «И, признаюсь в заключение, я был бы в восторге, узнав, что моя родина в союзе с Россией; и мне хотелось бы видеть многих русских в Париже и многих французов в Петербурге. Ни одна нация в Европе не усваивает так быстро французское, как Россия, — и в отношении языка, и в отношении обычаев»[529].

Но даже в этом потоке лести мечтатель Дидро остаётся очень рациональным, а единая Европа представляется ему только Европой французской[530]. Франции, по его мнению, был выгоден союз с Россией, отсюда и такая похвала: «…не думаю, чтобы наш двор простил вам искренно ваше величие. Вместе с тем я не сомневаюсь, что он понимает все выгоды, которые мог бы извлечь из соглашения с державой, уже и теперь грозной и быстро идущей к могуществу, пределы которого трудно себе представить». При этом прагматичный мечтатель Дени чётко понимает, что такая ситуация будет продолжаться до тех пор, «пока интересы не подскажут иного, — таков вечный закон империи»[531].

Интересы подсказали «иное» весьма быстро. Будучи страстным поклонником Екатерины Великой во время своего пребывания в Санкт-Петербурге, впоследствии Дидро писал о «честолюбивых замыслах» русского царя и предлагал русскому правительству расстаться с мыслью о внешних завоеваниях[532].

Итак, Вольтер, ранний Дидро и их последователи восхищались деятельностью Петра I и Екатерины II и приветствовали возвращение России в семью европейских народов после нескольких столетий вынужденного от неё отчуждения. Щедрые пансионы и иные формы материального поощрения императрицы Екатерины II были для них приятным подспорьем[533]. Эта группа мыслителей стояла у истоков французского русофильства или «русского миража». В рамках такого подхода миф о русском «варварстве» был сменён мифом о русской «цивилизации», которая ассоциировалась с деятельностью просвещённых правителей. При этом такие культурно-географические мифы, или «миражи», формировались не только в отношении России, но и других стран, а миф о Петре I имел прототипом французские реалии, а именно Короля-Солнце Людовика XIV, продемонстрировавшего потенциал сильной власти, сконцентрированной в руках государя (при том, что власть Людовика XIV была абсолютной лишь в теории).

Стараниями этих просветителей во французском общественном мнении было создано позитивное представление не только о Петре, но и о Екатерине Великой как истинной наследнице и верной продолжательнице его дела. Во всяком случае внешнюю политику русской императрицы во Франции рассматривали как реализацию планов Петра. Но это имело и обратную сторону: сторонники противоположного взгляда на Россию внешнюю политику Екатерины II трактовали как реализацию аннексионистских замыслов и проектов Петра I, свидетельством чему станет подложное «Завещание Петра Великого».

Именно такой негативный взгляд на Россию доминировал во французском обществе, а основы его были заложены в трудах Ж.-Ж. Руссо и Ш.Л. Монтескьё.

Антимиф просветителей: приговор Ж.-Ж. Руссо и суждения Ш.Л. Монтескьё

Итак, «цивилизация» и «прогресс» были ключевыми понятиями философии Просвещения. Однако в 1760-е годы содержание самого термина «цивилизация» начинает меняться. Как отмечает С. А. Мезин, «создания могучей империи и завоевания новых земель, введения искусств и ремёсел, подчинения церкви — всего этого уже было недостаточно для звания цивилизатора. Идея личной свободы, политических прав, неприятие деспотизма и крепостничества всё более привлекали философов»[534]. Всё это сказалось на представлениях просветителей о России и её правителях.

В отличие от Вольтера, Руссо не проявлял особого интереса к России, но свою позицию весьма кратко изложил в знаменитом трактате «Об общественном договоре» (1758–1760). Позиция философа такова: «Русские никогда не станут истинно цивилизованными, так как они подверглись цивилизации чересчур рано. Пётр обладал талантами подражательными, у него не было подлинного гения, того, что творит и создаёт всё из ничего. Кое-что из сделанного им было хорошо, большая часть была не к месту. Он понимал, что его народ был диким, но совершенно не понял, что он ещё не созрел для уставов гражданского общества. Он хотел сразу просветить и благоустроить свой народ, в то время как его надо было ещё приучать к трудностям этого. Он хотел сначала сделать немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы создать русских. Он помешал своим подданным стать когда-нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они были тем, чем они не являются. Так наставник-француз воспитывает своего питомца, чтобы тот блистал в детстве, а затем навсегда остался ничтожеством. Российская империя пожелает покорить Европу — и сама будет покорена. Татары, её подданные или её соседи, станут её, как и нашими, повелителями…»[535] По мнению Г. Метта-на, этими словами Руссо берёт на себя ответственность за миф о «русском завоевателе», который появится в фальшивом «Завещании Петра Великого»[536].

По словам И. И. Иванова, суждение, вынесенное Руссо о России и русских, есть не что иное, как «унизительный приговор»: «Вы видите, — более унизительного приговора для целой нации произнести невозможно. Корсиканцы могут явить неслыханную меру доблести, поляки способны переделать свою вздорную конституцию и даже, пожалуй, переработать свой национальный характер и пообчиститься от рабства, заедающего их общественные отношения, но русским — ни вперёд, ни назад. Они так и осуждены погибнуть на месте нравственным измором»[537].

Как отмечает С. А. Мезин, «плебей по происхождению и демократ по убеждениям, Руссо a priori не мог быть апологетом Петра, деспотизм которого не отрицали даже его поклонники»[538]. Как писал И. И. Иванов, создаётся впечатление, будто «Руссо лично потерпел обиду от русского правительства или русского народа», подчёркивая, что «так именно чувствовали себя и прежние судьи России»[539].

Анализируя взгляды Руссо относительно России, необходимо учитывать полонофильство мыслителя, как и в целом полонофильство французов[540]. Горячо сочувствуя несчастьям поляков, более того, создавая для них проект конституции, Руссо воспринимал Россию именно через противопоставление «польской свободы» «русскому рабству» и страшился нового «татарского нашествия» на Европу[541].

Именно Руссо популяризировал целый ряд метафорических формул о России, которые впоследствии получат статус историографических клише. Это идеи Руссо о том, что цивилизация была привнесена в страну, для этого ещё не созревшую, что она носила имитационный характер, что Пётр пытался сделать из дворян немцев или англичан, а не цивилизованных русских[542]. В то же время женевский философ опирался на уже давно укоренившуюся традицию восприятия России, и его выводы не особенно отличались от суждений европейских путешественников эпохи Возрождения. И.И. Иванов в конце XIX века так писал об этом: «Скажите, многим ли отличается эта характеристика от выводов иностранцев, гостивших в Москве? В течение двух столетий русские стали даже хуже, чем были раньше: тогда они, по крайней мере, были оригинальными, хотя и весьма отвратительными варварами, а теперь эти варвары напялили на себя чужие костюмы, но остались по-прежнему дикарями, рабами и изменниками»[543].

* * *

Интерес к России Ш.Л. Монтескьё, как и в случае с Вольтером, имел философскую основу. В «Персидских письмах» (1721), которые символизировали начало эпохи Просвещения во Франции, в письме 51-м Монтескьё транслирует известные со времён Герберштейна и А. Олеария традиционные штампы о деспотичной власти царя, перед которым все рабы; об «ужасном климате»; диких нравах; огромных пространствах и Сибири; о московитских женщинах, которым нравилось, что их бьют мужья: «Они не могут понять, что сердце мужа принадлежит им, если он их не колотит как следует»[544]. Признаком нового времени является лишь авторское замечание о том, что Пётр «захотел всё переменить», однако «у него вышли большие неприятности с ними (московитами — Н.Т.) по поводу их бород, а духовенство и монахи немало боролись, отстаивая своё невежество»[545]. Заканчивает письмо Монтескьё характеристикой Петра Великого: «Он стремится к тому, чтобы искусства процветали, и ничем не пренебрегает, чтобы прославить в Европе и Азии свой народ». Правда, автор не забывает упомянуть о «природной суровости» царя-бродяги.

Монтескьё, хотя и был самостоятельным в своих выводах, вероятно, использовал факты, приведённые Вольтером в «Истории Карла XII»[546], не стремился собирать источники о России, а лишь использовал то, что было в его библиотеке, а потому не очень заботился о точности фактов и ссылок. В своей самой известной книге, трактате «О духе законов» (1748), допетровскую Русь он оценивал в духе Вольтера и исходил из традиционных представлений о «варварстве московитов», отмечая, что ещё в конце XVII века «Москва была в Европе столь же мало известна, как Крым»[547].

Московская Русь для Монтескьё — образец деспотичного государства, единственным источником власти в котором является воля монарха, а власть держится исключительно на страхе. Страх, в свою очередь, является основой религии русских: «она — страх, прибавленный к страху»[548].

Преобразования Петра рассматриваются Монтескьё как попытка «освободиться от деспотии»: «Посмотрите, с каким усердием старается московское правительство освободиться от деспотизма, который тяготит его даже более, чем его народы»[549]. Однако результаты преобразований он оценивает весьма сдержанно: Пётр так и не смог изменить деспотичной сущности своего государства.

Что касается попыток Петра цивилизовать свой народ, то есть воспитать в нём европейские нравы и обычаи, то в этой области, по мнению Монтескьё, царю удалось сделать куда больше. Русские стали быстро приобщаться к европейской цивилизации: «Лёгкость и быстрота, с которыми этот народ приобщался к цивилизации, неопровержимо доказали, что его государь был о нём слишком дурного мнения и что его народы вовсе не были скотами, как он отзывался о них <…> Пётр I сообщил европейские нравы и обычаи европейскому народу с такой лёгкостью, какой сам не ожидал»[550]. Как видим, в концепции Монтескьё чётко прослеживается позиция «учитель — ученик». В то же время, заявляя о том, что Пётр «сообщил европейские нравы и обычаи европейскому народу», Монтескьё тем самым едва ли не первым из современников назвал русских европейским народом, а российский климат посчитал весьма подходящим для успешного ученичества. Также Монтескьё полагал, что именно размеры страны способствовали сохранению деспотичной формы правления. Как видим, философ выводит деспотизм не из татарских порядков, а из географических особенностей.

Монтескьё, сторонник и один из родоначальников теории разделения властей, воспринимал третье сословие как важнейшее промежуточное звено в обществе. Именно третьего сословия он не находил в России. Как отмечает Г. Меттан, для Монтескьё Россия являлась «воплощением отвратительного деспотизма, который не смогли смягчить даже благие намерения её правителей»[551].

Взгляд Монтескьё на Россию будет востребован либералами XIX века, считавшими себя наследниками его идей. Именно идеи Монтескьё об отсутствии в России среднего класса станут общим местом.

Вольтер vs Руссо: есть ли победитель в споре?

Итак, «открытие» просветителями России было весьма условным. С одной стороны, европейцы открывали для себя ещё неизвестную, мощную и европейскую Россию. С другой стороны, новое восприятие России накладывалось на старую, давно укоренившуюся традицию, сформированную ещё во времена «открытия» Московской Руси. Кроме того, в очередной раз «открывая» Россию, европейцы вновь описывали, прежде всего, самих себя.

В результате образ петровской России подвергся определённой трансформации, но при этом сохранил прежние стереотипы о «варварах Севера». Философы века Просвещения продемонстрировали в концентрированном виде амбивалентный взгляд на Россию.

Кто-то грезил «русским миражом» и превозносил гений русского царя-реформатора, вырвавшего из состояния варварства свой народ и направившего его по пути цивилизации и прогресса. Более того, теперь на прежде варварскую Россию, которую нужно было «оттеснить в пустыни», смотрели как на страну, способную вдохнуть в Европу новые жизненные силы[552]. Как отмечает А. Безансон, философы-просветители во главе с Вольтером утверждали, что Россия не просто «такая же», как другие, она даже «лучше» других. Однако, по мнению исследователя, эти восторги объясняются не знакомством с реальной Россией, а протестом против неразумного устройства западных государств при Старом порядке. Собственно, такая же идеализация наблюдалась и при «открытии» Московской Руси, когда её порядки противопоставлялись несовершенному европейскому обществу, погрязшему в грехах. Теперь же Россия выступает в роли страны, в которой якобы обрёл воплощение идеал разумного государственного устройства. По словам А. Безансона, те же иллюзии расцветут пышным цветом после 1917 года[553]. В данном случае мы имеем дело со взглядом на Россию как на самообраз, только негативом выступает сам Запад.

И всё же значительная часть интеллектуальной элиты Франции и Европы с середины XVIII века прочно усвоила высокомерно-враждебный взгляд на Россию, сформированный под влиянием идей Монтескьё и Руссо: взгляд через оптику превосходства как на варварскую страну, не имеющую ничего общего с европейской цивилизацией, являющуюся для неё лишь постоянной угрозой.

Примером такого подхода может служить работа француза аббата Шаппа д’Отроша «Путешествие в Сибирь»[554]. Автор совершил путешествие в Россию в 1761 году по указанию короля Людовика XV, причём посетил не только Петербург и Москву, он побывал в Твери, Клину, Нижнем Новгороде, Казани, Чебоксарах, Космоде-мьянске, Вятке, Соликамске, Верхотурье, Екатеринбурге, Тюмени и доехал до Тобольска, где хотел наблюдать прохождение Венеры по солнечному диску 6 июня 1761 года. Возможно, он стремился отчасти развеять «русский мираж», созданный Вольтером и Дидро[555]. Французу не понравилось в России абсолютно всё, а сама Россия, по его словам, не имела ничего общего с просвещённой Европой. Однако имя аббата осталось в истории благодаря опровержению, написанному на его книгу и опубликованному в 1770 году под названием «Антидот». Как полагает Э. Каррер д’Анкосс, автором опровержения стала сама Екатерина И[556].

Аналогичные взгляды преобладали и в Англии. Так, в 1782 году энциклопедия «Британника» сообщала, что русские — это «жестокие, порочные, пьяные дикари, живущие в условиях абсолютной деспотии», подчёркивая при этом, что им принадлежит «очень большое и могущественное королевство Европы»[557].

По словам Л. Вульфа, восприятие просветителями России «в целом было часто глубоко искажённым, иногда откровенно враждебным, иногда утонченно-снисходительным»[558].

Амбивалентный взгляд на петровские преобразования и их последствия был характерен и для последующих столетий, и авторы буквально цитировали просветителей. Так, например, в конце XIX века Анатоль Леруа-Больё писал о том, что Пётр Великий, как ребёнок или дикарь, зачастую заимствовал только внешнюю сторону цивилизации: «Он изменял не людей, а одежды, не сущность, а названия», «он больше проникся институтами, нежели нравами, и именно их он хотел импортировать в свою страну». В гении Петра, по словам исследователя, соединились все изъяны и пороки русской нации, её образования, темперамента и самодержавной власти: «Он хотел стать европейцем, и не мог перестать быть варваром, он стал миссионером западной культуры и при этом без конца её оскорблял <…> Его пыл реформатора иногда доходил до мании, его регламентация — до мелочности»[559].

Такой европейский взгляд на Петра весьма иронично описал Ф.М. Достоевский в 1861 году, и этот подход, в принципе, годится для самых разных эпох, что свидетельствует о неизменности восприятия европейцами петровских преобразований: «Знают, что в России был император Пётр, которого называют Великим, — монарх не без способностей, но полуобразованный и увлекавшийся своими страстями; что женевец Лефорт воспитал его, сделал его из варвара умным и внушил ему мысль завести флот и обрезать русским кафтаны и бороды; что Пётр, действительно, обрезал бороды, и потому русские тотчас же сделались европейцами. Но знают и то, что, не родись в Женеве Лефорт, русские до сих пор ходили бы с бородами, а следовательно, не было бы и преобразования России»[560].

Этот двойственный подход характерен и для настоящего времени. Например, Ж. Соколофф отмечает: «Царская политика могла временами демонстрировать „современные" манеры, как в эпоху Петра Великого. Однако её методы, остававшиеся неизменными, противоречили её целям и задачам. Отсюда — принудительная „европеизация", насаждающая цивилизованные нравы с помощью варварских средств…»[561]

Английский историк Доминик Ливен полагает, что политика Петра имела долгосрочные негативные последствия для России: «Триумф петровской и екатерининской России, порождённый ужесточением крепостного права и европеизацией элиты, привёл в конце концов к потере российским обществом своего единства, что имело в 1917 году ужасные последствия. Автократическое и деспотическое государство, обладавшее исключительной способностью мобилизовывать ресурсы нищего общества в сложных географических условиях, являлось необходимой предпосылкой превращения России в великую державу. Но это могущество было куплено слишком дорогой ценой»[562].

Однако, если в эпоху Просвещения оценки петровских преобразований были неоднозначными, неизменным оставалось фундаментальное неравенство субъекта и объекта, один из которых манипулировал другим. Поэтому вполне обоснованным представляется утверждение Л. Вульфа о том, что разногласия между Вольтером и Руссо лишь подчёркивают, «что оба они оставались в рамках одного и того же восточноевропейского дискурса, дававшего им право свысока обращаться к объекту своих размышлений»[563].

Таким образом, можно сделать следующий вывод: в целом образ России был выдержан в руссоистской традиции. Это было обусловлено как традиционными стереотипами восприятия через оптику превосходства, так и внешнеполитической доктриной версальского двора, отводившей России место политического захолустья Европы и потенциального врага Франции[564].

Эту позицию чётко сформулировал французский король Людовик XV в инструкции своему посланнику в Санкт-Петербурге барону де Бретейлю. «Вы уже знаете, и я повторяю здесь предельно ясно, — писал король 10 сентября 1762 года, — что единственная цель моей политики в отношении России — удалить её как можно дальше от участия в европейских делах <…> Всё, что может погрузить русский народ в хаос и прежнюю тьму, выгодно для моих интересов. Для меня не стоит вопрос о развитии отношений с Россией. Достаточно поддерживать те, что уже имеются, не более…»[565]

Во второй половине XVIII века Европа столкнулась с возросшей ролью Российской империи в системе международных отношений, и это усиление неизменно порождало страх и раздражение. В результате к концу 1780-х годов «русский мираж» заметно померк. Его рассеяла революционная буря, разразившаяся во Франции в 1789 году, хотя двойственность восприятия нашей страны сохранялась и в дальнейшем.

Глава 4. РЕВОЛЮЦИЯ

И НАПОЛЕОНОВСКИЕ ВОЙНЫ

Образ России в эпоху Французской революции: столкновение варварства и цивилизации, дегуманизация противника и «ужасные казаки»

Французская революция развеяла «русский мираж», а тема «русской угрозы» к концу XVIII века вышла на первый план. Официально Россия не вступила в число членов Первой антифранцузской коалиции и первой начала преследование революционных идей среди собственной просвещённой элиты. Екатерина II дала приют многим французам (например, в Митаве, на территории Российской империи (ныне Латвия, Елгава), пережидал революцию граф Прованский, будущий король Франции Людовик XVIII); многие французы остались в России[566].

В охваченной революцией Франции оказался востребованным негативный образ России. Она начинает восприниматься как противница передовых революционных идей и агрессивная держава, стремящаяся к территориальной экспансии, тем более что внешняя политика Российской империи в это время была весьма активной. Россия принимала участие во всех трёх разделах Речи Посполитой (1772,1793, 1795), которые определили в дальнейшем негативное восприятие России не только поляками, но в целом европейцами, смотревшими на неё, как и прежде, через польскую оптику. Как справедливо отмечает О. Б. Йеменский, для России разделы Речи Посполитой ознаменовали объединение русских земель, однако для поляков они стали трагедией. Несмотря на то, что в ходе разделов Российская империя не присвоила себе ни пяди польской земли, не пересекла польскую этнографическую границу, а лишь возвратила себе отнятые поляками русские земли[567], Россию в Европе воспринимали как поработительницу поляков.

17 ноября 1793 года лидер якобинцев Максимилиан Робеспьер выступил в Конвенте с речью «О политическом положении республики», в которой весьма сурово оценил личные качества императрицы Екатерины II и в целом российскую политику: «Политика России властно определяется самой природой вещей. Эта страна представляет собой соединение жестокости диких орд и пороков цивилизованных народов». Господствующие классы России, по его словам, испытывают «потребность в том, чтоб им служили и их восхваляли афиняне, а имеют они подданными татар. Этот контраст в их положении заставил их обратиться <…> к завоеванию соседних с ними плодородных земель на западе и на юге. Петербургский двор стремится эмигрировать из печальных мест, в которых он обитает, в европейскую Турцию и в Польшу…»[568]

По мнению С.Е. Летчфорда, вовсе не случайно, что эта яростная атака на императрицу Екатерину II совпала по времени с началом польского восстания Тадеуша Костюшко 1794 года. «Это восстание явилось важным этапом в развитии антирусских настроений. Французская печать широко и в самом сочувственном тоне освещала борьбу поляков», — подчёркивает исследователь. Однако такие заявления были продиктованы не столько революционной солидарностью, сколько геополитическими интересами: нужно было реанимировать Польшу как сферу французских интересов[569].

В то же время, как справедливо отмечает П.П. Черкасов, Франция, всегда демонстративно выступавшая «защитницей Польши от покушений на её территориальную целостность со стороны более сильных соседей», тем не менее по разным причинам «не предприняла никаких решительных действий, чтобы не допустить ликвидации Польши как независимого государства в результате трёх разделов…»[570]

Помимо польского вопроса, опасения вызывали и другие факторы, свидетельствовавшие, по мнению французов, о «русской угрозе»: император Павел I возглавил католический Мальтийский орден и претендовал на Мальту, турецкий флот вместе с русским лишил Францию островных владений в греческом Архипелаге, русские войска успешно действовали на территории Апеннинского полуострова[571]. Англичан же особенно беспокоили успехи Российской империи в ходе Русско-турецкой войны 1787–1791 годов и взятие турецкой крепости Очаков. Как отмечает В. В. Дегоев, известие о взятии Очакова, открывавшего русским доступ к Чёрному морю, вызвало в правительстве Уильяма Питта-младшего настоящую панику, а Лондон оказался на волоске от объявления войны России. Очаковское дело, по словам исследователя, «возвестило о вступлении России и Англии в длительную эпоху острого межимперского соперничества на всём евразийском пространстве, позже получившего название „большая игра"»[572].

Если важнейшей чертой идеологии Просвещения был космополитизм, то в годы Революции на первый план выходит идея национализма. Национальными чувствами всегда легко спекулировать, и революционные писатели, публицисты и ораторы в погоне за популярностью использовали в своих целях существовавшие в обществе предрассудки, сознательно разжигая национальную неприязнь и ксенофобию, с помощью образа врага конструируя саму французскую нацию, отталкиваясь от само-образа в негативе.

Именно тогда происходит трансформация бинарных оппозиций: место оппозиции «свободная Франция — Европа тиранов» занимает иное противопоставление: «цивилизованная Европа — варварская Россия». Как полагает С.Е. Летчфорд, в основе такого изменения был чистый прагматизм: образ общего врага, от которого необходимо защищать общие фундаментальные ценности, служил целям французского экспансионизма и подавлял волю европейских народов к сопротивлению[573].

Тема России и «русской угрозы» не всегда являлась главной на страницах французских газет, всё зависело от конкретной ситуации. В моменты сближений и союзов (1800–1804,1807-1811 годы), в период «дружбы» Наполеона и Александра I о России старались писать максимально нейтрально, о неудачах российской армии в конфликтах на Востоке не сообщалось, но в кризисные моменты её образ приобретал множество негативных черт, а в газетных статьях непременно оживали архетипические представления о России и её армии, якобы представлявшей серьёзную опасность для самого существования Франции[574].

При этом авторы, рассуждая не столько о реальных угрозах со стороны России, сколько об угрозах воображаемых, в духе тогдашней литературной моды на античность превращали русских в «гуннов», «вандалов», «антов», якобы покинувших свои традиционные места обитания, чтобы разорять плодородные земли Европы и покушаться на Французскую республику, олицетворявшую собой добродетели Спарты, Афин и Рима[575]. Перед нами тот самый антимир, анти-Европа, противопоставление варварства цивилизации, самообраз в негативе.

Поскольку страх перед Россией нагнетался через создание образа ужасного казака, ставшего символом России, воплощением её жестокости, варварства и дикости, наполеоновская пропаганда изо всех сил старалась дискредитировать русских казаков, используя в том числе бюллетени Великой армии. Казаков необходимо было изобразить не просто опасными грабителями и убийцами, но плохими воинами. Вот к этим «ужасным казакам» и перейдём.

* * *

Страх перед «варварами Севера» усиленно нагнетался перед началом Отечественной войны, или Русской кампании, как её именуют французы. Уже в своих обращениях к Сенату накануне вторжения в Россию Наполеон использовал термин «варвары». В результате смутный, неосознанный архетипический страх перед нашествием «азиатов» или «варваров Севера» уже поселился в душах французов[576].

Характерно, что в 1812 году противника дегуманизировали, наделяя зооморфными чертами, и в России: французы представлялись как «басурмане» (бусурмане) и «нехристи». Однако это было вполне традиционное изображение врага, и знакомство с французами не отразилось на создании какого-то нового образа. Как справедливо отмечает А. В. Чудинов, «в коллективном воображаемом русского народа французское вторжение встало в один ряд с иноземными нашествиями былых времён, историческая память о которых сохранялась на протяжении многих веков в устном народном творчестве»[577].

Казаки благодаря наполеоновской пропаганде стали символом России вообще. Эти «пожиратели свечей»[578] и детей[579] в глазах французского общественного мнения были воплощением отсталости Российской империи. Во французской культуре казак соединил все негативные черты, приписываемые русскому человеку[580].

В результате привлекательный образ России, который встречался у некоторых просветителей, оказался совершенно забыт, а к традиционным представлениям о варварстве, дикости, нецивилизованности, жестокости, экспансионизме русских добавились идеи о том, что русские, особенно казаки, — это вообще не люди, а просто звери. Таким образом проводилась дегуманизация противника и создавался зооморфный образ врага.

Как отмечает отечественный исследователь К. В. Душенко, к эпохе Наполеоновских войн относится единичный пример употребления слова «казакофобия». В марте 1807 года в лондонской «Morning Post» появилось письмо к издателю за подписью «Англо-московит», в котором сообщалось, что французскую армию в Польше охватил «ужаснейший испуг», а парижские академики пришли к выводу, что «корни этого расстройства восходят к некой стране Древних Скифов и поэтому весьма мудро постановили, что впредь оно будет именоваться казакофобией»[581].

Несмотря на то, что слово «казак» попало во французский язык ещё в XVI веке (cosaques — «кочевники-разбойники северного побережья Чёрного моря»), именно во время Наполеоновских войн оно входит в широкий оборот и именно тогда возникают его переносные значения: «страшный и жестокий персонаж», «хам», «мародёр»[582], хотя литература «об ужасающих поступках мо-сковитских калмыков и казаков» печаталась на Западе со времён Северной войны, и в этом отношении особенно преуспели шведы. Теперь же образ казака использовался как фактор психологического устрашения[583].

«История казаков» Шарля-Луи Лезюра

В начале 1813 года Наполеон заказал чиновнику министерства иностранных дел Шарлю-Луи Лезюру (1770–1849) исследование о русских, при этом выразил пожелание уделить особое внимание истории, географии и этнографии России. Лезюр, не скрывавший своей неприязни к нашей стране, с этой задачей справился, однако его двухтомная книга «История казаков» вышла в свет только в 1814 году, когда русские войска уже перешли Рейн, о чём автор сообщает в предисловии[584]. Поскольку работа появилась после поражения Великой армии, Лезюру пришлось внести некоторые уточнения: он пишет о казаках и русских уже как о «врагах-союзниках», а императору Александру I воздаёт хвалу, благодаря чему книга получила одобрение российского государя. Тем не менее в самом тексте Лезюр, по его собственным словам, оставил всё так, как было им написано в конце 1813 года[585].

В предисловии автор отмечает, что ему «кажется пикантным показать старой Европе, столь гордящейся своей цивилизацией, полуварварский народ, привлекательный в своей дикой простоте, герои которого вовсе не похожи на героев культурных наций»[587]. Как и писатели эпохи Просвещения, Лезюр заново открывает Америку, точнее Россию, сообщая читателям, что, несмотря на наличие научных трудов, истоки происхождения этого народа ещё малоизвестны, а его история описана лишь фрагментарно[588].

В книге Лезюра самой важной частью в плане пропаганды, пусть и утратившей актуальность, стало заключение[586], где в преувеличенном виде изображается дикий и необузданный казак-варвар, скорее, зверь, нежели человек, воинственный, алчный, жаждущий добычи и разрушающий всё на своём пути. Именно такой образ казака создавался наполеоновской пропагандой в ходе войны.

Во внешнем облике и привычках казака, отмечает Лезюр, прослеживаются азиатские черты. Роста они среднего, но сложения крепкого, ведь образ жизни и климат закалил их, глаза почти у всех голубые, волосы светло-коричневые, а борода скорее русая, чем чёрная.

Если в массовом сознании казаки стали воплощением русских как таковых, то Лезюр их разводит. Они скифы, и с русскими их сближает лишь религия и «испорченный» язык. По нравам казаки тоже противоположны русским. Русские смиренны, трудолюбивы, ведут оседлый образ жизни, занимаются ремёслами; казаки, напротив, нетерпеливы, ведут кочевой образ жизни, не занимаются ни сельским хозяйством, ни торговлей, ни ремёслами. У одних — свобода, воля, дикие нравы независимой и полукочевой жизни, у других — хитрость, покорность и уже ставшая привычной склонность к рабству[589].

Воинские качества казаков Лезюр оценивает как не слишком высокие, и виной тому, по его мнению, является отвращение к порядку и дисциплине. Однако они очень выносливы, в походе не знают «ни жажды, ни голода, ни холода, ни усталости», спят на сырой земле, прислонившись к лошадям. Они такие же храбрые, как русские, но, «однажды сбитые с толку, становятся добычей более слабого противника». И всё же они обладают инстинктами животных, что даёт им неоспоримое преимущество: «Горе врагу, не принявшему мер предосторожности против их тревожной зоркости, их безрассудного любопытства, их повторяющихся и всегда неожиданных атак! Ничто не скроется от их зоркого глаза, от их натренированного слуха, я бы сказал, от их почти утончённого обоняния»[590]. По мнению Лезюра, отличительное свойство казаков — их «неослабевающий инстинкт к грабежам и опустошениям, вошедший в поговорку у современных народов», и в этом отношении он сравнивает казаков с гуннами: «…никакое войско в мире не может сравниться с ними. Те самые люди, которые у себя дома гостеприимны, которые в порыве щедрости могут помочь своему врагу, не знают больше ни уважения, ни законов, ни ограничений, когда право войны предоставляет новые возможности для их жадности; как только они оказываются на территории, где встречают сопротивление, они взламывают двери, убивают жителей, пытающихся их остановить, опустошают дома от подвалов до чердаков, с невероятной быстротой разделяют добычу, крушат мебель, разбрасывают зерно, которое не могут потребить, разбивают и портят всё, что не могут унести»[591]. По примеру древних татар они похваляются, что трава не должна больше расти на земле врага, по которой они прошли. По словам Лезюра, такая жестокость зачастую ослепляет их самих, и поэтому они уничтожают средства, необходимые для их собственного существования. Ни даже самая суровая дисциплина, ни самые жёсткие наказания не могут удержать их от этих эксцессов. Главным побудительным мотивом действий казака является добыча: как только такой возможности не будет, тут же пропадёт весь их воинственный пыл[592].

Книжный миф о казаке-варваре, старательно выписанный Лезюром, совпал по времени со стереотипами, сложившимися в устной традиции в связи с появлением на французской земле пришедших с Севера врагов. К этому времени во Франции уже сформировалась весьма обширная иконография, посвящённая русской армии и казакам, хотя образ казака-варвара возник именно тогда, когда война шла на французской территории. Война с Россией представлялась как война цивилизованного мира и нецивилизованного[593].

Лезюр, как мы помним, сообщал о среднем росте казака, однако страх делает его выше, превращая в великана-людоеда. На гравюрах казак, как правило, на порядок выше всех остальных. Часто это достигается за счёт того, что он изображается верхом на крошечной лошади, а длинное копьё ещё больше удлиняет его фигуру[594].

Казак попадает в разряд видовых чудовищ, врагов нации и человечества. Он изображается как безжалостная, жестокая, слепая сила, сопоставимая с силами природы. Его добыча — человеческие тела, как, например, на гравюре неизвестного автора 1814 года «Казак верхом на коне из добычи» (Cosaque sur ип cheval de prise). Накануне вступления русских войск в Париж по приказу полиции по всему городу были развешаны картинки с изображениями ужасных казаков: огромного роста, в нахлобученных мохнатых шапках, с налитыми кровью глазами и обагрёнными кровью пиками, с ожерельями из человеческих ушей и часовых цепочек[595].

Но основная пропаганда велась в прессе. Именно на страницах газет наполеоновская пропагандистская машина развернула мощнейшую кампанию по дегуманизации противника. Наполеон писал министру внутренних дел графу Ж.-П. Монталиве: «Оживить общественный дух можно не стихами, не одами, а фактами, простыми и правдивыми деталями <…> Совокупность всех этих фактов вызовет ярость и негодование. Именно тогда каждый почувствует необходимость обороняться, если он не хочет увидеть свою жену и дочь изнасилованными, чтобы не быть избитым, ограбленным, чтобы не подвергнуть себя всяческим оскорблениям»[596] .

Наполеоновские пропагандисты создавали по схожим шаблонам образы всех стран, оказавшихся военными противниками Франции, однако именно Российская империя во французской печати наполеоновской эпохи служила классическим примером «другого» общества и «чужой» культуры. И та же самая оптика французского официоза и армейских бюллетеней в отношении России влияла на состояние умов и общественного мнения в самой Франции, предопределяя вектор развития французско-российских отношений на многие десятилетия вперёд[597].

Газеты старались на славу. Сообщения о зверствах, грабежах, поджогах и особенно насилиях приобрели лавинообразный характер. Например, 28 февраля 1814 года газета «Le Journal de I’Empire» сообщала: «В хмельном упоении от своих эфемерных успехов русские публично заявили о своём скорейшем вступлении в Париж и о своём намерении убрать прочь все драгоценные памятники — бессмертные трофеи наших побед, открыть Париж грабежу, увезти с собой женщин, чтобы заселить ими свои ужасные пустынные пространства, взорвать Тюильри, одним словом, превратить эту резиденцию искусств в груду руин»[598].

Депутации от разных городов соревновались в сообщениях о «зверствах» казаков: «Они позволяли себе самый необузданный грабёж, акты варварства, которые вызывают ужас и негодование. Сначала они открыли тюрьмы, чтобы найти себе проводников из содержавшихся здесь злодеев. Все жители, которые им встречались в этот момент, подвергались без различия пола и возраста грабежу и насилию <…> Одну пожилую женщину изнасиловали на теле её убитого накануне мужа, другую молодую девушку после изнасилования проткнули пикой, и на следующий день она скончалась, третью после группового изнасилования бросили в шлюз, четвёртая тщетно искала себе убежища и защиты в церкви»[599].

Своеобразной квинтэссенцией обвинений казаков стала анонимная «Историческая картина преступлений, совершённых казаками во Франции». Издана она была, по всей вероятности, в Париже в марте 1814 года и была призвана воодушевить французов на сопротивление врагу[600].

Примеров описаний таких «зверств», «насилий», «мародерств» было великое множество, но самое главное заключается в том, что подобная пропаганда потом перекочевала в научные работы и использовалась как вполне достоверный источник.

Между тем военная кампания 1814 года оказалась скоротечной, и французская пропаганда не успела сыграть заметной роли в мобилизации населения. В обществе в то время уже наблюдалась усталость от постоянных войн, и потому всё, чего удалось добиться пропаганде — это напугать французов, но не поднять их на защиту Отечества[601]. А в период оккупации союзными войсками части территории Франции местные власти даже вынуждены были опровергать распространённые в обществе представления о жестокости русских войск[602].

После 1815 года Наполеон уже на острове Святой Елены, ведя свою последнюю баталию, битву за историческую память, продолжал пугать Европу казаками: «Если бы я разбил коалицию <…> я обезопасил бы мир от казаков»[603]. «Если бы Россия была побеждена в 1812 г., проблема мира на 100 лет была бы решена», — заявлял он[604]. Но Русская кампания окончилась поражением, и в результате «Север двинулся против цивилизации». Характерно, что хрестоматийный русский экспансионизм Наполеон объяснял весьма оригинально, а именно бедностью России: «Русские — нищие, и это создаёт для них необходимость завоеваний, продвижения вперёд». Поэтому он, Наполеон, пойдя войной на Россию, делал это исключительно ради мира во всём мире: «…это была война здравого смысла и подлинных интересов, война ради покоя и безопасности всех; она была исключительно ради мира и сохранения достигнутого — всё это было ради европейскости и континентализма»[605].

Фальшивое «Завещание Петра Великого»

Пожалуй, вершиной не только наполеоновской, но и в целом антирусской пропаганды стало так называемое Завещание Петра Великого. Фальшивка, мистификация, которая со временем сама обросла легендами и мифами и которой была обеспечена долгая жизнь. Даже после разоблачения «Завещания» на него продолжали ссылаться как на реальный исторический документ, поскольку в нём получили развитие «вечные» мифы и представления о России. Основой «Завещания» стал один из самых масштабных антирусских мифов — миф о стремлении России подчинить себе весь мир.

Само подложное «Завещание Петра Великого» стало предметом спекуляций. Об этом документе написано много работ, историки долго спорили о том, кто был автором мистификации[606].

Начнём с того, что император Пётр I никакого завещания не оставил, а фальшивые завещания в XVIII веке были весьма распространённым явлением. Но кто являлся автором этого документа?

Несмотря на то, что дискуссии идут до сих пор, наиболее вероятной представляется версия, изложенная сначала в 1958 году американским исследователем Р. Макнелли[607], а в дальнейшем наиболее полно сформулированная французским исследователем Симоной Блан. Историк пришла к выводу, согласно которому автором первоначального текста, ставшего основой «Завещания», был польский генерал Михаил Сокольницкий (1760–1816), в 1792 году принимавший участие в кампании против русских войск. После подавления восстания Тадеуша Костюшко он был отправлен в Россию и занимался там научными изысканиями. На родину он был отпущен после смерти императрицы Екатерины II. В 1797 году Сокольницкий уехал в Париж и поступил на службу во французскую армию. В том же году он написал документ под названием «Общий обзор России» и предложил его правительству Директории. Конечно, никаких симпатий к России он не испытывал, более того, считал её главным врагом своей родины. В этом документе он обращается с призывом к Франции, забывшей о своей политике союзницы и защитницы Польши и не ведающей, что не только Польше, но и всей Европе угрожает опасность в лице России[608]. В конце этого текста содержится «план увеличения России» Петра, добытый, по словам автора, в русских архивах, захваченных в 1794 году в Варшаве. Этот документ тогда не был востребован правительством Директории, поскольку внешнеполитические задачи были иными.

Однако спустя много лет о «Завещании» вспомнил мастер политической пропаганды Наполеон Бонапарт, сам стремившийся к мировому господству, причём не мифическому, а вполне реальному. В 1811 году генерал Сокольницкий был вызван в Париж, где принимал активное участие в секретных приготовлениях к войне с Россией. Именно Наполеон, просмотрев и отредактировав текст Сокольницкого, приказал включить его в книгу уже знакомого читателю Ш.-Л. Лезюра «О прогрессе Российской державы от её истоков до начала XIX века»[609]. Книгу планировали издать накануне Русской кампании с целью обосновать необходимость военного похода в далёкую Россию. Несмотря на то, что реальная цель Наполеона заключалась в том, чтобы «проучить» императора Александра I, заставить его присоединиться к «континентальной блокаде» и совместно действовать против Великобритании, целью пропаганды было внушить солдатам, что они отправляются в Россию сражаться против варварства и тем самым предупредить русскую экспансию. Однако работа увидела свет только в октябре 1812 года, когда ситуация для Наполеона была уже совершенно иной. Как бы то ни было, Р. Макнелли называл эту книгу одной из самых влиятельных в истории русофобии[610].

В заключительной части одной из глав, где рассказывалось об императоре Петре I, на двух страницах приводится резюме «плана Петра I»[611], которое лишь незначительной редакторской правкой и очень небольшими изменениями отличается от текста генерала Сокольницкого[612]. Это не оставляет никаких сомнений в том, что перед нами один и тот же документ.

По словам Лезюра, «преждевременная смерть Петра, может быть, спасла континент от большой катастрофы; но его проекты не сошли в могилу вместе с ним». Автор сообщает читателю, что в личных архивах русских императоров в Санкт-Петербурге хранятся секретные записки, сделанные рукой самого Петра I, в которых он изложил потомкам свои планы. Лезюр отмечает, что англичанин сэр Вильям Этой, английский консул в России и Османской империи, очень уважаемый человек, вероятно, знал о наличии этого документа, когда заявлял: «Это не Екатерина выработала план, ставший важнейшей целью её политических операций. Пётр Великий был первым, кто, считал его осуществимым, и с этого момента кабинет Санкт-Петербурга никогда не терял его из виду» [613]. Далее Лезюр воспроизводит «тезисы» этого плана[614]. Согласно ему, Пётр I советовал своим преемникам неуклонно преследовать в своей внутренней и внешней политике ряд задач, направленных на достижение заветной цели, а именно мирового господства России.

Документ можно условно разделить на две части. Первые двенадцать пунктов являются весьма сухим перечислением принципов действий России, а также последовательных и конкретных внешнеполитических шагов, направленных на подготовку к установлению мирового господства. Последние два пункта, отличающиеся даже стилистически, являются уступкой воображению читателя-романтика и нагнетают панический страх перед «русской угрозой»[615]. Вот этот текст:

«Ничем не пренебрегать, чтобы придать русскому народу европейские формы жизни и обычаи, и с этой целью приглашать из Европы различных людей, особенно учёных, которые, или ради выгод, или из человеколюбивых принципов философии, или же по другим мотивам, способствовали бы достижению этой цели» (п. 1); «поддерживать государство в системе непрерывной войны, для того, чтобы закалить солдата в бою и не давать народу отдыха, удерживая его во всегдашней готовности к выступлению по первому знаку» (п. 2); «всевозможными средствами расширять свои пределы к северу, вдоль Балтийского моря, и к югу, вдоль Чёрного моря» (п. 3); «поддерживать в Англии, Дании и Бранденбурге недоброжелательство к Швеции, вследствие чего эти державы будут сквозь пальцы смотреть на захваты, которые можно будет делать в этой стране, и на окончательное её покорение» (п. 4); «заинтересовать Австрийский дом в изгнании турок из Европы; под этим предлогом содержать постоянную армию и основывать по берегам Чёрного моря верфи и, постоянно подвигаясь вперёд, достичь Константинополя» (п. 5); «поддерживать анархию в Польше, влиять на её сеймы и особенно на выборы королей, раздроблять её при каждом удобном случае и, наконец, покорить» (п. 6); «заключить тесный союз с Англией и поддерживать с нею прямые отношения посредством хорошего торгового договора; позволить ей даже пользоваться некоторого рода монополией внутри страны, что незаметным образом послужит к сближению между английскими и русскими торговцами и моряками, которые со своей стороны всеми мерами станут благоприятствовать усовершенствованию и увеличению русского флота, при помощи которого тотчас же надлежит добиться господства над Балтийским и Чёрным морями…(п. 7); «…проникнуться той истиной, что индийская торговля есть торговля мировая и что тот, у кого исключительно она будет в руках, станет и истинным властителем Европы, что поэтому не следует терять ни одного удобного случая для возбуждения войны с Персией и для ускорения её вырождения; надлежит углубиться до Персидского залива и озаботиться восстановлением прежней левантской торговли через Сирию» (п. 8); «вмешиваться, невзирая ни на что, силою или хитростью, в распри Европы и особенно Германии…» (п. 9); «заискивать и поддерживать союз с Австрией, убаюкивать её любимой её мыслью о преобладании, пользоваться малейшим на неё влиянием для вовлечения её в разорительные войны, с целью постепенного её ослабления, временами даже помогать ей, а между тем, втайне создавать ей врагов в Европе и особенно в Германии, возбуждая в государях к ней зависть и недоверие» (п. 10); «в супруги русским монархам избирать германских принцесс и путём родственных отношений и выгод умножать союзы для увеличения русского влияния в этой империи» (п. 11); «пользоваться религиозным влиянием на греко-восточных отщепенцев или схизматиков, распространённых в Венгрии, Турции и южных частях Польши, привлекать их к себе всевозможными прельщениями, навязываться в их покровители и добиваться над ними духовного главенства. Под этим предлогом и этим путём Турция будет покорена, и сама Польша, не имея уже возможности поддерживать себя ни собственными силами, ни своими политическими связями, точно так же скоро попадёт под иго» (п. 12).

Последние пункты, 13-й и 14-й, посвящены непосредственно планам европейского господства России:

«Тогда каждая минута будет дорога. Необходимо втайне приготовить все средства для нанесения сильного удара, действовать обдуманно, предусмотрительно и быстро, чтобы не дать Европе времени прийти в себя. Надлежит начинать чрезвычайно осмотрительно, с отдельного предложения сперва Версальскому двору, потом Венскому, относительно раздела между собой власти над всем миром, давая им в то же время заметить, что это предложение не может казаться им подозрительным, ибо Россия de facto — уже повелительница всего Востока, и кроме этого титула больше ничего не выигрывает. Без всякого сомнения, этот проект увлечёт их и вызовет между ними войну насмерть, которая вскоре сделается всеобщей вследствие обширных связей и сношений двух этих соперничающих дворов, естественно враждебных друг другу, а равно вследствие того участия, которое по необходимости примут в этой распре все другие европейские дворы» (п. 13); «среди этого всеобщего ожесточения к России будут обращаться за помощью то та, то другая из воюющих держав, и после длительного колебания — дабы они успели обессилить друг друга — и собравшись сама с силами, она для вида должна будет высказаться, наконец, за Австрийский дом. Пока её линейные войска будут подвигаться к Рейну, она вслед за тем вышлет свои несметные азиатские орды. И лишь только последние углубятся в Германию, как из Азовского моря и Архангельского порта выйдут с такими же ордами два значительных флота под конвоем двух вооружённых флотов — Черноморского и Балтийского. Они внезапно появятся в Средиземном море и океане для высадки этих кочевых, свирепых и жадных до добычи народов, которые наводнят Италию, Испанию и Францию; одну часть их жителей истребят, другую уведут в неволю для заселения сибирских пустынь и отнимут у остальных всякую возможность свержения ига. Все эти диверсии дадут тогда полный простор регулярной армии действовать со всей силой, с полной уверенностью в победе и в покорении остальной Европы» (п. 14)[616].

В целом, анализ этих пунктов (можно вспомнить «Четырнадцать пунктов Вудро Вильсона») позволяет сделать вывод о том, что в документе прослеживаются прежде всего внешнеполитические интересы Франции и Польши, а последние два пункта являются отражением традиционных европейских страхов перед «несметными азиатскими ордами». Они не имеют никакой связи с реальной политикой России и являются русофобской фантазией, направленной на то, чтобы запугать европейского обывателя «русской угрозой». Создаётся впечатление, что в этих пунктах автор совсем потерял чувство политической реальности. В результате, как отмечала Симона Блан, «Завещание», «начатое как холодный, методичный, упорядоченный и желающий казаться столь же реалистичным документом, как канцелярский текст, завершается неким откровением, которое могло бы порадовать автора мелодрам»[617].

Не вызывает никаких сомнений тот факт, что Пётр Великий никак не мог мыслить категориями «несметных азиатских орд», «кочевых, свирепых и жадных до добычи народов», «греко-восточных отщепенцев или схизматиков», равно как не мог писать о «пустынях Сибири». А вот Лезюр как раз так и мыслил, и термин «орды» встречается в его работе о казаках. Кроме того, текст имеет фактические ошибки, которые были неизбежны в результате обращения автора к внешнеполитическим реалиям конца XVIII века, но вовсе не петровской эпохи. Однако поскольку содержание документа было созвучно уже укоренившемуся взгляду на Россию и её внешнюю политику, да ещё в условиях войны, на такие «мелочи» просто не обращали внимания. Главное, что это соответствовало традиционной схеме восприятия России, ведь российскую внешнюю политику XIX века на Западе традиционно трактовали как продолжение линии Петра.

По словам французского историка Ж. Соколоффа, называющего этот документ «грубой фальшивкой», «дурная репутация России, очевидно, не проистекала исключительно от ухищрений пропаганды. Она главным образом объяснялась тогдашним политическим раскладом. Для западного прогрессивного мнения Российская империя была в высшей степени одиозным воплощением мрачного деспотизма»[618].

В результате, как справедливо замечает С.А. Мезин, мешая правду с вымыслом, автор завершал создание нового стереотипа «русской опасности», который стыковался в сознании европейцев со старым штампом о «русском варварстве»[619].

После Французской революции, как справедливо отмечала С. Блан, Россию начинают воспринимать в идеологических категориях. «Геополитический урок, который хотел дать автор документа европейским государственным деятелям, приходит из XVIII столетия и заключается в беспокойстве дипломатов перед появлением новой державы. Слишком энергично, по их мнению, утверждая своё право на существование, она угрожала своим непосредственным соседям, с тревогой спрашивающим себя, не собирается ли она ковать свою экспансионистскую доктрину?» — отмечала историк[620]. Страх перед сильной Россией зародился ещё при Петре Великом, а в эпоху Наполеона, в условиях войны, получил реальное воплощение с сугубо пропагандистской целью: настроить население на войну с Россией, иначе русские придут и поработят Европу.

По словам С. Блан, «в сознании людей того времени Россия становится, плохо это или хорошо, „избранной" нацией. Отныне уже не нации, но цивилизации ведут свою игру, и последовательно или одновременно против России выступают католицизм, ислам, либеральный гуманизм, Революция»[621].

Последующие жизни «Завещания»

У этого документа будет долгая историческая судьба. Какое-то время книга Лезюра оставалась достоянием весьма узкого круга лиц. Во всяком случае, ничего не известно о первых откликах на публикацию этой работы. Прошло пятнадцать лет, и этот документ оказался очень востребованным.

Почему эта фальсификация понадобилась в 1830-е годы? По окончании Наполеоновских войн и триумфального вступления русских войск в Париж Россия стала сильнейшей державой на континенте, поэтому её могущество начало вызывать опасения у других участниц «европейского концерта». Одно дело совместная борьба против общего врага в лице Наполеона Бонапарта, когда русская военная мощь была необходима, и совсем другое — активное участие России в делах Европы в рамках Венской системы международных отношений, закреплённой на одноимённом конгрессе. Дальнейшие успехи России европейские пропагандисты начинают интерпретировать в духе «русской угрозы» и «врага у ворот», нагнетая страхи о том, что Россия, укрепляя свои позиции на Востоке, вскоре непременно обратит свой завоевательный взор на Европу. Конечно, надо понимать, что, как и прежде, это были «страхи фантазии», поскольку Россия вовсе не собиралась завоёвывать Европу, но её активная внешняя политика преподносилась именно таким образом. Адрианопольский договор по итогам Русско-турецкой войны 1828–1829 годов и особенно Ункяр-Искелесийский договор 1833 года, заключённый между Россией и Османской империей, — всё это укрепляло позиции России на Востоке и в зоне Проливов, а подавление русскими войсками польского восстания 1830–1831 годов существенно подпортило репутацию России, создав образ деспотичной державы, растоптавшей право на свободу маленькой Польши (про то, что император Александр даровал Царству Польскому конституцию и предоставил широкую автономию, в Европе вспоминать было не принято).

Всё это послужило поводом к тому, что о «Завещании Петра Великого» снова заговорили. Например, в четвёртом томе «Философской и политической истории России», изданном в 1830 году в Париже, сообщалось, что «Завещание» Петра было уничтожено его супругой Екатериной и А.Д. Меншиковым, поскольку его положения не соответствовали их взглядам. Однако в «секретной библиотеке русских государей», как отмечалось в издании, хранится план последовательного покорения Европы и всего мира, якобы завещанный Петром его потомкам и обозначенный как «политические инструкции последователям»[622]. Далее в книге излагались основные пункты этого плана, воспроизводившие в сокращённом виде текст Ле-зюра, но без двух последних пунктов[623]. При этом сам Пётр описывался как государь, воплощавший в себе великие достоинства и великие недостатки: чувствительный, великодушный, простой в быту, но при этом тираничный, невоздержанный и вспыльчивый[624].

Четыре года спустя о плане Петра I упомянул в своей книге поляк М. Мохнацкий, утверждавший, что, согласно этому плану, предусматривалось покорить Турцию, предварительно завоевав Польшу[625].

В 1836 году увидели свет «Мемуары кавалера д’Эона», изданные Фредериком Гайарде, популярным тогда писателем, конкурентом и соавтором Александра Дюма[626]. Гайарде, по сути, составил очередную мистификацию, соединив реальные записи одного из знаменитых авантюристов века Просвещения, французского дипломата кавалера д’Эона (1728–1810), с вымыслом: якобы кавалер д’Эон во время пребывания в дипломатической миссии в Петербурге (там он будто бы переодевался в женское платье и фигурировал под именем девицы Лии де Бомон, но эту легенду выдумал сам д’Эон, а Гайарде только дополнил и разнообразил фантазию д’Эона вымышленными подробностями) раздобыл в секретных архивах Санкт-Петербурга текст «Завещания» Петра. Книга стала очень популярной и в 1866 году (опять-таки, после польского восстания 1863–1864 годов и очередного всплеска антироссийских настроений в Европе) была переиздана, правда, Гайарде в новой редакции убрал сочинённые им от лица д’Эона рассказы о якобы романтических похождениях дипломата.

В 1835–1841 годах в Париже в трёх томах была опубликована книга польского историка, активного участника польского восстания 1830–1831 годов Леонарда Ходзько «Историческая, литературная, монументальная и иллюстрированная Польша»[627]. В третьем томе содержался текст «плана» Петра. Автор сообщал, что Пётр набросал «Завещание» в черновом виде после Полтавской битвы, в 1709 году, а в 1724 году его отредактировал. Посол Франции при дворе Елизаветы Петровны в 1757 году якобы изыскал возможность сделать копию с этого текста и отправил её в Версаль, сопроводив своими размышлениями. Но французские власти отнеслись к этому документу с пренебрежением, сочтя опасения дипломата химеричными. Между тем, главная опасность всегда исходила из Москвы: «Московия, всегда Московия!» — восклицает Ходзько[628]. Он излагает текст документа, озаглавленный им как «Политическое завещание царя Петра I», начинавшийся словами: «От имени Пресвятой и неделимой Троицы, мы, Пётр I и т. д., всем нашим потомкам и наследникам трона и правителям русской нации…» Далее идёт изложение четырнадцати пунктов, заканчивающееся словами: «Таким образом можно и должно поработить Европу!»[629]

Именно Ходзько впервые связал планы «Завещания» с реальной внешнеполитической деятельностью Петра I. Книга стала очень востребованной среди читателей и только за период с 1839 по 1847 годы выдержала шесть изданий, сыграв решающую роль в популяризации в европейских странах идеи о завоевательных намерениях русских государей[630].

Под названием «Завещание Петра Великого» текст многократно использовался в антирусских политических целях и регулярно переиздавался на английском и французском языках, став манифестом русофобской мысли XIX века, а штампы и стереотипы об «азиатских ордах» и «пустынях Сибири» воспроизводились в разных текстах с завидным постоянством.

Этот документ просто не мог не использовать самый известный английский пропагандист-русофоб Дэвид Уркварт. В 1836 году он написал памфлет «Прогресс и современное положение России на Востоке», тут же переведённый на французский язык. В нём говорилось об огромных успехах России: «За истекшие шестьдесят четыре года, начиная с 1772 года, Россия совершила завоевания, по своим масштабам и важности превосходящие размеры её империи до этого времени»[631]. Уркварт пугает читателя, сообщая, что все эти завоевания, за исключением, может быть, «Татарии», были совершены «против видов, намерений и интересов Англии»[632]. Россия угрожает всем государствам Европы. Огромная Россия испытывает непрестанную жажду завоеваний и направляет всю свою энергию не на внутренние преобразования, а на завоевание новых территорий. Поэтому Европа имеет право сопротивляться не только реализации планов России, но всему тому, что может им благоприятствовать[633]. «Единственная держава, чьё преобладание и амбиции угрожают поколебать всеобщее спокойствие, это Россия. Единственная держава, которая пытается сокрушить существующие правительства, это Россия <…> Только Россия угрожает низвергать троны, потрясать империи и подчинять себе прежде независимые нации»[634]. Великобритания, по словам Уркварта, лишь защищается от русской агрессии. Россия буквально вынуждает Великобританию проводить активную колониальную политику, а не заниматься исключительно торговлей[635].

Начиная с этого времени ни один серьёзный кризис между Россией и Западом не обходился без «Завещания», которое неизменно привлекалось как серьёзный аргумент в дискуссиях против России. Его поднимали на щит в ходе участия России в подавлении революции в Венгрии в 1849 году и активно использовали в годы Крымской войны.

Известный французский художник и график Гюстав Доре в 1854 году опубликовал книгу под названием «Чрезвычайно образная, увлекательная и причудливая История Святой Руси». Это сатирическая, даже язвительная иллюстрированная история России, своеобразный прототип современных комиксов. В этой книге Доре, обыгрывая тему «Завещания», сообщает о том, что Пётр Великий оставил своим потомкам в наследство самое дорогое, что у него было, а именно «могучий свой аппетит», а перед смертью заявил: «Вам, думаю, известно, что Европа — это всего лишь провинция России. Управляется же она несколькими сомнительными господами, вообразившими себя, с позволения сказать, монархами. Вам надлежит сорвать с неё печать, притом без всяких формальностей, и входящие в неё страны принять в состав нашей великой державы». И вывод Петра таков: «Губите Европу, Бог с ней, но не Россию! Ибо сказал когда-то великий мой прародитель: „Ты, Пётр, — тот камень, на котором будет воздвигнуто моё царство"»[636]. Неслучайно император Наполеон III с началом Крымской войны приказал вывесить текст «Завещания» на общественных зданиях в Париже и по всей Франции[637].

Что интересно, при анализе деятельности Петра I Доре ссылается на «высокоуважаемого Франсуа Рабле, лучшего из знатоков российской истории, в особенности того периода, когда страной управлял Пётр Первый». Он иронично подчёркивает: «неважно, что родился мэтр Франсуа почти на двести лет раньше русского властителя, ибо гению дано быть пророком»[638]. Ирония иронией, но Доре, вероятно, не желая того, озвучил очень важный тезис: у Запада была и есть своя Россия, вовсе на нашу страну не похожая. Образ такой России является не результатом её тщательного и вдумчивого изучения, а лишь продуктом европейской фантазии, «конструктом воображаемого», и в этом творческом деле можно хоть всю историю России, вплоть до настоящего времени, изучать, ссылаясь на «мэтра Франсуа».

Даже после того, как в 1879 году было доказано, что «Завещание Петра Великого» является фальсификацией[639], на этот документ продолжали ссылаться в пропагандистских целях. Ведь в пропаганде важна не истина, а формирование нужного мнения. Вот почему этот документ активно использовался в годы Первой мировой войны, потом этот текст был переиздан в нацистской Германии. Фальшивое «Завещание» оказалось очень востребовано сразу после окончания Второй мировой войны: в 1945 году о нём вспомнил президент США Гарри Трумэн. Сторонники фальшивого «Завещания Петра Великого» оказали непосредственное влияние на Уинстона Черчилля, произнёсшего в 1946 году знаменитую речь в Фултоне о «железном занавесе». Эта мистификация активно эксплуатировалась в Соединённых Штатах в эпоху разгула маккартизма[640], а потом в Великобритании после ввода советских войск в Афганистан[641].

Успех данного документа сопоставим с популярностью подложного «Дара Константина» и сфабрикованных «Протоколов сионских мудрецов». По словам Г. Меттана, «эта мистификация куда больше, чем властолюбие Николая I, послужила укреплению в европейском сознании первой половины XIX века идеи о „варваре у ворот" — о „кровожадном казаке", готовом растерзать европейскую цивилизацию при первой возможности»[642].

Нельзя не согласиться с С. Блан, что для Запада «Завещание» стало чем-то гораздо большим, нежели планом Петра, завещанным его потомкам: «Это наставление, заповедь или пророчество, своеобразная краткая Библия русского империализма и макиавеллизма»[643].

Как видим, этот документ оказался универсальным средством в антироссийской пропаганде. Как только отношения между Россией и Западом обостряются, как только Россия начинает усиливать свои позиции или активно заявлять о защите своих национальных интересов, сразу раздаются крики о «варваре у ворот», «русской экспансии» и «русской угрозе». В феврале — марте 2022 года европейские обыватели всерьёз ожидали прихода «русских варваров» и «азиатских орд», готовых уже в который раз завоевать Европу, поработить её жителей и угнать их в «пустыни Сибири». А в феврале 2023 года французы пугали друг друга тем, что русские появятся в Эльзасе (если судить, например, по комментариям к публикациям в газете «Le Figaro»).

Конечно, пройдёт какое-то время, и о подложном «Завещании Петра Великого» европейцы позабудут, но лишь для того, чтобы достать его из закромов исторической памяти в очередной раз. И снова поскачут жадные до добычи азиатские орды по пылающим страницам русофобской пропаганды.

«В Париже Росс»

Лишь на короткий период французами овладела мода на всё русское. Случилось это после того, как русские войска оказались в столице Франции, а император Александр I стал первым русским государем, ступившим на французскую землю после Петра Великого.

Конечно, парижане, находясь под воздействием наполеоновской пропаганды, были безумно напуганы. Но когда к императору Александру на заре 31 марта 1814 года явились представители Франции, умоляя его пощадить Париж, он, напомнив о бесчинствах французской армии и с гневом высказавшись о «человеке, который его обманул самым недостойным образом», заявил: «Французы — мои друзья, и я хочу доказать им, что пришёл воздать добром за зло. Наполеон — мой единственный враг <…> Итак, господа, скажите парижанам, что я вступаю меж их стен не как враг, и только от них зависит, чтобы я стал им другом»[644].

Парижане встречали армию боязливо и молчаливо, однако очень быстро страх прошёл, горожане почувствовали облегчение, мгновенно переросшее во всеобщий восторг. Французы не могли поверить, что перед ними ужасные варвары. Видя красоту русских мундиров, блеск оружия, весёлую наружность воинов, здоровый цвет лица их, ласковое обращение офицеров и слыша остроумные ответы их на французском языке, они так и говорили: «Вы не русские, вы, верно, эмигранты»[645].

Воззвание к парижанам, весьма мягкие условия Первого парижского мирного договора, восстановление на престоле династии Бурбонов, конституционная Хартия, сохранение Франции как великой державы — всем этим Франция была обязана императору Александру I. От своих офицеров и солдат Александр I потребовал безупречного поведения, предусмотрев суровые наказания для нарушителей, вплоть до смертной казни. Потом российский государь сделал всё ради скорейшего освобождения французской территории от оккупационных войск.

Вставшие лагерем на Елисейских полях и на Марсовом поле, поблизости от здания Военной школы, русские казаки стали предметом всеобщего любопытства, смешанного со страхом. Их высокий рост, впечатляющие усы, слегка раскосые глаза и смуглая кожа, не говоря о манере одеваться (шаровары и отороченные мехом шапки с киверами) и об их оружии (копья длиной более трёх метров и сабли, никогда не находящиеся в ножнах), — всё это беспокоило парижан и будто бы подтверждало образ диких орд, чуждых какой-либо цивилизации. Гуляющие парижане могли наблюдать, как казаки приводили в порядок свою униформу, стирали бельё, заботились о своём мелком скоте (овцах, козах, домашней птице), готовили еду прямо на земле. Поскольку казаков было очень много для столь ограниченного пространства (а они обжили его как сельскую местность), это приводило к разрушениям, гибельным для красоты Елисейских полей. В скором времени это привело к протесту со стороны префекта Паскье, а затем и к вмешательству царя[646].

Однако в итоге интерес возобладал над страхом. Несмотря на отдельные эксцессы, в целом встреча с новым миром стала для парижан настоящим когнитивным диссонансом. Юный Виктор Гюго, которому в то время было двенадцать лет, значительно позднее вспоминал, что казаки оказались кроткими, как агнцы, они «нисколько не походили на свои изображения; они не носили на шее ожерелий из человеческих ушей; они не воровали часы и не поджигали дома; они были мягки и вежливы; они глубоко уважали Париж, считая его святым городом»[647].

В это время «казак» начинает восприниматься иначе, а его образ приобретает двойственность: с одной стороны, это завоеватель и грабитель, с другой — победитель нового Аттилы, как стали именовать Наполеона. Как писал знаменитый поэт Пьер-Жан де Беранже, «да здравствуют наши друзья, друзья-враги!» О «врагах-союзниках», как мы помним, писал и Ш.-Л. Лезюр. А для консерваторов, противников Революции, казаки превратились скорее в символ надежды, чем страха.

Французская элита и общественность начали весьма быстро избавляться от глубоко укоренившихся в сознании антирусских стереотипов, а парижанами и парижанками завладела «александромания»[648]. На улицах столицы появились очень широкие штаны и круглые шляпы с узкими полями, подобные тем, что носили казаки. Когда пришла зима, дамы надели головные уборы, похожие на кокошники, мужчины облачились в рединготы, по краям отделанные каракулем. В 1816 году в предместье Тёрн вызвали фурор первые «русские горки» — аттракцион с кучей спусков и подъёмов, который посетители преодолевали на маленьких тележках[649].

Что касается знаменитого «бистро», якобы происходящего от русского «быстро», то современные исследователи полагают, что это, вероятнее всего, красивая легенда. Согласно историческому словарю французского языка «£е Petit Robert», слово «bistro» появилось во французском языке не ранее 1884 года и связано с французским «bistouille», что значит «скверный алкоголь», «отрава».

3 июня 1814 года император Александр покинул Францию и в сопровождении К. В. Нессельроде и Иоанна Каподистрии направился в Лондон, чтобы укрепить политические связи, завязавшиеся за время антинаполеоновской эпопеи с принцем-регентом Георгом. Вслед за царём Париж покинули русские полки. В 1815 году, после Ста дней, российский император не задержался во французской столице, но оставил во Франции солдат и офицеров русского оккупационного корпуса под руководством графа М.С. Воронцова, поддерживавшего в войсках очень строгую дисциплину[650]. В «Письме русского» (1844) Ф.И. Тютчев отмечал: «Пройдитесь по департаментам Франции, где чужеземное вторжение оставило свой след в 1814 году, и спросите жителей этих провинций, какой солдат в отрядах неприятельских войск постоянно выказывал величайшую человечность, высочайшую дисциплину, наименьшую враждебность к мирным жителям, безоружным гражданам, — можно поставить сто против одного, что они назовут вам русского солдата. А если вам захочется узнать, кто был самым необузданным и самым хищным, — о, это уже не русский солдат»[651]. Самыми жестокими и хищными были, по общему мнению, пруссаки.

А ещё Александр I оставил в Париже трёх своих «доверенных лиц»: кровного врага Наполеона Бонапарта корсиканца Ш.-А. Поццо ди Борго, ставшего послом Российской империи во Франции, герцога Э.О. Ришельё, знаменитого «дюка», многолетнего генерал-губернатора Одессы и Новороссийского края, возглавившего французское правительство, и генерала Л. В. Рошешу-ара, племянника и приёмного сына Ришельё, ставшего военным комендантом Парижа. Все они были теснейшим образом связаны как с Россией, так и с Францией[652].

Итак, Россия не только внесла решающий вклад в разгром наполеоновской империи, но и способствовала скорейшему возрождению Франции, выступив против её превращения во второстепенную державу и за сохранение её сильных позиций в Европе. Именно России Франция в значительной степени обязана скорейшим освобождением своей территории от иностранных войск.

Авторитет и влияние России в мире в эти годы были как никогда сильны. Как справедливо отмечает Д. Ливен, «российская армия была, несомненно, главным фактором в победе союзников над армиями французского императора в 1812–1814 годах, что принесло ей и России вообще огромный авторитет в Европе»[653]. После победы над общим врагом страх перед «маленьким капралом», как именовали Наполеона, вновь сменился опасениями перед гигантской Россией, а мода на всё русское быстро прошла. Именно в этот период русофобия начинает формироваться как целостная идеология.

Глава 5. ОТ НАПОЛЕОНОВСКИХ ВОЙН К ИЮЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ:

ОТ СТРАХА ПЕРЕД «МАЛЕНЬКИМ КАПРАЛОМ» К СТРАХУ ПЕРЕД БОЛЬШОЙ РОССИЕЙ

Европа после 1815 года: нагнетание страха перед сильной Россией

Отгремели Наполеоновские войны, именуемые иногда Первой мировой войной. На Венском конгрессе была создана новая система международных отношений. Ключевую роль играла пентархия, пятёрка лидеров, составивших «европейский концерт»: Россия, Великобритания, Австрия, Пруссия и Франция, в 1818 году вернувшая себе статус великой державы по решениям Ахенского конгресса Священного союза.

Несмотря на то, что итоги Наполеоновских войн были коллективно закреплены державами на Венском конгрессе, а в основу Венской системы был положен принцип легитимизма, то есть сохранения легитимных династий и порядков, Россия, заметно усилившая свои позиции в Европе, стала объектом подозрения в глазах европейцев. Как отмечает А. Безансон, «внезапно обнаруживается, что в ней проживают сорок миллионов человек и что это самая могущественная держава на континенте»[654].

Европейские государи прекрасно понимали, что у России была крупнейшая армия, боевые способности которой она продемонстрировала в ходе Наполеоновских войн. За исключением разве что Пруссии, остальные государства опасались, что Европа сбросила гегемонию Франции лишь для того, чтобы сменить её на гегемонию России. Как отмечал М. Малиа, именно в Вене европейцы впервые ощутили «русскую угрозу»[655]. По словам исследователя, «падение России в глазах Запада началось в тот самый момент, когда на Венском конгрессе казалось, что она достигла вершины своей славы. Когда этот конгресс открылся в 1814 году, армия Александра I только что завершила триумфальный марш через весь континент от Москвы до Парижа — ратный подвиг, сравниться с которым не могли даже славные победы величайших времён Петра и Екатерины, предоставивший России новое положение главного арбитра Европы. Более того, она предстала как великодушный арбитр, который пришёл не ради удовлетворения собственных национальных амбиций, а как освободитель угнетённой Европы от “деспотизма" Бонапарта и как защитник международного права, мира и стабильности»[656]. Этого европейцы не могли принять. А вот А. Безансон полагает, что дело было не в великодушии России, а в её лицемерии и хитрости. По его словам, в ходе работы Венского конгресса Россия «решила притвориться куда менее сильной, чем она была в действительности: чтобы увеличить причитавшуюся ей долю, российские дипломаты уверяли, что граница России проходит по Уралу». По мнению исследователя, это утверждение, «нимало не соответствовавшее действительности, узаконивало представление о России как о европейской стране»[657].

Итак, как европейцы XIX столетия, так и ряд современных западных историков в действиях России склонны видеть лишь фальшь, лицемерие, стремление к мировому господству и желание подчинить мир своему деспотизму. Так, французский исследователь Ж. Соколофф отмечает, что после Венского конгресса Россия «стала самым тяжеловесным из жандармов Европы»[658]. Следуя этой логике, получается, что буквально после Венского конгресса Александр I, настоявший на том, чтобы Франция сохранила статус великой державы и обрела либеральную конституцию, превратился в «жандарма Европы».

На Венском конгрессе между великими державами постоянно возникали противоречия по целому ряду вопросов, но самые острые разногласия были связаны с судьбой Великого герцогства Варшавского, созданного Наполеоном как буфер между Россией и Европой. Великобритания, Франция и Австрийская империя выступали против присоединения к Российской империи всей его территории.

Россия в итоге получила большую часть Великого герцогства Варшавского, причём император Александр I предоставил теперь уже Царству Польскому в составе Российской империи широкую автономию и даровал ему конституцию (как и Финляндии), однако европейские лидеры восприняли заверения Александра в искренней заботе о поляках лишь как уловку для продвижения российской мощи в самое сердце Европы[659]. Как отмечал в своих «Записках» современник событий, русский общественный деятель, писатель и журналист Н.И. Греч (1787–1867), в предоставлении Польше конституции Европа видела «замыслы властолюбия и увеличения сил России»[660].

Таким образом, когда былое единство союзников по антина-полеоновским коалициям и страх перед императором Наполеоном исчезли, начал нарастать ужас перед могущественной Россией. Однако, как и прежде, это были гипертрофированные страхи, «страхи фантазии». Такая склонность к преувеличению могущества российских самодержцев объясняется как любовью к однозначным черно-белым сравнениям, так и глубинным желанием противопоставить «деспотичной» России идеализированную европейскую свободу[661].

Кроме того, следует помнить, что первая половина XIX века — это эпоха романтизма, для философии которого было характерно восприятие истории как извечной борьбы Добра и Зла. На Россию смотрели в том числе сквозь «романтическую оптику» с её тягой к контрасту, гротеску, антитезе, использованию метафор, преувеличениям — всё это прослеживается в образах России, созданных европейцами. Это приводило к неизбежному упрощению, утрированию тех сторон российской действительности, которые авторы считали негативными, не соответствовавшими их представлениям о цивилизации, идеях свободы и прогресса[662]. Можно сказать, что романтиками был создан ещё один «русский мираж», основанный на культе свободы, воспеваемой ими. Отсюда и восприятие России как «страны рабов», а русских — как народа-исполина, закованного в цепи деспотизма и рабства[663].

Конечно, в разных странах Европы Россию воспринимали неодинаково. Что касается французов, то после 1815 года они, как нация, чувствовали себя униженными. Теперь именно Россия, а не Франция, как это было прежде, заняла позицию доминирующей и, в глазах европейцев, потенциально самой агрессивной державы на континенте[664], а соперничество с Россией стало представляться чуть ли не манихейской борьбой Добра со Злом.

Позиции Франции в Европе по окончании Наполеоновских войн значительно ослабли; именно на Венскую систему французы возлагали ответственность за изменившийся статус страны. Франция, потерявшая своё былое величие, утратившая лидирующее положение на континенте, не могла спокойно наблюдать за усилением позиций России. Поэтому французы вновь начинают воспринимать Российскую империю в духе презрительно-высокомерного взгляда Руссо. Этот комплекс превосходства был своеобразной компенсаторной реакцией постнаполеоновской Франции на утрату её позиций в Европе[665]. Спустя некоторое время к этому взгляду свысока добавился откровенный страх и раздражение, усиленные мощной антирусской пропагандой.

Как отмечала С. Блан, «после Французской революции, третьего раздела Речи Посполитой, героического сопротивления Кос-тюшко[666], но особенно после Русской кампании Наполеона, окончившейся для Великой армии Березиной, и триумфального вступления русских войск во главе с императором Александром в Париж, Россия больше не выглядела только как самая варварская, амбициозная и макиавеллиевская из всех великих держав. Россия воспринималась как символ, как воплощение или отрицание ряда основополагающих принципов Запада. Одни ею восхищались, другие проклинали, но все боялись, будто она держала или была призвана держать в своих руках судьбы остальной Европы и все её ценности — очень разные, впрочем, но очень ей дорогие»[667].

В число таких ценностей входила и католическая религия. Война Революции с католицизмом в постреволюционную эпоху привела к обратному эффекту, а именно резкому укреплению позиций католической церкви. Соответственно, католическая реакция в Западной Европе внесла значительный вклад в формирование негативного образа России[668].

По словам британского историка О. Файджеса, быстрый территориальный рост Российской империи и демонстрация её силы в войне с Наполеоном произвели глубокое впечатление на европейцев. Европу буквально захлестнула волна памфлетов, записок путешественников и политических трактатов, буквально кричавших о «русской угрозе». Как отмечает исследователь, основанием для появления множества сочинений, в которых развивалась тема «русской угрозы», была не только действительная или воображаемая угроза. Свою роль сыграл иррациональный страх перед «чужими» азиатами, по определению враждебными европейским свободам и цивилизации. «Эти фантастические описания сформировали стереотипный образ России как страны дикой, агрессивной и по самой природе своей захватнической, но вместе с тем достаточно хитрой и коварной, чтобы втираться в доверие и применять против Запада „невидимую силу"»[669]. В результате рост знаний о России лишь усиливал подозрения европейцев, а «русская угроза» в их глазах теперь принимала конкретные очертания и ощущалась как нечто неизбежное.

В 1815 году французский католический публицист и общественный деятель Франсуа-Мари де Фромен опубликовал памфлет «Замечания о России», в котором утверждал, что территориальная экспансия являлась неизбежным принципом Российской империи. Спустя два года работа была переиздана[670].

В 1822 году вышла книга под названием «Россия и рабство», автор которой скрыл своё имя за инициалами «M.P.D.»[671] Им был Поль Дюкре (1774–1858), в 1792 году эмигрировавший вместе с братом Франсуа в Россию. В Москве он сначала служил учителем, а потом и сам создал школу, став её директором. В 1808 году он вернулся во Францию, где его ожидала карьера чиновника. Брат, вероятно, погиб в России в 1812 году.

В своей книге Дюкре особое внимание уделяет проблеме крепостного права, хотя работа посвящена самому широкому кругу вопросов: истории страны, системе образования, торговле и производству, даже русской музыке.

В либеральном духе автор развивает популярный со времён Монтескьё тезис об отсутствии в России среднего класса и необходимости эмансипации русского народа: «Третье сословие ещё только нарождается в Российской империи»[672]; «это единственная страна Европы, которая существует без третьего сословия, по крайней мере, это название не хотят давать многочисленному классу нации <…> Почти во всех странах Европы народ вмешивается в дела управления и находится под непосредственной защитой монарха. В России народ существует только посредством дворянства и для него. Он выносит все тяготы государственного бремени, он кормит и защищает государство, но простолюдины, являясь подданными, не имеют никаких привилегий»[673].

Перед читателем на страницах книги в очередной раз заново открывается Россия. Автор подчёркивает, что и крепостное право до него никто из европейцев серьёзно не изучал. В предисловии Дюкре отмечает, что его работа никак не могла скомпрометировать общественный порядок в России, поскольку русские крепостные не умели читать не то, что по-французски, но и по-русски. Что касается «бояр» или помещиков, то, по словам исследователя, «угнетатели никогда не читают книг в пользу угнетённых»[674]. Он также утверждает, что его книга является плодом зрелых размышлений, а не эмоционального порыва, поскольку написана спустя десять лет после возвращения из России, «среди народа более свободного и более счастливого». Однако Дюкре уточняет: «Я отнюдь не обвиняю русских, я обвиняю крепостничество»[675]. По его мнению, виноваты не помещики, а учреждения, порядки[676]. Эту мысль Дюкре постоянно повторяет, уверяя, что он не хочет выглядеть неблагодарным перед страной, которая дала ему приют в годы испытаний[677].

Книга Дюкре вовсе не является русофобской, более того, автор пишет о России скорее с участием и даже относит её к Европе. Однако эта работа во многом показательна: в дальнейшем авторы будут делать то же самое, что и Дюкре, а именно сравнивать Россию с Европой, в частности, с Францией, и благодарить Бога за то, что им выпало счастье родиться во Франции. В этом отношении Дюкре предваряет один из главных выводов маркиза де Кюстина. Дюкре писал: «Я находил такую большую разницу между законами и нравами России и моей страны, что воспринимал как одну из самых больших милостей Провидения тот факт, что я родился французом»[678]. Как и для мыслителей предыдущих столетий, взгляд на Россию для Дюкре — это попытка осознать собственные проблемы и извлечь из российского опыта уроки[679].

Меняется на Россию и взгляд англичан. Как отмечал М.С. Андерсон, жители одного государства редко уделяют большое внимание жителям другого государства, если только их не побуждают к этому надежды на прибыли или не вынуждают географическая близость или политическая необходимость[680]. До конца XVIII века у англичан таких побудительных мотивов не было, однако с революционными и Наполеоновскими войнами все изменилось.

В глазах многих англичан самая огромная империя, когда-либо существовавшая на земле, бросала слишком длинную тень на Центральную и даже Западную Европу. Если в 1812–1813 годах Россия была очень популярна в Великобритании, то сразу после победы над общим врагом страх перед Наполеоном Бонапартом сменяется опасениями перед Россией[681].

По словам Дж. Х. Глисона, в основе этого явления лежали колониальные имперские амбиции, когда державы, прежде удалённые друг от друга, превратились в соседей в колониальном мире и антагонизм стал нормальной ситуацией, а союзы — исключениями[682]. В то же время столь лёгкое объяснение неприязни к России обманчиво, поскольку оно не учитывает того факта, что русофобия возникла в момент, когда колониальная конкуренция была скорее потенциальной, нежели реальной. Фальшивое «Завещание Петра Великого» после 1815 года стало невероятно популярно в Великобритании[683], а мифическая «русская угроза» Индии превратилась в газетный штамп, и это далеко не случайное совпадение. Даже серьёзные издания склонялись к мысли, что победа России над Наполеоном открыла ей путь к мировому господству. Например, на страницах журнала «Edinburgh Review» в 1817 году утверждалось, что «было намного легче представить себе русскую армию в Дели или даже в Калькутте, нежели в Париже»[684].

Поэтому рациональные англичане всерьёз заинтересовались Россией. По окончании Наполеоновских войн объём информации о нашей стране заметно возрос, а книги о путешествиях стали необычайно популярными, однако качество такой литературы оставляло желать лучшего[685]. Путешественники и вернувшиеся с войны военные публиковали сочинения, в которых с особой тщательностью описывали пороки дворянства, крепостничество, тиранию и коррупцию властей, тем самым подпитывая уже существовавшие страхи. В результате такого роста знаний о России лишь усиливались подозрения европейцев, что делало в их глазах «русскую угрозу» более ощутимой и неизбежной[686]. Более того, эти впечатления в значительной степени заменяли достоверные данные, необходимые для выстраивания реальной политики Великобритании в отношении России[687]. Зачастую английские публицисты становились идейными вдохновителями русофобских выступлений в разных странах; помимо этого, были и многочисленные попытки британского вмешательства во внутренние дела России[688].

Одним из самых первых и неоднозначных произведений такого рода был «Очерк военной и политической мощи России в 1817 году» сэра Роберта Вильсона, ветерана Наполеоновских войн, одно время прикомандированного к русской армии. Как отмечает О. Файджес, Вильсон «сделал ряд фантастических утверждений (из тех, что невозможно ни доказать, ни опровергнуть), основанных, по его словам, на глубоком знании „кухни" царского правительства: что Россия задалась целью изгнать турок из Европы, захватить Персию, вторгнуться в Индию и подчинить себе весь мир»[689]. Умозаключения Вильсона настолько поражали своей дикостью, что многие над ними смеялись, однако такая радикальная позиция привлекала к работе пристальное внимание: её не просто широко обсуждали, но даже не отвергали главную идею Вильсона о стремлении России к мировому господству. В результате с этого времени воображаемая «русская угроза» вошла в политическое пространство Великобритании как совершенно реальная опасность[690].

Как полагает Г. Меттан, именно в 1815 году, сразу после свержения Наполеона, в Великобритании зарождается русофобия[691]. По мнению исследователя, тогда «у англичан развилась практически параноидальная русофобия, подогреваемая страхом перед русской угрозой благополучию их собственной колониальной империи»[692]. Страхи перед Россией, действительно, активно нагнетались, однако применимо к этому времени вряд ли правомерно говорить о формировании русофобии как таковой. Изначально опасения перед могуществом России не были страхом перед вторжением чужой цивилизации. Это была реакция великих держав на значительное усиление одной из них. Так было, например, в случае с Людовиком XIV и Наполеоном Бонапартом[693]. Основу Венской системы как раз и составляла идея баланса сил между державами, когда каждая стремилась не допустить усиления других.

Либералы, ненавидевшие Наполеона как душителя свободы, теперь обратили свою ненависть на Россию, ставя ей в упрёк создание Священного союза — консервативной структуры, целью которой была борьба с либеральными и революционными идеями в Европе. По словам М. Малиа, эта организация была «навязана» Александром I всем державам, кроме Великобритании[694]. Общеизвестно, что создание Священного союза было инициативой российского императора, и поначалу в Европе к этой идее отнеслись с большим скепсисом. Однако наибольшие выгоды от его деятельности получила вовсе не Россия, а Австрийская империя: канцлер князь Клеменс фон Меттерних быстро понял, какую пользу эта организация могла принести именно его стране в борьбе с революционными и национально-освободительными движениями[695].

Страх перед Россией усилился спустя десятилетие после Венского конгресса, когда её могущество соединилось с её антили-беральной политикой, как это представлялось Западу. Это было связано сначала с национально-освободительной революцией в Греции, в ходе которой император Александр I изначально занял выжидательную позицию, считая греков «карбонариями», а потом и с восшествием на престол императора Николая I, ознаменованным восстанием декабристов. Именно подавление восстания декабристов способствовало созданию негативного имиджа России[696]. Начиная с этого времени, по словам М. Малиа, в Европе формируется образ России как «жандарма Европы»[697].

Представляется, что такое утверждение является перенесением суждения современного историка на общественное мнение 1820-х годов, да и сам термин «жандарм Европы» появляется гораздо позже. В декабре 1825 года Европа имела весьма смутные представления о том, что произошло на Сенатской площади, тем более что российские власти, прежде всего граф К. В. Нессельроде, сделали всё возможное, чтобы это восстание не испортило репутацию России, не вызвало сомнений в легитимности нового царствования. Стараниями Нессельроде восстание декабристов было представлено европейским правительствам как часть общеевропейского революционного движения, с которым Россия быстро справилась, при этом особенно подчёркивалось, что по отношению к бунтовщикам императором было проявлено великодушие[698].

Однако западные политики не имели ясного представления о том, каким будет царствование нового российского государя. Именно после смерти императора Александра I в Европе, особенно во Франции, наблюдается всплеск интереса к России. Однако дело было не только в интересе, ведь всё незнакомое, неизвестное, как правило, вызывает опасения, активирует уже укоренившиеся страхи, в том числе перед варварами, гуннами и готами, о чём поведал читателю в своей книге французский писатель Альфонс Рабб (1786–1830).

«История Александра» Альфонса Рабба

В 1826 году Альфонс Рабб, весьма известный в то время автор, опубликовал книгу под названием «История Александра»[699]. Вероятно, он получил от издателя заказ написать работу о России сразу после смерти императора Александра I. Возможно для того, чтобы хоть чем-то привлечь внимание (в его книге отсутствует какой-либо свежий взгляд, и это общее место: каждый иностранец открывает для себя Россию заново), он решил стращать читателя «русской угрозой» и опасностью нового нашествия варваров на Европу[700]. Очевидно, дело было не только в желании удивить, ведь к такой воинственной России читатель уже успел привыкнуть под давлением наполеоновской пропаганды. Для Рабба нападки на Россию и педалирование темы «русской угрозы» являются скорее средством решения внутриполитических задач. Главная цель автора — критика ненавистной французам Венской системы, а запугивание читателя «русской угрозой» является отличным пропагандистским приёмом: враг у ворот, но французы не готовы противостоять этой опасности, поскольку Венская система ограничивает возможности Франции и в целом лишает её былого величия.

Книга Рабба интересна прежде всего тем, что в ней автор обращается к проблеме взаимоотношений Европы и России и рассматривает её через призму «русской угрозы». Россия — страна, угрожающая независимости Европы и занимающая слишком непропорциональное место в системе баланса сил, если вообще можно говорить о каком-то балансе, уточняет автор. Рабб, прекрасно знакомый с трудами просветителей, отмечает, что о «русской угрозе» предупреждал ещё Ж.-Ж. Руссо, к словам которого, однако, современники не прислушались, да и сам он, по мнению Рабба, вероятно, не особенно верил, что наступит время, когда «орды калмыков разместятся лагерем под стенами Лувра». И вот теперь европейцы могут быть завоёваны «легионами воинственных варваров»[701]. Напомню читателю, речь идёт не о 1814-м годе, а о 1826-м, но Рабб убеждает читателя: враг рядом. Содержание этой книги не оставляет сомнений в том, что автору хорошо известны и работа Ш.-Л. Лезюра, и фальшивое «Завещание Петра Великого», достаточно прочитать, например, строки о «быстром прогрессе, захватнических намерениях, свирепом и диком гении этой державы»[702].

По словам Рабба, успехи России были связаны с её уникальным устройством, состоящим «из элементов, присущих двум крайностям общественной жизни народов: пассивного послушания, слепой преданности, свойственных нациям, находящимся в состоянии детства, в сочетании с опытом, эгоизмом и упрямой жадностью народов, имеющих долгий опыт исторического развития»[703]. При этом европейцы, если верить Раббу, отчасти были сами виноваты в усилении России, поскольку именно они «научили русских варваров языкам, а также искусству сражаться и побеждать». Такое сочетание варварства и цивилизации делало русских столь сильными: «одно начало просвещало и направляло, другое наносило удар и уничтожало»[704]. Автор задаётся вопросом: неужели Европа вернётся к тем временам, когда «гунны, готы и вандалы заполонили своим варварством римский мир»[705], но теперь это будут «варвары Севера»?

Однако, достаточно запугав читателя, Рабб немного успокаивает его, утверждая, что Европа весьма сильна, чтобы противостоять России. Более того, он надеется на возможный распад России и революцию в ней как средство её ослабления[706]. И такие надежды, как читатель увидит, станут общим местом.

Итак, страхи перед мощью России, её преобладающим положением в Европе и русским нашествием, равно как и упования на русскую революцию или какое-то иное потрясение, которые могут если не уничтожить Россию, то ослабить — таковы главные выводы Альфонса Рабба. И на фоне этого нагнетания ужаса перед Россией автор жёстко критикует Венскую систему. Создание именно такого пугающего образа России позволяло формировать общественное мнение и оказывать давление на правительство для решения собственных внутриполитических задач.

«Размышления о России, Австрии и Пруссии» Ж.Обернона

В 1827 году была опубликована похожая книга Жозефа Обер-нона «Размышления о России, Австрии и Пруссии». Работа стала популярной, и в том же году была ещё дважды переиздана. Как и А. Рабб, Обернон главную причину зла видит в Венской системе, а Россию представляет как основное препятствие для развития Франции, настаивая на союзе с Великобританией. Как и в случае с предыдущей работой, критика России и нагнетание страха перед «русской угрозой» являются способом решения внутренних проблем Франции. Обернон мало чем отличается от Рабба, когда преувеличивает потенциал России и пишет о её поразительной мощи: «Что значит Россия, неизвестная истории древних времён, чуждая сотню лет назад интересам Европы, которая сейчас видна повсюду, которая вмешивается везде, заставляет прогибаться перед собой наши древние монархии и находит способы и исполнителей, столь подходящих для расширения своего могущества?» Россию он характеризует так: «Россия — славянская империя. Славяне, наследники скифов, создали арьергард от варваров, нашествие которых разрушило Римскую империю. Они продвинулись по стопам готов, вандалов, гуннов, лангобардов и германцев, дойдя до берегов Эльбы, Дуная и Адриатики»[707]. Возглавляется Россия самодержцем, ведь такой смесью разных народов на обширной территории можно управлять «только с помощью войны и завоевания». Власть самодержца имеет военизированный характер и напоминает азиатский деспотизм[708]. Крестьяне — это пятьдесят миллионов крепостных, являющихся просто инструментами, вещами, а не людьми. Это не граждане, а лишь солдаты и труженики, сервильные и бесправные[709].

Россия — держава-завоевательница, при этом дворянство и армия толкают Россию к внешней экспансии и завоеваниям даже больше, нежели личные амбиции самодержца, продолжает Обернон. В результате Россия методично, упорядоченно и с уже меньшими издержками проводит политику завоеваний. Она начала с подчинения Востока, чтобы потом овладеть Западом[710].

Русским, по словам Обернона, кто бы ими ни управлял, имманентно присуща тяга к выходу за пределы национальных границ. И дальше автор буквально по пунктам перечисляет положения фальшивого «Завещания Петра Великого», не называя этого документа, но подчёркивая, что завоевательный дух жив, а русские готовы и дальше следовать предначертаниям Петра Великого[711].

Россия увеличивает свою армию, угрожает Европе и её соседям. Она подчинила Польшу, сейчас угроза нависла над Турцией, та же участь может постигнуть и Германию. Возможно ли всё это остановить? Таким вопросом задаётся Обернон[712].

Как видим, старые, известные со времён Сигизмунда Герберштейна клише о русском варварстве, экспансионизме, деспотизме, тотальном рабстве подданных, дополненные пунктами из мнимого «Завещания Петра Великого», вновь оказались на повестке дня. Причём такой панический, точнее, псевдопаниче-ский настрой Обернона напугал даже самих французов. В частности, официальная газета «Le Moniteur universel», обеспокоенная идеями Обернона, обвинила его в том, что он хочет «возродить революцию»[713].

Мастер политической пропаганды аббат Прадт

Антирусских сочинений в это время было написано много, но вряд ли стоит их все характеризовать, поскольку, судя по работам Рабба и Обернона, авторы используют одни и те же приёмы, отличаясь лишь степенью художественного мастерства, или, говоря неакадемичным языком, художественного свиста. Но в этой череде работ нельзя не отметить произведения аббата Доминика Жоржа Фредерика де Прадта (1759–1837), весьма плодовитого и популярного автора, главное, легко менявшего своё мнение в зависимости от политической конъюнктуры. Его работы позволяют сделать весьма важный вывод о том, что для большинства европейских авторов негативный взгляд на Россию — это вовсе не веление души и зов сердца, а сугубо рациональный приём, способ решения собственных внутренних проблем. В этом отношении Прадт проявил себя весьма эластичным или попросту беспринципным автором, у него за плечами имелся опыт, по сути, предательства Наполеона Бонапарта, духовником которого он был. Наполеон последовательно возвышал Прадта, сделав его епископом Пуатье, затем архиепископом Малинским, а в 1812 году — посланником в Великом герцогстве Варшавском (возложенную на него миссию Прадт там провалил)[714]. В самом начале режима Реставрации клеймить поверженного императора стало весьма выгодным делом, и Прадт тут же «отблагодарил» Наполеона в очень жёстком памфлете.

Работы аббата Прадта выделяются своим оппортунизмом, именно поэтому они представляют особый интерес. Конъюнктурные метаморфозы, которые время от времени с ним случались, зависели от представлений о том, какой должна быть внешняя политика Франции. Речь идёт о системе союзов, которые выбирала Франция. Для Прадта необходимым союзником в те годы представлялась Пруссия. Находясь в оппозиции режиму Реставрации, с 1823 года он выступал против монструозного, по его мнению, расширения России, считая, что необходимо заключить союз с Пруссией, дабы поставить заслон российскому могуществу.

В апреле 1823 года аббат Прадт опубликовал работу «Параллель между английским и русским могуществом в Европе»[715]. В мае следующего года вышло второе издание книги, в 1828 году — третье, что свидетельствует о том, что работы Прадта пользовались успехом. Именно эта книга способствовала нагнетанию антирусских настроений во французском обществе и вскоре стала одной из самых известных работ, написанных о России[716].

В своём сочинении автор развивает самые популярные антирусские стереотипы, поднимая прежде всего тему экспансионизма, который якобы является отличительной чертой внешней политики России со времён Петра Великого. Россия в описании Прадта — страна деспотичная и азиатская, мощная сила, враждебная всем либеральным идеям Европы[717]. А для либералов всех мастей Россия в это время начинает восприниматься как оплот не просто консервативных ценностей, но самодержавия и реакции, тем более что у императора Александра I либеральный запал к тому времени давно иссяк.

Всё то, что французским авторам было непонятным в России, просто объявлялось «азиатским», поэтому Россия воспринималась как наследница орд Чингисхана, и такой взгляд на нашу страну, как читатель помнит, сформировался ещё во времена Московской Руси, а потом был продолжен частью французских просветителей, прежде всего Ж.-Ж. Руссо. Прадт развивает идеи Руссо об азиатской сущности России и призывает Европу объединиться перед лицом «русской угрозы», создав европейскую федерацию[718].

Сходные идеи Прадт продолжил развивать в своей следующей работе «Неизменная система Европы по отношению к России», опубликованной в 1828 году. На вопрос, который поднимается ещё в «Параллели», он предлагает смелый ответ: русскому нашествию необходимо противопоставить коалицию европейских держав. А заодно разрушить ненавистную Франции Венскую систему.

Следуя законам жанра, в предисловии книги Прадт пугает Европу «русской угрозой», подчёркивая, что в данный момент русская мощь направлена на Османскую империю, но лишь для того, чтобы потом с новой силой обрушиться на Европу. Когда Россия получит все выгоды в Османской империи, она станет ещё более сильной и сможет выступить против Австрии, Пруссии и всего мира. Поэтому настал момент, чтобы указать этому колоссу его истинное место и найти средства противодействия России. Прадт отмечает, что такая несправедливая система, когда Российская империя и Великобритания стали европейскими лидерами, была закреплена решениями Венского конгресса, но при этом Россия представляет ещё большую опасность[719]. Между тем все в Европе Россию боятся, поэтому относятся к ней подобострастно. И это доминирование России, по мнению Прадта, опасно для европейских общественных свобод, которые уже и так являются пустым звуком[720]. Он подчёркивает, что Российская империя представляет угрозу для самой главной ценности западного общества — свободы, и это обвинение станет важнейшим в последующей европейской мысли.

Прадт стращает читателя: «Россия наложила своё тяжкое бремя на весь запад Европы. Она одна занимает европейскую сцену, всё остальное, как в театре, — это партер»[721]. Конечно, его беспокоят размеры Российского государства, поэтому он ставит один за другим вполне логичные вопросы, вот только ответы на них способны поразить наше воображение. Где начинается Россия? От Великой Китайской стены! Где она заканчивается? В пятидесяти лье от Вены и Берлина! На что опирается Россия? На севере — на полюс, на юге — на Чёрное и Каспийское моря[722].

Прадт представляет Россию гораздо могущественнее, чем была Римская империя: «Рим имел подданных, а Россия имеет русских, детей русской почвы, привязанных к ней по своей природе, тогда как подданные Рима были привязаны силой. Русские связаны между собой общностью происхождения и нравов, языка и законов, тогда как народы, населявшие Римскую империю, не имели никаких связей между собой. Соединение этих элементов дало России огромную силу, которую она сможет использовать против Европы»[723]. И вот теперь Россия «стоит у ворот Берлина и Вены, и никакое серьёзное препятствие не отделяет её от этих двух столиц государств, которые одни могут оказать ей какое-то сопротивление»[724].

Автор рисует перед читателями одну за другой картины в духе Апокалипсиса: русские семимильными шагами наступают на Европу, и, если Европа не объединится, она просто перестанет существовать, останется только Россия (читатель, конечно же, без труда узнаёт в этом основной тезис «Завещания Петра Великого» о мировом господстве России).

Несомненно, речь идёт о хорошо просчитанном и рациональном «страхе фантазии». Это фантомные боли Франции, утратившей своё лидирующее положение в Европе и не желавшей с этим мириться. Все эти ужасы являются изобретением бурного воображения Прадта, которое питали коллективные мифы и архетипические страхи. Они внедрялись в общественное сознание через книги и с помощью прессы, заражая неразборчивого и всеядного обывателя действенным идеологическим вирусом. Однако применимо даже к этому времени вряд ли правильно говорить о русофобии как массовой неприязни к России, будь то во Франции или Великобритании.

Пройдёт несколько лет, и аббат Прадт займёт совершенно иную позицию, но в этом нет ничего удивительного, ведь нагнетание страха перед Россией для него — всего лишь инструмент политической борьбы.

Ниелон Жильбер и «пустыни Сибири»

Подобного рода книг, в которых создавался демонический образ России, в эти годы было опубликовано немало. Так, в 1828 году Ниелон Жильбер напечатал антироссийский памфлет под названием «Россия, или взгляд на положение этой империи». Цель автора — разубедить читателей в том, будто Россия является естественной защитницей греков в их борьбе против турок. Россию Ниелон Жильбер изображает как нацию-завоевательницу, за короткий исторический промежуток времени занявшую огромную территорию.

Если верить писателю, Греция для России является лишь предлогом для дальнейшей экспансии. Россия воюет вовсе не за независимость греков, а исключительно за расширение своих владений, за завоевание преобладающего положения в зоне Черноморских проливов. И далее он вспоминает фальшивое «Завещание Петра Великого», не называя его, но подчёркивая, что ещё Пётр предсказал, будто именно с Чёрного моря «его нация однажды будет доминировать над остальной Европой»[725], в результате чего «Европа снова погрузится в мрак первых веков истории»[726].

При этом экспансия является естественным состоянием России. Спокойствие для неё гибельно, потому что оно парализует воинственный дух, который и есть её сущность[727]. Как видим, перед нами повторение ещё одного из пунктов «Завещания Петра Великого»: держать армию в состоянии постоянной боевой готовности.

Русские из своих пустынь («пустыни Сибири» — это ведь тоже из «Завещания Петра Великого») подступают все ближе. Их фаланги, нерегулярные на протяжении полувека, сейчас организованы по правилам строгой дисциплины и чёткой тактики. Все средства использованы для того, чтобы сделать из русских полностью военизированную нацию. А тот, кто в это преступно не верит, скоро поймёт, насколько он ошибался[728].

Жильбер утверждает: пятьдесят лет назад Россия была только равной Польше и Швеции; сегодня одна из этих наций стала российской провинцией, а другая не может больше сопротивляться соседу, отобравшему у неё самые плодородные земли. До Французской революции Россия могла вести войну исключительно против державы второстепенного порядка; после 1815 года кабинет Санкт-Петербурга мог опасаться только коалиции самых сильных держав. Россия, по словам Жильбера, руководила действиями Священного союза против Неаполя, Пьемонта и Испании, хотя, как известно, именно князь Меттерних был ревностным сторонником принципа интервенции, и именно австрийские войска подавляли революционные движения в Неаполе и Пьемонте, а в Испанию вообще интервенцию осуществляли французские войска. Если Россия, продолжает Жильбер, победит на Востоке, то на Западе она продолжит «инквизицию» против либерального движения и развития либерализма в целом.

Вывод писателя таков: у России есть все возможности, чтобы начать нашествие на Запад. У неё есть амбиции деспотичной власти и аристократии; слепая готовность рабов обслуживать эти амбиции; огромные ресурсы и безмерные силы. Более того, по его словам, Россия может повторить то, что она уже сделала в 1813 году, а роль страны-освободительницы будет лишь приёмом идеологического воздействия на массы[729].

Жильбер сравнивает Россию с небесным светилом, появившимся на горизонте, и если его не затмит какая-нибудь туча, то европейцы вновь увидят повторение истории веков Цезаря, Чингисхана, Тамерлана и Магомета[730]. Поэтому Европа, имеющая общие моральные принципы, основанные на единстве интересов, должна сплотиться, чтобы противостоять этому духу завоеваний[731].

Итак, мы рассмотрели лишь несколько работ о России. Возможно, у читателя может сложиться впечатление, что написаны они одним человеком, либо французы попросту переписывают прочитанное друг у друга. Это вполне понятно, поскольку авторы, каждый раз заново открывая для себя нашу страну, упорно описывали не реальную, а воображаемую Россию и транслировали изобретённые их предшественниками мифы и страхи, дополняя их время от времени конкретными деталями текущей повестки дня. Иначе говоря, действовали, как сегодня принято говорить в журналистских кругах, «по одной методичке»: открывали для себя Россию и разоблачали её лживость, деспотизм, варварство, тотальное отсутствие свободы, запугивали Европу новым нашествием варваров и переносили эти расхожие стереотипы из одной работы в другую. Поэтому вполне логично, что такие пропагандистские брошюры быстро забывались, а вот слова-маркеры надолго оставались в памяти.

Конечно, были и другие работы, благожелательные по отношению к России, как, например, книга «Отшельник» Эмиля Дюпре де Сен-Мора, увидевшая свет в 1828 году и написанная по мотивам его пятилетнего пребывания в России, или опубликованная в 1826 году «Жизнь Александра I» Адриена Сезара Эгро-на[732]. Что характерно, эти сочинения неоднократно упоминавшийся выше Ш. Корбе отнёс к разряду сервильных или легковесных, пустой болтовни и анекдотов. Для Корбе, очень серьёзного специалиста, положительная оценка действий российского императора является всего лишь «глупейшим панегириком». Характерно, что примерно такие же работы об Александре I опубликовала современный французский историк Мари-Пьер Рэй. Интересно, они тоже являются «глупейшим панегириком» с точки зрения нынешней антирусской пропаганды? Что касается книги Дюпре де Сен-Мора, то она, на мой взгляд, является прекрасным примером серьёзного имагологического исследования. Проведя несколько лет в России, он написал работу, в которой во многом развенчал существующие стереотипы, а квинтэссенцией её содержания могут служить его слова: «Я живу среди варваров Севера, но напрасно ищу у них варварство»[733]. Как видим, произведения публиковались разные, но книги, в которых Россия изображалась исключительно с негативной стороны, преобладали и были более востребованными, поскольку читатель встречал в них, как сказано выше, хотя и пугающий, но уже привычный и узнаваемый образ России.

Конец 1820-х годов: политика европейских кабинетов vs общественное мнение

К концу 1820-х годов тема «русской угрозы» стала особенно актуальной по причине активной политики России на Востоке, связанной с революцией в Греции, Русско-персидской и Русско-турецкой войнами. Упадок и начавшийся распад Османской империи вызывали опасения, что царь мог стать главным наследником «больного человека Европы».

Англичане были обеспокоены тем, что контроль России над Черноморскими проливами поставит под угрозу левантийскую торговлю Великобритании, её военно-морскую мощь в Средиземноморье и её положение в Индии. Это могло нарушить европейский баланс сил, поэтому Великобритания проводила политику, направленную на сохранение целостности Османской империи[734]. Но это было и целью политики России. Все великие державы в те годы были заинтересованы в сохранении status quo в Османской империи, опасаясь в случае её распада укрепления там позиций одной из них.

Поэтому в Наваринской битве 8 (20) октября 1827 года против турецко-египетского флота выступили совместно флоты России, Великобритании и Франции; греческая проблема также решалась коллегиально и в итоге была урегулирована на конференции в Лондоне в феврале 1830 года, по итогам которой Греция была объявлена независимым государством. Между английским и русским правительствами были партнёрские отношения, предпринимались совместные действия в рамках «европейского концерта», однако общественное мнение было в целом антироссийским.

В августе 1828 года генерал британской армии Джордж де Лейси Эванс (1787–1870) опубликовал памфлет под названием «Замыслы России» (другой перевод — «О планах России»), в котором предлагал пересмотреть внешнюю политику Великобритании. По его мнению, Русско-турецкая война стала наглядным примером российского экспансионизма и обозначила главный вектор внешней политики России — Константинополь [735], а с базой в Константинополе Россия могла оказаться в одном шаге от Индии и, следовательно, от мирового господства. Как отмечает Г. Меттан, такой сценарий развития событий не имел ничего общего с действительностью, но, как и в случае с фальшивым «Завещанием Петра Великого», «эта пустая фантазия укрепила уверенность английского общества в агрессивности и опасности Российской державы»[736].

Конечно, императрица Екатерина Великая мечтала, чтобы Константинополь снова стал православным, и вовсе не случайно назвала внуков Александром и Константином, планируя одного из них усадить на константинопольский престол. Как отмечает ведущий российский византинист академик И.П. Медведев, уже при Екатерине II стали возникать сомнения в целесообразности этого намерения. Постепенно идея вернуть Константинополь, сделать его русским и посадить на его трон представителя династии Романовых сошла на нет[737], однако европейцы по-прежнему воспринимали эти мечты как реальные замыслы российских государей, что отчётливо проявилось в годы Крымской войны.

Но вернёмся к памфлету Эванса. Он примечателен ещё и тем, что в нём автор предложил самый ранний из детальных планов расчленения Российской империи, и именно к этой идее британское правительство вернётся в годы Крымской войны. Эванс выступал за превентивную войну против России, предлагая напасть на её наиболее уязвимые территории: Польшу, Финляндию, Чёрное море и Кавказ[738]. Эти идеи спустя несколько лет будет развивать Д. Уркварт.

Памфлет Эванса привёл к всплеску антироссийских настроений в Великобритании и способствовал усилению противоречий между союзниками, однако на политический курс английского правительства существенного влияния не оказал[739].

Аналогичный вывод можно сделать и относительно Франции, где антирусские настроения общественности расходились с позицией властей, которым в это время было выгодно сближение с Россией, свидетельством чему является план главы французского кабинета князя Ж. де Полиньяка (1829). Согласно этому плану предполагалось совместными усилиями основательно перекроить карту Европы: Россия будет укреплять свои позиции в Константинополе, а Франция расширит свои территории в Европе. Кроме того, Франция получила бы поддержку императора Николая Павловича при подготовке экспедиции в Алжир. «Быть русским, — писал известный политик тех лет Луи Моле, — это единственная манера вести дела во Франции»[740]. Однако о грандиозном плане Полиньяка император Николай I узнал уже после заключения Адрианопольского мирного договора, когда проект потерял своё значение.

Как писал Ш. Корбе, можно только предположить, как бы развивались русско-французские отношения, если бы не Июльская революция 1830 года[741], серьёзно изменившая как ситуацию в Европе, так и взгляд на Россию.

Глава 6. ОТ СТРАХОВ ФАНТАЗИИ К РЕАЛЬНОЙ РУСОФОБИИ

Июльская революция и восстание в Царстве Польском 1830–1831 годов: страх перед русским «Аттилой» Николаем I и ненависть к России как изнанка «любви» к Польше

Через пятнадцать лет после окончания Наполеоновских войн Россия, стараниями императора Александра I не допустившая превращения Франции во второстепенную державу и содействовавшая принятию либеральной Хартии, стала восприниматься как угроза либеральным принципам. На Российскую империю, разрушившую планы Наполеона установить мировое господство, начинают смотреть как на силу, способную утвердить за собой статус мирового гегемона.

Поначалу европейцы занимались изобретением страха пред Россией, нагнетая его, преувеличивая «русскую угрозу», а к 1830-м годам, после Июльской революции во Франции, подавления восстания в Царстве Польском, а также после заключения Ункяр-Искелесийского договора негативный настрой в отношении России постепенно приобрёл массовый характер. Именно тогда Францию и Великобританию охватила настоящая эпидемия русофобии, о чём писали английские радикалы, говоря о её распространении как опасной болезни. Это совершенно справедливо, поскольку страхи распространяются столь же быстро, как настоящие инфекции, а в условиях активного развития прессы эти фобии, зачастую искусственно созданные, получают вполне реальные очертания.

Итак, в конце июля 1830 года король Карл X Бурбон лишился трона. Характерно, что самодержец Николай I предупреждал своего венценосного брата о том, что нарушение Хартии повлечёт за собой катастрофические последствия для страны. Конечно, император Николай Павлович, убеждённый защитник принципа легитимизма, считал Июльскую революцию, приведшую к власти либерального «короля-буржуа» и «короля-баррикад» Луи-Филиппа Орлеанского, нарушением легитимных порядков в Европе, а самого короля французов считал узурпатором трона. Более того, в эмоциональном порыве он хотел осуществить вооружённую интервенцию во Францию с целью восстановления на престоле Карла X[742]. Только после того, как эта идея не нашла отклика в Пруссии и Австрии и великие державы постепенно признали режим Луи-Филиппа, император был вынужден присоединиться к европейским государям, однако до конца своих дней никогда не называл Луи-Филиппа «государь, брат мой», как это было принято между монархами[743]. Пришедшие к власти либералы-орлеанисты, сторонники короля Луи-Филиппа Орлеанского, отныне видели в императоре Николае I грозного идеологического противника. Под воздействием либеральной пропаганды миф о «просвещённом деспотизме» уступил место мифу о «деспотизме азиатском». Именно в это время наблюдается активное противопоставление самодержавной России либеральной Европе, а противостояние между революцией и Россией, по словам Ф.И. Тютчева, становится ключевым[744].

После Июльской революции французы всерьёз опасались вторжения русских войск на территорию Франции с целью восстановления династии Бурбонов. Они искренне полагали, что только разразившееся восстание в Царстве Польском на целый год поглотило всё внимание и силы императора Николая I и в итоге спасло Францию от военного вмешательства России. А под влиянием того, что Николай Павлович был готов оказать помощь и нидерландскому королю в деле подавления революции в Бельгии, страх перед русскими в Европе возрос ещё больше.

* * *

Июльская революция стала катализатором революционного движения в Европе. 29 ноября 1830 года началось восстание в Варшаве. События в Царстве Польском вышли за пределы внутренней российской проблемы и стали объектом пристального внимания и политических дискуссий во всей Европе.

Для среднестатистического француза и англичанина поддержать восстание в Польше означало благоприятствовать развитию демократической идеи в своей стране. Однако король французов Луи-Филипп был вовсе не склонен вмешиваться в решение польского вопроса, считая его внутренним делом России. Как и случае с Русско-турецкой войной, политика французского правительства расходилась с общественным мнением. Власти, конечно, тоже были настроены полонофильски, но Луи-Филипп, желая быть признанным полноправным монархом, не имеющим намерения раздувать пожар революции и заниматься её экспортом, отказался от оказания вооружённой помощи полякам, полагая, что это могло привести Францию к войне с Россией, а следовательно, с Австрией. Поэтому министр иностранных дел генерал Орас Себастьяни заявил о невмешательстве Франции в дела Польши.

Французские власти подходили к польской проблеме с рациональных позиций. Как отмечал французский исследователь Р. Мартель, «министры наших королей имели в виду исключительно интересы своей страны и никогда не руководствовались соображениями сентиментального свойства. Они были хорошо информированы о том, что происходит в Польше; они холодно осуждали происходящее там и оказывали ей поддержку в самой незначительной степени». Историк делал вывод: «Польша была средством, а не целью, объектом сделок, разменной монетой даже для Франции», и если «во внешней политике Франции „польский вопрос" всегда был подчинён собственным государственным интересам, диктовавшим постоянные компромиссы с другими участниками европейского концерта держав», то «во французском гражданском обществе издавна существовала искренняя солидарность с народом Польши, мечтавшим о национальной независимости»[745]. Такое противоречие отчётливо проявилось в ходе восстания 1830–1831 годов.

Аналогичная ситуация сложилась в Великобритании. Глава внешнеполитического ведомства лорд Г. Дж. Пальмерстон симпатизировал полякам и присоединился к осуждению императора Николая I, однако, принимая во внимание позицию Австрии и Пруссии, также владевших частями Польши и потому едва ли склонных выступать против России, решил, что было бы неосторожным навязывать точку зрения английского кабинета силой оружия. Как и король Луи-Филипп, Пальмерстон опасался подвергать Европу риску всеобщей войны[746].

Между тем пропаганда в пользу восставших поляков в Великобритании и Франции велась весьма активно. В неё были вовлечены не только либералы левого толка и радикалы, но и католики, всегда симпатизировавшие католической Польше и озабоченные притеснением католической и униатской церквей в Царстве Польском[747]. Так, в католическом издании «L`Avenir» в декабре 1830 года граф Шарль Монталамбер (1810–1870) писал о том, что восстание в Польше является борьбой угнетённых католиков против русских притеснителей-православных. Либерал Бенжамен Констан, поляк Леонард Ходзько произносили пламенные речи, призывая всех друзей свободы поддержать Польшу. Из Парижа, Лиона, Страсбурга в Польшу направлялись волонтёры, полякам помогали медики, деятели культуры устраивали благотворительные лотереи в пользу восставших.

Временами Париж охватывал народный гнев. В марте 1831 года в столице распространилась новость, будто русская армия вступила в Варшаву. Парижане вышли на Елисейские поля с лозунгами «Смерть русским!»

В Царство Польское тем временем был направлен фельдмаршал И.Ф. Паскевич, немедленно приступивший к подготовке наступления. В начале августа Варшава была окружена русскими войсками. Главнокомандующий передал осаждённым обращение Николая I, в котором он в последний раз обещал амнистию при условии добровольной сдачи оружия и подчинения императорской власти. Депутаты сейма отвергли предложение. 27 августа (7 сентября) 1831 года после сорока восьми часов кровопролитных боёв русские войска вступили в Варшаву.

С начала сентября 1831 года первые полосы французских газет были посвящены событиям в Польше. Когда наконец 15 сентября во Франции узнали о капитуляции Варшавы, в Париже вспыхнул бунт. На улицах раздавались крики: «Да здравствует республика!»; парижане били окна министерств, пытались проникнуть во дворец Пале-Рояль. В течение нескольких дней народ устраивал в столице антирусские манифестации, для усмирения которых потребовалось вмешательство войск. Под окнами особняка, в котором располагалось русское посольство, раздавались крики: «Долой русских! Да здравствует Польша! Месть!»[748]

Французская общественность живо откликнулась на события в Царстве Польском. Например, известный поэт О.М. Бартелеми восклицал: «Благородная сестра! Варшава! Она умерла за нас! Умерла с оружием в руках, не услышав нашего крика сострадания <…> Не говорите больше о славе наших баррикад! Вы хотите увидеть приход русских: они придут». Аббат Ф.Р. де Ламенне в статье «Взятие Варшавы» писал: «Варшава пала! Героическая польская нация, брошенная Францией, отвергнутая Англией, пала в борьбе против варварских орд <…> Славный народ, наш брат по вере и по оружию, когда ты сражался за свою жизнь, мы могли помочь тебе только нашим состраданием, и сейчас, когда ты повержен, мы можем тебя лишь оплакивать. Народ героев, народ нашей любви, упокойся в могиле, где ты оказался из-за преступления одних и подлости других. Но ещё жива надежда, и пророческий голос говорит: Ты возродишься!»[749]

Подавление восстания и последовавшие за этим репрессии отрицательно сказались на отношении к России в Европе, формируя её крайне негативный образ. Как отмечает Г. Меттан, «Николай I утратил лавры „освободителя" Греции, которые давно оспаривали другие державы, и закрепил свою репутацию азиатского деспота»[750]. По словам М. Малиа, именно события в Польше произвели метаморфозу в восприятии России и вызвали настоящий шок в Европе. Польские патриоты были подавлены, а Царство Польское лишено конституции и автономии. Запад создал новый образ России, которая теперь представлялась оплотом агрессивной воинствующей реакции[751]. России начали припоминать разделы Речи Посполитой и вступление русских войск в Париж, не забывая при этом превозносить героическое сопротивление поляков. Слова генерала Себастьяни «Порядок царствует в Варшаве» были растиражированы оппозицией и даже использованы в качестве подписи к популярной карикатуре Ж. Гранвиля и Э. Форе, на которой был изображён казак, попиравший трупы поляков. Олицетворением перемен, произошедших с образом России, явился князь Адам Чарторыйский, прежде друг и министр императора Александра I, теперь выступивший против императора Николая I в качестве главы Временного правительства Польши.

По словам М. Малиа, европейцы вдруг осознали, что «Польша после Франции является самой героической нацией в Европе. С ростом либерального движения в Европе после Июльской революции Польша стала восприниматься как главный оплот всех прогрессивных ценностей и получила дополнительный ореол славы как самая верная из союзниц великого императора»[752].

После подавления восстания его лидеры и многие участники эмигрировали в Западную Европу и вскоре осели там, прежде всего во Франции и Великобритании. Князь Чарторыйский, «некоронованный король Польши», после подавления восстания обосновался сначала в Лондоне, где попытался убедить британское правительство вмешаться в события и, если необходимо, начать войну против России. Однако, разочарованный бездействием британцев, осенью 1832 года он отбыл в Париж[753], поселился в особняке Ламбер, ставшем центром польской эмиграции.

Именно поляки в последующие годы не раз поднимали мощную антироссийскую волну и формировали общественное мнение о России[754]. А читатель помнит, что ещё со времён Ливонской войны именно они являлись основным источником крайне недостоверных сведений о нашей стране, находивших отклик у поло-нофильски настроенной европейской общественности[755]. Как верно отметил М. Малиа, «чем больше Польша казалась мученицей, тем больше Россия представлялась палачом»[756] .

Князь Чарторыйский и общество особняка Ламбер сыграли важную роль в развитии французской русофобии в 1830-1840-е годы. Чарторыйский поддерживал активные связи с британскими политиками и дипломатами, призывавшими к войне с Россией. Главный агент князя Чарторыйского в Лондоне, его племянник Владислав Замойский[757], контактировал с английским послом в Османской империи лордом Джоном Понсонби и сторонниками Д. Уркварта и даже помогал им финансировать авантюру со шхуной «Виксен», о чём речь пойдёт впереди. Как отмечает О. Файджес, именно Чарторыйский сыграл значительную роль в англо-французском сближении накануне Крымской войны[758].

Все последующие годы Польша являлась важным элементом внутриполитической жизни Франции, а польский вопрос не сходил с повестки дня во французском парламенте. Так, на январской сессии 1834 года известный политик тех лет Н.-А. Сальванди сравнил действия России в восставшей Польше с политикой Чингисхана и Тамерлана, находя действия России ещё более жестокими. Другой известный политик левого направления, Л.П.Э. Биньон, торжественно заявил, что «день, когда поляки сами скинут свои цепи или когда другие нации освободят их от давящего на них кровавого ига, будет днём, когда цивилизация восторжествует над варварством»[759].

В Париже дело поляков активно пропагандировал поэт Адам Мицкевич (1798–1855). После подавления польского восстания он жил во Франции на правах политического эмигранта, публиковал свои работы, женился. Образ Полыни-мученицы глубоко укоренился во французской католической мысли во многом благодаря работе Мицкевича «Книга польских пилигримов», которую перевёл с польского и снабдил предисловием граф Мон-таламбер. Она была опубликована с добавлением поэмы «Гимн Польше», автором которой был священник и писатель Фелисите де Ламенне[760]. В 1840 году специально для Мицкевича с целью поправить его материальное положение была создана кафедра славянских языков и литературы в Коллеж де Франс. Как отмечает П.П. Черкасов, создание этой кафедры являлось «свидетельством общественного внимания к польскому делу»[761]. Однако лекции Мицкевича с каждым годом приобретали всё более скандальный характер, власти были недовольны проповедью славянского мессианства, и дело кончилось тем, что весной 1844 года французское правительство распорядилось приостановить курс Мицкевича. По словам историка Жюля Мишле, «Мицкевич начертал общий очерк жизни славян, а затем, перейдя к деталям, с восхитительной ясностью осветил нам истинный характер русского правительства. Он пошёл бы и дальше, но ему не позволили. Кафедру у него отняли»[762]. За четыре неполных семестра с 1840 по 1844 годы Мицкевич прочёл более ста лекций, которые были опубликованы в пяти томах под названием «Славяне»[763]. Как справедливо отмечает О. Б. Неменский, научного значения эти лекции не имели, однако стали крупным событием польского самосознания и польской национальной идеологии в XIX веке, а также важным источником информации французов по русскому и польскому вопросам[764]. Мицкевич сравнивал поляков и русских («москалей») как два во всём противоположных народа, называя их «двумя враждебными партиями» славянского мира: «две религии, два диалекта, два алфавита, две диаметрально противоположные формы правления»[765].

Именно Мишле, прославленный историк-романтик и убеждённый полонофил, особенно хлопотал о кафедре для Мицкевича. Русофобом в это время он, вероятно, ещё не был, но в своей «Истории Франции», создававшейся в 1839-1840-х годах, Россию в число европейских государств не включил. И такова была общая тенденция. Подобного подхода придерживался, например, не менее известный историк Франсуа Гизо, читавший ещё в годы Реставрации курсы лекций по истории цивилизации во Франции и Европе. В конце 1830-х годов русский историк М.П. Погодин[766], оказавшись в Париже, нанёс визит своему коллеге, тогда уже влиятельному политику и министру, и не преминул упрекнуть его в том, что его «Истории цивилизации в Европе» «недостаёт половины, а именно Восточной Европы, славянских государств»[767]. Гизо, как и Мишле, в этом отношении можно понять: французские историки, следуя сложившейся традиции, русскую историю начинали с Петра Великого. Соответственно, в их версии средневековой истории Европы места России не находилось.

А. Безансон, рассуждая о подходе Гизо, полагает, что он выводил Россию за пределы Европы по той причине, что вслед за Монтескьё был убеждённым поборником третьего сословия и, не находя его в России, изгонял её за пределы европейской цивилизации. Как отмечает исследователь, «Гизо утверждает, что история — это процесс, который, посредством создания и укрепления среднего класса, ведёт к установлению конституционной свободы; имя этому процессу — цивилизация. Отсюда следует, что Россия — страна, чуждая этому цивилизующему процессу»[768]. Для Гизо, действительно, история Франции заключалась в поступательном развитии третьего сословия и его превращении в средний класс как основу общества. Но вывод, сделанный за Гизо А. Безансо-ном, — это вывод современного исследователя, поскольку Гизо таких умозаключений о России не делал, он вообще в своих книгах по истории цивилизации в Европе и Франции не писал о России, хотя в мемуарах давал весьма жёсткую характеристику императору Николаю I[769].

Другой влиятельный историк и политик Адольф Тьер в 1840-е годы начал писать многотомную «Историю Консульства и Империи», в которой также затронул тему «русской угрозы». В восьмом томе, опубликованном в 1849 году, он писал: «Когда русский колосс встанет одной ногой у Дарданелл, другой — у Зунда[770], Старый Свет станет её рабом, а свобода сбежит в Америку. То, что сегодня ограниченные умы считают несбыточным, однажды из печальных предположений превратится в мрачную реальность, и Европа, столь неуклюже разделённая, повторит судьбу греческих полисов, покорившихся македонским царям»[771].

Как отмечал М. Малиа, либеральная историография реабилитировала феодальное и религиозное Средневековье в либерально-демократической версии, а Россию изгнала из цивилизации. Ведь, по мнению либеральных историков, Пётр I ввёл Россию в Европу лишь в эпоху Просвещения, «однако эта маленькая заимствованная свеча была погашена мракобесием Николая, и в XIX столетии Россия снова оказалась выброшена в холод азиатских степей»[772].

Российские власти пытались формировать позитивный имидж России в Европе и поддерживать в Париже своих «культурных агентов», популяризировать русскую литературу во Франции. Эти агенты старались вмешиваться повсюду, где можно было замолвить слово в защиту России. Однако после восстания в Польше делать это было весьма сложно. Русские авторы постоянно публиковали различные статьи (порой под иностранными именами), выпускали анонимные брошюры, но враждебность ко всему русскому, будь то открытая, будь то завуалированная, не уменьшалась[773].

Тем не менее, нельзя утверждать, что общественное мнение во Франции после Июльской революции и подавления восстания в Царстве Польском было сугубо антироссийским. Например, за союз с Россией выступали легитимисты, то есть сторонники свергнутой династии Бурбонов. Так, газета ультраправых «Le Quotidienne» выступила в поддержку России в польском вопросе, не без оснований отмечая, что восстание в Варшаве стало следствием Июльской революции, а не политики Российской империи[774].

Отсутствие единодушия в отношении России объяснялось рядом факторов: традиционным разделением партий, свободой прессы и в целом её интенсивным развитием, а также удешевлением и, соответственно, доступностью газет; парламентскими дебатами, но, главное, отсутствием чёткости в политическом курсе французского правительства (по крайней мере, так это представлялось общественности)[775].

После поражения в Наполеоновских войнах Франция стремилась выйти из своего унизительного, как считали французы, состояния и искала союзников. В то же время французское правительство опасалось заключать формальные альянсы, чтобы не оказаться в зависимости от принятых на себя обязательств. Одни политики выступали за союз с Великобританией, как, например, князь Ш.-М. Талейран, в 1830–1834 годах занимавший пост посла Франции в Великобритании. Для Талейрана союз с Великобританией являлся, помимо прочего, средством защиты от «русской угрозы». Поскольку идея англо-французского «сердечного согласия» (именно такой термин тогда был в ходу) постоянно давала сбои, прежде всего по причине традиционного соперничества между двумя странами, в середине 1830-х годов возник проект сближения с германскими государствами. Сторонником такого альянса выступал, например, А. Тьер. Но находились и политики, делавшие ставку на союз с Россией, хотя общественное мнение было в массе своей настроено против сближения с Российской империей, воспринимая союз с ней как антинациональный[776].

В целом же авторы, писавшие о России, были убеждены в превосходстве западной цивилизации. Так, например, известный политик и журналист Сен-Марк Жирарден, много и критично писавший о России, в 1834 году в работе «Политические и литературные заметки о Германии»[777] сравнил две цивилизации — западную и русскую. Не скрывая своего восхищения русской цивилизацией, он заявлял, что не считает её равной западной: «Север взял у западной цивилизации только кору, но оставил живицу». По его мнению, европеизация России являлась поверхностной. Она позаимствовала у Европы её искусства, науки, обычаи, даже её администрацию и способ материального обогащения. «Но этой независимости духа, этой живости идей и чувств, свойственных французскому гению, этого чистосердечия немецких наций, этой твёрдости и глубины решений, то есть всего того, что составляет жизнь и сок западной цивилизации, всего того, что изменило политический и религиозный облик мира руками западных наций, — всего этого Север вовсе не взял»[778]. Как видим, перед нами традиционная оптика превосходства и взгляд на Россию как на страну имитаторов. Россия перенимает западные технологии, но к духовной цивилизации не приобщается. Автор вроде бы и не называет себя противником России, кокетливо заявляя, что ему «вовсе не нравится выступать против России», но дальше пишет следующее: «Если славянские расы, всё больше и больше подпадающие под иго России, добьются преобладания в Европе, прощай всё то, что я называю жизнью и духом европейской цивилизации»[779]. При этом Сен-Марк Жирарден говорит не о панславизме, а скорее о территориальных приобретениях России.

Варшавская речь императора Николая I, легенда о «мученице» Макрине Мечиславской, восточные дела и актуализация темы «русской угрозы»

В 1835 году европейцы вновь «испугались» российского императора. Причиной стала речь императора Николая Павловича, произнесённая им 4 (16) октября 1835 года в Лазенковском дворце в Варшаве. Выступая перед депутацией польских горожан, Николай I заявил: «Если вы упрямо сохраняете мечты обо всех химерах, об отдельной национальности, о независимой Польше, о всех этих несбыточных призраках, вы ничего не можете сделать, кроме того, что навлечёте на себя новые тяжкие бедствия. Я воз-двигнул Александровскую цитадель, и объявляю вам, что при малейшем волнении — разгромлю ваш город; уничтожу Варшаву, и уж конечно не я выстрою её снова! Мне тяжело с вами говорить, тяжело государю обращаться так со своими подданными; но я говорю для вашего блага; вам, господа, подумать о том, чтобы заслужить забвение прошедшего»[780]. В заключении речи Николай Павлович произнёс: «На немцев и французов — не надейтесь; они вам не помогут, но вы можете надеяться на мою милость; чтите законы, любите своего монарха, уверяю вас, что только в таком случае будете счастливы, и старайтесь дать детям вашим иное воспитание»[781].

Выступление российского императора было крайне негативно воспринято в Европе. В отчёте Третьего отделения за 1835 год сообщалось: «Нисколько не удивительно, что речь сия ни англичанам, ни французам не понравилась. Исказивши её и дав ей превратный смысл, они наполнили журналы своими порицаниями, даже грубыми ругательствами»[782].

«The Times» сначала отказалась признать подлинность речи, однако 17 ноября 1835 года в газете появилась редакционная статья, начинавшаяся с характеристики Николая I как «жестокого татарина». Газета выражала мнение, что «безумие, или пагубный опыт обладания тиранической властью являлись единственными возможными объяснениями слов российского императора»[783].

Сен-Марк Жирарден в своей газете «Le Journal des Debats» 10 октября 1835 года опубликовал суровую статью об императоре Николае. Спустя несколько месяцев, выступая 11 января 1836 года в парламенте, он заявил, что, «конфисковав» в свою пользу Польшу, Россия разрушила в Европе «один из сберегающих её барьеров», и дальше затянул любимую песню либералов о том, что Россия и свобода — понятия несовместимые, поэтому «свобода — это лучший заслон против России». После этого политик перешёл к запугиванию парламентариев: «России не понадобилось и ста лет, чтобы от Азова дойти почти до дверей Константинополя <…> Шестьдесят лет ей потребовалось, чтобы оказаться там, где она сейчас <…> Пройдёт ещё шестьдесят лет, и где она будет?»[784] Как видим, классическая схема «враг у ворот» повторяется из работы в работу.

Уже знакомый читателю граф Монталамбер вплоть до 1860-х годов был яростным противником императора Николая Павловича, а затем и его сына императора Александра II. Проявляя озабоченность польской проблемой и всем, что касалось «Святой Польши», политик не мог не затронуть и собственно русскую тему. 6 января 1836 года, выступая в Палате пэров, он детально перечислил «зверства» России по отношению к польскому народу, стремясь показать, что драма поляков вполне вписывалась в общую политику России. Подчинение Польши — это только этап в реализации гигантского исторического плана завоевания всей Европы. Поэтому поляки защищали не только свою независимость и свои интересы, но «цивилизацию от варварства, долгое и благородное превосходство Запада перед лицом нового нашествия татар». При этом Монталамбер возмущался, что Россия повсюду находит «поклонников и почитателей», но что она обещает Европе? «Мрак вместо света, военный деспотизм вместо гражданских свобод, позор идолопоклоннической схизмы вместо свободных верований Запада».

15 июня 1839 года Монталамбер произнёс речь на митинге друзей Польши в Лондоне, в которой развил близкую французам мысль о том, что именно Польша спасла Европу от нашествия русских. Он становится одним из самых убеждённых сторонников франко-английского союза, главная цель которого, по его мнению, заключалась в том, чтобы остановить русскую экспансию, и открыто выступает за совместные военные действия двух держав против России. Монталамбер заявлял: «Может быть, мы являемся свидетелями этой неизбежной и слишком долго сдерживаемой борьбы свободы и справедливости против угнетения и отсутствия свободы, борьбы цивилизации против варварства…»[785]

Ежегодно во французском парламенте обсуждался Адрес в ответ на тронную речь короля, и всякий раз Монталамбер пользовался возможностью вернуться к польской проблеме и возобновить свои антирусские филиппики. 17 ноября 1840 года на волне Восточного кризиса и антирусских настроений он выступил с заявлением в Палате пэров: «Нам всем грозит всё нарастающая опасность российского доминирования в Европе <…> Россия уже обвивает Европу со всех сторон: её центральная граница находится всего лишь в двухстах лье от Рейна <…> От Буковины до Котора славянские народы Австрии исповедуют её религию, её ждут и призывают»[786].

Нападки на Россию в связи с польским вопросом усилились после того, как в западных областях России были приняты меры по закрытию католических монастырей и выселению польского монашествующего духовенства вглубь России. А ведь одним из идеологических обоснований польского восстания стала защита католицизма[787]. Памфлеты призывали к священной войне в защиту «пяти миллионов» польских католиков, которых Россия заставляла отречься от их веры. В 1842 году к осуждению России присоединилась и пресса, подстёгнутая папской буллой «О преследовании католической религии в Российской империи и Польше»[788].

* * *

Особого накала гнев французов достиг в 1846 году, когда стало известно о якобы имевшем место жестоком обращении с минскими монахинями, которые не подчинились приказу епископа Семашко перейти в православие и были арестованы, этапированы в Витебск, где их подвергли избиениям. Одна из монахинь, мать Макрина Мечиславская (в другой интерпретации — «Макрена», «Мокрена») сумела бежать, добралась до Польши, потом до Парижа, а затем отправилась в Рим. Там она встретилась с папой Григорием XVI, как раз накануне визита Николая I в Ватикан в декабре 1845 года. История минских «монахинь-мучениц» получила широкую известность после статьи во французской газете «Le Correspondent», опубликованной в мае 1846 года. Впоследствии она многократно пересказывалась в популярных брошюрах и быстро разнеслась по всему католическому миру. Этот эпизод повлиял на британское общественное мнение накануне Крымской войны. В мае 1854 года «Правдивая история минских монахинь» была опубликована в журнале Чарльза Диккенса «Домашнее чтение», а автором статьи стала Флоренс Найтингейл, встречавшаяся с Макриной в Риме [789].

Что касается версии, изложенной «игуменьей Макриной», то никаких доказательств правдивости своих слов она не предъявила (кроме свидетельства врача о телесных повреждениях), но на Западе ей поверили. Российские власти по горячим следам провели расследование, в ходе которого опровергли эти обвинения, доказав, что базилианского монастыря в Минске попросту не было. Кроме того, как отмечает белорусский историк Е.Н. Филатова, в запрошенных списках департаментом духовных дел и иностранных исповеданий не нашли такой фамилии среди монахинь-базилианок. Существовала путаница и в опубликованных показаниях монахини, которые продемонстрировали полное незнание ею географии белорусско-литовских губерний[790].

Первым эту мистификацию раскрыл и описал ксёндз Ян Урбан в статье «Макрина Мечиславская в свете правды» (издание журнала «Пшеглёнд Повшехны», Краков, 1923). Автор поставил под сомнение почти все изложенные «игуменьей» факты, касающиеся существования монастыря как такового, обстоятельств его ликвидации, а также применённых к монахиням пыток. Как полагал исследователь, Макрину использовали в политических целях круги польской эмиграции. По его версии, мнимая настоятельница — это Ирена Винч, вдова русского военнослужащего. Возможно, у неё были проблемы с законом, она привлекалась к суду за аферы, была бита жандармом, отсюда могли быть и следы побоев. Либо она была жертвой деспотизма и пьянства мужа, подвергавшего её избиениям.

После смерти супруга она разорилась и мирянкой жила в Виль-не при монастыре бернардинок, где служила ключницей или кухаркой. Услышанные там истории, гипертрофированные и приукрашенные, в том числе садомазохистскими фантазиями, легли в основу её рассказа, который изобилует вымышленными фактами, такими, например, как имена и фамилии сестёр, виды пыток, которым они якобы подвергались, причины смерти[791].

Несмотря на полное отсутствие достоверной фактической основы, легенда о «мученице Макрине» жива по сей день, и она, как и прежде, остаётся одной из любимых героинь польских историков и писателей. Так, в 2014 году Яцек Денель опубликовал роман «Мать Макрина»[792]. Современный польский исследователь М. Трошиньский, анализирующий этот роман и размышляющий о феномене Макрины, справедливо пишет о «стопроцентном медийном успехе ловкой мошенницы или мифоманки, которой удалось поймать публику на удочку выдуманной, неправдоподобной истории»[793].

Однако во Франции существовали и католики, связывавшие с Россией надежды на религиозное и социальное обновление Европы. Россия была в их глазах главным центром всего того, что надлежало спасать в христианском обществе. Однако сторонников подобной позиции было слишком мало[794].

Если в самом начале 1830-х годов европейские авторы нагнетали страх перед движением русских на Запад, в Европу, то после 1833 года они запугивали обывателя, утверждая, что Россия устремится на Восток, к Константинополю. 26 июня (8 июля) 1833 года был заключён Ункяр-Искелесийский договор между Россией и Османской империей, значительно усиливший позиции России в зоне Проливов[795]. Европейцы были уверены, что император Николай I вознамерился реализовать план Екатерины II по укреплению южных рубежей России и завоеванию Константинополя. Во Франции и Великобритании возникли серьёзные опасения, что Российская империя станет хозяйкой Проливов, и эти две страны, сами имевшие противоречия на Востоке, объединились перед лицом «русской угрозы, заявив протесты против действий России[796].

Именно такие идеи развивает французский политический деятель и учёный Жюль-Ксавье де Бревери (1805–1877), автор ряда книг о Востоке. В 1834 году он опубликовал брошюру «О турецком вопросе и посягательствах России»[797], в которой развил тему «русской угрозы». По его мнению, европейские державы не понимают всей важности Восточного вопроса, в то время как Россия последовательно идёт к осуществлению своей заветной цели — подчинению Константинополя и Проливов. «В тот день, когда русские станут хозяевами Дарданелл, они смогут диктовать законы Европе», — утверждает Бревери[798]. Он подчёркивает, что Россия на протяжении столь длительного времени угрожала Турции, что европейцы привыкли воспринимать её как жертву русской агрессии и не предпринимали никаких усилий по её спасению[799]. По его мнению, именно от разрешения Восточного вопроса «зависит будущее России и, может быть, всей Европы»[800] и призывает Францию, Великобританию, Австрию и Пруссию объединить усилия, добиться отмены Ункяр-Ускелесийского договора, поддержать Османскую империю и натравить её на Россию с целью «разрушить её влияние в Чёрном море, дестабилизировать её южные провинции, протянуть руку помощи Польше, нанести России поражение и заставить её обороняться вместо того, чтобы наступать»[801]. По сути, эти идеи будут воплощены в ходе Крымской войны. В целом же Бревери не оригинален, используя Восточный вопрос и тему «русской угрозы» для решения собственных французских задач: восстановления былого престижа страны путём разрушения Венской системы международных отношений[802].

Франция в поисках союзников: виртуоз политического «переобувания на ходу» аббат Прадт

Итак, во Франции не было единодушия во взглядах на Россию ни после польского восстания, ни после подписания Ункяр-Искелесийского договора. Во многом это было связано с кризисом англо-французского «сердечного согласия», когда Франция искала союзников и обращала свой взор на Россию. В это время появляется целый ряд работ, в которых пропагандировалась идея сближения с Россией. Автором одной из них был уже знакомый читателю аббат Прадт. Несколько лет назад жёстко клеймивший Россию, теперь он выступает за союз с ней. В 1836 году он публикует книгу «Восточный вопрос во всеобщем и частном аспектах»[803]. Сколь ужасной он рисовал Россию в 1828 году, сколь непримиримым её врагом он был тогда, столь ярым и страстным её защитником он выступает восемь лет спустя.

Если раньше Прадт внушал читателю страх перед «русской угрозой», то теперь он призывает снизить накал страстей во французском обществе в отношении России, полагая, что французы сами наделали много шума вокруг Восточного вопроса. При этом во введении автор отмечает, что пишет только правду (до этого, критикуя Россию, Прадт, безусловно, тоже был предельно честным). Теперь он столь же честно сообщает читателю, что почти вся европейская пресса, будь то английская, будь то французская, слишком несправедлива по отношению к императору Николаю, которого в Европе буквально ненавидят, потому что завидуют. По его мнению, можно было бы оправдать такое отношение к России, если бы та демонстрировала амбициозное поведение, однако это не соответствует действительности. В результате, подчёркивает Прадт, пятьдесят лет Европа пребывала в состоянии лжи, но чтобы из него выйти, надо вернуться к правде, и он эту правду читателю сообщает. Хотя правда всякий раз у него новая в зависимости от обстоятельств.

При этом автор вовсе не возлюбил Россию. Он лишь полагает, что Европа преувеличивает степень «русской угрозы», а на самом деле Россия не является столь свирепой и могущественной, как это могло показаться на первый взгляд. Более того, он защищает политику России по всем направлениям. Он оправдывает её действия в Польше и даже обосновывает законность прав России на польские территории, подчёркивая, что Польша, благодаря России, получила конституцию. Прадт отмечает, что французы, симпатизируя полякам, не могли говорить о Польше объективно. Действительно, защита Польши стала своеобразным комплексом политиков левого и либерального толка. Европу, особенно Францию, тогда охватили полонофильские настроения, и любовь к полякам и «мученице Польше» имела своей обратной стороной ненависть к России. Прадт же представляет Россию (в этом тексте) естественной защитницей Польши, её настоящим ангелом-хранителем.

Он даже оправдывает подавление польского восстания 1830–1831 годов и варшавскую речь Николая I. По словам Прадта, Европа буквально предала императора Николая анафеме. Приводя на страницах своей книги полный текст речи (хотя в европейской прессе был распространён целый ряд «аутентичных» текстов выступления российского государя), он особо отмечает, что поляки подняли восстание безо всякой причины, низложили власть императора, вынудили брата императора великого князя Константина бежать и убили русских военных, ставших жертвами верности долгу. Поэтому, недоумевает Прадт, «каким образом после этого должен был действовать и что должен был говорить Николай? Неужели он должен был чувствовать и говорить, как лондонский или парижский журналист, как член европейских клубов и участник европейских банкетов?»[804]

Также Прадт не видит для Европы никакой угрозы, исходящей от заключения Ункяр-Искелесийского договора. По его словам, российский император всего лишь оказал помощь султану, после того как другие державы эту просьбу проигнорировали (что, собственно, и произошло на самом деле — Н. Т.). Россия пошла на этот шаг, исходя из соображений рациональности и предусмотрительности, чтобы оставить Турцию слабой и не допустить присутствия у своих границ другого сильного соседа. Кроме того, Прадт успокаивает читателей тем, что по условиям договора Чёрное море не было закрыто для прохода торговых судов, запрет касался лишь военных кораблей. Цель же договора, по его словам, заключалась «лишь в пацификации Чёрного моря, поэтому Европа должна не протестовать, а радоваться этому договору»[805]. Да и завоёвывать Константинополь Россия вовсе не собирается. Более того, он утверждает, что оккупация Константинополя могла лишь поколебать русское могущество, да и не было никаких свидетельств того, что Россия намеревалась его завоевать. Россия — страна рациональная. Она вовсе не расширяется, она прекратила свой рост, поскольку «уже имеющиеся завоевания не позволяют ей делать новые»[806].

Прадт упрекает европейцев в короткой памяти и подчёркивает, что Европа забыла, что она должна быть признательна России, которая освободила Европейский континент от диктата Наполеона и проявила великодушие по отношению к поверженной Франции, выступая против её расчленения после Ватерлоо. Европейские троны были восстановлены на основе принципа легитимизма только благодаря императору Александру. Именно ему, этому «Агамемнону Европы», Европа обязана своим будущим.

Очень мудрые слова, жаль только, что у самого Прадта слишком короткая память, и в искренность его суждений верить не приходится.

Содержание работы Прадта представляет интерес ещё и потому, что позволяет представить всю глубину проблемы формирования образа Другого и образа России, в частности. Он отмечает, что Европу захлестнула политическая ненависть к России, однако уточняет, что в разное время неприязнь и враждебность возникали также к Англии, Германии, Священному союзу, то есть объектов ненависти было достаточно. Тем более, объясняет Прадт, всё это относится к пропаганде, которую вели левые силы, признающие легитимными только правительства, произошедшие от народа в результате бунтов и потрясений. Поэтому Англию уже двадцать лет именуют «мрачным Альбионом», «коварной Англией», англичан — «меркантильным народом», правительство — «макиавеллевским»[807]. Характерно, что ведь и в России Англию в это время называли «мрачным Альбионом», англичан — «нацией лавочников», не говоря уже о хрестоматийном выражении «англичанка гадит». В данном случае Прадт проявляет известную долю здравомыслия, рассуждая о страхах и неприязни, которые одни нации испытывают по отношении к другим. В иных же случаях он выступает как типичный пропагандист, воздействуя на чувства и эмоции, а не на разум.

Действительно, боялись не только одну Россию, но именно сильная Россия была традиционным европейским пугалом, которое приводило европейцев в ужас с завидным постоянством, а не время от времени. Правда, как только Россию начинали использовать в качестве выгодного союзника, этот кошмар тут же отступал или аккуратно убирался в закрома европейской памяти, поскольку это был страх не реальный, а сконструированный, воображаемый, рабочий инструмент, с помощью которого при необходимости можно было воздействовать на обывателя. Так, отмечал Прадт, одна из французских газет избрала объектом своей ненависти Англию, считая, что всё вселенское зло приходит оттуда. Другие обрушивали свою ненависть на Россию, причём, по его мнению, ненавидели её больше всех именно англичане. Но и во Франции, продолжает Прадт, наблюдается та же враждебность по отношению к России. Нас, однако, интересуют в первую очередь причины этой ненависти, которые выявляет Прадт. Ненависть к России автор логично связывает с поражением наполеоновской Франции и с утратой ею лидерства на континенте, когда главенствующую роль стала играть Россия. Для постнаполеоновской Франции комплекс превосходства был своеобразной компенсаторной реакцией на утрату её позиций в Европе. Кроме того, продолжает Прадт, французы никогда не простят Русскую кампанию, не простят русским того, что именно в России «разбился скипетр, занесённый Францией над всей Европой» (и здесь мы можем вспомнить про «Березину» — слово, ставшее синонимом национального унижения). Хотя, поясняет Прадт, «если эта боль справедлива, то обида на Россию — вовсе нет, поскольку Россия не звала Великую армию ни в свои пустыни, ни под своё ледяное небо»[808]. «Пустыни», «пустыни Севера» — это тоже один из непременных атрибутов России и штамп из «Завещания Петра Великого».

Прадт отмечает, что, по словам некоторых публицистов, «варвары Севера дважды пришли в Париж, столицу цивилизации». «Однако кто их туда привёл? Разве они туда пришли сами по себе?» — задаётся он вопросом[809]. Но не следует забывать, что в 1828 году Прадт сам пугал своих соотечественников новыми варварами, стоявшими в двух шагах от Вены и Берлина, правда, теперь он всё это, видимо, не считал актуальным.

И всё же главная задача Прадта заключалась в том, чтобы не просто успокоить читателя относительно завоевательных амбиций России, но доказать, что она только внешне является могущественной, а в реальности её потенциал гораздо слабее, ведь всё в России лишь видимость, и каждое её, казалось бы, преимущество имеет свою обратную сторону. Россия владеет обширными территориями, но там много необрабатываемых земель с редким населением и отсутствием средств сообщения. Климат является естественной защитой от внешних угроз, но он же препятствует российской агрессии, ограничивая военные действия лишь пятью месяцами в году. «Русской зимы хватило для того, чтобы одолеть человека, победившего мир», — пишет он. Несмотря на значительную численность населения России, население Европы его превышает, и оно растёт более быстрыми темпами. 700-тысячная русская армия сильна только на словах, потому что она рассредоточена, а русский солдат, легко выживающий на своей собственной земле, во Франции просто умрёт от голода. Аналогичная ситуация с флотом: флоты на Балтике и Чёрном море слишком отдалены друг от друга для того, чтобы эффективно взаимодействовать. У России нет колоний, нет внешней торговли, её приморское население немногочисленно и мало связано с морем. То же самое и с финансами: их достаточно для внутренних нужд, но не хватает для внешнего действия. Поэтому Россию, отмечает Прадт, сравнивают со скованным гигантом: «если ему выколоть глаза, его будет легко опутать цепями»[810] (вероятно, Прадт, вспомнив книгу Джонатана Свифта, обыгрывает эпизод, где повествуется о плане лилипутов в отношении Гулливера).

Поэтому европейцам нечего опасаться России, ведь если на востоке Европы Россия доминирует, то на западе — вовсе нет, и по всем критериям Запад превосходит русский Восток: «по населению, богатствам, наукам, организации, средствам действия, по всем этим критериям Запад опережает Восток»[811]. Европа соединена очень тесными связями, необходимыми для её самосохранения, и придерживается принципа взаимопомощи; значительная консервативная её часть настроена против преобладающей роли России. Такое европейское единство, подчёркивает Прадт, носит не агрессивный, а оборонительный характер, необходимый для поддержания status quo[812].

Проблема, поднимаемая Прадтом, окажется очень востребованной: Россия — это колосс на глиняных ногах, и вся её сила и могущество являются лишь видимостью. Маркиз де Кюстин эту мысль увековечит: Россия — «царство фасадов».

* * *

Как видим, Прадт весьма прагматичен как в своих страхах перед Россией, так и в её защите. И неприязнь к России, и её оправдание глубоко просчитаны и рациональны, для Прадта это лишь механизм внутриполитической борьбы, попытка формирования идеологии, в которой страхи и раздражение в адрес России используются как козырные карты.

Образ России, созданный аббатом Прадтом, оказался весьма эластичным, подвижным, зависимым от политической конъюнктуры. Он запросто меняет свои взгляды на Россию на противоположные в зависимости от ситуации. Когда речь заходит о поисках союзников, Прадт обращает свой взор на Россию и представляет её на страницах своей работы совершенно иной. Россия буквально на глазах преображается, а все её прежние негативные стороны трансформируются почти в достоинства. Это лишь подтверждает тезис о русофобии как механизме решения собственных национальных задач. Как отмечает В. А. Мильчина, «обольщение теми или иными аспектами русской жизни всякий раз объяснялось в первую очередь внутренними потребностями французов. Всякий раз они искали у русских то, чего им недоставало у себя: то просвещённого реформаторства, то непреклонного традиционализма, то духовности, соборности и антибуржуазного коллективизма…»[813] В то же время неизменной чертой сочинений Прадта остаётся характерная для постнаполеоновской Франции оптика превосходства и изображение России колоссом на глиняных ногах.

Метаморфозы аббата Прадта лишь подтверждают, что образ России конструируется в зависимости от ситуации, и его адаптация связана с конкретными внутриполитическими задачами, стоявшими перед Францией. Не от политики России, а от текущей политической ситуации во Франции и Европе в целом зачастую зависело, становился ли этот образ русофобским или русофильским.

По иронии судьбы аббат Прадт, никогда не симпатизировавший России, оказал ей большую услугу в 1812 году, будучи послом в Варшаве. Именно на него Наполеон возложил ответственность за катастрофу Великой армии, поскольку тот не обеспечил её снабжение ожидаемыми воинскими частями и лошадьми.

Рациональная русофобия прагматичных англичан

Причины французской русофобии следует искать не в экономических или внешнеполитических противоречиях между двумя странами. Главная причина, скорее, была идейной, цивилизационной. Франция по-прежнему воспринимала себя центром цивилизации: пусть былой престиж по окончании Наполеоновских войн был утрачен, она сохранила за собой статус страны, являвшейся оплотом передовых идей и либеральных взглядов. Поэтому если самодержавная Россия вызывала отторжение, то Россия, ставшая могущественной и занявшая, по сути, место Франции, — презрение и раздражение. Французская революция ознаменовала начало формирования общества среднего класса, а Россия воспринималась как нация, лишённая этого важного элемента социальной конструкции. Французы, ощущая своё культурное превосходство над Россией, не воспринимали её как европейскую страну и нацию. Всё это содействовало быстрому прогрессу антирусских настроений и страхов перед Россией[814].

Если французы считали, что Россия представляет угрозу их либеральным ценностям, то прагматичные англичане видели её способной составить конкуренцию в морском деле и колониальных предприятиях. При этом и те и другие активно использовали тему «русской угрозы» во внутриполитической борьбе.

Как уже отмечалось, именно в середине 1830-х годов англичане вводят в оборот термин «русофобия» и, как и во Франции, именно в это время в английском обществе наблюдается настоящий шквал антирусских настроений и публикаций. Памфлеты, запугивающие читателей российскими планами господства на Ближнем Востоке и завоевания Индии, появлялись регулярно, а пропагандисты-русофобы ссылались на них как на объективные источники информации[815].

Как подчёркивал Дж. Х. Глисон, английскую русофобию можно объяснить с помощью двух подходов. В соответствии с первым, следует учитывать столкновение имперских амбиций двух великих держав, усилившихся после разгрома наполеоновской Франции. Согласно второму подходу, находящемуся на стыке политики и общественного мнения, причина английской русофобии коренится не только в столкновении интересов империй, но и в борьбе английских политических партий за голоса избирателей, поэтому истинную причину русофобии следует искать в британской внутриполитической жизни. Политические партии эксплуатировали страхи перед Россией с целью подвергнуть критике излишне примирительную, с их точки зрения, политику правительства перед лицом русской опасности для Британской империи. Кроме того, тема «русской угрозы» использовалась с целью оправдания операций по военному или экономическому захвату новых территорий, которые следовало присоединить до того, как ими овладеют русские «варвары» и «деспоты»[816].

Как справедливо отмечает Г. Меттан, «пока французские философы бились на идеологическом поле, обсуждали преимущества демократии и оттачивали аргументы против азиатского деспотизма, англичане открывали торговые пути и неустанно завоёвывали новые рынки»[817]. Поэтому, делает вывод исследователь, у английской русофобии не было ни религиозной, ни философской основы: «Любые упрёки русскому деспотизму были случайны и использовались главным образом в пропаганде, направленной против царя»[818].

Безусловно, на распространение антирусских взглядов в английском обществе влияли и экономические факторы, а именно конкуренция на Ближнем и Среднем Востоке. Кроме того, необходимо учитывать полонофильские настроения англичан, особенно сильные в Ньюкасле, Глазго и Манчестере[819]. Различия в политической системе между Россией и Великобританией также содействовали распространению русофобии. Как утверждал Дж. Х. Глисон, вполне вероятно, что отвращение, с которым практически все англичане относились к политическим институтам и социальной системе России, способствовало зарождающемуся антагонизму между двумя странами, однако в пропагандистской борьбе с Россией речь шла об отдалённых заморских территориях. В итоге незначительные, по сути, разногласия приобрели изначально непропорциональный размах. Отсутствие сочувствия к России порождало недоверие, подозрительность рождала ненависть, союз превращался в соперничество[820].

В 1836 году, как уже отмечалось, термин «русофобия» начинает активно использоваться в английской прессе радикалами, высмеивавшими тотальный ужас перед Россией, охвативший английских политиков. Как отмечал Дж. Х. Глисон, если взгляд на Другого описывать через некую «шкалу немилости», то в случае с Россией применимо к 1830-м годам можно говорить о высшей степени враждебности. При этом неприязнь, по крайней мере, умеренная, к чему-то далёкому и незнакомому — почти универсальное человеческое свойство. По словам историка, все люди, за исключением сентиментальных эмигрантов, относились к иностранному миру с некоторой долей неодобрения. Однако эта неприязнь к России, по мнению Дж. Х. Глисона, в 1830-е годы стала настолько сильной, что вполне можно говорить о «фобии», и этот термин с тех пор стал привычным. Русофобию исследователь именует «парадоксом британской истории», подчёркивая, что неприязнь к России, возникшая в Великобритании в начале XIX века, стала «наиболее ярко выраженным и устойчивым элементом национального видения внешнего мира»[821]. Известный британский историк Э. Кросс также пишет о «всеобщей волне русофобии» применимо к истории Великобритании XIX века[822].

Вполне обоснованным представляется вывод Дж. Х. Глисона о том, что о фобии как свершившемся факте можно говорить тогда, когда антипатия к иностранной державе достигает критической точки и становится настолько массовой и интенсивной, что нация психологически готова к войне при условии, что дипломатическая и военная ситуация оправдывают обращение к этому средству[823].

Венская система, в целом весьма стабильная конструкция, после пятнадцати лет своего существования начала испытывать кризисы: Июльская революция и революция в Бельгии, восстание в Царстве Польском, Восточный вопрос, который затрагивал интересы европейских государств. Значительное усиление позиций России, пусть и действовавшей в рамках «европейского концерта», стало вызывать раздражение, страх и зависть. Кроме того, Июльская революция во Франции и парламентская реформа 1832 года в Великобритании символизировали торжество либеральных принципов. Россия, намеревавшаяся восстановить на французском престоле Карла X и подавившая польское восстание, стала восприниматься либералами как воплощение антилиберальных ценностей и величайшая опасность для Европы. Поэтому к внешнеполитическим факторам добавился не менее важный идеологический компонент. При этом, как отмечает К. В. Душенко, спор между противниками русофобии и их оппонентами шёл не по поводу позитивного или негативного образа России и русских; это был спор о реальности «русской угрозы» британским интересам и способах противодействия ей[824].

16 февраля 1836 года виг лорд Стюарт, друг польских эмигрантов, выступил с критикой России и её внешней политики. На следующий день в еженедельнике «Spectator», органе радикального крыла вигов, появился отзыв об этой речи, в котором говорилось о том, что «русофобия (the Russo-phobia) крепко овладела этим любезным вельможей»[825]. Вскоре в том же духе высказался один из лидеров радикалов Джон Стюарт Милль.

Особую роль в популяризации термина «русофобия» сыграл памфлет Ричарда Кобдена (1804–1865), промышленника, апологета принципа свободы торговли и убеждённого антимилитариста. 9 июля 1836 года в «Manchester Times» появилось сообщение о выходе в свет памфлета «Россия» за подписью «Манчестерский фабрикант» с подзаголовком «Лекарство от русофобии». В этом тексте осуждались призывы «помешавшихся на России ораторов и литераторов» к расширению морских вооружений[826].

При этом те, кто критиковал своих оппонентов за «русофобию», вовсе не являлись апологетами России. Как отмечал Дж. Х. Глисон, Ричард Кобден, пытаясь успокоить своих соотечественников, вовсе не испытывал симпатий к России[827].

Последующие годы были отмечены в Великобритании оживлённой полемикой по поводу как самого термина, так и обозначаемого им явления. Этот спор затрагивал в основном вопросы внешней политики, а термин «русофобия», как и в случае с Францией, означал, как подчёркивает К. В. Душенко, «фантомный или преувеличенный страх перед угрозой со стороны России»[828].

В 1838 году английская газета «Morning Chronicle» выражала озабоченность тем, что Великобритания обращает слишком много внимания на Россию: «Давайте наблюдать за Россией и, если мы заметим враждебность по отношению к нам, давайте ответим ей тем же, но наша великая нация не должна <…> делать из себя посмешище из-за безумной русофобии». Однако, как отмечает И. Нойманн, приводящий эту цитату, подобные увещевания были не способны что-либо изменить в то самое время, когда активно обсуждалась возможность вторжения России в британскую Индию[829].

Если между тори и вигами существовали разногласия по вопросу неизбежности русской опасности, то между ними было полное единодушие относительно серьёзного недоверия к амбициям России, подогреваемое её активной внешней политикой. Англичане воспринимали внешнюю политику России сквозь призму политики Петра Великого и Екатерины II. Внешняя политика Российской империи XIX века трактовалась ими как продолжение амбициозного курса Петра, реализация его «Завещания». Англичане были уверены, что политика России на Востоке была частью продуманной программы действий, угрожавшей британскому могуществу в регионе. По словам Дж. Х. Глисона, «Россия демонстрировала столь регулярные и стабильные успехи, что, казалось, это подтверждало если не её действия в духе Макиавелли, то общий неизменный курс России»[830].

Поскольку между Россией и Великобританией существовали серьёзные противоречия, связанные со столкновением экономических и политических интересов (прежде всего на Ближнем Востоке), авторы английских памфлетов решали одновременно ряд задач: формировали в нужном направлении общественное мнение, необходимое для принятия тех или иных политических решений; изображали внешнюю политику России в невыгодном свете; пытались убедить правительство и общественность в том, что внешнеполитические действия России наносят урон интересам Великобритании[831].

Как и во Франции, в Великобритании у России было очень мало достойных апологетов. Не имея других источников информации, рядовой англичанин не мог оставаться равнодушным к столь единогласному антироссийскому мнению общества[832]. В результате «народная» русофобия прочно укореняется в Великобритании к 1840-м годам. Однако, по словам М.С. Андерсона, представления англичан о России 1830-х годов мало чем отличались от их взглядов во времена королевы Елизаветы и во второй половине XIX столетия. Нестерпимый и почти непрекращающий-ся холод, варварские нравы, невежество и насилие, чинимое по произволу — таковы были ассоциации англичан со словом «Россия» в эпоху Елизаветы I и в XVIII столетии, такими же они оставались у большинства англичан вплоть до викторианской эры. Как отмечал исследователь, «между правлением Ивана IV и Александра I российское правительство и общество радикально изменились, в некоторых отношениях до неузнаваемости, однако британское общество не поспевало за этими изменениями. Англия представляла себе Россию Пушкина, Гоголя, Лобачевского с набором основных идей и предрассудков, не сильно отличающихся о тех, с помощью которых она оценивала Россию Лжедмитрия, Никона или Стеньки Разина»[833].

В результате истерия нагнеталась всё сильнее, почти все крупные печатные органы вскоре оказались охвачены антироссийской пропагандой. Если и появлялись прорусские публикации, то это объяснялось намерением поддержать позицию одной партии и подорвать престиж другой, то есть «русский вопрос» был разменной картой в межпартийной борьбе[834].

Тема русофобии активно дискутировалась в Великобритании и в последующие годы, вплоть до урегулирования Восточного кризиса 1839–1841 годов, потом затихла, чтобы разгореться с новой силой уже в ходе кризиса, приведшего к Крымской войне.

Феномен Дэвида Уркварта: русофобия как обратная сторона туркофилии

С начала 1830-х годов наиболее влиятельным английским публицистом, активно высказывавшимся о «русской угрозе», был Дэвид Уркварт (1805–1877). Его можно считать олицетворением британской русофобии. В позднейшей литературе наименование «русофоб» закрепилось за ним чуть ли не как прозвище, встречался даже термин «урквартизм», одним из значений которого была именно «русофобия». По словам О. Файджеса, ни один писатель не сделал столь много для подготовки британского общества к Крымской войне, как Уркварт[835].

А вот современник Уркварта, Александр Иванович Герцен в «Былом и думах» писал о нём иначе: «В Англии, в этом стародавнем отечестве повреждённых, одно из самых оригинальных мест между ними занимает Давид Уркуард; человек с талантом и энергией, эксцентрический радикал из консерватизма, он помешался на двух идеях: во-первых, что Турция — превосходная страна, имеющая большую будущность, в силу чего он завёл себе турецкую кухню, турецкую баню, турецкие диваны… во-вторых, что русская дипломация, самая хитрая и ловкая во всей Европе, подкупает и надувает всех государственных людей во всех государствах мира сего, и преимущественно в Англии. Уркуард работал годы, чтоб отыскать доказательства того, что Палмерстон на откупу петербургского кабинета. Он об этом печатал статьи и брошюры, делал предложения в парламенте, проповедовал на митингах. Сначала на него сердились, отвечали ему, бранили его, потом привыкли. Обвиняемые и слушавшие стали улыбаться, не обращали внимания… наконец разразились общим хохотом»[836].

Но были и те, кто полагал, что Уркварт, который чуть ли не всех считал агентами русского царя, сам был на службе у русского правительства. Карл Маркс, лично знавший Уркварта (речь об этом будет впереди), подобные обвинения называл «абсурдными» и писал в 1853 году в заметке, посвящённой Уркварту: «…вся Европа до сих пор знала Уркварта только как закоренелого, почти маниакального русофоба и туркофила. Уркварт систематически придерживался навязчивой идеи. В течение двадцати лет он безуспешно обличал Пальмерстона и русские уловки и поэтому, естественно, должен был сойти с ума, как и любой другой, у кого была определённая идея, которая была правильной, но в которой он не смог убедить мир»[837].

Действительно ли заявления Уркварта вызывали лишь улыбку и хохот и англичане на него не обращали внимания? На самом ли деле к Уркварту не прислушивались и он не имел влияния на формирование общественного мнения? Попробуем разобраться.

Шотландец Уркварт классического образования не имел, он обучался в колледже Святого Иоанна в Оксфорде, но так его и не окончил. Начавшаяся в 1821 году борьба Греции за независимость от Османской империи вызвала всплеск симпатий к грекам в Англии. Лорд Байрон продал всё своё имущество, деньги отдал на дело греческих повстанцев, сам в 1824 году отправился в Грецию, где вскоре умер от лихорадки. Старший брат Урквар-та, Чарльз Гордон, сражался за независимость Греции и погиб в марте 1828 года. Дэвид тоже был в числе филэллинов. Зимой 1827 года 22-летним добровольцем он отправился воевать за свободу греков, получил тяжёлое ранение при осаде о. Хиос, но оставался в Греции вплоть до окончания основных боёв и вернулся на родину лишь в марте 1830 года. Именно на конференции в Лондоне решался вопрос о будущем устройстве Греции. Уркварт занялся изучением вопроса о границах между Османской империей и Грецией, а его доклад был передан королю Вильгельму IV. Способности молодого человека были замечены, его назначили членом разграничительной комиссии, а в 1831–1832 годах он сопровождал посла Великобритании в Османской империи Чарльза Стратфорд-Каннинга в его миссии в Стамбул[838].

Однако в это время с Урквартом происходит удивительная перемена: он всё больше увлекается Востоком, его культурой, обычаями и буквально влюбляется в турок, противников греков. Ему пришлись по нраву их добродетели, он даже стал носить турецкий костюм, изучил турецкий и новогреческий языки и быстро создал себе славу знатока Турции[839]. Эта любовь к Османской империи имела своей обратной стороной неприязнь и даже ненависть к России, поэтому деятельность Уркварта активизировалась в моменты обострения Восточного вопроса.

В 1833 году он публикует памфлет «Турция и её богатства», в котором отрицает близкий распад Османской империи и подчёркивает коммерческие возможности, открывавшиеся перед Великобританией, если она защитит Турцию от «российской агрессии». Книга имела успех и принесла Уркварту покровительство лорда Дж. Пальмерстона, министра иностранных дел в правительстве лорда Ч. Грея (1830–1834). Уркварт был назначен в Константинополь в составе секретной миссии, перед которой стояла задача оценить перспективы британской торговли на Балканах, в Османской империи, Персии, южной России и Афганистане. Уркварт становится горячим сторонником лорда Понсонби, назначенного в 1832 году новым послом Великобритании в Османской империи. Понсонби был убеждённым противником России, призывал британское правительство послать военные корабли в Чёрное море и поддержать мусульманские племена Кавказа в их войне против Российской империи. Эти идеи пришлись по душе Уркварту и символизировали начало ещё одного направления его деятельности, связанного с черноморским побережьем Кавказа. Он тайно посещает Черкесию, где не только собирает военно-политические сведения, но и выступает в роли координатора в деле объединения черкесских народов (адыгов, убыхов и др.). Уркварт же стал известен как автор проекта их флага. Фактически его деятельность была направлена на создание условий, способных ограничить продвижение Российской империи в этот регион[840].

Однако такие действия могли серьёзно осложнить англо-российские отношения. Пальмерстон в резкой форме потребовал отказа от планов поддержки независимости Черкесии. Следствием этой антироссийской провокации стал отзыв Уркварта в Лондон. Но и там он продолжил кампанию за британское военное выступление против России. При участии лорда Понсонби в 1834 году он опубликовал политический памфлет «Англия, Франция, Россия и Турция». Памфлет выдержал пять изданий, получил самые положительные рецензии и стал своеобразным ответом на заключение Ункяр-Искелесийского договора 1833 года[841].

В 1835 году Уркварт публикует ещё один памфлет под названием «Англия и Россия», посвящённый польской проблеме и Восточному вопросу, в котором продолжает запугивать читателя «русской угрозой». Польша, по его словам, «стала пустым местом на политической карте Европы», причём допустили это европейские державы[842]. Он критикует французское правительство за неоказа ние поддержки Польше, выступает против Ункяр-Искелесийского договора, сообщая о «жестокости, с которой Россия вырвала его у Турции», забывая при этом указать, что другие державы про игнорировали просьбу турецкого султана о помощи. Россия, по его словам, проводит абсолютно лицемерную политику, создавая имидж защитницы Османской империи[843]. Между тем её главной целью является покорение Турции: «Если Россия первой окажется в Константинополе, она обязательно объединит ресурсы всех северных правительств, она станет морской державой, которой не будет никакого противовеса в Средиземноморье…»[844]

Уркварт нагнетает панический страх перед Россией, и в этом заключается его основная задача: «Станет ли мастодонт сарматских степей Левиафаном морей Запада? Будет ли принесена другая жертва в такой короткий промежуток времени на тот же алтарь лишь потому, что даже малая помощь вновь не была оказана? Будут ли руины Турции положены на могильный камень Польши, лишая её даже слабого лучика надежды и делая её судьбу необратимой?»[845]

Он подчёркивает, что Россия существенно укрепила свои по зиции в Европе, а «воля царя Московского является законом в Европе»[846]. Россия, по его словам, «стала центром союза, дважды разбившего Наполеона и каким бы незначительным ни был её вклад, она направляла движение»[847]. Перед нами пропагандистский парадокс: Россия победила Наполеона, но при этом её вклад в победу был незначительным. Уркварт совершенно сознательно нивелирует роль России, а её победу над Наполеоном выставляет как агрессию. Он отрицает роль Российской империи в сохранении позиций Франции как великой державы, а англо-французское соперничество интерпретирует как выгодное России: «В результате этого противостояния она смогла усилиться, и это противостояние необходимо для её дальнейшего возвышения. Франция — объект для нападения». Поэтому спасительное средство Уркварт видит в возрождении Османской империи, в результате чего «Россия будет остановлена там, где она сейчас, и не сможет стать ничем иным, кроме того, чем по сути является — бедной, незащищённой и уязвимой. Если бы Дарданеллы принадлежали Турции, Россия никогда бы не осмелилась раздражать морские державы»[848].

Уркварт делает следующий вывод: Франция и Великобритания должны объединить свои усилия с целью противодействия росту России, и тогда «российский дух захватничества, который мучает и угрожает каждому уголку Европы, будет уничтожен, её знамёна остановлены на протяжении марша от Вислы к Араксу, её власть в Европе утрачена, её взгляд навсегда будет отвлечён от востока и юга». В противном случае, если Франция и Великобритания не объединят своих усилий, казаки «будут находиться в непосредственной близости от Италии, Испании, Корсики и Алжира»[849].

Уркварт — типичный пропагандист, смешивающий полуправду и откровенную ложь. Импульсивный характер императора Николая I весьма подходил для его подстрекательств. «Угнетатель поляков», «будущий завоеватель черкесов, Проливов и Индии» — именно такой образ Николая I он создаёт. По замечанию Дж. Х. Глисона, одного из первых исследователей деятельности Уркварта, ему удалось сделать обвинения в адрес России гораздо более осязаемыми, нежели прежде[850].

В памфлете «Англия и Россия» содержатся очень важные слова, позволяющие точнее понять суть русофобии как таковой. Уркварт отмечает, что у Англии «нет намерения воевать, нет агрессивных планов по отношению к России <…> Наша цель — не подтолкнуть Англию к войне, но предостеречь её от ужасных последствий неверных представлений о силах России, которые существуют лишь в наших страхах, а не в реальности»[851]. Как видим, он пишет не о реальной «русской угрозе», а о тех самых «страхах фантазии», которые были сознательно изобретены европейцами и помогали им проводить реальную политику, бороться за власть внутри своих стран и расширение колониального могущества Запада.

Именно как публицист Уркварт получил широкую популярность. С его именем связано издание скандальной газеты «The Portfolio» («Портфолио, или Собрание государственных документов и т. д., и т. д., иллюстрирующих историю нашего времени»), которая начинает выходить в ноябре 1835 года[852]. Почему скандально известной? Потому что именно в издании Уркварта начинают публиковаться якобы секретные материалы российских дипломатов, будто бы проливающие свет на тайные экспансионистские замыслы российского правительства. Конечно, эти документы можно было разместить и в уже существовавших средствах массовой информации, но эффект от их публикации отдельным изданием оказывался несомненно большим. Таким образом, посредством прессы можно было направлять в нужное русло общественное мнение.

Вовсе не случайно первый номер «The Portfolio» выходит в ноябре 1835 года, то есть непосредственно после выступления императора Николая Павловича в Варшаве. В историографии сложилось мнение, что инициатором «The Portfolio» был лорд Пальмерстон, хотя сам он пытался минимизировать своё участие[853]. Именно к Пальмерстону попали документы, захваченные во дворце великого князя Константина Павловича во время Варшавского восстания в ноябре 1830 года и доставленные в Лондон польскими эмигрантами. Значительный объём документов составляла якобы секретная переписка российских дипломатов с Министерством иностранных дел по широкому кругу вопросов за период первой трети XIX века. Дипломатические депеши оказались у Владислава Замойского, который и передал их лорду Пальмерстону. На протяжении двух лет Пальмерстон хранил документы у себя и не предавал их огласке, поскольку их появление в печати могло серьёзно ухудшить взаимоотношения Великобритании и России, а также повлиять на европейскую дипломатию в целом[854]. Но в ноябре 1835 года подходящий момент настал.

В связи с этим возникает самый главный вопрос: были ли документы, публиковавшиеся Урквартом, подлинными, либо это была фальсификация, призванная сформировать нужное общественное мнение, которое могло бы влиять на политический курс страны? В исторической науке не сложилось единодушия на сей счёт. Начать с того, что русское правительство не выступило с опровержениями относительно публиковавшихся в «The Portfolio» документов. Этот факт дал основание не ставить под сомнение их оригинальность. Например, Ар. А. Улунян, считая материалы подлинными, подчёркивает, что опубликованные Урквартом документы «демонстрировали явное противоречие между официально декларируемыми российской дипломатией целями Российской империи и её подлинными действиями в Европе и на Востоке»[855].

Однако есть и другая позиция. Ещё в XIX столетии известный русский журналист и писатель Е.М. Феоктистов отмечал, что «к документам подлинным легко было присочинить множество других»[856]. По его словам, «The Portfolio» «был первым дебютом польской эмиграции на поприще самой бессовестной клеветы и вымыслов»[857].

Сходного мнения придерживается английский историк О. Файджес, полагающий, что если не все, то значительная часть документов была сфабрикована Урквартом, включая «секретную часть речи» императора Николая в Варшаве[858]. Учитывая время начала издания «The Portfolio», такая точка зрения представляется весьма убедительной. Кроме того, выглядит несколько странным, что все документы, якобы свидетельствовавшие о широкомасштабных внешнеполитических планах российского правительства, оказались в Варшаве и попали именно к англичанам, и только Уркварт занялся их разоблачением, в то время как множество других материалов, по сей день хранящихся в архивах и известных исследователям, не имеют такого скандального характера.

Вероятно, именно Уркварт сочинил и «Декларацию черкесской независимости», которая тоже была опубликована на страницах «The Portfolio» в 1836 году[859]. Русофобские настроения в английском обществе тогда были настолько сильны, что значительная часть британской прессы приняла эти фальшивки за подлинные документы[860].

В том же году Уркварт вернулся в Константинополь на должность секретаря посольства и тут же организовал заговор с целью отправить в Черкесию британскую шхуну «Виксен» с грузом соли, пороха и оружия для горцев, намеренно нарушая российский запрет на навигацию иностранных судов в восточной части Чёрного моря, установленный Адрианопольским договором. Как и предвидел Уркварт, шхуна была задержана русским военным кораблём у берегов Кавказа, близ Суджук-Кале[861], что вызвало громкие протесты и призывы к войне с Россией в «The Times» и других газетах. Понсонби требовал у Пальмерстона отправить в Чёрное море эскадру. Как полагает В. В. Дегоев, война «произошла бы непременно, если бы султан согласился, как о том просили англичане, пропустить их боевые эскадры в Чёрное море и дать разрешение на строительство военно-морской базы в районе Поти. Но Порта отказала, опасаясь непредсказуемого исхода событий»[862]. В результате войны удалось избежать, но этот инцидент вызвал острейшие дебаты в английском парламенте о значении Кавказа в контексте проблемы защиты национальных интересов Великобритании на Востоке[863]. В конце концов лорд Пальмерстон заявил, что английское правительство не собирается вмешиваться в войну между Россией и Черкесией или искать продолжения конфликта с «Виксеном», который, по его мнению, закончился справедливым урегулированием без потерь для престижа Великобритании[864]. Уркварт был повторно отозван из Константинополя, уволен из министерства иностранных дел, а в 1837 году Пальмерстон даже выдвинул против него обвинения в разглашении государственной тайны[865].

В историографии существует мнение, что туркофилия Урквар-та была не конъюнктурной, а вполне искренней, что для него дело было не в цивилизационной чуждости России, а в её восприятии как угрозы интересам Британии, которая для Уркварта была не только родиной, но и оплотом мирового либерализма[866]. На мой взгляд, Уркварт как раз считал Россию цивилизационно чуждой Европе[867], о чём писал в своём памфлете «Англия и Россия». Он подчёркивал: вся беда заключалась в том, что европейцы «обращались с Россией как с цивилизованным государством и европейским правительством»[868]. Как видим, Россия для него — это не цивилизация и не Европа.

В памфлете «Россия и Европа» (1836) Уркварт проводит главную мысль: пока Европа едина, пока существующий порядок вещей прочен, европейцам нечего опасаться России, и она «может спокойно пребывать в своих иллюзиях» о мировом господстве: «Европа не населена преимущественно славянскими народами, её населяют нации германского или латинского происхождения. Именно в этом состоит наша сила, поскольку кроме численного превосходства, у нас есть доблесть, правосудие, просвещение, которые составляют истинную основу могущества…»[869]О том, что нагнетание страхов перед Россией имело чисто пропагандистский характер, сообщал Уркварту и Понсонби. 23 марта 1836 года, получив очередной номер «The Portfolio», он писал: «Я не боюсь России ни на йоту, я также не боюсь её будущей силы, имея в виду, что у нас есть как умные головы, так и решительные сердца в Великобритании, с тем, чтобы определять и использовать самые общие способы для нашей собственной безопасности и интересов. Я знаю, что Россия относится к породе Титанов, но её конечности не сформированы и неуклюжи как у ребенка-переростка»[870].

Свои обвинения в адрес России Уркварт продолжил выдвигать в Палате общин, куда был избран в 1847 году в качестве независимого кандидата, при этом использовал эмблему цветов Черкесии — зелёную с жёлтым. Не оставил он и нападок на Пальмерстона, тогда министра иностранных дел в правительстве Джона Рассела, а в 1848 году даже повёл кампанию за его импичмент, обвиняя в неспособности проводить более жёсткую политику в отношении России[871].

* * *

Как показало время, идеи Дэвида Уркварта оказались необычайно популярными в пространстве «коллективного Запада». Как популярны и турецкие бани, активным поборником которых он был. Именно под его руководством были построены турецкие бани в Лондоне. Так что один позитивный момент в туркофилии Уркварта всё-таки был.

Восточный кризис 1839–1841 годов: Россия как значимый Другой

Но вернёмся к Восточному вопросу. Тема «русской угрозы» и в целом «русский вопрос» снова стали актуальными в конце 1830-х годов на волне нарастающего конфликта между пашой Египта Мухаммедом-Али и турецким султаном Махмудом II. Территориальный спор вышел за свои географические границы и грозил нарушением спокойствия уже всей Европе. Более того, он привёл к кризису внутри пентархии, а это означало, что речь могла идти о новых союзах. Поэтому тема России как главного союзника или главного противника вновь выходит на первый план. В 1841 году истекал срок Ункяр-Искелесийского договора, заключённого на восемь лет. Император Николай I, понимая, что продлить его не удастся, решил заменить его коллективным соглашением по делам Востока, но с соблюдением интересов России.

Урегулированием Восточного кризиса европейские дипломаты занимались в ходе работы конференции в Лондоне. 15 июля 1840 года Россия, Великобритания, Австрия и Пруссия заключили Лондонскую конвенцию. Франция, проводившая закулисные переговоры с пашой Египта, стремясь укрепить свои позиции как в Египте, так и в Сирии, в итоге сама оказалась в международной изоляции.

Великобритании такое коллективное соглашение было, безусловно, выгодно, поскольку упразднялся Ункяр-Искелесийский договор. Но английское общество крайне негативно воспринимало сближение с Россией. В английской прессе эта новость была встречена бурей негодования. Нападки на лорда Пальмерстона, главу внешнеполитического ведомства, и осуждение политики вигов сочетались с жёсткой критикой России, а партийное соперничество было заметным фактором роста русофобии. Пальмерстону было трудно добиться одобрения курса на сближение с Россией[872], и только угрозой своей отставки он достиг согласия франкофильского крыла на заключение Конвенции 15 июля 1840 года без участия Франции[873].

Как отмечал Дж. Х. Глисон, к 1840 году подозрительность и антипатия по отношению к России превратились в настоящую ненависть, доказательством чему является фактическое единодушие, проявлявшееся как в прессе, так и в суждениях отдельных лиц. В оппозиции этому дружному хору ненависти были лишь единичные голоса. Чарльз Стюарт Вейн, третий маркиз Лондондерри, в марте 1835 года получивший предложение от главы торийского кабинета Роберта Пиля отправиться в Санкт-Петербург в качестве посла, счёл Россию даже достойной похвалы. Более того, К. В. Нессельроде в письме М.С. Воронцову отмечал, что главной чертой Лондондерри является «обожание императора и России». Однако английские политики таких восторгов не разделяли. Напротив, в Палате общин обсуждение прошло неблагоприятно для маркиза: представители вигов и радикалов настаивали на том, что «человек, который с сочувствием относится к самодержцу и считает поляков лишь восставшими подданными, был дискредитирован ipso facto для посольства в Санкт-Петербурге». В результате Лондондерри был вынужден отказаться от предложенного поста, а послом был назначен Джон Джордж Лэмбтон, первый граф Дургам[874].

* * *

Во Франции Конвенция 15 июля 1840 года была воспринята как оскорбление. Французы жаждали реванша, в стране начались лихорадочные военные приготовления, и именно Российскую империю французы считали виновной в том, что Францию исключили из «европейского концерта». Если между Россией и Великобританией после 1840 года наблюдается сближение и количество анти-российских публикаций заметно падает, то между Россией и Францией, наоборот, прослеживается явное охлаждение отношений.

Соответственно, этот период был отмечен жёсткой антирусской реакцией, хотя во Франции были и сторонники сближения с Россией, которая, по их мнению, могла бы стать своего рода противовесом Великобритании. Поэтому в очередной раз «русская тема» использовалась в качестве инструмента внутриполитической борьбы. А на русофобию в это время возникает мода.

Как и в Великобритании, во Франции отношение к России имело партийную окраску: легитимисты, то есть сторонники династии Бурбонов, в основном воспринимали Россию в позитивном ключе, левые считали, что необходимо пойти на союз с Великобританией, дабы не допустить вмешательства России в дела Европы[875]. Однако это партийное разграничение весьма условно, поскольку были и демократы, стремившиеся к союзу с Россией из-за ненависти к Англии, и легитимисты, ненавидевшие Россию. Католики разделились на два лагеря: одни не могли простить России её политику в Польше, другие выступали за совместные действия с Россией на Востоке. Так, известный поэт-романтик и политик Альфонс Ламартин, соглашаясь, что Османская империя угасала, склонялся к тому, чтобы разрешить вопрос о её судьбе на конференции заинтересованных держав, установив сферы влияния на территории Османской империи в случае её распада. Этот проект он детально изложил в заключительной части своей большой работы «Путешествие на Восток», опубликованной в 1835 году и потом неоднократно переиздававшейся[876]. В 1840 году, в разгар Восточного кризиса, он даже представил в Палате депутатов проект сближения с Россией, в котором именовал её «единственной державой, на протяжении века имевшей широкомасштабную и перспективную дипломатию»[877].

Подобные идеи выгодного сотрудничества с Россией, руководствуясь геополитическими соображениями, в это же время выдвигал и другой французский политик, пэр Франции Ф.-А. Бу-асси д’Англа. Выступая в верхней палате парламента 18 ноября 1840 года, он подчеркнул: Россия, понимая, что урегулировать Восточный вопрос в одиночку ей не позволят другие европейские державы, должна заручиться союзниками. Единственным союзником России, по мнению политика, могла быть только Франция. Предоставив России свободу действий в Османской империи, Франция, как полагал Буасси д’Англа, могла рассчитывать на благоприятную позицию России в плане пересмотра Венских трактатов и даже возможного обретения Францией левого берега Рейна и в целом расширения её границ[878].

Линия раздела между русофилами и русофобами не была столь чёткой, как прежде. Если политики крайнего толка остались на своих позициях, то между ними существовали многочисленные группы, для которых этот вопрос был более нюансированным, чем это представлялось несколькими годами раньше. Это было связано с тем, что престиж Великобритании, на союз с которой возлагалось столько надежд, померк в глазах французской общественности. Многие хотели избавиться от английского попечительства и обращали свои взоры на Россию. Соответственно, взгляд на нашу страну был конъюнктурным и зависел от текущей политической ситуации[879].

Рейнский кризис и Виктор Гюго

Пожалуй, именно в России знаменитый поэт, писатель, общественный деятель Виктор Гюго был особенно популярен и любим[880].

Он был очень известен среди русской публики в XIX столетии, когда его новинки читались сначала по-французски, а уж потом в переводах; не меньшей популярностью он пользовался в Советском Союзе, а в современной России после выхода мюзикла «Нотр-Дам де Пари» его роман «Собор Парижской Богоматери» стал весьма модной книгой среди молодёжи. Как поэта широкий российский читатель знает Гюго гораздо меньше, а вот об отношении великого литератора к нашей стране известно разве что специалистам. Так как же относился Виктор Гюго к России, в которой его всегда любили? Были ли эти чувства взаимными?

Начало поэтической карьеры Гюго пришлось на первые годы Реставрации, когда Париж был охвачен модой на всё русское. Это отразилось на творчестве начинающего поэта. Вместе с братьями Абелем и Эженом в 1819–1821 годах он издаёт журнал «Литературный консерватор», в котором публикует свои стихотворения. В одном из них он обращается к истории России, создавая настоящий панегирик императору Петру Великому в духе Вольтера: «Смотрите на царя, славного своей мужественной энергией. Пётр для того, чтобы просветить свои невежественные народы, спустился до их уровня, смешался с их рядами. Невзирая на своё величие, он учился сначала сам тем искусствам, которым он собирался их научить. Его видели поочерёдно то деспотом, то плотником, оставляющим дворец для работы на верфи, пьющим с моряками, пожимающим руки государей и обогащающим свои владения искусствами Европы»[881].

Он даже связывает с Россией надежды на обновление старой Европы: «Сегодня Франция, Англия и Россия — три европейских гиганта. После недавних потрясений в Европе каждый из этих колоссов ведёт себя по-своему. Англия держится, Франция оправляется, Россия просыпается. Эта империя, ещё совсем юная посреди старого континента, в этом веке растёт с невероятной быстротой. Её будущее окажет огромное влияние на наше развитие. Не исключено, что придёт день, когда её варварство придаст новый импульс нашей цивилизации»[882].

Однако постепенно политические и поэтические пристрастия Гюго меняются; к концу 1820-х годов он становится одним из вдохновителей либерально-романтического движения. Именно в это время имя Гюго начинает всё чаще встречаться в русской переписке, мемуарах, на страницах литературных журналов. Особенно сильное впечатление на русского читателя произвела повесть «Последний день приговорённого к смерти», появившаяся в 1829 году, когда в русском обществе были свежи воспоминания о восстании декабристов. «Собор Парижской Богоматери» (1831) стал известен в России сразу после того, как был опубликован в Париже. К началу 1830-х годов слава Гюго в России находилась в своём зените[883].

Между тем взгляд Гюго на Россию к этому времени эволюционирует. Как и многие французы, романтик-Гюго исполнен сострадания к Польше и ненависти к самодержавной России. Это особенно заметно в стихах, посвящённых наполеоновской легенде, и в сборнике «Осенние листья» (1831), где в стихотворении «Sous ип del indement, sous ип roi meurtrier» («Под хмурым небом, под властью короля-убийцы») можно было увидеть завуалированные нападки на Николая I и намёки на декабристов[884]. Именно после Июльской революции 1830 года и польского восстания имя Гюго становится широко известным среди русской разночинной интеллигенции, и на фоне этой популярности усиливаются цензурные ограничения против распространения его произведений в России.

Восточный кризис в 1840 году спровоцировал напряжённость во франко-германских отношениях, так называемый Рейнский кризис. Франция и государства Германского союза, прежде всего Пруссия, начали бряцать оружием, а французы вновь стали мечтать о «естественной границе» по Рейну. В июле 1841 года Виктор Гюго опубликовал публицистическую работу «Рейн»[885]. Если одни политики выступали за сближение с Россией, другие — с Англией, то третьи были сторонниками союза с германскими государствами. Именно такова была цель Гюго: способствовать франко-немецкому культурному сближению. Франция и Германия, по его мнению, составляют суть цивилизации. Германия — это сердце, Франция — голова, Германия чувствует, Франция мыслит, и вместе это составляет цивилизованного человека[886]. Именно в союзе двух государств он видел защиту от угрозы со стороны России и Великобритании, занявших, по его мнению, лидирующее положение в Европе вместо Турции и Испании. При этом если Англия, по словам Гюго, совсем не похожа на Испанию, то Россия на Турцию очень похожа[887]. Россия — это Азия, варварство и деспотизм. Поэтому в XIX веке Европа должна сопротивляться России и Англии. Он предостерегает Германию от союза с Россией, подчёркивая, что «Россия любит Германию так же, как Англия любит Португалию и Испанию, как волк любит ягнёнка»[888].

В этой работе Гюго, не питавший симпатий к России, поднимает модную тогда тему «русской угрозы», подчёркивая, что Россия, которая страшит своими размерами, опасна ещё и тем, что может поставить под ружьё армию в один миллион сто тысяч человек. Россия в ходе Русско-турецкой войны уже оказалась в Адрианополе, а когда она вернётся туда снова, то дойдёт до Константинополя[889]. Как видим, Гюго развивает тему Константинополя как заветной мечты русских государей.

Свою работу Гюго завершает наброском истории России, и особое место в этом повествовании занимает описание Московской Руси. Автор транслирует все известные стереотипы: страна, расположенная на севере, в сумерках вечной зимы, управлялась великим князем, который был наполовину богом, наполовину государем, и в целом напоминал правителя из «Сказок тысячи и одной ночи». Скорее азиат, чем европеец, персонаж больше сказочный, чем реальный, он царствовал в огромной стране, периодически разоряемой набегами татар. В Европе о Московии ничего не знали и отправляли туда своих дипломатов скорее из любопытства, нежели из политических соображений. Те же, кто оказывались в Московии, были поражены богатством княжеской короны (она богаче, чем короны четырёх европейских государей, вместе взятых) и его облачения, усыпанного бриллиантами, рубинами, изумрудами и другими драгоценными камнями размером с орех. Власть его была безгранична, хотя относительно его могущества в Европе располагали только приблизительными сведениями[890].

Далее Гюго описывает современную ему Россию, и только перечисление географических названий занимает у него почти страницу. Он сообщает, что в России есть две столицы. Первая, Санкт-Петербург, представляет Европу; вторая, Москва, — Азию. Тот, кто когда-то был великим князем московским, сейчас является российским императором. Шаг за шагом Московия становилась всё больше и больше похожей на Европу, иначе говоря, на цивилизацию. Однако Европа всегда помнит, что быть похожим на европейца не значит стать им[891].

Но как сопротивляться одновременно России и Великобритании? Придётся ли для этого объединяться то с одной, то с другой? Эти вопросы волнуют Гюго, он понимает, что такая игра слишком опасна. Поэтому необходимо создать третью силу в виде союза между Францией и Германией, который будет сдерживать Англию и Россию, принесёт славу Европе и спокойствие всему миру[892].

Итак, Россия — наследница Московии, а российский император — наследник московского князя, который, пусть и не носит расшитый драгоценностями кафтан, так и остался азиатом, а Россия всё ещё пребывает варварским деспотичным государством. Она может лишь имитировать европейскую культуру и цивилизацию, но подлинно цивилизованной страной не станет. И это государство постоянно стремится к агрессии. Россия уже значительно укрепила свои позиции на Востоке и теперь жаждет мировой гегемонии — таковы выводы прославленного писателя и поэта.

Урегулирование Восточного кризиса и образ России

События Восточного кризиса продемонстрировали, что русофобия в Европе сформировалась. Как отмечал Дж. Х. Глисон, политика Великобритании была сознательно антироссийской, без всяких колебаний допускавшей возможность войны, и оставалась миролюбивой только потому, что Россия не оказывала активного сопротивления британским планам. Однако представление о неизбежной войне между либеральным Западом и самодержавной Россией уже сложилось, и почва для этого была подготовлена[893]. Аналогичный настрой общественного мнения наблюдался и во Франции, хотя среди политиков существовали разногласия по вопросу об альянсах, и Россия представлялась одним из возможных союзников в борьбе с Великобританией. Но в целом можно говорить о том, что к концу 1830-х годов русофобия как вполне зрелая идеология утвердилась как в Великобритании, так и во Франции, и такая ситуация заметно контрастировала с обстановкой после подписания в 1829 году Адрианопольского мирного договора[894].

13 июля 1841 года была заключена вторая Лондонская конвенция. Франция вернулась в «европейский концерт». В соответствии с Конвенцией о Проливах их режим регулировался многосторонними актами, а не соглашениями наиболее заинтересованных держав — России и Османской империи, как это было прежде.

Великобритания воспринимала конвенцию как победу своей дипломатии, поэтому после её заключения волна русофобии в стране резко пошла на спад. Следующие пять лет были периодом русско-английского сближения, а в 1844 году император Николай Павлович инкогнито под именем графа Орлова даже нанёс визит королеве Виктории в Лондоне. В эти годы антирусские статьи появляются не так часто; опубликовано лишь несколько книг о путешествии в Россию, и в целом произошёл заметный регресс в антирусской пропаганде, если не считать, конечно, неизбывной русофобии Уркварта, которая абсолютно не сочеталась с английской внешней политикой 1840-х годов, хотя и встречала одобрение в парламенте, где было могущественное политическое лобби, выступавшее за проведение более жёсткой линии в отношении России[895]. Уркварт являлся сторонником свободы торговли, поэтому был поддержан в кругах предпринимателей центральной и северной Англии, которых он своими частыми выступлениями смог убедить в том, что главная причина экономического застоя Великобритании заключается в русских импортных пошлинах.

В результате к концу 1840-х годов, как отмечает О. Файджес, «крепнущие ростки русофобии можно было обнаружить даже в самых умеренных кругах». По словам историка, среди широкой публики «любой разговор о политике, свободе, цивилизации и прогрессе неизбежно сворачивал на козни русских. Так формировались умонастроения целой нации»[896].

В отношениях между Россией и Францией даже после урегулирования Восточного кризиса напряжённость не только не ослабла, но ещё больше возросла. В самом конце 1841 года произошёл дипломатический инцидент, в результате которого российский посол граф П.П. Пален и французский посол барон Проспер де Барант, несмотря на то что официально отозваны не были, к выполнению своих посольских обязанностей не приступили, и интересы двух стран вплоть до 1848 года представляли поверенные в делах[897].

Мощные антирусские настроения проявлялись и в государствах Германского союза, причём если между немецкими и российскими властями был тесный контакт, а некоторые публицисты, более того, даже утверждали, что Пруссия зависит от России, то в обществе были популярны антирусские взгляды. В 1844 году Ф.И. Тютчев писал: «В самом деле, чем, если не нравственной безответственностью, объяснить ту пламенную, слепую, неистовую враждебность к России, которой она предаётся в течение многих лет?»[898] Дипломат отмечал, что пока эти настроения не представляют опасности, но такая ситуация «ведёт ко всё большему искажению общественного сознания в одном из важнейших для каждого народа вопросов, вопросе о его союзах…»[899]

Европа, говоря словами Ф.И. Тютчева, постепенно превратилась в «пугало для большинства представителей нынешнего поколения, сызмальства не перестававшего слышать постоянно повторяемый припев» о русской опасности. В результате «множество зрелых умов нашего времени без колебаний опустилось до младенчески простодушного слабоумия, чтобы доставить себе удовольствие видеть в России какого-то людоеда XIX века»[900].

Европейские публицисты упрекали Россию в политическом абсолютизме. Своим постоянным движением на Восток она внушала страх почти всей Европе. Вызывали опасения и набиравшие силу идеи панславизма. Что характерно, тема крепостного права мало эксплуатировалась в антироссийских обвинениях, потому что европейцы больше думали о Европе, нежели о России. Они продолжали смотреть на Россию через ставшую уже привычной оптику и даже не пытались понять и объективно оценить её потенциал, внутреннее состояние и внешнюю политику.

Европа начинает тяготиться благодарностью перед Россией, о чём очень точно написал граф К. В. Нессельроде, за которым в историографии несправедливо закрепилась репутация немца, только и делавшего, что вредившего России. 25 сентября 1840 года, в разгар Восточного кризиса, он писал барону П.К. Мейендорфу об отношении к России в Европе: «Мы оказали большую услугу Европе: со временем её поймут и примут, как всегда принимают с жадностью нашу помощь во время крупных социальных кризисов; но нам никогда не будут благодарны, ибо благодарность перед Россией и её государями стала тяжестью, которая обременяет всех. Нас лучше ненавидеть без причины, чем отплатить нам добром»[901].

Как формировалась русофобия: сверху или снизу?

Возникает ряд вопросов: русофобия, активно развивавшаяся в это время, направлялась снизу или сверху? Кто формировал общественное мнение? Какое влияние антирусские идеи оказывали на массу населения? Влияло ли общественное мнение на принимаемые властями политические решения?

Конечно, большая часть населения испытывала безразличие к иностранным делам, и тут можно вспомнить слова русского историка М.П. Погодина, который в годы Крымской войны в своих записках о внешней политике, адресованных императору Николаю I[902], отмечал, что есть две Европы, Европа газет и журналов и Европа настоящая, которые «в некоторых отношениях <…> даже не похожи одна на другую»: «В настоящей Европе большинство думает о делах своих, о процентах и об акциях, о нуждах и удовольствиях, и не заботится ни о войне, ни о мире, ни о России, ни о Турции, разве в отношениях к своим непосредственным выгодам»[903]. Кроме того, по причине неграмотности далеко не все могли читать газеты и поэтому не были подвержены влиянию прессы. Как отмечал Дж. Х. Глисон, проанализировавший тиражи английской прессы, лишь незначительное меньшинство читало газеты[904].

Но если в целом численность тех, кто читал газеты, была невелика, то в столицах, как правило, она была значительно выше. У лондонцев, как и у парижан, существовала традиция просматривать газеты в кофейнях и читальнях. Парижане читали очень много. А в начале 1840-х годов, когда произошла революция во французской прессе и некоторые газеты стали дешёвыми за счёт публикации в них рекламных объявлений, количество читающей публики значительно возросло, а политические идеи начали проникать в сознание той части общества, которая интересовалась политикой.

Несмотря на то, что в процентном соотношении в Великобритании русофобы составляли лишь небольшую часть нации, внешняя политика страны направлялась в соответствии с их взглядами (исключая период англо-русского сближения первой половины 1840-х годов). Политики реагировали быстрее, чем общественное мнение. Политический курс страны определялся министром иностранных дел, премьер-министром, правительством, но не парламентом, газетами или общественностью. Русофобы в определённой степени катализировали естественную конкуренцию между Великобританией и Россией, но в 1830-е годы ещё оказывали весьма опосредованное влияние на образ мыслей английских политиков[905]. Однако к середине столетия ситуация меняется. С развитием железных дорог и газетного дела общественное мнение становится значительной силой в британской политике, возможно, перевешивающей влияние парламента и даже самого правительства[906].

Что касается Франции, то французы в XIX веке, вероятно, больше, чем представители других наций, потрудились над созданием одиозного образа России, и это при том, что в постнаполеоновскую эпоху противоречия между Россией и Великобританией были гораздо серьёзнее. Но если в Великобритании негативное отношение к России и страх перед ней были вызваны реальными или потенциальными противоречиями между державами в сфере внешней политики и торговли, а сам термин «русофобия» являлся реакцией на преувеличенные страхи, то французы, для которых «мыслить значит существовать», к английскому рационализму добавили всю мощь своего язвительного интеллекта и уязвлённого национального самолюбия.

В то же время для французов, как и для англичан, русофобия являлась политическим инструментом, механизмом, который можно было использовать в конкретной ситуации, а потом до поры до времени забывать о нём. Именно в эти годы, во время Восточного кризиса, была написана книга, ставшая во многом символом русофобии. Эта книга — «Россия в 1839 году» маркиза Астольфа де Кюстина, созданная по мотивам его путешествия по нашей стране летом 1839 года, но опубликованная только в 1843 году.

Глава 7. МАРКИЗ ДЕ КЮСТИН И ИНФОРМАЦИОННЫЕ ВОЙНЫ XIX ВЕКА

«Россия в 1839 году» маркиза де Кюстина: «вечная книга о вечной России»?

Итак, в 1830-е годы негативный образ России прочно укоренился в сознании европейцев. Русофобия стала модной темой, на ней можно было зарабатывать политические очки, строить с её помощью карьеру и использовать в политических дискуссиях. В Европе происходило настоящее брожение идей, либералы конкурировали с консерваторами, а также демократами, социалистами и коммунистами; идеи демократии начали всё больше овладевать общественным сознанием. В такие переходные моменты, как читатель уже видел, всегда усиливается интерес к Другому или нагнетается страх перед ним. В условиях этого интеллектуального движения Россия, по образному выражению М. Малиа, «начинает казаться каким-то неприступным утёсом, воздвигнутым лишь для того, чтобы о него разбились лучшие надежды рода человеческого»[907]. Поэтому вторая четверть XIX века стала временем преимущественно «чёрной литературы» и «чёрного мифа» о России (правда, консерваторы порой представляли нашу страну как пример для подражания, да и работ, доброжелательных по отношению к России, написано было тоже немало, вспомним книги графа П. де Жюльвекура, виконта В. д’Арленкура и ряд других[908]). Как раз тогда окончательно выкристаллизовывается целый репертуар негативных стереотипов и суждений о России, сохранившихся по сей день, и, пожалуй, самый полный набор таких клише содержится в книге маркиза де Кюстина. Именно Кюстин окончательно разрушил двойственное восприятие нашей страны и создал её демонический образ.

Приезд Кюстина в Россию вовсе не был редкостью. Первая половина XIX века стала временем активных путешествий по Европе и появления большого количества работ о них[909]. Маршруты были самыми разными, и Россию весьма часто выбирали как одно из мест, которое непременно следовало посетить, ведь она представлялась привлекательной, да ещё и экзотической страной. Кто-то желал своими глазами увидеть варварскую деспотичную державу, кто-то, напротив, найти подтверждение тому, что именно России принадлежит будущее и она является последним оплотом традиционных ценностей. Хотя, несомненно, зачастую видели то, что хотели или должны были увидеть. Да и многое ли видели? Две столицы, да ещё пару-тройку городов, как правило, Нижний Новгород и Ярославль. Русского языка не знали, общались со столичной элитой (часто оппозиционной, восторженно относящейся к Европе и критикующей местные порядки). Очень часто приезжали со своим багажом знаний, сформировавшимся под влиянием уже сложившейся литературной традиции, дополненной мемуарами участников Русской кампании Наполеона Бонапарта. Как справедливо отмечает Н. В. Промыслов, «несмотря на отсутствие каких-то массовых жестокостей и известную „галантность" ведения военных кампаний в начале XIX в. (по сравнению с ожесточением тотальных войн XX столетия), созданный за годы Французской революции и период правления Наполеона в целом негативный образ России надолго сохранился в исторической памяти французов. Пережитые французской армией бытовые и погодные лишения в России были перенесены на страну и её жителей»[910].

Конечно, приехать в Россию было не так просто, хотя теоретически никаких сложностей не предвиделось, ведь пароходное сообщение было налажено, а весь путь занимал чуть больше недели[911]. Существовала проблема иного свойства, и она заключалась в том, что император Николай Павлович был против активных контактов с Францией, где в 1830 году произошла революция. Поэтому связи с ней были предельно ограничены; государь опасался «тлетворного влияния» Запада, говоря словами шефа Третьего отделения графа А. X. Бенкендорфа. Император также противился тому, чтобы французы активно посещали Россию, а его соотечественники — Францию и особенно Париж, поэтому паспорта выдавались крайне неохотно. А паспорт тогда — как нынешний загранпаспорт, без него невозможно отправиться за границу. Дворянам разрешение на пребывание за границей выдавалось на срок до пяти лет, а для более длительного пребывания нужно было получить разрешение императора. Да и стоило оформление паспорта весьма дорого, но при желании любой запрет можно обойти, причём легально: по тогдашним правилам от уплаты пошлины освобождались, помимо прочего, лица, нуждавшиеся в лечении за границей. Достаточно было предоставить медицинский документ, в котором рекомендовалось пребывание на водах Баден-Бадена, а тогда просто Бадена, — именно в то время лечение на водных курортах становится модным. Поэтому русские аристократы сплошь оказывались «хворыми»; как писала Авдотья Яковлевна Панаева, «понятно, что все богатые люди добывали себе легко такие свидетельства и даром получали паспорты»[912]. Например, князь Пётр Андреевич Вяземский, долгие годы бывший «невыездным», только в 1838 году получил разрешение отправиться в Европу. И отправился он, конечно, «на воды» в Германию для лечения глаз. На курорте он, естественно, побывал, но его заветной целью был Париж, и там он за время путешествия трижды сумел «подлечиться»[913].

Столь же непростым делом было для иностранцев попасть в Россию: путешественники должны были получить в российском посольстве визу, а потом пройти сложную процедуру на таможне, включая пребывание в карантине.

Но запретный плод сладок, поэтому, несмотря на все ограничения, иностранцы приезжали в Россию и по возвращении делились своими впечатлениями. Путевые заметки, или травелоги, как сейчас выражаются, тогда становятся весьма популярным жанром. Моду на них ввёл, вероятнее всего, Алексис де Токвиль, который, будучи недовольным режимом Луи-Филиппа и не собираясь ему служить, но и не желая портить отношения с королём, выхлопотал себе отпуск за свой счёт и отправился в Америку. А в результате написал, пожалуй, самую известную книгу об этой стране — «О демократии в Америке».

Как уже говорилось, для путешественников Россия была весьма привлекательной страной. Французский легитимист граф Поль де Жюльвекур, несколько лет проживший в России, отмечал, что европейцы запрашивают «паспорта в Петербург и Москву. Рим и его былое величие их больше не интересует. Будущее находится на берегах Невы»[914]. Другой француз, Шарль де Сен-Жюльен, долгие годы проработавший в Петербурге, составил первый путеводитель по российской столице, анонимный, которым пользовался Оноре де Бальзак во время своего путешествия в Россию в 1843 году. О России, как известно, прославленный литератор ничего не написал, кроме «Письма о Киеве»[915]. Но почему? Ведь он стремился обрести в России славу и признание. Это случилось потому, что Бальзак приехал не вовремя, а именно сразу после публикации книги маркиза де Кюстина.

Астольф де Кюстин (1790–1857), отец и дед которого были гильотинированы в эпоху якобинского террора, прибыл в Россию, по его собственным словам, с искренним желанием найти здесь веские аргументы для борьбы с либерально-конституционными принципами Июльской монархии. Ведь Кюстин, как и Токвиль, не поддерживал «короля баррикад» Луи-Филиппа, не считал его легитимным монархом и был в стане легитимистов. Поездка в Россию, если верить Кюстину, явилась для него своеобразным экспериментом: он хотел понять, способна ли абсолютная монархия оправдать надежды, возлагаемые на неё французскими легитимистами. Существует также версия, согласно которой Кюстин отправился в Россию хлопотать за своего интимного друга, поляка Игнатия Гуровского, вовлечённого в польское восстание[916] (нетрадиционная ориентация Кюстина была хорошо известна; как отмечал Дж. Кеннан, Кюстин до конца своих дней «фигурировал в сплетнях всех злых языков как самый знаменитый гомосексуалист Франции»[917]). Кроме того, Кюстин был уже известен как автор популярных путевых заметок, а его работу об Испании похвалил сам Бальзак. Поэтому, отправившись в Россию, он, возможно, хотел повторить успех Токвиля и обрести славу[918].

Итог путешествия маркиза, которого радушно принял император, хорошо известен. Сказать, что в нашей стране ему не понравилось, значит, ничего не сказать. Когда французский аристократ вернулся на родину, он, по его собственным словам, отказался от своего первоначального замысла и написал обширный четырехтомный памфлет, в котором его впечатления от путешествия были облечены в форму сатирической публицистики[919]. Он писал: «Уезжая из Парижа, я полагал, что лишь тесный союз Франции и России способен внести мир в европейские дела; но, увидев вблизи русский народ и узнав истинный дух его правительства, я почувствовал, что этот народ отделён от прочего цивилизованного мира мощным политическим интересом, опирающимся на религиозный фанатизм; и мне думается, что Франция должна искать себе поддержку в мире тех наций, которые согласны с нею в своих нуждах»[920]. Представляется, тут Кюстин лукавит, поскольку он увидел в России именно то, что хотел увидеть. Он знал о том, что увидит, даже если этого вовсе не видел, поскольку это отлично укладывалось в его мифологию. Поэтому, несмотря на то, что его преследовала «африканская жара», он испытывал инфернальный холод; в Петропавловской крепости рабы, как им и положено, любили своё рабство, опьянялись им, а Сибирь начиналась за Вислой. Как справедливо отмечала К. Г. Мяло, «принято верить де Кюстину на слово, будто он, роялист и легитимист по убеждениям, прибыл в Россию для того, чтобы найти здесь дополнительные аргументы против представительной, демократической системы правления <…> Это на все лады повторяют и его комментаторы. Так что тезис приобрёл статус некой самоочевидной истины и дополнительно свидетельствует против России»[921].

Маркиз де Кюстин, по причине своей репутации не являвшийся желанным гостем парижских салонов, был благосклонно принят в особняке Ламбер, ставшем «штаб-квартирой» эмигрировавших во Францию польских повстанцев. Его встречали в салоне княгини Чарторыйской, супруги лидера польской эмиграции. Он был знаком с Фредериком Шопеном, который тоже не жаловал Россию; с Генрихом Гейне его свёл поляк Евгений Вреза; он знал Эвелину Ганскую, возлюбленную Бальзака. Кюстин также был знаком с Адамом Мицкевичем, возможно, присутствовал на его лекциях в Коллеж де Франс и точно встречался с ним перед поездкой в Россию. А первый том сочинений Мицкевича на французском языке появился в Париже в 1841 году (в него вошло антирусское стихотворение «Путь в Россию»[922]), когда Кюстин начал работать над своей книгой[923]. Безусловно, все эти собеседники симпатий к Российской империи не испытывали и вряд ли скрывали от маркиза свои чувства по отношению к России и её императору.

Помимо этого, Кюстин, ревностный католик, был убеждён, что вне католической церкви христианство было обречено на гибель. Поэтому, отправляясь в Россию, он заведомо не мог относиться к ней так, как к ранее увиденной католической Испании. Испания при всей своей жестокости и экзотике была ему понятна, Россия — нет. Испания для него была Востоком, а Россия — Азией, даже азиатчиной[924].

Пересказывать книгу Кюстина, пожалуй, нет смысла, она хорошо известна. Другое дело, что каждый читатель находит в ней что-то своё. Поэтому для одних Кюстин — откровенный русофоб; для других — вовсе нет, поскольку он якобы всего лишь рассказал правду о России, и русские такие и есть, да и в целом он написал много хорошего о России. Подобное мнение весьма распространено и по сей день, особенно в некоторых интеллектуальных кругах в самой России. Следует отметить, что обычный европейский обыватель, да и не только, несмотря на регулярные переиздания книги на Западе, в целом её не знает. Напротив, наши соотечественники, настроенные оппозиционно или критично по отношению к российским властям, очень ценят эту книгу как важный источник информации не столько о российской истории, сколько о системе российской политической власти. Например, Е.Г. Ясин в предисловии к книге французского исследователя Ж. Соколоффа «Бедная держава», в которой автор высоко оценивает идеи Кюстина, отмечает: «Сегодня наши государственники и националисты костят его (Кюстина — Н. Г.) почём зря. Злобный был маркиз, однако писал пусть неприятную, пусть с передержками, а всё-таки правду. Но мы не желаем слушать критику от иностранцев: у них самих, дескать, пригороды бунтуют и негров вешали»[925]. К этому добавляется ещё один момент: почему-то очень многие (как среди обывателей, так и среди отечественных интеллектуалов) убеждены, что взгляд со стороны — объективнее и точнее, а изнутри мы что-то важное не замечаем. Отчасти так и есть, но при условии, что у наблюдателя имеется действительно желание увидеть, а не подогнать увиденное под уже сложившуюся схему. Собственно, выше упомянутый Е. Г. Ясин и сам представляет ту же самую «вечную Россию», что и Кюстин, точнее, имеет ту же оптику восприятия, отсюда и его вывод: «…необходимы гибкие институты, высокие образованность и культура, неразрывно связанные со свободой и доверием. Они, однако, несовместимы с государственным деспотизмом, произволом, великодержавностью, съедающими силы народа»[926].

В каждой книге есть выводы, своего рода квинтэссенция того, что хотел сказать автор. Такое заключение, озаглавленное «Краткий отчёт о путешествии», завершает и работу Кюстина. Давайте посмотрим, какие выводы о России, по мнению самого автора, являются важнейшими.

Итак, Россия — страна непонятная, отсталая и дикая: «Русская цивилизация ещё так близка к своему истоку, что походит на варварство. Россия — не более чем сообщество завоевателей, сила её не в мышлении, а в умении сражаться, то есть в хитрости и жестокости»[927].

Не приобщившийся к подлинной, то есть западной, цивилизации, русский народ аккумулировал в себе самые отвратительные качества других народов: «У русских не было средневековья, у них нет памяти о древности, нет католицизма, рыцарского прошлого, уважения к своему слову; они доныне остаются византийскими греками — по-китайски церемонно вежливыми, по-калмыцки грубыми или, по крайней мере, нечуткими, по-лапонски грязными, ангельски красивыми и дико невежественными (исключая женщин и кое-кого из дипломатов), по-жидовски хитрыми, по-холопски пронырливыми, по-восточному покойными и важными в манерах своих, по-варварски жестокими в своих чувствах…»[928]

При этом русский человек не способен к созиданию чего-то нового и самобытного: «…весь его талант — мериться с другими; весь его гений — подражательство <…> Призвание русских — переводить европейскую цивилизацию для азиатов <…> Россия — общество подражателей, а всякий, кто умеет лишь копировать других, неизбежно впадает в карикатурность <…> За четыре века колебаний между Европой и Азией Россия до сих пор так и не сумела оставить делами своими след в истории человеческого духа, ибо национальный её характер изгладился под толщею заимствований».[929]

Русских даже нельзя назвать нацией, это просто сборище рабов под скипетром деспотичной власти и покровом тотальной лжи, лицемерия и армейской муштры: «…русского народа ещё и нет — есть только императоры, имеющие рабов, и вельможи, также имеющие рабов; народа они ещё не образуют <…> Какова бы ни была в России видимость, под нею всегда таятся насилие и произвол <…> Русский деспотизм — это лже-порядок, так же как наш республиканизм — лжесвобода <…> Образец всего их общества — армейский полк с его мелочною дисциплиной»[930].

При этом подданные, они же рабы, поклоняются самодержцу как языческому тотему: «Попробуйте же любить и защищать истину в стране, где основа государственного устройства — поклонение идолу! Ведь человек, который может всё, — это ложь, увенчанная царскою короной. Как вы понимаете, речь у меня сейчас не об императоре Николае, но о российском императоре вообще»[931] . Итак, власть в России априори не может быть иной, она деспотична и лжива по определению, хотя лично императора Николая Кю-стин всё-таки «пощадил».

Такая власть не может быть созидательной, более того, она губительна, поэтому Россия — это апофеоз смерти: «В России правительство над всем господствует и ничего не животворит. Народ в этой огромной империи если и не смирен, то нем; над головами всех витает здесь смерть и разит жертв по своей прихоти <…> человек здесь дважды лежит к гробу — в колыбели и в могиле. Матерям здесь следовало бы оплакивать рождение детей более, чем их смерть»[932].

Если внутри страны — тотальная смерть, то за пределами — стремление к постоянной экспансии: «В сердце русского народа кипит сильная, необузданная страсть к завоеваниям — одна из тех страстей, что вырастают лишь в душе угнетённых и питаются лишь всенародною бедой. Нация эта, захватническая от природы, алчная от перенесённых лишений, унизительным покорством у себя дома заранее искупает свою мечту о тиранической власти над другими народами <…> Россия видит в Европе свою добычу, которая рано или поздно ей достанется вследствие наших раздоров…»[933]

Однако всё не так страшно, продолжает Кюстин, ведь способность лишь к имитации русских и погубит: «Из всего сказанного явствует, что будущность, которая мечтается русским столь блестящею для их страны, от них самих не зависит; у них нет своих идей, и судьба этого народа подражателей будет решаться там, где у народов есть собственные идеи; если на Западе утихнут страсти, если между правительствами и подданными установится союз, то жадные завоевательные чаяния славян сделаются химерой»[934].

И совершенно в духе гуманистов XVI столетия заканчивает Кюстин следующим назиданием: «Если ваш сын будет недоволен Францией, последуйте моему совету — скажите ему: „Поезжай в Россию". Такое путешествие пойдёт на благо каждому европейцу; повидав своими глазами эту страну, всякий станет доволен жизнью в любом другом месте. Всегда полезно знать, что есть на свете государство, где нет никакого места счастью, — ведь человек, по закону природы своей, не может быть счастлив без свободы»[935].

Как видим, ничего нового маркиз де Кюстин не открыл, предлагая читателю лишь полный набор негативных стереотипов о России. Нельзя не согласиться с Г. Меттаном, утверждающим, что заключение книги Кюстина — «это истинный шедевр русофобской мысли»[936].

Реакция и интерпретации

Книга Кюстина вышла в начале 1843 года и тут же разошлась, несмотря на весьма высокую цену в тридцать франков за четыре тома. В ноябре появилось второе издание, за четырнадцать франков тиражом в три тысячи экземпляров. И снова успех! Книга была переведена на немецкий, датский, английский языки, а сокращённая версия в виде брошюры была издана ещё на нескольких европейских языках. Всего было продано несколько сотен тысяч экземпляров. От одного издания к другому, Кюстин исправлял текст книги, дополняя его новыми фрагментами. В 1846 году вышли ещё два издания. Не осталось в тени и пятое издание, опубликованное в июле 1854 года, во время Крымской войны, что придавало работе Кюстина особый пророческий смысл[937]. Было ещё и издание 1855 года, в предисловии к которому Кюстин сообщает о выходе в Брюсселе нескольких пиратских копий его труда.

Книга имела большой резонанс; в каждой стране у неё находились как почитатели, так и противники[938]. Первых было гораздо больше, особенно в Германии. По словам М. Кадо, книга соответствовала глубоко антирусским настроениям немецких читателей. Уже в 1843 гаду немцы были возмущены якобы претензиями России на гегемонию в их собственной стране. Кроме того, у Кюстина было много друзей в Германии, и здесь он мог легче, чем во Франции, сойти за влиятельного и именитого писателя[939].

Во Франции, напротив, политическая метаморфоза, превратившая убеждённого легитимиста в сторонника конституционного режима, была слишком внезапной, чтобы не вызвать подозрений. Публика не была готова принять аристократа, до этого известного в качестве романиста, драматурга и автора скорее живописных, нежели глубоких рассказов о путешествиях, как серьёзного политического наблюдателя. Не отличавшийся безупречной репутацией, зато богатый, Кюстин настроил против себя литературный мир. Это нисколько не означало, что его книгу не читали; её читали, но во многом вопреки, а не благодаря появлявшимся критическим статьям[940]. Хотя М. Малиа, наоборот, полагал: книга была тем более убедительной, что её автор был легитимистом[941].

В Великобритании публика оживилась после публикации этой книги, но читатели быстро забыли работу французского маркиза. Как отмечал Дж. Кеннан, книга Кюстина почти мгновенно исчезла с горизонта английской и американской публики, несмотря на произведённый ею поначалу фурор. По его мнению, английский читатель искал в подобных книгах только «факты и наблюдения», а философские и политические «прозрения» Кюстина англичан совершенно не интересовали[942].

В России работа Кюстина была немедленно запрещена, что сделало её одной из самых читаемых в светском обществе в сезон 1843–1844 годов[943]. Хрестоматийной на много десятилетий вперёд стала фраза А. И. Герцена о «самой занимательной книге, когда-либо написанной иностранцем о России».

На книгу был наложен «обет молчания», а с публичным протестом на русском языке выступил только Алексей Степанович Хомяков. Вот как описывал реакцию на книгу при российском дворе поверенный в делах Франции в России барон д`Андре, сообщавший министру иностранных дел Франсуа Гизо 30 июня 1843 года из Петербурга: «Две темы в эти дни были самыми обсуждаемыми: первая — это успех армии герцога Омальского (один из сыновей короля Луи-Филиппа, ведший военные операции в Алжире — Н. Т.), он был замечателен; вторая — книга Кюстина о России. Эта работа весьма занимает публику. Книга очень разгневала двор. Император всю неделю говорит только о ней. Главы из неё он читал вечерами в семье, выбирая преимущественно те места, где говорилось о нём лично. Сначала он хотел позволить свободно циркулировать этой книге <…> Но ему посоветовали обратное. И цензура наложила запрет на все экземпляры, поступившие в магазины, однако изъяли не все книги. В результате её читали с большим любопытством и соглашались, что она содержала много правдивых и тонких наблюдений. И, однако, досадно, что эти истины были сказаны в тот момент и человеком, которому был оказан такой приём императором. В будущем будут более осмотрительными к путешественникам, заподозренным в стремлении писать»[944].

Многие русские, среди которых были представители высшего света, признавали, что книга содержала «много правды», но осуждали неделикатную, несвоевременную и оскорбительную публикацию. Граф Е.Ф. Канкрин, министр финансов в 1823–1844 годах, писал 5 июня 1843 года: «…Я никогда ещё не видел подобного нагромождения ложных сведений, подобной мешанины правды, полуправды и лжи <…> Часто бывает, что путешественники сравнивают ошибки у других с состоянием своей страны, и это простительно; но трудно понять, откуда у маркиза такая дикая ненависть к России <…> Но, по правде говоря, кто бы читал, кто бы издавал книгу о России, если бы в ней хотели сказать правду? Конечно, есть много правдивого в этой работе, но эта правда настолько сильно смешана с ложью, даже с абсурдом, что не имеет никакой ценности, а в философии автора не остаётся здравого смысла»[945] .

* * *

О книге маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» написано множество исследований. Наверное, она является самой известной и самой скандальной книгой о России. Так, Э. Каррер д’Анкосс называет её «влиятельным бестселлером» о России[946]. По словам историка, «…в душах людей даже в конце XX века сохранялся страх, который испытывал Кюстин на протяжении всего своего российского путешествия, и это чувство продолжает определять современное восприятие России»[947].

По этой книге судили и судят о нашей стране по сию пору, из неё выдёргивают цитаты как в пользу России, так и против неё. Однако можно ли считать выводы, сделанные Кюстином, не говорившим по-русски, пробывшим в России только два месяца, посетившим лишь четыре города, объективными и обоснованными? Составил ли он адекватное представление о стране, её народе и политических нравах? Как справедливо подчёркивает П.П. Черкасов, «…автор и не ставил перед собой столь широких задач. Ни народ, ни русская культура его не интересовали. Зато государственная система и политические нравы, утвердившиеся в Российской империи, вызывали нескрываемый интерес у путешествующего литератора, равно как и живые символы этой системы — придворные, министры и чиновники»[948]. Сам Кюстин, предваряя упрёки в том, что за короткий срок он вряд ли мог серьёзно узнать Россию, писал так: «Действительно, я мало повидал, но многое угадал»[949].

Как отмечает А.Р. Ощепков, Кюстин «предложил модель описания России, основанную на демонизации „Другого". Ему удалось не просто положить конец той „фундаментальной двойственности" (М. Кадо), которой было отмечено восприятие России в докюстиновский период, не просто демифологизировать Россию, разрушить тот миф о России — оплоте порядка и „священных принципов" монархизма, который создавали и культивировали французские легитимисты, но демонизировать образ нашей страны в сознании Запада»[950].

Именно в таком демоническом облике Россию начали воспринимать в дальнейшем. Так, Ж. Соколофф подчёркивает, что вместе с книгой Кюстина «умирает последняя надежда на восстановление российской репутации. Вместо того, чтобы предложить читателям расплывчатый портрет, Кюстин создаёт устрашающую картину царского деспотизма и опасностей для Европы, которые он таит в себе»[951]. При этом Кюстина историк именует не иначе как «маркизом-оракулом». Как отмечал известный отечественный историк-американист В. Л. Мальков, книга Кюстина «синтезировала все страхи перед „экспансионистским абсолютизмом" в его русской форме и на многие десятилетия вперёд наложила отпечаток на внешнеполитическое мышление Запада»[952]. О. Файджес также подчёркивает, что в книге Кюстина «проговариваются все страхи и предрассудки тогдашней Европы в отношении России, что и служит ключом к её успеху»[953].

Работа Кюстина создавала новый западный миф о России, превратившийся со временем в исторический факт. Как отмечал М. Малиа, эта книга разрушила тот образ петровской России, который был создан прежде, и, по сути, саму деятельность Петра Великого объявила провальной. Задача реформатора оказалась изначально невыполнимой, поскольку его нация была слишком варварской и азиатской, чтобы впитать европейскую цивилизацию. В результате получился симулякр западного общества, «царство фасадов»[954].

Итак, Россия огромна, но, если верить Кюстину, всё в ней видимость, она может лишь подражать, в ней нет каких-то собственных нравственных начал. В «Записке» Ф.И. Тютчев отмечал: «Существо этой враждебности, повторим ещё раз, постоянно используемого недоброжелательного отношения к нам, заключается в абсурдном и тем не менее всеобщем мнении, признающем и даже преувеличивающем нашу материальную силу и вместе с тем сомневающемся в том, что такое могущество одушевлено нравственной и самобытной исторической жизнью»[955].

По мнению Л. Вульфа, «китайская стена», о которой писал Кюстин (а до него, отмечу от себя, аббат Прадт), «была предшественницей „железного занавеса" 1946 года, подобно ему отделив Восточную Европу от Западной. Эта аналогия особенно многозначительна, если принять во внимание огромную популярность Кюстина во время „холодной войны"»[956].

Холодная война и ренессанс книги Кюстина

В 1946 году книга Кюстина в очередной раз была переиздана во Франции, а в 1951 году появилось новое американское издание. Инициатором публикации стали сотрудники американского посольства в Москве Филлис Пенн Колер и её муж, с февраля 1947 по июль 1949 года работавшие в СССР и по случаю купившие в одном из московских букинистических магазинов неполное русское издание книги Кюстина 1930 года. Работа произвела на супругов ошеломляющее впечатление. Именно Филлис стала переводчицей и автором вступительной статьи к книге, которая вышла под названием «Записки маркиза де Кюстина» с подзаголовком «Journey for our Time», что можно перевести как «Путешествие, поучительное для нашего времени». Названия глав тоже весьма показательны: «Постоянный заговор улыбок», «Тайная жизнь России», «Кремль — шедевр деспотизма»[957]. Предисловие к книге написал генерал-лейтенант Уолтер Беделл Смит, посол Соединённых Штатов в Советском Союзе в 1946–1948 годах. В самом начале дипломат отмечал: «Здесь мы встречаем красочные, драматичные и точные описания России и русских <…> Перед нами политические наблюдения столь проницательные и вневременные, что книга может быть названа лучшей работой, когда-либо написанной о Советском Союзе. С помощью этой книги мы можем оценить, до какой степени сталинский режим вращает стрелки часов назад в России»[958]. По словам Смита, аналогии между Россией Николая I и Советским Союзом Сталина настолько поразительны, что нужно «ущипнуть себя, дабы не забыть, что Кюстин написал это сто лет назад»[959].

От лица сотрудников американского посольства Смит даже заявил: «Я мог бы дословно позаимствовать многие страницы из его (Кюстина — Н. Т.) „Записок" и, заменив имена и даты столетней давности на современные, отправить их в Государственный департамент как мои собственные официальные донесения»[960].

В результате книга Кюстина стала восприниматься как работа о вечной России. Об этом же писал другой известный дипломат, Джордж Кеннан. В своей работе о книге маркиза де Кюстина он подчёркивал, что в фактическом отношении она «оказалась ужасающе, даже позорно недостоверной. С полной беззаботностью, ничуть не утруждая себя хоть сколько-нибудь серьёзной проверкой, он адресовал читателю все дошедшие до него толки, пересуды и сплетни»[961]. И если задать вопрос о том, «можно ли получить из его книги достоверную картину русского общества и узнать сильные и слабые стороны русского народа, то ответ на него будет отрицательным»[962] .

Но книга Кюстина неслучайно стала бестселлером, и Кеннан рассуждает о её феномене: почему она «оказалась прекрасной, а может быть, и лучшей книгой, показывающей Россию Иосифа Сталина, и далеко не худшей о России Брежнева и Косыгина»[963]? Причём этот факт, по словам Кеннана, даже не требует доказательств, он «признан практически всеми, кто знал сталинскую Россию». В этой книге, по словам исследователя, «словно бы написанной лишь вчера <…> показаны все столь знакомые черты сталинизма…»[964] Кеннан подчёркивает: после 1917 года Россия пошла не по либеральному пути, и «то, что лишь неявно представлялось сознанию Кюстина в виде обрывков страшного сна, всё это воплотилось в феномене сталинизма, как очевидная и полнокровная реальность»[965]. Кюстин, по словам Кеннана, «почувствовал в этой стране увядающие отблески старой Московии», а «фанатизм и нетерпимость большевиков снова воскресили эти черты и сделали их основополагающими принципами на политическом Олимпе»[966]. При этом американский дипломат был одним из первых, кто прямо заявлял, что корни идеологии холодной войны на Западе переплелись со старой антирусской традицией[967].

Характерная деталь: сам Кеннан, секретарь американского посольства, всего через несколько лет после восстановления дипломатических отношений между Россией и США направил государственному секретарю Корделлу Халлу депешу, содержавшую «некоторые личные наблюдения» за жизнью в Советском Союзе в период руководства И. В. Сталина, составленную полностью из выдержек писем американского посланника в России в 1850–1853 годах Нейла Брауна. Кеннан лишь поменял словосочетание «Российская империя» на «Советский Союз»[968].

В целом же Кеннан говорит о «прозрениях» Кюстина, привлёкшего внимание «к трагическому противоречию между политическими и социальными претензиями русского правительства и скрывающейся за ними действительностью»[969]. Создать такую книгу Кюстину помогло, по словам американского дипломата, «и нравственное чутьё, и понимание соразмерности вещей и сущности истинной цивилизации»[970]. Кюстин «обладал тем возвышенным взглядом, который поднимал его над условностями и предрассудками того времени»[971]. То есть для Кеннана книга Кюстина — книга-пророчество. Именно это, по мнению дипломата, и объясняет её востребованность.

В таком же пророческом духе оценивает книгу Кюстина А. Безансон, отмечая, что «коммунизм не только затормозил развитие России, он с фантастической быстротой и силой усугубил всё то скверное, что замечали в русском государственном устройстве и в русском образе жизни европейцы. На смену нескольким сотням сотрудников тайной полиции пришли двести тысяч гэбистов. На смену сотне тысяч заключённых — несколько миллионов. На смену обычной лжи — ложь всемирная и универсальная, метафизическая, шизофреническая, создающая своего рода вторую реальность, империю обмана…»[972]

На мой взгляд, книгу доставали из закромов исторической памяти как добротный инструмент, который ждал своего часа и снова мог быть использован, ведь мифы и стереотипы восприятия меняются очень медленно. Как отмечала К. Г. Мяло, «роль маркиза в идеологическом — уместнее будет сказать мифологическом — обеспечении холодной войны против России — СССР» была не меньшей, нежели та, что была сыграна накануне Крымской войны[973].

Книга регулярно переиздавалась не только в годы холодной войны, но и после, во времена «перестройки», и это только подтверждает тот факт, что представления о России, даже горбачевской, остались в целом неизменными. На обложке американского издания книги Кюстина 1987 года были приведены слова известного американского политолога и государственного деятеля, поляка по происхождению Збигнева Бжезинского: «Ни один советолог ещё ничего не добавил к прозрениям Кюстина в том, что касается русского характера и византийской природы русской политической системы»[974].

В 1989 году на английском языке увидело свет новое, полное издание книги Кюстина с подзаголовком «Царская империя. Путешествие по Вечной России». Предисловие было написано известным историком Дэниэлом Бурстином. По его словам, если маркиз был в России всего лишь около трёх месяцев, он «угадал тысячелетие позади и столетие впереди своего времени <…> Кюстин может исцелить нашу современную политическую близорукость. Его вдохновенный и красноречивый рассказ напоминает нам, что под покрывалом СССР всё ещё скрывается Россия — наследница Империи Царей»[975].

Как справедливо пишет Л. Вульф, «настаивая на антиисторической неизменности России, подобные изречения ещё более подчёркивают неизменность жёстких формул, при помощи которых её описывают иностранные наблюдатели»[976]. А сам Кюстин отмечал, как мы помним, что он о многом догадался. Догадался, точнее, воспроизвёл уже сформировавшиеся стереотипы, выдавая их за свои «догадки». Кюстин не открывает что-то новое ни для себя, ни для читателя, он в красочной, увлекательной, порой пугающей форме создаёт тот образ России, к которому на Западе давно привыкли и который хотели увидеть. Тем более что на волне антирусских настроений в Европе такой хрестоматийно-узнаваемый образ деспотичной, варварской России был как никогда созвучным настроениям момента, но таким он остаётся и до сих пор, поэтому книга Кюстина и в наши дни воспринимается как «пророчество» и оказывается ко времени и к месту.

Журнальные войны между Россией и Францией, или Страсти по Кюстину

Итак, книга Кюстина выстрелила и имела большой общественный резонанс, как бы к ней ни относились. Именно её публикация спровоцировала самую настоящую информационную войну между Россией и Францией. Термин «информационные войны» тогда не употребляли; в России их называли «журнальными войнами» — так это явление обозначено в отчётах Третьего отделения Императорской канцелярии[977]. Журнальные — потому что «газета» по-французски — это и есть «le journal»[978].

О стране, далёкой и неизвестной, легче всего сообщать всяческие нелепицы, направляя общественное мнение в нужное русло. Журналист, писатель и переводчик Владимир Михайлович Строев, оказавшийся в Париже в 1838–1839 годах, отмечал, что газетные утки — «статьи чисто выдуманные, для возбуждения ужаса на бирже или в гостиных», про Россию и русских «выдумывать легче всего, ибо нас в Париже совсем не знают <…> Тут обширное поле французскому воображению: оно создаёт какое-то небывалое царство под именем России, и печатает об нём глупейшие басни»[979]. Историк Михаил Петрович Погодин, тогда же посетивший Францию, по дороге из Марселя в Париж разговорился в дилижансе с двумя старушками-попутчицами, задававшими «смешные» вопросы о том, «…есть ли у нас постели, раздеваемся ли мы, ложась спать…»[980] Причём Россию плохо знали не только обыватели, но и интеллектуально искушённые люди. Так, знаменитый писатель Александр Дюма-отец во время разговора с актёрской четой Каратыгиных, навестившей его в Париже в 1845 году, назвал Бородинскую битву Полтавской[981]. Казалось бы, европейцы располагали к тому времени значительным объёмом информации о России, в Европе публиковалось много работ, но всё равно, нас они не знали.

На книгу Кюстина российские власти должны были реагировать. Задачи по формированию позитивного образа России за рубежом были возложены на Третье отделение во главе с графом Александром Христофоровичем Бенкендорфом. «Наш ответ Кю-стину» вполне мог бы выйти из-под пера Оноре де Бальзака, решившего в самый разгар полемики отправиться в Петербург к своей возлюбленной Эвелине Ганской. Этой поездкой решили воспользоваться российские дипломаты, прежде всего поверенный в делах России во Франции Николай Дмитриевич Киселёв. В шифрованной депеше графу Нессельроде от 24 (12) июля 1843 года сообщалось: «…идя навстречу денежным потребностям г. де Бальзака, можно было бы использовать перо этого автора, который сохраняет ещё некоторую популярность здесь, как вообще в Европе, чтобы написать опровержение враждебной нам и клеветнической книги г. де Кюстина»[982].

Российские дипломаты рассуждали весьма здраво и правильно понимали ход мыслей Бальзака, всегда мечтавшего о большой государственной карьере, желавшего утвердиться в Петербурге и достичь там того, что ему не удавалось в Париже Луи-Филиппа: стать влиятельным политическим деятелем. Одновременно он стремился разделить с семействами Ганских и Мнишек обладание целыми уездами Киевщины, Подолии и Волыни[983].

Однако этот проект не был реализован, поскольку возобладала точка зрения императора Николая и графа Нессельроде: взирать на все публикации о России с совершенным равнодушием, полагаться на собственные силы и стараться избегать прямой полемики[984]. В письме российскому дипломату барону П.К. Мейендорфу от 3 декабря 1839 года Нессельроде писал: «…вы знаете, я всегда придерживался мнения, что не надо отвечать на диатрибы иностранных газет. Я ещё не видел, чтобы книги или статьи, написанные в нашу пользу, кого-то бы переубедили»[985].

При этом Нессельроде сам признавал, что книг, написанных в пользу России (и не инспирированных российскими властями), в Европе было очень мало. 8 октября 1839 года он писал барону Мейендорфу: «В Лейпциге появилась книга под названием „Пентархия“. Постарайтесь выяснить, кто её автор. Эта брошюра написана полностью в нашу пользу, редкая вещь в наши времена»[986].

Для Бальзака ставка на Россию оказалась иллюзорной: придворные круги Петербурга, обжегшись на приёме маркиза Кюстина, игнорировали прославленного писателя[987]. После пережитого полуофициального «бойкота» романист заметно охладел к императору Николаю, именуя его теперь «калифом в мундире» и отмечая, что «падишах Стамбула в сравнении с русским царём — простой супрефект»[988].

Серьёзные меры по формированию позитивного имиджа России властями, конечно, принимались. В Европе действовали журналисты, финансируемые русским правительством, секретные агенты. Большинство опровержений на книгу Кюстина было написано на французском, английском и немецком языках. Задачи борьбы с русофобскими настроениями возлагались на людей, вполне официально выполнявших свои обязанности. Одним из них был князь Элим Петрович Мещерский. Молодой, обаятельный, высокий блондин, он стал наглядным опровержением русофобских опасений. Но даже к таким европеизированным аристократам французы относились насторожённо. Как написал влиятельный французский политик тех лет герцог Л.-В. де Бройль, «…и вдруг какой-нибудь жест, какая-нибудь интонация голоса дают вам почувствовать, что вы находитесь лицом к лицу с самым ожесточённым врагом вашей родины»[989].

Поскольку князь Элим был мечтателем, который верил в идеи «Святой Руси», не находившие отклика у скептичных французов, замену ему нашли в лице Якова Николаевича Толстого, агента Третьего отделения. В его обязанности входил негласный надзор за русскими политическими эмигрантами. Как и князь Мещерский, он регулярно просматривал парижскую прессу и, обнаружив в ней статьи антироссийского содержания, писал опровержения[990].

В антикюстиновской пропаганде были задействованы выдающиеся умы эпохи. По подсчётам М. Кадо, было написано, по меньшей мере, десять русских опровержений на книгу Кюстина: Кс. Кс. Лабенского, С. Убриля, М.А. Ермолова, Н.И. Греча, Я.Н. Толстого, П.А. Вяземского, И. Г. Головина, Ф.Ф. Вигеля, Ф.И. Тютчева и А.С. Хомякова. Все тексты были изданы отдельными брошюрами, кроме работы Вяземского, которая осталась неопубликованной[991]. Как весьма жёстко отметил Ф. И. Тютчев в анонимном письме доктору Густаву Кольбу, редактору немецкой «Всеобщей Газеты», «книга господина де Кюстина является ещё одним свидетельством умственного бесстыдства и духовного разложения — характерной черты нашей эпохи, особенно во Франции, — когда увлекаются обсуждением самых важных вопросов, основываясь в большей степени на нервном раздражении, чем на доводах разума, позволяют себе судить о целом Мире менее серьёзно, нежели прежде относились к разбору водевиля»[992]. В «Записке» Тютчев писал, что Кюстин судил о России, «постигая её сквозь шоры ненависти, удвоенной невежеством»[993]. А писатель и дипломат Ксаверий Ксаверьевич Лабенский отмечал: «Зелёная и едкая жёлчь струится, помимо его собственной воли, с каждой страницы этой книги и окрашивает там каждый предмет в цвет ипохондрии»[994].

Работа князя Петра Андреевича Вяземского «Ещё несколько слов о работе г-на Кюстина „Россия в 1839 году" по поводу статьи в» Le Journal des Debats" от 4 января 1844 года», может быть, является самой яркой в длинном списке опровержений. Начинается статья князя Вяземского так: «Уже давно “Journal des Debats” обещал нам анализ работы г-на де Кюстина о России, однако исполнение обещанного откладывалось на неопределённый срок. Должно ли это нас удивлять? В Париже немало других дел, чтобы тратить время на чтение и комментирование четырёх объёмных томов, особенно если речь идёт об утомительной и скучной книге. Прежде всего, будем откровенны: г-н де Кюстин сумел (и это придаёт ему даже некоторую оригинальность) быть одновременно тяжеловесным, скучным и злословным; книга его дурно скроена, наполнена повторами, переливанием из пустого в порожнее, резкими суждениями и пустыми разглагольствованиями, противоречиями, встречающимися на каждом шагу, а также совершенно бессвязными мыслями»[995].

Князь Пётр Андреевич тонко подметил основные причины успеха книги Кюстина. Во-первых, она состояла из набора устоявшихся штампов и стереотипов, воссоздавая совершенно распространённый на Западе образ России. Французы видели в ней то, что хотели увидеть, как это было, например, в ходе Отечественной войны 1812 года, когда они наблюдали белых медведей под Смоленском и северное сияние под Березиной[996]. Во-вторых, книга намеренно провоцировала скандал, и уже одно это предрекало ей успех. Как писал Вяземский, «если людям нравятся сказки, то ещё больше им нравится шумиха и скандал. Это прекрасная пища для бездельников, людей простодушных и доверчивых. Стоит ли удивляться тому, что эта работа, написанная, очевидно, исключительно с целью угодить современным политическим настроениям, имела резонанс?»[997]

При этом людям нравятся не просто сказки, а страшные сказки. Кюстин как раз создал такую интересную, экзотичную, но при этом страшную сказку.

Кюстин, по словам князя Вяземского, не зная России, сознательно избегая общества русских, поставил «похоронное клеймо на целую нацию», и это очень точное определение. При этом Пётр Андреевич вовсе не отрицает, что российское общество лишено пороков и недостатков: «Мы знаем собственные недостатки гораздо лучше наших хулителей и клеветников и видим всё то, что нам недостаёт, как дочерней нации великой европейской семьи <…> Мы не ставим себя во главе цивилизации, мы не намерены поучать и командовать другими нациями. Но у нас тоже есть своё место под солнцем, и не г-ну Кюстину нас его лишать». Выводы маркиза Кюстина, по словам Вяземского, есть лишь «пустые общие места, доводимые зачастую до абсурда»[998]. Однако Кюстин и не стремился к правде, он лишь воссоздавал узнаваемый на Западе образ России, и читатель видел в книге Кюстина то, что ожидал увидеть, поскольку этот текст, как справедливо отмечает А.Р. Ощепков, есть не что иное, как «перепевы и синтез уже известных западному читателю мотивов»: незрелость «варварского» народа, подражательность русских, страхи перед русской экспансией, рабство, нравственная развращённость русской элиты, униженность и забитость народа и т. д.[999]

По мнению К. Г. Мяло, «сходя на берег, де Кюстин словно уже держит в голове шифр, с помощью которого ему надлежит прочитать раскрывающийся перед ним мир, за видимостью обнаружить сущность — чуждую и опасную <…> Всё: здания, улица, природа, воздух, любая примета быта — сразу же воспринимаются не сами по себе, но как проявление всё той же изначальной, порочной и враждебной, сущности России, и даже некой её метафизической небытийности»[1000].

Однако Вяземский отказался от публикации своей работы. Главный аргумент — французы ему всё равно не поверят. Он писал, что французы верят только родным органам печати и «раз де-ляют веру своего прихода и убеждения своей газеты». Вяземский приводит такой пример. Во время эпидемии холеры он с семьёй и гувернером-французом, воспитателем его сына, жил в деревне. Всё семейство живо интересовалось новостями, а ипохондрик-француз волновался больше всех. Наконец в сводках сообщили, что болезнь отступила. Вяземские облегчённо вздохнули, в отличие от француза: оказалось, из французской официальной газеты «Le Journal des Debats» он узнал, что от холеры каждый день умирали сотни людей. Напрасно князь пытался его успокоить, объясняя, что эта информация устарела минимум на полтора месяца. Несчастный француз только и твердил, что французские газеты пишут правду, а официальным докладам из Москвы верить нельзя[1001].

Это понимал и Нессельроде, это прекрасно осознавал и сам Кюстин. В своей книге он приводит очень точное наблюдение императрицы Александры Фёдоровны, заметившей в разговоре с ним: «Если мы вам понравимся, вы скажете об этом, но напрасно: вам не поверят; нас знают очень мало и не хотят узнать лучше»[1002].

Каков же был итог этой «журнальной войны»? Деятельность Третьего отделения по созданию позитивного имиджа России была очень активной, но столь же нерезультативной, и многочисленные антикюстиновские публикации никак не влияли на мнение французов и их образ России; публика ими не интересовалась и продолжала читать «Россию в 1839 году».

Как отмечал в 1844 году Ф.И. Тютчев, защитники России создавали у него впечатление людей, которые «в чрезмерном усердии готовы торопливо раскрыть свой зонтик, чтобы предохранить от полуденного зноя вершину Монблана»[1003], то есть предпринимали совершенно бесполезные действия. Тем более что русофобия была тогда, как уже отмечалось, модным явлением. На эту деталь верно обратили внимание в одном из отчётов Третьего отделения. В документе сообщалось о лекциях профессора Коллеж де Франс Киприана Робера, сменившего на кафедре Адама Мицкевича: «Примером последнему может служить профессор славянской литературы в Парижском коллегиуме Киприян Роберт, который, вопреки прежним своим мнениям о России, ныне обнаруживает к нам самую непримиримую ненависть. Причина этой перемены заключается в том, что журналисты провозгласили его приверженцем России, а потому и лекции его оставались без слушателей; избрав же направление, согласное с духом времени, он снова привлёк к себе слушателей»[1004].

Ф.И. Тютчев был сторонником более решительных действий в плане пророссийской пропаганды и упрекал власти в провале работы по формированию позитивного имиджа России в Европе. В «Записке» он писал: «Какие предосторожности должны мы ещё соблюдать по отношению к враждебному общественному мнению, которое, при нашем молчании, на свой лад судит об этих вопросах и выносит одно за другим решения, невзирая на критику и обжалование, и всегда в самом враждебном, самом противном нашим интересам смысле. Не должны ли мы сами положить конец такому положению дел? Можем ли мы дальше скрывать обусловленные им огромные неудобства?»[1005] При этом Тютчев подчёркивал, что такие возможности у России были, учитывая отсутствие единства в настроениях европейской общественности: «…в состоянии раздробленности существующих в Европе мнений и интересов такое великое и значительное единство, как наше, способно стать влиятельным и притягательным для умов, совершенно утомлённых этой предельной раздробленностью. Мы не вполне ведаем, как там жадно тянутся ко всему, что обеспечивает сохранение постоянства и даёт надежду на будущее <…> как там желают соединиться или даже слиться с чем-то великим и могущим»[1006]. Тютчев предлагал и конкретные меры: «Истинно полезным было бы, например, обосноваться в самой уважаемой газете Германии, иметь в ней авторитетных и серьёзных посредников, умеющих заставить публику слушать себя и способных двинуться разными путями, но каким-то единым целым к определённой цели»[1007]. Как уже отмечалось, такая тактика практиковалась российскими властями, но всегда результаты были не особо впечатляющими.

Уже в ходе Крымской войны об этом же писал историк М.П. Погодин, упрекавший российские власти в том, что они не отвечали на антироссийские выпады в европейской прессе: «Наше молчание, глубокое, могильное, утверждает их в нелепых мнениях. Они не могут понять, чтоб можно было такие капитальные обвинения оставлять без возражения, и потому считают их положительными и истинными <…> Вот вред, пришедший от нашего пренебрежения общим мнением! Мы имели бы многих на своей стороне, если бы старались не только быть, но и казаться правыми»[1008]. В ответ на этот пассаж император собственноручно написал: «Величественное молчание на общий лай приличнее сильной державе, чем журнальная перебранка»[1009].

По справедливому замечанию М. Кадо, после А. Кюстина никто не мог писать о России так, как писали до публикации этой книги[1010], и никто уже не мог писать о России, игнорируя эту работу. Она стала знаковым явлением, ведь и до, и после маркиза Кюстина в России побывало немало путешественников, и многие из них оставили свои наблюдения. Однако большинство этих книг оказалось забыто. А сочинение Кюстина — нет.

Переплюнуть Кюстина, или «Тайны России» Фредерика Лакруа

Итак, хорошая история — негативная, страшная история. Это утверждение прекрасно иллюстрирует ситуация с книгой маркиза де Кюстина. Но некоторые авторы в погоне за популярностью маркиза создавали, как сейчас бы сказали, совершенно «чернушные» истории о нашей стране. Одной из таких работ является весьма активно переиздаваемая в наши дни книга Фредерика Лакруа[1011] «Тайны России. Политическая и нравственная картина Российской империи»[1012], увидевшая свет в 1845 году, всего через два года после публикации работы Кюстина.

Это настоящий антирусский памфлет, написанный, по словам автора, с целью обрисовать реальный потенциал России, её силы и ресурсы, и, прояснив это, сорвать маску, скрывающую истинные черты и слабости «людей Севера»[1013], разоблачить «ловкие интриги» и «наглое шарлатанство» российских властей, показать «весь ложный блеск её кажущейся цивилизации и деспотичность власти её правителя»[1014].

Не проведя в России даже одного дня, Лакруа берётся высказывать суждения по очень широкому кругу вопросов. Буквально на первой странице автор утверждает, что только он предпринял всесторонний анализ русского общества, прежде всего властных структур, и поэтому исключительно его книге предстоит раскрыть такие тайны о России, в которые даже маркизу Кюстину проникнуть не удалось.

Один из таких секретов Лакруа незамедлительно сообщает доверчивому читателю: оказывается, свою книгу автор написал на основе одного очень серьёзного источника, рукописи, переданной ему одним человеком, долгое время проживавшим в России. Конечно, имя его не может быть предано огласке, а сам он не может опубликовать работу под своей фамилией. Более того, кроме этой загадочной рукописи в распоряжении Лакруа оказались некие архисекретные и совершенно неизвестные в Европе документы[1015].

В этой книге читатель не откроет для себя ничего нового, ведь перед нами лишь очередная трансляция уже укоренившихся стереотипов о России. Ключевое слово-маркер в этой работе — «деспотизм», о чём сразу заявляет автор, и именно исходя из идеи деспотичности власти, он выстраивает свою работу и анализирует все слои русского общества[1016].

Несмотря на интригующее название книги — «Тайны России», Лакруа принимается раскрывать их буквально с первой страницы. Уже из введения мы узнаём про всё и всех в России. Правитель — деспот: «Он самодержец, это значит, что только в себе самом он черпает силу и право управлять. Он есть свой государственный совет и свой сенат. Более того, он глава церкви, представитель Бога на земле, он сам почти Бог. Всё существует только посредством него и для него. Он может всё создать и всё разрушить. Он располагает свободой и жизнью каждого из своих подданных. Он ни перед кем не должен отчитываться в своих намерениях и действиях. Он приказывает, и все повинуются. Он наказывает, и все безропотно молчат. С гораздо большим основанием, чем Людовик XIV, он может сказать: „Государство — это я“. Он может даже добавить: „Вся Россия — это я“. Несмотря на законы, защищающие собственность, он может <…> рассматриваться как собственник всего, что есть в империи. Нет законодательных ассамблей, нет советов, утверждавших бы ежегодную сумму налогов. Только император единолично контролирует и распоряжается национальными доходами. В его власти объявлять войну; одного слова самодержца достаточно, чтобы поставить нацию под ружьё и заставить её маршировать против врагов»[1017].

Все нити управления страной сосредоточены в руках государя, более того, все сферы жизни им жёстко контролируются: «Царь единолично распоряжается внешней политикой империи. Он является источником всех почестей и всех назначений.

Всё стекается к нему, всё замыкается на нём. Армия, флот, народное просвещение — все национальные ресурсы сосредоточены в его руках. Он всемогущ, как Бог. Да что я говорю, он даже больше, чем Бог! Если он захочет, то превратит преступление в благодеяние»[1018].

Подданные, как и полагается, предельно развращены деспотичной властью. Дворянство имеет только четыре привилегии: не получать палочные удары; раздавать эти удары; быть подавляемым императором; душить этого самого императора, когда притеснение становится невыносимым (Лакруа, как и другие авторы, заимствует этот тезис, по его словам, у русского дипломата князя П.Б. Козловского). Духовенство столь же аморально, как и невежественно, а народ — суеверный, лживый, скрытный, без чувства собственного достоинства, невосприимчивый к издевательствам и преступлениям со стороны деспотичной власти. «Деморализация и рабство доходит у русского народа до таких пределов, что стоит ли удивляться тому, что однажды князь Владимир приказал жителям Киева прийти на берег Днепра и принять крещение, и киевляне безропотно этому подчинились»[1019].

И далее по списку: законодательство — запутанное; администрация — продажная и сутяжническая; система народного просвещения — смехотворная; торговля — в состоянии стагнации, армия — полностью лишена военного духа, морской флот — блестящая погремушка в руках шарлатана; финансы — в таком состоянии, что их не спасёт и всё золото Урала. В области промышленности русские способны только слепо копировать, что не может дать серьёзных результатов; сельское хозяйство из-за полного отсутствия путей сообщения находится в плачевном состоянии. В целом — «изъеденный червями эшафот»[1020].

Не лучше обстоит дело и в сфере внешней политики. Россия — настоящая «тюрьма народов», стремящаяся к экспансии и порабощению соседей: так происходит в Финляндии, Прибалтийских землях, Польше, на территории Южной Украины, в Крыму и Бессарабии. А по отношению к другим соседним народам Россия совершает настоящие преступления: «разорванная на куски Персия, расчленённая Турция, медленно убиваемая варварами Санкт-Петербурга; подстрекаемая к восстаниям Греция <…> Дунайские княжества, беспрестанно агитируемые московитскими агентами; 500 тыс. калмыков, вынужденных под страхом наказания покинуть берега Волги <…> Грузия, украденная царём в тот самый момент, когда она ожидала защиты; герои-поляки, отправленные в Сибирь». А ещё «постоянное нарушение или непризнание международных договоров, недобросовестность, притворство, двуличие, жестокость, деспотизм, доходящий до безумия»[1021], — вот о чём автор, по его собственным словам, должен рассказать читателю, чтобы показать в истинном свете русскую политику, при этом опираясь исключительно на неопровержимые документы, в том числе впервые вводимые им в научный оборот.

По словам Лакруа, российское самодержавие — это хрестоматийный пример деспотизма, гораздо нагляднее представляющий его суть, нежели восточные деспотии. По его словам, «если бы во времена Монтескьё Россию знали лучше, то вместо того, чтобы изучать мусульманские государства, автор „Духа законов" мог бы проанализировать социальный и политический режим московитской империи, и его умозаключения о деспотическом правительстве оказались бы вне всякой критики, поскольку его теория была бы подтверждена вполне осязаемой реальностью»[1022].

Россия, убеждён Лакруа, в гораздо большей степени, нежели Персия и Турция, олицетворяет идеал абсолютной власти. При этом российский деспотизм имеет свои ярко выраженные особенности: он опирается на военную силу, поэтому принцип деспотической власти имеет милитаристский характер. Ещё одной особенностью российского деспотизма является его статичность, неизменность во времени. Если, по словам Лакруа, в Европе и Америке деспотичная власть способна изменять и становится более умеренной в силу смягчения нравов или следования религиозным традициям, то в России всё течёт, но ничего не меняется, и «ничто не препятствует аллюру самодержца»[1023].

Если первое впечатление от этой книги — злобный пасквиль, то дальше читатель просто цепенеет от ужаса. И если он, читатель, эту книгу прочтёт до конца, то никогда не захочет оказаться в России, по отношению к которой у него могут возникнуть только два чувства: презрение и страх. Но задача автора книги — развеять страх перед Россией, показать её бессилие, и при этом вызвать огромное чувство презрения[1024].

Основой социальной и экономической структуры общества является крепостное право, а крепостной — это существо, «душой и телом принадлежащее другому человеческому созданию. Это несчастный, который не должен иметь ни воли, ни надежды, мыслящий и действующий только в силу воли своего господина; ещё хуже: это животное, в которое делается инвестиция, это мебель, которую продают, когда считают выгодным, одним словом, это нечто, что на человеческом языке даже не имеет никакого названия». При этом Лакруа отмечает, что такое определение подходит как русскому крепостному, так и рабу с Антильских островов. «И, несмотря на законы, которые, вроде бы, защищают крепостного, он самый настоящий раб»[1025].

Лакруа вовсе не согласен с доводами о патриархальном характере крепостничества, при котором крепостной, не имея свободы, располагает необходимыми средствами для существования и протекции. А тем защитникам крепостничества, которые утверждают, будто положение рабочих на фабриках гораздо хуже, нежели крепостных крестьян, автор возражает: никогда рабочий не согласится променять свою нищую свободу на сытое рабство![1026]

Рабство, подчёркивает Лакруа, деморализует всех, как хозяина, так и раба, оно поражает даже самые благородные создания. Лакруа приводит такой факт: многие французы после пребывания в России становятся жестокими по отношению к своей прислуге, действуя, как самые бессердечные русские. «Даже ангелы не могли бы противостоять этой пагубной пропаганде»[1027], — такой вывод делает он.

Итак, Россия — государство, управляемое деспотичным правителем, с рабски покорным и бесправным населением, стремящееся к непрерывной экспансии. Это ровно то, что скрывают в себе «тайны России», и, как читатель знает, эти «тайны» активно разгадывались, начиная с эпохи «открытия» Московской Руси, но каждый автор, пишущий о России, считает своим долгом раскрывать их заново.

Зачем Фредерик Лакруа написал эту книгу? Почему он написал её именно в это время? Мотивация у него типично пропагандистская: Россия заметно усиливает свои позиции, пугает и раздражает старушку-Европу. Соответственно, «с учётом вероятностей, которые рано или поздно могли привести к дипломатическому конфликту между Россией и западными державами и к новым потрясениям в Европе», необходимо было создать крайне неприглядный «образ врага» и показать, что «империя, такая внушительная издалека, является такой слабой вблизи». Вот тогда её престиж «будет окончательно разрушен, все увидят, что нация, распираемая от чувства гордости в своём лживом глянце цивилизации, под видимостью блеска скрывает лишь многочисленные хвори и полное бессилие». Соответственно, авторитет и вес России в мире будут значительно подорваны, и она, вместо того, чтобы «фанфаронски навязывать свои решения другим государствам, напротив, будет поставлена под жёсткое попечительство, как ребёнок, которого быстрое взросление обрекает на постыдное и опасное существование»[1028].

Если для исследователя главное — докопаться до истины, то для пропагандиста Фредерика Лакруа важно было искать то, что хотелось найти, видеть только то, что нужно было увидеть, и писать о том, что от него желали услышать. Лакруа не просто выполнял поставленную задачу, он выражал культурный запрос значительной части публицистов и политиков, сознательно нагнетавших тему «русской угрозы». Несмотря на заявленную историчность труда, к истории этот пасквиль не имеет никакого отношения. А вот к политической пропаганде — самое непосредственное. И эта работа демонстрирует, что набор штампов, стереотипов и методов антироссийской пропаганды вовсе не изменился. Расширился лишь охват аудитории, и гораздо быстрее стала распространяться информация. Поэтому и книга Лакруа постоянно переиздаётся и встречает самый живой интерес современных европейцев, искренне соглашающихся с ужасным образом неизменно варварской России.

Полиглот Ксавье Мармье и его «Письма о России, Финляндии и Польше»: взгляд критический, но уравновешенный

Если Фредерик Лакруа познал сущность российской власти на расстоянии, совершив воображаемое путешествие, то его соотечественник, писатель, поэт, историк литературы, переводчик, журналист, путешественник, член Французской академии Ксавье де Мармье (1808–1892) посетил Россию в 1842 году, спустя три года после путешествия маркиза де Кюстина. Сейчас его имя, как и имена многих других иностранных путешественников, в России почти неизвестно, но в XIX столетии Ксавье Мармье был весьма популярен среди российской элиты как знаток истории, культуры и литературы[1029].

У Мармье были потрясающие способности к языкам, и перед поездкой в Россию он занялся изучением русского. Вероятно, в 20-х числах мая он оказался в нашей стране; побывал в Петербурге и Москве; вернулся в столицу и оттуда через Варшаву направился на родину, а уже в декабре 1842 года опубликовал первую статью о России. В 1843 году в двух томах вышла его книга «Письма о России, Финляндии и Польше» (переиздана в 1851 году). В 1844 году появился её немецкий перевод. А в России книга была немедленно запрещена.

Перед нами уже не жёсткий антироссийский пасквиль в духе Ф. Лакруа, а вполне спокойное повествование. Книга написана в форме писем, и каждое письмо адресовано разным людям. Чтобы понять, почему книга пришлась не по нраву императору Николаю Павловичу, стоит обратить внимание, например, на главу, посвящённую дворянству, администрации и крепостному праву. Эта глава посвящена историку Ж. Мишле, а начинается она с заочного диалога с уже знакомым читателю Адамом Гуровским, автором книги «Цивилизация и Россия»[1030], в которой тот поёт дифирамбы российским властям. Между тем, отмечает Мармье, просвещённая российская элита не могла серьёзно воспринимать этот поток лести и панегирик императорской власти. По словам Мармье, Гуровский изобразил Петра I столь великим, что рядом с ним Карл Великий и Наполеон выглядят весьма посредственными правителями[1031]. Собственно, именно так реагировала европейская читающая публика на книги, в которых формировался позитивный образ России: их авторам просто не верили, полагая, что такие книги написаны либо на деньги русского правительства, либо из-за страха перед ним, но никак не по собственному убеждению.

Как отмечает Ксавье Мармье, он попытался представить обширную панораму российской действительности: «Мы не хотим ни льстить России, ни клеветать на неё, у нас нет иного желания, кроме как сказать правду. Поэтому мы и предприняли наше исследование по оригинальным источникам»[1032]. Это тоже общая черта авторов, пишущих о России: все они сообщают исключительно правду о «стране царей» и исключительно по оригинальным источникам.

Анализ социальной системы Российской империи Мармье начинает с дворянства. Причём вначале в его описании всё выглядит вполне достойно, и читатель может подумать, что автору импонирует высшая российская знать. Так, по его мнению, «институт аристократии, реформированный Петром — самый либеральный и демократичный из всех существующих[1033]; «чиновничество рекрутируется во всех классах общества, в университетах и военных школах, в конторах и литературных кругах. Без сомнения, российская бюрократия является одной из самых умных и трудолюбивых из всех существующих»[1034].

Между тем, на деле всё не столь однозначно, потому что российская система управления поражена страшной болезнью: «К несчастью, русская администрация, прославленная именами достойнейших людей, воодушевлённых страстным желанием нравственного прогресса и чувством патриотизма <…> является одной из самых продажных администраций, и, позволим себе это слово, одной из самых постыдных из когда-либо существовавших. Для неё коррупция — это не исключение из правил, это нормальное состояние. В русскую контору нельзя прийти без взятки в кармане; нельзя рассчитывать на должное решение дела, не дав денег на лапу <…> Продажность, как яд, отравляет все сферы управления, начиная от самых высоких чинов и заканчивая привратниками, открывающими двери»[1035]. При этом, по словам Мармье, коррупция связана не просто с желанием чиновников обогатиться; она прочно укоренилась в нравах и даже в душе нации[1036].

Главный вопрос, волновавший Мармье, — это крепостное право. Автор утверждает, что французы имеют весьма смутные представления об институте крепостного права, сочувствуют судьбе крепостных и оценивают крепостничество с точки зрения современных либеральных порядков Франции[1037].

Он попытался взглянуть на эту проблему всесторонне, с учётом разных позиций. Что касается материальной и социальной защищённости, то Мармье оценивает положение крепостных, как весьма неплохое: «Мы потому не можем так сильно негодовать против русского крепостничества, что в наш век свободы, при нашем уровне цивилизации, в наших городах и на наших мануфактурах мы имеем самое ужасное, самое жалкое из всех видов крепостничества, а именно бедный пролетариат, изнемогающий и страдающий от множества моральных язв, незнакомых русскому крепостному»[1038].

Но, подчёркивает Мармье, если материальная жизнь крепостных вполне сносна, то никак нельзя примириться с чудовищным институтом крепостничества, при котором людьми торгуют, как скотом: «Очевидно, что такое положение не может продолжаться долго. Настанет день, когда русские крепостные, узнав о том, как крестьяне живут в других странах, восстанут против своего мерзкого состояния. Настанет день, когда русская нация сбросит с себя ярмо продажного и коррумпированного чиновничества <…> Ведь один из законов жизни заключается в том, что всякая коррупционная система носит в самой себе зародыш своей смерти».

Мармье делает вывод: «Освобождение крепостных, последовательное формирование среднего класса, совершенствование нравов и административная реформа — таковы, как нам представляется, три важнейшие идеи, которые уже пустили корни в Российской империи и уже готовы к реализации, точно так же, как это происходит в жизни всех народов, живущих по заветам божьим и реализующих его заповеди»[1039].

А дальше следует замечательный пассаж о России как «царстве фасадов», где за внешним блеском скрываются серьёзные недостатки. По словам Мармье, за границей имеют смутное представление о России: о ней судят по «казакам и когортам дипломатов, в большинстве своём весьма искушённых». Однако на самом деле Россия совершенно иная, и «под широкими складками своей императорской мантии, под ложным блеском своих вельмож скрывает многочисленные и глубокие проблемы»: отсутствие порядка в финансовой системе; запутанная в лабиринте противоречивых указов, зависящая от каприза влиятельного лица или продажности писаря судебная система, и, главное, «огромная пропасть между различными классами общества, когда самая утончённая цивилизация соседствует с самым глубоким невежеством, а либеральные начинания и просвещённые идеи XVIII столетия покрыты мраком варварских времён»[1040]. По словам Мармье, такой пропасти и такого контраста нет ни в одной другой стране: «когда выйдешь за пределы этой помпезной администрации, за оглушительным великолепием этой фальшивой маски увидишь моральную проказу чиновничества, а также недовольство самых благородных и самых просвещённых умов империи, равно как абсолютное невежество половины нации»[1041].

Поэтому, как и многие иностранцы, автор делает расхожее заключение о том, что Россия — это колосс на глиняных ногах. Стоит увидеть её вблизи, стоит взглянуть на реальную Россию. как вы поймёте, что она не столь монструозна; более того, становится очевидным, что она разъедается болезнью изнутри: «Рано или поздно двадцать миллионов крепостных, которые только и умеют, что смиренно подчиняться закону, налагаемому на них в армии или в прихожих их господ, воспримут эти нравственные идеи, пробуждающие человеческую гордость, и тогда деспотическая власть, так долго порабощавшая народ, не сможет больше держать его в состоянии пассивного подчинения»[1042].

В то же время, по словам Мармье, пружины власти так натянуты, её «преступления» настолько очевидны, а либеральные идеи столь глубоко проникли в сознание дворянской молодёжи и самых влиятельных людей империи, что можно с уверенностью сказать, что со смертью императора Николая Павловича в России произойдут «или великие реформы, или великие потрясения»[1043]. Как видим, тут он не ошибался: при сыне Николая, императоре Александре II, Россию ждали Великие реформы.

Итак, перед нами труд, по своему содержанию резко критичный по отношению к России (кроме описания русской литературы и народных песен), как и книга Кюстина, но не имеющий её скандально-пасквильного характера. Здесь нет лозунгов и пропагандистских призывов, как в книге Лакруа, это, в принципе, весьма уравновешенная работа. Поэтому книга Ксавье Мармье, несмотря на её переиздания, широкому читателю вряд ли была особо интересна. Ведь, говоря словами князя Вяземского, этому тексту не хватало «шумихи и скандала». Но пропагандистски шумных и скандальных историй о России будет написано предостаточно, тем более что к середине XIX столетия Европа оказалась в состоянии серьёзного кризиса.

Глава 8. НА ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ

ФРОНТАХ КРЫМСКОЙ ВОЙНЫ

От войны перьев к войне пушек

В 1830-1840-е годы европейское общественное мнение в большинстве своём было антироссийским. В то же время в международных отношениях продолжала действовать пентархия: «европейский концерт» великих держав решал возникавшие споры дипломатическим путём. Однако Венская система подверглась серьёзному кризису в ходе так называемых синхронных революций, прокатившихся по континентальной Европе в 1848-1849-х годах. После них, как и по окончании Наполеоновских войн, авторитет России значительно возрос, неслучайно императора Николая Павловича в Европе тогда сравнивали с Наполеоном. Но это могущество вызывало страх, зависть и раздражение.

«Седлайте своих коней, господа! Во Франции провозглашена республика!» — Николаю I приписывают эти слова, якобы произнесённые на балу у наследника престола[1044]. Они являются апокрифом, но именно такие преувеличенные страхи были распространены в Европе, особенно нагнетаемые либералами и радикалами. Знаменитый писатель Проспер Мериме, живо и искренне интересовавшийся Россией, познакомивший французских читателей с русской литературой, переводивший Пушкина и Гоголя, 21 июля 1849 года сообщал Леонсу де Лавернь: «Я провожу время, вернее, теряю его в пяти или шести комиссиях, где работают не лучше, чем при покойной монархии[1045], а кроме того, изучаю русский язык. Это самый красивый язык на свете. Только слов невероятно много, у глаголов — пять или шесть причастий и четыре формы, определяющие четыре оттенка в образе действия, так что, не будучи казаком, разобраться во всём этом довольно трудно. Тем не менее непременно нужно научиться говорить и понимать все эти тонкости, чтобы в 1855 году вас не избили кнутом. Я полагаю, что тогда фамилия парижского губернатора будет оканчиваться на ов или ин, а журнал Ревю будет проходить цензуру какого-нибудь калмыка»[1046]. Вероятно, Мериме писал не о своих реальных страхах, а лишь тонко высмеивал существовавшие в обществе опасения, как поступали в 1830-е годы английские радикалы, пустившие в ход слово «русофобия»[1047].

Снова актуализировался польский вопрос. Французы и немцы считали Царство Польское первой линией обороны против России. Весной 1848 года в Национальном собрании Франции раздавались заявления в поддержку Польши и призывы начать войну с Россией за восстановление польской независимости[1048].

В германских государствах настроения были также антирусскими. В «Записке» Ф.И. Тютчев писал: «По мере своего революционизирования Германия с неизбежной последовательностью ощущала в себе возрастание ненависти к России. В самом деле, тяготясь оказанными Россией благодеяниями, Германия не могла не питать к ней неистребимой неприязни. Сейчас этот приступ ненависти, кажется, достиг своей кульминации; он восторжествовал не только над рассудком, но даже над чувством самосохранения»[1049].

Конечно, немцы не были сплошь русофобами. Среди представителей консервативного лагеря немецкого общества существовали и ярко выраженные русофилы. Сильные пророссийские тенденции были в высших слоях прусского общества. Но и в правящих кругах Берлина негодование вызывал тот факт, что российский император воспринимал прусского короля как своего младшего брата и постоянно вмешивался во внутренние дела германских государств. Немцы стремились освободиться от русской опеки, что и произошло после объединения Германии в 1871 году[1050].

Возмущение Запада усилилось после того, как летом 1848 года Россия ввела войска на территорию Молдавского княжества (опасаясь, что под влиянием событий в Венгрии и там разразятся беспорядки)[1051], но особенно после подавления русскими войсками Венгерской революции[1052]. Именно тогда либералы и радикалы вновь обрушились на Россию как на душительницу свободы. Участие 100-тысячной русской армии под командованием фельдмаршала И.Ф. Паскевича[1053] в подавлении революции произвело удручающее впечатление на европейское общественное мнение, несмотря на то что помощь была оказана по просьбе австрийского императора Франца Иосифа I. Для императора Николая Павловича это решение было непростым, однако Россия не могла не вмешаться в венгерские события. Как справедливо отмечает О. Р. Айрапетов, дальнейшее развитие кризиса «могло создать долговременную зону нестабильности на границах России. Петербург не без оснований опасался, что последствия распада Австрии приведут к ухудшению положения и в Германии, и в Польше, и на Балканах»[1054]. Тем более что в рядах венгерской армии было немало выходцев из Польши. Британская общественность горячо поддерживала венгров, а в прессе создавался идеализированный образ Венгерской революции, как некоего подобия Славной революции в Англии, когда парламент сверг короля Якова II Стюарта и установил дуалистическую монархию. Лидера венгерских восставших Лайоша Кошута считали «очень британским» типом революционера — он представлялся англичанам либеральным джентльменом, сторонником просвещённой аристократии, борцом за принципы парламентского правления и конституционализма[1055].

В результате с европейским общественным мнением солидаризировались и европейские политики; Российская империя начинает восприниматься как угроза существовавшему равновесию сил. Да и в целом классический, если можно так сказать, образ России к этому времени уже сформировался. По словам Ш. Краус, в середине XIX века «русский персонаж» создавался уже без усилий, поскольку коллективное воображение располагало всеми необходимыми для этого характеристиками[1056].

При анализе причин Крымской войны (1853–1856) особенно важно учитывать фактор общественного мнения. В современной исторической науке вопросы о причинах и сущности этой войны являются дискуссионными, исследователи пересматривают устоявшиеся взгляды на этот конфликт. Конечно, европейские державы не были заинтересованы в усилении позиций Российской империи на Востоке, и главной причиной войны явилось соперничество великих держав за влияние в Османской империи. Однако идея совместной войны против России появилась на повестке дня далеко не сразу. Император Николай I не верил в англо-французское единство не только из-за своей политической недальновидности, хотя канцлер Нессельроде постоянно его предостерегал, что Россия могла оказаться перед лицом европейской коалиции[1057]. Императора можно понять, ведь с геополитической точки зрения война с самого начала пошла нелогично: Великобритания выступила на стороне Османской империи, и произошло англо-французское сближение[1058]. В Великобритании и Франции до самого последнего момента существовала неопределённость относительно войны против России, а во Франции была мощная «прорусская партия» во главе со сводным братом Наполеона III графом Шарлем де Морни. Против войны выступали деловые круги, опасаясь, что военные налоги подорвут экономику. Ко всему прочему, французы полагали, что их втягивают в войну за интересы Великобритании, и эту тему постоянно развивала оппозиция, ведь французы вообще противились идее сражаться на одном поле с англичанами, своими извечными врагами[1059].

Для императора Наполеона III покровительство католикам в споре из-за Святых мест[1060] было, безусловно, важным: таким образом он рассчитывал повысить свой авторитет внутри страны. Тем более что это весьма удачно накладывалось на ставшую уже классической идею о необходимости противостоять «русской угрозе» и стремлениям России овладеть Константинополем. В такой ситуации антирусское общественное мнение могло стать фактором, склонившим чашу весов в пользу войны с Россией, особенно после разгрома турецкого флота в Синопском сражении русской эскадрой под командованием вице-адмирала П.С. Нахимова 18 (30) ноября 1853 года. Над Османской империей нависла угроза поражения. Средства массовой информации рисовали образ могущественной и жестокой России, противопоставляя ей слабую и беззащитную Турцию. Газетно-журнальные комментарии пестрели словом «резня». Как писал саксонский дипломат Фитцтум фон Экштедт, «национальное тщеславие этих современных венецианцев ничем так не раздражается, как морскими битвами. Синопский бой, совместно с вышеуказанными факторами, можно, посему, считать поворотным пунктом в политике, сделавшим войну неизбежной. Теперь уже ничего нельзя было исправить; друзья мира замолкли, и печать стала на все тоны повторять излюбленную тему о европейской цивилизации, угрожаемой русскими варварами»[1061].

В этом высказывании дипломата очень чётко прослеживается идея о том, что страхи перед «русскими варварами», уже давно «одомашненные» европейцами, в нужное время актуализировались и использовались в качестве испытанного и действенного оружия антироссийской пропаганды[1062].

В итоге правящие круги Франции и Великобритании склонились к решению об объявлении войны России, тем более что Наполеон III, и так раздражённый на императора Николая I из-за обращения «дорогой друг» (Николай Павлович никогда не называл Наполеона III «дорогим братом», как того требовал монарший этикет), был всегда чувствителен к общественному мнению. Зять графа Нессельроде, граф Зеебах, находившийся в это тревожное время в Париже, в письме тестю от 7 февраля 1854 года сообщал о своём разговоре с императором Наполеоном III, состоявшемся во время бала в Тюильри, в ходе которого император откровенно жаловался на то, что Николай I продолжал относиться к нему с пренебрежением. Наполеон III сделал следующий вывод: «Случилось то, чего никто не мог предвидеть, и наши корабли оказались на Босфоре. Однако, мы никогда бы не вошли в Чёрное море, если бы Россия ограничилась сражаться с Турцией на земле <…> Но мы не могли сохранять нейтралитет с тех пор, как перед взором наших адмиралов были сожжены турецкие корабли. Следовательно, несмотря на всё моё желание избежать войны с Россией, мы находимся в двух шагах от этой катастрофы. Я об этом глубоко сожалею, так как я предпочёл бы добрые отношения со страной, интересы которой лишь редко расходились с интересами Франции»[1063].

Зеебах весьма пессимистично описывал своё впечатление от этого разговора. Он писал Нессельроде: «По моему убеждению, ваша слабость заключается в том, что вы изолированы в Европе и готовы быть растерзанными теми, кто представляет вас как амбициозную державу, под покровом религии скрывающую проекты новых завоеваний и экспансии»[1064]. Как видим, покровительство, оказываемое Россией православным христианам, было воспринято исключительно как повод для подчинения слабой Османской империи российскому влиянию.

Итак, причины для войны были весомые, а общественное мнение, почти исключительно антирусское, стало фактором, склонившим правящие круги Франции и Великобритании к вступлению в войну. Как справедливо отмечает О. Файджес, «причины Крымской войны невозможно понять, изучая исключительно действия политиков и дипломатов. То была первая в истории война, во многом вызванная давлением прессы и общественного мнения»[1065]. Аналогичную позицию занимает и М. Малиа, именуя Крымскую войну своего рода идеологической агрессией против России[1066]. Для англичан война с Россией представлялась неким крестовым походом, борьбой за защиту «британских ценностей» — идей свободы, цивилизации и свободной торговли[1067]. Тем более что почва для таких настроений была прекрасно подготовлена в предыдущие десятилетия. Это дало основание Дж. Х. Глисону сделать следующий вывод: русофобия 1830-х годов сыграла столь же важную роль в развязывании Крымской войны, что и русофобия 1853 года[1068]. Но если в 1830-1840-е годы международные противоречия удавалось разрешать дипломатическим путём, то в начале 1850-х годов общественное мнение буквально толкало власти к войне с Россией.

Это выводит на очень важную проблему, связанную с влиянием русофобских настроений на принимаемые политические решения. Общественное мнение становится фактором, не учитывать которое правящие круги уже не могли. Несмотря на то что газеты и журналы были формально адресованы массовой аудитории, зачастую их действительной целью было стремление повлиять на процесс принятия политических решений[1069].

О глубинной русофобии как важнейшем факторе Крымской войны пишет и О. Файджес. По его мнению, русофобия, которую он трактует как иррациональный страх перед Россией, страной «дикой, агрессивной и по самой природе своей захватнической, но вместе с тем хитрой и коварной, чтобы втираться в доверие и применять против Запада „невидимую силу", господствовала в умах „просвещённого общества" Старого Света веками, усилилась после прокатившихся по Европе революций 1830-х и 1840-х годов, была подогрета Польским восстанием, достигла пика в годы Крымской войны, но никуда не делась и после неё, благополучно перешагнув и в двадцатый век…»[1070]

Лорд Пальмерстон весьма ловко использовал антирусские настроения, которые усиленно насаждались в обществе, а война с Россией была для него, помимо прочего, средством достижения поддержки со стороны общественного мнения. Антирусские заявления сделали Пальмерстона настолько популярным, что проводимая им внешняя политика в сознании общественности стала отождествляться с защитой «британских ценностей», а любого, кто пытался остановить сползание к войне, пресса буквально шельмовала. Так произошло с Ричардом Кобденом (с его памфлетом было связано распространение термина «русофобия») и Джоном Брайтом, — пресса объявила их «прорусскими» и, следовательно, «не англичанами». Даже принц Альберт, чьи «континентальные» привычки раздражали публику, подвергся нападкам как «немец» или «русский», что для многих англичан было примерно одним и тем же[1071].

* * *

Годы Крымской войны были отмечены всплеском антирусской пропаганды и наиболее острыми выпадами в адрес России. В Европе появилось множество газетно-журнальных публикаций, карикатур с марширующими медведями, памфлетов и книг, посвящённых описанию варварской и дикой природы русских и их государственности (многие карикатуры оказались востребованными на Западе при характеристике современной России)[1072]. Как отмечал Дж. Х. Глисон, укрепление враждебных стереотипов в 1853 году произошло так быстро именно потому, что форма уже была создана двумя десятилетиями раньше. В 1850-е годы к набору антирусских штампов добавляется образ великодушной Англии, приходящей на помощь несчастной Турции. Россия, как и подобает злодею, изображается в виде дьявольской, коварной страны, которую, однако, легко победить, обладая мужеством и превосходящим по мощи флотом. Турция выступала в образе несчастной девушки (как в своё время Польша), храбро бросившей вызов насильнику, а Великобритания — в образе доблестного странствующего рыцаря, спасающего прекрасную даму[1073]. Когда в 1854 году Уркварт создал «Ассоциацию защиты Турции», к ней присоединилось несколько тысяч радикалов[1074]. При этом английская общественность настаивала на поддержке Османской империи, а не на поражении России. По мнению Дж. Х. Глисона, если бы российская политика была столь же компромиссной, как в 1839 году, войны удалось бы избежать[1075].

Как и в случае с Великобританией, французская пресса также оказывала активное влияние на внешнюю политику Наполеона III, особенно провинциальные католические издания, призывавшие к войне с Россией с самого начала спора о Святых местах. Для провинциальных газет эта «священная война» являлась, помимо прочего, удобным предлогом, чтобы укрепить в самой Франции позиции католической церкви. Баррикады 1848 года разделили французов, но борьба за веру, как надеялся Наполеон III, вновь их сплотит[1076]. Католики имели большое влияние на режим Второй империи, и католическая церковь подталкивала императора к войне.

Тем более что почва для такой пропаганды была подготовлена, достаточно вспомнить мнимые страхи аббата Прадта и других многочисленных авторов перед «врагом у ворот», теперь уже у «ворот» самого Константинополя, после чего Россия неминуемо должна будет совершить марш-бросок на Европу. Да и самому Наполеону III не нужно было ничего изобретать, ведь всё уже сделал его дядя. Как отмечает Н.В. Промыслов, Наполеон III накануне и во время Крымской войны использовал негативные образы России, сохранившиеся в памяти широких слоёв населения со времён 1812 года и присутствия во Франции русского оккупационного корпуса, для поддержки реваншистских настроений и своего внешнеполитического курса[1077]. Память о Русской кампании, бегстве Наполеона из Москвы, а потом и о вступлении русских войск в Париж была для французов памятью-травмой, постоянным источником боли и унижения[1078]. Поэтому в период ухудшения официальных отношений, тем более во время войны, стереотипы варварства и жестокости русских солдат сознательно актуализировались.

Жермен де Ланьи: кнут как квинтэссенция России

После того, как Франция в марте 1853 года отправила свой флот к Саламину[1079], а 21 июня (3 июля) русские войска вступили на территорию Молдавии и Валахии, антирусская кампания заметно обострилась. Это нашло отражение в ряде работ, среди которых особенно выделяется памфлет с говорящим названием «Кнут и русские. Нравы и устройство России» Жермена де Ланьи[1080], весьма красноречиво свидетельствующим о том, какой концепции придерживался автор при изложении материала. Работа имела цель утолить потребность части французской публики видеть Россию на самой нижней ступеньке лестницы цивилизации.

Автор с этой задачей справился, хотя книга получилась не столь категоричной, как могло бы следовать из названия. Несмотря на то что образ кнута в этой книге является олицетворением грубой и репрессивной силы, по её прочтении вовсе не складывается гнетущее впечатление о России, а образ императора, более того, выписан безукоризненным. В остальном же, как справедливо полагал Ш. Корбе, это ужасное антироссийское досье, причём во всех аспектах[1081].

Жермен де Ланьи, как и большинство его соотечественников, заново открывает для читателя Россию и пишет о ней так, будто до него никто о нашей стране не писал, а если и писал, то одни небылицы и мифы: «Относительно этой страны царит полное неведение», а в книгах «вымысел занимает место правды». При этом, как отмечает де Ланьи, русские историки не могли быть беспристрастными: «Национальные историки не имеют права писать по совести: их оценка зависит от золота правительства»[1082]. Что касается путешественников, то и они, по его словам, тоже не могли объективно оценивать всё, что довелось увидеть в России: «…они находятся под таким строгим надзором, что могут составить только такие впечатления от путешествия, какие позволяет сделать русская полиция»[1083]. Де Ланьи имеет в виду тот факт, что все письма подвергались перлюстрации.

Всё это, по мнению писателя, «объясняет, почему так мало знают об этом колоссе». Но чем обоснован интерес самого Жермена де Ланьи к России? Россия, отмечает он, проводит настолько активную политику, что всюду это вызывает беспокойство и любопытство. Он утверждает, что вся Европа ненавидит Россию и русских: «В Германии, как, впрочем, повсюду, одно только русское имя вызывает омерзение. Оно есть самое полное олицетворение варварства и дикости, и для большинства европейских наций Россия — это всё ещё кочевая Тартария Чингисхана или Тамерлана». Автор согласен, что так оно и было, но, на его взгляд, это осталось в прошлом: «Да, в этом наблюдении есть доля правды <…> но всё это было во время царей, пьяных от вина и крови, когда по улицам и площадям Москвы и Новгорода бродили медведи, волки и голодные собаки, чтобы сожрать изуродованные и окровавленные тела жертв, убитых этими царями и выброшенных в сточную канаву»[1084].

Всё это стало достоянием истории: «Нет больше тех времён, когда царь Пётр Великий вершил правосудие с саблей в руке, отрубив лично одиннадцать голов во время стрелецкого бунта и десять дней присутствуя при самых ужасных пытках». В то же время Россия и при Николае I выглядит такой же монструозной: «Сегодня варварство — такое же, как прежде, только оно приняло более лицемерные, и, я бы рискнул сказать, более цивилизованные формы»[1085]. То есть перед нами всё тот же взгляд на Россию как на варварскую деспотичную страну, лишь слегка «приглаженную» цивилизованными нормами.

Автор задаётся вопросом: почему до сих пор Европа находится во власти предрассудков и заблуждений относительно России?

Виной тому сами русские: «Привычка к маскировке и лести зашла у них так далеко, что все без исключения становятся защитниками царя и его правительства, обманывая себя и вводя в заблуждение путешественников, которые могли бы своим беспристрастным и пытливым умом расширить свои знания и увидеть эту страну в её истинном свете»[1086]. Как видим, образ России как «царства фасадов» очень прочно закрепился в сознании.

Россия — это не только «царство фасадов», это ещё и царство кнута! Кнут олицетворяет грубую власть силы, жестокости и деспотизма: «Кнут! Нет ни во французском языке, ни в языке другого цивилизованного народа слова, которое одно воплощает в себе столько сверхчеловеческих жестокостей и страданий!» Именно кнутом, то есть насилием и страхом, достигается рабская покорность народа: «Кнут! От одного этого слова у русского холодеет сердце, кровь стынет в жилах, это слово бросает в жар, поселяет ужас в душе и подавляет шестидесятимиллионный народ. Но знаете ли вы, что такое кнут? Это — смерть, — скажете вы. Нет, это не смерть, это в тысячу раз хуже»[1087].

Если Россия — царство кнута, то император в такой стране непременно должен персонифицировать деспотичную грубую власть. Между тем ничего подобного в тексте де Ланьи мы не находим, даже наоборот! «Император Николай, безусловно, самый достойный человек в своей империи, равно как самый красивый, самый справедливый, самый гуманный и самый просвещённый. Он внушает уважение и почтение всем, кто его окружает или имеет счастье к нему приблизиться, не столько из-за преклонения перед священной властью, сколько из-за его редких и великих качеств»[1088].

При этом Николай является достойным продолжателем дела Петра, на которого он очень похож (и это тоже частое сравнение у иностранцев), прежде всего своим неизбывным трудолюбием и энергией: «Здоровья крепкого и железной энергии, невероятной трудоспособности, он утомляет своих министров и секретарей работой. Всё своё время и все свои силы он отдаёт управлению своей обширной империей, он всегда первым встаёт и последним ложится»[1089]. «Армия, финансы, морской флот, торговля, сельское хозяйство — он за всем наблюдает, будучи предельно ответственным и честным». Единственное, что ему не под силу, — это «продажность, от которой страдает империя». Тут, как пишет де Ланьи, «его власть побеждена»[1090].

Итак, образ Николая I в интерпретации де Ланьи — это пример идеального правителя, абсолютного самодержца, который олицетворяет власть как таковую: «Он правит страной согласно только своим собственным намерениям, всегда сообразуясь только со своей собственной волей. Находиться под чьим-то влиянием было бы для него равнозначным отречению»[1091]. Император — как Левиафан Гоббса, все нити и рычаги управления сходятся к нему, он обладает всей полнотой власти: «Религия, Бог, поп и закон персонифицируются в царе»[1092]. «Указы, регламенты, решения, смертные приговоры, помилования — всё зависит от императорской воли»[1093].

Но пресловутая жестокость Николая оправдана дикостью народа: «Он понимает, что его народ, который он очень хорошо знает, совершенно не способен жить при режиме, находящемся в гармонии с евангельскими заповедями»[1094]. Это общее место авторов, доброжелательных по отношению к России, хотя де Ланьи к таким не относится; они оправдывают абсолютную власть, подчёркивая, что только таким образом можно управлять русскими: «Чтобы управлять таким народом, нужны кровавые и суровые законы, сеющие ужас в душах, поражающие всех, от малого до великого»[1095].

Однако нет особой нужды применять кнут (и это тоже общее место), ведь народ и без того покорен и безропотен. А это является следствием крепостного права, которое ввергло народ в рабское состояние: «Приученный к покорности и ужасающему рабству, крестьянин совершенно безразличен ко всему, что его окружает. Управляющий его обкрадывает, хозяин, дабы удовлетворить свою похоть, забирает его дочь, а он благодарит его за честь, оказанную его семье»[1096].

Крестьяне — абсолютно бесправны, закон их не защищает: «Закон защищает только жизнь и имущество бояр. Крепостной, рассматриваемый как пахотная машина, не нуждается в законах; плуг может провести ночь на улице, на снегу, под дождём. То есть что ещё крепостной в России, как не бродячий плуг?» Соответственно, «для крепостного нет закона, нет судов, нет правильной процедуры. Для него есть только помещик; суд — это тоже помещик»[1097]. Собственности — тоже нет: «Для крепостного собственность — это вещь неизвестная, этого слова не существует в его языке». Равным образом в русском лексиконе нет слов «гражданин» и «свобода»[1098].

Вместе с тем на каждый тезис Ланьи выдвигает антитезис: он осуждает крепостное право, но подчёркивает, что состояние крепостничества в российских условиях предпочтительнее того положения, которое ожидает крестьян на свободе. Поэтому он согласен с утверждением, что «у русских крестьян нет стремления к свободе, и они счастливы в условиях рабства <…> Если крестьяне становятся свободными фермерами, они всё должны выращивать на свой страх и риск, и хозяин им не обязан помогать. Поэтому они предпочитают крепостническое состояние, позволяющее им не думать о будущем и о свободе, призывающей их к труду. Есть что-то негритянское в природе русских»[1099].

Слово «негритянское» появляется здесь вовсе не случайно. Русский народ, по словам Ланьи, пребывает ещё в детском, читай — диком, состоянии: «Нравы русского крестьянина — это нравы ребёнка»[1100]. Это, как читатель уже знает, тоже общий взгляд на Россию: наша страна далеко отстоит от Запада, русскому народу ещё предстоит пройти путь, который уже давно прошли все цивилизованные народы.

Какой же вывод делает автор этой книги? Россия — это не только «царство фасадов», это страна парадоксов. Вроде бы всё плохо, но в то же время для русских — вовсе нет, поэтому то, что выглядит как набор негативных штампов — самодержавие, деспотизм, крепостничество — на деле оказывается не столь однозначным. Помимо этого, де Ланьи уверяет читателя, что европейцам нечего опасаться России, ведь она колосс на глиняных ногах, и это тоже ещё одно общее место! Сделать такой вывод автору не мешает и тот факт, что Россия «по численности населения и своему географическому положению является, без всякого сомнения, державой первого порядка, она есть держава пассивная», поскольку её внешняя политика не самостоятельна и зависит от других государств (снова мы имеем дело с общим местом, как раз эту несамостоятельность иллюстрирует образ России-медведя в ошейнике, символизирующем прежде всего зависимость внешней политики[1101]). Поэтому «не надо верить в то невероятное будущее, которое ей предсказывают большинство государственных людей, видевших эту страну только на карте»[1102].

Книга Жермена де Ланьи, хоть и не стала таким бестселлером, как работа Астольфа де Кюстина, всё же пользовалась популярностью у издателей, вероятно, в связи с читательским спросом на подобного рода продукцию. Её регулярно переиздают до сих пор, она переведена на английский, немецкий, шведский языки. А несколько лет назад сочинение де Ланьи вышло и на украинском.

Пропаганда Крымской войны: от театральных постановок до нового издания книги Кюстина

К концу 1853 года общественное мнение во Франции было резко антироссийским. В то же время «русская тема» была в моде. Например, в парижском театре «La Gaite» (Веселье) 24 ноября 1853 года состоялась премьера драмы в пяти актах Альфонса-Франсуа Арно и Луи Жюдиси «Казаки»[1103]. На волне патриотического подъёма, охватившего французов, постановка имела невероятный успех. Действие происходит в феврале 1814 года в Труа, где оказываются русские казаки под командованием графа Ман-зароффа. У казаков имена типично русские: «Русское», «Фёдорович», «Иванофф». Русские в этой драме представлены как стереотипные образы: они едят сало, у маркитантки по имени Марион Бородино непременно требуют водки, поэтому Марион в целях экономии решает подливать им в бутылки воду из Сены, говорят на языке «tcheff, tchiff, tchoff». Граф Манзарофф является жестоким человеком: на поле боя он мог зарубить безоружного противника, молящего о пощаде, а в своём салоне застрелить крепостного за разбитую вазу и потом спокойно продолжить чтение газеты. Крепостная графа, казачка Ольга, прекрасная в своей дикой красоте, имеющая нрав «наполовину варварский, наполовину цивилизованный» (кстати, безупречно говорящая по-французски), не жалуется на судьбу, понимая, что крепостные — рабы, являющиеся собственностью хозяина. Именно Ольга — единственный достойный персонаж из всех русских героев пьесы. Несмотря на свою испорченность крепостничеством, в финале она оказывается спасительницей, но погибает после истязаний кнутом.

Однако это драма не столько о казаках, сколько о французах, которые и в 1814 году сохраняли силу духа, национальную гордость и желание отомстить «татарским ордам», которые топчут их землю. Так, женщина из народа наставляет ребёнка, указывая на казаков: «Посмотри внимательно на этих людей, моё дитя, это враги твоей страны <…> они убили твоего отца, они изнасиловали твою мать <…> помни об этом, когда станешь взрослым!» И ребёнок отвечает: «Матушка, когда я вырасту, я возьму ружьё и убью казаков»[1104]. В финале смекалистые французы, переодевшись казаками, смогли победить врагов своей родины, причём против увальней-казаков действовала даже собака. Русские были вынуждены бежать из Труа, куда под восторженные крики «Да здравствует император!» вступил Наполеон[1105].

Однако самое удивительное в истории с драмой другое. По окончании Крымской войны, когда отношения между Россией и Францией начали восстанавливаться, Арно вместе со своей супругой, известной актрисой Напталь-Арно, и тремя детьми отправляется в страну тех самых ужасных казаков, и уже в 1857 году они выступают на сцене Михайловского театра в Санкт-Петербурге[1106].

В годы войны важно было высмеять Россию, её историю, политику и государей. Особенно досталось Николаю I. Если взглянуть на многочисленные карикатуры тех лет, то император Николай Павлович предстаёт именно таким — грубым и нечёсаным дикарём. Конечно, это нисколько не соответствовало безукоризненной внешности российского государя, но у пропагандистов были другие задачи. Поэтому и успех «Казаков» стал результатом не только художественных достоинств драмы, но и следствием атмосферы, царившей в Париже. Именно общественный настрой определял успех или провал театральных постановок.

В конце 1853 года Виктор Гюго, бывший в оппозиции режиму Наполеона III, на острове Джерси празднует на свой лад двадцать третью годовщину польского восстания, возобновляя свои инвективы против императора Николая: «Есть в Европе человек, который давит на неё, который в целом есть правитель духовный, владыка земной, деспот, самодержец, строгий в казарме, смиренный в монастыре, раб устава и догмы, и который приводит в движение, чтобы подавить свободы континента, империю мощью в шестьдесят миллионов человек <…> Он царствует в Берлине, Мюнхене, Дрездене, в Штутгарте, в Вене, как и в Санкт-Петербурге; у него душа австрийского императора и воля короля Пруссии; старая Германия всего лишь его прицеп <…> Он держит в своих руках крест, который превращается в меч, и скипетр, который превращается в кнут». Гюго в целом полагал, что всё закончится всеобщей революцией и из войны выйдет «конфедерация единых народов. Европа казаков породит Европу республиканскую»[1107].

Французы по-прежнему сравнивали русских с гуннами. Так, в конце января 1854 года газета «Impatrial» писала: «Император Николай — тот же Аттила. Думать иначе — значит отвергать всякую справедливость и порядок. Лживая политика, лживая религия — вот что такое Россия. Её варварство, обезьянья карикатура на нашу цивилизацию, не вызывает ничего, кроме недоверия, её деспотизм внушает нам ужас <….> Её деспотизм подходит, вероятно, её населению — полулюдям-полузверям, сборищу разъярённых животных, но людям цивилизованным он не пристал…»[1108]

9 (21) февраля 1854 года последовал царский манифест «О прекращении политических сношений с Англиею и Франциею». 27 марта 1854 года о состоянии войны объявила королева Виктория, днём позже это сделал император Наполеон III[1109].

* * *

Начиная войну, Наполеон III мобилизовал в своих интересах общественное мнение. Ещё 2 марта 1854 года, выступая на открытии парламента, он заявил об опасности, исходящей для Европы от «колоссальной державы, протянувшейся от Севера до Юга, владеющей почти исключительно двумя внутренними морями, угрожающей своей армией и флотом нашей цивилизации»[1110].

Как отмечал Ш. Корбе, анализ официального издания «Le Moniteur Universel» показывает, что если в 1853 году русская тема не особенно интересовала читателей, то в следующем году интерес к России заметно возрос. Так, в работе под названием «Россия и Турция», опубликованной 16 февраля 1854 года, рассказывалось о политике России по отношению к Польше и отмечалось: «То, что мы сейчас видим, это та же дипломатия калёного железа, только проводимая с открытым забралом, поскольку она исходит из того, что можно обойтись без предосторожностей». 23 марта в газете была помещена выдержка из австрийской брошюры Э. Во рейса, в которой были такие слова: «Когда Россия появится у южных границ Австрии, как она уже оказалась на её северных и восточных окраинах, когда Италия окажется под русским влиянием, когда русский флот будет таким же могущественным в Средиземном море, каким он уже является на Балтике, когда эта держава будет царствовать в Иерусалиме, в Византии и в Риме, тогда в Европе будет только одна великая держава»[1111].

Газета «Le Moniteur Universel» знакомила читателей с выдержками из «Степей Каспийского моря» супругов Адель и Ксавье Оммер де Гелль, инженеров-геологов, неоднократно бывавших в России и написавших об этих поездках целый ряд работ[1112]; на её страницах снова появляются неизменные образы казаков (вероятно, тут не обошлось без очерка о казаках Проспера Мериме)[1113]; сообщалось о владениях России в Калифорнии, а из номера от 17 декабря читатель мог узнать об устойчивом характере русской дипломатии, ведь её принципы, как утверждало издание, были выработаны ещё Петром Великим, поэтому российская дипломатия неизменно следовала путём, завещанным императором[1114]. Как видим, в очередной раз транслируются идеи подложного «Завещания Петра Великого», вновь ставшего весьма востребованным.

В первые месяцы войны, когда военные действия активизировали интерес к России, во Франции были опубликованы «Записки охотника» И. С. Тургенева. Характерно, что вышли они под названием «Записки русского барина, или Картина современного состояния дворянства и крестьянства в русских провинциях» в переводе Зрнеста Шаррьера[1115]. Французские критики и публицисты наперебой советовали своим читателям ознакомиться с этой книгой, представляя её как важный информативный материал, освещающий внутреннее состояние таинственной северной империи, направившей «грозные орды в атаку на старый мир»[1116]. Например, критик Ф. Морнан писал в «L’lllustration»: «Большое удовольствие и пользу получит читатель при ознакомлении с „Записками" русского охотника или барина, по-видимому, очень искренними и точными. В этих талантливых рассказах, лишённых всякого отпечатка ремесленности и претензии на эффект, можно найти сведения исключительной ценности, особенно в современных условиях, о загадочной жизни русских рабов»[1117].

Такое название книги и её весьма вольный перевод возмутили писателя, о чём он не преминул написать главному редактору газеты «£е Journal de St. Petersbourg» 7(19) августа 1854 года. В этом письме Иван Сергеевич сообщал: «Мне недавно попался в руки французский перевод одного из моих сочинений, напечатанного года два назад в Москве. Этот перевод, неизвестно почему-то названный „Записками русского барина" — „Memoires d’un seigneur Russe", подал повод к нескольким статьям, помещённым в разных иностранных журналах. Вы легко поймёте, м.г., что мне не идёт вступать в прения с моими критиками, слишком, впрочем, ко мне благосклонными, но я чувствую потребность протестовать против заключений, которые многие из них сочли возможным извлечь из моей книги. Я протестую против этих заключений и против всех выводов, которые можно из них сделать, протестую как писатель, как честный человек и как русский; смею думать, что те из моих соотечественников, которые меня читали, отдали справедливость моим намерениям, а я и не добивался никогда другой награды. Что касается до перевода г. Е. Шарриера, по которому судили обо мне, то вряд ли найдётся много примеров подобной литературной мистификации. Не говорю уже о бессмыслицах и ошибках, которыми он изобилует, — но, право, нельзя себе представить все изменения, вставки, прибавления, которые встречаются в нём на каждом шагу. Сам себя не узнаёшь»[1118].

Уже после Крымской войны, в 1858 году, вышел новый перевод «Записок охотника» на французский язык, выполненный Ипполитом Делаво под наблюдением самого Тургенева, который почти год работал вместе с переводчиком[1119]. В предисловие переводчика к этому изданию было включено, вероятно, по желанию Тургенева, уточняющее письмо, в котором отмечалось: «Перепечатка эта объясняется тем, что перевод Делаво, принципиально отличавшийся от перевода Шаррьера и притом авторизованный, должен был аннулировать в глазах французских читателей и критики перевод 1854 года»[1120].

В 1854 году вышло пятое издание работы А. де Кюстина. В предисловии к этому последнему прижизненному изданию, датированному 15 июня того же года, маркиз подчёркивал: да, он не пророк, но Россия такова, какой он её увидел. При этом, как утверждал автор, даже в момент первой публикации его книги «Россия представала перед Европой в ореоле лжи», и «лишь нынешней войне оказалось под силу разрушить эти чары». Кюстину, по его собственному признанию, «удалось разглядеть лицо государя, который носит самую непроницаемую маску в мире, ибо правит народом, для которого лицемерие — вторая натура»[1121]. И если в самом тексте Кюстин воздержался от негативного изображения императора Николая I, то в предисловии к этому изданию написал так: «Император Николай прежде всего — уроженец своей страны, страна же эта не может вести честную политику, ибо судьба постоянно увлекает её на путь завоеваний, свершаемых на благо деспотизма, подобных которому нет в мире, ибо он весьма искусно притворяется цивилизованным. Только люди бесконечно доверчивые или бесконечно недобросовестные могли искать в этой стране лекарство от опасностей, грозящих Европе». Поэтому, чтобы просветить простой народ, отмечает Кюстин, он решил выпустить дешёвое «издание для народа».

Для католика Кюстина война с Россией носит религиозный характер: «Полтора десятка лет назад я предсказывал неминуемый поединок католической церкви с русской православной церковью; борьба — борьба вооружённая, борьба страшная — уже началась; чем-то она закончится?»[1122] Как видим, речь идёт о причинах исходного неприятия России, причём куда более глубоких, нежели наличие или отсутствие представительной формы правления. В результате, как отмечает О. Файджес, «к моменту начала войны её истоки, лежавшие в споре о Святых местах, были забыты, и на первый план вышла общеевропейская война против России»[1123].

Боец идеологического фронта Луи-Антуан Леузон Ле Дюк

Взгляд европейцев на Россию всегда был политически ангажированным и зависел от политической конъюнктуры. В моменты относительной стабильности он мог быть весьма спокойным и даже доброжелательным, в моменты осложнения международной ситуации, как правило, актуализировались традиционные концепты восприятия России через категории «русской угрозы», «русской экспансии» и «русского варварства».

Таких политически ангажированных авторов, для которых русофобия и нагнетание воображаемых страхов перед воображаемой Россией были лишь механизмом политической игры, способом укрепления своей популярности или личного успеха, было немало, и в годы Крымской войны подобное преображение было весьма распространённым явлением.

Типичным примером создания ситуативного образа России является творчество исследователя северных стран, учёного, переводчика Луи-Антуана Леузон Ле Дюка (1815–1889)[1124]. Каких только работ о России ни написал этот автор: это и рассказы о путешествиях, и образцовые русофобские агитки на злобу дня, и литературно-критические эссе, и даже романы!

Как мы уже знаем, восприятие иностранцами России зависело от двух факторов: как европейцы сами себя ощущали и каковы были их ожидания от России. На примере произведений Леузон Ле Дюка эти метаморфозы восприятия прослеживаются весьма отчётливо. Он — как флюгер, и его описания России зависят от текущего политического момента, поэтому, говоря советским, точнее, антисоветским языком, он «колеблется вместе с линией партии». Россия на страницах его произведений, на первый взгляд, очень разная, причём даже в работах, написанных в одно и то же время, более того, даже в пространстве одного и того же текста. Однако при более внимательном прочтении видно, что его отношение к России неизменно, просто несколько варьируется степень неприятия.

Что ещё характерно, Леузон Ле Дюк претендует на то, что знает Россию очень неплохо, при этом знает её изнутри. Если верить автору, он побывал в нашей стране четыре раза (в 1840,1842,1846–1847 и 1850–1851 годах).

В 1840 году двадцатипятилетний Леузон Ле Дюк впервые отправился в Петербург «ради удовольствия», как он сам пишет в книге «Современная Россия»: «Я хотел своими собственными глазами увидеть Россию, о которой рассказывают прямо противоположные вещи»[1125]. Спустя два года он вернулся в нашу страну, став воспитателем детей в доме графа Владимира Алексеевича Мусина-Пушкина, сына первооткрывателя «Слова о полку Иго-реве», жившего тогда в Хельсинки[1126]. По его словам, он был очень счастлив в этой семье и в этом обществе; увлёкся финским эпосом «Калевала» и решил перевести его на французский, для чего стал изучать финский и шведские языки. Не зная русского языка, он весьма вольно перевёл на французский «Героя нашего времени» М.Ю. Лермонтова.

В 1846 году он вновь прибыл в Россию. Дело в том, что французское правительство поручило ему важную миссию: привезти из России камень для саркофага Наполеона Бонапарта. Эта экспедиция длилась три года, и о ней Леузон Ле Дюк рассказывает в книге «Очерки по истории России и Северной Европы»[1127], опубликованной в 1853 году. В 1873 году эта история вышла в свет отдельной небольшой брошюрой под названием «Саркофаг Наполеона в Соборе Инвалидов»[1128]. В 1886 году этот же очерк был помещён в книге «Воспоминания и впечатления от путешествий по странам Северной Европы: Швеции, Финляндии, Дании и России» (второе издание вышло спустя десять лет)[1129]. В этой книге нет никакой политики, и в своём рассказе о путешествии за камнем Леузон Ле Дюк ничего плохого о России не написал, а в разные издания этой работы никаких изменений не вносил. Он весьма нейтрально описывает Россию, конечно, жалуясь на непроходимые дороги и бюрократию, в то же время не забывая поблагодарить за помощь, оказанную ему императором Николаем, который, по выражению Леузон Ле Дюка, «сердечно ненавидел» короля Луи-Филиппа, но при этом с большим уважением относился к Наполеону Бонапарту. Книга — просто рассказ об экспедиции и впечатлениях от Карелии и её жителей.

Итак, рассказ об экспедиции за порфиром был написан в 1853 году, накануне Крымской войны. Как только началась война, Леузон Ле Дюк оказался одним из тех, кто возглавил пропагандистскую антирусскую кампанию. В 1853–1854 годах он опубликовал работы «Современная Россия», «Русский вопрос» и «Россия и европейская цивилизация». Две последние книги — это откровенно русофобские работы, жёсткая пропагандистская публицистика, созданная на потребу дня, можно сказать, добротные пособия по классической русофобии.

При этом, как подчёркивает Леузон Ле Дюк в предисловии к работе «Россия и европейская цивилизация», датированном 1 июня 1854 года, на написание книги его подвигло только стремление рассказать правду о России и написать книгу так, как ему диктует его совесть[1130]. Ничего личного, просто Россия — враг, с ней идёт война. Для учёной публики или просто образованного читателя предназначаются научные исследования или заметки о путешествии, но для широких слоёв населения, обработанных антирусской пропагандой, создаётся агитационный опус с одиозным образом врага.

Себя автор представляет серьёзным знатоком России, сообщая, что трижды выполнял в нашей стране правительственные миссии и встречался с официальными лицами, оказывавшими ему всяческое содействие[1131]. Однако Леузон Ле Дюк подчёркивает, что вся эта помощь — лишь желание пустить пыль в глаза, и в этом искусстве русские весьма преуспели, более того, они умеют «позитивно маскировать» свою страну, то есть представлять её в выгодном свете[1132]. Как видим, он развивает уже сформировавшийся стереотип о том, что Россия — «царство фасадов» и всё в ней видимость, что объясняется стремлением скрыть реальную ситуацию. «Что такое империя русских? Имя ей — ложь»[1133], — восклицает путешественник.

По его словам, чтобы иностранец не узнал ничего лишнего и увидел лишь то, что дозволено увидеть, к нему, конечно, из самых благих побуждений, приставят фельдъегеря, который будет сопровождать его на всём пути и уж точно покажет то, что следует показать. Правда, сообщает Леузон Ле Дюк, есть возможность избавиться от опеки фельдъегеря: его надо поить водкой на каждой почтовой станции, ведь какой же русский не любит выпить![1134]

Как известно, рыба гниёт с головы, и обман в России начинается на самом высоком уровне, а главным устроителем «царства фасадов» является сам император. Леузон Ле Дюк рассказывает, как в 1846 или 1847 году в Петербург из Берлина прибыла группа прусских офицеров, чтобы изучить опыт организации эскадронов гвардейской кавалерии. Император принял гостей в высшей степени любезно и сказал по-немецки сопровождавшему его офицеру: «Видишь этих господ? Их отправил сюда мой прусский брат с целью изучить наши эскадроны. Покажи им всё, как братьям!» А потом обратился к нему уже по-русски: «Ты им всё покажешь так, как должен показать!» И офицер, по словам Леузон Ле Дюка, всё прекрасно понял[1135].

Книга построена как хорошо продуманное пропагандистское пособие, учебник по классической русофобии, где в каждой главе, а их много, описывается политическая, социальная и религиозно-нравственная картина жизни российского общества. Причём как в настоящем учебнике здесь присутствует развёрнутый план, благодаря которому содержание становится предельно понятным. Так, первая глава называется «Самодержавие». Из перечня вопросов, освещаемых здесь, читатель узнаёт, что самодержавие — это антиевропейский институт, амальгама всех тираний, не имеющая аналогов в мире, и уже одного института самодержавия достаточно, чтобы создать пропасть между Россией и цивилизованной Европой[1136]. При Иване Грозном самодержавие оформляется в окончательном виде: «Нет больше спокойствия, нет безопасности, есть только смерть для всех»[1137].

Пётр Великий, по словам Леузон Ле Дюка, напрасно попытался превратить самодержавие в инструмент цивилизации: «Самодержавная власть может побрить мужиков и одеть их в европейские одежды, но не может вызвать процветание ума и расцвет разума». При Екатерине II власть стала ещё более развращённой и «самодержавие попало в публичный дом», а при Петре III и Павле I — в дом сумасшедший. Александр I — «галантный и мистический, он ошибался и мечтал, и так прошла его жизнь». Что касается императора Николая, то он вобрал в себе черты всех своих предшественников, но превзошёл их в хитрости. Столь же жестокий и беспощадный, как Иван IV и Пётр I, но более хладнокровный, сам уже головы топором не рубит, но жизнь человеческую абсолютно не ценит. Что ещё важно, Николай I придал самодержавию милитаризованный характер: «Невозможно сегодня представить самодержца иначе как в военном мундире и с саблей в руке.

Вот идеал!»[1138] Поэтому в то время, как все другие державы мечтают о мире, Россия только и делает, что жаждет войны и готовится к ней[1139].

Россия — «это варварское по своей сути государство, с невероятным постоянством играющее в цивилизацию». И далее начинается сеанс разоблачения: «Религия? Её там нет: под роскошным покровом православия, в которое она драпируется, скрывается скептицизм, часто доходящий до атеизма, или, по крайней мере, до сухого безразличия. Патриотизм? Тут совсем не понимают этого чувства. Просвещение? Оно дало цветы, но они бесплодны. Общество говорит на всех языках, но то великое, прекрасное и возвышенное, что на этих языках было создано, русские игнорируют»[1140]. Россия может быть по отношению к европейской цивилизации только «либо пародией, либо угрозой. <…> Россия — это трехголовое чудище, отталкивающее от себя Европу, и имя трём головам: крепостное право, православие и самодержавие»[1141].

В примечания книги автор включил, не сопровождая текст никакими комментариями, фальшивое «Завещание Петра Великого»[1142], которое, видимо, читатель должен воспринимать как неопровержимый документальный источник.

Особой критике Леузон Ле Дюк подвергает православную церковь. Наиболее отчётливо это проявилось в работе «Русский вопрос», написанной летом 1853 года, то есть буквально накануне Крымской войны. Работа состоит из трёх частей: «Князь Меншиков», «Греко-русская церковь» и «Россия перед Европой»[1143]. Нападки на церковь понятны, особенно с учётом того, что поводом к Крымской войне стал конфликт из-за покровительства Святым местам. Но здесь ситуация гораздо серьёзнее, поскольку мы имеем дело с истоками русофобии как таковой, а она своими корнями уходит в раскол церквей и принятие Русью христианства по восточному образцу. Правда, Леузон Ле Дюк полагает, что Русь приняла христианство в католической версии, ведь официально раскол церквей произошёл только в 1054 году. Поэтому православная церковь для него — «это католическая церковь, доведённая до состояния окаменения»[1144]. Эти слова принадлежат французскому католическому проповеднику Ж.-Б.А. Лакордеру, и Леузон Ле Дюк с ними полностью согласен.

Как утверждает автор, православная церковь — это «мёртвый институт»: «Если католическая церковь способствовала развитию цивилизации, протестантская — развитию мысли, то православная церковь всё вокруг себя атрофирует»[1145]. И дальше читатель видит потрясающий по своей «проницательности» пассаж: «Куда идёт этот мужик, куда идёт этот торговец, куда идёт этот служащий, которые, проходя мимо церкви, крестятся и машинально шепчут три или четыре слова молитвы? Один идёт в свою контору обкрадывать императора, другой — за свой прилавок обкрадывать своих клиентов, третий — в кабак, напиться. Не существует никакой связи между обрядами православной церкви и добродетелью. Это — гимнастика, только и всего»[1146].

Но вот если мы посмотрим книгу «Современная Россия», то увидим, что это совсем иная работа. Перед нами настоящий справочник с описанием различных аспектов жизни страны и русского общества, хотя в качестве заключения снова появляется подложное «Завещание Петра Великого». Однако в целом это уже не пропагандистская работа, а спокойное повествование, рассказ о том, как путешественник впервые оказался в России в 1840 году[1147].

Да, это взгляд европейца, к тому же, это взгляд француза, убеждённого в превосходстве своей культуры и цивилизации и снисходительно оценивающего «диких варваров». Но этот взгляд вовсе не злобный и не ожесточённый. Более того, Леузон Ле Дюк делает вывод: если Россия избавится от «варварского» института крепостничества, то она сможет стать одной из «великих европейских наций»[1148]. Создаётся ощущение, что Леузон Ле Дюк писал свои работы для разной публики, или у него были разные заказчики. В любом случае очевидно, что русофобия для него — лишь весьма удобный политический механизм.

Метаморфозы Рауля Бурдье: война как фактор превращения путешественника в пропагандиста

Ещё одним примером подобных конъюнктурных перемен может служить творчество французского писателя и переводчика Рауля Бурдье (1818–1855). Несмотря на то что Бурдье много писал о путешествиях, был переводчиком английских приключенческих романов, в том числе Майна Рида, информации о нём самом удалось найти весьма мало. Он был женат на дочери своего издателя и скоропостижно скончался в возрасте 37 лет, в тот же год, что и его родители, возможно, от холеры, вспышка которой наблюдалась тогда в Европе.

В 1854 году Бурдье опубликовал работу о Сибири, куда он якобы совершил путешествие в 1851 году вместе с русским предпринимателем, торговцем пушниной и бивнем мамонта Иваном Третьяковым. Примечателен тот факт, что эта работа была опубликована в одном томе с книгой французского филолога и журналиста Шарля де Сен-Жюльена «Живописное путешествие по России», первое издание которой увидело свет в 1853 году[1149]. Однако книгу Сен-Жюльена с позитивным взглядом на Россию исследователи порой трактовали как заказную работу, написанную на деньги русского правительства[1150].

Но вернёмся к путешествию Рауля Бурдье в Сибирь. Вероятно, что это путешествие — вымысел, так называемый философский вояж, пересказ того, что ранее прочитал Бурдье. Но в данном случае важно другое. Перед нами — повествование о сложном, но увлекательном путешествии в Сибирь и на Камчатку, в котором автор совершенно не касается политики, даже когда рассказывает о покорении русскими Сибири. И это очень показательно, ведь зачастую для европейцев Сибирь и Россия — это понятия синонимичные, а Сибирь — это квинтэссенция ада, место небытия. Вспомним маркиза де Кюстина, для которого Сибирь начиналась от Вислы.

Работа Рауля Бурдье о Сибири напоминает приключенческий роман с подробным описанием быта, нравов, обычаев народов Сибири, её природы, растительного и животного мира. Причём даже холод тут не инфернальный, как это часто бывает, когда пишут о России, а вполне переносимый.

Но вот началась Крымская война, и французам оказалось не до рассказов о Сибири. Зато Крым стал для них очень интересен[1151]. Рауль Бурдье не мог остаться в стороне и принял участие в создании большой коллективной работы, посвящённой Восточной войне. Он написал часть, посвящённую Крыму, его истории, населению, культуре, природе и климату и, главное, тому, что с ним стало после присоединения к России[1152]. И эта работа совершенно отличается по своему тону от рассказа о путешествии в Сибирь. Перед нами настоящий пропагандистский памфлет, который больше напоминает пасквиль, написанный в жёстком антирусском ключе, хотя Бурдье заверяет читателя, что его книга совершенно вне политики, это лишь рассказ о Крыме, созданный на основе описаний путешественников, историков и географов, которым французы до той поры слабо интересовались и который плохо знали.

В предисловии, датированном 28 октября 1854 года, автор чётко даёт понять читателю, что ему необходимо усвоить по прочтении этой книги. А усвоить он должен следующее: Крымское ханство до его «вероломной и одиозной оккупации» Россией было просто райским местом. Однако пришли русские, эти новые варвары и вандалы, и всё разрушили[1153]. И в таком плачевном состоянии Крым находится и спустя полвека после завоевания.

Русские в Крыму сознательно уничтожали всё: античные памятники, мечети, водопровод и городские фонтаны; они не уважали традиции и обычаи татарского населения. Их политика привела к опустению и стагнации почти всех городов Крымского полуострова: Керчи, Феодосии, Инкермана, которые к середине XIX столетия представляют собой, говоря его словами, «ещё дымящиеся руины». Однако Бурдье вынужден признать: что кое-что русские в Крыму всё-таки создали. Прежде всего, это Севастополь, построенный Екатериной II «для реализации её не просто имперских замашек, но для исполнения заветной мечты всех русских правителей — подчинить себе весь мир» и создать «всемирную империю»[1154].

Автор весьма впечатлён Севастополем, однако вывод делает в духе маркиза де Кюстина: Россия — это «царство фасадов», и всё в ней лишь видимость. Русские корабли пожирают черви, а укрепления не защищают порт со стороны суши и в целом негодные. Корабли построены из плохих материалов, а флот как таковой — просто «обман зрения», все деньги поглотила коррупция, матросы неумелые, а офицеры — неопытные[1155]. Севастополь, по его словам, очевидным образом демонстрирует характер так называемого русского величия: «монументальная и внушительная внешность, скрывающая реальную слабость»[1156] .

В пятой части этой работы о Крымской войне опубликован очерк, посвящённый императору Николаю I[1157]. Предисловие к нему написано Раулем Бурдье 30 марта 1855 года. Как опытный пропагандист, Бурдье снова наставляет читателя. Если раньше он писал о червях, пожирающих корабли, теперь пишет о червях, поедающих труп российского императора: «Странный поворот человеческой судьбы! Самый могущественный деспот, перед которым трепетали миллионы рабов, дрожа в слепом ужасе, теперь всего лишь неподвижный труп, призванный стать пищей для могильных червей»[1158]. И теперь этот деспот, «этот бывший властелин России, подавлявший столько свобод, чинивший такие репрессии, так угнетавший народы Польши, Кавказа и Крыма, предстанет перед высшим судом»[1159]. Что характерно, сам очерк о Николае, написанный другим автором — это весьма уравновешенное повествование. А главное, у очерка весьма оптимистичное окончание: основная цель нового императора Александра II — потушить огонь войны, разожжённый амбициями его предшественника[1160]. Война подходит к концу, императора Николая нет в живых, — отсюда и метаморфозы в восприятии.

Итак, работы Рауля Бурдье позволяют ещё раз убедиться в том, что формирование европейцами образа России было политически ангажированным и зависело как от внутриполитической ситуации в конкретной стране, так и от международной обстановки. Авторы работ о России зачастую были своеобразными политическими флюгерами, отражавшими настроения общества и выполнявшими определённый общественный заказ. Поэтому если на карикатурах времён Крымской войны изображаются полчища ужасных медведей, то после катастрофического поражения во Франко-прусской войне и последовавшего за этим русско-французского сближения медведь останется, но уже в образе защитника слабой и хрупкой Марианны от хищного немецкого орла[1161].

Историк-пропагандист Жюль Мишле: «Россия — это холера»

Французские историки романтического направления, создавая историю европейской цивилизации, исключали из неё Россию, формируя тем самым общественное мнение. Историк, конечно, должен заниматься наукой, но порой он превращается в пропагандиста, для которого истина уже не имеет никакого значения. Подобная трансформация произошла в годы Крымской войны с известным историком Жюлем Мишле (1798–1874), которого французы именуют «отцом исторического знания» и «творцом истории Франции». Другой знаменитый историк Ипполит Тэн назвал его не просто историком, но одним из величайших поэтов Франции, а его «Историю Франции» — «лирической эпопеей». Чувство сострадания и жалости, очень рано пробудившееся в Мишле, сохранилось в нём навсегда. Он всегда страдал вместе с жертвой и ненавидел гонителя. Его отзывчивость к чужим страданиям была столь велика, что он не мог оставаться беспристрастным свидетелем современных ему событий. Текущая политика настолько сильно захватывала его, что он переносил на изучаемое прошлое свою гражданскую позицию.

* * *

Как и многие французские политики и общественные деятели, Мишле всегда симпатизировал полякам, а романтики особенно героизировали и романтизировали Польшу и её борьбу с Россией. Соответственно, любовь к судьбе несчастной Польши имела обратной стороной ненависть к её «угнетательнице» России, что наглядно проявилось в публицистических статьях Мишле, которые он начал писать в 1851 году, а три года спустя опубликовал в сборнике «Демократические легенды Севера». Эти статьи были написаны под влиянием работы А. И. Герцена «О развитии революционных идей в России», в 1851 году изданной на французском языке. Это сочинение Мишле назвал «героической книгой великого русского патриота»[1162]. Правда, самому Герцену такая интерпретация его идей пришлась явно не по душе, более того, глубоко возмутила. Сразу после знакомства с первыми статьями Мишле 22 сентября 1851 года он опубликовал в Ницце брошюру под названием «Русский народ и социализм (Письмо к Ж. Мишле)»[1163].

Герцен писал: «Мы, оставившие Россию только для того, чтобы свободное русское слово раздалось, наконец, в Европе, — мы тут налицо и считаем долгом подать свой голос, когда человек, вооружённый огромным и заслуженным авторитетом, утверждает, что „Россия не существует, что русские не люди, что они лишены нравственного смысла"»[1164].

Какой же образ России создал историк Мишле? Выступил ли он как исследователь или перед нами пропагандист, политически ангажированный автор, создававший крайне неприглядный образ нашей страны, точнее, образ Врага в условиях начавшейся Крымской войны, в которой Россия и Франция выступили антагонистами?

Мишле не оригинален: как и многие авторы, до него и одновременно с ним писавшие о России, он заново открывает европейцам нашу страну, подчёркивая, что до 1847 года «Россия, настоящая, народная Россия, была известна в Европе ничуть не больше, чем Америка до Христофора Колумба». При этом Мишле отмечает, что он прочёл «все более или менее значительные сочинения о России, опубликованные в Европе», которые его мало чем обогатили. Но почему? Потому что в большинстве своём эти сочинения, внешне серьёзные, внутренне являются легковесными и «описывают платье, но не человека»[1165]. Мишле же попытался создать психологический портрет русских, вложив в эту работу всю мощь своего эмоционального темперамента.

Портрет получился запоминающимся. Мишле буквально пылает ненавистью к русским. Нельзя не согласиться с мнением Ш. Корбе, отметившего, что Мишле ненавидит русских на физиологическом уровне, ненависть вызывает буквально сам факт их физического существования. Мишле входит в состояние экстатического транса от одного упоминания России; это слово для него является синонимом Сатаны. В своей «Истории Франции» он называет Россию «холодным полуголодным гигантом, пасть которого всегда разинута в сторону богатого Запада». Не только русские внушают ему физический страх, но и сама Россия[1166].

В годы войны важно создать крайне неприглядный образ противника. Мишле постарался на славу и, надо полагать, делал это искренне. Он дегуманизирует русских, отказывая им в праве не только быть нацией, но и людьми как таковыми: «Глядя на русских, ясно понимаешь, что это племя пока не развилось до конца. Русские — ещё не вполне люди. Им недостаёт главного свойства человека — нравственного чутья, умения отличать добро от зла…»[1167] Русские для него — это какая-то природная стихия: «Душа русского — стихия более природная, нежели человеческая. Добиться, чтобы она застыла, практически невозможно; она текуча, увёртлива»[1168].

Русские для Мишле — это «переменчивые обитатели океана северной грязи, где природа без устали соединяет и разъединяет, растворяет и разлагает на составные части, русские, кажется, и сами состоят из воды <…> Глаза их, удлинённые, но никогда не раскрывающиеся полностью, — не такие, как у остальных людей. Греки называли русских „людьми с глазами ящериц"[1169]; ещё лучше выразился Мицкевич, сказавший, что у настоящих русских „глаза насекомых" — они блестят, но смотрят не по-человечески»[1170].

Мишле задаётся вопросом: «Что же такое русский народ? Сообщество людей или ещё не организованная природная стихия? Может быть, это песок, летучая пыль?.. Или всё-таки вода?..» Русские — это даже не песок и не вода: «Нет, песок куда надёжнее, чем русский народ, а вода далеко не так обманчива»[1171].

При этом Мишле не отрицает, что у русских есть множество превосходных качеств: «Они кротки и уступчивы, из них выходят верные друзья, нежные родители, они человеколюбивы и милосердны. Беда лишь в том, что они напрочь лишены прямодушия и нравственных принципов. Они лгут без злого умысла, они воруют без злого умысла, лгут и воруют везде и всегда[1172]. Ложь — это главное свойство русских и собственно русской жизни: «В России все, от мала до велика, обманывают и лгут: эта страна — фантасмагория, мираж, империя иллюзий»[1173]. То есть перед нами устойчивый стереотип, что у русских нет нравственной основы, поэтому они, в отличие от европейцев, лишены моральных качеств, отсюда их тотальная ложь. В данном случае Мишле идёт строго по следам маркиза де Кюстина.

Что его отличает от Кюстина, так это тот факт, что в основу русской жизни Мишле ставит «коммуну» или «общину», и тут очевидно влияние Герцена: «Русская жизнь — это коммунизм»[1174]. Но дальше Мишле с Герценом расходится, поскольку община в России, как и всё остальное, представляется ему ложной. А вот с Кюсти-ном Мишле сближает то, что община для него — это тоже смерть: «общинный коммунизм, способствующий рождаемости, несёт в себе также начало совершенно противоположное — влекущее к смерти, к непроизводительности, к праздности. Человек, ни за что не отвечающий и во всём полагающийся на общину, живёт, словно объятый дремотой, предаваясь ребяческой беззаботности…»[1175]

В рамках общины крестьянин влачит абсолютно растительную жизнь: «Вот жизнь совершенно природная, в самом низшем, глубоко материальном смысле слова, которая принижает человека и затягивает его на дно. Мало труда, никакой предусмотрительности, никакой заботы о будущем. Женщина и община — вот две силы, помогающие жить мужчине. Чем плодовитее женщина, тем щедрее община. Физическая любовь и водка, и непрестанное рождение детей, которые тотчас умирают, после чего родители немедленно зачинают следующих, — вот жизнь крепостного крестьянина»[1176].

Мишле сравнивает общины сербов и черногорцев с русской общиной. Если первые для него — пример героической борьбы тех, «кто защищает Европу от варваров и стоит в авангарде борцов за свободу» (Мишле имеет в виду сербов и черногорцев, боровшихся с Османской империей — Н. Т.[1177], то российский общинный коммунизм совсем иной, противоположный: «Как далеко до него другому коммунизму — бессознательному, врождённому, праздному, в котором пребывают, словно в спячке, все те, кто привык жить стаей, в ком ещё не проснулся индивид» [1178]. Русские, по словам Мишле, живут как «моллюски на дне морском; так живут многие дикие племена на далёких островах; поднимемся ступенькой выше, и мы увидим, что точно так же живёт беспечный русский крестьянин. Он спит в лоне общины, как дитя в утробе матери»[1179].

Семья в России — не семья: «Разве жена здесь принадлежит мужу? Нет, прежде всего она принадлежит помещику. Она рожает ребёнка — как знать, от кого?» В России и община — не община: «С первого взгляда может показаться, что перед нами маленькая патриархальная республика, в которой царит свобода. Но присмотритесь внимательнее, и вы поймёте, что перед вами всего-навсего жалкие рабы, которые вольны лишь делить между собой тяготы рабского труда»[1180].

В общине — зародыш смерти и бесплодности. Человек, без всякого чувства ответственности, опирающийся на общину, будто остаётся в детском состоянии. Русские в ужасе от собственности. Те, кто становятся собственниками, быстро возвращаются к общине. Собственник разоряется; общинник не может разориться, потому что у него ничего нет. Свободным крестьянам ещё тяжелее, поэтому никто не стремится к свободе.

Помещик — вроде бы отец крестьянам, но на деле — жестокий царёк, управляющий своей деревней ещё более деспотично, чем император из Петербурга — всей страной. Правительство хуже любого барина и состоит из самых лживых людей, какие только встречаются в империи лжи. Оно именует себя русским, по сути же остаётся немецким. Не знающие российской жизни, чуждые русским нравам и русскому духу, всегда готовые надругаться над кротким и легкомысленным русским народом, извратить его исконные похвальные свойства. Церковь только называется церковью, являясь частью государственной машины. Священник — не кто иной, как чиновник. «Вот церковь, в которой всё от материи и ничего — от духа». Император — «самый лживый из всех лживых русских, верховный лгун, царящий над всеми прочими лгунами»[1181].

Ложь в России — абсолютно во всём: «Ложь — в общине, которую следовало бы назвать мнимой общиной. Ложь — в помещике, священнике и царе. Крещендо обманов, мнимостей, иллюзий!» Ложь — основа внешней политики России и её оружие против Европы[1182].

Итак, Россия — «царство фасадов», иллюзия и обман, и император это прекрасно знает: «Каждый день император убеждается, что его громадная власть — не более чем иллюзия, что его могущество — не что иное, как бессилие; жизнь напоминает ему об этом безжалостно и едва ли не насмешливо <…> Земного бога обманывают, обворовывают, осмеивают и оскорбляют!» Однако, отмечает Мишле, «постоянства нет даже в обмане <…> Так живёт эта непостоянная держава»[1183].

Главный же вывод Мишле таков: «Восхитительно точное определение было дано России, этой разрушительной силе, этому ледяному яду, который она медленно разносила, и который ослабляет жизненные силы, парализует будущие жертвы, лишая их всякой защиты: „Россия — это холера"»[1184]. Тут уместно вспомнить, что «холера» — это ещё и весьма распространённое польское ругательство.

«История Святой Руси» Гюстава Доре: крестовый поход цивилизации против варварства

Не только писатели, поэты и публицисты горячо откликались на вопросы текущей политики, но и художники. Во Франции жанр политической карикатуры был весьма популярен уже в годы Июльской монархии, достаточно вспомнить жёсткие социальные карикатуры Оноре Домье.

В годы Крымской войны во Франции была опубликована книга, весьма необычная по своему жанру — «История Святой Руси», написанная известным живописцем, графиком и иллюстратором Гюставом Доре (1832–1883).

В этой работе, которую можно считать настоящим русофобским бестселлером, происхождение России, её история, политическое устройство получили фантастическую и крайне язвительную интерпретацию. Сам жанр работы, как уже отмечалось, был новаторским — графический роман, иллюстрированная история, где под иллюстрациями представлены краткие тексты. Сочетая карикатурные изображения с едкими комментариями, Доре изображает Россию гротескно и откровенно издевательски. Это подчёркнуто уже в самом названии: «Чрезвычайно образная, увлекательная и причудливая история Святой Руси по старинным источникам и историкам: Нестору, Никону, Сильвестру, Карамзину, Сегюру и др. в 500 рисунках с комментариями». Свою книгу Доре начинает с изображения чёрного квадрата, поясняя, что «в непроглядной тьме затеряно начало истории России», а первый русский появился в результате «порочной связи» белого медведя и моржихи: «Если верить древнейшим источникам, между 2-м и 3-м годами могучий белый медведь Полнор пленился многообещающей улыбкой красотки-моржихи. В результате этой порочной связи на свет появился русский». Правда, сообщает он, «другие летописцы в качестве прародительницы русских упоминают не красотку-моржиху, а заурядную самку пингвина»[1185].

Древние русские занимались постоянными драками, в которых калечили друг друга. В один прекрасный момент они поняли, что должны выбрать себе правителя. «После недолгого выяснения отношений спорящие партии сошлись на том, что для управления народом требуется один, однако целый, мужчина. Но в ходе усиленных поисков обнаружилось, что среди уцелевших никто (даже люди, имевшие при себе все конечности) не жаждет возглавить массы. Таким образом, возникла необходимость пригласить претендента — из соседней Азии»[1186]. Так появился Рюрик, который, заполучив трон, тотчас же направил свои стопы к Константинополю. «Но вскоре ему пришлось возвратиться домой, чтобы умереть от почечной колики. Его престолонаследник Игорь также направил свои стопы к Константинополю, но вскоре вернулся в Новгород, где, подобно Рюрику, поспешил умереть от почечной колики <…> Когда же и унаследовавший трон Изяслав обнаружил у себя симптомы этой семейной болезни, лейб-медик дал ему совет: чтобы победить Турцию, достаточно овладеть Чёрным морем да излечиться от воображаемой хвори»[1187]. Как видим, здесь Доре указывает на якобы заветную цель всех русских государей — Константинополь.

Ивана Грозного Доре даже не желает описывать: «Многие историки (чтобы не сказать: все) посвятили толстые тома эпохе правления этого чудовища. Нам же, любезный читатель, лучше забыть о кровавом демоне, созерцание которого столь ужасно, что способно огрубить чувства»[1188].

Исследуя деятельность Петра I, Доре подчёркивает, что этот правитель стремился всё познать и всему научиться, и «столь разнообразная деятельность привела к тому, что взор его утратил прежнюю выразительность, ибо один глаз стал глядеть на Восток, а другой — на Запад»[1189].

Главная идея Петра — это идея мирового господства: «В ту роковую ночь посетили его невероятные честолюбивые грёзы. Снилось Петру, что, укрывшись за Северным полюсом, сдирает он с глобуса карту Европы и, макая в татарский соус, поедает её с недюжинным аппетитом <…> Но жёсткие Франция и Англия ухитряются так расцарапать ему нёбо, что он немедленно извергает их из себя, чтобы не задохнуться»[1190].

Главным специалистом по российской истории у Гюстава Доре выступает Франсуа Рабле, на которого художник ссылается как при анализе царствования Петра Великого, так и при оценке деятельности императора Николая I. У Николая та же цель, что у Петра: «водрузить русские знамёна во всех столицах варварской, многогрешной Европы. О, этот боевой клич: „1812-й! 1812-й!" В какое лихорадочное возбуждение он меня приводит! Я буквально плачу от гордости и от счастья»[1191].

Однако все усилия России по достижению мирового господства тщетны, и Доре изображает это в виде оплавленной свечи, на которую безуспешно пытаются вскарабкаться русские, поскольку оплывающий свиной жир обрушивается на взбирающихся по шесту смельчаков. Свеча у Доре становится символом напрасных усилий России, которые тают при свете дня, а также символом недоступного для России просвещения, невозможности её участия в делах цивилизованного мира. Подобраться к пламени смогла лишь русская летучая мышь, но в результате несчастное животное осталось без крыльев[1192].

Произвольно излагая историю России, Доре намеренно искажает последовательность правителей, родственные связи и даже имена. Ряд иллюстраций сопровождается насмешливыми стихотворными подписями. Тот факт, что Доре ссылается на Рабле, который, по понятным причинам, ни о Петре, ни о Николае писать никак не мог, весьма показателен. Доре это превращает в шутку, но эта шутка лишний раз подтверждает, что иностранцы зачастую и не пытались узнать русских, они заранее знали, что о них напишут и какими их представят. Поэтому к Рабле можно апеллировать буквально по всем вопросам, ведь свой вывод о России французы уже сделали.

Когда по окончании Крымской войны в Париже начала работу мирная конференция, книга была выкуплена властями в магазинах и уничтожена, поскольку вести переговоры с державой, чей облик выставлен в столь карикатурном виде, было совсем не дипломатичным, тем более что Наполеон III был настроен на сближение с Россией. В Германии полное издание книги Доре вышло в 1937 году небольшим тиражом для библиофилов, но было тут же арестовано — вероятно, из-за интриг внутри фашистской верхушки. Официальный запрет звучал удивительно: данное произведение представляет собой большевистскую пропаганду, поскольку царские времена представлены в чёрном цвете. Только часть тиража дошла до подписчиков, остальная часть, непереплетенная, погибла на складе.

Карл Маркс и «кровавое болото монгольского рабства» как «колыбель Московии»

Парадокс истории: Россия восприняла учение Карла Маркса и Фридриха Энгельса как программу к действию, реализовав их идеи на практике и создав первое в мире государство рабочих и крестьян. Но между тем классики марксизма испытывали непреодолимое отвращение к славянам в целом и к русским в частности. Это было обусловлено не только классовой ненавистью вождей пролетариата к самодержавию, но и шовинистическим отношением к славянам, а также личной неприязнью к деятелям русской политической эмиграции — А. И. Герцену, М.А. Бакунину, П.Н. Ткачёву, то есть к конкурентам в борьбе за лидерство в европейском рабочем и социалистическом движении[1193].

На Карла Маркса большое влияние оказали идеи Дэвида Ур-кварта, с которым он познакомился в Лондоне, где в 1849 году получил политическое убежище. Именно под его влиянием Маркс начал кампанию против России как врага свободы и стал писать памфлеты, направленные против нашей страны и внешней политики Пальмерстона[1194], обвиняя его, как и Уркварт, в том, будто он является тайным агентом царя. Как отмечал М. Малиа, этот экономический материалист настолько увлёкся, что не заметил: «мессианское» стремление России к мировому господству не соответствует представлениям о статичном восточном деспотизме[1195].

В начале 1856 года Маркс задумал работу по истории русско-английских отношений в XVIII веке. По сути, он написал памфлет военного времени, опубликованный в газетах Уркварта «Шеффилдская свободная пресса» и «Свободная пресса». Как отмечал А. И. Герцен, Уркварт, «думавший и открыто говоривший, что от Гизо и Дерби до Эспартеро, Кобдена и Маццини все — русские агенты», был просто кладом «для шайки непризнанных немецких государственных людей, окружавших неузнанного гения первой величины — Маркса»[1196].

В этой работе, которая вышла под названием «Разоблачения дипломатической истории XVIII века», Маркс предстаёт вовсе не оригинальным пропагандистом, он транслирует уже сформировавшиеся стереотипы[1197]. По Марксу, «колыбелью Московии было кровавое болото монгольского рабства, а не суровая слава эпохи норманнов». Современная Россия, по его мнению, есть не что иное, как «преображённая Московия»[1198]. Стремление России овладеть Константинополем является лишь продолжением политики Рюриковичей, перенёсших свою столицу из Новгорода в Киев, чтобы быть поближе к Византии. Византия стала образцом русской религии и цивилизации, а также целью вечных устремлений России: «Если современная Россия жаждет овладеть Константинополем, чтобы установить своё господство над миром, то Рюриковичи, напротив, из-за сопротивления Византии и Цимисхии[1199] были вынуждены окончательно установить своё господство в России»[1200].

Маркс, как и все типичные пропагандисты, пишет о неизменности московских порядков со времён Ивана III. Современная российская дипломатия, по его мнению, восприняла все повадки Ивана III: «Некоторые постоянно употребляемые современной русской дипломатией выражения, такие как великодушие, уязвлённое достоинство властелина, заимствованы из дипломатических инструкций Ивана III»[1201]. Более того, по Марксу, между политикой Ивана III и политикой современной России существует не просто сходство, а тождество[1202]. Политика Ивана Калиты, Ивана III, Петра Великого и современной ему России неизменна: «как бы ни менялись название, местопребывание и характер используемой враждебной силы», суть остаётся той же[1203]. Однако именно Петра I Маркс называет «творцом современной русской политики»: он лишил московитов старого метода захватов чисто местного характера, «стал преследовать более широкие цели и стремиться к неограниченной власти <…> Он превратил Московию в современную Россию тем, что придал её системе всеобщий характер, а не тем лишь, что присоединил к ней несколько провинций» [1204].

При этом «если московитские цари, осуществлявшие свои захваты, главным образом используя татарских ханов, должны были татаризировать Московию, то Пётр Великий, который решил действовать, используя Запад, должен был цивилизовать Россию»[1205]. Война со Швецией, отмечает Маркс, стала главной войной Петра: «Всё, что он создал, зависело от завоевания балтийского побережья». В результате «превращение Московии в Россию осуществилось путём её преобразования из полуазиатской континентальной страны в главенствующую морскую державу на Балтийском море»[1206].

Общий итог размышлений Маркса таков: «Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства <…> даже после своего освобождения Московия продолжала играть свою традиционную роль раба, ставшего господином.

Впоследствии Пётр Великий сочетал политическое искусство монгольского раба с гордыми стремлениями монгольского властелина, которому Чингисхан завещал осуществить свой план завоевания мира»[1207].

Как видим, весь набор классических штампов о России у Маркса присутствует, и в этом отношении его концепция не отличается новизной. Во многом он лишь транслирует идеи Уркварта. Но если Уркварт остался в истории антирусским пропагандистом, то русофобская в своей основе концепция Маркса и Энгельса была взята на вооружение в самой России.

Войны рано или поздно заканчиваются. Подписанием Парижского мирного договора 1856 года завершилась Крымская война, результаты которой были для России не столь тяжёлыми, сколь унизительными. Однако изменился ли взгляд на Россию по её окончании, когда отношения между Россией и Европой начали восстанавливаться?

Глава 9. МИР ПОСЛЕ КРЫМСКОЙ ВОЙНЫ

И НОВЫЕ «РУССКИЕ УГРОЗЫ»

Польское восстание 1863 года и «Мученица Польша» Жюля Мишле

По окончании Крымской войны отношения между Россией и европейскими державами начинают быстро восстанавливаться. Император Наполеон III, взявший курс на примирение и тесное сотрудничество с Россией, видел в ней влиятельного союзника в игре против Австрии, который мог также противостоять чрезмерно усилившейся Великобритании[1208].

Изменению взгляда на Российскую империю способствовали и перемены в её внутренней жизни, а именно Великие реформы императора Александра II. Эта «революция сверху» привела к тому, что Россию начинают воспринимать как европейскую державу, — и разрыв между ней и Западом резко сокращается. В то же время для тех, кто был разочарован в западной цивилизации, архаичное сельское русское общество казалось оазисом первобытной славянской души, духовного начала, быстро исчезающего в индустриальном и городском мире Европы[1209].

Однако Запад никогда не был единым целым, и Европа англофранцузская и австро-германская смотрели на Россию по-разному. Кроме того, если для либеральной Европы Россия становится не более чем предметом исследования, то отношение европейских левых было весьма двусмысленным: социалисты ненавидели российское самодержавие, но в то же время полагали, что в России мог разгореться большой революционный пожар[1210], который её бы и ослабил.

Но ожидаемого сближения между Россией и Европой не состоялось: польский вопрос в очередной раз спровоцировал мощную волну антирусских настроений, и наиболее ярко это проявилось во Франции.

Вторая империя во главе с Наполеоном III унаследовала от прежних режимов устойчивые полонофильские настроения, и император был вынужден считаться с ними в ещё большей степени, чем король Луи-Филипп Орлеанский. В то же время Наполеон III, как и его дядя, был прагматиком, поэтому своей главной задачей считал освобождение Франции от ненавистной Венской системы, а не помощь полякам[1211]. Так европейцы воспринимали польские дела и прежде, Польша была для них лишь разменной монетой в европейской политике и в отношениях с Россией, однако фактор общественного мнения сбрасывать со счетов было нельзя.

В 1860–1861 годах в Царстве Польском развернулось широкое манифестационное движение, в условиях патриотического подъёма возродились надежды шляхты. 8 апреля 1861 года в ходе очередного выступления российские войска открыли в Варшаве огонь по демонстрантам. Похороны пяти погибших превратились в манифестацию и вызвали волну солидарности в Европе. Торжественные молебны в память о погибших прошли в Париже, Лондоне, Брюсселе, Стамбуле, а польская эмиграция усилила свои нападки на Россию[1212].

Французский живописец Тони Робер-Флери (1837–1911) написал на эту тему большую картину. Как писал русский общественный деятель тех лет В. И. Аскоченский в журнале «Домашняя беседа»[1213], художник изобразил этот сюжет «в совершенно искажённом виде и в самом благоприятном для мятежников, представленных страждущими невинностями и беззащитными жертвами мнимого зверства». Вот как Аскоченский описывал это полотно: «Картина изображает Варшаву, объятую пламенем; на улицах толпы народа, молящегося Богу в самых патетических позах, со слезами умиления на глазах, с руками, поднятыми к небу. На первом плане русские солдаты прикалывают штыками молящихся стариков, жён и детей; вдали виден дым пушечных выстрелов; и среди молящейся толпы падают раненые и валяются убитые юноши и девицы. Словом, картина представляет беззащитный город, взятый приступом дикими ордами Аттилы или Чингисхана, жители которого обречены поголовно на смерть»[1214].

Как подчёркивал русский публицист, картина была выставлена в Париже в одном из лучших магазинов, на самом бойком месте и привлекала «огромные массы парижан, которые плачут об участи Польши, проклинают Россию и, конечно, от души верят в ужасное варварство русских»[1215].

Польская эмиграция не могла остаться равнодушной к работе Робера-Флери. Один из поляков написал стихи в честь художника, которые тут же были переведены на французский язык и опубликованы. На обложке были перечислены все территории, о присоединении которых мечтали поляки: Русь Белая, Русь Червонная, Русь Чёрная, Волынь, Подолия, Смоленск, Жмудь, Украина, а также помещена подпись: «Тони Роберу-Флери от эмиграции польской за патриотическую картину — Варшава 8 апреля 1861 года».

Эти стихи раздавались парижанам бесплатно или продавались по очень невысокой цене, и таким образом, как отмечал Аскочен-ский, антирусская пропаганда распространялась весьма быстро[1216].

Спустя два года, 22 января 1863 года, в Варшаве вспыхнуло восстание. Европа снова живо откликнулась на события в Царстве Польском. Уже знакомый читателю Жюль Мишле написал сборник статей под названием «Мученица Польша»[1217]. В этих текстах он чуть смягчает прежний взгляд, называя главной чертой русской души страдание, а главным признаком русского человека — «разбитое сердце»[1218].

Однако по отношению к России как таковой его позиция не меняется. Если Польше Мишле предсказывает великое будущее, то будущее России, по его словам, — это смерть: «Жестокий Пётр Великий создал империю, убив нацию»[1219]. Россия — это не только смерть, это ещё и бесконечный террор, а император Николай I, отмечает Мишле, возомнил себя Иваном Грозным. Более того, по мнению историка, Россия постоянно «живёт в 1793 году». Мишле имеет в виду якобинский террор в годы Французской революции. «Россия может убить за один взгляд. Несчастье тому, кто видит!» — и снова возвращается к своему диагнозу, поставленному России: «Россия — это холера». Но теперь у него появляется ещё один образ: Россия — это людоед, желающий поглотить всю Европу[1220].

При этом, подчёркивает Мишле, с каждым новым правителем ничего не меняется, система остаётся той же, как и просчитанная жестокость народа: «Слепой, дикий, необузданный, он грабит, убивает, сжигает. Таким он был во время бесчинств в Варшаве, таким он был в марте 1863 года. Если там и был какой-нибудь благородный офицер, в целом это ничего не меняет». Но дальше историк, точнее, пропагандист Мишле ставит вопрос о военной силе России и делает вывод о том, что Россия — это колосс на глиняных ногах: «Никакой серьёзной армии или администрации не существует», — подчёркивает он и приводит в качестве примера неслаженность действий русской администрации в годы Крымской войны[1221].

Набирающий силу панславизм он также оценивает скептично, подчёркивая, что «из России, из её византийско-монгольского Кремля, хотели сделать святую святых славянского мира», а саму идею панславизма он именует смешной: «Какая смешная идея, подчинить высшие племена этой великой расы (поляков, сербов, богемцев и т. д.), эти поэтические страны, овеянные в Европе такой славой, финно-татарскому племени, у которого славянская кровь (под монголами и немцами) отчаянно разбавлена!»[1222]По словам Мишле, все славянские народы, с которыми соприкасается Россия, становятся бесплодными и униженными. Он предостерегает, что то же самое произойдёт с восточными народами, если Россия обратит свой взор на них. Все его симпатии целиком на стороне Польши: «Польша — это сердце Севера». Более того, Польша для Мишле — это сама Франция[1223].

В этом же сборнике был опубликован цикл статей под названием «Мученики России». Для Мишле «мученики» — это не все русские, а только русские оппозиционеры, противники власти, Герцен и Бакунин. В целом же Россия — это апофеоз смерти: «Политическая жизнь? Уничтожена. Литературная жизнь? Уничтожена»[1224].

* * *

Прошло десять лет после восстания в Польше. Для Франции ситуация кардинально изменилась: Франко-прусская (или, как её сейчас именуют, Франко-германская) война 1870–1871 годов окончилась поражением и национальным унижением; уже мощная Германская империя вновь запугивает Францию, и обессиленная Третья республика ищет помощи у самодержавной Российской империи. Романтик Жюль Мишле, будучи рациональным французом, перестроился. В своей «Истории XIX века», опубликованной в 1872–1875 годах, описывая Наполеоновские войны и Русскую кампанию Наполеона, он уже не позволяет себе пропагандистских выпадов о том, что русские — это вообще не люди, а моллюски на дне морском, и о том, что Россия — это холера и ложь. Теперь Россия предстаёт великой державой, достойной победить Наполеона, и именно Наполеон Бонапарт описывается как величайший лжец[1225]. И даже крестьянская община — это уже не смерть, как писал Мишле в «Демократических легендах Севера». Крестьяне вовсе не ведут растительную жизнь, они желают освобождения, но только с землёй; они следуют своим традициям, чтут своих святых. И для Наполеона «оказалось делом крайне трудным вести французскую армию в стране не фанатичного ханжества, как Испания, но сильно подчинённой местному культу»[1226].

Таковы метаморфозы французской души. Изменилась политическая конъюнктура, ухудшилось международное положение Франции — и страстный романтик и пропагандист Жюль Мишле, буквально всей душой ненавидевший Россию и русских, превратился в уравновешенного, рационального и вполне объективного историка, «забывшего» о своих текстах 1850-1860-х годов. В России книги Жюля Мишле активно издавались, начиная с XIX столетия, а в 2022 году впервые на русском языке в шести томах было опубликовано полное комментированное издание его «Истории Французской революции».

Опасные русские связи Виктора Гюго

На восстание в Польше откликнулся и Виктор Гюго. После государственного переворота Луи-Наполеона Бонапарта 2 декабря 1851 года Гюго отправился в изгнание на английский остров Джерси[1227]. Когда колония французских «изгнанников» была выселена английским губернатором острова, Гюго обосновался на острове Гернси. Там, остро переживая свою судьбу, он создаёт вокруг себя ореол страдальца и мученика. Чувствуя себя пророком, он был готов пророчествовать и благословлять всех, кто обращался к нему за помощью.

Когда по окончании Крымской войны до Гюго доходят «голоса из России», ставшей на путь реформ, он ищет повод выразить своё одобрение «молодой России», протянуть ей руку помощи, как он протягивал её итальянцам, испанцам, грекам. Посредником между ним и Россией становится А. И. Герцен, начало переписки с которым относится к середине 1850-х годов. Русскими знакомыми «пророка в изгнании» были эмигранты, группировавшиеся вокруг «Полярной Звезды» и «Колокола», и под их влиянием формировался взгляд Гюго на Россию. Герцен пригласил его к сотрудничеству в «Полярной Звезде» (аналогичные приглашения получили Дж. Мадзини, Л. Блан, П.-Ж. Прудон, Ж. Мишле), и писатель с живостью согласился[1228].

15 февраля 1863 года в разгар польского восстания Герцен напечатал в «Колоколе» воззвание к русскому войску с призывами прекратить братоубийственную бойню и не сражаться с поляками. Автором этого документа был Гюго. Вот его текст: «Солдаты, будьте людьми. Слава эта представляется вам теперь, воспользуйтесь ею. Если вы продолжите эту дикую войну; если вы, офицеры, имеющие благородное сердце, но подчинённые произволу, который может лишить вас звания и сослать в Сибирь; если вы, солдаты, крепостные вчера, рабы сегодня, невольно оторванные от ваших матерей, невест, семейств, вы, телесно наказываемые, дурно содержимые, осуждённые на долгие годы военной службы, которая в России хуже каторги других стран, — если вы, сами жертвы, пойдёте против жертв, если вы в тот торжественный час, когда скорбящая Польша восстаёт, когда ещё есть время выбора между Петербургом и Варшавой, между самовластием и свободой; если при этом роковом столкновении вы не исполните единого долга, лежащего на вас, долга братства, если вы пойдёте с царём против поляков, если вы станете за их и за вашего палача; если вы в вашем рабстве научились только тому, чтоб поддерживать притеснителя; если вы, имеющие оружие в руках, отдаёте его на службу чудовищному деспотизму, давящему русских так же, как поляков; если вы, вместо того чтоб обернуться против палачей, подавите числом и превосходством средств героическое народонаселение, выведенное из терпения, заявляющее своё святое право на отечество; если в XIX столетии вы зарежете Польшу, если вы сделаете это, — знайте, люди войска русского, что вы падёте ниже вооружённых ватаг Южной Америки и возбудите отвращение всего образованного мира. Преступления силы остаются преступлениями, и общественное отвращение — уголовное наказание их. Воины русские, вдохновитесь поляками, не сражайтесь с ними. Перед вами в Польше не неприятель — а пример. Готвиль-Хаус, февраля 1863. Виктор Гюго»[1229].

Перед нами устойчивый набор стереотипов о Сибири, рабстве, крепостничестве, самовластии, деспотизме. В то же время воззвание Гюго вряд ли можно отнести к образцам политической пропаганды. Оно ориентировано больше на офицерскую элиту, а не на солдат. Гюго, к этому времени восторженный поклонник Наполеона Бонапарта, опубликовавший в 1862 году «Отверженных»[1230] с главами, посвящёнными Ватерлоо, явно не дотягивает до наполеоновского пропагандистского мастерства.

Как отмечал сам писатель в письме редактору брюссельской газеты «Le Bulletin de Dimanche» Лакруа от 10 февраля 1863 года, «некто из русской армии просил меня написать воззвание по польскому вопросу. Это странно, но глубоко характеризует положение дела. Я выполнил просьбу и посылаю вам воззвание. Передайте его в указанные газеты <…> Пропагандируйте его, сколько возможно»[1231].

Одновременно с «Колоколом» воззвание появилось во французской печати, в частности в газете «La Presse». Относительно «некто из русской армии» существует версия, что это был сам Герцен.

Виктор Гюго и в последующие годы поддерживал связи с русскими революционерами и всячески им содействовал. Например, к началу 1880-х годов относятся несколько его выступлений в защиту русских революционеров, одно из которых было связано с делом Льва Гартмана. 19 ноября 1879 года была совершена попытка покушения на императора Александра II: террористы заминировали железнодорожное полотно, однако вместо поезда, в котором из Крыма возвращалась царская семья, был взорван состав, в котором ехала свита. Гартману, одному из организаторов теракта, удалось сбежать в Париж, один из центров русской политической эмиграции. Когда об этом стало известно в российском посольстве, князь Н. А. Орлов потребовал ареста террориста и его выдачи российским властям. Гартман был арестован, однако против его экстрадиции в Россию русские эмигранты развернули активную кампанию. К ней подключился и Виктор Гюго. В радикальных изданиях было опубликовано его обращение «К французскому правительству», датированное 27 февраля 1880 года и тут же перепечатанное во многих газетах Европы и Америки. В нём говорилось: «Вы — правительство лояльное. Вы не можете выдать этого человека, между вами и им — закон, а над законом существует право. Деспотизм и нигилизм — это два чудовищных вида одного и того же действия, действия политического. Законы о выдаче останавливаются перед политическими деяниями. Всеми народами закон этот блюдётся. И Франция его соблюдёт. Вы не выдадите этого человека. Виктор Гюго»[1232].

Действительно, под давлением общественного мнения французское правительство приняло решение в пользу Гартмана. Он был освобождён 7 марта и тотчас же отправлен властями Франции в Дьепп, откуда уехал в Лондон. Вскоре в радикальных парижских органах появилось открытое письмо русских эмигрантов-революционеров под заголовком «Врагам выдачи», посвящённое всем французам, поддержавшим и защищавшим Гартмана, в том числе и Гюго. Последний опубликовал в газетах письмо к президенту Французской Республики Жюлю Греви с поздравлениями по поводу принятого французским правительством решения[1233].

Спустя год русские эмигранты обратились к Гюго за содействием в деле Геси Гельфман, арестованной через два дня после смертельного покушения на императора Александра II 1 марта 1881 года. Она была приговорена к смертной казни через повешение, однако исполнение приговора замедлилось по причине её беременности. Неизвестно, дошла ли просьба до Гюго, но сам факт обращения к нему показателен[1234].

В 1882 года Виктор Гюго возвысил свой голос в связи с «процессом двадцати». Речь шла о процессе над народовольцами, из которых десять человек были приговорены к смерти. В марте этого года Гюго напечатал в газетах открытое письмо-протест: «Происходят деяния, странные по новизне своей! Деспотизм и нигилизм продолжают свою войну, разнузданную войну зла против зла, поединок тьмы. По временам взрыв раздирает эту тьму; на момент наступает свет, день среди ночи. Это ужасно! Цивилизация должна вмешаться! Сейчас перед нами беспредельная тьма; среди этого мрака десять человеческих существ, из них две женщины (две женщины!) обречены смерти, и десять других должен поглотить русский склеп — Сибирь. Зачем? Зачем эта травля? <…> Я прошу милосердия для народа у императора! Я прошу у бога милосердия для императора»[1235].

Гюго выступает одновременно против деспотизма и нигилизма. И то и другое — зло. Он вновь возвращается к теме борьбы за отмену смертной казни, которую он поднял ещё в 1829 году. Что характерно, русскими революционерами это воззвание было воспринято как «лживое произведение», свидетельствующее «о всё прогрессирующем падении гения писателя»[1236].

Об этом письме стало известно в России. Император Александр III, возможно, не без влияния воззвания Гюго согласился помиловать пять человек. Когда это известие по телеграфу было передано писателю, находившемуся на банкете, он встал и произнёс тост: «Пью за царя, который помиловал пять осуждённых на смерть и который помилует и остальных пятерых»[1237].

Виктор Гюго, великий поэт и писатель-романтик, защитник всех слабых и угнетённых, симпатизировал и российским «борцам с режимом», революционным демократам. Однако, истинный гуманист, солидаризироваться с террористами он не желал, считая деспотизм и нигилизм силами тьмы, ведущими войну зла против зла.

Расовые концепции русофобии: польский историк-любитель Франтишек Духинский

При объяснении феномена инаковости русских на Западе традиционно использовались две аргументации. В соответствии с первой, исторической, неполноценность русских связывалась со спецификой исторического развития, прежде всего с наследием Орды. Согласно второму подходу, генетическому, или расовому, речь идёт о якобы особой генетической ущербности русских. Русских представляют не просто отсталым народом, а органически неполноценным, неспособным воспринимать «западные ценности». В 1890 году Редьярд Киплинг в рассказе «Бывший» писал: «Поймите меня правильно: всякий русский — милейший человек, покуда не напьётся. Как азиат он очарователен. И лишь когда настаивает, чтоб к русским относились не как к самому западному из восточных народов, а, напротив, как к самому восточному из западных, превращается в этническое недоразумение[1238], с которым, право, нелегко иметь дело»[1239].

Россия, по отношению к которой ещё в эпоху открытия Московской Руси начал формироваться концепт ученичества и взгляд через колониальную оптику, идеально вписывалась в эту схему[1240]. Несмотря на то, что Российская империя являлась великой державой и была равноправной участницей международных отношений, в годы их обострения к ней применялся всё тот же концепт варварства, но уже окрашенный в тона расового превосходства.

Поэтому русофобию можно рассматривать как разновидность расизма, когда русские объявляются людьми низшего порядка или вовсе нелюдьми. Г. Меттан, отмечая сходство между русофобией и расизмом, подчёркивает: её цель — «во что бы то ни стало принизить „другого", чтобы сподручней над ним властвовать»[1241]. Исследователь проводит аналогии между русофобией и антисемитизмом и отмечает, что они не являются временными явлениями, связанными с определёнными историческими событиями. Как и антисемитизм, русофобия коренится прежде всего в сознании, причём независимо от того, как ведёт себя объект неприязни. Как и антисемитизм, русофобия стремится возвести в принцип отдельные негативные свойства предмета ненависти — варварство, деспотизм, территориальную экспансию. И тогда ненависть к нации становится оправданной[1242].

В этих условиях антирусские заявления и идеи, в том числе основанные на расовых теориях, оказались весьма востребованными, а сам термин «раса» вошёл в научный оборот ещё в 1830-е годы.

Одной из самых спорных тем расологической науки XIX столетия был вопрос о расовом характере финно-угорских народов. Наибольшее распространение получила «туранская теория», утверждающая их переходный (или смешанный) характер между монголоидами и европеоидами. «Туранцами» тогда стали именовать все кочевые племена, а в туранскую расу объединять тюрок, монголов и финно-угров[1243]. В соответствии с этой теорией русские были объявлены не славянами, а потомками смешения крови финно-угров, монголов, тюркских народов и славян, то есть «грязнокровками», что по расистским понятиям оценивается гораздо хуже, чем принадлежность к низшим расам (в расовых теориях национал-социалистов главным злом считалось именно смешение рас). Согласно получившей большую популярность теории неравенства рас Артура де Гобино (в 1853 году вышла его книга «Опыт о неравенстве человеческих рас»), представители туранской расы воспринимались как интеллектуально более слабые и неспособные к прогрессу народы. По его мнению, славяне имеют арийское происхождение, однако они «вступили в разрушительное соседство с финнами», в результате чего получили «большую порцию жёлтой крови» и сильно опустились в расовой иерархии[1244].

Эти умозаключения стали основой для заявлений о том, что русских нельзя считать людьми. Похожий мотив активно использовался уже в наполеоновской пропаганде, имевшей целью расчеловечивание «казака», то есть русского как такового. Лишение русских, или московитов, человеческого статуса — естественное продолжение логики противопоставления Запада и России как во всём друг другу чуждых. Сюда же можно отнести образ медведя: русские — не люди, они просто животные.

Особенно активно такой подход в XIX столетии разрабатывался польскими авторами. В польской культуре этого времени Россия традиционно называлась Ziemia nieludzka, «земля нелюдей», «бесчеловечная земля», и часто так именуется по сей день[1245]. Сначала такие идеи развивал известный польский историк и общественный деятель Иоахим Лелевель, а в форме завершённой расовой теории они получили развитие в трудах Франтишека Хенрика Духинского (1816–1893)[1246]. С 1834 года он проживал в Киеве, где какое-то время учился в университете и работал частным учителем в польских семьях. В 1846 году эмигрировал в Париж, в ходе революций 1848–1849 годов находился в польском отряде Владислава Замойского в Италии, в годы Крымской войны отправился на театр военных действий, где работал в интендантстве при английском экспедиционном корпусе, а в свободное время излагал свои идеи англичанам, французам и туркам в надежде вынести на повестку дня польский вопрос. В Стамбуле опубликовал ряд работ, а после войны обосновался в Париже, где занялся литературной и преподавательской деятельностью. Несмотря на то, что Духинский был ученым-любителем, в Париже он сделал блестящую научную карьеру: стал профессором истории в Высшей польской школе, был избран вице-президентом Парижского этнографического общества и стал членом Французского географического общества[1247].

Именно в 1858–1861 годы, которые были отмечены очередным обострением польского вопроса, в Париже выходит главный труд Духинского — «Основы истории Польши и других славянских стран и Москвы» в трёх частях[1248].

Духинский был просто одержим ненавистью к России, видевшейся ему извечным агрессором, нападавшим на польские земли и потому виновным в трагической судьбе его родины. Для обоснования идеи о том, что эти земли именно польские и по праву должны принадлежать Польше, он создал особую расовую теорию и своеобразную историческую концепцию. Духинский исходил из привычного для польской культуры представления, что вся Русь входила в состав Польши, а Московия к Руси исторически никакого отношения не имела. В состав Руси он включал не только Западную Русь, но также Литву и бывшие земли Великого Новгорода[1249].

Духинский утверждал, что великорусы, или «москали», не относятся к славянскому и даже к арийскому племени, а составляют подвид туранского племени наравне с монголами и только присваивают себе имя русских, которое, по справедливости, принадлежит только малорусам и белорусам, близким к полякам по своему происхождению[1250]. При этом он был убеждён, что эти идеи являются вовсе не гипотезой, а результатами настоящего научного исследования, которые никогда не могут быть опровергнуты, «как никогда земля Польши не перестанет относиться к европейской системе, а земля Москвы к азиатской системе…» Те же, по его словам, кто утверждает, будто прогресс человечества опровергнет эти положения, «грешат перед законом божьим, ибо <…> даже святость поляков и святость москалей будет разной…»[1251]

«Москали» — не только не славяне, но и не христиане «в духе славян и других индоевропейских христиан. До сего дня они пребывают номадами <…> Да, вечно они пребудут туранцами и никогда не сделаются индоевропейцами. Московиты, крестьяне и дворяне, нравственно гораздо ближе к крестьянину и дворянину китайскому, чем к крестьянину и дворянину белорусскому и малорусскому»[1252]. Более того, утверждает Духинский, ссылаясь на польского историка Рульера, московиты — не только туранцы и нехристи, они потомки «десяти израелитских колен», смешавшихся с московитами. Духинский писал: «При Иване III привязанность к иудаизму проявилась с таким могуществом, что этот государь был обязан терпеть в Москве даже митрополита, который был евреем <…> Первейшие государственные люди были из московских жидов, и в его-то именно царствование был поставлен вопрос самим правительством — не должны ли московиты признать иудаизм государственной религией»[1253].

Противостояние Московии и Польши Духинский воспринимал как конфликт христианства с «поганскими» народами Востока. Московское царство, по его утверждению, не являлось наследником Киевской Руси. Россия правит Малороссией вследствие её завоевания Петром Великим, которое произошло в 1709 году в результате Полтавской битвы[1254]. А потом уже императрица Екатерина II «постановила указом, что московиты суть русские и европейцы <…> Этот указ всеми своими словами доказывает лучше, чем всякое другое соображение, что она говорит кочевому народу, которому хочет привить вкус к земледелию. Но это напрасно…»[1255]

В «научных» трудах Духинского много весьма любопытных деталей, не имеющих, конечно, отношения к науке, но всерьёз воспринимавшихся читателями. Так, например, границу между Европой и Московией Духинский проводил в том числе по такому критерию, как употребление пива: «Географические границы, где употребляют пиво в Европе, кончаются восточными границами Польши и Малороссии. Московиты не знают более пива; с Московии начинается кумыс, который сопровождает путешественника до Тихого океана. Московиты, впрочем, ныне делают свой квас не из молока кобылиц, а из солода»[1256].

Карл Маркс с большим интересом отнёсся к концепции Духинского и высказался в её поддержку: «Он утверждает, что настоящие московиты, то есть жители бывшего Великого княжества Московского, большей частью монголы или финны и т. д., как и расположенные дальше к востоку части России и её юго-восточной части <…> Я бы хотел, чтобы Духинский оказался прав и чтобы по крайней мере этот взгляд стал господствовать среди славян»[1257].

В духе французских пропагандистов, в частности, аббата Прадта, Духинский мечтал видеть Европу единой федерацией во главе с Францией для того, чтобы воевать с туранской Московией. Он призывал: «На Днепр! На Днепр! В Киев! О, народы Европы! Там ваше согласие, ведь именно там малороссы ведут борьбу против Москвы, защищая свою европейскую цивилизацию». Как справедливо отмечает О.Б. Неменский, приводящий эту цитату, «так, древняя идея об избранничестве польского народа переводилась со старого религиозного языка на понятия современной и всё более модной тогда расовой теории»[1258].

Не имеющие научной основы тексты Духинского были направлены на обоснование необходимости создания буфера между «арийской» Европой и «туранской» Москвой. На роль буфера предназначалась независимая Польша, включающая украинские и белорусские земли, Литву, Прибалтику, Смоленск и Великий Новгород[1259].

Когда 22 января 1863 года в Варшаве вспыхнуло восстание, Франция снова живо откликнулась на эти события, а Духинский был на пике своей популярности. В феврале 1864 года в Париже он прочёл публичную лекцию, которая привлекла внимание трёх тысяч слушателей, среди которых были ведущие французские политики и сам император Наполеон III.

Русский журнал «Отечественные записки», рассуждая о феномене популярности идей Духинского и его самого во Франции, отмечал, что он просто дурачил французскую публику «неисповедимой абракадаброй», абсолютно ненаучными идеями, однако в эти ничем не подкреплённые утверждения французские интеллектуалы, профессора, академики, сенаторы с готовностью верили. Как отмечалось в журнале, «пусть это будет правда, тем хуже для Духинского, что он позволил себе перед такой высокой аудиторией блистать сведениями, почерпнутыми почти единственно и исключительно из своего собственного невежественного измышления…»[1260]

Французские подражатели Духинского: Элиас Реньо, Анри Мартен, Казимир Делямар

Не выдерживавшие научной критики тексты Духинского были с энтузиазмом восприняты не только польской эмиграцией, мечтавшей о восстановлении «Великой Польши от моря до моря», но и французскими учёными, политиками и даже крупными предпринимателями, такими как, например, Э. Реньо, А. Мартен, К. Делямар.

Историк и чиновник Элиас Реньо (1801–1868) после революции 1848 года был директором канцелярии министерства внутренних дел, потом занимал тот же пост в министерстве финансов. Написал ряд работ по новой истории Европы. Но нас интересуют его труды о Польше и текущей политике. В 1862 году была опубликована его работа «Польская Одиссея», посвящённая польской эмиграции, а спустя год вышла книга «Европейский вопрос»[1261].

В работе «Европейский вопрос» будущее Европы Реньо рассматривает в связи с польской проблемой. Как и Духинский, он выступает с идеей федерализации Европы и определяет её границы. Создание единой Европы имеет чёткую цель: вытеснить Россию за пределы Европы и лишить её земель, которые, по его мнению, принадлежат ей незаконно. В обращении к читателю, датированном 1 августа 1863 года, границы Европы он определяет следующим образом. Географическая граница проходит по Днепру. В этнографическом плане славянские народы, занимающие эти территории, являются частью индоевропейской семьи, однако «московиты не являются славянами и принадлежат к азиатскому миру как по своему происхождению, так и по частным характерным чертам своей цивилизации». Наконец, он апеллирует к истории, подчёркивая, что федерация — это французская национальная традиция, и отмечает, что ещё король Генрих IV, «когда он готовил проект европейской федерации, фиксировал её границы по бассейну Днепра, однозначно исключая московитов из Европы и относя их к Азии»[1262]. По мысли историка, европейцы должны взять за основу проект Генриха IV, но направить его уже не против империи Габсбургов, а против России: «Речь идёт просто об изменении объекта»[1263].

В предисловии своей книги он приводит следующие слова князя Ш.-М. Талейрана, относящиеся к эпохе Венского конгресса: «Самым европейским вопросом является польский вопрос». И тут же цитирует выдержку из составленной в то же время «Записки» российского дипломата корсиканского происхождения Шарля-Андре Поццо ди Борго императору Александру I: «Разрушение Польши как нации наполняет почти всю современную историю России». В этих двух высказываниях, по словам Реньо, заключаются «два подхода к решению польской проблемы, представленные двумя выдающимися людьми эпохи». Суть подходов он определяет так: «Безопасность Европы требует независимости Польши; существование Российской империи требует угнетения Польши. Другими словами, Польша в руках московитов — это расчленение Европы; свободная Польша — это уничтожение дипломатической России, России Петра I, Екатерины и Николая» [1264]. Реньо приводит цитату Поццо ди Борго, но совершенно вырывает её из контекста. Речь идёт о «Записке» Поццо ди Борго, предназначенной для императора Александра I. Александр, как известно, был активным сторонником предоставления Польше широкой автономии и конституции, и именно Поццо ди Борго император поручил составить проект конституции. Однако дипломат подготовил документ, в котором выразил несогласие со взглядами императора, подчёркивая, что предоставление Польше широкой автономии и конституции в будущем чревато для России серьёзными проблемами, поскольку поляки не оценят этих благодеяний, а, напротив, затаят на Россию злобу[1265]. Как видим, ни о каком уничтожении Польши речи не велось, тем более что император Александр Павлович, вопреки предостережениям Поццо ди Борго, предоставил Царству Польскому автономию и конституцию. Но Реньо всё равно сохраняет за Россией популярный в Европе образ душительницы Польши.

Современные границы Европы Реньо определяет таким образом: независимость Польши с границами до Днепра и её включение в европейскую федерацию; освобождение Финляндии, балтийских провинций и Бессарабии от власти России; новое международное европейское право, основанное на федеративном принципе. Для достижения этой цели, подчёркивает Реньо, Европа пойдёт на любые жертвы[1266].

Цель его понятна: отдалить Россию от Европы, лишить её территорий, обосновывая это тем, что русские — не славяне и не европейцы, а земли присвоили себе незаконно, силой отобрав их у европейских народов. Реньо так и пишет: «Необходимо, чтобы Московия вернулась к своим национальным традициям, в соответствии с которыми её миссия заключается в организации полуславянских народов Центральной Азии вместо того, чтобы идти на Запад <…> В этом возвращении к традиции нужно начинать с уничтожения самого наименования „Россия", которое цари Санкт-Петербурга незаконно себе присвоили»[1267]. Ставку он делает исключительно на силовое разрешение вопроса: «Всякая дипломатия в этом случае неэффективна, поскольку дипломатия — это искусство сделок, иначе говоря, искусство двусмысленное. Здесь двусмысленность невозможна. Надо ли пожертвовать Европой? Надо ли пожертвовать русской империей? Вот в чём вопрос»[1268].

По мнению Реньо, если политики и дипломаты однозначного ответа на этот вопрос дать не могли, то народ, напротив, выражал своё мнение без колебаний: «На всём Западе народный глас осуждает русскую империю»[1269]. Конечно, такое заявление Реньо можно было бы счесть преувеличением, если бы история не подтверждала того факта, что европейское общественное мнение к тому времени было в большинстве своём антирусским, если не русофобским. При этом, подчёркивает Реньо, народные чаяния получают поддержку в научных кругах: учёные тоже говорят о противоестественной связи между Московией и Польшей, а также о необходимости разрыва этой связи[1270]. По его словам, никогда ещё в ходе своей истории Европа не демонстрировала такого единства духа. Вывод его таков: «Необходимо, чтобы слова не расходились с делом»[1271].

В основном тексте своей работы он подробно развивает идеи Духинского о том, что вплоть до XVIII века московитов якобы не признавали ни славянами, ни европейцами, и только указом Екатерины II они стали европейцами. Европейцы, в частности Мирабо и Наполеон, не согласились с этим указом. Реньо приводит «научные доказательства» невозможности фузии, то есть слияния Польши и Московии, поскольку Московия и московиты формируют Восточную Европу, туранскую. В качестве «научных доказательств» он приводит также геологические факторы, особенно связанные с «сельскохозяйственной геологией»; конфигурацию почвы; гидрографические данные[1272]. И далее историк «доказывает», что индоевропейские и туранские народы коренным образом отличаются друг от друга, обосновывая единство московитов с туранскими народами по ряду признаков: положение женщин в обществе, внешний вид, одежда и т. д.[1273]

В заключении своего труда Реньо отмечает, что не только Польша должна освободиться от московитского ига, но и территории Подолии, Волыни и Украины, которые тоже не чужды Европе. Он вспоминает Анну Ярославну, королеву Франции, подчёркивая, что «жители этих земель были воспитаны в той же германо-латинской школе», что и европейцы[1274]. Говоря о Малороссии, он делает вывод, что эта земля «не является чуждой нашей цивилизации, а её жители тянутся к нам». Он даже сообщает, что во время Крымской войны московиты, зная об этом, избегали оставлять военнопленных в Малороссии, отправляя их в Курск: «Вид французской униформы вызывал у малороссов воспоминания об их былых свободах, уничтоженных московитами»[1275]. Само слово «свобода», продолжает он, является географическим индикатором: «В политическом смысле слово „свобода" не существует в языке московитов, и это объяснимо: это слово не несёт никакой смысловой нагрузки»[1276]. Как и другие его соотечественники, Реньо обращается к французским интеллектуалам, публицистам и профессорам истории, призывая их не верить фальсификациям санкт-петербургского кабинета. Более того, по его мнению, именно учёные должны восстановить «историческую правду» о Московии. Для этого им следует воспользоваться «новыми научными открытиями» (имеются в виду теории о туранском происхождении московитов) и донести эти идеи до широких масс. Сначала в интеллектуальном пространстве должна быть создана «федерация индоевропейских народов», а уже после на этой основе необходимо сформировать политическое объединение[1277]. Реньо ссылается на статью историка Анри Мартена от 1849 года, о которой речь впереди, и уже известную читателю работу Жюля Мишле «Мученица Польша», называя этих историков авторитетными исследователями, которые развивали аналогичные идеи.

Главный «научный» вывод Э. Реньо таков: «Политика обязана следовать за научными открытиями: Российская империя вновь должна стать Московским царством, и только тогда московиты станут тем, кем они должны быть, кем они являются: туранцами и неславянами»[1278].

Поэтому дело Польши для него — это дело Европы и дело цивилизации: «Никогда ещё миссия историков и публицистов не была столь важной и столь решающей»[1279]. Завершается же книга в высшей степени «научным» утверждением, что «московиты являются китайцами»[1280].

* * *

Анри Мартен (1810–1883) был видным публицистом и историком. Известный советский исследователь М.А. Алпатов в своей работе о французской историографии XIX века называет его одним из последних представителей «старого поколения» французской романтической школы XIX столетия[1281]. Под руководством Анри Мартена вышла «История Франции» в девятнадцати томах. Помимо прочего, он был влиятельным политиком, сенатором, отличавшимся крайне неприязненным отношением к России.

Мартен являлся большим поклонником идей Духинского, а 4 февраля 1864 года адресовал ему восторженную записку, которую можно считать программной: «Любезный государь мой, я мыслю вполне согласно с вами касательно существенных вопросов, о которых вы мне говорили. Весьма необходимо сильно настаивать, в преподавании всеобщей истории, на первобытном единстве великой арийской расы, неправильно называемой индоевропейской — единстве, доказанном всеми открытиями филологии и этнографии. Весьма необходимо указывать, что это единство уцелело, в сущности, несмотря на разнообразие национальностей, между народами арийского происхождения, которые составляют европейское общество и долженствуют составить со временем европейскую федерацию <…> Настоящая Европа никоим образом не простирается до Уральских гор; она останавливается в бассейне Днепра. Московиты (отбросим это название русских, составляющее только двусмыслицу и не означающее ни нации, ни расы) — московиты, будучи туранцами по расе и духу, не принадлежат к европейскому обществу; они его только мутят и расчленяют; они никогда не будут гармоническим элементом: они должны сноситься с ним извне; их законная роль в Азии, и там она может иметь своё величие; до тех пор, пока их не обяжут решиться на это и пока не разорвут навсегда Завещание этого Петра Великого, столь пагубное для человечества, в Европе не будет ни мира, ни безопасности, ни порядка. Весь ваш, Анри Мартен»[1282].

В журнале «Отечественные записки», где было опубликовано письмо Мартена, иронично отмечалось: «Нет такой туранской земли, в которой он мог бы закопать позор свой…»[1283]

Однако Анри Мартен вовсе не думал о том, что он «позорится». Более того, он продолжил развивать мысли Духинского и в 1866 году опубликовал одну из своих главных работ «Россия и Европа», основанную, по его словам, на источниках, достойных доверия, а на деле являющуюся лишь пересказом основных идей Духинского[1284].

Время появления работы весьма показательно. В Европе происходит перегруппировка сил, Пруссия вступает в решающую стадию борьбы за объединение Германии, через четыре года произойдёт война с Францией, только что закончилось поражением очередное польское восстание. Анри Мартен буквально в предисловии к читателю расставляет все точки над i и заявляет: европейским государствам надо не враждовать между собой, не воевать, а объединиться против общего и главного врага. И этим врагом является Россия, точнее, Московия, незаконно присвоившая себе не принадлежавшие ей земли. Как видим, он последовательно развивает мысли, сформулированные Ф. Духинским и повторённые Э. Реньо. Мартен пишет: «Никакие изменения в делах не смогут изменить ни нашего убеждения в необходимости создания европейской федерации, ни нашего убеждения в необходимости радикальной оппозиции и неизбежной борьбы между Россией и Европой. Всякая война между европейцами сегодня является злом…»[1285]

Размышляя над извечным для европейцев вопросом, является ли Россия частью Европы, Мартен во введении даёт чёткий ответ: Россия полностью противоположна Европе. Он оперирует давно сформировавшимися образами и стереотипами. Главная особенность России — деспотизм власти. Именно с опорой на деспотизм была основана Россия, и именно деспотизм является «единственной формой её создания». Если в основании европейского общества лежат идеи личной свободы, семьи и частной собственности и они предшествуют письменным законам, то единство русских, или московитов, «покоится на общности, персонифицированной в лице одного человека, который может произвольно распоряжаться всеми свободами, всеми имуществами и счастьем всех семей и который одним своим словом может уничтожить право собственности в своих новых обширных владениях»[1286].

Европа, по словам Мартена, на протяжении своей истории постоянно самоорганизовывалась: «Сначала в Средние века в форме христианской республики, образовавшейся против мусульманского нашествия. Потом, начиная с Ренессанса, под влиянием великих французских политиков, Генриха IV и Ришельё, стремясь сохранить равновесие сил против притязаний Австрийского дома, трансформировалась в европейскую монархию. С началом Французской революции европейская ассоциация постепенно принимает новую, окончательную форму, и необходимо, чтобы она была реализована, иначе Европа растворится и погибнет»[1287].

Вслед за Духинским Мартен описывает русских как склонный к деспотизму варварский народ неевропейского (туранского) происхождения, несправедливо присвоивший себе историю Руси. Соответственно, русское, или московитское единство — это единство туранское, пытающееся, как и европейская ассоциация, реализоваться во многих формах[1288].

Многочисленными «историческими фактами» он обосновывает тезис о том, что русские и европейцы принадлежат к разным историческим расам — туранской и арийской. Во введении он размышляет о расах и национальностях и подчёркивает, что расы формируют первую стадию человеческой истории, нации же составляют её вторую стадию[1289].

Туранская раса является посреднической ветвью между белой, по преимуществу, расой, то есть ариями, и жёлтой расой китайцев и индокитайцев. Если по своему физическому типу московиты ближе к европейцам, нежели к китайцам, то по своим моральным и социальным тенденциям они гораздо ближе к китайцам[1290].

У арийцев гений изобретательный, индивидуалистичный, религиозный, метафизический. Им свойственно стремление к гражданской и политической свободе, собственность воспринимается как проявление индивидуализма, ценятся сильная личность и дух прогресса[1291]. Представители туранской расы отличаются неспособностью приобщаться к религиозным ценностям и культурным идеалам, поэтому они и не являются ни создателями мировой религии, ни творцами шедевров мирового искусства. Отсутствие духа изобретательности и инициативы, неспособность сформировать нацию, неготовность к свободному правлению, слепое подчинение власти, неразвитое чувство индивидуальности, способность к заимствованиям и подражание только внешним формам, стремление к кочевой и общинной жизни, подвижное тело и статичный дух, отсутствие всякого спонтанного прогресса — таковы отличительные свойства представителей туранской расы[1292].

Тягу московитов к подчинению Мартен объясняет именно их природой, точнее, их недоразвитостью, подчёркивая, что такое чувство возникает у народов, находящихся на очень низкой ступени культурного развития. Этот вопрос ставил ещё Сигизмунд Герберштейн в своих «Записках о Московии» и ответ на него давал в том же духе: рабство — это качество, имманентно присущее русским. По мнению А. Мартена, «фанатичное преклонение московитов перед силой, персонифицированной в лице одного человека, есть не что иное, как извращение древней практики почитания патриархальной власти…»[1293] Тот факт, что в Европе теории патриархального происхождения королевской власти активно развивались ещё в XVII веке в концепциях Р. Филмера, английского короля Якова I Стюарта, историку Мартену, безусловно, прекрасно известен, однако он предпочитает им пренебречь.

Изначально союз туранских племён, продолжает Мартен, был татарским и ассоциировался у европейцев с именами Аттилы, Чингисхана, Тамерлана и османскими султанами, а в эпоху Петра Великого и его преемников приобрёл европейские черты. В результате «московиты стали ещё более опасными, потому что они начали притворяться европейцами»[1294].

Как видим, Мартен активно развивает глубоко укоренившееся к тому времени в сознании европейцев мнение о русских (в его интерпретации — московитов), как о нации подражателей, которые могут копировать у Европы только внешние формы, не вникая в суть вещей и не в силах их постичь.

Если европейская жизнь, отмечает Мартен, «базируется на трёх источниках: христианстве, рыцарстве и современной философии с принципами права, свободы и гуманизма», то Московия, внешне христианская, «так и не впитала в себя вполне подлинный дух христианства, который упорно подменялся суеверием, невежеством и в особенности раболепием клира. Её высшие сословия не знали рыцарского достоинства. Что касается философии, то обыкновенно они просто повторяют уже существующие идеи без всякой веры в их истинность и выражают чувства, не испытывая их…»[1295]

Московия, по словам Мартена, переняла христианство и славянский язык, «однако полностью сохранила обычаи, нравы и идеи, совершенно чуждые славянам, равно как и другим европейцам»[1296]. При этом даже под игом монгольских владык Московия не прекращала мечтать о завоевании славяно-русских земель. В итоге «московские цари не успели ещё отряхнуть с себя пыль монгольских степей, как уже стали мечтать о всемирной монархии»[1297].

Русские у Мартена — это самообраз европейцев в негативе, только ещё и с опорой на теорию расового превосходства: «Мо-сковитский характер совершенно отличается от славянского или европейского. Основные его качества — сплошь отрицательные: отсутствие индивидуальности, разнообразия, изобретательности и порождаемой ею способности к самосовершенствованию, что сочетается с большой лёгкостью подражать другим и с необычайной покорностью»[1298]. Московиты не способны образовать свободные сообщества, они могут создавать только религиозные секты, у них нет традиции совещательных органов и институтов защиты от произвола властей, оппозиция же считается кощунством. Московиты не знакомы с идеей прав человека, они фанатично преклоняются перед грубой силой. Их наиболее выдающиеся качества — это большая хитрость и необычайная мобильность, способность приспосабливаться к переменам[1299]. Если славянин и в целом европеец очень привязан к земле, семье и собственности, то московит, как и вообще татары, азиаты Севера, сохраняет кочевой и общинный образ жизни[1300].

Способы угнетения, применяемые московитами, традиционные: убийство, непрестанное наступление на институт семьи, посягательство на достоинство женщин, изъятие детей у матерей. А одним из средств управления является «хорошо просчитанный террор»[1301].

Как и у другого известного историка, Жюля Мишле, русские у Мартена — не вполне люди. У себя — добрые, но, начав воевать, как татарские народы, проявляют неукротимую тягу к разрушениям; русский «инстинктивно стремится уничтожать всё живое и неживое, оставляя после себя голую пустыню. Он уничтожил бы и саму землю, если бы только мог это сделать»[1302].

При этом, продолжает Мартен, «чрезмерное возбуждение этих инстинктов в низших слоях народа превращает людей в свирепых животных, что совмещается с распространением в верхних слоях ложной просвещённости и цивилизованности Петров Великих и Екатерин Вторых: и мы уже могли лицезреть, какие чудовища появлялись таким образом на свет»[1303].

И опять-таки, как и в случае с Мишле, утверждавшим в «Демократических легендах Севера», что русским недостаёт нравственных начал, Мартен подчёркивает, что «слабость нравственного сознания является отличительным признаком этого народа»[1304].

Как и на Мишле, на Мартена большое влияние оказали статьи А. И. Герцена. Он ссылается на публикацию Герцена в «Колоколе» от 10 августа 1863 года[1305] и отмечает: «Что же мы ещё можем прибавить к проклятию, которое вырвалось из честных уст Герцена против всей этой благородной России, цивилизованной России? — Ничего. Герцен мечтал о чистом народе, который готов снизу самостоятельно освободиться от этого гнилого налёта. Увы! Варварство внизу остаётся лишь слепым инструментом варваров, сидящих наверху»[1306].

Развивая традиционный миф о русском экспансионизме, он подчёркивает, что высшая цель московитского царизма — поглотить все народы и создать единую евразийскую монархию: «Это была общая мечта всех завоевателей, татарских и азиатских, мечта всех бичей Божьих, которые появляются вновь и вновь в новых условиях и в руках которых большой народ должен стать послушным и фанатичным инструментом»[1307]. Неслучайно в своей книге Мартен приводит текст фальшивого «Завещания Петра Великого», выдавая его за чистую монету[1308].

«Россия — это государство, противоположное Европе», — именно такой вывод делает Мартен[1309]. «Московия — это не Европа. Она не имеет ни наших идей, ни нашей морали, ни наших законов. Самодержавная, она верит, что её государь имеет право одним своим словом изменять основы общества. Общинная, она не признаёт права собственности, как и личной свободы человека…»[1310]При этом речь идёт вовсе не о Московской Руси, а о современной ему Российской империи, которая в восприятии европейцев оставалась неизменной и вечной Московией со всеми атрибутами варварства, азиатчины и деспотизма.

Кроме того, Мартен отмечает, что одно дело, если бы московиты практиковали свои принципы у себя дома. Но они их развивают в Европе (имеет в виду Польшу), «они ими заражают европейское население, и в этом заключается их чудовищность и преступность»[1311].

По словам Мартена, только сейчас европейцы увидели «истинное лицо России», когда «под обликом русского обнажился тура-нин и татарин. Маски сорваны. Европа всё увидела»[1312]. Однако историк выражает озабоченность по поводу того, что Европа всё это видит, но ничего не предпринимает! И индикатором такого попустительства, по его мнению, является польский вопрос, который он рассматривает не просто как один из эпизодов русско-европейского вопроса, но как центральную европейскую проблему, от решения которой зависит судьба Европы[1313]. Вслед за Духинским Польшу Мартен воспринимает как барьер между Европой и Россией.

Именно через призму противостояния Польши и России он анализирует будущее Европы, ставя буквально гамлетовский вопрос: быть Европе или не быть?[1314] Мартен обвиняет европейских политиков в том, что они в очередной раз отдали Польшу на растерзание России. Между тем возрождение Польши, по его словам, «означало бы ниспровержение московитского ига и подавление всякой будущей опасности со стороны России для Европы»[1315]. Если европейцы не вполне чётко осознают свою цель, то московиты её знают точно, и в этом заключается их преимущество перед европейцами. Цель эта состоит в установлении «всемирного господства под единой властью»[1316].

Вывод Мартен делает следующий: «Российская империя — это сегодня основной вопрос старого мира. Этому вопросу должны подчиняться все остальные международные проблемы, это загадка сфинкса, но её предстоит не просто разгадать. Её надо разрешить самым решительным образом или погибнуть»[1317].

Конечно, Мартен оставляет русским шанс, подчёркивая, что речь вовсе не идёт о том, что участь этого народа предрешена. Но русские оказались плохими учениками (здесь мы имеем дело с традиционным со времён открытия Московии восприятием России через призму «учитель — ученик»): «Держава эта не могла принести европейским народам ничего, кроме одного только разрушения и катастроф, коих не видел раньше Старый Свет. Коварный ученик Европы сделался сегодня её врагом и главной угрозой»[1318]. Поэтому не стоит даже пытаться переучивать русских: «Однако же в настоящее время нельзя более придумать никакого средства, которое помогло бы мирным путём принудить Московию занять своё законное, определённое природой место. Любые мечты о мирных переговорах суть химеры, о которых даже предосудительно говорить вслух. Культ грубой силы можно устранить только с помощью силы. Борьба между Россией и Европой неизбежна; русский народ может быть изменён только через его поражение в войне и, если Россия не будет побеждена, Европа погибнет. Все битвы между европейцами — это войны гражданские, война с московитами — это война с внешним врагом, война за существование»[1319].

Как видим, Мартен чётко проводит мысль: русские — это не просто Другие, а Чужие, экзистенциальные враги, которых необходимо уничтожить.

Поэтому единственная возможность противостоять московитам заключается в европейском единстве, в создании европейской антирусской федерации: «Цель европейских народов, которую они ещё не вполне чётко осознали, заключается в создании федерации независимых наций против российского экспансионизма»[1320]. Как видим, Мартен развивает идеи аббата Прадта и Ф. Духинского. А победителей в этой схватке, по его словам, рассудит меч[1321].

Итак, псевдотеориями о расовой неполноценности московитов Мартен прикрывает экспансионистские идеи о необходимости изъять у России целый ряд территорий и вытеснить её из Европы. Русский публицист В. И. Аскоченский, анализируя эту книгу, задаётся риторическим вопросом: «Непостижимо, право, как это правитель Франции и его министры, по-видимому, состоящие с нами в дружественных отношениях, допускают подобные выходки!»[1322] Книгу Мартена Аскоченский именует «жесточайшим оскорблением», «но не для России, а для Европы, над невежеством которой так злостно издевается автор, если только невежество может издеваться над подобным же себе невежеством»[1323].

Да, власти весьма спокойно относились к подобного рода «научным трактатам». Более того, как мы видели, аналогичные расовые идеи отнюдь не шокировали либеральную и республиканскую научную общественность. Скорее, общественность была «всеядна» и рациональна в своём выборе инструментов конкуренции с Россией, да и образы нашей страны в эти годы создавались разные.

* * *

Идеи, сходные со взглядами А. Мартена, тогда же развивал ещё один поклонник Ф. Духинского, известный французский политик, издатель, владелец ряда газет («La Patrie», «La Commune», «I’Esprit Public»), крупный банкир Казимир Делямар (1797–1870). В 1852 году его избрали депутатом Законодательного корпуса, он был близок императору Наполеону III, являлся автором ряда работ на экономические темы, не обошёл вниманием и Россию.

В 1869 году Делямар обратился к французскому Сенату с петицией, в которой заявил о «русской угрозе» и порабощении «московитами» 15-миллионного народа — «русинов» или «рутенов» (иначе говоря, современных украинцев)[1324]. В петиции он потребовал от правительства ни много ни мало реформы исторического образования и раздельного изучения истории рутенов, иначе говоря, славян, и московитов, то есть в его интерпретации народа, чьё славянство было более чем сомнительным, поскольку это народ туранского, другими словами, азиатского происхождения. По его мнению, Франция должна изменить систему изучения славянских народов и использовать работы «прекрасных и выдающихся учёных, открывших в исторической науке новое направление». Этими «прекрасными» авторами, по мнению Делямара, являются О. Викенель, А. Мартен, М. Брюлле, Ф. Духинский[1325].

В своей петиции Делямар просил Сенат добиться включения в официальную программу преподавания истории в учреждениях среднего классического образования основных сюжетов по истории не в целом славян, а «народов, говорящих на славянских языках»[1326]. Французы, по его словам, допускают большую по своим последствиям ошибку, рассматривая Российскую империю как единое целое. Напротив, её главным правилом является разно-ликость, и именно это определяет действия правительства: «Когда Россия разговаривает с Европой, она себя именует славянской и европейской, и своего государя называет императором России; когда она обращается к Азии, она себя называет туранской, то есть татарской и азиатской, и её самодержец становится „Белым царём"». Причина такого двуличия, подчёркивает Делямар, заключается в том, что «в империи встречаются одновременно славянские народы со стороны Европы и туранские народы со стороны Азии, а также в том, что в этих противоположных направлениях остаются ещё не завоёванными Россией как славянские, так и туранские народы. Надо, следовательно, каждому из них представиться братом, протягивающим руку дружбы»[1327].

Годом ранее Делямар уже выступил с инициативой о переименовании кафедры славянских языков и литературы в Коллеж де Франс. Император Наполеон III пошёл навстречу, и по его декрету от 1 ноября 1868 года кафедра была переименована в «кафедру языков и литературы славянского происхождения»[1328]. Кроме того, по мнению Делямара, французские университеты и лицеи должны отказаться от панславистского преподавания истории, которое является следствием искусственного объединения под родовым именем «русские» многочисленных народов, составляющих Российскую империю. То есть историю всех этих народов надо преподавать отдельно. Университетское образование не должно смешивать рутенов (или русских) и московитов, так как это два народа, не просто различных, но противоположных по своей цивилизации, традиции и истории, — делает вывод Делямар.

Также он полагает, что ошибочно начинать изучение российской истории с Петра Великого, но мы знаем, что это было общим местом: историю России как государства французские авторы начинали именно с Петра I[1329]. Делямар убеждён, что надо обращаться к древней истории, истории рутенов, которые сначала одни, а потом при поддержке литовцев и поляков «сдерживали бесконечно возобновляемый натиск московитов, двигавшихся в направлении Европы и продолжающих это делать по сей день»[1330]. Между тем, продолжает он, несмотря на то, что имя рутенов не фигурирует в школьной программе, как и имя Литвы, «эти постоянные атаки Московии против славянского населения Днепра и, в их лице, атаки против всех западных народов составляют первостепенный характер истории восточной Европы»[1331].

История России (или Московии, незаконно присвоившей себе это название), по мнению Делямара, — это история страны-завоевательницы: «Существует огромная империя, покрывающая половину Европы и треть Азии, угрожающая одновременно Австрии, Турции, Персии, Индии и Китаю. Российская империя — это империя, без конца расширяющаяся. Она состоит из мозаики народов, большинство из которых содрогаются под её игом. Эта империя стала результатом завоевания одним из этих народов всех остальных. Московиты — народ-завоеватель; что касается завоёванных народов, то их перечень будет бесконечным, ограничимся рутенами, литовцами и поляками, о которых и пойдёт речь в этой петиции»[1332].

Российские власти, подчёркивает Делямар, заинтересованные в том, чтобы московитов считали славянами, проводили настоящую научную кампанию, используя науку как мощное политическое оружие: «Это привело к тому, что европейские учёные разделились; некоторые из них, обманутые искусным набором исторической лжи, склоняются к идее славянства московитов; другие, напротив, полагают, что московиты являются татарами по своему происхождению и нравам, хотя и говорят на одном из славянских языков, которым является русский»[1333].

Между тем, «живя между Московией и, собственно говоря, Польшей, рутены, к которым прежде и относилось наименование „русские", и русины были порабощены в прошлом веке московитами, и народ-завоеватель сам на себя распространил имя порабощённого им народа, прежде всего для того, чтобы присвоить себе мнимые права на владение им»[1334].

Французские лицеисты, по словам Делямара, не знают, что все предшественники Петра Великого были царями и самодержцами московскими и что сам Пётр принял этот титул в 1721 году только после Полтавской битвы, сделавшей его властелином Малороссии, то есть земли, населённой рутенами. В этом отношении Делямар полностью повторяет идеи Духинского. Изменение титула, продолжает Делямар, стало одним из важнейших событий современной истории, поскольку оно «в самом себе заключает план завоевания, который Петербург продолжает осуществлять по сей день»[1335].

Таким образом, Пётр Великий подчинил себе истинно русских людей, а московиты — это народ-завоеватель туранского, азиатского происхождения, присвоивший себе земли, которые прежде принадлежали подлинным славянам, рутенам или русам, и они и есть настоящая Россия.

Поэтому, подчёркивает автор, необходимо понимать, что слова «русские» и «московиты», которые французам представляются синонимами, на самом деле являются для историка совершенно различными. Он считает, что «эта нарочитая путаница позволила московитам поглотить даже саму историю рутенов, словно поздний политический акт способен влиять на историю предыдущих эпох»[1336].

При этом данная полемика, отмечает Делямар, не является сугубо научной: «Политические последствия этого научного спора очень важны, поскольку если московиты не являются славянами, если их цивилизация и обычаи существенно отличаются от обычаев завоёванных ими славян, то по закону они теряют всякое право на свои территории с того момента, как славяне выступят против порабощения»[1337]. Как видим, речь идёт о территориальных вопросах, о том, что Российская империя, наследница Московии, является страной-завоевательницей, занимающей не принадлежавшие ей территории, и если «истинные» славяне выступят против «порабощения», то Россия потеряет права на обладание этими землями.

Итак, не имеющие достоверной научной основы тексты Ф. Ду-хинского в момент своего появления вызвали серьёзный общественный интерес во Франции. Как справедливо отмечает О. Б. Йеменский, «если в России была собственная сильная славистика, то во Франции она ещё только начинала зарождаться, и в такой ситуации полемически яркие тексты Духинского, несомненно, находили свою аудиторию. Тем более это можно сказать о польской эмигрантской среде, так как они отвечали её идеологическим и политическим запросам»[1338].

Более того, эти антинаучные идеи находили поддержку не только у неискушённой публики, падкой на скандальные разоблачительные заявления и уже приученной к одиозному образу России, но и среди интеллектуальной элиты Франции, в кругах профессиональных историков и политиков. Однако они использовали расовые концепции о неславянском происхождении «московитов» с одной главной целью: вытеснить Россию из Европы, доказать незаконность владения Россией польскими, финскими, прибалтийскими и малороссийскими землями. Для них речь шла об ослаблении России и не просто об объединении Европы перед лицом «русской угрозы», а о непосредственной войне с Россией, которую известные историки продолжали именовать Московией, считая, что даже само имя «Россия» было ею присвоено незаконно.

Между тем после Франко-прусской войны на волне начавшегося франко-русского сближения такие откровенно русофобские идеи стали политически неактуальными и даже вредными. Духинский был вынужден перебраться в Швейцарию и в 1872 году стал хранителем польского музея в Рапперсвилле. Анри Мартен, несмотря на то что в 1878 году был избран во Французскую академию, к этим идеям также больше не вернулся. Новое время требовало новые образы России и русских. И всё же расовые идеи не уйдут в прошлое. И уже идеологи германского национал-социализма будут исповедовать идеи о славянах как о недочеловеках, незаконно занимающих земли, которые по праву должны принадлежать представителям высшей арийской расы. И, как и французские историки-расисты XIX века, выход идеологи национал-социализма видели в экспансии и войне. Совершенно не думая о цене, которую придётся заплатить человечеству.

Фридрих Энгельс: революция в России как альтернатива её мировому господству

К концу XIX века восприятие России оставалось двойственным. Но если в середине столетия критический настрой задавали либералы, то к концу века главными противниками России начинают выступать левые силы. Именно в это время вновь оказалась востребована книга Кюстина, а его «прогнозы» начали всё сильнее влиять на общественное мнение.

В 1871 году французский философ Эрнест Ренан (1823–1892) записал свои собственные апокалиптические страхи: «Славяне, подобно дракону Апокалипсиса, чей хвост сметает за собой треть небесных звёзд, когда-нибудь притащат за собой стада Средней Азии, древних подданных Чингисхана и Тамерлана <…> Вообразите, что за груз обрушится на всемирную чашу весов, когда Богемия, Моравия, Хорватия, Сербия, всё славянское население Оттоманской империи сгрудится вокруг огромного московитского сгустка»[1339].

Но если либералы в целом были вполне оптимистичны по отношению к пореформенной России и даже возлагали на неё надежды, то мыслители левого направления таких иллюзий не испытывали. Как отмечает С. Г. Кара-Мурза, представление о России как об азиатской империи, стремящейся покорить Европу, — «примитивный миф, но он был оживлён в конце XIX в. практически без изменений»[1340]. И это наглядно проявилось в публицистике Фридриха Энгельса.

В декабре 1889 — феврале 1890 года по просьбе участников первой русской марксистской группы «Освобождение труда» Энгельс написал статью «Внешняя политика русского царизма». Это были годы непростых российско-германских отношений, канун заключения русско-французского союза, однако позиция Энгельса объясняется, на мой взгляд, не хитросплетениями внешней политики Германской империи, а устойчивым негативным восприятием России.

Русскую дипломатию Энгельс характеризует как «своего рода современный орден иезуитов, достаточно мощный, чтобы преодолеть в случае необходимости даже царские прихоти и коррупцию в своей собственной среде»[1341]. В этом плане Энгельс идёт вслед за Мишле, отмечавшим, что российские «послы, дипломаты, наблюдатели и шпионы разного звания и обоего пола — все они составляют единое сообщество, исповедующее нечто вроде политического иезуитства»[1342].

В целом же в этой статье Энгельс развивает стереотипы и мифы о России, сформировавшиеся столетия назад. Геополитические условия в конце XIX века изменились, изменилась и Европа, и сама Россия, а взгляд на неё — нет. Россия и её внешняя политика представляются статичными и вечными.

Рассуждая о постпетровской эпохе, особый акцент Энгельс делает на стремлении России овладеть Константинополем: «Царь-град в качестве третьей российской столицы, наряду с Москвой и Петербургом, — это означало бы, однако, не только духовное господство над восточно-христианским миром, это было бы также решающим этапом к установлению господства над Европой. Это означало бы безраздельное господство над Чёрным морем, Малой Азией, Балканским полуостровом»[1343].

Такова цель России, подчёркивает Энгельс, и в конце XIX века. Он опасается, что европейские государства, страшась революционных потрясений, однажды сами «охотно швырнут» российскому государю «Константинополь, Босфор, Дарданеллы и всё, что он только потребует, лишь бы он защитил их от революции»[1344].

В панславизме, именуемым Энгельсом «нелепым антиисторическим движением, поставившим себе целью ни много ни мало, как подчинить цивилизованный Запад варварскому Востоку, город — деревне, торговлю, промышленность, духовную культуру — примитивному земледелию славян-крепостных», он также усматривает стремление России подчинить себе всю Европу. В каждом шаге России он обнаруживает «претензию рассматривать всю Европу как достояние славянского племени и, в особенности, единственно энергичной части его — русских <…> той империи, которая за последние 150 лет ни разу не теряла своей территории, но всегда расширяла её с каждой <…> войной»[1345].

Поэтому спасение от господства России Энгельс, как и его предшественники, видит в революции, но уже в самой России: «Таковы те обстоятельства, в силу которых Западная Европа вообще, и западноевропейская рабочая партия в особенности, заинтересованы, весьма глубоко заинтересованы, в победе русской революционной партии и в свержении царского абсолютизма»[1346]. Ведь если в России разразится революция, то у власти не будет «ни времени, ни желания заниматься такими ребяческими затеями, как завоевание Константинополя, Индии и мирового господства»[1347].

Как видим, в своей работе Энгельс развивает классические мифы о «русской угрозе» и стремлении России подчинить себе весь мир, а революция в России представляется ему способом её ослабления и превращения во второстепенную державу. Собственно, об этом писали разные авторы задолго до него, но теперь его идеи были взяты на вооружение в самой России.

Русофобия в США

Соединённые Штаты — государство молодое, не имевшее длительного опыта взаимодействия с Россией и, соответственно, исторически сформировавшихся мифов и стереотипов восприятия нашей страны. Однако изобретать американцам ничего не пришлось, и образ России создавался по тем же самым лекалам, что и в Европе, да и сам набор представлений о России не особенно отличался от европейских[1348]. Как и в Западной Европе, в США параллельно происходило формирование двух образов России, условно говоря, «демонического» и «романтического»[1349].

В годы Войны за независимость (1775–1783) Россия являлась для американцев terra incognita. И всё же её образ складывался из вполне определённых компонентов: Россия — это далёкая экзотическая и в то же время великая европейская держава, это меха и парусина, это деспотизм, угроза и друг. Два последних момента были ситуативными и зависели от страхов и ожиданий[1350].

Война за независимость пришлась на эпоху Просвещения. Характерно, что взгляд просветителей на Россию и Америку был весьма сходным. Для них Россия и США представлялись молодыми государствами. Так, в глазах французских просветителей Америка парадоксальным образом сочетала в себе быстрое развитие и дикость и, как и Россия, казалась неразвитой и неполноценной, хотя сами американцы воспринимали Россию как страну европейскую.

В 1834 году увидела свет книга французского аристократа и либерала Алексиса де Токвиля «О демократии в Америке», в которой автор затронул проблему сопоставления России и США, но, в отличие от просветителей, выводы сделал совсем иные. Говоря о большом потенциале США, а в финале книги — ещё и о большом потенциале России, свободной Америке либерал Токвиль противопоставил Россию как царство единовластия и рабства: «В Америке для достижения целей полагаются на личный интерес и дают полный простор силе и разуму человека. Что касается России, то можно сказать, что там вся сила общества сосредоточена в руках одного человека. В Америке в основе деятельности лежит свобода, в России — рабство. У них разные истоки и разные пути, но очень возможно, что Провидение втайне уготовило каждой из них стать хозяйкой половины мира»[1351]. Только если Америка для Токвиля — царство демократии, то Россия — «восточная деспотия»[1352].

Когда формируется русофобия в США? Несмотря на то, что государство возникло только в конце XVIII века, а мощным политическим игроком стало в конце следующего столетия, после кровопролитной Гражданской войны (1861–1865) и Реконструкции Юга (1865–1877), негативный взгляд на Россию формируется немногим позже, чем в Западной Европе, а именно в середине XIX века[1353].

Одними из первых официальных текстов, содержавших критический взгляд на нашу страну, стали письма американского посланника в России в 1850–1853 годах Нейла Брауна. По словам отечественного исследователя И.И. Куриллы, именно Браун «оказался первым американцем, описавшим нашу страну в таких мрачных тонах»[1354]. Донесения дипломатов играли особую роль в формировании взгляда американцев на Россию[1355]. Между тем, как и в случае с Европой, мнения посланников часто основывались на усвоенных ещё до поездки стереотипах, и только от их личных качеств зависело, могли ли они преодолеть влияние устоявшихся клише[1356].

Что характерно, предшественники Брауна видели в России времён Николая I совсем иное — быстрое развитие транспорта, восприимчивость к технологическим инновациям, высокий уровень науки и университетского образования и относились к России весьма доброжелательно[1357].

Дело в том, что Браун отправился в Россию в разгар антироссий-ских настроений, вызванных подавлением русскими войсками венгерского восстания и триумфальной поездкой по США одного из руководителей восставших венгров Лайоша Кошута. Именно тогда в США начинают публиковаться откровенно антирусские тексты. В 1852 году вышла книга никогда не бывавшего в России Генри У. Дэвиса «Война Ормудза и Аримана в девятнадцатом веке», в которой в оригинальной форме развивалась мысль А. де Токвиля о перспективах развития США и России, но Россия в более заострённой форме представлялась воплощением сил зла, Америка — сил добра[1358].

Как и в Западной Европе, в США Российскую империю воспринимали по принципу бинарных оппозиций. Как и европейцы, американцы фиксировали внимание не на сходствах, а на различиях между их собственной страной и Россией. Если нужно было найти сходство, они обращали внимание на Великобританию и Францию; если же нужно было найти пример общества, противоположного американскому, тогда их взор устремлялся на Россию.

В конце XIX века возможности для непосредственного и опосредованного узнавания России в США значительно расширились, однако, как и в случае с Европой, уровень стереотипизации не снижался, а старые стереотипы накладывались на новые. Как отмечает отечественный американист В.И. Журавлёва, это объясняется активным использованием российской «повестки дня» для обсуждения наиболее острых вопросов национального развития Соединённых Штатов с целью укрепления их веры в преимущества американской модели развития, а также стремлением к переделыванию России, превращавшейся в один из объектов миссии США по реформированию мира. Именно в это время происходит превращение России в значимого Другого для конструирования американской идентичности. Это будет оказывать влияние на «изобретение» ментального образа нашей страны в США на протяжении всего XX столетия[1359].

Однако если вплоть до начала XX века русофобская риторика не оказывала влияния на внешнюю политику США, то с рубежа веков всё меняется. В условиях распространения англо- и японофильских чувств, русофобские настроения стали преобладающими как на общественном, так и на государственном уровне. Именно тогда обретают законченные очертания долгосрочные американские мифы о России и стереотипы её восприятия, сохранившие своё значение вплоть до настоящего времени[1360].

В начале XX века на страницах американских газет и журналов впервые развернулась своеобразная имиджевая война против России, проявившаяся в публикации антирусских карикатур. Важнейшим инструментом этой войны стала дезинформация[1361]. Теперь Россия начинает использоваться в качестве антиобраза, «тёмного двойника» Америки[1362].

С конца XIX века США делают ставку на вытеснение России из всех зон и регионов, в геостратегическом отношении имеющих либо непосредственное, либо важное в долгосрочной перспективе значение для страны, откровенно претендовавшей на мировое господство. Несмотря на то, что речь ещё не шла о противоборстве систем и столкновении мессианских идей, американцы уже не различали, где Россия вела оборонительную политику, а где наступательную, и относили её к числу стран с «испорченной» репутацией[1363].

В начале XX столетия был развенчан «миф об исторической дружбе» между двумя странами. С этого момента интерпретация истории оказания помощи Российской империей правительству Авраама Линкольна в годы Гражданской войны между Севером и Югом зависела от климата российско-американских отношений. Уже с начала XX века история о визите в США в 1863–1864 годах двух русских эскадр к берегам Нью-Йорка и Сан-Франциско превращается в своеобразный индикатор состояния двусторонних отношений[1364].

В XX столетии американская русофобия, по мнению Г. Метта-на, опирается на «динамический синтез либерально-демократической французской, империалистической и немецкой русофобии». При этом, подчёркивает исследователь, в своём неприятии России и всего русского американцы пошли гораздо дальше французов, немцев и англичан. У французов американцы позаимствовали философию и принципы: идеи свободы, демократии и прав человека; у англичан — цели: владычество на море и выход на основные континентальные рынки, а также стратегию: военное превосходство и контроль средств связи с помощью «мягкой силы». От немцев США унаследовали «великолепный инструментарий — разработанную нацистами технику массовой пропаганды и идеологический мотив борьбы с могучим противником — советским большевизмом»[1365].

При этом на протяжении всего XX столетия образ России в американском сознании оставался амбивалентным, сочетавшим в себе эйфорию относительно ценностей универсализма, миф об «извечной Руси», надежды на скорую «вестернизацию» России и пессимизм по поводу её «восточности»[1366].

Важно понимать, что американцы оказались особенно зависимыми от созданного ими (и европейцами) образа России. После Второй мировой войны каждый спор с участием Советского Союза США рассматривали как перетягивание каната с экзистенциальным врагом, причём независимо от насущных интересов Америки и реальной ситуации на местах[1367]. Как отмечает Л. Вульф, «вне всякого сомнения, Россия покоряла наше воображение, господствовала в наших страхах и фантазиях и помогала нам ощущать свою принадлежность Америке и Западу в целом»[1368].

Более того, по словам исследователя, лишь для немногих американцев его поколения (Л. Вульф родился в 1957 году) их самые ранние воспоминания о России не были связаны «с психологической травмой ночных кошмаров»[1369]. Русские «были так же необходимы американцам, как Борис и Наташа — Рокки и Бульвинклю»[1370], поскольку благодаря Советскому Союзу как «противоположности» США американцы «сильнее ощущали собственную идентичность». Поэтому в период разрядки международной напряжённости американцы, как отмечает Л. Вульф, испытывали ностальгию, расставаясь с холодной войной их детства[1371].

Итак, в США, как и в Западной Европе, сложился амбивалентный образ России. Но если её позитивный, «романтический» лик был ситуативным, связанным с текущей политикой, то её «демонический» образ оказался гораздо более устойчивым, и такой взгляд, начавший формироваться в годы Войны за независимость, стал востребованным и в последующие эпохи. С XVIII столетия и вплоть до наших дней в целом сохраняется отношение к России как к антиподу и антиобразу[1372]. Как отмечал известный отечественный американист В.Л. Мальков, рассуждая о политике Соединённых Штатов, «массмедийное сообщество США, используя каждое мало-мальски заметное „окно возможности", образовавшееся в результате распада Советского Союза и дискредитации русской государственности, и в наше время хочет представить русский национальный тип, который, конечно же, не был исключительно миролюбивым, всегда стремящимся к внешнему могуществу, связанному с возрождённым имперским комплексом»[1373].

События же 2022 года продемонстрировали, что правящие круги США, как и в годы холодной войны, воспринимают Россию как экзистенциального противника, от которого зависит само существование Соединённых Штатов как мирового гегемона.

Глава 10. ОТ РУСОФОБИИ К РУСОФИЛИИ: РУССКИЕ «НА ПУТИ ИСПРАВЛЕНИЯ»?

«Русские романы» Леузон Ле Дюка

По окончании Крымской войны отношения между противниками начали быстро восстанавливаться, неслучайно в зарубежной и отечественной историографии существует точка зрения, согласно которой Венская система не была разрушена с началом Крымской войны, а сохранялась вплоть до Первой мировой войны. Конечно, стереотипы и предрассудки по отношению к нашей стране не ушли в прошлое, но нормализация международной ситуации требовала от западных элит некоторого ретуширования монструозного образа России. Тем более, что в европейской литературе к этому времени уже сформировался весьма устойчивый круг персонажей, образующих воображаемый «русский мир». Повествование разворачивается на фоне бесконечных заснеженных равнин, по которым движутся дикие животные и упряжки. В этот пейзаж вписываются деревянные жилища, избы, а также некоторые предметы, идентифицируемые как типично русские: кнут, самовар, иконы. Появляются и уже ставшие привычными для восприятия русские типажи: своенравный князь, колеблющийся между своим чудовищным характером и интересом к европейской культуре; император, правящий народом рабов, которые подчиняются воле «отца»; мужик, извозчик и казак, отличающиеся отсутствием автономии и слепым подчинением приказам начальника, но в то же время олицетворяющие народную, исконно-русскую культуру; женские персонажи в основном делятся на два типа: женщина-мученица, следующая за мужем в Сибирь, и холодная женщина-соблазнительница с криминальными наклонностями. Все эти «русские» ситуации и образы не являются индивидуальными, они типичны, а их совокупность и образует миф о России[1374].

Многие из этих образов можно встретить на страницах романов уже знакомого читателю Луи-Антуана Леузон Ле Дюка. После Крымской войны политическая конъюнктура изменилась, Леузон Ле Дюк быстро перестроился и стал романистом, найдя в закромах своей памяти актуальные образы России. Уже в 1859 году он публикует роман «Иван»[1375]. В центре повествования — судьба крепостного Ивана, музыкально одарённого юноши, играющего на рожке. Добрый помещик, князь Полотцов, отпустил его на три года в Петербург с рекомендательными письмами к графу Абащеву. Тот взял молодого талантливого крестьянина под свою протекцию и вырастил из него настоящего музыканта. У Ивана появилась и возлюбленная, Маша Николаевна (именно Маша Николаевна, ведь Леузон Ле Дюк прекрасный знаток России!) Мадемуазель Буслаефф (или Буслаева) — девушка из благородной, но обедневшей семьи, её мать умерла при родах, и отец, воспитывавший девочку, отправил её на обучение в Смольный институт благородных девиц. И вот Иван возвращается из путешествия по Европе, а старый князь спешит из Ярославля в столицу, дабы дать ему вольную, но, по законам жанра, по дороге попадает в бурю и погибает. И тут на сцену выходит злой помещик: наследником князя Пол отцова становится его племянник князь Михаил, брутальный вояка, который никогда не даст вольную Ивану и не допустит его женитьбы на Маше Николаевне. Но в итоге всё заканчивается благополучно: Маша находит в Своде законов Российской империи указ императора Александра I, согласно которому крепостной получает вольную, если он женится на выпускнице Смольного института. Николай I назначает Ивана управляющим Императорской Певческой капеллы, а счастливые новобрачные едут в свадебное путешествие в Европу. Такого указа на самом деле не существовало, но суть здесь в ином: спустя всего пять лет после публикации своих русофобских работ Леузон Ле Дюк превратился если не в русофила, то в человека, явно сострадающего и симпатизирующего России.

Да, в России есть крепостное право, но это скорее исторический фон, на котором разыгрывается мелодраматическая история совершенно в духе «Рабыни Изауры». Крепостной Иван — воплощение лучших черт русского народа. Он с детства страдал от своего рабского состояния, но благодаря доброму помещику и таланту выбился в люди, стал «музыкальным львом» в Петербурге. Если в работах времён Крымской войны Леузон Ле Дюк заявлял, что патриотизм — это качество, незнакомое русским («Патриотизм! Россия совсем не понимает этого чувства!»[1376]), то теперь он утверждает прямо противоположное: «Любовь к отечеству, может быть, является определяющей чертой русских. Они любят родину как царицу, как мать, в этом есть что-то религиозное. В их глазах, в их языке это не просто Россия, это Святая Русь»[1377]. И, что удивительно, эта любовь больше всего проявляется у крепостного, нежели у свободного человека: «Чем крепостной держится на этой земле? Домом, деревней, где он родился? Нет. Он знает, что в любой момент простой каприз помещика может его всего этого лишить. Семьёй? Нет, малейшее происшествие может разрушить эти связи. Самим собой? Нет, разве крепостной себе принадлежит? Единственное, чего у него никто не может отнять — это его родину»[1378].

В роли же одного из главных злодеев выступает управляющий немец Садлер — понятно, напряжённость во франко-немецких отношениях усиливалась. И если в работах времён Крымской войны самодержец — главный творец зла, да и в целом «самодержавие годится только для зла»[1379], то теперь у злодеев Леузон Ле Дюка совершенно иной облик. Самые несчастные — это жертвы мелких собственников или управляющих, вот таких немцев Садлеров.

А взгляд царя, каким бы проницательным он ни был, не мог проникнуть во все углы обширной империи[1380]. То есть самодержец — это защитник, а «ручное управление» — благо.

В следующий раз к русской теме и опять в жанре романа Леузон Ле Дюк обратился в 1879 году, то есть уже после Франко-прусской войны, в условиях франко-германских военных тревог и начавшегося русско-французского сближения. Если «Иван» — роман о крепостном, то теперь автор предметом изображения выбрал русскую элиту, аристократию, поместив в центр повествования русскую княгиню. Первая часть романа называется «Галантная Одиссея русской княгини», вторая — «Княгиня Гуркофф, продолжение галантной Одиссеи русской княгини»[1381]. Речь идёт о русской княгине по фамилии Славонофф (Славонова), в замужестве — Гуркофф (Гуркова).

Каковы были цели и задачи Леузон Ле Дюка в годы Крымской войны, читатель помнит: разоблачить и демонизировать образ России. Теперь же, как отмечает автор в предисловии (его текст датирован декабрём 1878 года), важно показать, какую роль в развитии европейской цивилизации может сыграть русская элита. Теперь Россия не противоположна европейской цивилизации, она не вызывает неприязни, а, оказывается, может этой цивилизации что-то дать. По крайней мере, так можно подумать. Но из содержания первой части романа это отнюдь не следует.

Итак, речь идёт о русской девушке, 18-летней Анне Павловне, единственной дочери князя Славонова, старого генерала, воевавшего на Кавказе и в Крыму, а теперь проживающего в Ярославской губернии (Ярославль автор знает лучше всего, поэтому герои его романов родом из этих мест). Мать девочки умерла при родах; Анна росла как вольная птица, но, когда ей исполнилось двенадцать лет, всё изменилось: к ней была приставлена немка-гувернантка по фамилии Стадлер (а в романе «Иван» был управляющий Садлер, то есть особо над фамилиями автор не задумывался, либо у него были свои резоны). Как видим, тут снова поднимается немецкая тема, причём немцы — главные враги. Злобная немка не только муштровала девочку, она весь дом держала в ежовых рукавицах, да ещё и распоряжалась деньгами и, как выяснилось потом, приворовывала. Это не помешало ей стать очень набожной и приобщиться к православной вере. Отец же Анны, генерал Славонов, как и вся русская элита, к православию относился равнодушно, однако к старости стал набожным. Но тут автор в очередной раз прибегает к старому клише, которое применял в своих прежних работах: старый генерал, как и все русские, выполнял православные обряды лишь как особый вид гимнастики[1382].

Соседнее имение, что в двадцати верстах от усадьбы Славонова, принадлежало его племяннику, графу Буслаеву (Буслаефф). Мы уже встречали эту фамилию в романе «Иван»: то ли она очень нравилась Леузон Ле Дюку, то ли он просто решил не морочить себе и читателям голову новыми фамилиями. Граф жил в своё удовольствие и по большей части за границей. А для ведения помещичьего хозяйства им был нанят управляющий, очередной немец, настоящий прохвост, да ещё и насиловавший местных девушек. В результате крестьяне, доведённые до отчаяния, расправились с управляющим и в наказание были отправлены в Сибирь. А гувернантка Стадлер, на которой тот собирался жениться, оказалась беременной от него (пуританские нравы!), вскоре родила мёртвого ребёнка, но сама умерла при родах.

В это самое время Буслаев возвращается из-за границы. В этом персонаже Леузон Ле Дюк изобразил, как ему казалось, типичного русского аристократа, какими была наводнена Европа. Внешне — абсолютный парижанин, европеец, но на этом сходство и заканчивается, поскольку он не способен усвоить ценности европейской цивилизации, да и не желает этого. Он ищет лишь развлечений, поэтому возвращается на родину совершенно пустым, ему нечего вспомнить и не о чем рассказать, потому что он знает Париж только по его злачным местам: «Буслаев был одним из тех русских молодых людей, которых путешествия формируют мало, вернее, они их сильно искажают. Этот тип нам слишком известен; он, к счастью, встречается всё реже и реже»[1383]. «Эти прекрасные господа созерцают вселенную с помощью своего посредственного, часто извращённого ума, с помощью своего ничтожного образования, своих вкусов, своих пошлых инстинктов. Говорить о европейской цивилизации, применённой к России, это как говорить о плоде, который сгнил, так и не успев созреть. Они — лишь плодовые черви»[1384]. Или ещё пассаж: «Посмотрите на них в Париже, кто они? Измученные прожигатели жизни, общепризнанные искатели удовольствий <…> Если же они попадут в приличный дом, то там быстро захандрят, и их будет грызть ностальгия по порокам. Поскребите этих русских, и вы уже найдёте не дикого татарина, но энергичного Наполеона; вы найдёте измученную богему наших дешёвых кабаков, пустую шелуху наших космополитичных переулков»[1385].

Итак, Леузон Ле Дюк вроде бы уже не исходит желчью, а пишет сентиментальный роман, но мысль его понятна: русские, конечно, не немцы (те просто откровенные злодеи и подлецы), но всё равно варвары и дикари, несмотря на весь их внешний глянец. То есть Россия — всё то же «царство фасадов», поэтому никогда не станет Европой.

При этом крепостничество развращает всех. Народ только и делает, что пьёт. Не успела завершиться пасхальная служба, не успел народ похристосоваться, как тут же все бросились пить: «в одно мгновение кабаки были заполнены народом, водка лилась рекой. Как на всех православных торжествах, бурное и умильное пьянство наложило печать на народное благочестие»[1386], а религиозность, она же гимнастика, захлебнулась в потоках водки.

Если в предыдущем романе Иван — герой несчастный, потому что крепостной, но очень положительный, талантливый, размышляющий о своей доле, то героиня этого романа, княгиня Анна — хищница, молодая, но расчётливая особа, властная, впрочем, как и все русские аристократки, ведь «русские княгини — опасные сирены»[1387].

Как и все русские, она развращена крепостным правом: «Постоянно контактируя со своими крепостными и дворовыми людьми, которых они считали сделанными из другого теста, нежели они сами, они беспардонно вторгались в самые сокровенные тайны их существования…», рано узнавая то, что в более целомудренных обществах узнают гораздо позже[1388]. Кроме того, замашки крепостников они переносили и на отношения с мужчинами, стремясь к власти над ними. И вот хищная княгиня Анна отправилась во Францию за своим возлюбленным, красивым и богатым графом Альбером Сюрвиером, с которым познакомилась в Петербурге. Этот французский дипломат был направлен в Россию с особой миссией, воспылал к Анне любовью, но был вынужден срочно отбыть на родину, где тяжело заболел его отец. И влюблённая Анна вместе со своей тётей, графиней Александрой, отправляется в Европу за Альбером.

Между делом читатель узнаёт, что все русские стремятся вырваться за границу, потому что их манит свобода. Это часто встречается у иностранных авторов: Россия — тюрьма, и только за границей можно себя почувствовать свободными людьми. Автор приводит историю русского миллионера Анатоля Демидова: «Он никогда не жил в России, но каждые пять лет был обязан туда возвращаться, дабы продлить своё пребывание за границей, — тяжкая доля!» Он рассказывает, что однажды Демидов отправил Николаю I в качестве подарка греческий храм в миниатюре из малахита. «Красивый подарок, — сказал император, — но я его приму только из рук дарителя!» Демидов в почтовой карете прибыл в Петербург, сменил туалет, отправился в Зимний дворец, увидел императора, преподнёс ему подарок, получил продление, о котором хлопотал, и уехал за границу[1389]. Хотя на самом деле история была несколько иной: Демидов преподнёс Николаю I великолепную садово-парковую ротонду, изготовленную по его заказу из русского малахита лучшими европейскими мастерами, а внутри установил бюст императора. Но государю не понравилось, что его поместили в клетку, и он повелел убрать подарок с глаз долой[1390].

Для русских заграничные путешествия — нечто вроде запретного плода. Поскольку император не желал, чтобы его подданные часто бывали за границей, пошлина за оформление паспорта была установлена очень высокая, и в дальнейшем постоянно возрастала. Но, как мы уже знаем, от уплаты пошлины освобождало медицинское свидетельство о необходимости заграничного лечения, желательно на водах. Княгиня Анна и графиня Александра тоже отправились в Европу под предлогом поправки здоровья (а Анна и в самом деле очень тяжело пережила разлуку с Альбером) и даже оказались на водах: рядом с замком маркиза, отца графа Альбера, недавно был открыт целебный источник.

Между тем графу Сюрвиеру ухаживать за умирающим отцом помогала кузина Бланш, очаровательная юная девушка. Совместное времяпрепровождение сблизило молодых людей. Племянница была по нраву умирающему маркизу, и он, желая, чтобы сын женился на кузине, в завещании всё своё состояние разделил поровну между ними. В итоге Альбер понимает, что с Анной жизнь будет, как на вулкане, что ей нужно властвовать, доминировать, она будет устраивать скандалы, а ему нужна тихая семейная жизнь. Как видим, в романе не французский граф показан легкомысленным человеком, который затуманил голову юной барышне, признался в любви, а потом понял, что погорячился, а неопытная русская княгиня изображена самой настоящей акулой, жаждавшей даже не богатств графа (она сама богата), а власти над ним, как старуха из «Золотой рыбки».

Это и есть следствие крепостного права, пагубного для всех, как для помещиков, так и для крестьян: «Крестьянин — это крепостной дворянина, дворянин — это крепостной царя»[1391]. Леузон Ле Дюк, как и многие его соотечественники, сожалеет, что в России нет среднего класса, или он находится «в эмбриональном состоянии»: «Кроме верховного суверена, русский фатально должен быть рабом кого-то. Это одновременно глупая и ужасная ситуация, исключающая всякую независимость, всякую инициативу, и, как следствие, порождающая лишь тупую покорность или безудержный, бунт». Здесь автор продолжает развивать мысли Кюстина о тотальном рабстве русских, причём самого Кюстина ни разу не упоминает. Что касается результатов отмены крепостного права, автор отмечает: «Утверждают, что за последние десять лет указ об освобождении всё изменил. За десять лет едва ли изменится социальный организм, формировавшийся веками»[1392].

Но вернёмся к перипетиям романа. Отец Альбера, старый маркиз, иностранцев не жалует и заявляет между делом, что никогда не допустит, чтобы в его дом вошла иностранка, а русских он не любит особо. Когда он узнал, что неподалёку от его замка остановились две русские знатные дамы, он так и сказал сыну: «А, это русские, как не повезло нашему краю! Вы знаете, я не могу выносить этих русских, и я очень опечалился, когда вы отправились в Санкт-Петербург»[1393].

Русских дам он не выносит по определению; хотя личного опыта общения с ними и не имеет, зато от друзей наслышан: «Упаси меня Бог рассуждать о качествах русских дам! Они добры и очаровательны, но чаще — экстравагантны и безумны. Согласитесь, сын мой, ведь вы видели их вблизи. Они плачут в церкви так, как смеются в театре. Дело не в тщеславии или нервах; ни религия, которая в России всего лишь официальная вывеска, ни тонкое понимание искусства здесь ни при чём. У меня были друзья, имевшие русских любовниц; говорят, они превосходны в этой роли; я знавал и других, по глупости или бедности взявших их в жёны, но потом в этом раскаявшихся. Что они тут делают? Шпионят за нами? Используют нас?»[1394]

При этом старый маркиз — ещё и откровенный русофоб: «Я надеюсь, вы не подпадёте под влияние дипломатов, мечтающих о союзе с Россией. Ничего не будет более мучительного для нас. Почитайте историю: всегда, когда нам было тяжело, Россия выступала против нас. Если она нам протягивала свою бархатную лапу, то лишь для того, чтобы сильнее нас оцарапать»[1395].

В том же 1879 году вышло продолжение романа: Анна выходит замуж за князя Гуркова. Князь — самовлюблённый эгоист; женщина для него — лишь «манекен для оргий»[1396]. Анна ему просто попалась под руку в то время, когда она, совершенно разбитая, вернулась из Франции и была готова выйти замуж за первого встречного. Сразу после рождения ребёнка, мальчика Жоржа, князь заявил супруге: «Мадам, вы подарили мне наследника, я вас благодарю. Теперь мы свободны друг от друга»[1397]. Таковы уж нравы русских князей, совсем под стать хищным русским княгиням! Спустя три дня после рождения сына он уезжает, как водится, за границу, в Италию, а Анна решает отправиться в Ярославль, в имение отца. Там она крестит сына, причём у «главного попа округи». Именно с появлением в романе этого персонажа взгляд автора на Россию начинает меняться. Оказывается, «главный поп» заметно отличался от своих собратьев. Его никогда не видели в кабаке хлещущим водку; его не видели валявшимся мертвецки пьяным на улице или в канаве, а крестьяне, повстречавшись с ним, не бежали от него как чёрт от ладана из-за страха, смешанного с презрением[1398].

Да и управляющий у Анны достойный и порядочный человек по фамилии Марков, а не какой-то злодей-немец. Однажды княгиня сообщает Маркову: «Я жила в Европе, я знаю, что такое цивилизация, и я хочу осуществить здесь преобразования»[1399]. Вот тут так и ждёшь подвоха от автора, но нет, Анна оказалась прекрасной управительницей, сумевшей грамотно использовать европейский опыт (а ведь в первой части романа автор утверждал, что русские абсолютно не способны его воспринимать), и дела у неё быстро пошли на лад. Она провела реформы в своих землях, лично вникала во все детали, объезжала свои деревни, встречалась с народом, заходила в избы и обязательно посещала школу.

И даже «главный поп» Игнатий был на её стороне, хотя и негласно, ведь, как отмечает автор, в обществе в это время шли дискуссии между сторонниками отмены крепостного права и теми, кто выступал за его сохранение, и церковь стояла на консервативных позициях: «Апеллируя уж не знаю к какому высказыванию апостола Павла, она утверждала, что крепостное право — божественный институт»[1400] (хотя, как известно, католическая церковь с самого начала ссылалась на метафору, приписываемую апостолу Павлу, для обоснования справедливости и божественности разделения общества на сословия). Против преобразований княгини Анны выступал только её сосед, мелкопоместный дворянин, конечно, с немецкой фамилией Робермарк.

Самое интересное — развязка, финал. Княгиня оказывается в Париже накануне Франко-прусской войны. Когда после победы Пруссии над Австрией все гадают, кто будет следующей жертвой немецкой агрессии, она ясно осознаёт, что под ударом окажется Франция. Княгиня понимает, что страна к войне не готова. Она открывает в Париже салон, который быстро становится центром политической и дипломатической жизни. Её главная цель — склонить французское общество к идее необходимости сближения с Россией, которое переросло бы в союз. Её салон становится необычайно популярным, к ней стремятся попасть ведущие политики и дипломаты, у неё бывает сам Эмиль Золя, а Анну принимают при дворе, правда, политику императора Наполеона III она оценивает критически. Более того, она действует вроде бы как частное лицо, но российская дипломатия прибегает к её услугам, тем более, как отмечает автор, это в традициях русской дипломатии — использовать прекрасный пол. Начинается война, Франция терпит поражение под Седаном, и тут княгиня встречает свою давнюю любовь, графа Альбера, к тому времени свободного (его жена умерла). Свободна и княгиня Анна. Они понимают, что их чувства всё так же сильны (хотя в предыдущем романе, как мы помним, оба они описывались совсем иначе). Но идёт война, и Альбер должен воевать. На свои средства он формирует батальон франтиреров и участвует в военных действиях недалеко от Тура. Анна остаётся в Париже, жертвует все свои сбережения на войну с немцами, в своём особняке организует госпиталь, а сама становится сестрой милосердия. Но в итоге не выдерживает и отправляется к Альберу на передовую. В местном госпитале она вновь сестра милосердия. И однажды туда привозят смертельно раненого Альбера Сюрвиера. Он смог лишь приоткрыть глаза, увидеть склонившуюся над ним плачущую Анну, после чего испустил последний вздох. Анна не пережила утраты и через два дня, ровно в тот же час, что и её возлюбленный, умерла с его именем на устах.

* * *

И вот тут можно порассуждать. А если бы читатель не прочёл второй роман и не узнал бы продолжения? Он ведь так бы и остался во власти представлений о том, что Россия — ужасная страна, а люди в ней соответствующие. Но во второй части романа Анна из взбалмошной охотницы за французскими аристократами превращается в рачительную хозяйку, проводит преобразования, опережая грядущие Великие реформы, а оказавшись во Франции накануне Франко-прусской войны, проявляет настоящее самопожертвование, способствует сближению между Россией и Францией, направляет в нужное русло общественное мнение. И оказывается, что и любить по-настоящему она умеет, и умирает как настоящая героиня, сделав много полезного для Франции.

Всё это, безусловно, весьма трогательно, но зная, что писал Леузон Ле Дюк до этого, читатель вправе задать вопрос: а когда же автор искренен? Когда изливает на Россию потоки грязи, как в работах времён Крымской войны, или теперь? Можно было бы подумать, что он — русофоб по обстоятельствам, типичный флюгер, но вряд ли это так, поскольку даже в рамках одного и того же произведения его позиция очень неоднозначна. И в целом его неприятие России проявляется даже тогда, когда он, казалось бы, симпатизирует русским. Очевидно, речь идёт лишь о градусе русофобии.

Или же его позиция, что называется, «и нашим и вашим»? Сторонникам русско-французского сближения — роман «Иван», вторую часть романа о княгине Анне; тем, кого Россия раздражает — агитационно-пропагандистские работы времён Крымской войны, первую часть «Одиссеи русской княгини». Тем более, что на теме русофобии можно было спекулировать, зарабатывать политические очки, да и в прямом смысле слова зарабатывать, как после окончания Франко-прусской войны можно было использовать тему русско-французского сближения.

Сам Леузон Ле Дюк утверждал: ничего личного, только правда. Я бы сказала несколько иначе: ничего личного, только бизнес…

Концепция культурного градиента

Понятия прогресса и цивилизации, как их определил маркиз де Кондорсе в XVIII столетии, привели к появлению теории развития и теории рассеяния. Прогресс развивается поэтапно. В Европе продвижение либеральной модели в противовес самодержавию и утверждение цивилизации, превозмогающей азиатское варварство, породили теорию «культурного градиента».

Такие идеи развивались на всём протяжении XIX века, а в XX столетии эту концепцию в наиболее целостном виде сформулировал М. Малиа: «Моя основная мысль заключается в том, что не существовало и не существует Европы как однородного культурного целого, противостоящего России, что Европу следует изучать как целый ряд Sonderwege, „особых путей" (в том числе русского пути), которые образуют „градиент" — ступенчатый склон, спускающийся от Атлантики к Уралу»[1401].

Его идеи формировались в годы холодной войны, когда противостояние СССР и США воспринималось как проявление фундаментальной конфронтации Востока и Запада, истоки которой коренились в далёком прошлом. Концепция «культурного градиента» М. Малиа в этом отношении была более гибкой. По его мнению, отношения между Россией и Западом на протяжении веков были многогранными и включали в себя совершенно разные аспекты, которые следует анализировать не только через категории дипломатии и политики, но и через призму восприятия. В рамках концепции «культурного градиента» Россия рассматривается как европейская страна, а Европа — как конгломерат отдельных культур со множеством «особых путей» развития. Соответственно, необходимо изучать взаимодействие и взаимопроникновение идей и политических практик в этих культурах, включая Россию[1402].

Г. Меттан справедливо указывает на практический характер теории «культурного градиента»: в угоду конъюнктуре момента можно включать Россию в европейскую цивилизацию или исключать из неё. Когда Россия становится полезной, её начинают считать частью сообщества цивилизованных государств, указывая на её совместимость с Западом. Когда Россия воспринимается как угроза, теория градиента позволяет исключить её из числа цивилизованных стран и вернуть в варварство «со всем арсеналом привычных клише: авторитаризмом, атавистическим экспансионизмом, этатизмом (государственничеством), ретроградным консерватизмом»[1403].

Как справедливо отмечает В.В. Дегоев, говоря об англо-франко-русском сближении на рубеже веков и формировании Антанты, «в отличие от геополитических противоречий, которые удалось смягчить, русофобия оказалась настолько имманентной и устойчивой материей, что её невозможно было устранить официальными международными документами и даже тесными союзными отношениями. Достаточных средств профессиональной защиты от этого наваждения не нашлось даже у британской академической науки, славившейся своей более или менее объективистской, критической методологией. В крупных трудах по истории России русофобские „слабости" авторов зачастую одолевали их искреннее намерение трезво и спокойно исследовать проблему»[1404].

В результате, по словам Г. Меттана, «отставание» России рассматривается как абсолютная реальность и превращается «в неотъемлемый элемент и дискриминационный абсолют в соответствии с расхожим расистским суждением, что русский — варвар, подобно тому, как еврей — скряга, чернокожий — лентяй, а мусульманин — террорист. Отсюда недалеко до причисления России к врагам цивилизации, что, собственно, регулярно делают наиболее радикальные СМИ»[1405]. А после февраля 2022 года это стало нормой для большинства центральных западных изданий.

Наглядным проявлением концепции «культурного градиента» стало изменившееся восприятие России в мире в конце XIX столетия. Как отмечает А. Безансон, «великие русские романисты и композиторы, русский балет и русская живопись не только достигают европейского уровня, но впервые в истории начинают оказывать влияние на западную художественную продукцию. Различия между Россией и другими европейскими странами сглаживаются. Наступает эпоха интереса к „русской душе"; европейцы стремятся познать её и смягчить с её помощью свой рационалистический позитивизм»[1406].

Аналогичную мысль проводит Ж. Нива: «К началу двадцатого века отсталость России исчезла. Мы были наравне. Мы стали, по удачному выражению Иоанна Павла II, которое он позаимствовал у поэта Вячеслава Иванова, двумя лёгкими Европы»[1407]. По мнению А. Безансона, начиная с этого времени говорить о сколько-нибудь постоянном и едином образе России в глазах европейцев становится уже невозможно. В зависимости от политической обстановки и политических убеждений европейцы попеременно (а порой и одновременно) видят в России то средоточие всех надежд, то источник всех страхов[1408]. Собственно, так было и прежде, и два эти образа были теснейшим образом взаимосвязаны и использовались в зависимости от конкретных обстоятельств.

«Империя царей и русские» Анатоля Леруа-Больё: новый взгляд или смягчение старых мифов?

Итак, западный взгляд на Россию меняется в зависимости от политической конъюнктуры. Для Франции решающим моментом в трансформации образа России стало поражение во Франко-прусской войне 1870–1871 годов. Если сильная Франция испытывала к России по большей части презрение, к которому добавлялся страх, то Франция, обескровленная войной, изменила свой взгляд на Россию, стремясь найти в ней защиту от немецкой угрозы. Поражение в войне нанесло удар по негативному восприятию России и, начиная с этого времени, русофобия, затронувшая самые широкие слои французского общества, в том числе и низы, не только уходит в прошлое, но сменяется чувством прямо противоположным. Политическая обстановка, немецкие военные угрозы — все это побуждало Францию искать союзника в лице России, и именно это привело к изменению взгляда на неё и росту интереса к ней. Можно сказать, что «любовь» к России явилась обратной стороной ненависти к Германии.

Дело шло к русско-французскому союзу и, если можно так сказать, «золотому веку» (хоть и очень краткому) в истории двусторонних отношений. Именно тогда, в 1880-е годы, написал свою трехтомную книгу «Империя царей и русские» известный французский социолог и публицист Анатоль Леруа-Больё[1409]. В его взгляде на Россию самым наглядным образом проявилась концепция «культурного градиента».

Труды Леруа-Больё как в зарубежной, так и в отечественной историографии считают идейной основой русско-французского союза[1410], а его самого именуют французским славянофилом[1411], исследователем, открывшим новый взгляд на Россию и сформировавшим новое направление в россике. Так, современник Леруа-Больё, Э. М. де Вогюэ, чьё высказывание приводит на страницах своей статьи О.С. Данилова, отмечал: «…он увидел и вполне раскрыл нам огромную неведомую страну»[1412]. Сама же О. С. Данилова подчёркивает, что книга «стала тем произведением, по которому французы в XIX в. судили о России, она явилась работой-новшеством для французской исторической науки тех лет. Слависты, оценивая этот труд, в один голос утверждали — с выходом книги можно говорить о новом подходе к изучению России»[1413].

Кроме того, исследователи традиционно противопоставляют книги Кюстина и Леруа-Больё, подчёркивая, что во Франции сформировалось две категории русистов: сторонники Кюстина и приверженцы Леруа-Больё. Например, Ж. Нива отмечает: «Французские слависты делятся на два резко отличных типа: настольная книга одних — „Россия в 1839 году" Кюстина <…> другие предпочитают держать под рукой Леруа-Больё»[1414].

Однако столь ли кардинально книга Леруа-Больё отличается от работ его предшественников? Действительно ли она содержит абсолютно новый взгляд на Россию и русских и по этой ли именно причине стала популярной и читаемой? Только ли Леруа-Больё много путешествовал по России и изучал её изнутри, причём в самых разных аспектах? Или дело в историческом моменте появления книги, в изменившемся отношении к России и иных ожиданиях от неё? Попытаемся в этом разобраться.

Если сравнивать труд Леруа-Больё с предшествующей традицией, то, на мой взгляд, разрыв с ней не столь значителен. Ведь и сам автор в предисловии к своей книге указывал, что опирался на работы своих предшественников или авторов, писавших параллельно с ним, упоминая работы А. фон Гакстгаузена, К. Мармье, Л.-А. Леузон Ле Дюка, А. Рамбо, Л. Леже и многих других исследователей[1415]. Кроме того, его взгляды формировались под влиянием идей А. Токвиля, И. Тэна и Ж. Мишле. Многие из этих авторов вовсе не симпатизировали России, взять того же конъюнктурного русофоба Л.-А. Леузон Ле Дюка или даже осторожно-критичного К. Мармье, не говоря уже о Ж. Мишле. Как видим, даже стремясь к объективному и независимому взгляду, Леруа-Больё не мог не оказаться под влиянием идей, которые он извлекал из прочитанных книг, и это отчётливо проявляется на страницах его работы.

Безусловно, работа Леруа-Больё — это уже не собрание анекдотов и забавных историй о России, какими изобилуют книги В. д’Арленкура, Ф. Лакруа, Ж. де Ланьи, Л.-А. Леузон Ле Дюка и в целом многих, кто прежде писал о России, причём как в позитивном, так и негативном ключе. Его подход отличается тем, что он не только был лично знаком с представителями российской элиты (это было характерно и для его предшественников). Он читал произведения российских общественных деятелей и историков, знал концепции, изложенные в работах С.М. Соловьёва, Д.И. Иловайского, Н.И. Костомарова, И.Е. Забелина.

Леруа-Больё неоднократно бывал в России. Впервые он посетил нашу страну в 1872 году (он планировал свой визит в 1870 году, но отъезд был отложен по причине начавшейся Франко-прусской войны) и неоднократно возвращался сюда (в предисловии к своей книге автор отмечает, что до 1881 года он побывал в России четыре раза)[1416], а потом приезжал в 1905,1906 и 1907 годах[1417].

Конечно, это было не первое столь длительное пребывание в России. Например, граф Поль де Жюльвекур прожил здесь семь лет (с 1833 по 1840 год) и даже женился на русской даме; барон Проспер де Барант, посол Франции в России, занимал свой пост с 1835 по 1841 год; дважды, в 1836 и 1842–1843 годах, бывал в России знаменитый художник Орас Верне; путешественник и исследователь Леузон Ле Дюк приезжал в Россию многократно; много лет работал в Санкт-Петербурге литератор и журналист Шарль де Сен-Жюльен. И все они оставили свои работы о России, которую тоже весьма успели изучить. Другое дело, что русского языка, за редким исключением, они не знали, в то время как Леруа-Больё бегло владел как книжным, так и разговорным русским языком.

Свой труд Леруа-Больё не писал быстро, наскоком. По его собственным словам, его книга — результат десяти лет труда и четырёх путешествий по России[1418]. Обычно авторы создавали свои сочинения по горячим следам и издавали их сразу после путешествий. Исключение составляет книга Кюстина, которая увидела свет спустя три года после возвращения во Францию. Хотя изначально заметки о России публиковались Леруа-Больё в журнале «La Revue des Deux Mondes», книга не стала просто сборником этих статей; как отмечал сам автор, это совершенно переработанный материал, дополненный после новых визитов в Россию и общения с русскими[1419].

Как справедливо отмечал Ш. Корбе, все авторы писали о России так, будто никто до них её не изучал, и игнорировали достижения своих предшественников, поэтому каждое поколение начинало заново этот сизифов труд[1420]. И каждый писатель подчёркивал, что до появления его книги Россию либо вовсе не знали, либо писали о ней сплошные небылицы. Это общее место, и таких примеров можно привести много. Например, Ш. де Сен-Жюльен в предисловии к своей книге «Живописное путешествие по России», опубликованной в 1853 году, отмечал, что, за исключением небольшого количества работ, публиковавшихся в «La Revue des Deux Mondes» и некоторых других журналах, о России издавались только книги, содержащие заблуждения или являющиеся памфлетами. Россия, по его мнению, остаётся terra incognita для Европы, отдалённая от неё расстоянием, незнанием языка и нехваткой серьёзного изучения на местности[1421].

Леруа-Больё в очередной раз «открывает» Россию для французского читателя, утверждая, что французы в целом не знают заграничной действительности. В этом, по его мнению, заключается одна из важнейших ошибок Франции, а также одна из главных причин её иллюзий. При этом он считает, что Франция должна изучать не только соседние государства, поскольку, как и во времена античной Греции, «современная Европа формирует семью, члены которой, несмотря на существующие распри, живут вместе, сохраняя при этом личную независимость»[1422].

Как и его предшественники, Леруа-Больё полагает, что Россия — самая обширная страна Европы, насчитывающая больше всего жителей, известна меньше, чем мусульманский Восток и Новый Свет: «Расстояния больше не могут отделять Россию от нас, но нравы, учреждения, язык, — всё это создаёт между ней и остальной Европой высокие стены, опирающиеся на религиозные или политические предрассудки»[1423].

Подчёркивая, что европейцы и французы плохо знали Россию, Леруа-Больё не без оснований отмечает, что тенденциозный и необъективный взгляд на эту страну был связан с опасениями, вызванными её активной внешней политикой. Поэтому российская политика, продолжает Леруа-Больё, вызывала «жалость к её жертвам и влияла на наши суждения о России», на которую смотрели глазами поляков и очень часто узнавали только по работам её противников. Да и сам Леруа-Больё был полонофилом и в молодости писал стихи в защиту Польши[1424].

Следуя сложившейся традиции, Леруа-Больё подчёркивает, что русские исследователи не могут создать объективную национальную историю, хотя «любят говорить, что только они и могут писать о России. Мы им охотно позволили бы нарисовать свой портрет, если бы они могли представить свою страну с тем же усердием, искренностью, интересом, как мы этого хотим»[1425]. Леруа-Больё не сомневается в объективности именно иностранного взгляда, поскольку он не связан с «партийными подходами и школьными теориями»[1426].

Начинает своё повествование Леруа-Больё с описания природно-географических условий, территорий, климата, рельефа местности, то есть в духе идей Ш. Л. Монтескьё и других французов, которые писали о России.

Леруа-Больё пытается ответить на главный вопрос, который ставили перед собой и другие авторы: является ли Россия европейской страной (хотя, как мы только что видели, он именует её «самой обширной частью Европы»)? Исследователь полагает, что она серьёзно отличается от Европы, и многое их разделяло и разделяет. Но, в отличие от большей части других исследователей, он пытается Россию понять и объяснить её путь, выяснить, в чем причина её отставания и инаковости. До Леруа-Больё только редкие писатели подчёркивали, что Россию нельзя подгонять под европейские стандарты и постоянно сравнивать с Европой. Но сам он, на мой взгляд, при всей своей симпатии к России, зачастую попадает в ловушку стереотипов и начинает сравнивать.

Инаковость России Леруа-Больё объясняет прежде всего спецификой её исторического развития. Сравнивая российскую историю с историей народов Европы, он именует её «негативной» в том смысле, что «история России отличается от истории других европейских наций скорее тем, чего ей недостаёт, нежели тем, чем она владеет». Если для Кюстина Россия — «царство фасадов», то для Леруа-Больё — «царство лакун и пробелов». И лакуны в прошлом соотносятся с лакунами в настоящем, с лакунами в области культуры и даже в самом духе русского народа. «Эта пустота истории, это отсутствие традиций и национальных институтов у народа, который не смог заимствовать чужие традиции <…> мне представляется одной из причин негативных склонностей русской интеллигенции (именно этот термин он использует — Н. Т.), одной из отдалённых причин морального и политического нигилизма»[1427].

Московия, продолжает Леруа-Больё, не знала феодализма, который с принципом взаимосвязи между службой и долгом формировал понятие права; не знала рыцарства, а именно ему Запад обязан идеей чести, и именно в этом Монтескьё, как отмечает исследователь, усматривал фундамент монархии и основу чувства собственного достоинства. Россия никогда не имела дворянства, а её единственными рыцарями были казаки — «армии дезертиров и беглых крепостных, сообщество авантюристов наполовину христианских, наполовину пиратских, которым степь гарантировала дикую свободу»[1428].

Россия не имела ни коммун, ни хартий, ни буржуазии, ни третьего сословия. Новгород, Псков, Вятка, находящиеся на окраинах страны, являлись, по мнению Леруа-Больё, лишь исключением из правил, и этого было явно недостаточно для развития страны. И даже городов, продолжает он, не было. В Московии, освободившейся от татарского ига, был только один город, резиденция князя, но эта столица была лишь огромной деревней, а сама Московия являлась «государством крестьян, сельской империей». Между тем, подчёркивает Леруа-Больё, без городов нет ни богатства, ни искусств, ни науки, ни политической жизни. Более того, нет самой цивилизации[1429]. Все эти утверждения далеко не новы; эти же самые мысли развивал, например, маркиз де Кюстин, об этом писал в своих «Заметках о России» историк и знаток Средневековья, посол Франции в России Проспер де Ба-рант.

О подобных настроениях в немецких землях в 1844 году сообщал Ф.И. Тютчев: «Я знаю, что при необходимости найдутся безумцы, готовые с самым серьёзным видом заявить: „Мы обязаны вас ненавидеть; ваши устои, само начало вашей цивилизации противны нам, немцам, людям Запада…"»[1430]

Россия, как и европейские государства, отмечает Леруа-Больё, была централизованной монархией. Однако «она не имела ни одного из инструментов или институтов европейских монархий, парламентов и университетов, людей мантии и учёных. Она имела монархов, но никогда не имела двора. Закрытые в тереме, татарском или византийском гинецее, царицы и царевны позволяли царям хамство по отношению к своему полу (здесь он ссылается на историка И.Е. Забелина — Н. Т.). Московия не имела ни замков, ни дворцов. Кремль был лишь крепостью и монастырём, в котором низменные армейские удовольствия перемежались с утомительной чопорностью церковников»[1431].

В результате, по словам Леруа-Больё, сбросив татарское иго, Московия пробудилась в самом расцвете средневековья, однако «без крестовых походов и рыцарства, без трубадуров и труверов, без схоластиков и легистов, без всего этого у неё было лишь усечённое средневековье. Без Реформации, без Ренессанса, без Революции её новая история была ещё более неполноценной. Она испытала только отдалённые последствия великих событий и великих эпох истории Европы XII–XVIII веков»[1432].

Поэтому, лишённая всего того, что наполняло историю западных наций, история России представляется Леруа-Больё «бедной, безжизненной и пустынной, как равнинные деревни Севера <…> Ни один народ не имел опыта такого ущербного и в то же время такого печального образования»[1433]. И дальше Леруа-Больё повторяет появившуюся ещё во времена Сигизмунда Герберштейна и окончательно упроченную Кюстином мысль о том, что русские — нация имитаторов, способная лишь копировать, а не созидать. Русскому народу, по словам Леруа-Больё, было отказано в оригинальности: «Россия имела достаточно соседей и отношений с ними, чтобы всегда оставаться в состоянии имитации. Она последовательно прошла от нравственного ига Греции и татар, литовцев и поляков, чтобы закончить игом немецким или французским. Постоянно пребывая в состоянии интеллектуального вассалитета, копируя иностранные обычаи, идеи и моды, она была почти бессильна приспособить к себе чужие институты и сделать их национальными»[1434].

Как видим, Леруа-Больё воспроизводит устоявшиеся клише: Россия — страна без истории, без прошлого, не знавшая ни Ренессанса, ни Реформации, ни великих потрясений Нового времени. Неспособная к созиданию, она лишь копирует внешние элементы. Самая поразительная вещь в русской истории, по словам исследователя, — это её «крайняя бедность и бесплодность». Россия, несмотря на сложную судьбу и потрясения, «избежала великих религиозных или интеллектуальных движений, она не прошла через великие социальные или политические эпохи, которыми была отмечена бурная и насыщенная жизнь западных народов»[1435].

Как отмечает Г. Меттан, «несмотря на свою декларируемую прорусскую позицию, Анатоль Леруа-Больё активно эксплуатирует стереотипы, рождённые в ходе либеральных антирусских дискуссий <…> По его мнению, России можно симпатизировать, но это не сделает её менее отсталой. В этом смысле автор выступает как настоящий представитель европейского прогресса и американской демократии, что неудивительно в разгар колониальной экспансии»[1436]. Это понимают и историки, России не симпатизирующие. Как утверждает А. Безансон, Леруа-Больё решил «стать для этой страны разом и Тэном, и Токвилем; впрочем, не следует забывать, что Леруа-Больё был сторонником русско-французского союза и своей книгой готовил умы к приятию этого союза. Однако, если прочесть его повнимательнее, становится понятно, что, несмотря на всю учтивость его тона, иллюзий насчёт России он не строит»[1437].

Россия, уверен Леруа-Больё, является не только «страной пробелов», но и страной парадоксов, и это проявляется в её историческом развитии: Россия — страна старая, но всё в ней — новое. И далее он приводит слова Жозефа де Местра, по его мнению, лучшего знатока России, который писал одному русскому: «У вас ничто не уважается, потому что ничего нет древнего». Эти слова, отмечает Леруа-Больё, потом повторил П.Я. Чаадаев: «Всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось»[1438].

В другой части своей книги Леруа-Больё поясняет, что Россия всё-таки имеет длительную историю, однако цепь её национального существования дважды или трижды резко прерывалась. Поэтому «свою историю русский народ скорее терпит, нежели созидает». Русская история была скорее пассивной, нежели активной, в отличие от Запада, где свободно развивался национальный гений. То есть европейцы сами делали свою историю, русские же плыли по течению или просто терпели, не пытаясь переделать свою судьбу. В этом отношении, отмечает Леруа-Больё, Россия очень мало похожа на европейские нации; история просто «давит на плечи русского народа»[1439].

Как нация русские тоже находятся в стадии формирования (опять-таки, это общее место). Леруа-Больё даже сомневается в существовании русской нации как таковой, подчёркивая, что «единства почвы», то есть проживания на одной территории, недостаточно для того, чтобы обеспечить политическое единство; нужен материальный или моральный консенсус среди населения, некоторое родство крови и духа, без чего нет национального единства. В России, по его мнению, этого пока не существует[1440]. Отсюда — некий незавершённый, импрессионистский портрет русской жизни и русской нации, набросок, который, по словам Леруа-Больё, он делает. Русские напоминают ему актёра, который должен выйти на сцену, не выучив своей роли, или человека, который, не получив образования в детстве, обязан постигать науки во взрослом состоянии[1441].

Если до Леруа-Больё французы, имевшие скептический взгляд на Россию, как правило, просто утверждали, что она — страна варварская, дикая, неспособная воспринимать европейские ценности, то Леруа-Больё стремится выяснить, почему Россия не пошла по пути европейской цивилизации. Ответ на этот вопрос он даёт следующий: «Татарское иго и борьба против Польши высосали все её соки. Россия с её вековой инерцией могла бы ответить на этот вопрос словами аббата де Сийеса[1442], когда его спросили о том, что он делал во время Террора: „Я выживал". Чтобы не быть уничтоженной монголами, ей нужно было долгое время притворяться мёртвой. Все усилия Московии были направлены на сохранение национального тела. Как ребёнок крепкого сложения, она вышла закалённой и ожесточённой испытаниями, которые должны были её погубить. Но испытания, дав ей физическую силу, ограничили её интеллектуальное развитие»[1443]. Таким образом, по мнению Леруа-Больё, катастрофически сложная историческая судьба направила все силы России на физическое выживание, поэтому ни на какие интеллектуальные достижения и даже просто развитие сил не хватило.

Размышляя о последствиях ордынского нашествия для судеб России, Леруа-Больё упоминает дискуссии, происходившие в российской историографии в конце XIX столетия, в которых монгольский фактор порой принижался, но сам убеждён: нашествие изменило вектор развития российской государственности и повлияло на характер народа[1444].

Итак, нашествие и иго закалили русский народ, а освободившись от власти Орды, русские смогли пойти по пути европеизации: «Потрясённые игом, отмывшись от грязи и раболепия, сняв одежды и отказавшись от обычаев, принятых при экзотических хозяевах или учителях, Россия, славянские христиане, должны были постепенно стать европейцами»[1445].

Историю России Леруа-Больё, как и многие его предшественники, начинает с Петра Великого, отмечая, что в XVII веке Россия имела ещё «рудиментарное, эмбриональное устройство»[1446].

Как читатель уже знает, со времён Просвещения в Европе утверждается двойственный взгляд на преобразования Петра I. Если Вольтер заложил позитивный взгляд, то, по мнению Руссо, Пётр слишком рано попытался цивилизовать не готовую к этому нацию. Леруа-Больё тоже ставит этот вопрос: «Могла ли западная цивилизация быть приспособлена Петром Великим к московитской дикости, или из-за отсутствия европейского сока европейская цивилизация не могла привиться на чужом дереве?»[1447]

По мнению Леруа-Больё, несмотря на то, что у Петра Великого не было исторических предшественников, его реформы не были чужеродными и искусственными, иначе бы они не прижились; дело Петра было обосновано всей логикой развития России: «Россия была слишком близка к Европе, она имела слишком много сходного с нами по крови и религии, чтобы не почувствовать однажды привлекательности нашей цивилизации»[1448] (в этом усматривается традиционная «оптика превосходства» — Н. Т.)

Барьеры, которые сломал Пётр, по мнению Леруа-Больё, были хрупкими: «Эти традиции, эти привычки, которые он так внезапно разрушил, не имели ни в почве, ни в истории нерушимых корней». Более того, продолжает исследователь, если дело Петра не умерло вместе с ним, то только потому, что оно являлось «естественным предназначением этого народа», и далее приводит слова Монтескьё о том, что Пётр I привил нравы и манеры Европы европейской нации[1449].

Представляется, что концепции Леруа-Больё присущи внутренние противоречия. С одной стороны, он утверждает, что допетровская Россия была чужда Европе и её история была абсолютно не похожа на историю Запада. С другой стороны, по его словам, традиции и порядки, разрушенные Петром, поддались потому, что не имели корней в обществе, а если нововведения прижились, значит, они имели глубинную основу и логично вытекали из предшествующей истории. Но при этом дальше Леруа-Больё развивает тезис Руссо о том, что Пётр слишком рано начал приобщать русских к цивилизации, а стремление к заимствованиям привело к тому, что русские превратились в имитаторов. По мнению исследователя, Пётр «толкнул русских на путь имитации, погасив у них дух инициативы и отдалив их от прогресса. Приучив их к тому, что за них думают другие, он отдал эту прерогативу иностранцам. Эта тенденция к имитации на столетие затормозила появление национальной самобытной литературы. Петербург, подчиняясь всевозможным влияниям Запада, послушно воспроизводя всё самое противоположное, учась у энциклопедистов и французских эмигрантов, у Вольтера и Жозефа де Местра, от усталости или вялости слишком часто скатывался в бесплодный и неконструктивный скептицизм. Привычка к имитации соединилась с тягой к внешним проявлениям, с культом похожести»[1450].

Только высшие классы оказались пропитаны западными нравами и идеями; масса народа осталась невосприимчивой к ним. В результате, продолжает Леруа-Больё, Россия разделилась на два изолированных по языку и привычкам народа, неспособных друг друга понять: «Крупные города и дворянские усадьбы выглядели как иностранные колонии посреди деревень. Для огромного большинства нации готовность, с которой правящие классы бросились в сторону Запада, стала даже причиной отсталости. Народ, значительно отставший от своих хозяев, погряз в своём варварстве». При этом «вся правительственная организация была искусственной и чуждой для народа. Большинство законов были экзотическими: они напоминали заимствованные одежды, не соответствующие ни размеру, ни привычкам нации»[1451], а «институты, импортированные из-за границы, не имеющие корней в стране, были помещены в неподготовленную для них почву. Если на Западе Новое время базировалось на Средних веках, а каждое столетие на предыдущем, то в России весь политический каркас, как и сама цивилизация, не имели ни национальных основ, ни исторического фундамента»[1452]. На мой взгляд, перед нами явные противоречия не в российской истории, а в суждениях автора книги «Империя царей и русские».

Екатерина Великая, по мнению Леруа-Больё, была подлинной продолжательницей дела Петра, правда, в негативном смысле: «Она на него очень похожа — без морали, свободная от всяких добродетелей и качеств государственного деятеля»[1453]; в императоре Александре I, чувствовавшем себя Мессией и мечтавшем вылечить народ, воплотились все противоречия и надежды его эпохи, одной из самых бурных в истории; в личности императора Николая I «казалось, возродились старые московские цари, омолодившиеся и приглаженные на современный манер <…> Николай был олицетворением идеального самодержца. Он отклонял все изменения, а его идеалом была стабильность. Напуганный западными революциями, он изолировался от Европы»[1454]. И только при императоре Александре II[1455], подчёркивает исследователь, «двери империи снова были открыты и, наконец, была проведена реформа, которая должна была примирить Россию как с самой собой, так и с Европой»[1456], имея в виду Крестьянскую реформу. Таким образом, «правление Александра II может быть рассмотрено как окончание длительного исторического цикла аристократических реформ»[1457]. При этом, поясняет Леруа-Больё, Великие реформы императора Александра II не являлись просто «переоблицовкой фасада; были заменены и переделаны сами основы общества»[1458].

Итак, прошлое России мрачно и драматично. Однако, подчёркивает исследователь, если «русская почва не была подготовлена для того, чтобы служить колыбелью европейской культуры, она замечательно пригодна для того, чтобы ею стать»[1459]. Отмечая, что если сегодня Россия кажется слабой по сравнению со странами Европы, то через столетие Европа будет не в состоянии с ней соперничать. И русские, по его словам, прекрасно понимают, что придёт день, когда их мощь сравняется с их естественными ресурсами и размерами их территорий[1460]. Россия для Леруа-Больё — вовсе не колосс на глиняных ногах, как о том многие писали; и если прошлое России он воспринимал в традиционном ключе, то относительно её будущего был гораздо более оптимистичным.

По убеждению Леруа-Больё, России, как молодой, формирующейся нации, предстоит выполнить одновременно задачу и Европы, и Америки. В этом отношении его взгляд во многом сходен с подходом А. де Токвиля, а книгу Леруа-Больё не только противопоставляли книге Кюстина, но и считали неким аналогом работы Токвиля, только о России. Но если либерала Токвиля самодержавная и недемократичная Россия пугала, то либерал Леруа-Больё такого страха не испытывал, да и настроения во Франции быстро менялись, и огромная по своим масштабам Россия воспринималась уже не как угрожающая, а как оборонительная сила.

* * *

Итак, к каким же выводам приходит Леруа-Больё? Как он отвечает на один из принципиальных вопросов: «Россия принадлежит к Европе или Азии? Имеет ли она с нами цивилизационную общность, или чуждая по своей крови и своей культуре европейской семье, она обречена быть азиатским народом, лишь прикрытым заимствованными европейскими одеждами?»[1461] Если предшественники Леруа-Больё весьма чётко и однозначно отвечали на этот вопрос: для одних Россия никогда не будет Европой, для других она шла по тому же пути, но со своей спецификой, то Леруа-Больё, анализируя дискуссии, происходившие в российском обществе, следует за спорами западников и славянофилов, но не даёт категоричный ответ, а размышляет: «Размещённая между Европой и Азией, имеющая и ту, и другую кровь, Россия будто бы является следствием этого брачного союза; но, морально и политически, чьей дочерью она является? В чём Россия европейская, в чём азиатская, а в чём просто славянская и русская? Подготовили ли её века долгого детства к европейской жизни, или Россия формировалась в собственной оригинальной культуре, сильно отличающейся от западной?» И далее приводит вопрос, поставленный философом-славянофилом Ю.Ф. Самариным: разница между Россией и Европой заключается в степени цивилизации или в самом факте её наличия?[1462]

По мнению Леруа-Больё, монгольское нашествие и последующее иго развели пути развития России и Европы; именно вследствие этого драматичного события Русь пошла иным путём. Пётр Великий попытался вернуть Россию в семью европейских народов, однако «в своей страсти навязать цивилизацию он был одновременно как варваром, так и великим человеком, как тираном, так и реформатором, а его метод противоречил его цели»[1463]. И только император Александр II, проведя Крестьянскую реформу, окончательно направил Россию по европейскому пути. Однако Россия — страна догоняющего развития, и ей только предстоит пройти свой путь приобщения к западным ценностям, а её «пробелы» при правильном использовании западного опыта можно исправить, хотя от тезиса о том, что Россия — это «царство фасадов», он тоже не отказывается, подчёркивая, что «в России, как хорошо известно, власть всегда активно действует для создания имиджа, стремясь показать себя в лучшем свете»[1464]. Как отмечает Т.В. Партаненко, Леруа-Больё «окончательно завершил начатую Вольтером линию позитивного восприятия России как страны молодой, нуждающейся в совершенствованиях и научениях со стороны Франции»[1465]. Тем более, что основа для такого восприятия России была подготовлена самой международной ситуацией: Франция нуждалась в поддержке России, и именно это, на мой взгляд, способствовало интересу к книге Леруа-Больё.

Однако насколько выводы, сделанные Леруа-Больё, были новаторскими? Действительно ли, как пишет О. С. Данилова, «с появлением „Царской империи" европейская общественность наконец получила наиболее полную, добротную и интересно написанную книгу о самой сути жизни России, что позволило широко и по-новому взглянуть на эту страну, сломав предрассудки и заполнив многочисленные белые пятна в истории её развития в глазах иностранцев»[1466]?

Леруа-Больё относился к России с безусловной симпатией, при этом вовсе не был её апологетом и не идеализировал её, отчётливо видя «пробелы» в её развитии. Далеко не новаторскими были его выводы. Однако он, прежде всего, стремился Россию понять, хотя, как и многие авторы, писавшие до него, сравнивал Россию с Европой и, не находя общих моментов, говорил об ущербности русской истории, взирая на Россию через традиционную оптику превосходства. И это отразилось уже в названии книги — «Империя царей». Почему царей? Потому что французы долго не признавали титул императора за Петром Великим, и поэтому все российские императоры для них — просто «цари». Поэтому можно сказать, что взгляд Леруа-Больё — это слегка подретушированный и смягчённый традиционный образ «варварской» России. Анатоль Леруа-Больё, испытывая глубокий и подлинный интерес к России, стремясь её понять, не свободен от трансляции антирусских стереотипов, сформировавшихся в рамках европейской культуры, хотя, на мой взгляд, делает он это, скорее по инерции и сложившейся историографической традиции.

Если в предыдущие десятилетия взвешенные и спокойные книги о России, не имеющие налёта сенсации и разоблачений, не были интересны французскому читателю, то в условиях наметившегося российско-французского сближения, когда Россия ста новится основной темой во французском политическом дискурсе и общественной жизни, книга Леруа-Больё пришлась к месту и ко времени. Тогда начала формироваться не просто мода на Россию, а любовь к ней, основанная на страхе перед Германией, когда французы, по образному выражению Ш. Корбе, русско-французский союз, этот брак по расчёту, быстро превратили в союз по любви[1467]. Отсюда и такой интерес к этой книге, которая оказалась не просто востребованной, но рекомендовалась к изучению во всех учебных заведениях, где готовили будущих славистов[1468]. Её читали именно поэтому, а вовсе не потому, что она содержала новый, доброжелательный и объективный взгляд на великую, огромную, но при этом вовсе не страшную Россию. Мода, однако, быстро прошла, и теперь книгу помнят разве что специалисты. А самые достойные из них удостаиваются престижной российско-французской международной премии имени А. Леруа-Больё, учреждённой в 1995 году и присуждаемой за лучшее российское произведение о Франции или за лучшее исследование в области французской литературы.

Утраченные надежды: коммунизма нет, а русофобия осталась

«Золотой век» в истории отношений России и Западной Европы продолжался очень недолго, до Октябрьской революции 1917 года. Далее наступает новый этап, выстраиваются новые отношения, появляются новые проблемы, связанные с противостоянием двух систем, однако мифы и стереотипы не меняются. Только теперь «деспотическая» власть приобретает обличье коммунистических вождей, однако народ остаётся таким же бесправным, а неизбывное стремление к экспансионизму находит воплощение в идее мировой революции[1469]. Как отмечает В.В. Дегоев, «русофобия получила „благопристойный" камуфляж» борьбы с большевизмом и органично соединилась с советофобией[1470]. Хотя параллельно формируется очередной «русский мираж», коммунистический, и на этот раз с советской Россией левые западные интеллектуалы связывают надежды на обновление и развитие. Всё повторяется, и уже на новом витке исторического развития старые мифы обретают новое звучание.

История восприятия Советского Союза является темой для отдельного исследования. Нам же важен следующий аспект: мир оказался разделён. Как пишет Ж. Нива, «Советский режим опять изменил равновесие, лёгкие были разделены, дышать всем стало трудно — и вам, и нам»[1471]. Однако классический взгляд через оптику «учитель — ученик» сохранялся и в это время, и предполагалось, что если Россия будет «учиться» хорошо, то угроза, которую она собой представляет, уменьшится. Соответственно, исследователи выражали надежду, что падёт коммунистический режим, и Россия будет принята в дружную западную семью.

Так, Ш. Корбе в 1967 году надеялся, что, несмотря на произошедший в 1917 году раскол, вновь отдаливший Россию от Европы, со временем эта глубокая рана затянется и после падения коммунизма Россия сможет, наконец, соединиться с остальной Европой, поскольку, по мнению исследователя, к середине XX столетия стало очевидным, что цивилизация имеет единый и универсальный характер: «Сегодня нации всё больше и больше понимают существующую между ними солидарность в поисках человеческого предназначения»[1472].

Спустя полвека Доминик Ливен, рассуждая о будущем России, отмечает, что её судьба «будет сильно зависеть от общей стабильности мирового порядка под эгидой Соединённых Штатов и от того, сможет ли Америка предложить России шанс стать чем-то большим, чем простой экспортёр сырья и энергоносителей, а также от того, захотят и смогут ли русские использовать этот шанс»[1473].

Э. Каррер д’Анкосс, возлагая в какой-то степени и на самих русских вину за сложившуюся ситуацию («в силу долгой традиции они готовы принижать сами себя, но одновременно убеждены в своих особенных добродетелях, что придаёт восприятию России русскими почти мистический характер…»), подчёркивает, что «есть пункт, по которому Запад и Россия могли бы легко понять друг друга: необходимость для России завершить наконец модернизацию, приняв политическую и экономическую модель, некогда приведшую Европу к столь впечатляющему уровню развития»[1474]. Представляется, что Э. Каррер д’Анкосс западный взгляд на русскую историю преподносит как самовосприятие русских: «Прошлое представляется русским цепочкой катастроф, в промежутках между которыми предпринимались попытки сдвинуть страну с места, чтобы позволить ей присоединиться к Европе и достичь её уровня развития»[1475]. Перед нами классическая схема видения России Западом, и Э. Каррер д’Анкосс воспринимает Россию как страну, жаждущую учиться у Запада, поскольку, по её мнению, это является естественным желанием любого другого народа[1476].

Или, например, А. Безансон, рассуждая о публикации книги М. Малиа, отмечает, что автор «сумел дождаться конца истории, логической развязки — крушения коммунизма, или, говоря иначе, возвращения России в русло общей истории человечества»[1477].

Об этом же пишет Ларри Вульф, подчеркивая, что распад СССР и падение Берлинской стены поставили перед Западом насущные вопросы: можно ли будет признать Россию частью Европы?[1478]

Дж. Кеннан, рассуждая о феномене книги Кюстина, отмечал, что если бы либеральная тенденция продолжилась и после 1914 года, «тогда мы просто забыли бы о неудачной попытке Кюстина понять Россию Николая I. Но 1917 г. и всё последующее радикально изменили картину»[1479]. В результате, по мысли Кеннана, идеи французского маркиза получили своё подтверждение спустя сто лет после написания книги[1480]. Как видим, американский историк и дипломат полагал, что, если бы Россия пошла по либеральному западному пути, книга Кюстина оказалась бы забыта, а взгляд на Россию был бы иным.

Коммунистической России давно нет, но о работе маркиза де Кюстина до сих пор хорошо помнят, а современное отношение к России и действия западных держав подтверждают, что дело вовсе не в коммунистической идеологии. Взгляд на сильную самостоятельную Россию будет «кюстиновским». Россия в глазах Запада зачастую воспринимается как стремящаяся к экспансии империя, а тот факт, что Россия может защищать свои национальные интересы и не может поступиться своей безопасностью, в расчёт не принимается.

Поэтому дело вовсе не в коммунизме, а в том, что сильная и мощная Россия Западу не нужна. Если и нужна, то в образе Зла, угрожающего всему «цивилизованному человечеству». Поэтому Россию нужно подвергнуть «культуре отмены», отменить русскую культуру, желательно, русских как таковых, отменить страну. Или же сделать Россию послушной и слабой, а после снова попытаться начать её учить.

История, конечно, никого ничему не учит. Как писал А. Леруа-Больё, история России была непрерывной борьбой за выживание, однако Россия всегда возрождалась и становилась сильнее. Вот этого «коллективный Запад» как раз не учитывает, каждый раз «открывая» для себя нашу страну заново. Мы должны понимать, что у Запада всегда была, есть и будет своя Россия, вовсе на нашу страну не похожая. И нам остаётся только делать дело, сохранять, защищать и преумножать нашу Россию. Быть сильными. Понимая при этом, что сильная Россия обречена на русофобию.

Заключение

В 1894 году русский историк И.И. Иванов, размышляя о традиции восприятия нашей страны на Западе, сложившейся со времён Средневековья, отмечал: «О России иностранцы пишут с давних пор, но, как это ни странно, пишут все в одном и том же духе. Об исключениях не говорим: они ведь случаются и отнюдь не уничтожают правила. <…> И так безотчётно пишутся громадные книги и пускаются по свету. Не легко потом будет разубедить всякого, кто начитается подобных ужасов. Да, одно слово русский будет казаться иностранцу ругательством, а Московское государство — тартаром»[1481].

Мы совершили экскурс в историю восприятия России на Западе. Безусловно, это лишь набросок, вовсе не претендующий на полноту, и это вовсе не энциклопедия русофобской мысли. Однако предпринятая выборка работ западных авторов разных эпох, смею надеяться, является весьма репрезентативной и позволяет подвести некоторые итоги, пусть и промежуточные.

Как читатель мог заметить, основные научные труды, посвящённые русофобии и восприятию России на Западе, составившие, выражаясь научным языком, методологическую основу данной книги, — это работы западных специалистов. Отечественным же авторам, на мой взгляд, изучать тему русофобии гораздо сложнее по той причине, что исследование именно русофобии как идеологии, а не «образов России», «образов Другого», «стереотипов восприятия», до сих пор в академической среде воспринимается как удел маргиналов и публицистов-пропагандистов. Поэтому серьёзные обобщающие труды ещё впереди. Однако сам факт наличия глубоких научных исследований, написанных на Западе уже в середине прошлого столетия, опровергает распространённый тезис о том, будто никакой русофобии нет и её придумали сами русские.

Да и слово «русофобия» возникло отнюдь не в России, а в Западной Европе. Безусловно, этот термин вовсе не является идеальным обозначением изучаемой проблемы, но он и появился не как строгая научная дефиниция, а как обозначение преувеличенного страха английских политиков перед так называемой русской угрозой. Поэтому у термина «русофобия» не может быть какого-то однозначного толкования и единственного определения, настолько многогранно и разнопланово обозначаемое им явление.

В самом начале книги было дано несколько трактовок термина «русофобия», и все они вполне корректны. Если их свести к общему знаменателю и попытаться сформулировать краткое определение, то оно может быть таким.

Под русофобией понимается комплексная идеология западного происхождения, сформировавшаяся в XIX столетии, но корнями уходящая в глубь веков, разновидность расизма, основанная на презрительно-высокомерном отношении к России и русским, утверждающая злую природу и ущербность русского народа, в рамках которой русские и Россия как государство воспринимаются исключительно в негативном ключе как антипод и угроза ценностям западного «цивилизованного» мира, основанная, с одной стороны, на архетипических, иррациональных страхах перед Россией и неприятии чужеродного мира, с другой стороны, являющаяся рациональным механизмом конкурентной борьбы с Россией, технологией её подчинения, а также средством решения собственных национальных проблем и оружием борьбы за международное доминирование Запада.

На уровне обывателя может действовать архетипический, иррациональный страх перед «русской угрозой». Но эти глубинные страхи перед Чужим, неизвестным, сознательно нагнетались теми, кого называют «интеллектуальными элитами». Русофобские идеи во все времена продвигали не крестьяне и ремесленники, а образованная часть европейского общества, «властители дум». Они рационально и сознательно запугивали обывателя, преследуя сугубо свои внутри- и внешнеполитические цели.

Поэтому русофобия — это очень просчитанное и рациональное нагнетание страха перед Россией, средство дегуманизации и демонизации противника, метод конкурентной борьбы за политическое лидерство, экономические ресурсы и международное доминирование.

Русофобия как целостная идеология неслучайно формируется в XIX веке, времени активного развития общественного мнения, массового политического сознания и прессы. Русофобия никогда бы не получила столь мощного развития без опоры на массового потребителя политических идей и концепций, типичного представителя формирующегося среднего класса, горожанина, читающего газеты и следящего за политикой, но заинтересованного в политической стабильности и порядке. Русофобия рассчитана на обывателей, постепенно становящихся избирателями, за голоса которых начинается активная политическая борьба, и ксенофобские идеи в такой борьбе становятся серьёзным подспорьем.

С помощью журналистов, публицистов и политиков, нагнетавших на страницах книг, газет и с парламентских трибун воображаемые страхи перед воображаемой Россией, формируется стойкое антирусское общественное мнение, готовое к конфликту с цивилизацией, воспринимаемой как враждебная и очень опасная. Крымская война стала военным противоборством, в развязывании которого важнейшую роль сыграл фактор общественного мнения.

Как отмечал Эдвард Саид, «развитие и существование любой культуры требует наличия иного и конкурирующего с ней alter ego»[1482]. Со времени Средневековья Россия постепенно начинает становиться значимым Другим для Европы, а интерес к ней активизируется в моменты кризиса самого западного общества. Но всегда речь идёт о России как о конструкте воображаемого, в результате возникает либо идеальный образ, утопия, либо антиидеал, антиутопия. Если утопия позволяет выгодно оттенить пороки и проблемы существующего западного общества, то с помощью антиутопии можно более рельефно показать его достоинства, неважно, реальные или мнимые. Отсюда и зависимость Запада от созданного им образа России, ведь взгляд на Другого — это прежде всего способ самоидентификации и самопознания. При этом русофобия основана на логике бинарных оппозиций: свобода — рабство, демократия — деспотизм, прогресс — отсутствие развития и т. д.

Несмотря на то, что образ Другого не бывает статичным, он всегда меняется, история показывает, что гораздо чаще мы были нужны Западу именно как антиидеал и антиобраз, как некое абсолютное Зло. Как отмечал Ф.И. Тютчев, «борьба между Западом и нами никогда не прекращалась. В ней не было даже длительной передышки, а случались лишь короткие остановки. Зачем теперь это скрывать от себя? Борьба между Западом и нами готова разгореться ещё жарче, чем когда бы то ни было <…> Что же, примем бой открыто и решительно»[1483].

Можно назвать эти слова великого русского поэта и мыслителя пророческими, а можно констатировать неизменность взгляда на Россию, что лишь подчёркивает тот факт, что мы нужны Западу именно такими.

Итак, всё течёт, всё меняется, происходят перемены в жизни нашей страны, но в восприятии европейцев, в восприятии Запада мы остаёмся вечной и неизменной Россией. Отнюдь не важно, идёт ли речь о Московской Руси (или Московии, как её именовали европейцы), о России Петра Великого, об имперской России последующих столетий, о Советском Союзе или современной России — в восприятии Запада мы, как правило, остаёмся варварской, деспотичной страной, с рабски покорным населением и неизменно стремящейся к экспансии. Такой образ, который начал формироваться во времена «открытия» европейцами Московского государства, почти в неизменном виде сохранился до наших дней, а взгляд современных авторов зачастую мало чем отличается от позиции маркиза Астольфа де Кюстина, как и его «Россия в 1839 году» отличается лишь деталями от «Записок о Московии» Сигизмунда Герберштейна или книги писавшего спустя столетие после него Адама Олеария.

Почему это происходит? Дело в том, что Другого представители иных наций и культур узнают посредством стереотипов и мифов, которые предшествуют знанию и порой его заменяют. Более того, рост знаний чаще всего никак не влияет на уже сформировавшийся образ, и авторы, следуя завету Вольтера «книги делаются из книг», тиражируют из сочинения в сочинение устоявшиеся стереотипы. Поэтому, несмотря на все знания о нашей стране, накопленные за столетия, взгляд остаётся прежним, сформировавшимся в рамках стереотипного мышления и политического мифа, направленного на создание нужного образа.

Средневековые европейские авторы во многом унаследовали от античных писателей представления о «варварах Севера» и «восточном деспотизме». Те атрибуты, которыми античные мыслители наделяли «варварский Север», на Западе были перенесены сначала на Восток, а затем и на Московскую Русь, ставшую преемницей Восточной Римской империи после падения Константинополя. В результате Россия постепенно начинает восприниматься как враждебная восточная, даже азиатская страна со всем набором стереотипных западных представлений о Востоке.

Как читатель мог видеть, изначально раскола между Русью и Западом не было. Однако принятие Русью христианства по греческому обряду, разделение церквей, ордынское нашествие и владычество существенно изменили взгляд европейцев на Русь. Ренессансные путешественники, оказавшиеся в нашей стране в XV–XVI веках, далеко не всегда видели черты восточной деспотии в Московской Руси, и поначалу интереса было не меньше, чем презрения и высокомерия. Однако после того, как не удалось склонить Московское царство к принятию католической унии и совместно действовать против турок, взгляд на московитов как на Других сменяется взглядом на них как на Чужих. Именно тогда на Западе формируется концепт «учитель — ученик», колониальная оптика (совпадающая по времени с эпохой Великих географических открытий) и основные идеологемы образа России, сформулированные на страницах «Записок о Московии» Сигизмунда Герберштейна. Провал своих дипломатических миссий он объяснил именно негативными свойствами самого русского народа. Ливонская война стала первым масштабным конфликтом России и Запада и ещё больше закрепила эти стереотипы.

Если далёкая Московия представлялась европейцам варварским отсталым захолустьем (хотя и с богатыми природными ресурсами), то всё изменилось в эпоху Петра Великого, когда они вдруг увидели рядом с собой мощную и активно развивавшуюся державу. Именно тогда, в эпоху Просвещения, в Европе формируется двойственный взгляд на Россию и появляются концепты «русского миража» и «русской угрозы», предопределившие восприятие нашей страны и в последующие столетия. Что важно, просветители в очередной раз заново открывали для себя Россию, при этом создавали сочинения, совершенно аналогичные тем, что были написаны иностранцами о Московском царстве, поэтому описания Московии Вольтером мало отличаются от её описаний Герберштейном.

Историю России как современного государства европейские авторы, как бы они к ней ни относились, отныне однозначно начинали с Петра Великого. С петровских преобразований в сознании европейцев прочно укрепляется идея о том, что Россия — это империя, неизменно стремящаяся к экспансии и мировому господству, и эта мысль станет основополагающей в подложном «Завещании Петра Великого», одной из самых известных русофобских фальшивок.

Французская революция окончательно рассеяла «русский мираж», и европейцы вновь оказались во власти представлений о «русской угрозе». Лишь в момент совместной борьбы против Наполеона Бонапарта, когда общая опасность вынуждала к солидарным действиям, тема «русской угрозы» отошла на второй план. Более того, на короткий момент европейцев охватила настоящая волна «александромании», однако мода на всё русское быстро прошла, и чем дальше отступал страх перед «маленьким капралом», тем сильнее становился ужас перед могущественной Россией. Причём зачастую это был страх воображаемый, «страх фантазии». Воображаемый страх перед воображаемой Россией, поскольку Россия вовсе не собиралась никого завоёвывать, идти в Индию или на Константинополь, но эти намерения ей постоянно приписывали. Именно в постнаполеоновскую эпоху русофобия складывается как целостная идеология, хотя идеологемы русофобского образа, неприятие чужого мира формируются уже в предыдущие столетия.

В 1830-е годы слово «русофобия» ввели в оборот английские радикалы, высмеивая преувеличенный страх английских политиков перед Российской империей. К этим «колониальным страхам» добавился и фактор идеологический: в либерализирующейся Европе Россия воспринималась как антагонист, архаичное самодержавное государство, противоположное ценностям «передовой» Европы. Если применимо к обывателям вполне допустимо говорить о «страхе», внушаемом газетами, журналами и нагнетаемом политиками, то европейские политические и интеллектуальные элиты, безусловно, никакого реального страха перед Россией не испытывали. Они изобретали и использовали этот страх как средство воздействия на население с целью формирования нужного общественного мнения. Если же говорить о тех эмоциях, которые испытывали по отношению к России представители европейской элиты, то это скорее презрительное высокомерие и раздражение, вызванное ростом российского влияния в Европе и за её пределами. Кроме того, европейцы сознательно эксплуатировали тему «русской угрозы» для формирования негативного образа России не только в целях борьбы с ней, но и для решения своих собственных внутри- и внешнеполитических задач.

* * *

На страницах этой книги были проанализированы работы европейских авторов, написанные в предыдущие столетия. Но если обратиться к современному образу России на Западе, то читатель увидит, что этот образ с тех пор совсем не изменился, поэтому книги писателей прошлых веков выглядят как абсолютно современные антирусские пропагандистские листки.

Информационные войны — это тоже порождение вовсе не сегодняшнего дня. «Летучие листки» Ливонской войны, «памфлетные войны» периода Северной войны, «журнальные войны» XIX века, информационные войны современности — меняются лишь названия, скорость распространения информации и масштаб охвата аудитории.

Применимо к современным реалиям русофобию можно рассматривать как своеобразный идеологический «ширпотреб» эпохи массовой культуры и общества потребления. Наука, в том числе историческая, элитарна и рациональна. Русофобия — это идеологическая «поп-культура», встроенная в массовую культуру и воздействующая не на разум, а на эмоции человека. А страх, как уже многократно отмечалось, является одной из самых сильных эмоций и играет фундаментальную роль в жизни человека.

Психология человека как биологического существа на протяжении эпох меняется весьма медленно, поэтому страхи, стереотипы, образы, мифы, сформировавшиеся столетия назад, «работают» и в обществе XXI века, а идеология русофобии по-прежнему даёт простые ответы на сложные вопросы, играет на самых низменных струнах человеческой души. Поэтому и в наши дни русофобия является испытанным и проверенным веками способом конкурентной борьбы с противником, борьбы за ресурсы, но уже в условиях гибридных и информационных войн. При этом объекты приложения фобий могут меняться.

Конечно, в истории случались кратковременные периоды, когда взгляд на Россию был иным. Когда рациональный Запад испытывал в нас необходимость, он быстро пересматривал свои подходы, и все негативные качества, приписываемые русским и России, быстро превращались в достоинства. Те же самые авторы, которые буквально недавно писали о России как об абсолютном зле, в новых обстоятельствах связывали с ней надежды на будущее европейской цивилизации либо, по крайней мере, видели в России надёжную и достойную союзницу.

Второй вариант, когда взгляд мог изменяться, был связан с периодами ослабления России, как случилось, например, после распада СССР, когда нашу страну стремились использовать, вновь прибегая к колониальной оптике и взгляду через призму «учитель — ученик». Однако и тогда существовал страх даже перед ослабленной Россией, поскольку на Западе были убеждены, что она всё равно жаждет реванша. Когда же Россия окрепла, буквально встала с колен, всё стало очевидным. И после февраля 2022 года западные лидеры, сбросив маски толерантности и политкорректности, стали называть вещи своими именами, открыто говоря о России как об экзистенциальном противнике, которого надо уничтожить или навсегда ослабить.

А ведь планы расчленения России и создания европейской федерации антироссийской направленности активно разрабатывались в XIX столетии. Именно тогда формируются и расовые теории, согласно которым русские — это не славяне, а «туранцы», результат смешения кровей, «грязнокровки», которые лишь присвоили себе имя русских и земли, им не принадлежащие. Если в рамках исторического подхода инаковость русских объясняется особенностями исторического развития и внешними факторами, то в соответствии с расовым подходом причина оригинальности русских кроется в их якобы генетической ущербности и расовой неполноценности.

* * *

Есть ли выход из этого русофобского коридора, в который загнал себя Запад, или этот коридор ведёт в тупик, и русофобия вечна? Вот что писал в 2015 году С.Г. Кара-Мурза: «…будет разумным принять, что в течение многих веков в правящей элите Запада складывалось и совершенствовалось устойчивое представление о России как об иной, чуждой и таящей угрозы цивилизации. Никаких признаков того, что это представление было подвергнуто пересмотру, не наблюдается»[1484]. 2022 год показал гораздо больше: признаков пересмотра не только не наблюдается, мы стали свидетелями выхода из-за кулис толерантности транснациональной русофобской корпорации. Этот глобальный западный конгломерат занимается производством не просто антироссийских мифов как идеологического оружия, но производством оружия самого настоящего, которое активно поставляется Западом для войны с Россией. В 2023 году можно констатировать, что Запад под лозунгом «оружие ради мира» ведёт самую настоящую войну против России. Не информационную, о которой пишет Ги Меттан, а войну на уничтожение.

* * *

Можно ли с русофобией бороться? Правители России, начиная с Екатерины II, традиционно полагали, что не стоит обращать внимания на «газетную перебранку» и антироссийские выпады в западной прессе. Как писал граф К. В. Нессельроде, ему не доводилось видеть, чтобы пророссийская публикация могла европейцев в чем-то убедить. И читатель этой книги убедился, что деятельность Третьего отделения по формированию позитивного образа России в Европе была сколь активной, столь и неэффективной: обыватель, говоря словами князя П.А. Вяземского, продолжал «разделять веру своего прихода и убеждения своей газеты». Поэтому в «журнальных войнах» Россия вряд ли могла бы выиграть, хотя и имела возможность представить (и представляла) свой взгляд на страницах европейских изданий.

Наш современник Г. Меттан на момент написания своей книги по истории русофобии был настроен более оптимистично. По его мнению, «следовало бы пересмотреть всю историю Европы и России, чтобы восстановить нормальные, равноправные и уважительные отношения между двумя столпами христианства и примирить две составляющие Европы — Евросоюз и Россию. Только в этом случае Европа может вернуться в то счастливое время, когда король Франции искал себе супругу в России»[1485]. Однако этот призыв, совершенно в духе кота Леопольда из известного мультфильма, явно не соответствует западной традиции. Да, Россию можно использовать, можно даже заключать с ней союзы, но временные, на период существования общей опасности или потребности в русской помощи. Однако потом всё снова возвращается на круги своя.

Ф.И. Тютчев относился к происходящему философски, полагая, что «истинный защитник России — История, в течение трёх столетий разрешавшая в её пользу все тяжбы, в которые русский народ раз за разом ввергал всё это время свои таинственные судьбы…»[1486]Столь же оптимистичным был и граф Нессельроде. В письме российскому дипломату барону П.К. Мейендорфу от 3 декабря 1839 года он отмечал: «Русофобия пройдёт, как и все другие безумства века, и настанет день, когда нас будут любить за то, за что сегодня ненавидят; надо только ждать и жить»[1487]. Прошло почти двести лет, но ситуация ничуть не изменилась, этот день всё ещё не настал, да и вряд ли настанет.

Поэтому на историю нам вряд ли стоит полагаться, как и на авось, хотя некоторые европейские авторы так и писали: «Никакие бедствия не смогут покорить Россию. Avos спасёт от всего; это непереводимое слово означает одновременно веру в Бога, надежду на судьбу, подчинение силе вещей»[1488]. Но знать историю, знать то, что на Западе думали и думают о нас, изучать историю западного мировоззрения очень важно. Потому что русофобия — это идеология, используемая против нас, русских, жителей России, кем бы мы ни являлись по национальности. Русских и при этом европейцев. А идеология — это мощнейшее оружие.

Не надо бояться изучать русофобию. Что было бы, если бы медики боялись и отказывались изучать чуму, холеру, COVID-19 на том основании, что это неприятно, опасно или этого попросту нет? Русофобия действует как вредоносный общественный вирус, да и распространяется со скоростью вируса. Поэтому изучать её — значит найти противоядие, лекарство от этой болезни. По крайней мере, понимать, как её купировать, как выработать иммунитет, если нельзя убрать источник «заразы». И изучать это явление нужно именно как заразную болезнь. Закрывать на это глаза и отмахиваться равносильно тому, что надевать фланелевые набрюшники в надежде на то, что они защитят от холеры, как это делали во Франции в XIX веке, или поглощать килограммы имбиря, как это было во время пандемии COVID-19.

Русофобия никуда не уйдёт, это надо понимать. Но если западные элиты убеждать бесполезно (они сознательно лицемерят, будучи уверенными в собственной правоте и праве сильного), то на обывателя воздействовать совершенно необходимо, поскольку битвы сейчас выигрываются и проигрываются не только на полях реальных сражений, но в информационном поле и в киберпространстве. В современных реалиях гибридных и информационных войн, в условиях массированной индоктринации молчание равносильно поражению, по крайней мере, так оно может восприниматься. Необходимо знать западный взгляд на Россию, чтобы выстраивать внешнюю и внутреннюю политику государства без всяких обольщений и ожиданий, что Запад когда-нибудь признает свою неправоту и поймёт нас.

Важно также понимать, что внутренняя русофобия, не менее опасная, чем внешняя, питается теми же самыми идеями, что и западная, поскольку русофобия и есть продукт Запада. Доморощенные русофобы транслируют западный образ России, те стереотипы и мифы, которые сформировались на Западе.

Русофобия — это комплекс Запада, даже его болезнь. Поэтому относиться к этому надо спокойно и очень рационально. Французы, пожалуй, больше всех писавшие о России, безусловно, сыны Декарта, и «cogito ergo sum» — это их рационалистическое кредо, «символ веры». Тютчевское «умом Россию не понять» — эта поэтическая формула, по сути, стала уже нашим «символом веры», но такой взгляд, выскажу сейчас крамольную мысль, нам самим очень вредит. Верить в Россию, разумеется, нужно. Но и рационально её осмысливать тоже нужно, и это касается, прежде всего, не Запада, там редко пытались нас понять. Речь идёт о нас самих. Как отмечал один французский автор в своей резко негативной книге о нашей стране, «Россия — страна безжалостно рациональная». Поэтому мы как представители европейской цивилизации должны методично изучать западные фобии, чтобы выстраивать рациональные отношения с Западом.

* * *

Работа над этой книгой в эмоциональном плане далась мне очень нелегко. Но я признательна всем авторам, писавшим о нашей стране, даже писавшим очень плохо, порой ужасно и отвратительно. Потому что чем больше я изучала сочинения иностранцев о нашей стране, тем больше гордилась своей Родиной, гордилась тем, что я русская.

Список источников и литературы

Айрапетов О.Р. История внешней политики Российской империи. 1801–1914: в 4 т. Т. 2. Внешняя политика императора Николая I. М., 2017.

Алексеев М.П. Виктор Гюго и его русские знакомства //Литературное наследство. Т. 31/32. Русская культура и Франция. М., 1937.

Анисимов Е.В. Время петровских реформ. Л., 1989.

Анисимов О. В. Россия и Наполеон III: борьба за Святые места Палестины. М., 2014.

Арутюнова Ж.М., Линькова Е.В. Россия глазами французских путешественников XV–XVIII вв. // Вестник РУДН. Серия История России. 2016. № 1.С. 108–116.

Аскоченский В.И. За Русь Святую! / Сост., предисл., прим. А.Д. Капли-на / Отв. ред. О.А. Платонов. М., 2014.

Баталов Э.Я., Журавлёва В.И., Хозинская К.В. «Рычащий медведь» на «диком Востоке». Образы современной России в работах американских авторов: 1992–2007 гг. М., 2009.

Безансон А. Россия — европейская страна? Спор с Мартином Малиа // Отечественные записки. 2004. № 5 (20). С. 246–265.

Бессчётнова Е.В. Идея «Третьего Рима» в европейском контексте / Философия. Язык. Культура. Вып. 3 / отв. ред. Горбатов В.В. СПб., 2012.

Болт В.С. После Наполеона. Русская армия во Франции 1815–1818 гг. М.,2023.

Большакова О. В. Концепт «Запад» и историографические образы России//Труды по россиеведению. М., 2015–2016. Выпуск 6. С. 353–385.

Большакова О. В. Культурный градиент: трансмиссия идей в Европе, 1789–1991. The cultural gradient: the transmission of ideas in Europe, 1789–1991 / Ed. by Evtuhov C., Kotkin St. — Lanham, 2003. — VI, 324 p. // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 5: История. Информационно-аналитический журнал. 2005. С. 76–84.

Вайнштейн Г.И. Россия глазами Запада: стереотипы восприятия и реальности интерпретации // Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре. 2007. № 1. С. 13–23.

Гюго Г. Виктор Гюго к русскому войску// Колокол. 1863.15 февраля.

Волков В. А. Были и небыли Ливонской войны 1558–1583 годов. М., 2020.

Вольтер. История Карла XII, короля Швеции, и Петра Великого, императора России. СПб., 1999.

Вольтер. История Российской империи при Петре Великом / Пер. с франц. С.А. Мезина и А.Е. Кулакова; вступ. ст. и комм. С. А. Мези-на и М.В. Ковалёва. СПб., 2022.

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения / Пер. с англ. И. Федюкина. М., 2003.

Вяземский П.А. Письма П.А. Вяземского из Парижа 1838–1839 гг.//Литературное наследство. Т. 31/32. Русская культура и Франция. М., 1937.

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988.

Герберштейн С. Записки о Московии: В 2 т. М., 2008.

Гладышев А. В. «Казаки» и антирусская наполеоновская пропаганда в 1814 году// Известия Саратовского университета. Сер. История. Международные отношения. 2014. Т. 14, вып. 2.

Гладышев А.В. 1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов. М., 2019.

Гончарова Т.Н. «Объективный союзник» России в 1812 году: провальное посольство аббата де Прадта в Варшаве // Bylye Gody. 2020. Vol. 56. Is. 2. С. 583–594.

Гончарова Т.Н. Между Парижем и Санкт-Петербургом. Посольство Франции в России. СПб., 2017.

Гордон А. В. Россия в истории французской мысли (XVIII–XXI вв.) // Россия и современный мир: Проблемы. Мнения. Дискуссии. События. № 4 (81). 2013. С. 76–102.

Гордон А.В, Сквозь лабиринт стереотипов: три века постижения другого // Образ современной России во Франции: опыт междисциплинарного анализа. М., 2012. С. 11–46.

Горсей Джером. Записки о России. XVI — начало XVII в. / Под ред.B. Л. Янина; Пер. и сост. А.А. Севастьяновой. М., 1990.

Горский А. А. Русское Средневековье. М.» 2010.

Гро Д. Дитер Гро — Россия глазами Европы. Реферат// Отечественные записки. 2007. № 5. С. 6–28.

Гроссман Л. Бальзак в России // Литературное наследство. Т. 31/32. Русская культура и Франция. М., 1937.

Губина М.В. Особенности образа России и русских в сознании французских современников в 1814–1818 гг. // Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. М., 2002. Вып. 2.C. 153–162.

Данилова Е.Н. «Завещание» Петра Великого // Труды Историко-архивного института. Т. 2. М., 1946. С. 202–270.

Данилова О. С. Анатоль Леруа-Больё: от русистики к «славянофильству» // Славянский альманах. 2007. М.» 2008. С. 109–125.

Дегоев В. В. Краткий курс истории британской русофобии // Международная жизнь. 2022. Сентябрь. С. 30–47.

Дегоев В.В. Большая игра на Кавказе: история и современность. Статьи, очерки, эссе. 2-е издание, расш. и дополн. М., 2003.

Дегоев В.В. Кавказ и великие державы, 1829–1864 гг.: политика, война, дипломатия. М., 2009.

Дидро Д. Собр. соч.: в Ют. /Под общ. ред. И.К. Луппола. Т. 10. Rossica. М.;Л., 1947.

Доре Г. Чрезвычайно образная, увлекательная и причудливая История Святой Руси по старинным источникам и историкам: Нестору, Никону, Сильвестру, Карамзину, Сегюру и др. М., 2012.

Достоевский Ф.М. Ряд статей о русской литературе (1861) // Поли. собр. соч.: в 30 т. Т. 18. Л., 1978.

Дурылин С. Александр Дюма-отец и Россия // Литературное наследство. Т. 31/32. Русская культура и Франция. М., 1937.

Духиньский Ф. Основы истории Польши, иных славянских стран и Москвы // Русский вопрос в истории политики и мысли. Антология / Под ред. А.Ю. Шутова, А.А. Ширинянца. М., 2013.

Душенко К. В. Первые дебаты о «русофобии» (Англия, 1836–1841) // Историческая экспертиза. 2021. № 4. С. 225–242.

Жаворонков С. Электоральные корни русофобии // Вопросы национализма. 2013. № 1 (13). С. 111–116.

Журавлёва В.И. Понимание России в США: образы и мифы: 1881–1914. М.,2012.

Записки Станислава Немоевского (1606–1608). Рукопись Жолкевского / Подгот. текста: А.И. Цепков. Рязань, 2007.

Зеленев Е.И. Крымская война как хронокультурный вызов // Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре. 2016. № 3 (107). С. 152–166.

Земцов В.Н. Наполеон в 1812 году: хроника. М., 2022.

Епископ Савва (Тутунов С. А.). Быть русским. М., 2023.

Идея Рима в Москве XV–XVI веков. Источники по истории русской общественной мысли. Roma, 1989.

Ильин А.Н. Русофобия. С предисловием Николая Старикова. СПб., 2018.

Ильин ИА. Против России //Ильин И.А. Собр. соч.: в 10 т. Т. 2. Кн. 1. М., 1993.

Кабакова Г. Свечкоед. Образ казака во французской культуре XIX века // Новое литературное обозрение. 1998. № 34. С. 55–77.

Кара-Мурза С.Г. Кто такие русские? М., 2011.

Кара-Мурза С. Г. Русофобия Запада // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право. 2015. № 8 (1). С. 6–14.

Каррер д'Анкосс Э. Россия и Франция: от Петра Великого до Ленина / Пер. с франц. А.А. Пешкова, О.Я. Чувировой. М., 2021.

Каррер д’Анкосс Э. Россия меж двух миров / Пер. с франц. А.Ю. Терещенко. М., 2017.

Кеннан Дж. Маркиз де Кюстин и его Россия в 1839 году. М., 2006.

Клеман М. И. С. Тургенев и Проспер Мериме // Литературное наследство. Т. 31/32. Русская культура и Франция. М., 1937.

Ключевский В. Сказания иностранцев о Московском государстве / Вступит. статья и комментарии А.Н. Медушевского. М., 1991.

Князький И. О., Долаева С.Д., Козырева С.Н. История России в портретах её правителей (862-1917). М., 2015.

Козлов В.П. Тайны фальсификации: Пособие для преподавателей и студентов вузов. 2-е изд. М., 1996.

Копелев Д. Миссия выполнима//Русский мир. 2021. Август. С. 35–41.

Копелев Д. «Петру I — Екатерина II» // Русский мир. 2022. Май. С. 38–43.

Кросс Э. Английский Пётр. Пётр Великий глазами британцев XVII–XX веков / Пер. с англ. М. Вишнякова. СПб., 2013.

Кудрявцев О.Ф. Двоякий образ России: Сигизмунд Герберштейн и его предшественники // От средних веков к Возрождению. Сб. ст. в честь проф. Л.М. Брагиной. СПб., 2003. С. 186–215.

Кудрявцев О. Ф. Неузнанная цивилизация. Заметки по поводу книги Стефана Мунда «Orbis Russiarum». Генезис и развитие представлений о «Русском мире» на Западе в эпоху Возрождения» // Древняя Русь. 2005. № 3 (21). С. 121–126.

Кудрявцев О. Ф. О восприятии России в Европе эпохи Возрождения // Новая и новейшая история. 2006. № 2. С. 89–93.

Кудрявцев О. Ф. О некоторых стереотипах восприятия России и русских в «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2018. № 4 (74). С. 53–62.

Кудрявцев О. Ф. Русские земли в западноевропейской космографии первой половины XVI века. М., 2020.

Кудрявцева Е.П. Министерство иностранных дел России во второй четверти XIX века. М., 2019.

Курилла И. Заклятые друзья. История мнений, фантазий, контактов, взаимо(не)понимания России и США.М., 2018.

Курилла И.И. Нейл Браун, Уильям Буллит и Джордж Кеннан: меняющиеся американцы, неизменная Россия // Вестник Института Кеннана. М., 2006. № 10. С. 63–69.

Кюстин А., де. Россия в 1839 году: в 2 т. / Пер. с франц, под ред. В. Миль-чиной, И. Стаф. Под общ. ред. В. Мильчиной; коммент. В. Мильчи-ной, А. Осповата. М, 2000.

Кюстин А., де. Предисловие автора к пятому изданию (1854) // Кюстин А., де. Россия в 1839 году / Пер. с франц. О. Гринберг, С. Зенкина, В. Мильчиной, И. Стаф. СПб, 2008.

Лавров А., Редин Д. Предисловие //Лиштенан Ф.-Д. Пётр Великий. Окно в Европу. Рождение Российской империи / Пер. с франц. В. А. Бабинцева. М., 2021.

Ливен Д. Российская империя и её враги с XVI века до наших дней. М., 2007.

Липпман У. Общественное мнение. М., 2004.

Лиштенан Ф.-Д. Пётр Великий. Окно в Европу. Рождение Российской империи / Пер. с франц. В. А. Бабинцева. М.» 2021.

Мазон А. Князь Элим //Литературное наследство. Т. 31/32. Русская культура и Франция. М., 1937.

Малиа М. NON POSSUMUS. Ответ Алену Безансону // Отечественные записки. 2004. № 5 (20). С. 266–270.

Мальков В.Л. Россия и США в XX веке: очерки истории межгосударственных отношений и дипломатии в социокультурном контексте. М., 2009.

Маржерет Ж. Состояние Российской державы и Великого княжества Московского в 1606 году / Пер. с франц, со вступ. ст. И.Н. Бороздина. М.,[1913].

Маржерет Ж. Состояние Российской империи. Ж. Маржерет в документах и исследованиях (Тексты, комментарии, статьи) / Под ред. А.Н. Береловича, В.Д. Назарова, П.Ю. Уварова. М., 2007.

Маркс К. Разоблачения дипломатической истории XVIII века // Русский вопрос в истории политики и мысли. Антология / Под ред. А. Ю. Шутова, А. А. Ширинянца. М., 2013.

Мартен А. Россия и Европа // Русский вопрос в истории политики и мысли. Антология / Под ред. А.Ю. Шутова, А. А. Ширинянца. М., 2013.

Мезин С. Пётр I во Франции. 1717. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2021.

Мезин С. А. Пётр I в общественной мысли XVIII века: Россия и Франция: дисс…. докт. ист. наук. Саратов, 1999.

Мезин С. А. Пётр I как цивилизатор России: Два взгляда // Европейское Просвещение и цивилизация России / Отв. ред. С.Я. Карп, С. А. Мезин. М., 2004.

Мезин С. А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. Саратов, 2003.

Мезин С. А. Французская россика середины XVIII века // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: История. Международные отношения. 2018. Т. 18. Вып. 3. С. 276–282.

Мельникова Л. В. Русская Православная Церковь и Крымская война 1853–1856 гг. М.,2012.

Мериме П. Собр. соч.: в 6 т. Т. VI.М., 1963.

Меттан Г. Запад — Россия: Тысячелетняя война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса. М., 2017.

Мильчина В. А. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. СПб., 2004.

Мильчина В. А. «Французы полезные и вредные»: надзор за иностранцами в России при Николае I. М., 2017.

Мильчина В. А. Несколько слов о маркизе Кюстине, его книге и её первых русских читателях // Мильчина В. А., Осповат А.Л. Комментарий к книге Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». СПб., 2008. С. 709–727.

Мильчина В. А. Русофилы, русофобы и «реалисты»: Россия в восприятии французов // Отечественные записки. 2007. № 5 (38). С. 29–39.

Митрофанов А. А., Промыслов Н.В., Прусская Е.А. Россия во французской прессе периода Революции и Наполеоновских войн (1789–1814 гг.). М., 2019.

Мишле Ж. Демократические легенды Севера // Русский вопрос в истории политики и мысли. Антология / Под ред. А.Ю. Шутова, А.А. Ши-ринянца. М., 2013.

Монтескьё Ш. О духе законов // Монтескьё Ш. Избранные произведения. М., 1955.

Монтескьё Ш. Персидские письма. М., 1936.

Мяло К. Г. Хождение к варварам, или вечное путешествие маркиза де Кюстина // Россия XXI. 1994 № 3. С. 4–18.

Неменский О. Б. Историческая концепция Франтишека Духинского. Часть первая // Вопросы национализма. 2016. № 4 (28). С. 49–65.

Неменский О,Б. Историческая концепция Франтишека Духинского. Часть вторая // Вопросы национализма. 2017. № 1 (29). С. 62–96.

Неменский О. Поляки и русские: народы разных времён и разных пространств // Вопросы национализма. 2010. № 3. С. 24–37.

Неменский О. Русофобия как идеология//Вопросы национализма. 2013. № 1 (13). С. 26–65.

Неменский О. «Чтобы быть Руси без Руси». Украинство как национальный проект//Вопросы национализма. 2011.№ 1 (5). С. 77–122.

Нива Ж. Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе / Пер. с франц. Е.Э. Ляминой. М., 1999.

Нива Ж. Русофил. История жизни Жоржа Нива, рассказанная им самим. М., 2020.

Нойманн И. Использование «Другого»: Образы Востока в формировании европейских идентичностей. М., 2004.

Ощепков А.Р. «Феномен Кюстина»: Книга «Россия в 1839 году» // Вестник МГЛУ. 2014. Выпуск 21 (707). 2014. С. 142–151.

Павленко НИ. Три так называемых завещания Петра I // Вопросы истории. 1979. № 2. С. 129–144.

Партаненко Т.В. Представления о России во Франции конца XIX — начала XX вв. // Studia Culturae. 2002. № 2. С. 25–35.

Пахсарьян Н. Т. Краус Ш. Россия и русские во французской литературе XIX в. (1812–1917): от образа другого к воображаемой вселенной // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Серия 7: Литературоведение. 2009. № 3. С. 38–43.

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. 2-е изд., испр. М., 2019.

Пенской В.В. Очерки истории Ливонской войны. От Нарвы до Фелли-на. 1558–1561 гг. М.,2021.

Погодин М.П. Год в чужих краях (1839). Дорожный дневник. Ч. 1–4. М., 1844.

Погодин М.П. Записки М.П. Погодина о политике России. 1853–1854// Русская старина. 1874. Т. 10. Вып. 5.

Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. («Московия», «Ливония» и др.). М., 1983.

Постникова А. А. Русская кампания Наполеона и Франция: историкоантропологическое измерение. М., 2022.

Промыслов Н.В. Война против пространства и климата: французские воспоминания о кампании 1812 г.// Французский ежегодник 2012: 200-летний юбилей Отечественной войны 1812 года. М., 2012. С. 396–414.

Промыслов Н.В. После «Грозы 1812 г.»: формирование образа врага в исторической памяти французов // ЭНОЖ История. Мир после войны. Опыт примирения в мировой истории: от Древнего мира до наших дней. Т. 6. Вып. 11 (44).

Промыслов Н.В. Французское общественное мнение о России накануне и во время войны 1812 года. М., 2016.

Ратч В. Ф. Польская эмиграция до и во время последнего мятежа 1831–1863. Вильна, 1866.

Россия и Черноморские проливы (XVIII–XX столетия) / Отв. ред.: Л.Н. Нежинский, А.В. Игнатьев. М., 1999.

Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. Составитель, автор вводных статей, примечаний, указателей Кудрявцев О.Ф. М., 1997.

Россия под надзором. Отчёты III отделения 1827–1869. Сборник документов. Сост. М. В. Сидорова, Е. И. Щербакова. М., 2006.

Рошонци И., Стыкалин А. С. Венгерская кампания русской армии 1849 года. Диалог о проблемах и исследованиях. М.-СПб., 2022.

Русский вопрос и линия русофобии в истории политики и политической мысли Европы XIX века // Русский вопрос в истории политики и мысли. Антология / Под ред. А.Ю. Шутова, А. А. Ширинян-ца. М.,2013.

Русский вопрос в истории политики и мысли. Антология / Под ред. А.Ю. Шутова, А.А. Ширинянца. М., 2013.

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969.

Рэй М.-П. 1814. Царь в Париже. М., 2017.

Саид Э. Ориентализм. Западные концепции Востока. СПб., 2006.

Сергеев С. Как возможна русская русофобия? // Вопросы национализма. 2013. № 1 (13). С. 66–85.

Синицына Н.В. Два мира: возможность взаимопонимания // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. Составитель, автор вводных статей, примечаний, указателей Кудрявцев О.Ф. М., 1997.

Синицына Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). М., 1998.

Соколофф Ж. Бедная держава. История России с 1815 года до наших дней. Пер. с фр. Второе изд. М., 2008.

Строев А. Ф. Россия глазами французов XVIII — начала XIX века // Логос. Философско-литературный журнал. 1999. № 8. С. 8–41.

Строев В.М. Париж в 1838 и 1839 годах: Путевые записки и заметки. 4.1–2. СПб., 1842.

Таньшина Н.П. Д.Х. Ливен: Нетитулованная королева европейской дипломатии. СПб., 2021.

Таньшина Н.П. К.В. Нессельроде: Искусство быть дипломатом. СПб., 2021.

Таньшина Н.П. Политическая борьба во Франции по вопросам внешней политики в годы Июльской монархии. М., 2005.

Таньшина Н.П. Русофилы и русофобы: приключения французов в николаевской России. СПб., 2020.

Таньшина Н.П. Самодержавие и либерализм: эпоха Николая I и Луи-Филиппа Орлеанского. М., 2018.

Таньшина Н.П. Ш.-А. Поццо ди Борго, Э.О. Ришельё, Л.В. Рошешуар: французско-русский диалог в годы оккупации Франции союзными войсками в 1814–1818 гг. // Французский ежегодник 2018. Межкультурные контакты в период иностранной оккупации. М., 2018. С. 218–239.

Таньшина Н. «Англичанин гадит» // Русский мир. 2023. Январь. С. 4–9.

Таньшина Н. «Я живу среди варваров Севера…» // Русский мир. 2022. Июль. С. 18–25.

Таньшина Н. История одного фейка // Русский мир. 2022. Октябрь. С. 24–29.

Таньшина Н Московия и московиты // Русский мир. 2023. Апрель. С. 18–23.

Таньшина Н. Русский взгляд Виктора Гюго // Русский мир. 2022. Декабрь. С. 18–25.

Таньшина Н. Сентиментальный русофоб // Русский мир. 2022. Август. С. 20–25.

Таньшина Н. Наполеоновская пропаганда: «ужасные казаки»//Русский мир. 2023. Май. С. 12–17.

Тойнби А. Дж. Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад / Пер. с англ. М., 2011.

Токвиль А. Демократия в Америке. М., 1994.

Трошиньский М. Польская проза после 1989 г. и романтическая парадигма (о «Юле» Павла Гозьлиньского и других романах) // Преемственность как фактор литературного процесса. Опыт Центральной и Юго-Восточной Европы (по материалам I Хоревских чтений). Отв. ред. д. ф. н. И.Е. Адельгейм. М., 2017.

Тютчев Ф.И. Поли. собр. соч. Письма: в 6 т. М., 2002–2005.

Уркхарт Д. Англия и Россия // Русский вопрос в истории политики и мысли. Антология / Под ред. А.Ю. Шутова, А. А. Ширинянца. М., 2013.

Усачёв А. С. «Третий Рим» или «Третий Киев»? (Московское царство XVI века в восприятии современников) // Общественные науки и современность. 2012. № 1. С. 69–87.

Успенский В. Типология изображений «русских медведей» в европейской карикатуре XVIII — первой трети XIX века // «Русский медведь»: История, семиотика, политика / под ред. О. В. Рябова и А. де Лазари. М., 2012.

Файджес О. Крым. Последний Крестовый поход. М., 2021.

Фалькович С.М. Польская политическая эмиграция в общественно-политической жизни Европы 30-60-х годов XIX века. М., СПб., 2017.

Филатова Е.Н. Конфессиональная политика царского правительства в Беларуси. 1772–1860 гг. Минск, 2006.

Филимонова М. А. Дихотомия «Свой/Чужой» и её репрезентация в политической культуре Американской революции. СПб., 2019.

Филюшкин A. Stefane Mund, ORBIS RUSSIARUM: Genese et developpement de la representation du monde «russe» en Occident a la Renaissance // Ab Imperio. 2004. № 1. C. 559–567.

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? // Изобретение империи: Языки и практики. М., 2011.

Филюшкин А. Первое противостояние России и Европы. Ливонская война Ивана Грозного. М., 2018.

Флад К. Политический миф. Теоретическое исследование. М., 2004.

Флетчер Д. О государстве Русском. Сочинение Флетчера. СПб., 1906.

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003.

Хорошкевич А. Л. Сигизмунд Герберштейн и его «Записки о Московии» //Герберштейн С. Записки о Московии /Пер. с нем. А.И. Мале-ина и А. В. Назаренко. Вступительная статья А. Л. Хорошкевич. Под ред. В.Л. Янина. М., 1988.

Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV — начала XVI в. М., 1980.

Храпунов Н.И. Английские путешественники и Крым. Конец XVIII — первая треть XIX в. Севастополь, 2022.

Цыкова К. А. Россия второй половины XIX — начала XX вв. в трудах Анатоля Леруа-Больё: дисс…. канд. ист. наук. М.: МГУ, 2005.

Черкасов П.П. Александр II и Наполеон III. Несостоявшийся союз (1856–1870). М., 2015.

Черкасов П.П. Дихотомия русофильства и русофобства // Таньшина Н.П. Русофилы и русофобы: приключения французов в николаевской России. СПб., 2020.

Черкасов П.П. Кто Вы, Астольф де Кюстин? // Родина. 2009. № 3. С. 73–77.

Черкасов П.П. Россия и Франция: 300 лет совместной истории // Экономические стратегии. 2010. № 10. С. 6–15.

Черкасов П.П. Русский агент во Франции. Яков Николаевич Толстой (1791–1867 гг.).М.,2008.

Чубаръян А. О. Стереотипы и образы России в европейском мышлении и массовом сознании // Мир Клио. Сборник статей в честь Л.П. Репиной. В 2-х т. М., 2007. Т. 1.

Чубаръян А.О. Российский европеизм. М., 2005.

Чудинов А. В. С кем воевал русский мужик в 1812 году? Образ врага в массовом сознании // Французский ежегодник 2012: 200 лет Отечественной войны 1812 года. М., 2012. С. 336–365.

Шафаревич И. Р. Русофобия // Шафаревич И. Р. Русский народ в битве цивилизаций / Отв. ред. О. А. Платонов. М., 2011.

Штаден Г. Записки о Московии. Публ. нем. текста Е.Е. Рычаловского. Пер. с нем. С.Н. Фердинанда. Ред. пер. Е.Е. Рычаловского, при участии А.Л. Хорошкевич. Т. 1–2. М., 2008–2009.

Энгельс Ф. Внешняя политика русского царизма // Русский вопрос в истории политики и мысли. Антология / Под ред. А.Ю. Шутова, А.А. Ширинянца. М., 2013.

Энгельс Ф. Революция и контрреволюция в Германии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. М., 1956.

Янушкевич А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570. М., 2013.

Abastado С. Mythes et rituels de I’ecriture. Bruxelles, 1979.

Adamovski E. Euro-Orientalism. Liberal Ideology and the Image of Russia in France (1740–1880). Oxford/Beme, 2006.

AmossyR. Les idees revues. Semiologie du stereotype. Paris, 1991.

Anderson M.S. Britain’s Discovery of Russia, 1553–1815. London, 1958.

Aubemon J. Considerations historiques et politiques sur la Russie, lAutriche et la Prusse. Paris, 1827. 3-e ed.

Blanc S. Histoire d’une phobie: le Testament de Pierre le Grand // Cahiers du monde russe et sovietique. 1968. Vol. IX. № 3–4.

BourdierR. Histoire de la Crimee // Histoire de la guerre d’Orient, 4-e serie. Paris, 1855.

Breuvery J.-X. De la question turque et des empietements de la Russie. Paris, 1834.

Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle fran^aise. 1839–1856. Paris, 1967.

CadotM. Merimee s’est-il interesse a l’Ukraine?//Litteratures. 2004. № 51. P. 117–128.

Chodzko L. La Pologne historique, litteraire, monumentale et illustree. Paris, 1835–1841. T. 1–3.

Corbet Ch. A l’ere des nationalismes. L’opinion franchise face a l’inconnue russe (1799–1894). Paris, 1967.

Dupre de Saint-Maure E. L’Hermite en Russie. T. 1. Paris, 1829.

Egron A. Une Vie d’Alexandre Ier, empereur de Russie, suivie de notices sur les grands-ducs Constantin, Nicolas et Michel. Paris, 1826.

Esneaux J., Chennechot L. E. Histoire philosophique et politique de Russie. T. IV. Paris, 1830.

Froment F.-M. Observations sur la Russie. Paris, 1815. (2 ed. 1817).

Gaillardet F. Memoires du chevalier d’Eon, publies pour la premiere fois sur les papiers foumis par sa famille, et d’apres les materiaux authentiques deposes aux Archives des affaires etrangeres. T. 1–2. Paris, 1836.

Gilbert N. La Russie ou Coup d’oeil sur la situation de cet empire. Paris, 1828.

Gleason J.H. The Genesis of Russophobia in Great Britain. A Study of the Interaction of Policy and Opinion. Cambridge, 1950.

Gourowski A. La civilisation et la Russie. Paris, 1840.

Groh D. Rusland im Blick Europas. 300 Jahre historische Perspektiven. Frankfurt am Main, 1988.

Hugo V. En voyage. Le Rhin. Paris, 1841.

fulvecourt P. de. Balalayka, Chants populaires russes et autres morceaux de poesies traduits en vers en et prose. Paris, 1837.

Kraufi Ch. La Russie et les Russes dans la fiction fran^aise du XIX-е siecle (1812–1917). D’une image de l’autre a un univers imaginaire. Amsterdam — New York, 2007.

La Bedolliere Ё. Nicolas Ier // Histoire de la guerre d’Orient, 5-e serie. Paris, 1855.

Lacroix F. Les Mysteres de la Russie, tableau politique et moral de l’Empire Russe. Paris, 1845.

Lagny G. de. Le knout et les Russes. Mceurs et organisation de la Russie. Paris, 1853.

Lamartine A., de. Voyage en Orient, 1832–1833. Paris, 1835.

Leouzon LeDucL.-A. La Question russe. Paris, 1853.

Leouzon Le Due L.-A. La Russie et la civilisation еигорёеппе. Paris, 1854.

Leouzon Le DucL.-A. Le sarcophage de Napoleon en son tombeau des Invalides. Paris, 1873.

Leouzon Le Due L.-A. La Princesse Gourkoff, suite et fin de l’Odyssee galante d’une princesse russe. Paris, 1879.

Leouzon Le Due L.-A. L’Odyssee galante d’une princesse russe. Paris, 1879.

Leouzon Le Due L.-A. Etudes sur la Russie et le Nord de l’Europe. Paris, 1853.

Leouzon LeDucL.-A. La Russie contemporaine. Paris, 1854.

Leouzon LeDuc. L.-A. Ivan. Paris, 1859.

Leroy-Beaulieu A. L’Empire des tsars et les Russes. T. 1. Paris, 1881.

Lesur Ch.-L. Des progres de la puissance russe: depuis son origine jusqu’au commencement du XIX-е siecle. Paris, 1812.

Lesur Ch.-L. Histoire des Kosaques, precedee d’une Introduction ou Coup-d’oeil sur les peuples qui ont habite le pays des Kosaques, avant l’inva-sion des Tartares. Paris, 1814. T. 1–2.

Lieven A. Cold War Catastrophes the U. S. Can Avoid. This Time Containing Russia is a good idea. Crusading against it is not // The Atlantic. 2022. 1 June.

LortholaryA. Les «Philosophies» du XVIII-e siecle et la Russie: Le mirage russe en France au XVIII-e siecle. Paris, 1951.

M.P.D. La Russie et l’esclavage. Paris, 1822.

Malia M. Russia under Western Eyes. From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, Massachusetts, London, 1999.

MarmierX. Lettres sur la Russie, la Finlande et la Pologne. Paris, 1843. T. 2.

Martin H. La Russie et l’Europe. Paris, 1866.

McNally R. The Origins of Russophobia in France 1812–1830 //American Slavic East and European Review. 1958. (17) April. P. 173–189.

Michelet J. La Pologne martyr. Russie. Danube. Paris, 1863.

Michelet /. Les Martyrs de la Russie // Michelet J. La Pologne martyr. Russie. Danube. Paris, 1863.

Mohnacki M. Powstanie Naroda Polskiego. Paris, 1834.

Mund S. Orbis Russiarum. Genese et developpement de la representation du monde «russe» en Occident a la Renaissance. Geneve, 2003.

Nesselrode Ch, de. Lettres et papiers du chancelier comte de Nesselrode, 1760–1850. Paris, 1904–1912. T. I–XI.

Pradt D.-G.-F., de. Question de l’Orient sous ses rapports generaux et par-ticuliers. Paris, 1836.

Pradt D.-G.-F., de. Parallele de la puissance anglaise et russe relativement a l’Europe, suivi d’un apercju sur la Grece. Paris, 1823.

Pradt D.-G.-F., de. Systeme permanent de l’Europe a l’egard de la Russie. Paris, 1828.

Rabbe A. L’Histoire d’Alexandre: Empereur de toutes les Russies et des evenements de son regne. Paris, 1826.

Regnau№. Question europeenne. Paris, 1863.

Saint-Marc Girardin. Notices politiques et litteraires sur l’Allemagne. Paris, 1834.

[Saint-Julien Ch., de]. Voyage pittoresque en Russie par M. Charles de Saint-Julien, suivi d’un Voyage en Siberie, par M.R. Bourdier. Paris, 1854.

Urquhart D. Progres et position actuelle de la Russie en Orient; ouvrage tra-duit de l’anglais. Paris, 1836.

[Urquhart D.] England & Russia: being a fifth edition of England, France, Russia & Turkey, revised and enlarged. London, 1835.

Vyazemsky P. A. Encore quelques mots sur l’ouvrage de M. de Custine: La Russie en 1839, a propos de Particle du „Journal des Debatsdu 4 janvier 1844 // Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle framjaise. 1839–1856. Paris, 1967.

Примечания

1

Как отмечает В.В.Дегоев, именующий массовую русофобию «специфическим психозом», «с помощью новейших суггестивных IT-технологий этот вирус массового помешательства распространяется как пандемия, поражающая даже критически мыслящие умы, пробивая самые прочные духовно-иммунологические барьеры». При этом, как справедливо подчёркивает исследователь, «у русофобии XXI века появился новый источник: теперь она питается не только ненавистью, но и растущим чувством бессилия и отчаяния оттого, что у России, вопреки западным прогнозам, всё получается и внутри страны, и в международной политике». См.: Дегоев В.В. Краткий курс истории британской русофобии // Международная жизнь. 2022. Сентябрь. С. 46.

2

Речь идёт об опосредованном понятии «Запад», которому противопоставляется опосредованная «Россия».

3

Это же выражение использует американский исследователь Л. Вульф // Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения / Пер. с англ. И. Федюкина. М., 2003. С. 14.

4

Термин «клише» в современном значении впервые был употреблён в 1860 году в романе братьев Гонкуров «Шарль Демайи».

5

Сергеев С. Как возможна русская русофобия? // Вопросы национализма. 2013. № 1 (13). С. 66.

6

Нойманн И. Использование «Другого»: Образы Востока в формировании европейских идентичностей. М., 2004. С. 100.

7

Corbet Ch. A Fere des nationalismes. L’opinion fran^aise face a l’inconnue russe (1799–1894). P., 1967. P. 9.

8

Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle franchise. 1839–1856. P., 1967.

9

Malia M. Russia under Western Eyes. From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, Massachusetts, London, 1999.

10

Безансон А. Россия — европейская страна? Спор с Мартином Малиа // Отечественные записки. 2004. № 5 (20); Безансон А. «Святая Русь» / Пер. с франц. Галины Аккерман. Под редакцией Владимира Береловича. Париж, 2013; Безансон А. Бедствие века: Коммунизм, нацизм и уникальность Катастрофы / Пер. с франц. Я. Горбаневского. М.; Париж, 2000; Безансон А. Коммунизм, нацизм, холокост / Пер. с франц. А. К. Приходько. М., 2001; Безансон А. Советское настоящее и русское прошлое: Сб. ст. Present sovietigue et passe russe / Пер. с франц. А. Бабича и М. Розанова. М., 1998.

11

Журавлёва В.И. Понимание России в США: образы и мифы: 1881-1914. М., 2012. С. 16. Термин «стереотип» изначально использовался применимо к типографскому делу и обозначал «типографский снимок, полученный путём заливки свинца в заготовку или оттиск». Своё переносное значение термин получает приблизительно в середине XIX века в ходе осознания опасностей стандартизациии отсутствия оригинальности в век индустриализации. В научной литературе стереотип рассматривается как упрощённое представление о Другом. К основным характеристикам стереотипа французский историк Роберт Франк относит следующие: воспроизведение стереотипа во времени и пространстве; социальный характер стереотипа, который создаётся не отдельной личностью, но обществом в целом; наличие в стереотипах оценочной составляющей, осуждения или одобрения. См.: Frank R. Qu’est-ce qu’un stereotype? // Une idee fausse est un fait vrai. Les stereotypes nationaux en Europe / Sous la dir. de J.-N. Jeanneney. P., 2000. P. 17–26; Гордон А. В. Сквозь лабиринт стереотипов: три века постижения другого // Образ современной России во Франции: опыт междисциплинарного анализа. М., 2012. С. 12.

12

Липпман У. Общественное мнение. М., 2004. С. 110–111.

13

Amossy R. Les idees revues. Semiologie du stereotype. P., 1991. P. 21–22.

14

Чубарьян А. О. Стереотипы и образы России в европейском мышлении и массовом сознании // Феномен идентичности в современном гуманитарном знании: к 70-летию академика В. А. Тишкова / Сост. М.Н. Губогло, Н. А. Дубова. М., 2011. С. 19.

15

Журавлёва В.И. Указ. соч. С. 16–17.0 русско-французских языковых стереотипах см.: Березович Е.Л., Кабакова Г.И. Россия и Франция: диалог языковых стереотипов. М., 2019.

16

Флад К. Политический миф. Теоретическое исследование. М., 2004. С. 43.

17

Abastado С. Mythes et rituels de l’ecriture. Bruxelles, 1979. P. 20.

18

циальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Серия 7: Литературоведение. 2009. № 3. С. 38–39.

19

Там же. С. 40.

20

Меттан Г. Запад — Россия: Тысячелетняя война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса. М., 2017. С. 411–412.

21

Там же. С. 412.

22

Blanc S. Histoire d’une phobie: le Testament de Pierre le Grand // Cahiers du monde russe et sovietique. 1968. Vol. IX. № 3–4. P. 293.

23

Нойманн И. Указ. соч. С. 100.

24

Dupre de Saint-Maure Е. L’Hermite en Russie. P., 1829. T. 1. P. IX.

25

Меттан Г. Указ. соч. С. 186.

26

Анатоль Ливен — известный английский историк и политолог, брат другого не менее известного английского исследователя Доминика Ливена. Их отец, князь Александр Павлович Ливен, был руководителем «Русской службы ВВС».

27

Ливен А. К сожалению, многие русские авторы-эмигранты сделали бизнес на русофобии. Интервью Николая Проценко с Анатолем Ливеном// URL: https://gorky.media/context/k-sozhaleniyu-mnogie-russkie-avtory-emigranty-sdelali-biznes-na-rusofobii/ (дата обращения: 30.05.2023).

28

Тойнби А. Дж. Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад / Пер. с англ. М., 2011. С. 174.

29

Подчеркну, речь идёт о стереотипном и политически окрашенном восприятии России как империи, а не о работах западных исследователей, посвящённых имперской идее или истории строительства российской государственности. Из недавних работ, посвящённых России как империи, см. монографию профессора истории Стэнфордского университета (США) Нэнси Шилдс Коллманн: Коллманн Н.Ш. Россия и её империя. 1450–1801. СПб., 2023.

30

Нойманн И. Указ. соч. С. 150.

31

Сергеев Е.Ю. «Иная земля, иное небо…»: Запад и военная элита России. 1900–1914. гг. М., 2001. С. 67–68.

32

Вайнштейн Г.И. Россия глазами Запада: стереотипы восприятия и реальности интерпретации // Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре. 2007. № 1. С. 14.

33

Русский вопрос и линия русофобии в истории политики и политической мысли Европы XIX века // Русский вопрос в истории политики и мысли. Антология / Под ред. А.Ю. Шутова, А. А. Ширинянца. М., 2013. С. 57.

34

Там же. С. 5.

35

Gleason J.H. The Genesis of Russophobia in Great Britain. A Study of the Interaction of Policy and Opinion. Cambridge, 1950. О британском образе России и русофобии см. также: Krautheim, H.-J. Offentliche Meinung und imperiale Politik: Das britische Russlandbild, 1815–1854. Berlin, 1977.

36

Шафаревич И.Р. Русофобия //Шафаревич И.Р. Русский народ в битве цивилизаций / Отв. ред. О. А. Платонов. М., 2011.

37

Ильин И. А. Против России // Ильин И. А. Собр. соч.: в 10 т. Т. 2. Кн. 1. М., 1993. С. 66.

38

Как отмечает В. В. Дегоев, «так уж повелось, что между государствами, да и между народами, не бывает любви, поскольку этому неестественному для них состоянию не из чего возникнуть. Соперничать, воевать, союзничать, сотрудничать, торговать, заимствовать, завидовать, презирать, ненавидеть — всё что угодно, но любить…» См.: Дегоев В.В. Краткий курс истории британской русофобии. С. 30.

39

Кара-Мурза С.Г. Русофобия Запада//Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право. 2015. № 8 (1). С. 6. См. также: Кара-Мурза С. Г. Кто такие русские? М., 2011.

40

Жаворонков С. Электоральные корни русофобии. Опыт новейшей истории // Вопросы национализма. 2013. № 1 (13). С. 111.

41

Кара-Мурза С.Г. Русофобия Запада. С. 6.

42

Ильин А.Н. Русофобия. С предисловием Николая Старикова. СПб., 2018. С. 8. В книге А.Н. Ильина анализируется прежде всего современная русофобия.

43

Цит. по: Белик А. А. Культурология. Антропологические теории культур. М., 1998. С. 211.

44

При этом необходимо понимать, что аналогичного результата (достижения внутриорганических преобразований) можно достичь вследствие реализации человеком таких качеств, как любовь, привязанность, удовлетворение от труда, творчества, применения своих способностей. Наоборот, многократная стимуляция страха ведёт к регрессии человека, к прежним эволюционным уровням поведения, потере контроля за поведением со стороны высших (человеческих) структур мозга. Согласно данным современных исследователей, вероятной причиной «патологической, деструктивной агрессивности» является активация отделов мозга, доставшихся нам от рептилий. А это может произойти под влиянием алкоголя или активного насильственного внушения, то есть индоктринации. См.: Там же.

45

Там же.

46

Вульф Л. Указ. соч. С. 20.

47

Другие варианты написания фамилии — Уркхарт, Уркуарт, Уркарт.

48

Уркхарт Д. Англия и Россия // Русский вопрос в истории политики и мысли. С. 144.

49

Скорее всего, она подготовлена в первой половине 1845 года. См.: Там же. С. 288.

50

Вульф Л. Указ. соч. С. 13.

51

Там же. С. 14.

52

Кара-Мурза С. Г. Русофобия Запада. С. 13.

53

Вульф Л. Указ. соч. С. 13. Как справедливо отмечает В. В. Дегоев, «в основе идеологического противостояния времён холодной войны лежали не только несовместимость двух социально-экономических систем, но и русофобия как массовое „историческое" чувство, отчасти иррациональное, отчасти искусственно насаждаемое». См.: Дегоев В.В. Краткий курс истории британской русофобии. С. 44.

54

Сергеев С. Указ. соч. С. 67.

55

Г. Меттан даже использует термин «русофолия», что означает паранойя, мания, бред. Меттан Г. Указ. соч. С. 19.

56

Йеменский О. Русофобия как идеология // Вопросы национализма. 2013. № 1 (13). С. 36.

57

Меттан Г. Указ. соч. С. 47.

58

Там же. С. 47–48.

59

Саид Э. Ориентализм. Западные концепции Востока. СПб., 2006. Послесловие к изданию 1995 года. С. 514. Новый перевод работы Э. Саида вышел в 2021 году в издательстве «Музей современного искусства „Гараж"».

60

Вульф Л. Указ. соч. С. 27.

61

Malia М. Op. cit. Р. 6.

62

Меттан Г. Указ. соч. С. 48–49.

63

См.: Тютчев Ф. И. Письмо А. Ф. Аксаковой от 20 сентября 1867 года // Тютчев Ф.И. Указ. соч. Т. 6. М., 2004. С. 271. Оригинал написан по-французски, в письме термин употребляется как «la russophobie». С. 269.

64

Тютчев Ф.И. Россия и Германия. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей Газеты»// Тютчев Ф.И. Указ. соч. Т. 3. С. 125.

65

Тютчев Ф.И. Материалы к трактату «Россия и Запад» // Тютчев Ф.И. Указ, соч. Т. 3. С. 194.

66

Тютчев Ф.И. Россия и Германия. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей Газеты». С. 126.

67

Тютчев Ф.И. Материалы к трактату «Россия и Запад». С. 195. Что касается «русофобии некоторых русских», или «внутренней русофобии», то это тема для отдельного серьёзного исследования, хотя, несомненно, внутренняя и внешняя русофобия теснейшим образом взаимосвязаны, причём одна питает другую. В XIX столетии «внутренних русофобов» было не меньше, чем в XXI-м. О внутренней русофобии см.: Внутренняя русофобия как главная угроза российской государственности: материалы форума. Сборник докладов и статей. М., 2022.

68

Об этом подробно см. в главе 5. Характерно, что термин «франкофобия» встречается уже в 1759 году, «англофобия» — в 1793-м, однако до конца 1830-х годов они использовались крайне редко. См.: Душенко К.В. Первые дебаты о «русофобии» (Англия, 1836–1841) // Историческая экспертиза. 2021. № 4. С. 226.

69

Шафаревич И.Р. Указ. соч. С. 26. Как отмечал исследователь, цель такой пропаганды заключается в том, чтобы убедить читателя, что «русские — это народ рабов, всегда преклонявшихся перед жестокостью и пресмыкающихся перед сильной властью, ненавидевших всё чужое и враждебных культуре, а Россия — вечный рассадник деспотизма и тоталитаризма, опасный для остального мира». Там же.

70

Митрофанов А. А., Промыслов Н.В., Прусская Е.А. Россия во французской прессе периода Революции и Наполеоновских войн (1789–1814 гг.). М., 2019. С. 58.

71

McNally R. The Origins of Russophobia in France 1812–1830 // American Slavic East and European Review. 1958. (17) April. P. 173. P. Макнелли (1931–2002) — американский историк, профессор русской и восточноевропейской истории в Бостонском колледже. Начинал с изучения Чаадаева и восприятия России во Франции, потом специализировался на истории страха. Автор целого ряда книг о Дракуле и вампирах.

72

Митрофанов А. А., Промыслов Н.В., Прусская Е.А. Указ. соч. С. 56.

73

Gleason J.H. Op. cit. Р. 276.

74

См., например: Allgemeine Zeitung. 1838. № 317. S. 2530.

75

Nesselrode Ch., de. Lettres et papiers du chancelier comte de Nesselrode, 1760–1850. P., 1908. T.VII.P. 296.

76

Меттан Г. Указ. соч. С. 188.

77

Vyazemsky Р. A. Encore quelques mots sur l’ouvrage de M. de Custine: La Rus-sie en 1839, a propos de Particle du „Journal des Debats", du 4 janvier 1844// CadotM. La Russie dans la vie intellectuelle fran^aise. P. 267.

78

А. Безансон так пишет об «огромности русского государства»: «Яркое цветное пятно на карте мира, растянутое на девять или одиннадцать часовых поясов, является предметом ревнивой гордости и неизбывной преданности всего народа». Безансон А. «Святая Русь». С. 15.

79

В психологии существует мнение, идущее от 3. Фрейда, что к Другому человек не может относиться иначе как к Врагу. На мой взгляд, подход этологов, говорящих о страхе и интересе как двух эмоциях, испытываемых к Незнакомому, Другому, является более обоснованным.

80

Вульф Л. Указ. соч. С. 19.

81

Каррер д’Анкосс Э. Россия меж двух миров / Пер. с франц. А.Ю. Терещенко. М., 2017. С. 7.

82

Как отмечал Э. Саид применимо к категориям Запада и Востока, сами по себе «они не обладают никакой онтологической стабильностью. Каждый из них сформирован человеческими усилиями отчасти по выявлению, отчасти — по идентификации Другого». Саид Э. Указ. соч. С. 7.

83

В нашей стране об этом едва ли не первым писал Н.А. Ерофеев: Ерофеев Н.А. Туманный Альбион. Англия и англичане глазами русских. 1825–1853 гг. М., 1982. См. также: Бубер М. Я и Ты / Пер. с нем. Ю.С. Терентьева, Н. Файнгольда, послесл. П.С. Гуревича. М., 1993.

84

Вайнштейн Г. И. Указ. соч. С. 15.

85

Синицына Н.В. Два мира: возможность взаимопонимания // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. Составитель, автор вводных статей, примечаний, указателей Кудрявцев О.Ф. М., 1997. С. 49.

86

Там же. С. 50.

87

Кудрявцев О. Ф. Неузнанная цивилизация. Заметки по поводу книги Стефана Мунда «Orbis Russiarum». Генезис и развитие представлений о «Русском мире» на Западе в эпоху Возрождения» //Древняя Русь. 2005. № 3(21). С. 126.

88

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 247.

89

Там же.

90

Corbet Ch. Op. cit. P. 9.

91

Миллер А. Предисловие к книге Л. Вульфа // Вульф Л. Указ. соч. С. 9.

92

Ливен А. Указ. соч. // URL: https://gorky.media/contextA-sozhaleniyu-mnogie-russkie-avtory-emigranty-sdelali-biznes-na-rusofobii/ (дата обращения: 30.05.2023).

93

Нойманн И. Указ. соч. С. 139.

94

Malia М. Op. cit. Р. 8.

95

Corbet Ch. Op. cit. P. 9.

96

Гро Д. Дитер Гро — Россия глазами Европы. Реферат Б. Горохова // Отечественные записки. 2005. № 5 (38). С. 6.

97

Groh D. Rusland im Blick Europas. 300 Jahre historische Perspektiven. Frankfurt am Main, 1988.

98

Вульф Л. Указ соч. С. 523.

99

Нойманн И. Указ. соч. С. 102.

100

Кара-Мурза С.Г. Русофобия Запада. С. 12.

101

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 258.

102

Как отмечает Э. Саид, «человеческая идентичность не только есть нечто естественное, но, напротив, конструируется и порой даже откровенно изобретается». Саид Э. Указ. соч. Послесловие к изданию 1995 года. С. 532.

103

Вульф Л. Указ соч. С. 516.

104

Тут можно вспомнить маргинальную репрезентацию Джеффри Горера — «пелёночный детерминизм» — русский авторитарный характер проистекает из тугого пеленания в младенчестве. Потом этот тезис повторится в идее о том, что русская политическая жизнь обусловлена постоянным отставанием русской практики воспитания детей от европейской. Ленина в младенчестве пеленали, Сталина били отец и мать, тогда как у Горбачёва было счастливое детство. Нойманн И. Указ. соч. С. 148.

105

Вульф Л. Указ. соч. С. 13.

106

Malia М. Op. cit. Р. 7.

107

Ibid. Р. 7–8.

108

Цит. по: Журавлёва В. И. Указ. соч. С. 11.

109

Corbet Ch. Op. cit. P. 11.

110

Саид Э. Указ. соч. Послесловие к изданию 1995 года. С. 531.

111

Лавров А., Редин Д. Предисловие //Лиштенан Ф.-Д. Пётр Великий. Окно в Европу. Рождение Российской империи / Пер. с франц. В. А. Бабинцева. М., 2021. С. 10.

112

Идея разделения мира на Запад и Восток (Orientalis et Occidentalis) своим происхождением была обязана разделению римского мира на Западную и Восточную Римскую империи в 395 году. В раннем Средневековье термин Occidens (Запад) обозначал территории, находившиеся западнее восточной границы империи Каролингов. После смерти Карла Великого в 814 году по отношению к этому региону стал использоваться термин Europa, а после раздела церквей в 1054 году получило распространение определение Europa Occidens или Occidentalis. Границы этой общности распространялись до пределов притязаний Священной Римской империи, то есть до Нижнего Дуная и Восточных Карпат. См.: Филюшкин А. Первое противостояние России и Европы. Ливонская война Ивана Грозного. М., 2018. С. 67.

113

Adamovski Е. Euro-Orientalism. Liberal Ideology and the Image of Russia in France (1740–1880). Oxford / Berne, 2006. P. 265–266. На русском языке дополненный перечень см.: Меттан Г. Указ. соч. С. 402–403.

114

Неменский О.Б. Русофобия как идеология. С. 34.

115

Гордон А.В. Сквозь лабиринт стереотипов: три века постижения другого. С. 12. Образ варваров, живущих на периферии античного мира (для греческих авторов это была прежде всего Скифия, для римлян — северные районы Европы, Барбарикум), вошёл в европейскую традицию довольно рано и стал значимым Другим для построения идентичности европейцев. См.: Большакова О.В. Концепт «Запад» и историографические образы России // Труды по россиеведению. Выпуск 6. М., 2015–2016. С. 357.

116

Вульф Л. Указ. соч. С. 517.

117

Неменский О. Русофобия как идеология. С. 40.

118

Большакова О. В. Концепт «Запад» и историографические образы России. С. 354.

119

Malia М. Op. cit. Р. 6.

120

В какой-то степени такой взгляд является производным от оппозиции «центр-периферия» и от «парижецентризма»: чем дальше от Парижа, тем больше французы видели «варварства» и меньше «цивилизации». Об этом писал ещё Д.И. Фонвизин в «Письмах из Франции» (1778): «Париж может по справедливости назваться сокращением целого мира. <…> Жители парижские почитают свой город столицею света, а свет — своею провинциею. Бургонию, например, считают близкою провинциею, а Россию дальнею. Француз, приехавший сюда из Бордо, и россиянин из Петербурга называются равномерно чужестранными. По их мнению, имеют они не только наилучшие в свете обычаи, но и наилучший вид лица, осанку и ухватки…» См.: Д.И. Фонвизин к П.И. Панину, Париж, 14/25 июня 1778 г. // Фонвизин Д.И. Собр. соч. в 2-х т. М.-Л., 1959. Т. 2. С. 472. При этом, что такое «цивилизованность», не объяснялось, и зачастую обвинения русских в «нецивилизованности» сводились к упрёкам в отсутствии у них куртуазности. Как писал Д.И. Фонвизин, «сколько излишне здесь, говоря, думать, столько нужно как наискорее перенять самые мелочи в обычаях, потому что нет вернее способа прослыть навек дураком, потерять репутацию, погибнуть невозвратно, как если, например, спросить при людях пить между обедом и ужином». Там же. С. 473.

121

Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 160.

122

Там же. С. 161.

123

Как отмечает Э. Саид, «есть разница между знанием иных народов и иных времён, которое приобретается в результате понимания, сочувствия, тщательного их изучения и анализа из интереса к ним самим и, с другой стороны, таким знанием — если только оно заслуживает этого названия, — которое есть часть масштабной кампании самоутверждения, воинственности и откровенной войны». Саид Э. Указ. соч. С. 10.

124

Цит. по: Русский вопрос и линия русофобии в истории политики и политической мысли Европы XIX века. С. 6–7.

125

Тютчев Ф.И. Россия и Германия. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей Газеты». С. 126.

126

Malia М. Op. cit. Р. 413–416.

127

Коллманн Н.Ш. Указ. соч. С. 15. Большинство исследователей относят начало пути России к империи ко времени присоединения Казанского и Астраханского ханств в годы правления Ивана IV. Как отмечает Г. В. Талина, «уже тогда стала складываться империя в классическом её понимании — монархическое могущественное государство, включавшее в свой состав (нередко путём завоевания) территории других стран и народов. См.: Талина Г.В. Имперство как международное признание. Московские цари в борьбе за равенство с цесарями Священной Римской империи // Тетради по консерватизму: Альманах. М., 2022. № 1. С. 45.

128

Что касается объяснения так называемого российского экспансионизма, то Н.Ш. Коллманн выделяет следующие подходы: «одни исследователи связывают буйный экспансионизм России с „византийским наследием" (неверно понимая византийскую идеологию), другие вспоминают о призывах Маркса к установлению социализма во всём мире или подхватывают его осторожные замечания об азиатском пути к социализму, развивая на их основе теорию „азиатского деспотизма", третьи указывают на концепцию „Москва — Третий Рим" („Москва — Третий Рим, а четвёртому не быть") как доказательство намерения Москвы управлять всем миром». По словам исследователя, «если внимательно посмотреть на направления и хронологию российской экспансии, становится ясно, что в каждом случае для неё имелись экономические и политические мотивы». Коллманн Н. Ш. Указ. соч. С. 15–16.

129

Меттан Г. Указ. соч. С. 241.

130

Malia М. Op. cit. Р. 6. В этом отношении показательно высказывание эксминистра иностранных дел и экс-главы канцелярии президента Польши и депутата Европарламента Анны Фотыги. 27 января 2023 года она заявила: «Будь она царской, советской или возглавляемой Путиным, Россия не изменилась за столетия. Она движима теми же имперскими инстинктами, повторяя одну и ту же схему: завоевание, геноцид, колонизация. Мы должны помнить, что даже когда Россию ошибочно считали стабилизирующей силой в Европе, это происходило за счёт народов моего региона, а моя страна была разделена и оккупирована Россией. Уже тогда Москва планировала и дальше „идти на Запад", экспортировать свою „стабилизацию" в XIX веке или свою революцию в XX веке. Вот почему с империализмом Москвы нужно покончить навсегда» // URL: https:// www.euractiv.com/section/politics/opinion/the-dissolution-of-the-russian-federation-is-a-far-less-dangerous-than-leaving-it-ruled-by-criminals/ (дата обращения: 30.01.2023).

131

Йеменский О. Русофобия как идеология. С. 39.

132

Нойманн И. Указ. соч. С. 154.

133

SokoloffG. La puissance pauvre. P., 1993. Русский перевод: Соколофф Ж. Бедная держава. История России с 1815 года до наших дней / Пер. с франц. Н.Ю. Паниной. Второе изд. М., 2008.

134

Каррер д’Анкосс Э. Россия меж двух миров. С. 8.

135

Ливен А. Указ. соч. // URL: https://gorky.media/contextA-sozhaleniyu-mnogie-russkie-avtory-emigranty-sdelali-biznes-na-rusofobii/ (дата обращения: 30.05.2023). Как отмечает В.В. Дегоев, размышляя о множестве аналитических западных центров, занимавшихся изучением России, «не отрицая научной значимости многих исследований, заметим, что в них неизменно присутствовал субъективный взгляд извне, по преимуществу ангажированный. Маскировать свою неприязнь к России и ко всему русскому зачастую не удавалось даже добросовестным и именитым авторам». См.: Дегоев В.В. Краткий курс истории британской русофобии. С. 44.

136

Kraufi Ch. La Russie et les Russes dans la fiction fran^aise du XIX-е siecle (1812–1917). D’une image de l’autre a un univers imaginaire. Amsterdam — New York, 2007. P. 17.

137

Пахсарьян H. T. Указ. соч. С. 39.

138

Ключевский В. Сказания иностранцев о Московском государстве / Вступит. статья и комментарии А.Н. Медушевского. М., 1991. С. 14.

139

Достоевский Ф.М. Ряд статей о русской литературе (1861) // Поли. собр. соч.: в 30 т. Т. 18. Л., 1978. С. 44.

140

Нойманн И. Указ. соч. С. 120.

141

Там же.

142

Vyazemsky Р. A. Op. cit. Р. 274.

143

Малиа М. NON POSSUMUS. Ответ Алену Безансону // Отечественные записки. 2004. № 5 (20). С. 270.

144

Достоевский Ф.М. Ряд статей о русской литературе. С. 42.

145

Ливен А. Указ. соч. // URL: https://gorky.media/context/k-sozhaleniyu-mnogie-russkie-avtory-emigranty-sdelali-biznes-na-rusofobii/ (дата обращения: 30.05.2023).

146

Были и редкие исключения из этого правила. Так, Жермена де Сталь, оказавшись в России в 1812 году, как раз видела несоответствие реальной России традиционным европейским книжным представлениям о ней. См.: Сталь Ж., де. Десять лет в изгнании / Пер. с франц., ст., коммент. В. А. Мильчиной. М., 2003.

147

Gleason J.H. Op. cit. P. 275–276.

148

Вульф Л. Указ. соч. С. 520.

149

Орехов В. В. Миф о России во французской литературе первой половины XIX века. Симферополь, 2008. С. 165.

150

Как отмечает Д. Г. Хрусталёв, «внутренних причин к выделению медвежьей символики в качестве общенациональной в России никогда не было. Это исключительно взгляд с Запада» // Хрусталёв Д. Происхождение «русского медведя»//Новое литературное обозрение. 2010. № 107. Об образе медведя см. также: Хрусталёв Д.Г., Россомахин А.А., Успенский В.М. Медведи, Казаки и Русский Мороз. Россия в английской карикатуре до и после 1812 года. СПб., 2016.

151

Corbet Ch. Op. cit. P. 10–11.

152

Меттан Г. Указ. соч. С. 428.

153

Ливен А. Указ. соч. // URL: https://gorky.media/contextA-sozhaleniyu-mnogie-russkie-avtory-emigranty-sdelali-biznes-na-rusofobii/ (дата обращения: 30.05.2023).

154

Меттан Г. Указ. соч. С. 443.

155

Слово «Тартария» произошло от соединения двух понятий: «татары» и «тартар». Тартария обозначала страну ада, ужаса и мрака.

156

См. об этом: Чубарьян А.О. Российский европеизм. М., 2005.

157

Нойманн И. Указ. соч. С. 99.

158

Каррер д’Анкосс Э. Россия меж двух миров. С. 6.

159

Дискуссии западников и славянофилов, мода на евразийство, — всё это в значительной степени укрепляло европейцев в идее о том, что Россия — это не Европа, а русские — неевропейцы. Итак получилось, что славянофилы развивали идеи тех западных мыслителей, для которых был свойственен презрительно-высокомерный взгляд на нашу страну. В результате славянофилы, развивая мысль о русской самобытности и непохожести, лишь убеждали европейцев в том, что Россия — это анти-Европа, варварская и нецивилизованная страна. В конце позапрошлого века русский историк И.И. Иванов писал: «„Гнилой Запад“ и юношески — расцветающий славянский Восток! Для большинства просвещённых русских людей это не более как поэтическая метафора, даже для самих поэтов — далеко не лозунг нашествия и всемирной войны. Но для западного слушателя это и есть истинно-национальная „программа действий". К такой программе европеец давно подготовлен. Он привык смотреть на реформу Петра, как на предприятие для России вредное, по всем направлениям и во всех смыслах насильственное. В самой России объявились люди, именно с этой точки зрения оценивающие деятельность преобразователя. Вывод ясен и логически неотразим. Вот эти люди и есть настоящие выразители русского народного духа, национальные пророки и вожди, — подумает европеец. Они тоскуют по московской старине, — следовательно, истинная Россия — Московия, истинные русские — московиты, те самые, какие повергли в ужас иностранных дипломатов. Всё, что за пределами этой Московии, — чуждо ей. Петербург — иностранный город, общество, получившее общеевропейское образование, — будто беспочвенное, космополитическое, чуть не клятвопреступное в глазах настоящих русских людей. Очевидно, Европа и Россия — два совершенно различных мира — враждебных друг другу от начала до конца, до последних основ нравственных, общественных, культурных». Иванов Ив. Заметки читателя. Статья Михайловского Н.К. во французском журнале и суждения иностранцев и инородцев о русской литературе //Артист. 1894. № 37. Год 6. Кн. 5. С. 176–177. Иван Иванович Иванов (1862–1929) — русский и советский историк западноевропейской литературы и театра, доктор всеобщей истории, ученик В. И. Герье.

160

Встреча В. В. Путина с историками и представителями традиционных религий России 4 ноября 2022 г. // URL: http:/Aremlin.ru/events/president/ news/69781 (дата обращения: 15.11.2022).

161

Епископ Савва (Тутунов С.А.). Быть русским. М., 2023. С. 54–55.

162

Там же. С. 54.

163

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003. С. 244.

164

Там же. С. 247.

165

Там же. С.249. При этом Хантингтон указывал, что «расширение НАТО ограничено странами, которые исторически являются частью западного христианства, что гарантирует России, что оно не коснётся Сербии, Болгарии, Румынии, Молдовы, Белоруссии и Украины, пока та остаётся единой». Там же. С. 248–249.

166

Меттан Г. Указ. соч. С. 175.

167

Малиа М. Указ. соч. С. 266.

168

Там же.

169

fulvecourt R, de. La Balalayka, Chants populaires russes et autres morceaux de poesies traduits en vers en et prose. P., 1837. P. VII. О графе П. Жюльвекуре см.: Мильчина В. А. «Русский мираж» как прообраз «русской идеи». Предисловие к «Балалайке» Поля де Жюльвекура // К истории идей на Западе: «Русская идея». СПб, 2010. С. 206–217; Таньшина Н.П. Русофилы и русофобы: приключения французов в николаевской России. СПб., 2020.

170

Технический термин «градиент» (вектор движения, направленного вниз по склону; постепенный спуск) применимо к культурной и интеллектуальной истории означает, что цивилизация распространяется с Запада на Восток: от своего основного очага, расположенного между Парижем и Лондоном, по мере того как становятся цивилизованными народы Центральной, затем Восточной Европы и наконец России. Россия в этом континууме является крайней восточной точкой, «арьергардом Европы» в самом низу «склона». Большакова О.В. Культурный градиент: трансмиссия идей в Европе, 1789-1991. The cultural gradient: the transmission of ideas in Europe, 1789-1991/ Ed. by Evtuhov C, KotkinSt. -Lanham, 2003. -VI, 324p. // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 5: История. Информационно-аналитический журнал. 2005. С. 76. Подробнее о концепции культурного градиента речь пойдёт в 10 главе.

171

Фипюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? // Изобретение империи: Языки и практики. М., 2011. С. 29–30.

172

Меттан Г. Указ. соч. С. 441.

173

Тютчев Ф.И. Записка. С. 140.

174

Там же. С. 139.

175

Нойманн И. Указ. соч. С. 151.

176

Тютчев Ф.И. Россия и Германия. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей Газеты». С. 118.

177

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 251.

178

Там же. С. 257.

179

Миллер А. Указ. соч. С. 9. При этом, как отмечает А. И. Миллер, «ориента-листские или полуориенталистские мотивы в описаниях варварства и дикости нередко встречаются у многих путешественников из европейских столиц при описании провинции вообще. Даже Бальзак сравнивал крестьян юга Франции с „дикими" американскими индейцами». При этом, как справедливо подчёркивает исследователь, надо понимать, что «французская провинция концептуализируется французскими путешественниками как полудикая часть собственного общества и не выполняет функции конституирующего иного, в отличие от Восточной Европы». Там же. С. 7.

180

Иванов Ив. Указ. соч. С. 177.

181

Меттан Г. Указ. соч. С. 447.

182

См., например: Пайпс Р. Русский консерватизм и его критики: исследование политической культуры. Пер с англ. М. 2008.

183

Вайнштейн Г. И. Указ. соч. С. 17.

184

Меттан Г. Указ. соч. С. 447.

185

Джордж Фрост Кеннан(1904-2005), американский дипломат, политолог, историк-славист. В 1971 году опубликовал книгу «Маркиз де Кюстин и его „Россия в 1839 году"». Наряду с речью Черчилля в Фултоне служебная записка Кеннана послужила основой новой стратегии Запада, означавшей прежде всего разрыв союзнических отношений с Москвой, заложенных Рузвельтом, и организацию мощного силового и политического давления на СССР.

186

Кеннан Дж. Маркиз де Кюстин и его Россия в 1839 году. М., 2006. С. 128–129.

187

Выражение «русский мираж» было введено в оборот французским исследователем Альбером Лортолари в 1951 году применительно к восприятию России французскими просветителями во второй половине XVIII века. См.: LortholaryA. Les «Philosophes» du XVIII-e siecle et la Russie: Le mirage russe en France au XVIII-e siecle. P., 1951.

188

В отечественной и зарубежной историографии также используется термин «франко-русский союз».

189

Но здесь необходимо учитывать так называемую дилемму безопасности: то, что одно государство считает защитой своих национальных интересов, другое или другие государства могут воспринимать как посягательство на их собственные национальные интересы.

190

Как справедливо отмечает отечественный исследователь И. К. Фоменко, Западу «нужны ресурсы России, а вовсе не россиянин с его загадочной душой». См.: Каждому — своё. Интервью с Игорем Фоменко // Русский мир. 2014. № 1.С.71.

191

Меттан Г. Указ. соч. С. 46–47.

192

Например, 18 июня 2022 года газета «LeMonde» опубликовала интервью с Ж.Нива под заголовком «Украина там, где украинский мир». В аннотации указывается: «Не соглашаясь с заявлением Путина о том, что украинцы и русские — это один народ, славист рассказывает о трагедиях в истории страны, которая никогда не отказывалась от своего стремления к свободе и своей мечты быть признанной в качестве нации» // Georges Ni-vat, historien du monde slave: «L’Ukraine est la ou est le „monde ukrainien“»// Le Monde. 18.06.2022.

193

Нива Ж. Русофил. История жизни Жоржа Нива, рассказанная им самим. М., 2020. С. 212.

194

Каррер д’Анкосс Э. Россия и Франция: от Петра Великого до Ленина / Пер. с франц. А.А. Пешкова, О.Я. Чувировой. М., 2021. С. 330.

195

Там же. С. 130.

196

В современных работах используется не термин «монголо-татарское иго», а «ордынское иго», либо говорится о «системе зависимости русских земель от Орды». Термин «иго» часто заключается в кавычки.

197

Кудрявцев О. Ф. Русские земли в западноевропейской космографии первой половины XVI века. М., 2020. С. 382.

198

Тютчев Ф.И. Записка. С. 139.

199

Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 161.

200

Кара-Мурза С.Г. Русофобия Запада. С. 7.

201

См. об этом подробнее: Князький И. О., Долаева С.Д., Козырева С.Н. История России в портретах её правителей. (862-1917). М., 2015. С. 52–54.

202

Епископ Савва (Тутунов С. А.). Указ. соч. С. 84.

203

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. 2-е изд., испр. М., 2019. С. 9.

204

Князький И. О., Долаева С.Д., Козырева С.Н. Указ. соч. С. 94–95.

205

Каррер д’Анкосс Э. Россия и Франция: от Петра Великого до Ленина. С. 5.

206

Князький И. О., Долаева С.Д., Козырева С.Н. Указ. соч. С. 94–99.

207

Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 12.

208

Множество священных реликвий и ценных предметов искусства, хранящихся в соборе Святого Марка в Венеции, было вывезено из Константинополя.

209

Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 12.

210

Там же. С. 254.

211

Malta М. Op. cit. Р. 19.

212

Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 333.

213

Там же. С. 334–336.

214

Что касается восприятия русскими иностранцев, то, как отмечает А.В. Ла-ушкин, анализируя историю этноконфессиональных представлений в древнерусской книжности XI–XIII веков, на Руси «основной предпосылкой возникновения негативного образа чужого народа становилось не его культурное и конфессиональное своеобразие, а неблагоприятный опыт отношений с ним. Лишь тогда, когда эти отношения становились устойчиво недружественными и приводили к действительно тяжёлым последствиям для Руси, в образе иноплеменного соседа начинали прочерчиваться линии “окаянства” и “безбожия” — мрачные признаки отрешённости от Бога». См.: Лаушкин А.В. Русь и соседи: история этноконфессиональных представлений в древнерусской книжности XI–XIII вв. М., 2019. С. 248.

215

В своей книге «Святая Русь» А. Безансон так пишет о «тотальной лжи»: «Искусство лжи старо, как сама Россия. Де Кюстин и Мишле считали его характерной российской чертой». Безансон А. «Святая Русь». С. 9.

216

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 259.

217

Там же. С. 259–260. А. Безансон называет православие одной из двух «трансцендентных ценностей» России (вторая ценность — размеры государства) // Безансон А. «Святая Русь». С. 14.

218

Малиа М. Указ. соч. С. 267.

219

Там же.

220

Меттан Г. Указ. соч. С. 182.

221

Leroy-Beaulieu A. L’Empire des tsars et les Russes. T. 1. P., 1881. P. 221–223. Здесь и далее используется первый том этого издания.

222

В отечественной историографии можно выделить несколько основных подходов. В соответствии с первым, у истоков которого стоял Н.М. Карамзин, ордынское нашествие и иго оказали значительное влияние на развитие Руси. Именно благодаря этим событиям произошло формирование единого Русского (Московского) государства. В XX веке эти идеи были развиты «евразийцами», полагавшими, что Русь после ордынского нашествия вошла в особую евразийскую цивилизацию, и это спасло её от поглощения католической Европой. Согласно третьему подходу, которого придерживались С.М. Соловьёв и В.О. Ключевский, воздействие завоевателей на внутреннюю жизнь древнерусского общества было крайне незначительным. Процессы, происходившие во второй половине XIII–XIV веков, либо вытекали из тенденций предшествующего периода, либо возникли независимо от Орды. В соответствии с ещё одним, «срединным» подходом, влияние Орды было заметным, но не определяющим для развития страны.

223

Ливен Д. Российская империя и её враги с XVI века до наших дней. М., 2007. С. 385. Между тем, как отмечает А. А. Горский, московская экспансия, традиционно признаваемая «жёсткой» и силовой, всегда опиралась на правовые основания. Лишь после освобождения от ордынской зависимости московский великий князь Иван III провёл присоединение двух крупных политических образований, Новгородской земли (1478) и Тверского княжества (1485), силовым путём. Горский А. А. Русское Средневековье. М., 2010. С. 205.

224

Ливен Д. Указ. соч. С. 386.

225

Неменский О. Русофобия как идеология. С. 38.

226

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. Р. 237. В этом отношении Леруа-Больё во многом повторяет суждения своего соотечественника Ф.Ансело, посетившего Россию в 1826 году и написавшего работу «Шесть месяцев в России». См.: Ансело Ф. Шесть месяцев в России / Вступ. ст., сост., пер. с франц. Н.М. Сперанской. М., 2001.

227

После падения Константинополя в 1453 году, когда Московское государство начинает осознавать себя наследником Византийской империи, на Руси начинает применяться название «Россия» — так называли в Византии Русское государство с X века. Горский А. А. Указ. соч. С. 55.

228

Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV — начала XVI вв. М., 1980. С. 253.

229

Докончальная грамота — договор между князьями, самостоятельно хозяйствующими в рамках своего княжества.

230

См. об этом: Кудрявцев О.Ф. Жизнь за царя: русские в восприятии европейцев первой половины XVI в. // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. Составитель, автор вводных статей, примечаний, указателей Кудрявцев О.Ф. М., 1997. С. 23–26.

231

Хорошкевич А.Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV — начала XVI в. С. 255.

232

Каррер д’Анкосс Э. Россия и Франция: от Петра Великого до Ленина. С. 6.

233

В мае 1439 года на соборе во Флоренции была заключена Флорентийская уния — соглашение об объединении католической и православной церквей. Уния была заключена на условиях принятия православием католических догматов о филиокве и чистилище, признания главенства во Вселенской Церкви за папой римским при сохранении православных обрядов и греческого языка в богослужении, брака для белого духовенства и причащения для мирян и хлебом, и вином. Византийский император Иоанн VIII Палеолог и большинство греческого духовенства из числа участников собора согласились на эти условия в надежде получить военную помощь от западноевропейских стран в борьбе против турецкой угрозы. Акт об унии подписал и русский митрополит Исидор, грек по национальности, за что по возвращении на Русь был низложен и арестован великим князем Василием И Тёмным. Вскоре Флорентийская уния была отвергнута и в Византии: Иерусалимский собор Православной Церкви в 1443 году предал её проклятию. См.: Византийский словарь: в 2 т./ Сост., общ. ред. К. А. Филатова. СПб., 2011. Т. 2. С. 448.

234

Malia М. Op. cit. Р. 19.

235

Ibid. Р. 20.

236

Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 162.

237

В 1496 году папа Александр VI разрешил призвать католиков к крестовому походу против русских, а спустя два года папа Иннокентий VIII направил в Литву, Ливонию, Пруссию, Швецию и Данию буллу с обещанием отпустить грехи всем участникам войны против русских «схизматиков».

238

Синицына Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). М., 1998. С. 323.

239

Там же. См. также: Малинин В.Н. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Историко-литературное исследование. Киев, 1901; Идея Рима в Москве XV–XVI веков. Источники по истории русской общественной мысли. Roma, 1989; Бессчётнова Е.В. Идея «Третьего Рима» в европейском контексте / Философия. Язык. Культура. Вып. 3 / отв. ред. Горбатов В.В. СПб., 2012. С. 204–213.

240

Синицына Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции. С. 324.

241

При этом в научных кругах такого не наблюдалось, свидетельством чему является работа Международного семинара исторических исследований, который с 1981 года ежегодно проводился в Риме и Москве. Само название семинара «От Рима к Третьему Риму» показывает, что Москва и Россия закономерно включаются в общеевропейский процесс. См: Синицына Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции. С. 5.

242

Меттан Г. Указ. соч. С. 172.

243

Там же. С. 186.

244

Там же. С 172.

245

MaliaM. Op. cit. Р. 19.

246

Ливен Д. Указ. соч. С. 379.

247

Усачёв А. С. «Третий Рим» или «Третий Киев»? (Московское царство XVI века в восприятии современников) // Общественные науки и современность. 2012. № 1. С. 83–84. Как отмечает исследователь, в памятниках XVI века проводится идея наследования Москвы не Риму, а Киеву. Именно мифологема «Москва — Третий Киев», сообщавшая Москве статус нового (третьего) Киева, в отличие от теории «Москва — Третий Рим», по мнению А. С. Усачёва, «сыграла значимую роль в политической практике русских государей XVI в. и более позднего времени, которые стремились не к созданию наднациональной православной „империи", а к гораздо более прагматичной цели — к возвращению „отчин" своих предков, княживших в Киеве в домонгольское время». Там же. С. 84.

248

Там же. С. 69.

249

Коллманн Н.Ш. Указ. соч. С. 15. Как отмечает исследователь, «на протяжении всего московского периода не существовало сколь-нибудь сознательного или последовательного представления о превосходстве русских или хотя бы об их заметном отличии от других этнических групп». Там же. С. 750.

250

Меттан Г. Указ. соч. С. 174.

251

Malia М. Op. cit. Р. 19.

252

Mund S. Orbis Russiarum. Genese et developpement de la representation du monde „russe" en Occident a la Renaissance. Geneve, 2003. Второе издание книги вышло в 2015 году.

253

Кудрявцев О.Ф. Неузнанная цивилизация. С. 123.

254

По Брестской унии духовенство православной Киевской митрополии присоединялось к католической церкви, подчинялось верховной власти папы римского и принимало католическое вероучение. Главным последствием Брестской унии стал раскол белорусского и украинского православного населения. Официально Брестская уния была расторгнута на церковном соборе 1946 года во Львове.

255

Malta М. Op. cit. Р. 19.

256

Ливен Д. Указ. соч. С. 381.

257

Хорошкевич А.Л. Сигизмунд Герберштейн и его «Записки о Московии» // Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. с нем. А. И. Малеина и А. В. Назаренко. Вступительная статья А.Л. Хорошкевич. Под ред. В. Л. Янина. М., 1988. С. 15. Как отмечает А. А. Горский, обретение императорского титула и начало формирования многонационального характера Российского государства фактически совпали по времени, знаменуя превращение страны в империю. Горский А. А. Указ. соч. С. 90.

258

Работ об открытии Московской Руси и европейском взгляде на неё существует много, начиная с классического труда В. О. Ключевского: Ключевский В. Сказания иностранцев о Московском государстве. М., 1916. / Вступит, статья и комментарии А.Н. Медушевского. М., 1991. Об открытии Московской Руси англичанами см.: Anderson M.S. Britain’s Discovery of Russia, 1553–1815. L., 1958. Из последних обобщающих работ см.: Mund S. Orbis Russiarum. Genese et developpement de la representation du monde «russe» en Occident a la Renaissance. Geneve, 2003. О восприятии московского государства французскими авторами см.: Арутюнова Ж.М., Линькова Е.В. Россия глазами французских путешественников XV–XVIII вв. // Вестник РУДН. Серия История России. 2016. № 1. Также см. работы О.Ф. Кудрявцева, упоминающиеся на страницах этой книги.

259

Кудрявцев О. Ф. Жизнь за царя: русские в восприятии европейцев первой половины XVI в. С. 26. В конце XV — первой половине XVI веков появилось большое количество путевых дневников: Амброджо Контарини, Иоганна Фабри и Павла Йовия, Матвея Меховского, Себастьяна Мюнстера, Альберта Кампенского.

260

Гро Д. Указ. соч. С. 8.

261

Князький И. О., Долаева С.Д., Козырева С.Н. Указ. соч. С. 241.

262

Кудрявцев О. Ф. Жизнь за царя: русские в восприятии европейцев первой половины XVI в. С. 23.

263

Гро Д. Указ. соч. С. 7.

264

Там же.

265

Кудрявцев О. Ф. Жизнь за царя: русские в восприятии европейцев первой половины XVI в. С. 10–11.

266

Филюшкин А. Первое противостояние России и Европы. Ливонская война Ивана Грозного. С. 70.

267

Нойманн И. Указ. соч. С. 102.

268

Как отмечает И. К. Фоменко, одна из первых карт России была составлена в 1459 году. Тогда в Крыму шла бурная торговля, и русские купцы предоставляли итальянским купцам картографическую информацию. На этой карте было изображено несколько Россий: Белая, Красная, Чёрная, Рос-сия-Сарматия, Великая Россия, просто Россия. См.: Каждому — своё. Интервью с Игорем Фоменко. С. 68.

269

Кудрявцев О. Ф. Жизнь за царя: русские в восприятии европейцев первой половины XVI в. С. 15.

270

Там же. С. 16.

271

Меттан Г. Указ. соч. С. 189.

272

Чудинов А. В. С кем воевал русский мужик в 1812 году? Образ врага в массовом сознании // Французский ежегодник 2012: 200 лет Отечественной войны 1812 года. М., 2012. С. 338.

273

Синицына Н.В. Два мира: возможность взаимопонимания. С. 49.

274

Там же. С. 55.

275

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? С. 11.

276

Саид Э. Указ. соч. С. 25.

277

Серебряный С.Д. Русская культура между Европой (Западом) и Азией (Востоком) // Institutionis Conditori: Илье Сергеевичу Смирнову. Orientalia et Classica. Труды Института восточных культур и античности. Выпуск L. М., 2013. С. 217–218.

278

Саид Э. Указ. соч. С. 66.

279

Термин «Европа» вошёл в употребление и приобрёл своё политическое значение только во второй половине XVI века, когда активизировался процесс строительства европейской идентичности. В литературе не существует единой точки зрения на его происхождение. По мнению некоторых, оно связано с городом «Европа», расположенным в области Кария в юго-западной части Малой Азии. Весьма распространённой является также легенда о Европе — дочери царя Агенора из Тира, похищенной критянами. Сходная версия утверждает, что Европа названа так в противоположность Азии (от слова «эреб» — тёмный, страна захода солнца (запад), в отличие от Азии, страны восхода солнца (восток). В переводе с греческого «Европа» означает «тот, кто видит далеко», что как бы символизирует широко развёрнутые границы Европы. Существуют и другие мифы, главным образом связанные с противопоставлением Европы и Азии. См.: Чубаръян А.О. Российский европеизм. М., 2005. С. 29–30.

280

Саид Э. Указ. соч. С. 26.

281

Там же. С. 29.

282

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? С. 13–14.

283

Большакова О,В. Концепт «Запад» и историографические образы России. С. 357.

284

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? С. 12.

285

Там же. С. 29–30.

286

Саид Э. Указ. соч. С. 34. Как отмечает Н.Ш. Коллманн, столкновение с «экзотическим Другим… в европейцах порождало чувство культурного и религиозного превосходства». Коллманн Н.Ш. Указ. соч. С. 750.

287

Неменский О. Русофобия как идеология. С. 31.

288

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? С. 15–16.

289

Ливен Д. Указ. соч. С. 243.

290

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 258.

291

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? С. 15.

292

Там же. С. 22. Ливония — историческая область в северной Балтии. Названа немецкими рыцарями-крестоносцами по названию одного из проживавших в то время на территории современной Балтии финно-угорских племён — ливов.

293

О восприятии иностранцами России см. также: Кудрявцев О. Ф. О восприятии России в Европе эпохи Возрождения // Новая и новейшая история. 2006. № 2. С. 89–93.

294

Кудрявцев О. Ф. Жизнь за царя: русские в восприятии европейцев первой половины XVI в. С. 17.

295

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? С. 26–27.

296

Нойманн И. Указ. соч. С. 102.

297

Цит. по: Там же.

298

Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. («Московия», «Ливония» и др.). М., 1983. С. 25.

299

Там же. С. 24.

300

Там же.

301

Каррер д’Анкосс Э. Россия и Франция: от Петра Великого до Ленина. С. 6.

302

Нойманн И. Указ. соч. С. 102.

303

Поссевино А. Указ. соч. С. 25.

304

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? С. 30.

305

Там же.

306

Там же. С. 35. Ментальная карта — воображаемое представление человека об окружающем его пространстве, при котором географические и политические субъекты располагаются не в соответствии с их реальной ролью, а в зависимости от их исторической и политической роли в сознании создателя ментальной карты.

307

ГроД. Указ. соч. С. 7.

308

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? С. 11.

309

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 258.

310

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? С. 36.

311

Кудрявцев О.Ф. Неузнанная цивилизация. С. 123.

312

Нойманн И. Указ. соч. С. 103.

313

Там же.

314

Йеменский О. Русофобия как идеология. С. 31.

315

Кудрявцев О.Ф. Неузнанная цивилизация. С. 122.

316

Там же. С. 123.

317

Там же. С. 124.

318

Историк И.И. Иванов писал о таком взгляде европейца: «Наблюдатель будет с особенным вниманием всматриваться в самые нелепые на европейский взгляд факты. Именно эти факты он и будет считать органической принадлежностью нашего отечества. Он пройдёт мимо явлений, устанавливающих связь нашего умственного развития с историей других культурных наций: это он сочтёт незаконно приобретённым, наносным достоянием. А вот чего совершенно нельзя встретить ни в одном углу земного шара, — это и только это характеризует самую суть русскую. Европейцу непременно надо прийти в недоумение, в ужас или в негодование, чтобы сказать: да, это — настоящее русское». Иванов Ив. Указ. соч. С. 177.

319

Меттан Г. Указ. соч. С. 39.

320

Кудрявцев О.Ф. Неузнанная цивилизация. С. 123.

321

Там же. С. 124.

322

Герберштейн С. Записки о Московии: В 2 т. М., 2008. См. об этом: Кудрявцев О.Ф. Двоякий образ России: Сигизмунд Герберштейн и его предшественники // От Средних веков к Возрождению. Сб. ст. в честь проф. Л.М. Брагиной. СПб., 2003. С. 186–215; Кудрявцев О.Ф. О некоторых стереотипах восприятия России и русских в «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2018.№ 4 (74). С. 53–62.

323

Иванов Ив. Указ. соч. С. 172.

324

О работах иностранцев, созданных до публикации книги Герберштейна, см.: Кудрявцев О. Ф. Русские земли в западноевропейской космографии первой половины XVI века. М., 2020.

325

Кудрявцев О. Ф. Русские земли в западноевропейской космографии первой половины XVI века. С. 382.

326

Гордон А. В. Россия в истории французской мысли (XVIII–XXI вв.) // Россия и современный мир: Проблемы. Мнения. Дискуссии. События. № 4 (81). 2013. С. 76.

327

Кудрявцев О. Ф. О некоторых стереотипах восприятия России и русских в «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна. С. 60.

328

Большакова О. В. Концепт «Запад» и историографические образы России. С. 356.

329

Там же. С. 357.

330

Кудрявцев О. Ф. О некоторых стереотипах восприятия России и русских в «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна. С. 57–58.

331

Там же. С. 60.

332

Кудрявцев О. Ф. Русские земли в западноевропейской космографии первой половины XVI века. С. 383.

333

Хорошкевич А.Л. Сигизмунд Герберштейн и его «Записки о Московии». С. 41.

334

Например, Русь описывал подданный бургундских герцогов Гильбер де Ланноа, который дважды, в 1413-1414 и в 1421 годах посещал эту страну и оставил в своих мемуарах «Путешествия и посольства» описание Новгорода и Пскова, а также западнорусских земель. В 1487 году увидел свет труд «Путешествие в Персию» венецианца Амброджо Контарини, посетившего Московию в 1474 и 1476–1477 годах, выполнявшего дипломатическую миссию к персидскому шаху. На рубеже 1470-1480-х годов Юго-Западную Русь посетил известный итальянский гуманист Юлий Помпоний Лет, глава Римской академии и создатель Ватиканской библиотеки, но о его путешествии Герберштейн знать не мог, поскольку итинерарий его путешествия утерян, и только в начале XX века русским историком В.В. Забугиным упоминания о его путешествии были сведены в некую подборку. См. Кудрявцев О. Ф. О некоторых стереотипах восприятия России и русских в «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна. С. 53–54.

335

Как отмечает Н.Ш.Коллманн, «начиная с XVI века страну клеймили как „деспотичную", а её народ — как „нецивилизованный", преимущественно в сравнении с Европой. Эти эпитеты, ставшие нормативными, являются ещё и либо телеологичными (предполагается, что Россия шла по тому же пути, что и европейские страны, но отставала от них), либо эссенциалистскими (предполагается, что русские никогда не смогут усвоить западные ценности). Коллманн Н.Ш. Указ. соч. С. 8.

336

Кудрявцев О. Ф. Двоякий образ России: Сигизмунд Герберштейн и его предшественники. С. 187.

337

Там же. С. 188.

338

Там же. С. 213.

339

Неменский О. Русофобия как идеология. С. 31–32.

340

Кудрявцев О.Ф. Неузнанная цивилизация. С. 124–125.

341

Кудрявцев О.Ф. Двоякий образ России: Сигизмунд Герберштейн и его предшественники. С. 215.

342

Иванов Ив. Указ. соч. С. 173.

343

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 138.

344

Там же. С. 95.

345

Об этом потом будет писать А. Поссевино, отмечая, что государь московитов «решительно хочет казаться чуть ли не первосвященником и одновременно императором». И всем своим видом государь хочет выказать величие «даже не королевское, но почти папское». Поссевино А. Указ. соч. С. 25.

346

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 72.

347

Там же. С. 74.

348

Поссевино А. Указ. соч. С. 46–47.

349

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 74.

350

Кудрявцев О. Ф. О некоторых стереотипах восприятия России и русских в «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна. С. 59–60.

351

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 112.

352

Кудрявцев О. Ф. О некоторых стереотипах восприятия России и русских в «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна. С. 59.

353

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 217.

354

Кудрявцев О. Ф. О некоторых стереотипах восприятия России и русских в «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна. С. 59.

355

Меттан Г. Указ. соч. С. 199–200.

356

Поссевино А. Указ. соч. С. 48–49.

357

Меттан Г. Указ. соч. С. 202.

358

В XIX веке только некоторые авторы писали о патриархальном характере российского крепостного права.

359

Как отмечает Н.Ш. Коллманн, анализируя вопрос о свободе, «могущество и стабильность России как империи были следствием синергии между сильной центральной властью и властью местной, которой во многих случаях предоставляли существенную свободу». Коллманн Н.Ш. Указ. соч. С. 16.

360

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 72.

361

Там же. С. 127.

362

Поссевино А. Указ. соч. С. 24.

363

Герберштейн С.  Записки о Московии. М.,1988. С. 121. Безусловно, были и исключения из этого правила. Например, польский дворянин Самуил Маскевич(ок. 1580-1632), бывший в России в 1609-1612 годах, писал о русских нравах: «Московитяне соблюдают великую трезвость, которой требуют строго и от вельмож, и от народа. Пьянство запрещено; корчем или кабаков нет во всей России; негде купить ни вина, ни пива; и даже дома, исключая бояр, никто не смеет приготовить для себя хмельного…». См.: Иностранцы о древней Москве (Москва XV–XVII веков). Составитель М.М. Сухман: очерки. М., 1991. С. 261.

364

Горсей Джером. Записки о России. XVI — начало XVII в. / Под ред. В.Л. Янина; Пер. и сост. А.А. Севастьяновой. М., 1990. С. 258. Что касается англичан, то, как отмечает В.В. Дегоев, отстав в колониальном соперничестве на заре эпохи Великих географических открытий от испанцев и португальцев, они стремились наверстать упущенное и рассматривали богатую Московию как сферу реализации своих колониальных амбиций. Действуя по схеме «метрополия — колония», они попытались получить от Ивана Грозного монополию на беспошлинную торговлю, прежде всего пушниной, и свободное использование волжско-каспийского пути в обоих направлениях, а также требовали для английских поселений права экстерриториальности. Иван Васильевич согласился, но выдвинул условие: помощь Англии в войне против Польши и Литвы. Англия, однако, не желала ввязываться в войну и ссориться с влиятельными европейскими государствами. В результате Иван IV лишил англичан почти всех полученных ими привилегий. Оскорблённые английские купцы и дипломаты, вернувшись на родину, опубликовали множество язвительных записок о России и её жителях. Дегоев В.В. Краткий курс истории британской русофобии. С. 32.

365

Нойманн И. Указ. соч. С. 107.

366

Горсей Джером. Указ. соч. С. 258–259.

367

Первое издание книги Маржерета появилось в Париже в 1607 году. Впоследствии книга неоднократно переиздавалась. Российские издания см.: Маржерет Ж. Состояние Российской державы и Великого княжества Московского в 1606 году/ Пер. с фр. со вступ. ст. И.Н. Бороздина. М., [1915]; Маржерет Ж. Состояние Российской империи. Ж. Маржерет в документах и исследованиях (Тексты, комментарии, статьи) / Под ред. А.Н. Бере-ловича, В.Д. Назарова, П.Ю. Уварова. М., 2007.

368

Это традиционный западный взгляд на восточное общество и «восточную лень».

369

Маржерет Ж. Состояние Российской империи. Ж. Маржерет в документах и исследованиях. С. 122.

370

Там же. С. 128.

371

И. И. Иванов так писал о «творческом методе» Адама Олеария и о его восприятии труда Герберштейна: «Лет сто спустя в Москве был голштинский посол, припомнил своего предшественника — и немедленно налгал, раз коснулся русской истории: Герберштейн, оказалось, был очевидцем падения Новгорода в 1477 году, — Герберштейн, родившийся на свет только одиннадцать лет спустя!» При этом, подчёркивает публицист, Олеарий «учился в Лейпцигском университете, считался одним из самых видных учёных, изучал истории многих варварских азиатских народов, — но не смог справиться с пустяками, — как следует привести в связь рассказы другого иностранца о России и её прошлом». См.: Иванов Ив. Указ. соч. С. 172.

372

Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно / Введение, перевод, примечания и указатель А.М. Ловягина. СПб., 1906. С. 178.

373

Там же. С. 179.

374

Там же. С. 181.

375

Там же. С. 189–190.

376

Там же. С. 190.

377

Там же. С. 191.

378

Там же. С. 194–195.

379

Там же. С. 195. Самоименование представителями знати Московской Руси в конце XV-XVII веков в обращениях к государю его «холопами» восходит к ордынской практике, где монгольским термином «богол», а затем его тюркским эквивалентом «кул» назывались знатные лица, непосредственно зависимые от ханов. Русское «холоп» было в данном случае дословным переводом этих слов. Однако совпадение этого определения с древним русским наименованием рабов является не более чем любопытным фактом истории взаимодействия языков. К уничижению знати обращение «холоп твой» не имело в период его появления никакого отношения. См.: Горский А. А. Указ. соч. С. 222. Подробнее об использовании термина «холоп» см.: Там же. С. 210–222.

380

Олеарий А. Указ. соч. С. 181.

381

И. И. Иванов так писал о связи между мифотворчеством Герберштейна и мифотворчеством самого Олеария: «Он сильно сомневается, христиане ли русские, но знает, что они читают сочинения св. Николая. Откуда путешественник слышал об этих сочинениях — неизвестно. Вероятно, из таких же источников, откуда Герберштейн узнал о разных чудовищах, населяющих нашу Сибирь». См.: Иванов Ив. Указ. соч. С. 172.

382

Герберштейн С. Записки о Московии: В 2 т. М., 2008. Т. 2. Статьи, комментарий, приложения, указатели, карты. С. 252.

383

Маржерет Ж. Состояние Российской державы и Великого княжества Московского в 1606 году. С. 8, 10.

384

Маржерет Ж. Состояние Российской империи. Ж. Маржерет в документах и исследованиях. С. 7.

385

Кудрявцев О. Ф. О некоторых стереотипах восприятия России и русских в «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна. С. 60.

386

Malta М. Op. cit. Р. 17.

387

Неменский О. Русофобия как идеология. С. 32.

388

См., например: Филюшкин А.И. Первое противостояние России и Европы. Ливонская война Ивана Грозного; Первая война России и Европы (Неизвестная Ливонская война) // Родина. 2004. № 12. Такой подход является дискуссионным. Так, белорусский исследователь А.Н. Янушкевич подчёркивает, что по крайней мере со времён Кревской унии Великое княжество Литовское принадлежало к ареалу европейской цивилизации, а значит, «войны России и Европы» начались гораздо раньше. См.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570. М., 2013. С. 18. О дискуссиях в историографии см. также: Волков В. А. Были и небыли Ливонской войны 1558–1583 годов. М., 2020; Пенской В.В. Очерки истории Ливонской войны. От Нарвы до Феллина. 1558–1561 гг. М., 2021.

389

Филюшкин А. И. Как Россия стала для Европы Азией? С. 37.

390

Нойманн И. Указ. соч. С. 110.

391

Городовикова Л. Предисловие // Поссевино А. Указ. соч. С. 9.

392

Поссевино А. Указ. соч. С. 23.

393

Несмотря на то, что юридически Ливония была частью Священной Римской империи и подлежала защите с её стороны, империя была гораздо сильнее озабочена угрозой со стороны Турции. Россия воспринималась, скорее, как потенциальный союзник Империи в борьбе с турками, чем как захватчик имперской территории.

394

Кара-Мурза С. Г. Русофобия Запада. С. 8.

395

Кроме того, книги о Московской Руси нередко объединялись издателями с сочинениями о Турции, Татарии, Персии, Индии, Китае, Японии и Новом Свете. Московия фигурировала в одном ряду с восточными странами, вместе с первооткрываемыми колониями, а также среди сказочнолегендарных народов и экзотических чудес. Филюшкин A. Stefane Mund, ORBIS RUSSIARUM: Genese et developpement de la representation du monde «russe» en Occident a la Renaissance // Ab Imperio. 2004. № 1. C. 563.

396

Кудрявцев О.Ф. Неузнанная цивилизация. С. 125.

397

Йеменский О. Русофобия как идеология. С. 34.

398

Кара-Мурза С. Г. Русофобия Запада. С. 9.

399

В историографии не сложилось единого мнения относительно того, действительно ли Штаден был опричником. Его «Записки о Московии» также являются предметом научных дискуссий.

400

См.: Штаден Г. Записки о Московии. Публ. нем. текста Е.Е. Рычаловско-го. Пер. с нем. С.Н. Фердинанда. Ред. пер. Е.Е. Рычаловского, при участии А. Л. Хорошкевич. Т. 1–2. М., 2008–2009.

401

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 249.

402

Меттан Г. Указ. соч. С. 180. Генрих VIII вошёл в историю не только как король «Синяя Борода». О количестве жертв за годы его правления среди историков до сих пор идут дискуссии, но они явно не меньше, чем в Московской Руси времён Ивана Грозного.

403

Кудрявцев О.Ф. Неузнанная цивилизация. С. 124.

404

Там же. В современной западной историографии представления о «деспотичном» характере власти российских правителей претерпели серьёзную эволюцию. Как отмечает Н.Ш. Коллманн, «к счастью, недавние исследования дают возможность избежать упрощений, говоря о государстве и обществе в России раннего Нового времени. С 1970-х годов авторы научных трудов (преимущественно в США) начали изучать механизмы функционирования самодержавия, и образ всемогущего царя был отвергнут. Стало ясно, что политический процесс протекал и при самодержавии». Коллманн Н.Ш. Указ. соч. С. 8. По словам исследователя, «власть московского царя вряд ли можно назвать неограниченной. Даже если великие князья и цари считали всю страну своим уделом, на практике власть государства ограничивалась имперским воображаемым». Там же. С. 261. Сама же Н.Ш. Коллманн не использует по отношению к российской системе власти термин «деспотизм», подчёркивая: «С нашей точки зрения, это было самодержавное государство — с неделимым суверенитетом, исходящим от единственного монарха». Там же. С. 764.

405

Кудрявцев О.Ф. Неузнанная цивилизация. С. 125. Так, например, первое издание книги англичанина Джайлса Флетчера «О государстве Русском», появившееся в 1591 году в Англии, было запрещено после вмешательства Московской компании, опасавшейся нежелательной реакции российских властей и сокращения торговли с Московским государством. Почти все экземпляры книги были уничтожены. Флетчер Д. О государстве Русском. Сочинение Флетчера. СПб., 1906. С. XVII. В посвящении, адресованном королеве Елизавете, Флетчер именовал российские порядки «тираническими», народ — «несчастным и угнетённым» и благодарил Бога за «истинно королевское и милостивое правление» английской государыни. Главными свойствами русского народа Флетчер именовал жестокость и невоздержанность. Последний грех автор даже не рискнул описывать, поскольку невоздержание у русских «так грязно, что трудно найти приличное для него выражение. Всё государство преисполнено подобными грехами». Там же. С. 3, 128.

406

Гро Д. Указ. соч. С. 8.

407

О «Великом проекте» Генриха IV см.: Демичева Т.М. «Великий проект» Генриха IV как средство предотвращения войн в Европе // Труды кафедры истории Нового и новейшего времени. 2015. № 4. С. 126–136.

408

RegnaultE. Question europeenne. Р., 1863. Р. 112.

409

Кара-Мурза С. Г. Русофобия Запада. С. 10.

410

О польском взгляде на Россию см.: Неменский О. Поляки и русские: народы разных времён и разных пространств // Вопросы национализма. 2010. №3. С.24-37. Как отмечает исследователь, «противоречия между русскими и поляками носят не столько конъюнктурно-политический или ценностный, сколько идентитарный характер. У нас противоречащие и даже взаимоисключающие идентичности, и в этом корень проблемы». По словам О.Б.Йеменского, «вся Западная Русь (состоящая ныне из Украины и Белоруссии) — это пространство, которое привыкли считать своей национальной территорией и русские, и поляки. Главным противником в деле восстановления русского единства всегда представали поляки. Главным противником восстановления Речи Посполитой в границах 1772 года всегда были русские». См.: Неменский О. Поляки и русские: народы разных времён и разных пространств. С. 24, 26.

411

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? С. 21.

412

Неменский О. Русофобия как идеология. С. 32–34.

413

Там же. С. 33–35.

414

Неменский О. «Чтобы быть Руси без Руси». Украинство как национальный проект// Вопросы национализма. 2011. № 1 (5). С. 96.

415

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 95.

416

Поссевино А. Указ. соч. С. 22.

417

А.Тойнби полагал, что не только Запад перенёс свой негативный взгляд с Византии на Россию, но и Россия начала воспринимать Запад через «византийскую оптику». Он писал: «Узурпируя таким образом сознательно и намеренно византийское наследие, русские вместе со всем прочим восприняли и традиционное византийское отношение к Западу, что оказывало глубочайшее влияние на собственно российское отношение к Западу не только до революции 1917 года, но и после неё». При этом Тойнби подчёркивает, что «византийское мнение о Западе не отличается особой сложностью, и его не так уж трудно понять людям Запада. На самом деле нам бы следовало даже сочувствовать ему, ибо оно проистекает из той же чрезвычайно нелогичной веры, которой мы и сами придерживаемся <…> Когда Византия и Запад вступают в противостояние, Византия всегда права, а Запад всегда не прав». См.: Тойнби А.Дж. Указ. соч. С. 163–164. По словам Г.П. Федотова, для общественного сознания Древней Руси не был характерен «злобный национализм». А. В. Лаушкин, приводящий это высказывание, подчёркивает, что жёсткие оценки латинян, появившиеся в русских книжных памятниках первой половины XIV века связаны с событиями на западных рубежах Руси и жёсткой антиправославной риторикой латинской стороны». Лаушкин А.В. Указ. соч. С. 247, 245.

418

Поссевино А. Указ. соч. С. 23.

419

Филюшкин А. Как Россия стала для Европы Азией? С. 36.

420

Павел Пальчовский был участником первой Димитриады, то есть интервенции польских и литовских магнатов в дела Русского государства. После возвращения на родину из московского плена он стал последовательным сторонником и активным пропагандистом антимосковской внешнеполитической доктрины. Его работа «Московская колядка» (1609) является примером политически ангажированного текста, который был призван убедить общественность Речи Посполитой в целесообразности войны с Московским государством. Карнаухов Д. В. История Смутного времени в «Московской хронике» Александра Гваньини // Труды Исторического факультета Санкт-Петербургского университета. 2012. СПб., 2012. С. 90.

421

Записки Станислава Немоевского (1606–1608). Рукопись Жолкевского / Подгот. текста: А. И. Цепков. Рязань, 2007. «Записки» С. Немоевского сохранились в двух редакциях: в Виленской и Львовской рукописях. При этом второй вариант, созданный после возвращения домой, существенно скорректирован автором в сторону ещё большего уничижения в описании русского быта и национального характера.

422

В историографии существует мнение, что у С. Немоевского были и поручения дипломатического свойства. См.: Архипова Л.М. Образ России в контексте польской национально-политической идеологии сарматиз-ма//Ярославский педагогический вестник. 2016. № 5. С. 296–301.

423

Архипова Л. М. Указ. соч. С. 298.

424

Записки Станислава Немоевского. С. 125.

425

Там же. С. 128.

426

Там же. С. 200, 193–194,199.

427

Там же. С. 129, 137,125.

428

ГиршбергА. Вступление // Записки Станислава Немоевского. С. 31.

429

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 256–257.

430

Неменский О. Русофобия как идеология. С. 36.

431

Примеры карт см. в книге: Кудрявцев О.Ф. Русские земли в западноевропейской космографии первой половины XVI века. Начиная с этого времени на европейских картах России увеличивается число разнообразных монстров: чертей, уродцев, василисков, русалок и прочей нечисти, что служило демонизации образа России и противопоставлению её Европе. Впоследствии к этому добавляется и мотив конкуренции: голландцам и англичанам был выгоден образ страшной и дикой России для торговой экспансии под предлогом наведения порядка в варварской стране, а российский лес был им нужен для строительства флота // Каждому — своё. Интервью с Игорем Фоменко. С. 69–70. Об изображении России на картах подробно см.: Фоменко И. «Страна чудес». Россия на старинных картах (XIII–XIX вв.). М., 2020.

432

Кара-Мурза С.Г. Русофобия Запада. С. 8.

433

Фипюшкин А. Первое противостояние России и Европы. Ливонская война Ивана Грозного. С. 294.

434

Цит. по: Гро Д. Указ. соч. С. 9.

435

Там же. С. 9–10.

436

Нойманн И. Указ. соч. С. 106.

437

Мильтон Дж. Московия Джона Мильтона, со статьёй и примечаниями Ю.В. Толстого. М., 1875. С. 10.

438

ГроД. Указ. соч. С. 9.

439

Malia М. Op. cit. Р. 17.

440

Эта метафора восходит к письму, которое друг Вольтера граф Франческо Альгаротти написал лорду Гервею в 1739 году: «Но что рассказать Вам сначала, а что потом об этом городе, об этом большом окне, назову его так, недавно открывшемся на севере, через которое Россия смотрит в Европу?». Пушкин популяризировал эту метафору в «Медном всаднике», прямо указав на Альгаротти как на свой источник. См.: Нойманн И. Указ, соч. С. 112–113. См также.: Неклюдова М. С., Осповат А.Л. «Окно в Европу»: Источниковедческий этюд к «Медному всаднику» //Лотмановский сборник. М., 1997. [Вып.] 2. С. 255–272.

441

Тютчев Ф.И. Россия и Германия. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей Газеты». С. 118.

442

При этом мыслители эпохи Просвещения с презрением относились и к собственному Средневековью, и в их снисходительном отношении к историческим особенностям стран и народов Россия особенно не выделялась. Гордон А.В. Россия в истории французской мысли (XVIII–XXI вв.). С. 77.

443

Malia М. Op. cit. Р. 19.

444

Черкасов П.П. Дихотомия русофильства и русофобства // Таньшина Н.П. Русофилы и русофобы: приключения французов в николаевской России. СПб., 2020. С. 7.

445

Вульф Л. Указ. соч. С. 522.

446

Anderson М. S. Op. cit. Р. 49.

447

Ibid. Р. 49–50.

448

Дегоев В.В. Краткий курс истории британской русофобии. С. 35–36.

449

Anderson M.S. Op. cit. P. 50–51.

450

Ibid. P. 233. Об английском взгляде на Петра Великого см. обобщающую работу известного британского слависта Энтони Кросса. Как отмечает исследователь, рассуждая о современном восприятии Петра в Великобритании, «в своём большинстве Англия остаётся глухой к его чарам, не осознаёт факта его существования, и нельзя не признать, что марочный, многолетней выдержки, анекдотический Пётр сохраняет свою повсеместную притягательность и что долго ещё будет сохраняться раздвоенность между популярным стереотипом и историческим Петром, появляющимся в результате тщательных научных исследований». Кросс Э. Английский Пётр. Пётр Великий глазами британцев XVII–XX веков / Пер. с англ. М. Вишнякова. СПб., 2013. С. 213.

451

Каррер д'Анкосс Э. Россия и Франция: от Петра Великого до Ленина. С. 9.

452

Чубарьян А. О. Стереотипы и образы России в европейском мышлении и массовом сознании. С. 25.

453

Malta М. Op. cit. Р. 17.

454

Меттан Г. Указ. соч. С. 203.

455

Anderson M.S. Op. cit. P. 52.

456

Blanc S. Op. cit. P. 272.

457

Цит. no: Ibidem.

458

Malia M. Op. cit. P. 21. В то же время европейские учёные на своих картах не особенно спешили отражать победы русского оружия, не передвигая границы на запад и север после разгрома Швеции Петром I. Только во времена Екатерины И на европейских картах появились более или менее достоверные российские границы. См.: Каждому — своё. Интервью с Игорем Фоменко. С. 70.

459

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 249.

460

Гордон А.В. Россия в истории французской мысли (XVIII–XXI вв.). С. 78. 5 октября 2017 года в здании Академии состоялось торжественное открытие бюста Петра Великого.

461

О визите Петра Великого во Францию см.: Копелев Д. Миссия выполнима // Русский мир. 2021. Август. С. 35–41; Мезин С. Пётр I во Франции. 1717.2-е изд., испр. и доп. СПб., 2021.

462

Лиштенан Ф.-Д. Указ. соч. С. 514.

463

Там же. С. 516.

464

Там же. С. 521.

465

ГроД. Указ. соч. С. 12.

466

Anderson M.S. Op. cit. P. 50.

467

Вульф Л. Указ. соч. С. 520.

468

Нойманн И. Указ. соч. С. 111.

469

ГроД. Указ. соч. С. 9.

470

Каррер д’Анкосс Э. Россия и Франция: от Петра Великого до Ленина. С. 11.

471

Меттан Г. Указ. соч. С. 203.

472

Черкасов П.П. Россия и Франция: 300 лет совместной истории // Экономические стратегии. 2010. № 10. С. 6.

473

Каррер д’Анкосс Э. Россия и Франция: от Петра Великого до Ленина. С. 10.

474

Черкасов П.П. Дихотомия русофильства и русофобства. С. 5–6.

475

Митрофанов А.А., Промыслов Н.В., Прусская Е.А. Указ. соч. С. 57.

476

Blanc S. Op. cit. Р. 273.

477

Malia М. Op. cit. P. 23.

478

Нойманн И. Указ. соч. С. 114.

479

Там же С. 111.

480

Malia М. Op. cit. Р. 76, 78.

481

Как отмечает A.A.Горский, «Пётр I, объявив себя в 1721 году „императором", а Россию — „империей", с точки зрения внутри русской, не вносил ничего нового: произошёл просто перевод титула „царь "на западный манер. Эта акция преследовала внешнеполитическую цель: далеко не все европейские государства признавали тождество русского титула „царь" императорскому (который в Европе носил император Священной Римской империи, в то время фактически австрийский) — многие склонны были считать его равным всего лишь титулу „король"». См.: Горский А. А. Указ. соч. С. 90. Ф. А. Гайда, отмечая, что царский титул, традиционный для российской государственности, уже соответствовал императорскому, напротив, подчёркивает, что это часто признавалось и в Европе. См: Гайда Ф.А. Официальное понимание «империи» в России XVIII — начала XX века // Тетради по консерватизму: Альманах. М., 2022. № 1. С. 56.

482

Нойманн И. Указ. соч. С. 111.

483

Malta М. Op. cit. Р. 21.

484

Большакова О. В. Концепт «Запад» и историографические образы России. С. 360–361.

485

Например, после смерти императрицы Екатерины князь де Линь в «Портрете покойной государыни Её Величества императрицы Всероссийской» сожалел, что «блистательнейшее светило полушария нашего закатилось». См: Принц Шарль-Жозеф де Линь. Переписка с русскими корреспондентами / Издание подготовлено Ж. Веркрюйсом и А. Строевым. М., 2022. С. 185–201.

486

Malia М. Op. cit. Р. 17.

487

Вульф Л. Указ соч. С. 523.

488

Большакова О. В. Концепт «Запад» и историографические образы России. С. 359.

489

Теоретические основы идеи прогресса как глобального линейного развития человечества были заложены в работе маркиза де Кондорсе «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» (1795). Слово «цивилизация» в его современном значении впервые употребил Виктор Рикети де Мирабо, отец Оноре де Мирабо. В 1758 году в работе «Друг людей» он писал: «Несомненно, религия — это наиболее эффективная сила, сдерживающая человечество, и основной двигатель цивилизации». Для Кондорсе идея цивилизации была неразрывно связана с успехами человечества в рамках определённого государства, совершившего переход от варварства к цивилизованному гражданскому обществу.

490

Вульф Л. Указ. соч. С. 522.

491

Гро Д. Указ. соч. С. 7.

492

Нойманн И. Указ. соч. С. 112.

493

Там же.

494

Там же.

495

См. об этом: Кембаев Ж.М. «Египетский план» Готфрида Вильгельма Лейбница как один из этапов развития политических и правовых теорий объединений европейских государств // История государства и права. 2010. № 2. С. 42–45.

496

ГроД. Указ. соч. С. 10–11.

497

Anderson M.S. Op. cit. P. 234.

498

Летчфорд C.E. Французская революция конца XVIII в. и формирование образа России в общественном мнении Франции // Европейское Просвещение и цивилизация России / Отв. ред. С.Я. Карп, С.А. Мезин. М., 2004. С. 77.

499

Вульф Л. Указ. соч. С. 19–20.

500

7 мая 1717 года Пётр прибыл в Париж, а 6 мая Вольтер оказался узником Бастилии. Вероятно, видеть своего героя он мог из окна камеры, если оно выходило в сторону особняка Ледигьер, парижской резиденции царя. См.: Вольтер. История Российской империи при Петре Великом / Пер. с франц. С. А. Мезина и А.Е. Кулакова; вступ. ст. и комм. С. А. Мезина и М.В. Ковалёва. СПб., 2022. С. 3.

501

Цит. по: Мезин С.А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. Саратов, 2003. С. 74.

502

Вольтер. История Карла XII, короля Швеции, и Петра Великого, императора России. СПб., 1999. С. 23–24.

503

Там же. С. 24.

504

Там же. С. 25.

505

Вульф Л. Указ. соч. С. 14.

506

Вольтер. История Карла XII, короля Швеции, и Петра Великого, императора России. С. 25.

507

Там же. С. 27.

508

Вольтер. История Карла XII, короля Швеции, и Петра Великого, императора России. С. 31–32.

509

В России эта работа Вольтера впервые была издана в 1809 году. В 2022 году появилось её первое научное издание.

510

Мезин С.А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. С. 97.

511

См.: Вольтер. Анекдоты о царе Петре Великом // Вольтер. История Российской империи при Петре Великом. С. 351–361.

512

Вольтер. История Российской империи при Петре Великом. С. 312.

513

Там же. С. 349.

514

Там же. С. 350.

515

Там же. С. 322.

516

Там же. С. 349.

517

Там же. С. 350.

518

Вульф Л. Указ. соч. С. 19.

519

Там же. С. 518.

520

Там же. С. 335.

521

Дидро Д. О Комиссии //Дидро Д. Собр. соч.: в 10 т. / Под общ. ред. И. К. Луп-пола. Т. 10. Rossica. М.; Л., 1947. С. 150.

522

Мезин С.А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. С. 147.

523

Дидро Д. О Комиссии. С. 150.

524

См. Мезин С. А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. С. 148. См. также: Каганович А.Л. «Медный всадник». История создания монумента. Л., 1975; Копелев Д. «Петру I — Екатерина II» // Русский мир. 2022. Май. С. 38–43.

525

Дидро Д. Мечты мои, философа Дени // Дидро Д. Указ. соч. Т. 10. С. 89–90.

526

Вульф Л. Указ. соч. С. 335.

527

Дидро Д. Мечты мои, философа Дени. С. 85.

528

Там же. С. 90. К концу столетия личные мечтания Дидро стали сюжетом водевилей, вроде поставленного в Париже в 1802 году «Allons en Russie!» («Поедемте в Россию!»). Подобное путешествие было в то время якобы не просто «модой», а «настоящим фурором». Действующие лица включали художника, актрису, танцора, парикмахера и писателя, которые надеялись в России разбогатеть. Спустя десять лет припев «Allons en Russie!» был подхвачен Наполеоном. Вульф Л. Указ. соч. С. 334.

529

Дидро Д. Мечты мои, философа Дени. С. 90.

530

Вульф Л. Указ. соч. С. 335.

531

Дидро Д. Мечты мои, философа Дени. С. 85.

532

Эта мысль звучит в «Истории обеих Индий» Г.-Т. Рейналя, являющейся коллективным трудом, в котором самое активное участие принимал Д. Дидро. См. Мезин С. А. Пётр I в общественной мысли XVIII века: Россия и Франция: дисс…. докт. ист. наук. Саратов, 1999. С. 343–344.

533

Черкасов П.П. Россия и Франция: 300 лет совместной истории. С. 7.

534

Мезин С.А. Пётр I как цивилизатор России: Два взгляда // Европейское Просвещение и цивилизация России. С. 9.

535

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 183.

536

Меттан Г. Указ. соч. С. 210.

537

См. Иванов Ив. Указ. соч. С. 175.

538

См. Мезин С. А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. С. 142.

539

Иванов Ив. Указ. соч. С. 175.

540

Д. Дидро в этом отношении придерживался иной позиции. Он писал: «Мы вполне искренне считаем расчленение Польши делом свершившимся. Мы убеждены, что раздел этого барана станет когда-нибудь источником длительной свары между тремя волками. Должен признаться, зрелище это доставит нам удовольствие, в особенности, если при этом хорошенько достанется Австрии». Дидро Д. Мечты мои, философа Дени. С. 86.

541

И.И. Иванов так писал о взглядах Руссо: «На русских действует только кнут и деньги. На всех людей свободных, — просто людей, они смотрят с презрением. Кто не раб по натуре, — тот им враг. И поляки, как свободный народ, уже тем самым ненавистны русским. — Так писал Руссо в своём проекте польской конституции». Иванов Ив. Указ. соч. С. 175.

542

Большакова О. В. Концепт «Запад» и историографические образы России. С. 360.

543

Иванов Ив. Указ. соч. С. 175.

544

Монтескьё Ш. Персидские письма. М., 1936. С. 107–108.

545

Там же. С. 109. Как иронично отмечал И.И. Иванов, рассуждая о взглядах Монтескьё, русские «в половине XVIII века всё ещё имеют одно представление о свободе: она — право носить бороду. Это самый существенный пункт в политических воззрениях русской нации». Иванов Ив. Указ. соч. С. 175.

546

Мезин С.А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. С. 124.

547

Рассуждая об этой фразе, И. Нойманн отмечает, что для Монтескьё тот факт, что Россия была малоизвестна, не означал, что она не является частью Европы. Нойманн И. Указ. соч. С. 115.

548

Монтескьё Ш. О духе законов // Монтескьё Ш. Избранные произведения. М., 1955. С. 212.

549

Там же.

550

Там же. С. 416–417.

551

Меттан Г. Указ. соч. С. 209.

552

Каррер д’Анкосс Э. Россия и Франция: от Петра Великого до Ленина. С. 11.

553

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 250.

554

Chappe d’Auteroche J. Voyage en Siberie, fait par ordre du Roi en 1761. P., 1768. T. 1–2. Другой перевод фамилии — Отерош.

555

Д. Дидро в письме к Екатерине II от 13 сентября 1774 года называл сочинение Шаппа д’Отроша о России «дурачеством». См.: Мезин С.А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. С. 144.

556

Каррер д’Анкосс Э. Императрица и аббат: Неизданная литературная дуэль Екатерины II и аббата Шаппа д’Отероша / Пер. с франц. О. А. Павловской. М., 2005.

557

Цит. по: Дегоев В.В. Краткий курс истории британской русофобии. С. 36.

558

Вульф Л. Указ. соч. С. 19.

559

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. Р. 246.

560

Достоевский Ф.М. Ряд статей о русской литературе. С. 42.

561

Соколофф Ж. Указ. соч. С. 22.

562

Ливен Д. Указ. соч. С. 642.

563

Вульф Л. Указ соч. С. 523.

564

Мезин С. А. Французская россика середины XVIII века // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: История. Международные отношения. 2018. Т. 18. Вып. 3. С. 281.

565

Черкасов П.П. Дихотомия русофильства и русофобства. С. 6.

566

О французах в России и российско-французских связях см.: Санкт-Петербург — Франция. Наука, культура, политика. Серия «Санкт-Петербург и мир». СПб, 2010; Французы в научной и интеллектуальной жизни России XIX века. М., 2013; Французский ежегодник 2011: Франкоязычные гувернёры в Европе. XVII–XIX вв. М., 2011; Строев А. Ф., Дмитриева Е.Е., Сорочан А.Ю. Россия и Франция: диалог культур. Тверь, 2015; Строев А. Ф. Те, кто поправлял Фортуну. Авантюристы Просвещения. М., 1998; Строев А. Ф. Война перьев: французские шпионы в России во второй половине XVIII в. // Философско-литературный журнал «Логос». 2000. № 3. С. 18–43.

567

Йеменский О. Поляки и русские: народы разных времён и разных пространств. С. 26–27.

568

Цит. по: Летчфорд С.Е. Указ. соч. С. 80.

569

Там же.

570

См.: Черкасов П.П. Александр II и Наполеон III. Несостоявшийся союз (1856–1870). М., 2015. С. 264.

571

Концепт «русской угрозы» формируется во французском общественном сознании в XVIII столетии. В его основе лежали как устоявшиеся в литературе и философии стереотипные представления о России, так и полемические утверждения памфлетистов, являвшиеся реакцией на актуальные события. Ж. Малле дю Пан, Ж.-Л. Карра, Ж.-П. Марат, С. Марешаль, Ш.-Л. Лезюр и другие в годы Революции и Империи доказывали существование у русских императоров давних завоевательных планов в Европе, и, несмотря на сомнительные источники этих авторов, утверждения тиражировались в прессе. Митрофанов А. А., Промыслов Н.В., Прусская Е.А. Указ. соч. С. 110.

572

Дегоев В.В. Краткий курс истории британской русофобии. С. 36.

573

Летчфорд С.Е. Указ. соч. С. 81.

574

Митрофанов А. А., Промыслов Н.В., Прусская Е.А. Указ. соч. С. 110.

575

Там же. С. 58.

576

Гладышев А. В. «Казаки» и антирусская наполеоновская пропаганда в 1814 году // Известия Саратовского университета. Сер. История. Международные отношения. 2014. Т. 14, вып. 2. С. 70.

577

Чудинов А.В. С кем воевал русский мужик в 1812 году? С. 357–358.

578

Что касается образа «казака-пожирателя свечей», то этот предмет требует дальнейшего исследования. Как отмечает Г. И. Кабакова, неизвестно ни одного лубка, ни иного свидетельства, относящегося к 1814–1815 годам, подтверждающего эту странную особенность русских солдат и казаков. За неимением иных свидетельств исследователи ссылаются на роман Эркмана-Шатриана «Вторжение или Безумный Егоф». Однако это произведение относится к 1862 году. Между тем авторы были известны своими ссылками на устную традицию. В целом же, по мнению исследователя, кулинарный код крайне важен для создания образа чужака. См. об этом: Кабакова Г. Свечкоед. Образ казака во французской культуре XIX века // Новое литературное обозрение. 1998. № 34. С. 67–69.

579

Образы чужаков-кровопийц оказываются вполне взаимозаменяемыми, а в поедании детей с давних пор обвиняли чужеземцев, особенно иностранных захватчиков. Можно вспомнить образы цыган или евреев, «высасывавших кровь христианских младенцев».

580

Во французском языке есть афоризм: «Поскребите русского, и вы обнаружите казака, поскребите казака, и вы обнаружите медведя». Есть другой вариант: «Поскребите русского, найдёте татарина» (авторство приписывается разным людям, в том числе Наполеону Бонапарту и Жермене де Сталь). По мнению составителей словаря арго 1907 года, это выражение «намекает на внешний блеск цивилизованных русских, более или менее вышедших из состояния дикости, и употребляется в отношении людей, у которых красивая наружность скрывает тайные пороки». Цит. по: Кабакова Г. Указ. соч. С. 55.

581

Душенко К.В. Указ. соч. С. 227.

582

Использовалось и прилагательное-синоним — «жестокий, грубый». В восточных диалектах те же значения имеет и прилагательное «русский»: «сильный, брутальный». Есть и глаголы: kesaquer — «убивать», а причастие cosaque означает «захваченный в плен казаками», в женском варианте — изнасилованная казаками женщина. Кабакова Г. Указ. соч. С. 62.

583

Гладышев А.В. 1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов. М., 2019. С. 10. В название книги вынесено ироничное обращение атамана М. И. Платова, который, уезжая из Труа, бросил членам муниципалитета: «Господа, варвары Севера, покидая город, имеют честь вас приветствовать». Там же. С. 7.

584

Lesur Ch.-L. Histoire des Kosaques, precedee d’une Introduction ou Coup-d’oeil sur les peuples qui ont habite le pays des Kosaques, avant l’invasion des Tartares. P., 1814. T. 1–2.

585

Ibid. T. l.P.VIII.

586

Ibid. P. III.

587

В целом же это весьма серьёзная и даже скучная научная работа этнографического направления.

588

Ibid. P. IV.

589

Lesur Ch.-L. Histoire des Kosaques. T. 2. P. 307–308.

590

Ibid. P. 312–314.

591

Ibid. Р.'315.

592

Ibid. Р. 316.

593

Гладышев А. В. «Казаки» и антирусская наполеоновская пропаганда в 1814 году. С. 70.

594

Кабакова Г. Указ. соч. С. 57–59.

595

Там же. С. 59.

596

Цит. по: Гладышев А.В. «Казаки» и антирусская наполеоновская пропаганда в 1814 году. С. 71.

597

Митрофанов А. А., Промыслов Н.В., Прусская Е.А. Указ. соч. С. 224.

598

Гладышев А. В. «Казаки» и антирусская наполеоновская пропаганда в 1814 году. С. 72.

599

Там же.

600

Там же. С. 74.

601

Митрофанов А. А., Промыслов Н.В., Прусская Е.А. Указ. соч. С. 111.

602

Губина М.В. Особенности образа России и русских в сознании французских современников в 1814–1818 гг. // Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. М., 2002. Вып. 2. С. 153–162.

603

Гладышев А.В. 1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов. С. 3.

604

Цит. по: Земцов В.Н. Наполеон в 1812 году: хроника. М., 2022. С. 636.

605

Цит. по: Там же. С. 637.

606

Из работ отечественных авторов стоит выделить статью Елизаветы Николаевны Даниловой, послужившую началом активной дискуссии: Данилова Е.Н. «Завещание» Петра Великого // Труды Историко-архивного института. Т. 2. М., 1946. С. 202–270.

607

McNally R. Op. cit. Р. 174.

608

Blanc S. Op. cit. Р. 268.

609

Lesur Ch.-L. Des progres de la puissance Russe: depuis son origine jusqu’au commencement du XIXe siecle. P., 1812. Первая версия книги появилась в 1807 году, вероятно, накануне заключения мирного договора между Россией и Францией в Тильзите. Blanc S. Op. cit. Р. 268.

610

McNally R. Op. cit. P. 173.

611

Lesur Ch.-L. Des progres de la puissance Russe… P. 177–179.

612

Blanc S. Op. cit. Р. 268.

613

Lesur Ch.-L. Des progres de la puissance Russe… P. 176.

614

На русском языке полный текст «Завещания» был опубликован в 1877 году в работе С.Н. Шубинского. Это было первое большое исследование, специально посвящённое доказательству подложности «Завещания». В 1946 году текст был опубликован в указанной выше статье Е.Н. Даниловой, переизданной в сборнике: Проблемы методологии и источниковедения истории внешней политики России: Сборник статей. М., 1986. Потом текст «Завещания» приводился в книгах Е.В. Анисимова и С. А. Мезина.

615

Blanc S. Op. cit. Р. 271.

616

Перевод приведён по книге С. А. Мезина, в которой содержатся также комментарии каждого пункта. См.: Мезин С.А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. С. 173–177. Также см.: Анисимов Е.В. Время петровских реформ. Л., 1989. С. 413–417; Павленко Н.И. Три так называемых завещания Петра I//Вопросы истории. 1979. № 2. С. 129–144.

617

BlancS. Op. cit. Р. 271.

618

Соколофф Ж. Указ. соч. С. 31.

619

Мезин С.А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. С. 178.

620

Blanc S. Op. cit. Р. 292.

621

Ibid. Р. 293.

622

Esneaux J., ChennechotL.E. Histoire philosophique et politique de Russie. T. IV. P., 1830. P. 163.

623

Ibid. P. 163–165.

624

Ibid. P. 166–176.

625

Mohnacki M. Powstanie Naroda Polskiego. P., 1834.

626

Gaillardet F. Memoires du chevalier d’Eon, publies pour la premiere fois sur les papiers foumis par sa famille, et d’apres les materiaux autentiques deposes aux Archives des affaires etrangeres. P., 1836. T. 1–2.

627

Chodzko L. La Pologne historique, litteraire, monumentale et illustree. P., 1835–1841. T. 1–3. Первый том был издан в 1835–1836 годах, второй — в 1837–1838, третий-в 1839–1841.

628

Ibid. Т. 3. Р. 24.

629

Ibid. Р. 25–27.

630

Козлов В.П. Тайны фальсификации: Пособие для преподавателей и студентов вузов. 2-е изд. М., 1996. С. 81.

631

UrquhartD. Progres et position actuelle de la Russie en Orient; ouvrage traduit de l’anglais. P.( 1836. P. 210.

632

Ibidem.

633

Ibid. Р. 214–216.

634

Ibid. Р. 219–220.

635

Ibid. Р. 220–221.

636

Доре Г. Чрезвычайно образная, увлекательная и причудливая История Святой Руси по старинным источникам и историкам: Нестору, Никону, Сильвестру, Карамзину, Сегюру и др. М., 2012. С. 110.

637

McNally R. Op. cit. Р. 173.

638

Доре Г. Указ. соч. С. 89.

639

McNally R. Op. cit. Р. 174. См. об этом подробно: Козлов В.П. Указ. соч. С. 77–89.

640

Blanc S. Op. cit. Р. 267.

641

Как отмечает британский историк О. Файджес, после ввода советских войск в Афганистан в 1979 году (автор именует это «вторжением») его текст использовали «Christian Science Monitor», журнал «Time» и Палата общин как объяснение истоков политики Москвы. Файджес О. Крым. Последний Крестовый поход. М., 2021. С. 114.

642

Меттан Г. Указ соч. С. 194–195.

643

Blanc S. Op. cit. Р. 269.

644

Цит. по: Рэй М.-П. 1814. Царь в Париже. М., 2017. С. 17.

645

Там же. С. 19.

646

Там же. С. 174–175.

647

Цит. по: Там же. С. 178.

648

См., например, акварели Г.Э. Опица: Русские казаки в Париже в 1814 году. Акварельная серия Г.Э. Опица. Из собрания Государственного исторического музея. М., 2012.

649

Рэй М.-П. Указ. соч. С. 13.

650

О пребывании русского оккупационного корпуса во Франции см.: Болт В.С. После Наполеона. Русская армия во Франции 1815–1818 гг. М., 2023.

651

Тютчев Ф.И. Письмо русского// Тютчев Ф.И. Указ. соч. Т. 3. С. 109–110.

652

О деятельности Ш.-А. Поццо ди Борго, Э.О. Ришельё и Л.В. Рошешуа-ра в это время см.: Таньшина Н.П. Ш.-А. Поццо ди Борго, Э.О. Ришельё, Л. В. Рошешуар: французско-русский диалог в годы оккупации Франции союзными войсками в 1814–1818 гг. // Французский ежегодник 2018. Межкультурные контакты в период иностранной оккупации. М., 2018. С. 218–239.

653

Ливен Д. Указ. соч. С. 425.

654

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 250.

655

Malia М. Op. cit. Р. 89.

656

Ibid. Р. 87.

657

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 250.

658

Соколофф Ж. Указ. соч. С. 31. Несмотря на то, что выражение «жандарм Европы» в историографии связывается с высказываниями В. И. Ленина в статье «События на Балканах и в Персии» (1908), где он пишет о политике Николая I и Николая II, Ж. Соколофф, не испытывающий никаких симпатий ни к чему советскому, по сути, сам же транслирует эти идеологические стереотипы, перенося их на эпоху правления Александра I.

659

Malia М. Op. cit. Р. 90.

660

Греч Н.И. Записки о моей жизни. М., 2002. С. 241.

661

Меттан Г. Указ. соч. С. 199.

662

Ощепков А.Р. Образ России во французской прозе XIX века. Автореферат дисс…. докт. филолог, наук. М., 2011. С. 23.

663

Там же. С. 6.

664

Malta М. Op. cit. Р. 89.

665

Ощепков А.Р. Образ России во французской прозе XIX века. С. 8.

666

Как справедливо отмечает О. Б. Неменский, «лидер первого польского ан-тироссийского восстания Т. Костюшко известен как автор одного из самых ранних открыто заявленных планов русского этноцида — он описывал способы окончательного ополячивания западнорусского населения». См.: Неменский О. «Чтобы быть Руси без Руси». С. 96.

667

Blanc S. Op. cit. Р. 292.

668

Летчфорд С.Е. Указ. соч. С. 83.

669

Файджес О. Указ. соч. С. 112.

670

Froment F.-M. Observations sur la Russie. P., 1815. (второе издание — 1817 год).

671

M.P.D. La Russie et l’esclavage. T. 1–2. P., 1822.

672

Ibid. Р. 34.

673

Ibid. Т. II.Р. 2.

674

Ibid.T.I.Р.П.

675

Ibid. Р. III.

676

Ibid. Р. IV.

677

Ibid. Р. XI.

678

Ibid. Р. 14.

679

Ibid. Р. 36.

680

Anderson М. S. Op. cit. Р. 234.

681

Ibid. Р. 231–232.

682

Gleason J.H. Op. cit. Р. 1.

683

Меттан Г. Указ. соч. С. 194.

684

Цит. по: Файджес О. Указ. соч. С. 114.

685

Anderson М. S. Op. cit. Р. 235. Э. Кросс, рассуждая о количестве и качестве работ английских авторов XIX века, посвящённых Петру I и Екатерине II, отмечает, что репутация этих правителей, как и репутация их преемников, «пострадала как от всеобщей волны русофобии, так и от непропорционально раздутого нравственного осуждения». Кросс Э. Указ. соч. С. 204.

686

Gleason J.H. Op. cit. Р. 285. XIX.

687

Файджес О. Указ. соч. С. 115.

688

Русский вопрос и линия русофобии в истории политики и политической мысли Европы XIX века. С. 8.

689

Файджес О. Указ. соч. С. 115.

690

Там же.

691

Меттан Г. Указ. соч. С. 194.

692

Там же.

693

Malia М. Op. cit. Р. 91.

694

Ibidem.

695

См. об этом: Таньшина Н.П. К.В. Нессельроде: Искусство быть дипломатом. СПб., 2021. С. 157–174.

696

См.: Там же. С. 175–188.

697

Malia М. Op. cit. Р. 92.

698

См. Таньшина Н.П. К.В. Нессельроде: Искусство быть дипломатом. С. 189–191.

699

Rabbe A. L’Histoire d’Alexandre: Empereur de toutes les Russies et des evenements de son regne. P., 1826.

700

Corbet Ch. Op. cit. P. 132.

701

Rabbe A. Op. cit. Р. П-Ш.

702

Ibid.P.I.

703

Ibid. Р. IV.

704

Ibid. Р. IV.

705

Ibid. Р. VII.

706

Ibid. Р. VIII–IX.

707

Aubernon J. Considerations historiques et politiques sur la Russie, l’Autriche et la Prusse. P., 1827. 3-e ed. P. 56. Жозеф Виктор Обернон (1783–1851), известный французский политик, пэр Франции.

708

Ibid. Р. 60.

709

Ibid. Р. 67.

710

Ibid. Р. 56.

711

Ibid. Р. 67–71.

712

Ibid. Р. 73.

713

Цит. по: Corbet Ch. Op. cit. P. 134–135.

714

См. об этом: Гончарова Т.Н. «Объективный союзник» России в 1812 году: провальное посольство аббата де Прадта в Варшаве // Bylye Gody. 2020. Vol. 56. Is. 2. С. 583–594. Ж. Обернон был в составе миссии Прадта.

715

Pradt D.-G.-F., de. Parallele de la puissance anglaise et russe relativement a l’Europe, suivi d’un aper^u sur la Grece. P., 1823.

716

McNally R. Op. cit. P. 183.

717

PradtD.-G.-F., de. Parallele… Р. 169.

718

Ibid. Р. 159–160.

719

PradtD.-G.-F., de. Systeme permanent de l’Europe a l’egard de la Russie. P., 1828. P. VII.

720

Ibid. Р. VIII–IX.

721

Ibid. Р. XV–XVI.

722

Ibid. Р. 6.

723

Ibid. Р. 9.

724

Ibid. Р. 11.

725

Gilbert N. La Russie ou Coup d’oeil sur la situation de cet empire. P., 1828. P. 7.

726

Ibid. P. 8.

727

Ibid. P. 178.

728

Ibid. P. 9–10.

729

Ibid. Р. 189–190.

730

Ibid. Р. 180.

731

Ibid. Р. 181.

732

Egron A. Une Vie d’Alexandre Ier, empereur de Russie, suivie de notices sur les grands-ducs Constantin, Nicolas et Michel. P., 1826.

733

Cm. Dupre de Saint-Maure E. Op. cit. T. 1. P. 77. О Дюпре де Сен-Море см.: Таньшина Н.П. «Я живу среди варваров Севера…» // Русский мир. 2022. Июль. С. 18–25.

734

Dupre de Saint-Maure Е. Op. cit. P. 2.

735

Русский вопрос и линия русофобии в истории политики и политической мысли Европы XIX века. С. 11.

736

Меттан Г. Указ. соч. С. 249.

737

Медведев И.П. «Почти своя» Византия // Русский мир. 2020. Ноябрь. С. 16.

738

Файджес О. Указ. соч. С. 116.

739

Русский вопрос и линия русофобии в истории политики и политической мысли Европы XIX века. С. 11.

740

Corbet Ch. Op. cit. P. 131.

741

Ibid. P. 130.

742

О реакции Николая I на события Июльской революции см.: Таньшина Н.П. Самодержавие и либерализм: эпоха Николая I и Луи-Филиппа Орлеанского. М., 2018. С. 83–87.

743

О дипломатических отношениях между Россией и Францией см.: Гончарова Т.Н. Между Парижем и Санкт-Петербургом. Посольство Франции в России. СПб., 2017; Мильчина В.А. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. СПб., 2004 и др. О деятельности российского министерства иностранных дел в это время см.: Кудрявцева Е.П. Министерство иностранных дел России во второй четверти XIX века. М., 2019; Таньшина Н.П. К.В.Нессельроде. Искусство быть дипломатом; она же. Д.Х.Ливен. Нетитулованная королева европейской дипломатии. СПб., 2021.

744

Тютчев Ф.И. Россия и Революция // Тютчев Ф.И. Указ. соч. Т. 3. С. 144.

745

Цит. по: Черкасов П.П. Александр II и Наполеон III.С. 264–265.

746

Файджес О. Указ. соч. С. 127.

747

Черкасов П.П. Александр II и Наполеон III.С. 265.

748

См. об этом: Таньшина Н.П. Польский вопрос и российско-французские отношения (1830–1840 гг.) // Вопросы истории. 2005. № 9. С. 85–94.

749

Цит. по: Dumas A. (pere). Memoires. Т. 4–6. Р., 1854. Р. 56–63.

750

Меттан Г. Указ. соч. С. 249.

751

Malia М. Op. cit. Р. 92–93.14 (26) февраля 1832 года был объявлен «Органический статут». Польша лишалась Конституции 1815 года, был распущен сейм, ликвидирована польская армия, отменено независимое управление. Польша становилась частью России с губерниями вместо традиционных воеводств. За ними оставалось лишь право на некоторые местные вольности. В соответствии с «Органическим статутом» в состав совета вице-короля вводились представители России. В Варшаве было объявлено осадное положение. Руководители восстания и мятежные генералы были сосланы в Сибирь и лишены собственности, а их дети взяты на воспитание в русскую армию. Делегация из двенадцати польских магнатов во главе с Антоном Радзивиллом принесла царю «благодарность» за проявленное великодушие, а польские знамёна были вывешены в Казанском соборе.

752

Malia М. Op. cit. Р. 93. При этом, как справедливо отмечает П.П. Черкасов, размышляя о позиции Франции в отношении Польши, «даже Наполеон с его попыткой создания герцогства Варшавского (1807–1815) как прообраза возрождённой Польши, преследовал, прежде всего, интересы своей империи. Польша, во всяком случае до 1812 г., была для него разменной картой в игре с Александром I, в переговорах с которым он неоднократно увязывал польский вопрос с женитьбой на младшей сестре царя, в чём ему было отказано». Черкасов П.П. Александр II и Наполеон III.С. 265.

753

«Им теперь нет до нас дела. Они преследуют собственные выгоды и не сделают для нас ничего», — писал А. Чарторыйский. Цит. по: Файджес О. Указ. соч. С. 127.

754

См, например: Танъшина Н.П. Политическая борьба во Франции по вопросам внешней политики в годы Июльской монархии. М., 2005. С. 156–167.

755

Между тем французское правительство само было серьёзно озабочено пребыванием поляков на территории Франции. Ещё в ноябре 1831 года правительство Казимира Перье, стремясь удалить неспокойный польский элемент из столицы, издало циркуляр, воспрещавший полякам въезд в Париж. В результате польские эмигранты были размещены сначала двумя большими, а затем несколькими десятками небольших групп в провинциальных французских городах, где были созданы «польские депо», а в Париже остались лишь наиболее состоятельные и, как правило, умеренные элементы эмиграции. Ратч В. Ф. Польская эмиграция до и во время последнего мятежа 1831–1863. Вильна, 1866. С. 15.

756

Malia М. Op. cit. Р. 93.

757

Владислав Замойский (1803–1868), польский государственный деятель и дипломат, адъютант великого князя Константина Павловича (1823–1828), британский генерал.

758

Файджес О. Указ. соч. С. 128.

759

Corbet Ch. Op. cit. P. 169.

760

Файджес О. Указ. соч. С. 129.

761

Цит. по: Черкасов П.П. Александр II и Наполеон III.С. 266.

762

Мишле Ж. Демократические легенды Севера // Русский вопрос в истории политики и мысли. С. 288.

763

Corbet Ch. Op. cit. P. 168–169.

764

Неменский О. Б. Историческая концепция Франтишека Духинского. Часть первая // Вопросы национализма. 2016. № 4 (28). С. 52.

765

Цит. по: Там же.

766

Михаил Петрович Погодин (1800–1875), историк, коллекционер, журналист, публицист, писатель-беллетрист, издатель. В 1826–1844 годах — профессор Московского университета. В 1841–1856 годах издавал близкий к славянофилам журнал «Москвитянин».

767

Погодин М.П. Год в чужих краях (1839). Дорожный дневник. Ч. 3–4. М., 1844. С. 105.

768

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 251.

769

Вот как Ф. Гизо характеризовал императора Николая I: «Николай не был ни крупным военным, ни крупным политическим деятелем; он не был человеком ни большого духа, ни даже больших амбиций; он не увеличил размеров своего государства и не способствовал движению своего народа на пути к процветанию и цивилизации, к могуществу, европейской славе и ощутимому прогрессу. Однако в своей стране он царствовал твёрдо, за её пределами — громогласно». Успехам Николая, по мнению Гизо, способствовали географическое положение Российской империи, её размеры, численность подданных, их «преданная дисциплинированность и молчаливое подчинение». Император Николай Павлович, подчёркивает Гизо, был «деспотом жестоким и высокомерным, но осторожным <…> Великий царственный актёр, он имел больше вкуса к театральным эффектам, чем к непосредственным событиям драмы». Guizot F. Memoires pour servir a Thistoire de mon temps. V. 4. P., 1858. P. 23–24.

770

Зунд (Эресунн) — пролив между островами Зеландия и Амагер (Дания) и Скандинавским полуостровом (Швеция). В числе прочих Датских проливов соединяет Балтийское и Северное моря.

771

Thiers L.A. Histoire du Consulat et de l’Empire. P., 1849. P. 448. Повествуя о Наполеоновских войнах и столкновении с Россией, Тьер рассматривал Россию как мощного политического противника Франции. См.: Филиппова Т.П. Отечественная война 1812 года в освещении Л. А. Тьера //Диалог со временем. 2012. Вып. 40. С. 231–239.

772

Malia М. Op. cit. Р. 102.

773

См. об этом: Черкасов П.П. Русский агент во Франции. Яков Николаевич Толстой (1791–1867 гг.). М., 2008.

774

Corbet Ch. Op. cit. P. 176.

775

Ibid. P. 158.

776

Хотя аналогичные обвинения оппозиция выдвигала и в отношении «сердечного согласия» с Великобританией, а Ф. Гизо, ставшего в октябре 1840 года министром иностранных дел, даже именовали «лордом Гизо», за его, якобы, антинациональную проанглийскую политику.

777

Saint-Marc Girardin. Notices politiques et litteraires sur l’Allemagne. P., 1834. Сен-Марк Жирарден (Марк Жирарден) (1801–1873) — французский политик, писатель, журналист, литературный критик и издатель, редактор газеты «£е Journal des Debats», член Французской академии.

778

Цит. по: Corbet Ch. Op. cit. P. 178.

779

Ibidem.

780

Речь императора Николая депутатам города Варшавы при приёме их во дворце Лазенки 4(16) октября 1835 года // Русская старина. 1872. Т. 6. Октябрь. С. 392.

781

Там же. С. 393. Что касается позиции императора Николая I, то он не разделял идеи Александра I о предоставлении Польше широкой автономии и конституции. Свои идеи он развил в записке, написанной им в 1831 году. См.: Таньшина Н.П. Польский вопрос по запискам императора Николая I и графа Ш.-А. Поццо ди Борго // Новая и новейшая история. 2018. № 2. С. 15–26.

782

Россия под надзором. Отчёты III отделения 1827–1869. Сост. М.В. Сидорова, Е.И. Щербакова. М., 2006. С. 129–131.

783

Цит. по: Gleason J.H. Op. cit. Р. 179.

784

Цит. по: Corbet Ch. Op. cit. P. 178.

785

Цит. по: Ibid. Р. 179–180.

786

Цит. по: Ibid. Р. 181.

787

Тихонов А. К. Власти и католическое население России в XVIII–XIX веках // Вопросы истории. 2004. № 3. С. 142. Подробнее об этом см.: Тихонов А.К. Католики, мусульмане и иудеи Российской империи в последней четверти XVIII — начале XX в. СПб., 2007.

788

Файджес О. Указ. соч. С. 129. Вплоть до середины 1840-х годов отношения между российскими властями и римским двором оставались крайне натянутыми, а фактически и вовсе отсутствовали. 22 июня 1847 года с папой Григорием XVI был подписан конкордат, по которому учреждалось восемь католических епархий в Царстве Польском и семь в России с архиепископской кафедрой в Могилёве. Тихонов А. К. Власти и католическое население России в XVIII–XIX веках. С. 142.

789

Там же. С. 130–131.

790

Филатова Е.Н. Конфессиональная политика царского правительства в Беларуси. 1772–1860 гг. Минск, 2006. С. 75.

791

Трошиньский М. Польская проза после 1989 г. и романтическая парадигма (о «Юле» Павла Гозьлиньского и других романах) // Преемственность как фактор литературного процесса. Опыт Центральной и Юго-Восточной Европы (по материалам I Хоревских чтений). Отв. ред. д.ф.н. И.Е. Адель-гейм. М., 2017. С. 82.

792

См.: Там же. С. 79.

793

Там же. С. 82.

794

Corbet Ch. Op. cit. P. 181.

795

На первый план в Восточном вопросе выходит распря между турецким султаном Махмудом II и его вассалом пашой Египта Мухаммедом-Али. Османская империя ищет поддержки у великих держав, и на помощь султану приходит Россия: к Стамбулу отправляется русская эскадра во главе с генералом H.H.Муравьёвым. 26 июня(8 июля) 1833 года в Ункяр-Искелесси султан заключил с Россией оборонительный договор, который стал первым шагом на пути к обеспечению безопасности черноморского побережья России. Россия и Османская империя обязывались отныне консультироваться «касательно всех предметов, которые относятся до их обоюдного спокойствия и безопасности», и помогать друг другу в случае нападения третьей державы. Император обязывался по просьбе султана помочь ему военными и военно-морскими силами. В особой секретной статье оговаривалось, что в обмен за это Турция должна закрывать Дарданеллы для иностранных военных кораблей по требованию русского правительства. Заключение этого договора вызвало серьёзное недовольство Франции и Великобритании, опасавшихся нарушения status quo в зоне Проливов и в целом в Османской империи в пользу России.

796

См. об этом: Таньшина Н.П. Политическая борьба во Франции по вопросам внешней политики в годы Июльской монархии. С. 215–219.

797

Breuvery J.-X. De la question turque et des empietements de la Russie. P., 1834.

798

Ibid. P. 7.

799

Ibidem.

800

Ibid. P. 10.

801

Ibid. Р. 71.

802

Ibid. Р. 68.

803

Pradt D.-G.-F., de. Question de l’Orient sous ses rapports generaux et particuliers. P., 1836.

804

Ibid. Р. 134.

805

Ibid. Р. 129.

806

Ibid. Р. 59.

807

Ibid. Р. 59.

808

Ibid. Р. 60–61.

809

Ibid. Р. 62.

810

Ibid. Р. 67–74.

811

Ibid. Р. 75–76.

812

Ibid. Р. 78.

813

Мильчина В.  Русофилы, русофобы и «реалисты»: Россия в восприятии французов // Отечественные записки. 2007. №5(38). С.33.

814

McNally R. Op. cit. Р. 189.

815

Файджес О. Указ. соч. С. 115.

816

Gleason J.H. Op. cit. Р. 8.

817

Меттан Г. Указ. соч. С. 237.

818

Там же.

819

Gleason J.H. Op. cit. Р. 284.

820

Ibid. Р. 288–290.

821

Ibid. Р. 1.

822

Кросс Э. Указ. соч. С. 204.

823

Gleason J.H. Op. cit. Р. 280.

824

Душенко К. В. Указ. соч. С. 240.

825

Там же. С. 232.

826

Там же. С. 233.

827

Gleason J.H. Op. cit. Р. 278.

828

Душенко К.В. Указ. соч. С. 227.

829

Нойманн И. Указ. соч. С. 139.

830

Gleason J.H. Op. cit. Р. 287.

831

Русский вопрос и линия русофобии в истории политики и политической мысли Европы XIX века. С. 14–15.

832

Gleason J.H. Op. cit. P. 278.

833

Anderson M.S. Op. cit. P. 235.

834

Gleason J.H. Op. cit. P. 286.

835

Файдзкес О. Указ. соч. С. 117.

836

Герцен А.И. Былое и думы. Ч. VI–VIII // Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. М., 1957. Т. XI.С. 158–159.

837

Marx К. David Urquhart // Marx/Engels Collected Works. V. 12. Marx and Engels 1853-54. Lawrence & Wishart Electric Book, 2010. P. 477.

838

Улунян Ар. А. Дэвид Уркварт, «The Portfolio» и начало конца тайной дипломатии Санкт-Петербурга: Секретные дипломатические документы Российской империи в британской печати (1835–1837 гг.) // Славяне и Россия: славянские и балканские народы в периодической печати. К 90-летию со дня рождения А. А. Улуняна: Сб. статей. М., 2014. С. 60.

839

Файджес О. Указ. соч. С. 117.

840

Улунян Ар. А. Указ. соч. С. 61.

841

Русский вопрос и линия русофобии в истории политики и политической мысли Европы XIX века. С. 12.

842

УркхартД. Англия и Россия. С. 104. Английский текст см.: [Urquhart D.] England and Russia: being a fifth edition of England, France, Russia and Turkey, revised and enlarged. L., 1835.

843

УркхартД. Англия и Россия. С. 129.

844

Там же. С. 141.

845

Там же. С. 106.

846

Там же. С. 108.

847

Там же. С. 136.

848

Там же.

849

Там же. С. 139, 140–141.

850

Gleason J.H. Op. cit. Р. 285.

851

УркхартД. Англия и Россия. С. 144.

852

Газета выходила до 1837 года на английском и французском языках и пользовалась большой популярностью. В 1843 году издание газеты было возобновлено, и она выходила ещё два года.

853

По крайней мере, такую версию появления издания описал сам Уркварт в большой статье, опубликованной в «The Portfolio» в 1844 году. Он утверждал, что публикация русских дипломатических документов была во многом санкционирована, при активной роли короля Вильгельма IV, лордом Пальмерстоном, а также высокопоставленными чиновниками британского внешнеполитического ведомства. См.: Улунян Ар. А. Указ. соч. С. 65.

854

Там же. С. 64.

855

Улунян Ар.А. Указ.соч.С.72. Как отмечает исследователь, «опубликованные материалы свидетельствовали о далеко идущих планах Российской империи в отношении Константинополя и Проливов, её стремлении расширить военное и политическое присутствиена Востоке, особенно в приграничных с британскими владениями в Азии территориях и странах». Там же. Ар.А.Улунян в своей весьма обстоятельной научной статье о Д.Уркварте и «The Portfolio» склонен излишне доверять всему тому, что писал Уркварт о попавших к нему документах, не поясняя, чем была продиктована такая позиция английского публициста и дипломата. Кроме того, на мой взгляд, автор не допускает мысли о том, что публиковавшиеся в «The Portfolio» документы могли быть в той или иной степени сфальсифицированными.

856

Феоктистов Е.М. Русская политика на востоке пред Крымскою войной // Русский вестник. М., 1868. Т. 73. № 1. С. 57.

857

Там же.

858

Файджес О. Указ. соч. С. 119. Впервые Варшавская речь императора Николая Павловича была опубликована Урквартом в первом номере «The Portfolio» в ноябре 1835 года. В 1836 году Уркварт издал как неопубликованную (очень краткую) часть речи императора Николая, так и три версии речи, опубликованные в Варшаве, во Франкфурте и в Санкт-Петербурге. В «секретной», неопубликованной части речи Николай Павлович будто бы произнёс: «В конце концов я доволен тем, что дело дошло до того, что я должен быть только „императором России"; в этом смысле я вижу в вас своих подданных». См.: The Portfolio or a Collection of state papers, illustrative of the History of our times. L., 1836. T. 1. P. 39. Эти слова трактовались как свидетельство уничтожения польской независимости. Речь, приводимая Урквартом и якобы опубликованная в Санкт-Петербурге, является самой короткой. В ней император угрожает уничтожить Варшаву в течение двадцати четырёх часов в случае нового восстания, и здесь текст расходится с речью императора, опубликованной в России. Уркварт приводит такой вариант: «Вы сами построили эту цитадель. Теперь только посмейте, при малейшем возмущении через двадцать четыре часа Варшава перестанет существовать, и это не я её заново отстрою». Ibid. Р. 114. Выше отмечалось, что в русском варианте о «двадцати четырёх часах» речи не было.

859

The Portfolio. Т. 1. Р. 187–19S. О подходах в историографии к авторству текста см.: Дзамихов К. Ф. Из документальной истории Кавказской войны: «Декларация черкесской независимости». Нальчик, 2014.

860

Файджес О. Указ. соч. С. 119.

861

Суджук-Кале — турецкое поселение-порт с небольшой крепостью, примыкающее к территории, которую сейчас занимает город Новороссийск.

862

Дегоев В. В. Краткий курс истории британской русофобии. С. 36.0 британской политике на Кавказе см.: он же: Кавказ и великие державы, 1829–1864 гг.: политика, война, дипломатия. М., 2009.

863

Дегоев В.В. Большая игра на Кавказе: история и современность. Статьи, очерки, эссе. 2-е издание, расш. и дополн. М., 2003. С. 120. Подробнее о дебатах см.: Там же. С. 117–155.

864

Там же. С. 130. Как отмечает В. В. Дегоев, дело было вовсе не в миролюбии Пальмерстона. Желая сгладить впечатление от своего дипломатического поражения (хоть он и отрицал своё участие в этом деле), Пальмерстон был вынужден доказывать правомерность действий России и непричастность английского правительства к организации этой провокации. Там же. С. 131.

865

Файджес О. Указ. соч. С. 120.

866

Душенко К.В. Указ. соч. С. 230.

867

Европа для Уркварта не была единым целым. Главный критерий принадлежности к Европе — социально-политический строй. Поэтому Пруссия, Австрия и Польша не относятся им к Европе, поскольку они не являются либеральными государствами.

868

УркхартД. Англия и Россия. С. 107.

869

[Urquhart D.) Russia and Europe // The Portfolio. T. 1. P. 338.

870

Цит. по: Улунян Ap.A. Указ. соч. С. 66.

871

Файджес О. Указ. соч. С. 120–121.

872

В этом деле постарался и Уркварт, затаивший на Пальмерстона обиду. Он даже обвинил Пальмерстона в том, что тот состоит на жаловании у русского правительства. Это обвинение было подхвачено в прессе, в том числе и «The Times», пользовавшейся большим влиянием в средних слоях. Файджес О. Указ. соч. С. 120.

873

Gleason J.H. Op. cit. P. 283.

874

Кулакова E.A. Маркиз Лондондерри и его книга о путешествии в Россию в 1836–1837 гг. // Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2010. Вып. 4. С. 135. В конце 1836 — начале 1837 года Лондондерри совершил частный визит в Россию и написал об этом книгу: «Воспоминания о путешествии на север Европы в 1836–1837 годах» (Londonderry, Marquis of. Recollections of a Tour in the North of Europe in 1836–1837. Vol. I, II.L., 1838), которая за один год была переиздана четыре раза. Подробнее см.: Кулакова Е.А. Указ. соч. С. 134–139.

875

О позиции легитимистов см.: Milchina V. Legitimistes fran^ais sous la Monarchic de Juillet: image catastrophique de la France, image panegyrique de la Russie // La Revue russe. 2011. № 37. P. 21–31.

876

В книге используется издание 1843 года: Lamartine A., de. Voyage en Orient, 1832–1833. P., 1843. P. 2. P. 565–574.

877

Цит. no: Corbet Ch. Op. cit. P. 171.

878

Le Moniteur universel. № 324. 1840.19 novembre. P. 2272.

879

См.: Таньшина Н.П. Политическая борьба во Франции по вопросам внешней политики в годы Июльской монархии. С. 169–170.

880

В России поначалу фамилию Гюго писали как «Гугон», см., например, заметку о нём в «Вестнике Европы» за 1824 год, озаглавленную «О новых одах Виктора Гугона и поэзии романтической». Алексеев М.П. Виктор Гюго и его русские знакомства //Литературное наследство. Т. 31/32. Русская культура и Франция. М., 1937. С. 779.

881

Там же. С. 792. Спустя почти десять лет Вольтер дал Гюго и другой сюжет — поэмы о Мазепе.

882

Цит. по: Каррер д’Анкосс Э. Россия и Франция: от Петра Великого до Ленина. С. 10.

883

Алексеев М.П. Указ. соч. С. 780.

884

Там же. С. 787.

885

Hugo V. En voyage. Le Rhin. Р., 1841.

886

Ibid. Р. 260.

887

Ibid. Р. 251, 257.

888

Ibid. Р. 259, 264.

889

Ibid. Р. 252, 259.

890

Ibid. Р. 244–245.

891

Ibid. Р. 252.

892

Ibid. Р. 261.

893

Gleason J.H. Op. cit. P. 279.

894

Ibid. P. 282.

895

Ibid. Р. 274.

896

Файджес О. Указ. соч. С. 121–122.

897

Русский посол в Париже генерал от кавалерии, генерал-адъютант граф Пётр Петрович фон дер Пален (1777–1864) должен был поздравлять короля Луи-Филиппа с Новым годом от имени всего дипломатического корпуса (в условиях болезни старейшины дипкорпуса австрийского дипломата Рудольфа Аппоньи). Николай, не имевший личной переписки с Луи-Филиппом, послы которого вручали верительные грамоты премьер-министру, а не королю, поскольку в них отсутствовало традиционное обращение «Государь, брат мой», не мог допустить этого и по приказу из Петербурга граф Пален «заболел». Франция приняла ответные меры, и в Санкт-Петербурге «дипломатическая болезнь» скосила поверенного в делах Франции в России Казимира Перье, замещавшего отсутствовавшего посла барона Проспера де Баранта. О дипломатическом конфликте между Россией и Францией см.: Ганьшина Н.П. Княгиня Ливен. Нетитулованная королева европейской дипломатии. СПб., 2021. С. 267–269.

898

Тютчев Ф.И. Россия и Германия. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей Газеты». С. 125.

899

Там же. С. 128.

900

Там же. С. 114.

901

Nesselrode Ch., de. Op. cit. T. VIII. P. 40.

902

В годы Крымской войны М.П. Погодин написал критические записки о внешней политике России, которые во множестве списков перепечатывались и переписывались, потом были опубликованы за границей (ориентировочно в 1860 году), а в 1874 году были напечатаны в журнале «Русская старина».

903

Погодин М.П. Записки М.П. Погодина о политике России. 1853–1854// Русская старина. 1874. Т. 10. Вып. 5. С. 124.

904

В 1840 году тираж «The Times» составлял около 16 тыс. экземпляров; «The Morning Chronicle» и «The Morning Herald», её ближайших конкурентов, — от 6 до 7 тыс. Gleason J.H. Op. cit. Р. 278.

905

Gleason J.H. Op. cit. P. 289.

906

Файджес О. Указ. соч. С. 204.

907

Malia М. Op. cit. Р. 98.

908

Julvecourt Р., de. Balalayka…; Julvecourt Р., de. Les Russes a Paris. P., 1843; Arlincourt Ch.-V., de. L’Etoile polaire. T. 1–2. P., 1843.

909

Ж. Соколофф, однако, пишет о путешествии Кюстина: «Чтобы лучше понять русских людей, требовался человек, который не довольствовался бы слухами, а рискнул самолично посетить страну». См.: Соколофф Ж. Указ. соч. С. 31. Ж. Соколофф пишет так, будто до Кюстина никто на такой «риск» и не решался вовсе.

910

Промыслов Н.В. После «Грозы 1812 г.»: формирование образа врага в исторической памяти французов // ЭНОЖ История. Мир после войны. Опыт примирения в мировой истории: от Древнего мира до наших дней. Том 6. Выпуск 11 (44). Подробнее см.: Промыслов Н.В. Французское общественное мнение о России накануне и во время войны 1812 года. М., 2016.

911

О путешественниках-французах см.: Мильчина В.А. «Французы полезные и вредные»: надзор за иностранцами в России при Николае I. М., 2017.

912

Панаева А.Я. Воспоминания. М., 1986. С. 118–119.

913

П.А. Вяземский блестяще описал своё путешествие, см.: Вяземский П.А. Письма П.А. Вяземского из Парижа 1838–1839 гг.//Литературное наследство. Т. 31/32. Русская культура и Франция. М., 1937.

914

fulvecourt Р., de. Balalayka… Р. VII.

915

Бальзак О. Письмо о Киеве / Перевод, вступ. заметка и примечания B. Мильчиной // Приложение к журналу «Пинакотека». 2000. № 13–14. C. 2-26.

916

И. Гуровский был братом известного панслависта Адама Гуровского. Адам Гуровский принимал участие в польском восстании 1830–1831 годов; после его подавления, как и многие лидеры восставших поляков, обосновался в Париже, и, видимо, желая получить разрешение вернуться в Россию, начал писать в пророссийском духе, возлагая на Россию миссию панславизма. В итоге император Николай простил Гуровского и разрешил ему вернуться в Россию. О версии, связанной с Гуровским, см.: Кеннан Дж. Указ. соч. С. 28–31.

917

Кеннан Дж. Указ. соч. С. 11. Как заметил Ж. Мишле, Кюстин — «наблюдатель проницательный и тонкий, наделённый женским чутьём». Мишле Ж. Демократические легенды Севера. С. 288.

918

Эти версии подробно рассматриваются в книге Дж. Кеннана: Кеннан Дж. Указ. соч. С. 21.

919

Гроссман Л. Бальзак в России //Литературное наследство. Т. 31/32. С. 156.

920

Кюстин А., де. Россия в 1839 году: в 2 т. / Пер. с франц, под ред. В. Миль-чиной, И. Стаф. Под общ. ред. В. Мильчиной; коммент. В. Мильчиной, А. Осповата. М, 2000. Т. 2. С. 441.

921

Мяло К. Г. Хождение к варварам, или вечное путешествие маркиза де Кюстина // Россия XXI. 1994. № 3. С. 11.

922

Как отмечал Дж. Кеннан, многие темы оказываются общими для обоих произведений, и эта общность чувствуется не только в поразительных совпадениях, но в «самом их духе и идентичности содержания». Однако об этом стихотворении Кюстин узнал уже после поездки в Россию. См. Кеннан Дж. Указ. соч. С. 33.

923

Тамже. С. 31–33.

924

Мяло К.Г. Указ. соч. С. 13.

925

Соколофф Ж. Указ. соч. С. 14.

926

Там же. С. 15.

927

Кюстин А., де. Указ. соч. Т. 2. С. 439.

928

Там же. С. 432–433.

929

Там же. С. 412.0 европеизации России как заимствовании иностранного опыта см.: Черникова Т.В. Европеизация России во второй половине XV–XVII веках. М.,2012.

930

Кюстин А., де. Указ. соч. Т. 2. С. 427, 425,411.

931

Там же. С. 409.

932

Там же. С. 408.

933

Там же. С. 434.

934

Там же. С. 441.

935

Там же. С. 447.

936

Меттан Г. Указ. соч. С. 108.

937

Cadot М. La Russie dans la vie intellectuelle franqaise. P. 225.

938

Европейская реакция на книгу Кюстина впервые была подробно проанализирована в работе М. Кадо: Cadot М. La Russie dans la vie intellectuelle fran^aise. P. 223–282.

939

Ibid. P. 242.

940

Ibid. P. 242–243.

941

Malia M. Op. cit. P. 98.

942

Кеннан Дж. Указ. соч. С. 110–111.

943

О реакции на книгу в России см.: Мильчина В. А. Несколько слов о маркизе Кюстине, его книге и её первых русских читателях // Мильчина В. А., Оспо-ват А.Л. Комментарий к книге Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». СПб., 2008. С. 709–727.

944

Cadot М. La Russie dans la vie intellectuelle fran^aise. P. 229.

945

Цит. no: Ibid. P. 230.

946

Каррер д’Анкосс Э. Россия меж двух миров. С. 6.

947

Там же.

948

Черкасов П.П. Кто Вы, Астольф де Кюстин? // Родина. 2009. № 3. С. 76.

949

Кюстин А., де. Указ. соч. Т. 2. С. 440.

950

Ощепков А.Р. «Феномен Кюстина»: Книга «Россия в 1839 году» // Вестник МГЛУ. 2014. Выпуск 21 (707). 2014. С. 149.

951

Соколофф Ж. Указ. соч. С. 31.

952

Мальков В.Л. Россия и США в XX веке: очерки истории межгосударственных отношений и дипломатии в социокультурном контексте. М., 2009. С. 469.

953

Файджес О. Указ. соч. С. 134.

954

Malia М. Op. cit. Р. 98.

955

Тютчев Ф.И. Записка. С. 139–140.

956

Вульф Л. Указ. соч. С. 528.

957

Custine A., de. Journey for Our Time: The Journals of the Marquis de Custine. Edited and translated by Phyllis Penn Kohler. Introduction by Lieut. General Walter Bedell Smith. N.Y., 1951.

958

Custine A., de. Journey for Our Time: The Russian Journals of the Marquis de Custine. Edited and translated by Phyllis Penn Kohler. Introduction by Lieut. General Walter Bedell Smith. Wash., 1991. P. 7.

959

Ibid. P. 15.

960

Ibid. Р. 11.

961

Кеннан Дж. Указ. соч. С. 119–120.

962

Там же. С. 122.

963

Там же.

964

Там же. С. 122–123.

965

Там же. С. 123.

966

Там же. С. 128.

967

Мальков В.Л, Указ. соч. С. 12.

968

Курилла И.И. Нейл Браун, Уильям Буллит и Джордж Кеннан: меняющиеся американцы, неизменная Россия // Вестник Института Кеннана. М., 2006. № 10. С. 63–64. Взгляд самого Кеннана на Россию эволюционировал. Однако, как справедливо отмечал В. Л. Мальков, «и хорошее и дурное в советской внешней политике, смешение в ней концепций защиты и нападения, обороны и экспансии он усматривал в „неврастеническом взгляде" Кремля на международные дела, всегдашний страх перед Западом, в основе которого лежало традиционное и инстинктивное российское чувство опасности, усилившееся при большевиках». В то же время, как подчёркивал исследователь, даже после нападения Германии на СССР установки Кеннана не изменились: сотрудничество с СССР представлялось ему нежелательным, поскольку советская система держалась на страхе, насилии и была непопулярна среди собственного народа. «Советы Кеннана, сделанные на этот раз не в лучшее время и не по подходящему поводу, были оставлены без внимания». После отказа Сталина поддерживать Варшавское восстание летом 1944 года Кеннан назвал его продолжателем внешней политики царизма со всеми её территориальными и политическими амбициями, жестокостью. Истинным смыслом освободительной миссии, обещанной Сталиным народам Европы, он считал восстановление «исторической Российской империи». См.: Мальков В.Л. Указ. соч. С. 449–451.

969

Кеннан Дж. Указ. соч. С. 112.

970

Там же. С. 18.

971

Там же. С. 19.

972

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 263.

973

Мяло К.Г. Указ. соч. С. 7.

974

Цит. по: Меттан Г. Указ. соч. С. 108.

975

Мяло К.Г. Указ. соч. С. 8.

976

Вульф Л. Указ. соч. С. 528.

977

Россия под надзором. Отчёты III отделения 1827–1869. Сборник документов. Сост. М. В. Сидорова, Е.И. Щербакова. М., 2006. С. 365.

978

Подробно о журнальных войнах см.: Таньшина Н.П. Самодержавие и либерализм: эпоха Николая I и Луи-Филиппа Орлеанского. С. 145–160.

979

Строев В.М. Париж в 1838 и 1839 годах: Путевые записки и заметки Ч. 2. СПб., 1842. С. 90–91.

980

Погодин М.П. Год в чужих краях (1839). Дорожный дневник. Ч. 2. М., 1844. С. 206.

981

Дурылин С. Александр Дюма-отец и Россия // Литературное наследство. Т. 31/32. С. 518.

982

Гроссман Л. Указ. соч. С. 155.

983

Там же. С. 149.

984

Мильчина В. А. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. С. 259.

985

Nesselrode Ch., de. Op. cit. T. VII. P. 296.

986

Ibid. P. 291–292.

987

Гроссман Л. Указ. соч. С. 206.

988

Там же. С. 204.

989

Мазон А. Князь Элим // Литературное наследство. Т. 31/32. С. 478.

990

О Я.Н. Толстом см.: Черкасов П.П. Русский агент во Франции.

991

Очень подробно эта полемика изложена в книге М. Кадо: Cadot Ch. La Russie dans la vie intellectuelle fran^aise. P. 223–282.

992

Тютчев Ф.И. Россия и Германия. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей Газеты». С. 112.

993

Тютчев Ф.И. Записка. С. 136.

994

Цит. по: Cadot Ch. La Russie dans la vie intellectuelle fran^aise. P. 231.

995

Vyazemsky Р. A. Op. cit. Р. 265. Текст статьи Вяземского на русском языке содержится в книге: Кеннан Дж. Указ. соч. С. 131–154.

996

См.: Промыслов Н.В. Война против пространства и климата: французские воспоминания о кампании 1812 г. // Французский ежегодник 2012: 200-летний юбилей Отечественной войны 1812 года. М., 2012. С. 410, 399.

997

Vyazemsky Р. A. Op. cit. Р. 265–266.

998

Vyazemsky Р. A. Op. cit. Р. 274, 272,277.

999

Ощепков А. Р. Образ России во французской прозе XIX века. С. 21.

1000

Мяло К.Г. Указ. соч. С. 17–18.

1001

Vyazemsky Р.А. Op. cit. Р. 277.

1002

Кюстин А., де. Указ. соч. Т. 1. С. 224.

1003

Тютчев Ф.И. Россия и Германия. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей Газеты». С. 112.

1004

Россия под надзором. С. 380.

1005

Тютчев Ф.И. Записка. С. 141.

1006

Там же. С. 51.

1007

Там же. С. 51–52.

1008

Погодин М.П. Записки М.П. Погодина о политике России. 1853–1854. С. 124.

1009

Айрапетов О.Р. История внешней политики Российской империи. 1801–1914: в 4 т. Т. 2. Внешняя политика императора Николая I. М., 2017. С. 396.

1010

Cadot М. La Russie dans la vie intellectuelle frantjaise. P. 540.

1011

Фредерик Лакруа (1811 (1812) — 1863), французский путешественник, картограф, историк, издатель. Являлся главным редактором журнала «Ежегодник путешествий и географии» (Annuaire des voyages et de la geographic), был автором целого ряда путеводителей по французским колониям и городам, представлявших особый интерес для французов, в том числе по Константинополю; написал работу, посвящённую нравам и обычаям народов мира. Глубокий знаток Востока и колоний, после Революции 1848 года он стал заниматься делами колониальной администрации в Алжире. При императоре Луи-Наполеоне был одним из главных инициаторов политики «Арабского королевства».

1012

Lacroix F. Les Mysteres de la Russie, tableau politique et moral de l’Empire Russe. P., 1845.

1013

’Ibid. P. 1.

1014

Ibid. P. 471.

1015

Ibid. Р. 1.

1016

Ibid. Р. 2.

1017

Ibid. Р. 4.

1018

Ibid. Р. 5.

1019

Ibid. Р. 2.

1020

Ibidem.

1021

Ibid. Р. 3.

1022

Ibidem.

1023

Ibid. Р. 4.

1024

Ibid. Р. 17.

1025

Ibid. Р. 304.

1026

Ibid. Р. 314.

1027

Ibid. Р. 322.

1028

Ibid. Р. 4.

1029

С начала 1830-х годов Мармье являлся одним из редакторов журнала «Nouvelle Revue Germanique», опубликовал множество статей о Германии и этюдов о Гёте, Шиллере, Гофмане в ведущих французских журналах «La Revue des Deux Mondes» и «La Revue de Paris», а также занимался переводами произведений названных авторов на французский язык.

1030

Gourowski A. La civilisation et la Russie. P., 1840.

1031

MarmierX. Lettres sur la Russie, la Finlande et la Pologne. P., 1843. T. 2. P. 74.

1032

Ibid. P. 77.

1033

Ibid. Р. 90.

1034

Ibid. Р. 93.

1035

Ibid. Р. 94.

1036

Ibid. Р. 95.

1037

Ibid. Р. 101–102.

1038

Ibid. Р. 118–119.

1039

Ibid. Р. 120–122.

1040

Ibid.P. 123–124.

1041

Ibid. Р. 124–125

1042

Ibid. Р. 125.

1043

Ibidem.

1044

См., например: Шильдер Н.К. Император Николай Первый, его жизнь и царствование. Кн. 2. М., 1996. С. 489.

1045

П. Мериме имеет в виду Июльскую монархию, которая прекратила своё существование в ходе февральской революции 1848 года.

1046

Мериме П. Собр. соч.: в 6 т. Т. VI.M., 1963. С. 89.

1047

В то же время Мериме был в восторге от лекций А. Мартена, последователя идей Ф. Духинского.

1048

Файджес О. Указ. соч. С. 139.

1049

Тютчев Ф.И. Записка. С. 148.

1050

Русский вопрос и линия русофобии в истории политики и политической мысли Европы XIX века. С. 30.

1051

См. об этом: Стыкалин А. С. Дунайские княжества и Трансильвания глазами русских военных наблюдателей (1848–1849 гг.) (по документам Российского государственного военно-исторического архива) // Славяне и Россия: взгляд на Балканы. XVIII–XXI вв.: к 100-летию со дня рождения И.С. Достян. М., 2021. С. 193–222.

1052

О современных подходах к событиям Венгерской революции см.: Рошон-ци И., Стыкалин А. С. Венгерская кампания русской армии 1849 года. Диалог о проблемах и исследованиях. М.-СПб., 2022.

1053

О деятельности И.Ф. Паскевича см.: Кривопалов А.А. Фельдмаршал И.Ф. Паскевич и русская стратегия в 1848–1856 гг. М., 2019.

1054

Айрапетов О.Р. Указ. соч. С. 339.

1055

Файджес О. Указ. соч. С. 145.

1056

Как отмечает Ш. Краус, в первой половине XIX века французский язык заимствовал много русских слов: копейка (1806), телега (1812), ура (1814), квас (1824), царевич (1826), самовар (1829), водка (1829), икона (1838), тост (1843), дача (1849), тройка (1856), борщ (1863). См.: Kraufi Ch. Op. cit. P. 11. По её словам, независимо от опыта автора, Россия и русские, представленные на страницах французской художественной литературы, значительно отличались от реальной России и её жителей. В художественных текстах их создатели продолжали транслировать уже сформировавшиеся стереотипы, на которые никак не влиял рост знаний о России. Ibid. Р. 391.

1057

См. об этом подробнее: Таньшина Н.П. К.В. Нессельроде: Искусство быть дипломатом. С. 277–313.

1058

Зеленев Е.И. Крымская война как хронокультурный вызов // Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре. 2016. № 3 (107). С. 152–166.

1059

Файджес О. Указ. соч. С. 211.

1060

Издавна католическая и православная церкви оспаривали друг у друга право на покровительство Святым местам. После подписания Ункяр-Искелесийского договора 1833 года при поддержке российского правительства определённых преимуществ в Святых местах добились и православные церкви. Католики протестовали против ущемления своих старинных прав. Но эти протесты оставались без последствий вплоть до начала 1850-х годов, когда их решила поддержать Франция. Её представители стали оказывать давление на турецкие власти, требуя от них возвращения католической церкви палестинских святынь, ранее переданных в управление православным христианам. Со стороны Наполеона III вмешательство в спор между католиками и православными было обдуманным политическим шагом. Он пришёл к власти в результате государственного переворота; его права на престол были весьма сомнительными. Оказывая поддержку католической церкви, Наполеон III рассчитывал снискать её симпатии, что способствовало бы упрочению и легитимации его режима. Подробнее об этом см.: Анисимов О.В. Россия и Наполеон III: борьба за Святые места Палестины. М, 2014; Мельникова Л.В. Русская Православная Церковь и Крымская война 1853–1856 гг. М., 2012.

1061

Фитцтум фон Экштедт К. В виду Крымской войны. Заметки дипломата при петербургском и лондонском дворах // Русская старина. 1887. № 5. С. 400.

1062

Хотя, как отмечает О. Файджес, французский народ никогда не разделял энтузиазма Наполеона, и французы в массе своей оставались безразличными к Восточному вопросу даже после известия о Синопском сражении. В результате Наполеону самому пришлось заговорить о «следовании путём чести» и о войне против русской агрессии, а статьи в прессе выдавались за «возмущение французской общественности». Файджес О. Указ, соч. С. 211.

1063

Nesselrode Ch., de. Op. cit. T. XI. P. 7.

1064

Ibid. P. 8.

1065

Файджес О. Указ. соч. С. 204. При этом, весьма объективно оценивая роль общественного мнения в сползании Франции и Великобритании к войне и отмечая роль укоренившихся страхов в нагнетании «русской угрозы» и педалировании темы русского экспансионизма, сам автор, по сути, придерживается того же взгляда, что и англичане накануне Крымской войны. О. Файджес также пишет об экспансионистских замыслах императора Николая, подчёркивая: «Царь поклялся, что он сразится со всем миром за то, что он считал своим святым делом — расширение пределов православной империи до Константинополя и Иерусалима». Крымскую войну со стороны европейских держав Файджес именует крестовым походом «в защиту свободы и европейской цивилизации от варварской и деспотичной угрозы со стороны России, чья агрессивная экспансия представляла настоящую опасность не только для Запада, но и для всего христианского мира». Подчёркивая роль общественного мнения в разжигании страха перед Россией, Файджес основную вину за развязывание войны возлагает на императора Николая, которым «руководили непомерная спесь и самонадеянность». Но при этом историк утверждает, что Великобританию, объявившую о своём намерении защитить турок от российской агрессии, прежде всего привлекала возможность нанести удар по Российской империи, опасному сопернику в Азии. Кроме того, добавляет автор, Великобритания использовала войну для продвижения собственных торговых и религиозных интересов в Османской империи. См.: Файджес О. Указ. соч. С. 18–19.

1066

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 252.

1067

Файджес О. Указ. соч. С. 206.

1068

Gleason J.H. Op. cit. P. 276.

1069

Вайнштейн Г. И. Указ. соч. С. 20.

1070

Файджес О. Указ. соч. С. 11.

1071

Там же. С. 204–206.

1072

В Великобритании в годы войны большой популярностью пользовались аллегорические карты, где Россия представлялась в образе ужасного медведя или царя со звериным оскалом, у которого из голенища торчит бутылка водки. См.: Каждому — своё. Интервью с Игорем Фоменко. С. 69.

1073

Gleason J.H. Op. cit. P. 277.

1074

Файджес О. Указ. соч. С. 206. Как отмечает Ар. А. Улунян, Уркварт был «первым в истории европейских государств создателем сети общественных организаций, являвших собой прообраз структур «народной дипломатии», независимых от правительства, и политических партий, стремившихся оказывать влияние по вопросам внешней политики как на правительство, так и общественно-политические круги». Улунян Ар. А. Указ. соч. С. 59.

1075

Gleason J.H. Op. cit. P. 281.

1076

Файджес О. Указ. соч. С. 211.

1077

Промыслов Н.В. После «Грозы 1812 г.»: формирование образа врага в исторической памяти французов.

1078

См. об этом монографию А. А. Постниковой: Постникова А. А. Русская кампания Наполеона и Франция: историко-антропологическое измерение. М., 2022.

1079

Остров Саламин — крупнейший из Саронических островов в заливе Сароникос в Греции недалеко от Афин.

1080

Сведений об авторе довольно мало. Он некоторое время жил в России, был известным путешественником и написал две книги об охоте (в 1862 и 1863 годах).

1081

Corbet Ch. Op. cit. P. 287.

1082

Lagny G., de. Le knout et les Russes. Moeurs et organisation de la Russie. P., 1853. P. 1.

1083

Ibid. Р. 2.

1084

Ibid. Р. 3.

1085

Ibid. Р. 3–4.

1086

Ibidem.

1087

Ibid. Р. 216.

1088

Ibid. Р. 273.

1089

Ibidem.

1090

Ibid. Р. 274.

1091

Ibid. Р. 21–22.

1092

Ibid. Р. 176.

1093

Ibid. Р. 137.

1094

Ibid. Р. 274.

1095

Ibid. Р. 136.

1096

Ibid. Р. 172.

1097

Ibid. Р. 174.

1098

Ibid. Р. 176.

1099

Ibid. Р. 190–191.

1100

Ibid. Р. 190.

1101

Успенский В. Типология изображений «русских медведей» в европейской карикатуре XVIII — первой трети XIX века // «Русский медведь»: История, семиотика, политика / под ред. О. В. Рябова и А. де Лазари. М., 2012. С. 92–93.

1102

Lagny G., de. Op. cit. P. 13–14.

1103

Arnault A., Judicis L. Les Cosaques: drame en cinq actes et neuf tableaux. P., 1853.

1104

Ibid. Р. 61.

1105

Драма «Казаки» была не единственной работой А.-Ф. Арно на тему Крымской войны. 11 апреля 1854 года на сцене Олимпийского цирка состоялась премьера военной драмы в четырёх актах «Константинополь», соавтором которой стал Арно. См.: Constantinople: drame militaire en 4 actes et 20 tableaux / par MM. Alphonse Arnault, Louis Judicis et Jaime Fils. P., 1854. 11 сентября 1855 года после героической обороны Севастополя противники России вступили в дымящиеся развалины города, а уже 13 сентября на сцене театра «Веселье» исполнялась кантата «Севастополь» на стихи Арно, прославлявшая мужество и героизм французских и английских солдат: Arnault A. Sebastopol: cantate… chantee sur le theatre de la Gaite, le 13 septembre 1855… / paroles de M. Alp. Arnault; musique de M. Fossey. P., 1855.

1106

В 1860 году контракт был продлён на очередные три года, но в том же году Альфонс Арно скоропостижно скончался. Документы об этом хранятся в Российском государственном историческом архиве: РГИА.Ф. 497. Оп. 2. Д. 16035. Дело о службе умершего актёра французской труппы французского подданного Альфонса Арно.

1107

Corbet Ch. Op. cit. P. 289.

1108

Цит. по: Файджес О. Указ. соч. С. 209.

1109

Россия и Черноморские проливы (XVIII–XX столетия) / Отв. ред.: Л.Н. Нежинский, А.В. Игнатьев. М., 1999. С. 149–150.

1110

Цит. по: Corbet Ch. Op. cit. P. 285–286.

1111

Цит. no: Ibid. P. 287.

1112

См. об этом подробно: Орехов В.В. В лабиринте крымского мифа. Великий Новгород, Симферополь, Нижний Новгород, 2017; ТаньшинаН.П. Русофилы и русофобы: приключения французов в николаевской России.

1113

На страницах «Le Moniteur Universel» 21, 22 и 23 июня 1854 года был опубликован очерк Мериме под названием «Казаки Украины и их последние гетманы» («Les Cosaques de l’Ukraine et leurs demiers atamans»). Как отмечал M. Кадо в своей статье 2004 года «Интересовался ли Мериме Украиной?», такое название вовсе не означает, что Мериме писал об Украине в современном понимании. Для него речь шла исключительно «о географическом термине, поскольку ни Украина, ни Польша не существовали тогда как государства». См.: CadotM. Мёптёе s’est-il {Шёгевзё а l’Ukraine? // Liu^ratures. 2004. № 51. Р. 117.

1114

Corbet Ch. Op. cit. P. 287.

1115

Tourgueniev I. Mdmoires d’un Seigneur russe, ou tableau de la situation ac-tuelle des nobles et des paysans dans les provinces russes traduit par E. Char-riere. P., 1854.

1116

Клеман M. И.С. Тургенев и Проспер Мериме // Литературное наследство. Т. 31/32. С. 712.

1117

Цит. по: Там же. С. 712–713.

1118

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Письма в восемнадцати томах. Издание второе, исправленное и дополненное. Письма. Т. 2. 1850–1854. М., 1987. С. 415, оригинальный текст — С. 293–295.

1119

Tourgueniev I. Recits d’un chasseur traduit par H. Delaveau. P., 1858.

1120

Цит. по: Тургенев И. С. Письма. Т. 2. С. 553.

1121

Кюстин А., де. Предисловие автора к пятому изданию (1854) // Кюстин А., де. Россия в 1839 году / Пер. с фр. О. Гринберг, С. Зенкина, В. Мильчиной, И. Стаф. СПб, 2008. С. 681.

1122

Там же.

1123

Файджес О. Указ. соч. С. 223.

1124

Леузон Ле Дюк — французский путешественник, писатель, переводчик, издатель и публицист. Он родился 11 декабря 1815 года в Дижоне, в простой семье, его отец и дед были столярами. Однако для выходца из народа он сделал блестящую карьеру, как научную, так и административную, особенно с учётом того, что он был вхож в высшие круги российской знати, у него имелся доступ к важным документам, и французские власти ему поручали правительственные миссии.

1125

Leouzon LeDucL-A. La Russie contemporaine. P., 1854. P. 4. Первое издание книги вышло в 1853 году. Здесь и далее используется издание 1854 года.

1126

В. А. Мусин-Пушкин (1798–1854), сын графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина, член Северного общества декабристов. В 1826 году за связь с декабристами был заключён в Петропавловскую крепость, а после семимесячного заключения переведён из гвардии в один из обычных полков 25-й пехотной дивизии в Финляндии. В 1831 году вышел в отставку в чине капитана.

1127

Leouzon Le Due L.-A. Etudes sur la Russie et le Nord de l’Europe. P., 1853.

1128

Leouzon Le Due L-A. Le sarcophage de Napoleon en son tombeau des Invalides. P., 1873.

1129

B тексте используется второе издание книги: Leouzon Le Due L.-A. Souvenirs et impressions de voyage dans les pays du Nord de l’Europe, Suede, Finlande, Danemark, Russie. 2-e edition. P., 1896.

1130

Leouzon LeDueL.-A. La Russie et la civilisation europeenne. P., 1854. P. I–II.

1131

Ibid. P. IX.

1132

Ibid. P. VII.

1133

Ibid. P. 180.

1134

Ibid. P. VI.

1135

Ibid. Р. VIII.

1136

Ibid. Р. 5.

1137

Ibid. Р. 9.

1138

Ibidem.

1139

Ibid. Р. 273–274.

1140

Ibid. Р. 224–225.

1141

Ibid. Р. 264, 266.

1142

Ibid. Р. 279–283.

1143

Leouzon Le DucL.-A. La Question russe. P., 1853.

1144

Ibid. Р. 41–42.

1145

Ibid. Р. 47.

1146

Ibid. Р. 48.

1147

Leouzon Le Due L.-A. La Russie contemporaine. P. 5.

1148

Ibid. Р. 324.

1149

[Saint-Julien Ch., de]. Voyage pittoresque en Russie par M. Charles de Saint-Julien, suivi d’un Voyage en Siberie, par M.R. Bourdier. P., 1854.

1150

Corbet Ch. Op. cit. P. 292.

1151

Тема, посвящённая иностранному взгляду на Крым, в последние годы интенсивно развивается. Из новых работ см.: Храпунов Н.И. Английские путешественники и Крым. Конец XVIII — первая треть XIX в. Севастополь, 2022.

1152

Bourdier R. Histoire de la Crimee // Histoire de la guerre d’Orient, 4-e serie. P, 1855.

1153

Ibid. Р. 22.

1154

Ibid. Р. 23.

1155

Ibid. Р. 31.

1156

Ibid. Р. 25.

1157

La BedolliereЁ. Nicolas Ier // Histoire de la guerre d’Orient, 5-e serie. P., 1855.

1158

Ibid. Р. 49.

1159

Ibidem.

1160

Ibid. Р. 80.

1161

Речь идёт о карикатуре Адольфа Вилле, опубликованной в газете «Le Soleil» от 18 ноября 1893 года.

1162

Мишле Ж. Демократические легенды Севера. С. 302.

1163

Герцен А. И. Русский народ и социализм. Письмо к Ж. Мишле. Перевод с французского//Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. М., 1956. Т. VII.С. 307–339.

1164

Там же. С. 307.

1165

Мишле Ж. Демократические легенды Севера. С. 288.

1166

Corbet Ch. Op. cit. P. 277.

1167

Мишле Ж. Демократические легенды Севера. С. 294.

1168

Там же. С. 297.

1169

Здесь Мишле опирается на Кюстина, который ошибочно возводил слово «сарматы», или «савроматы», к греческому «савро» — «ящерица». См.: Русский вопрос в истории политики и мысли. С. 304.

1170

Мишле Ж. Демократические легенды Севера. С. 293–294.

1171

Там же. С. 299.

1172

Там же. С. 294.

1173

Там же.

1174

Там же. С. 289.

1175

Там же. С. 290.

1176

Там же. С. 291.

1177

Там же.

1178

Там же. С. 292.

1179

Там же.

1180

Там же. С. 294–295.

1181

Там же. С. 296.

1182

Там же. С. 298–299.

1183

Там же. С. 298.

1184

Там же. С. 302.

1185

Доре Г. Указ. соч. С. 7.

1186

Там же. С. 13–14.

1187

Там же. С. 14–15.

1188

Там же. С. 87.

1189

Там же. С. 91.

1190

Там же. С. 107–108.

1191

Там же. С. 147.

1192

Там же. С. 167.

1193

Русский вопрос и линия русофобии в истории политики и политической мысли Европы XIX века. С. 29.

1194

Там же. С. 12.

1195

Malta М. Op. cit. Р. 100.

1196

Герцен А.И. Былое и думы. Ч. VI–VIII.C. 159.

1197

Эта работа была написана в июне 1856 — марте 1857 года и представляет собой вводную часть оставшегося незавершённым труда по истории англо-русских отношений XVIII века. На русском языке эта работа готовилась к изданию в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС во второй половине 1950-х годов, но подготовка не была завершена, и впервые работа была опубликована в журнале «Вопросы истории» в 1989 году (№ 1–4) И Маркс К. Разоблачения дипломатической истории XVIII века// Русский вопрос в истории политики и мысли. С. 409.

1198

Маркс К. Указ. соч. С. 392.

1199

Иоанн I Цимисхий, византийский император (969–976).

1200

Маркс К. Указ. соч. С. 390–391.

1201

Там же. С. 398.

1202

Там же. С. 402.

1203

Там же. С. 403.

1204

Там же.

1205

Там же. С. 407.

1206

Там же. С. 408.

1207

Там же. С. 403.

1208

Черкасов П.П. Россия и Франция: триста лет совместной истории. С. 11.

1209

MaliaM. Op. cit. Р. 163, 165.

1210

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 253.

1211

Черкасов П.П. Александр II и Наполеон III.С. 266. Подробнее о позиции французских властей в польском вопросе и в целом о польском вопросе в контексте европейской политики этого времени см.: Там же. С. 264–289.

1212

Фалькович С.М. Польская политическая эмиграция. Польская политическая эмиграция в общественно-политической жизни Европы 30-60-х годов XIX века. М., СПб., 2017. С. 198.

1213

Виктор Ипатьевич Аскоченский (1813–1879), поэт, прозаик, журналист, историк консервативного толка, основатель, издатель, автор большинства статей журнала патриотического направления «Домашняя беседа». А. И. Герцен, политический противник Аскоченского, называл его журнал не иначе как «пошлым». См.: Аскоченский В. // Колокол. 1861.1 июля. С. 860.

1214

Аскоченский В. И. [Без подп.] Крестовый поход на Россию//Домашняя беседа. 1866. Вып. 40. С. 894–900. Здесь и далее используется следующее издание: Аскоченский В. И. Крестовый поход на Россию //Аскоченский В. И. За Русь Святую! / Сост., предисл., прим. А. Д. Каплина / Отв. ред. О. А. Платонов. М., 2014. С. 447–448.

1215

Там же. С. 448.

1216

Там же.

1217

Michelet J. La Pologne martyr. Russie. Danube. P., 1863.

1218

Мишле Ж. Демократические легенды Севера. Комментарии. С. 303.

1219

Michelet J. La Pologne martyr. Russie. Danube. P. VIII.

1220

Ibid. P. IX–XI.

1221

Ibid. Р. XII.

1222

Ibid. Р. XIII.

1223

Ibid. Р. XV.

1224

Michelet J. Les Martyrs de la Russie // Michelet J. La Pologne martyr. Russie. Danube. P. 146.

1225

В русском переводе см.: Мишле Ж. История XIX века. Т. 1–3. Пер. с франц. М. Цебриковой. СПб., 1883–1884.

1226

Там же. Т. 3. С. 289.

1227

Остров Джерси — один из Нормандских островов.

1228

Алексеев М.П. Указ. соч. С. 824–828.

1229

Виктор Гюго к русскому войску// Колокол. 1863.15 февраля. С. 1301.

1230

В России цензурой роман был запрещён, хотя в нашей стране его читали по-французски, привозя экземпляры из-за границы.

1231

Алексеев М.П. Указ. соч. С. 834.

1232

Там же. С. 896.

1233

Там же. С. 897.

1234

Там же. С. 897–898.

1235

Цит. по: [Шебеко] Хроника социалистического движения в России. 1878–1887. Официальный отчёт. М., 1906. С. 222.

1236

Там же.

1237

Алексеев М.П. Указ. соч. С. 900.

1238

В оригинальном тексте «этническое недоразумение» звучит как «расовая аномалия» (racial anomaly). См.: KiplingR. The Man who was //KiplingR. Life’s Handicap being stories of Mine Own People. L. and N. Y., 1891. P. 84.

1239

Киплинг P. Бывший // Киплинг К. Восток есть Восток. Перевод с английского. М., 1991. С. 260.

1240

Как отмечает С.Г.Кара-Мурза, «современный этнический расизм возник на Западе в период Великих географических открытий под действием нарождающегося капитализма с присущей ему необходимостью экспансии в иные земли и культуры…» См.: Кара-Мурза С.Г. Социальный расизм и русофобия // Кара-Мурза С. Г. Крепостная Россия. Мудрость народа или произвол власти? М., 2016. С. 5.

1241

Меттан Г. Указ. соч. С. 52–53.

1242

Там же. С. 31–32.

1243

Неменский О. Б. Историческая концепция Франтишека Духинского. Часть первая. С. 50.

1244

Цит. по: Там же. С. 51.

1245

Неменский О. Русофобия как идеология. С. 39.

1246

Другое написание фамилии — Духиньский.

1247

Подробнее об интеллектуальном наследии Ф. Духинского см. уже упоминавшиеся статьи О.Б. Йеменского: Неменский О.Б. Историческая концепция Франтишека Духинского. Часть первая; он же. Историческая концепция Франтишека Духинского. Часть вторая // Вопросы национализма. 2017. № 1 (29).

1248

Duchiiiski F. Zasady dziejdw Polski i inhych krajow slowiariskich i Moskwy. P., 1858–1861.

1249

Неменский О. «Чтобы быть Руси без Руси». С. 100.

1250

Духинский Ф. Основы истории Польши, иных славянских стран и Москвы // Русский вопрос в истории политики и мысли. С. 479. Эти идеи о туранском элементе русской нации в XX веке были развиты Н.С. Трубецким, опубликовавшем в Берлине в «Евразийском вестнике» в 1925 году статью «О туранском элементе в русской культуре».

1251

Духинский Ф. Основы истории Польши, иных славянских стран и Москвы. С. 506.

1252

Цит. по: Историк Духинский из Киева и его ученики из французских сенаторов // Отечественные записки. 1864. Т. CLV. С. 444.

1253

Там же. С. 436–437.

1254

Йеменский О. «Чтобы быть Руси без Руси». С. 100.

1255

Цит. по: Историк Духинский из Киева и его ученики из французских сенаторов. С. 441.

1256

Там же. С. 443.

1257

Маркс — Энгельсу, 24 июня 1865 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. М., 1963. Т. 31. С. 106–107.

1258

Неменский О. «Чтобы быть Руси без Руси». С. 100.

1259

Эти же идеи развивает и современная польская дипломатия. Так, министр иностранных дел Польши Збигнев Рау в интервью французской газете «Le Figaro» заявил, что «Россия в обозримом будущем будет представлять угрозу для мира», поэтому необходимо строить безопасность «без неё», «чтобы защитить Европу» // URL: https://www.lefigaro.fr/vox/ monde/zbigniew-rau-la-pologne-a-besoin-de-la-france-20230316 (дата обращения: 29.03.2023).

1260

Историк Духинский из Киева и его ученики из французских сенаторов. С. 430. В журнале сообщается, что лекция состоялась 22 февраля.

1261

RegnaultE. L’Odyssee polonaise. Р., 1862; RegnaultE. Question europeenne. P., 1863.

1262

RegnaultE. Question europeenne. P. VII.

1263

Ibid. Р. 112.

1264

Ibid. Р. IX–X.

1265

См. об этом: Таньшина Н.П. Польский вопрос по запискам императора Николая I и графа Ш.-А. Поццо ди Борго. С. 15–26.

1266

Regnault Ё. Question europeenne. Р. VII–VIII.

1267

Ibid. Р.Х.

1268

Ibidem.

1269

Ibid. Р. XI.

1270

Ibidem.

1271

Ibid. Р. XII.

1272

Ibid. Р. XIII.

1273

Ibid. Р. XIV.

1274

Ibid. Р. 204.

1275

Ibid. Р. 205.

1276

Ibidem.

1277

Ibid. Р. 206.

1278

Ibid. Р. 215.

1279

Ibid. Р. 216.

1280

Ibid. Р. 217.

1281

Алпатов М. А. Политические идеи французской буржуазной историографии XIX века. М.-Л., 1949. С. 175.

1282

Цит. по: Историк Духинский из Киева и его ученики из французских сенаторов. С. 447.

1283

Там же.

1284

Martin Н. La Russie et l’Europe. P., 1866. В русском переводе отрывок из этой работы см.: Мартен А. Россия и Европа // Русский вопрос в истории политики и мысли. С. 364–385. Все эти идеи Мартен начал высказывать задолго до 1866 года. Э. Реньо в своей книге приводит текст статьи Мартена в газете «Ее Siecle» от 18 марта 1849 года, в которой говорится о том, что «война идёт и будет продолжаться» и это противостояние будет идти по линии Россия — Польша. «Россия, естественно, не начинается там, где кончается Польша. Но что такое Россия?» Россия для него — это «варварство времён Ивана Грозного, прикрытое личиной цивилизации. Русские — это нация, чуждая Европе, традиции которой уходят в завоевания Аттилы, Чингисхана и Тамерлана. Россия, или, называя вещи своими именами, Московия, не является европейской державой». Regnault Ё. Question europeenne. Р. 209–213.

1285

Martin Н. Op. cit. P.V.

1286

Ibid. Р. I–II.

1287

Ibid. Р. II.

1288

Ibid. Р. П-Ш.

1289

Ibid. Р. 2.

1290

Ibid. Р. 9.

1291

Ibid. Р. 10.

1292

Ibid. Р. 10–11.

1293

Ibid. Р. 104.

1294

Ibid. Р. III.

1295

Ibid. Р. 102.

1296

Ibid. Р. 99.

1297

Ibid. Р. 99–100.

1298

Ibid. Р. 100.

1299

Ibid. Р. 100–101.

1300

Ibid. Р. 101.

1301

Ibid. Р. 103.

1302

Ibid. Р. 101.

1303

Ibid. Р. 102.

1304

Ibidem.

1305

Мартен ошибается, 10 августа «Колокол» не выходил. Речь идёт о номере 168 от 1 августа 1863 года, в котором помещена статья Герцена с резко негативным отзывом о русской натуре: «всё скверное в русской натуре, всё искажённое рабством и помещичеством, служебной дерзостью и бесправием, палкой и шпионством, всё всплыло наружу, украшенное либеральными бубенчиками, всплыло, совмещая в себе в каком-то чудовищном соединении Аракчеева и Пугачёва, крепостника, подьячего, капитана-исправника, голь кабацкую, Хлестакова, Тредьяковского и Салтычиху» // Колокол. № 168.1863.1 августа. С. 1381.

1306

Martin Н. Op. cit. Р. 103.

1307

Ibid. Р. 77. Бич Божий — так европейцы называли Аттилу и других завоевателей.

1308

Ibid. Р. 73–77.

1309

Ibid. Р. 105.

1310

Ibid. Р. 419.

1311

Ibid. Р. 420.

1312

Ibid. Р. III.

1313

Ibid. Р. III.

1314

Ibid. Р. IV.

1315

Ibid. Р. 105.

1316

Ibid. Р. III.

1317

Ibid. Р. 12.

1318

Ibid. Р. 104.

1319

Ibid. Р. 106.

1320

Ibid. Р. II.

1321

Ibid. Р. 105.

1322

Аскоченский В. И. Указ. соч. С. 447.

1323

Там же. С. 441.

1324

Delamarre С. Un peuple europeen de quinze millions oublie devant l’histoire. Petition au Senat de l’Empire demandant une reforme dans l’enseignement de l’histoire. P., 1869.

1325

Viquesnel A. Recherches historiques sur quelques points de l’histoire generale des peuples slaves et de leurs voisins, les Tures et les Finnois. P., 1869; Brittle M. Recherches sur les origines aryennes. Dijon, 1864; Duchinski F. Necessity des reformes dans l’exposition de l’histoire des peuples Aryas-Europeens et Tourans. P., 1864.

1326

Delamarre C. Op. cit. P. 6.

1327

Ibid. Р. 4.

1328

Ibid. Р. 23.

1329

Ibid. Р. 10.

1330

Ibid. Р. И.

1331

Ibidem.

1332

Ibid. Р. 3.

1333

Ibid. Р. 5.

1334

Ibid. Р. 7–8.

1335

Ibid. Р. 12.

1336

Ibid. Р. 8.

1337

Ibid. Р. 6.

1338

Йеменский О. Б. Историческая концепция Франтишека Духинского. Часть первая. С. 54.

1339

Вульф Л. Указ. соч. С. 529. Неслучайно идеи Ренана о нации оказались востребованными в современной французской политической науке в контексте референдума о самоопределении Донецкой Народной Республики 2014 года // La Russie, l’Ukraine et Ernest Renan // URL: https://www. fondapol.org/decryptage/la-russie-lukraine-et-ernest-renan/ (дата обращения: 27.11.2022).

1340

Кара-Мурза С.Г. Русофобия Запада. С. 12.

1341

Энгельс Ф. Внешняя политика русского царизма // Русский вопрос в истории политики и мысли. С. 416.

1342

Мишле Ж. Демократические легенды Севера. С. 299.

1343

Энгельс Ф. Внешняя политика русского царизма. С. 420.

1344

Там же. С. 453.

1345

Энгельс Ф. Революция и контрреволюция в Германии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. М., 1956. С. 56. Русский вопрос и линия русофобии в истории политики и политической мысли Европы XIX века. С. 29.

1346

Энгельс Ф. Внешняя политика русского царизма. С. 454.

1347

Там же. С. 449.

1348

О взаимовосприятии американцами и русскими друг друга см.: Курил-ла И. Заклятые друзья. История мнений, фантазий, контактов, взаимо(не) понимания России и США.М., 2018.

1349

В рамках этой книги раздел по русофобии в США носит весьма краткий и обзорный характер и имеет целью показать, что в XVIII–XIX веках образ России в этой стране формировался во многом на основе западноевропейских представлений и по аналогии с ними. Автор опирается на работы коллег-американистов, активно разрабатывающих эту проблематику.

1350

Филимонова М.А. Дихотомия «Свой/Чужой» и её репрезентация в политической культуре Американской революции. СПб., 2019. С. 255–262.

1351

Токвиль А. Демократия в Америке. М., 1994. С. 296.

1352

Malia М. Op. cit. Р. 95.

1353

Хотя в историографии есть и иная точка зрения. Как полагает Г. Меттан, история американской русофобии ведёт отсчёт лишь от 1945 года. См.: Меттан Г. Указ. соч. С. 321.

1354

Курилла И.И. Нейл Браун, Уильям Буллит и Джордж Кеннан… С. 64.

1355

О пребывании американских дипломатов в Санкт-Петербурге см.: Носков В. В. Американские дипломаты в Санкт-Петербурге в эпоху Великих реформ. СПб., 2018.

1356

Курилпа И.И. Нейл Браун, Уильям Буллит и Джордж Кеннан… С. 66.

1357

Там же. С. 64.

1358

Там же. С. 65.

1359

Журавлёва В. И. Указ. соч. С. 389.

1360

Там же. С. 406.

1361

Там же. С. 765.

1362

Там же. С. 772.

1363

Мальков В.Л. Указ. соч. С. 469–470.

1364

Журавлёва В. И. Указ. соч. С. 783.

1365

Меттан Г. Указ. соч. С. 320.

1366

Журавлёва В.И. Указ. соч. С. 1014.

1367

Lieven A. Cold War Catastrophes the U.S. Can Avoid. This Time Containing Russia is a good idea. Crusading against it is not // The Atlantic. 2022.1 June.

1368

Вульф Л. Указ. соч. С. 13–14.

1369

Там же. С. 12.

1370

Речь идёт о мультсериале «Рокки и Бульвинкль», который смотрел каждый американский ребёнок времён холодной войны. В этом мультфильме два бесстрашных защитника свободы и американских ценностей — летающая белка по имени Рокки и анекдотически глупый лось по имени Бульвинкль — спасали мир от «коварных, аморальных и очень опасных происков двух русских шпионов — Бориса Бедунова и его спутницы, высокой, злобной и соблазнительной Наташи». Как справедливо отмечает Л. Вульф, «зловещий облик России отражался не только в наших ядерных страхах, но и в смешных детских мультфильмах, а проделки Бориса и Наташи были важным элементом массовой американской культуры…» Там же. С. 13.

1371

Там же. С. 15–16.

1372

Баталов Э.Я., Журавлёва В.И., Хозинская К.В. «Рычащий медведь» на «диком Востоке». Образы современной России в работах американских авторов: 1992–2007 гг. М., 2009. С. 359–360.

1373

Мальков В.Л. Указ. соч. С. 473.

1374

KrauJS Ch. Op. cit. P. 392.

1375

Leouzon Le Due. L.-A. Ivan. P., 1859.

1376

Leouzon LeDucL.-A. La Russie et la civilisation europeenne. P. 225.

1377

Leouzon Le Due. L.-A. Ivan. P. 98.

1378

Ibid. P. 99.

1379

Leouzon Le Due L.-A. La Russie et la civilisation europeenne. P. 11.

1380

Leouzon Le Due. L.-A. Ivan. P. 95.

1381

Leouzon Le Due L-A. L’Odyssee galante d’une princesse russe. P., 1879; Leouzon Le Due L.-A. La Princesse Gourkoff, suite et fin de l’Odyssee galante d’une princesse russe. P., 1879.

1382

Leouzon Le Due L.-A. L’Odyssee galante d’une princesse russe. P. 15.

1383

Ibid. Р. 57.

1384

Ibid. Р. 57–58.

1385

Ibid. Р. 58.

1386

Ibid. Р. 107.

1387

' Ibid. Р. 287.

1388

Ibid. Р. 129–130.

1389

Ibid. Р. 177–178.

1390

Ротонда была отправлена на склад дворцового инвентаря в Таврический дворец.

1391

Leouzon Le Due L.-A. L’Odyssee galante d’une princesse russe. P. 179.

1392

Ibidem.

1393

Ibid. Р. 232–233.

1394

Ibid. Р. 233.

1395

Ibid. Р. 233–234.

1396

Leouzon Le Due L.-A. La Princesse Gourkoff, suite et fin de l’Odyssee galante d’une princesse russe. P. 3.

1397

Ibid.P. 1.

1398

Ibid. P. 14.

1399

Ibid.P. 18.

1400

Ibidem.

1401

Малиа М. Указ. соч. С. 266.

1402

Большакова О.В. Культурный градиент: трансмиссия идей в Европе. С. 76–77.

1403

Меттан Г. Указ. соч. С. 232.

1404

Дегоев В.В. Краткий курс истории британской русофобии. С. 41.

1405

Меттан Г. Указ. соч. С. 234.

1406

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 253.

1407

Нива Ж. Русофил. С. 210–211.

1408

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 254.

1409

А. Леруа-Больё — французский публицист, сотрудник журнала «La Revue des Deux Mondes», получил степень профессора в Парижской свободной школе Политических наук, член Французской академии (1887). Его деятельность и интеллектуальное наследие неизменно привлекают большое внимание исследователей, свидетельством чему является серьёзная историография, анализ которой см., например, в диссертации К. А. Цы-ковой: Цыкова К. А. Россия второй половины XIX — начала XX вв. в трудах Анатоля Леруа-Больё: дисс…. канд. ист. наук. М., МГУ, 2005. Три тома неоднократно цитировавшейся выше книги «Империя царей и русские» были опубликованы в 1881,1882 и 1889 годах. Во Франции работа выдержала четыре издания и была переведена на немецкий и английский языки ещё при жизни автора.

1410

См., например: Данилова О.С. Анатоль Леруа-Больё: от русистики к „славянофильству" // Славянский альманах. 2007. М., 2008. С. 110; Нива Ж. Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе /  Пер.с франц. Е.Э.Ляминой. М., 1999. С.68. Русско-французский или франко-русский союз — военно-политическое объединение между Российской империей и Французской республикой, формировавшееся в 1891-1893 годах. К началу 1894 года правительства обеих стран ратифицировали военную конвенцию. Русско-французский союз противостоял Тройственному союзу и предшествовал формированию тройственной Антанты между Россией, Францией и Великобританией.

1411

Термин был предложен в 1897 году в качестве самоназвания французским славистом Луи Леже. См.: Мильчина В. А. Русофилы, русофобы и «реалисты»: Россия в восприятии французов. С. 31. См. об этом также: Данилова О. С. Указ. соч. С. 109–110.

1412

Цит. по: Данилова О. С. Указ. соч. С. 110.

1413

Там же. С. 112.

1414

Нива Ж. Возвращение в Европу. С. 73.

1415

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. Р. VII–VIII.

1416

Ibid. P.V.

1417

Цыкова К. А. Указ. соч. С. 3.

1418

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. P.V.

1419

Ibid. Р. VI.

1420

Corbet Ch. Op. cit. P. 9.

1421

Saint-fulien Ch., de. Op. cit. P. 4–5.

1422

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. P. 1.

1423

Ibid. P. 2.

1424

Цыкова К. А. Указ. соч. С. 66.

1425

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. Р. 2.

1426

Ibidem.

1427

Ibid. Р. 236–237.

1428

Ibid. Р. 238.

1429

Ibidem.

1430

Тютчев Ф.И. Россия и Германия. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей Газеты». С. 125–126.

1431

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. Р. 238.

1432

Ibid. Р. 239.

1433

Ibid. Р. 240.

1434

Ibidem.

1435

Ibid. Р. 236.

1436

Меттан Г. Указ. соч. С. 226.

1437

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 253.

1438

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. Р. 238.

1439

Ibid. Р. 196.

1440

Ibid. Р. 57.

1441

Ibid. Р. IX.

1442

Эммануэль Жозеф де Сийес (другое написание — Сиейес), 1748–1836, один из деятелей Французской революции, автор знаменитой брошюры «Что такое третье сословие?»

1443

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. Р. 241.

1444

Ibid. Р. 221–225.

1445

Ibid. Р. 250.

1446

Ibid. Р. 240–241.

1447

Ibid. Р. 50.

1448

Ibid. Р. 242–243.

1449

Ibid. Р. 249.

1450

Ibid. Р. 257.

1451

Ibid. Р. 258.

1452

Ibidem.

1453

Ibid. Р. 251.

1454

Ibid. Р. 262.

1455

Первый том книги «Империя царей» появился после убийства императора Александра II. Предисловие к нему датировано апрелем 1881 года.

1456

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. Р. 262.

1457

Ibid. Р. 265.

1458

Ibidem.

1459

Ibid. Р. 57.

1460

Ibid. Р. 48.

1461

Ibid. Р. 57.

1462

Ibid. Р. 199.

1463

Ibid. Р. 248–249.

1464

Ibid. Р. XI.

1465

Партаненко Т.В. Представления о России во Франции конца XIX — начала XX вв. // Studia Culturae. 2002. № 2. С. 34.

1466

Данилова О. С. Указ. соч. С. 118.

1467

Corbet Ch. Op. cit. P. 464.

1468

Данилова О. С. Указ. соч. С. 118.

1469

Так, в докладных записках Второго Бюро Генштаба армии Франции в 1931 году отмечалось: «Европейская Россия населена 125 миллионами жителей, но слово „европейская" не должно вводить в заблуждение. В действительности русский остаётся человеком азиатской расы, на которого христианство, в которое он был обращён, европейские институты, которыми мы стремились наделить его со времён Петра Великого, оказали лишь поверхностное влияние. Он сохранил все черты восточного человека, пастушеский инстинкт, фатализм, принятие страданий, смирение с жалкой жизнью, склонность ко всякому мистицизму». Цит. по: Галкина Ю.М. Вспомнить о союзе. Образ франко-русского альянса в Третьей Республике в межвоенный период//Диалог со временем. 2023. № 1. С. 214.

1470

Дегоев В.В. Краткий курс истории британской русофобии. С. 42.

1471

Нива Ж. Русофил. С. 211.

1472

Corbet Ch. Op. cit. P. 12.

1473

Ливен Д. Указ. соч. С. 647.

1474

Каррер д’Анкосс Э. Россия меж двух миров. С. 7.

1475

Там же. С. 7–8. В этих словах отчётливо прослеживается влияние идей А. Леруа-Больё.

1476

В книге не анализируется позиция госпожи Каррер д’Анкосс после февраля 2022 года.

1477

Безансон А. Россия — европейская страна? С. 246.

1478

Вульф Л. Указ. соч. С. 18.

1479

Кеннан Дж. Указ. соч. С. 127.

1480

Там же. С. 128.

1481

Иванов Ив. Указ. соч. С. 172–173.

1482

Сайд Э. Указ.соч. Послесловие к изданию 1995 года. С.531.

1483

Тютчев Ф.И. Записка. С. 131.

1484

Кара-Мурза С.Г. Русофобия Запада. С. 13.

1485

Меттан Г. Указ. соч. С. 187.

1486

Тютчев Ф.И. Россия и Германия. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей Газеты». С. 112.

1487

Nesselrode Ch., de. Op. cit. T. VII. P. 296.

1488

Saint-Julien Ch., de. Op. cit. P. 5.

Content

Таньшина Наталия Петровна Русофобия. История изобретения страха

Наталия Петровна Таньшина Русофобия. История изобретения страха

Введение

Глава 1. РУСОФОБИЯ КАК ЦЕЛОСТНАЯ ИДЕОЛОГИЯ И МЕХАНИЗМ НЕЧЕСТНОЙ КОНКУРЕНЦИИ

Стереотип, образ, миф

Подходы к анализу русофобии

Русофобия — фабрика по производству страхов

Возникновение термина

Другой как самообраз и образ в негативе

Активизация интереса к России в эпохи кризисов и перемен

Образ России — конструкт воображаемого

Взгляд на Россию посредством логики бинарных оппозиций

Зависимость от образа России

Соотношение между знанием о Другом и мнением о нём

Идеологемы русофобского образа

Россия — это Европа?

Россия — часть Европы, её ждёт великое будущее

Россия — часть Европы, ей многого недостаёт, но она может у Европы многому научиться

Россия — это абсолютная противоположность Европе и угроза для неё

В чём причина негативного отношения к русским: виноваты они сами или исторические условия?

Русофобия вечна?

Глава 2. ОТ ДРЕВНЕЙ РУСИ К МОСКОВСКОЙ РУСИ: ОТ ДРУГОГО К ЧУЖОМУ

Принятие Русью христианства по восточному образцу и ордынское нашествие как водораздел в восприятии России

От Ивана III к Ивану IV: Московская Русь и Европа

Падение Константинополя и концепция «Москва — Третий Рим» как отражение «российского империализма»

Чем был обусловлен интерес к Московской Руси?

Модели открытия Другого

Эволюция взгляда на Московскую Русь: от попыток понять и включить в «европейский мир» до формирования образа Чужого

Сигизмунд Герберштейн как систематизатор мифов о деспотичной азиатской России

Ливонская война и формирование негативного образа России в Европе

Поляки как «главные специалисты» по России

Глава 3. ПЁТР I И ПРОСВЕТИТЕЛИ: «РУССКИЙ МИРАЖ» VS «РУССКАЯ УГРОЗА»

Пётр Первый и очередное «открытие» России

Просветители и образы России

Лейбниц: взгляд на Россию как на «лучшую Европу»

Миф о Петре Великом и Екатерине II: Вольтер и Дидро

Антимиф просветителей: приговор Ж.-Ж. Руссо и суждения Ш.Л. Монтескьё

Вольтер vs Руссо: есть ли победитель в споре?

Глава 4. РЕВОЛЮЦИЯ И НАПОЛЕОНОВСКИЕ ВОЙНЫ

Образ России в эпоху Французской революции: столкновение варварства и цивилизации, дегуманизация противника и «ужасные казаки»

«История казаков» Шарля-Луи Лезюра

Фальшивое «Завещание Петра Великого»

Последующие жизни «Завещания»

«В Париже Росс»

Глава 5. ОТ НАПОЛЕОНОВСКИХ ВОЙН К ИЮЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ: ОТ СТРАХА ПЕРЕД «МАЛЕНЬКИМ КАПРАЛОМ» К СТРАХУ ПЕРЕД БОЛЬШОЙ РОССИЕЙ

Европа после 1815 года: нагнетание страха перед сильной Россией

«История Александра» Альфонса Рабба

«Размышления о России, Австрии и Пруссии» Ж.Обернона

Мастер политической пропаганды аббат Прадт

Ниелон Жильбер и «пустыни Сибири»

Конец 1820-х годов: политика европейских кабинетов vs общественное мнение

Глава 6. ОТ СТРАХОВ ФАНТАЗИИ К РЕАЛЬНОЙ РУСОФОБИИ

Июльская революция и восстание в Царстве Польском 1830–1831 годов: страх перед русским «Аттилой» Николаем I и ненависть к России как изнанка «любви» к Польше

Варшавская речь императора Николая I, легенда о «мученице» Макрине Мечиславской, восточные дела и актуализация темы «русской угрозы»

Франция в поисках союзников: виртуоз политического «переобувания на ходу» аббат Прадт

Рациональная русофобия прагматичных англичан

Феномен Дэвида Уркварта: русофобия как обратная сторона туркофилии

Восточный кризис 1839–1841 годов: Россия как значимый Другой

Рейнский кризис и Виктор Гюго

Урегулирование Восточного кризиса и образ России

Как формировалась русофобия: сверху или снизу?

Глава 7. МАРКИЗ ДЕ КЮСТИН И ИНФОРМАЦИОННЫЕ ВОЙНЫ XIX ВЕКА

«Россия в 1839 году» маркиза де Кюстина: «вечная книга о вечной России»?

Реакция и интерпретации

Холодная война и ренессанс книги Кюстина

Журнальные войны между Россией и Францией, или Страсти по Кюстину

Переплюнуть Кюстина, или «Тайны России» Фредерика Лакруа

Полиглот Ксавье Мармье и его «Письма о России, Финляндии и Польше»: взгляд критический, но уравновешенный

Глава 8. НА ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ ФРОНТАХ КРЫМСКОЙ ВОЙНЫ

От войны перьев к войне пушек

Жермен де Ланьи: кнут как квинтэссенция России

Пропаганда Крымской войны: от театральных постановок до нового издания книги Кюстина

Боец идеологического фронта Луи-Антуан Леузон Ле Дюк

Метаморфозы Рауля Бурдье: война как фактор превращения путешественника в пропагандиста

Историк-пропагандист Жюль Мишле: «Россия — это холера»

«История Святой Руси» Гюстава Доре: крестовый поход цивилизации против варварства

Карл Маркс и «кровавое болото монгольского рабства» как «колыбель Московии»

Глава 9. МИР ПОСЛЕ КРЫМСКОЙ ВОЙНЫ И НОВЫЕ «РУССКИЕ УГРОЗЫ»

Польское восстание 1863 года и «Мученица Польша» Жюля Мишле

Опасные русские связи Виктора Гюго

Расовые концепции русофобии: польский историк-любитель Франтишек Духинский

Французские подражатели Духинского: Элиас Реньо, Анри Мартен, Казимир Делямар

Фридрих Энгельс: революция в России как альтернатива её мировому господству

Русофобия в США

Глава 10. ОТ РУСОФОБИИ К РУСОФИЛИИ: РУССКИЕ «НА ПУТИ ИСПРАВЛЕНИЯ»?

«Русские романы» Леузон Ле Дюка

Концепция культурного градиента

«Империя царей и русские» Анатоля Леруа-Больё: новый взгляд или смягчение старых мифов?

Утраченные надежды: коммунизма нет, а русофобия осталась

Заключение

Список источников и литературы

Примечания